Станислав Васильевич Аристов

Равенсбрюк. Жизнь вопреки

© Аристов С.В., 2023

© ООО «Яуза-каталог», 2023

Предисловие

Нацистские концентрационные лагеря – одна из самых трагичных страниц в истории человечества. Они стали символами боли и местами гибели миллионов людей. Как писал бывший узник Аушвица Примо Леви, «концентрационная нацистская система так и осталась уникальной – как по масштабам, так и по своему характеру. Никогда и нигде не существовало такой непредсказуемой и сложной структуры, никогда столько людей не лишались жизни за столь короткий срок, никогда массовые убийства не производились столь технически совершенно, с таким фанатизмом и такой жестокостью»[1].

Однако в предлагаемой вниманию читателя книге речь будет идти не только о страданиях и смерти. В первую очередь автор пытается ответить на вопрос о том, как в принципе было возможно выживание в лагерном мире? В фокусе внимания окажется нацистский концентрационный лагерь Равенсбрюк, анализ истории которого покажет, каким образом десятки тысяч женщин смогли преодолеть экстремальное насилие над личностью и спастись. Читатель увидит, как жизнь побеждала смерть, вопреки всему и всем.

Предлагаемое исследование основано на широкой и разноплановой источниковой базе, которая подразделяется на следующие группы: письменные (неопубликованные документы российских и европейских архивов, освещающие различные аспекты функционирования нацистской лагерной системы, и в частности, Равенсбрюка, опубликованные мемуары бывших заключенных и руководителей концентрационных лагерей, опубликованные протоколы допросов и материалы судебных процессов над нацистскими лидерами), устные (видео- и аудиоинтервью с бывшими заключенными женского концентрационного лагеря) и изобразительные (фотографии концентрационного лагеря Равенсбрюк).

I. Среди письменных источников наибольшую значимость представляют неопубликованные материалы российских и зарубежных архивов. К документам Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) относятся материалы фондов «Чрезвычайная Государственная Комиссия о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков (ЧГК) при СНК СССР»[2], «Управление уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации»[3]. Фонд «Чрезвычайная Государственная Комиссия о злодеяниях немецко-фашистских захватчиков (ЧГК) при СНК СССР» содержит свидетельства заключенных о внутреннем распорядке лагеря, применявшихся нацистами методах насилия, списки убитых в лагере женщин. Помимо этого имеются документы, позволяющие проследить различные аспекты функционирования всей лагерной системы Третьего рейха. Фонд «Управление уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации» включает свидетельства и воспоминания бывших военнопленных и граждан, угнанных в Германию на принудительные работы. Заявленную в данной монографии проблему позволяют раскрыть материалы, которые хранятся в Российском государственном военном архиве (РГВА). К наиболее значимым для предлагаемого исследования документам относятся материалы фондов «Главное управление имперской безопасности»[4], «Начальник немецкой полиции безопасности и службы безопасности на оккупированной территории советской Прибалтики»[5], «Материалы полицейских органов Прибалтики»[6], «Коллекция документальных материалов нацистских концлагерей и лагерей военнопленных в Германии»[7], «Документы управлений войск СС»[8], «Документальные материалы, находящиеся на спецхранении»[9]. Фонд «Главное управление имперской безопасности» содержит материалы о деятельности различных религиозных организаций на территории Третьего рейха, в том числе и «Свидетелей Иеговы», позволяющие в некоторой степени охарактеризовать отношение нацистов к этой религиозной группе. Вопросы депортации узниц из лагерей, располагавшихся на территории Прибалтики, в концентрационные лагеря Германии, в частности в Равенсбрюк, затрагивались в переписке нацистского руководства, которая находится в фонде «Начальник немецкой полиции безопасности и службы безопасности на оккупированной территории советской Прибалтики». Особенно следует отметить следственные дела полиции Германии относительно советских граждан, угнанных на принудительные работы и направленных позднее в Равенсбрюк, содержащиеся в фонде «Материалы полицейских органов Прибалтики». Эти документы позволяют выявить причины, по которым «восточные рабочие»[10] попадали в концентрационный лагерь. Материалы фондов «Коллекция документальных материалов нацистских концлагерей и лагерей военнопленных в Германии», «Документы управлений войск СС», «Документальные материалы, находящиеся на спецхранении», дают возможность сформировать представление об администрации и персонале Равенсбрюка, реализовывавшем политику террора в отношении заключенных. Так, данные на охранников концентрационных лагерей, в частности Заксенхаузена, которые в дальнейшем были направлены на работу в Равенсбрюк, находятся в фонде «Коллекция документальных материалов нацистских концлагерей и лагерей военнопленных в Германии». Фонд «Документы управлений войск СС» содержит краткие биографические справки на комендантов Равенсбрюка, переписку лагерного руководства, связанную с расширением территории концентрационного лагеря. В фонде «Документальные материалы, находящиеся на спецхранении», имеются сведения о руководителях Третьего рейха, а также об одном из комендантов Равенсбрюка – Ф. Зурене.

Не менее значимыми для понимания заявленной в данной работе проблемы являются документы фонда «Полевое управление 49 армии»[11] Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО). Полученная из приказов, боевых распоряжений и донесений 49-й армии 2-го Белорусского фронта информация позволила отчасти воссоздать картину освобождения Советской армией Равенсбрюка в конце апреля 1945 г.

Существенным вкладом в разработку проблемы стратегий выживания узниц Равенсбрюка явились документы Архива Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). Они состоят из коллекции воспоминаний бывших советских узниц нацистских концентрационных лагерей, в том числе и Равенсбрюка[12]. Данные мемуары, преимущественно советских военнопленных, позволяют выявить специфику стратегий выживания заключенных из СССР, а также получить информацию о попытках спасения остальных категорий узниц, в первую очередь женщин, оказавшихся в Равенсбрюке по политическим мотивам.

Специфика еще одной группы заключенных Равенсбрюка – «свидетельниц Иеговы»* – нашла свое выражение в неопубликованных воспоминаниях бывших советских узниц, принадлежавших к этой религиозной группе. Данные воспоминания хранятся в Архиве российского отделения общества «Свидетелей Иеговы» (Санкт-Петербург)[13].

Некоторые аспекты стратегий выживания женщин, угнанных на принудительные работы в Германию, позволяют выявить документы архива историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал»* (Москва). Они включают материалы фонда «Мемуары – OST»[14], который содержит более 400 000 писем, в том числе и бывших узниц Равенсбрюка, с просьбами оказать помощь в получении компенсации, выплачивавшейся немецким фондом «Память. Ответственность. Будущее». В некоторых случаях люди высылали свою краткую биографию, которая совместно с другими источниками способствуют воссозданию путей спасения узниц из категории «восточных рабочих».

Помимо неопубликованных документов, хранящихся в отечественных архивах, значимыми для понимания проблемы стратегий выживания узниц Равенсбрюка являются материалы европейских, прежде всего немецких, архивов. Так, фонды Бундесархива (Берлин – Лихтерфельде) «Nachlass Erika Buchmann»[15], «Nachlass Irma Gäbel-Thälmann»[16], «Nachlass Maria Kuhn-Wiedmaier»[17], «Nachlass Lisa Ulrich»[18] содержат сведения о специфике группы заключенных по политическим мотивам, а также о стратегиях выживания ее представительниц, в первую очередь немок и австриек. Имеются данные и об особенностях других лагерных категорий, например о рецидивистках, о так называемых асоциальных, еврейках.

Другим немецким архивом, где представлен широкий круг неопубликованных документов по теме данного исследования, является архив мемориального комплекса «Равенсбрюк». Особенно следует выделить фонды «Bestand E. Buchmann»[19], «Bestand A. Nikiforowa»[20]. В фонде «Bestand E. Buchmann» собраны материалы судебных процессов над бывшими руководителями и персоналом Равенсбрюка, воспоминания узниц – представительниц различных национальностей. Эти документы позволяют не только проанализировать этапы функционирования концентрационного лагеря, методы управления и насилия, применявшиеся лагерной администрацией, но и выявить особенности взаимоотношений между группами узниц, присущую им специфику стратегий выживания. Фонд «Bestand A. Nikiforowa» включает различные материалы – переписку, воспоминания бывших узниц, стихи, собиравшиеся советской военнопленной – заключенной А. Никифоровой на протяжении нескольких десятилетий после войны. Документы способствуют выявлению различных аспектов неоднозначных отношений среди советских узниц, а также позволяют получить сведения о структуре группы военнопленных, их убеждениях и тех способах, которые женщины-военнопленные выбирали в борьбе за жизнь.

Помимо документов, хранящихся в Бундесархиве и архиве мемориального комплекса «Равенсбрюк», были проанализированы и материалы архива государственного музея «Аушвиц-Биркенау» (г. Освенцим, Польша). Они состоят из коллекции материалов, собранных гражданками Польши, бывшими узницами Равенсбрюка[21]. Находящиеся в фонде воспоминания проливают свет на различные формы стратегий выживания польской группы заключенных.

Кроме неопубликованных архивных материалов к письменным источникам относятся опубликованные воспоминания бывших заключенных, программные работы, мемуары и заявления нацистских руководителей, а также опубликованные юридические акты – протоколы допросов и материалы судебных процессов над нацистскими преступниками.

Мемуары бывших узниц Равенсбрюка представлены в исследовании двумя группами – отечественной и европейской. Среди отечественных воспоминаний можно выделить две подгруппы – изданные в СССР и в России. Главным недостатком воспоминаний бывших заключенных, опубликованных в Советском Союзе, является их идеологическая обработка. Большинство мемуаров принадлежало коммунисткам. Участь остальных категорий узниц практически не затрагивалась[22]. В отличие от мемуаров, опубликованных в СССР, в воспоминаниях, появившихся на свет в России, не так ярко выражена идеологическая составляющая, что позволяет выявить широкий спектр вопросов, связанных с темой исследования[23]. В этом плане данная группа отечественных воспоминаний бывших узниц Равенсбрюка схожа с мемуарами представительниц различных европейских стран[24].

Опубликованные мемуары и заявления нацистов позволяют осветить принципы и механизмы, в соответствии с которыми функционировал аппарат насилия Третьего рейха[25].

Реализация нацистской политики уничтожения различных групп заключенных в концентрационных лагерях представлена в документах Нюрнбергского процесса[26]. Данные материалы в отношении узников-евреев дополняются протоколами допросов А. Эйхмана в рамках судебного процесса в Иерусалиме[27].

II. Для понимания стратегий выживания заключенных Равенсбрюка также весьма значимы устные источники, представленные видео- и аудиоинтервью с бывшими узницами. К подобным материалам относятся устноисторические интервью, осуществлявшиеся сотрудниками историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал» (Москва) в рамках различных международных проектов и хранящиеся в фонде «Мемуары – OST»[28].

Не меньшую ценность для рассмотрения заявленной в данном исследовании проблемы представляют интервью, находящиеся в архиве Регионального центра устной истории в г. Воронеже, в фонде «Женщины Равенсбрюка»[29].

В европейских архивах также имеются устные источники, значимые для понимания означенной в данной монографии проблемы. Так, в архиве мемориального комплекса «Равенсбрюк» хранится коллекция видео- и аудиоинтервью с бывшими узницами женского концентрационного лагеря[30], проводившихся в разное время как сотрудниками мемориала, так и немецким режиссером Л. Вальц[31]. В Свободном университете (Берлин) имеется доступ к электронному архиву видеоинтервью, которые проливают свет на стратегии выживания таких лагерных категорий, как еврейки, цыганки, «свидетельницы Иеговы»[32]. Данные интервью, количество которых превысило 50 000, проводились с жертвами нацистского террора из 56 стран на 32 языках под эгидой Института визуальной истории и образования фонда «Холокост» (Университет Южной Калифорнии, США).

Устноисторические интервью дополняют письменные источники, позволяя создать многогранное представление о стратегиях выживания узниц Равенсбрюка. Кроме того, обращение к интервью обусловлено отсутствием основной массы лагерных документов, уничтоженных нацистами. Однако устноисторические интервью представляют собой субъективный источник, требующий критического осмысления.

III. Наконец, изобразительные источники также способствуют освещению различных аспектов стратегий выживания узниц Равенсбрюка. В фонде «Управление уполномоченного Совета Министров СССР по делам репатриации» имеются фотографии фильтрационного лагеря № 222, располагавшегося на территории Равенсбрюка, после его освобождения[33]. Данные фотографии являются значимыми для определения места расположения газовой камеры в Равенсбрюке. В небольшой степени воссозданию лагерной повседневности и лагерного пространства женского концентрационного лагеря способствуют пропагандистские фотографии, сделанные по заказу СС ориентировочно в 1940–1941 гг.[34]

Означенная источниковая база способствовала определению концепции предлагаемой работы. Проблема, поставленная в ней, в той или иной степени привлекала внимание многих ученых. Труды отечественных и западных историков могут быть структурированы при этом по группам:

1) общие исследования, посвященные истории Германии, Третьему рейху, нацистскому аппарату насилия, системе концентрационных лагерей;

2) специальные исследования, освещающие проблему выживания заключенных, историю лагерного комплекса Равенсбрюк и условия существования в нем различных категорий узниц.

Работы отечественных ученых А.И. Патрушева и А.Ю. Ватлина по истории Германии позволили лучше понять исследуемый период[35]. Особенно следует выделить трехтомный труд, подготовленный историками Западносибирского центра германских исследований[36]. В нем впервые в отечественной историографии представлено системное изложение истории Германии с древнейших времен до ХХI века, особое внимание при этом уделено периоду национал-социализма. Пониманию характерных черт, присущих нацистской Германии в 1933–1945 гг., способствовали также работы Б.И. Бессонова, А.С. Бланка, Г.Л. Розанова, В.А. Буханова, О.Ю. Пленкова[37].

В труде А.А. Галкина рассматривается широкий спектр вопросов, связанных с генезисом фашизма в Германии[38]. Хотя автор не ставил перед собой целью написание истории нацизма, он анализировал целый комплекс таких вопросов, как германский фашизм и монополистическая буржуазия, нацизм и милитаризм, германский фашизм и рабочий класс, нацизм и средний класс, а также идеология германского фашизма. А.А. Галкин особое внимание уделил социальной базе фашизма. Среди механизмов контроля над обществом он выделил аппарат террора, частью которого являлись концентрационные лагеря. Однако нацистская лагерная система рассматривалась ученым весьма лаконично.

Монография Д. Мельникова, Л. Черной «Преступник номер 1: нацистский режим и его фюрер» не стала подробным жизнеописанием А. Гитлера[39]. Ученые ставили более масштабные задачи, рассматривая сквозь призму биографии фюрера историю нацистской Германии[40]. Для исследователей «феномен Гитлера» был не только порождением монополистического капитала, но и явлением социальным, политическим.

Е.А. Паламарчук представил в своем исследовании комплексный анализ причин и основного содержания нацистской политики геноцида в отношении евреев, цыган и славян[41]. При этом проблема «окончательного решения цыганского вопроса» была рассмотрена в отечественной науке впервые.

Нацистский аппарат насилия, непременной составляющей которого были концентрационные лагеря, является одной из наименее изученных проблем в отечественной науке. В России отсутствуют исследования, посвященные как истории системы нацистских лагерей, так и отдельным концентрационным лагерям, в частности Равенсбрюку. Лишь в некоторой степени данный пробел восполняется работами Д.Е. Мельникова и Л.Б. Черной, М.И. Семиряги[42].

Д.Е. Мельников и Л.Б. Черная рассматривали концентрационные лагеря как непременную составляющую нацистского государства, анализируя методы насилия СС. Ученые подчеркивали роль крупного капитала, влиявшего на формы и методы организации «конвейера смерти». Однако история нацистской лагерной системы освещалась лишь в общих чертах.

Схематичность описания нацистской лагерной системы характерна и для работы М.И. Семиряги «Тюремная империя нацизма и ее крах», в которой автор проанализировал преступления против человечества на оккупированных Третьим рейхом территориях. В данной монографии исследователь рассматривал также роль европейского движения Сопротивления. Одной из его составляющих было сопротивление в концентрационных лагерях, исследовавшееся в другой монографии М.И. Семиряги – «Советские люди в европейском Сопротивлении»[43]. Однако в этом труде ученый характеризовал лишь деятельность советских коммунистов и сотрудничавших с ними антифашистов. Уделяя главное внимание изложению фактического материала, исследователь не представил понятия «Сопротивление в концентрационных лагерях».

Необходимо подчеркнуть, что предлагаемое исследование не имеет целью изучение такой многогранной проблемы, как движение Сопротивления, различные аспекты которого представлены в трудах отечественных ученых[44]. В работе затрагиваются вопросы, связанные только с сопротивлением в концентрационных лагерях, которое позволяет глубже осмыслить возможности выживания заключенных. Под сопротивлением в концентрационных лагерях подразумевается лишь его активная форма, то есть непосредственное противостояние узников руководству лагеря. К нему относились: коллективный отказ от работы, саботаж, восстания, организованные побеги с целью передачи информации о происходившем в концентрационном лагере[45].

Среди исследований отечественных ученых необходимо упомянуть работу В.И. Мамяченкова, в которой рассматривались отдельные аспекты деятельности надзирательниц концентрационных лагерей[46]. В то же время узость источниковой базы не позволила автору в полной мере осветить поставленную проблему.

Пониманию механизмов и этапов функционирования Третьего рейха способствуют труды представителей зарубежной историографии У. Ширера, И. Феста, Р. Оувери, Х.-У. Веллера[47]. Из числа работ, посвященных истории Германии в 1933–1945 гг., следует особенно отметить монографию Н. Фрая[48], а также трехтомное исследование Р. Эванса[49]. В своем труде Н. Фрай выделил три фазы во внутреннем развитии «государства фюрера» – формирование, консолидацию, радикализацию. Каждый из этапов имел свои особенности. Так, после расправы над оппонентами и унификации общества, по мнению ученого, наступила вторая фаза, содержанием которой были успехи в экономике и внешней политике. Война привела к радикализации политики нацистов, выражавшейся в акциях по уничтожению нетрудоспособного населения, а также геноциде евреев Европы.

Английский ученый Р. Эванс в своем трехтомном труде освещает причины появления и утверждения нацистских идей в Германии, различные сферы жизни общества Третьего рейха, а также особенности развития государства во время Второй мировой войны. Используя метод нарративной истории, исследователь сочетает анализ механизмов, лежащих в основе развития внутренней и внешней политики Германии, с освещением взглядов «реальных мужчин и женщин, как находившихся на вершине режима, так и обыкновенных граждан»[50]. В итоге возникает многогранная картина развития Германии в первую очередь в 1933–1945 гг.

Основу для осмысления нацистского аппарата насилия представляют работы Х. Хёне, Ж. Деларю, К. Дамса и М. Штолле, П. Вагнера[51]. Монографии Г. Шварц, К. Дробиша и Г. Виланда, Й. Тухеля, К. Орт, Ж. Котека и П. Ригуло позволили глубже понять историю развития системы концентрационных лагерей[52].

В работе западноевропейских историков Ж. Котека и П. Ригуло «Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний» была осуществлена попытка рассмотрения всех лагерных систем ХХ века, в том числе и нацистской. Авторами предлагалась типология и основные характеристики феномена концентрационного лагеря. В отношении нацистской лагерной системы учеными были представлены не только фактические сведения об истории ее создания и функционирования, но и рассмотрены различные категории заключенных, их взаимоотношения, факторы, влиявшие на выживание и смертность узников. Однако в исследовании не ставились задачи изучения специфики отдельных лагерей, в том числе и Равенсбрюка.

Карин Орт относится к числу тех исследователей, чьи фундаментальные труды, появившиеся в конце 1990-х – начале 2000-х гг., являются основой для изучения нацистской системы концентрационных лагерей. Ученый показала, каким образом изменялась система концентрационных лагерей на протяжении всего периода нацистского господства, а также какие функции она выполняла на различных этапах своего существования. Одной из задач работы является рассмотрение тех целей нацистского руководства, которые приводили к трансформации всей лагерной системы. К. Орт описывает процесс функционирования отдельных лагерей лишь в качестве примера, характеризующего основные тенденции развития всей системы концентрационных лагерей. Сквозь призму политики нацистов исследовательницей рассматривались условия заключения, судьба различных национальных и социальных групп узников. Проблема взаимодействия лагерных категорий заключенных, возможности их выживания не являлись целью работы К. Орт «Система нацистских концентрационных лагерей».

В другой своей монографии – «Концентрационные лагеря СС» – К. Орт сосредоточивает внимание на руководящем персонале нацистских концентрационных лагерей[53]. В центре ее исследования находятся три основные проблемы: происхождение, социализация и политические предпочтения будущих представителей лагерного руководства до начала работы в концентрационных лагерях, развитие их карьеры и деятельность непосредственно в лагерях, судьба эсэсовцев после войны. Однако, рассматривая данные вопросы, ученый не пыталась дать индивидуальную характеристику нацистским функционерам. Целью К. Орт было выяснение, каким образом с помощью руководящего персонала концентрационных лагерей осуществлялась политика уничтожения заключенных. По мнению исследовательницы, акцентирование внимания на руководстве лагерной системы позволяет лучше понять механизмы нацистского террора.

Помимо монографии К. Орт характеристике нацистского персонала концентрационных лагерей посвящены труды Т. Сегева, Г. Шварц, сборник статей под редакцией А. Эббингхауз[54]. Исследования В. Айяса, Д. Гарбе, Г. Цюрн, Д. Пойкерта дают возможность проанализировать нацистский террор в отношении различных групп заключенных[55]. Роль системы концентрационных лагерей в экономике Третьего рейха освещена в сборнике статей под редакцией Г. Каенбурга, монографии М. Аллена[56]. Различные аспекты специфического положения женщин в концентрационных лагерях, а также методы насилия в отношении узниц со стороны нацистов представлены в работах Р. Рибе, Г. Пфингстен и К. Фюллберг-Штолберга, Х. Амесбергер, К. Ауер, Б. Хальбмайер[57]. Труды Г. Фридландера, М. Циммермана, Х. Кроковски, Л. Полякова способствуют пониманию эволюции нацистской политики в отношении евреев и цыган[58].

Возможности выживания заключенных концентрационных лагерей рассматривались в разной мере в исследованиях Е. Когона, В. Франкла, Э. Коэна, Ф. Пингеля, Г. Лангбайна, К. Дунина-Васовича, Т. Дес Преса, Б. Беттельгейма, А. Павельчинской, В. Софски, Г. Армански и т. д.

В работах Е. Когона, В. Франкла, Э. Коэна, Б. Беттельгейма, Т. Дес Преса анализировались изменения, происходившие в психологии узников концентрационных лагерей, определялись специфические черты их личности, способствовавшие выживанию или осложнявшие его[59]. В исследованиях Х. Арендт, А. Павельчинской, В. Софски, Г. Армански, Л.М. Макаровой рассматривались различные аспекты функционирования концентрационного лагеря как инструмента по созданию необходимого нацистам заключенного – раба, жизнь или смерть которого зависели от лагерной администрации[60]. Проблема выживания заключенных сквозь призму понятия «Сопротивление в концентрационных лагерях» представлена в работах Ф. Пингеля, Г. Лангбайна, К. Дунина-Васовича, Б. Штребеля, М.И. Семиряги[61]. В сборнике под редакцией Р. Штрайбеля и Г. Шафранека, среди прочего, анализируется гендерная специфика стратегий выживания заключенных, роль сотрудничества узников с лагерным руководством в процессе спасения, возможности солидарных действий различных лагерных категорий[62].

Среди работ, посвященных истории концентрационного лагеря Равенсбрюк и условиям существования в нем различных категорий узниц, имеется широкий спектр исследований. В трудах Э. Бухман, Г. Цёрнер, В. Кидержинской, Ж. Тиллион, И. Арндт, сборнике под редакцией К. Фюллберга-Штоллберга, Д. Моррисона, А. Лео представлена история женского концентрационного лагеря Равенсбрюк[63]. Исследования К. Шикорры, Л. Апель, Р. Зайдель, С. Киттель, Ю. Бубер-Агасси, Г. Гессе и Й. Хардера, Х. Амесбергер и Б. Хальбмайр освещают специфику основных лагерных категорий заключенных[64]. Творчеству в Равенсбрюке посвящены труды Г. Кнапп, К. Яйзер[65]. Статьи Б. Штребеля и А. Нойман характеризуют деятельность узниц, сотрудничавших с лагерной администрацией[66]. Календарь основных дат и событий за весь период функционирования женского концентрационного лагеря был представлен в работе Г. Филипп[67].

Наиболее фундаментальным исследованием, в котором анализируется широкий спектр вопросов, связанных с историей концентрационного лагеря Равенсбрюк, является монография Бернхарда Штребеля «Концентрационный лагерь Равенсбрюк: история лагерного комплекса»[68]. В своем труде немецкий историк характеризует нацистский персонал лагеря, условия существования и состав лагерных категорий, различные проявления террора, принудительный труд на эсэсовских предприятиях и военном производстве, а также способы уничтожения узниц. Отдельное внимание уделяется вопросам возможностей выживания и сопротивления заключенных в концентрационном лагере. Рассматривая данные проблемы, Б. Штребель, наряду с чертами Равенсбрюка, которые были общими для всех концентрационных лагерей Третьего рейха, выделяет также специфику женского лагеря.

В основу данной монографии было положено диссертационное исследование, отмеченное Германским историческим институтом в Москве как лучшая работа в области германистики в 2011 году.

В предлагаемом вниманию читателя издании появилась глава о жизни советских женщин – узниц Равенсбрюка в послевоенные годы, которая основана преимущественно на уникальной, ранее не использовавшейся исследователями источниковой базе – личной переписке бывших заключенных. Анализ этих писем позволил увидеть многие болезненные вопросы лагерной действительности и взаимоотношений между женщинами по возвращении в СССР в необычном ракурсе, как бы изнутри.

Важным дополнением книги стали биографии советских узниц, написанные, по всей вероятности, при подготовке третьего издания сборника «Они победили смерть» (1966), составителями В. Кудрявчиковой и А. Масалкиной, но так никогда и не опубликованные. Эти тексты, безусловно, несут на себе отпечаток советской эпохи. Об этом говорят их стиль, смысловые акценты, фигуры умолчания. Вместе с тем они содержат уникальные биографические сведения о сорока семи узницах. Это их основная ценность, наряду с особой эмоциональной заряженностью текстов.

Глава 1

Человек в условиях экстремального насилия нацистского концентрационного лагеря

1.1. Стратегии выживания узников: генезис проблемы в исторической ретроспективе

Проблема нацистских концентрационных лагерей стала объектом пристального внимания исследователей практически сразу после Второй мировой войны. Но в течение многих лет эта тема рассматривалась преимущественно бывшими узниками, полагавшими, что лишь работы, написанные на основе их воспоминаний, способны объяснить ужасы «концлагерного универсума». В результате пережившие опыт экстремального насилия бывшие заключенные пытались предотвратить его повторение в будущем, а потому делали акцент на преступлениях нацистов[69].

Пожалуй, первым фундаментальным трудом, в котором рассматривались не только вопросы нацистских преступлений, но и различные аспекты человеческой борьбы за выживание за колючей проволокой, стала работа Е. Когона[70]. Бывший узник Бухенвальда на своем личном опыте пережил воздействие лагерного аппарата насилия. Но во многом благодаря влиянию внешнего фактора (по заданию американской оккупационной власти он работал над докладом для комиссии, расследовавшей деятельность нацистских концентрационных лагерей) исследователь не стал останавливаться лишь на нацистском терроре, а воссоздал весьма многостороннюю картину положения заключенных.

Именно автор «Государства СС» впервые заметил, что такие черты, как социальная деклассированность, низкий уровень образования и преобладание элементарных потребностей над социальными, способствовали быстрому усвоению угодных нацистам моделей поведения со стороны узников, причислявшихся к категориям асоциальных и уголовников[71]. Подобный ход рассуждений сохраняется в исследовательской традиции до сих пор. В определенной мере он воспроизводит стереотипы, предложенные в мемуарах бывших узников, оказавшихся в лагере по политическим мотивам.

Одним из первых Е. Когон обратил внимание на принадлежность узников к той или иной общности заключенных как на фактор, способствовавший их выживанию[72]. Ему удалось также показать, что, спасая свои жизни, заключенные учились приспосабливаться. Зачастую было невозможно установить степень принятия ими системы ценностей СС[73], ибо формальное, внешнее подчинение лагерному руководству отнюдь не означало внутреннего согласия с его предписаниями и действиями.

Вслед за Е. Когоном в конце 1940-х и в 1950-х гг. к проблеме выживания в экстремальных условиях лагерного заключения обратились и бывшие узники – психологи В. Франкл и Э. Коэн[74].

В своей всемирно известной работе, впервые увидевшей свет в 1946 г. под названием «Сказать жизни «Да»: психолог в концентрационном лагере», В. Франкл представлял концентрационный лагерь как экстремальную, по сути, экзистенциальную ситуацию, в которой узник находился в положении постоянного выбора способа выживания. Но в этом выборе своего отношения к внешним обстоятельствам, который невозможно отнять никому извне, и состояла, по определению В. Франкла, так называемая «последняя свобода человека». Ученый подчеркивал, что, с одной стороны, зачастую больше шансов выжить в лагере имели заключенные, способные оставить в стороне моральные убеждения, в то время как интеллектуалы искали опору преимущественно в своем внутреннем мире, пытаясь сохранить традиционную систему ценностей. С другой стороны, психолог отмечал, что узники, не способные бороться за самоуважение, становились частью массы и в дальнейшем опускались до животного уровня[75].

В описании тех изменений, которые происходили с заключенным, В. Франкл выделял три фазы реакции узника на лагерную действительность: период прибытия в лагерь, период погружения в лагерную жизнь и период, следовавший за освобождением[76]. Симптомом, характерным для первой стадии, был шок – столкновение с новой реальностью вызывало страх, нервное возбуждение, злость, мысли о самоубийстве[77]. На втором этапе наступала апатия, нечто вроде эмоциональной смерти. Заключенного мучила тоска по дому и семье, его уже не удручала обыденность смерти солагерников. Эта бесчувственность была защитной реакцией, позволявшей сосредоточить эмоции на задаче сохранения жизни[78]. Но при этой «бесчувственности», несмотря на критические условия – голод, недосыпание, насилие со стороны нацистов и внутренние душевные страдания, – заключенные все же пытались облегчить свое существование за счет своего внутреннего мира – воспоминаний, мечтаний, юмора, искусства. Более того, они ставили себе цели в ближайшем будущем, а значит, планировали свои действия, без чего человек вообще был не в состоянии выжить[79]. Как писал ученый, «в концлагерях мы наблюдали, что некоторые вели себя, как свиньи, в то время как другие вели себя, как святые. Человек заключает в себе обе возможности; какая из них реализуется, зависит от принимаемых решений, а не от условий»[80].

Как и В. Франкл, психолог Э. Коэн попытался в своем исследовании охарактеризовать поведение заключенных. Ученый обратил внимание на такие внешние факторы, как отсутствие личной свободы, неопределенность срока заключения, а также невозможность остаться наедине с самим с собой, которые отрицательно сказывались на возможности выживания узников[81]. Небезынтересен тот факт, что Э. Коэн отметил деформацию пространства и времени в восприятии заключенных: первое максимально сужалось, концентрировалось, а второе, наоборот, предельно расширялось, становясь вечностью[82].

В 1951 г. в США была издана работа Х. Арендт «Истоки тоталитаризма», ставшая позднее классической[83]. Философ, безусловно, не задавалась целью изучить в своем труде возможности и границы выживания человека в экстремальных лагерных условиях, но рассмотрение феномена тоталитарного общества привело ее к этой проблеме. Исследовательница впервые определила концентрационный лагерь как «центральный институт тотальной власти», «лабораторию», где человек, по сути, приравнивался к подопытному животному, на котором отрабатывалась технология тотального господства[84]. Эта технология в лагере имела несколько этапов. Процесс создания из узника, по выражению Х. Арендт, «живого трупа» начинался с формирования лагерной структуры заключенных, которые разделялись на группы по социальным, политическим, религиозным и расовым критериям, получая лагерную маркировку на униформе и порядковый номер вместо имени. Так начиналась деиндивидуализация личности человека. Следующим шагом было уничтожение нравственного начала, прежних ценностных ориентиров, без которых узник становился легкоуправляемым[85]. Х. Арендт рассматривала попытки заключенных противостоять террору нацистов как единичные случаи, обреченные на поражение.

В итоге исследования второй половины 1940-х – начала 1950-х гг. стали первыми попытками понять происходившее в нацистских концентрационных лагерях, но профессиональные историки оставались в стороне вплоть до начала 1960-х гг. Поводом для изменения ситуации стал процесс над персоналом концентрационного лагеря Аушвиц, начавшийся в 1963 г. На основе подготовленных к Франкфуртскому процессу материалов появились первые фундаментальные исследования ученых-историков, ориентированные в первую очередь на анализ развития лагерной системы и аппарата СС, а не на проблемы выживания узников, взаимодействие лагерных групп, их характерные особенности и различия[86]. Подобная тенденция сохранилась и в 1970-х гг. Пожалуй, единственным исключением стала опубликованная в 1978 г. монография Ф. Пингеля[87].

Ученый попытался определить условия, которые делали возможным не только выживание, но и открытое противостояние узников нацистам[88]. Он впервые отметил необходимость учитывать долагерный опыт заключенных, во многом определявший их поведение и шансы на спасение в лагере. Особенно важным в этой связи становился опыт, приводивший к формированию мировоззрения, которое способствовало демонстрации узниками солидарности и сопротивления. Исследователь предлагал рассматривать систему концентрационных лагерей как подвижную структуру, в которой положение заключенного, а следовательно, и его выживание во многом определялось спецификой этапов в развитии всей системы концентрационных лагерей[89]. В то же время автор практически не рассматривал роль творчества заключенных в их спасении. Такие вопросы, как гендерная специфика выживания, разрушение или деформация идентичности узников в экстремальных условиях, вообще не ставились ученым.

Несмотря на существенный вклад, который внесла монография Ф. Пингеля в исследование проблемы выживания узников, в дальнейшем, вплоть до середины 1980-х гг., дискуссия немецких ученых сосредоточилась в основном на анализе национал-социалистического режима[90]. Лишь отдельные аспекты проблемы выживания узников продолжали изучаться историками сквозь призму понятия «сопротивление в концентрационных лагерях».

Одной из классических монографий, посвященных сопротивлению в концентрационных лагерях, стало исследование Г. Лангбайна[91]. Предложенное ученым определение сопротивления как «усилий узников по организованному противодействию эсэсовским намерениям уничтожения» явилось значимым вкладом в изучение проблемы, что определило всеобщее признание данного понятия в историографии ФРГ. Во многом это объясняется тем, что Г. Лангбайну удалось избежать крайностей в интерпретации различных аспектов лагерной действительности. Историк не пошел по пути интерпретации сопротивления в концентрационных лагерях как непосредственного активного противостояния лагерному руководству. В то же время он предостерегал от чрезмерного расширения термина, включавшего в таком случае всю совокупность действий заключенных[92]. Тем не менее существенным недостатком исследования Г. Лангбайна стала концентрация внимания ученого на борьбе за жизнь лишь одной категории узников – заключенных по политическим мотивам.

Наряду с Г. Лангбайном вопросы выживания узников в концентрационных лагерях рассматривались польским ученым К. Дуниным-Васовичем[93]. Ученый предложил три типа Сопротивления узников, целями которых были биологическое выживание, сохранение человеческого достоинства, разрушение нацистской системы[94].

Помимо исследований историков в 1960-х – первой половине 1980-х гг. в США и Европе появилось несколько работ, оставивших значимый след в изучении возможностей выживания человека в условиях нацистского концентрационного лагеря. Американский философ Терренс Дес Прес пытался выявить характерные черты узника концентрационных лагерей, позволявшие спастись в экстремальных условиях[95]. Для ученого выживание заключенного не замыкалось только лишь на физическое спасение. Обязательной составляющей являлось сохранение моральных норм и внутренних убеждений.

Анализируя воспоминания бывших узников, Дес Прес подчеркивал, что выживание – это специфический вид человеческого опыта, имевший свою внутреннюю структуру, а одной из его форм является стремление выжить в качестве свидетеля произошедшего. Как писал Дес Прес, «оставшийся в живых позволял мертвым иметь свой голос»[96]. Потребность предать огласке то, что происходило в лагере, свидетельствовать миру о преступлениях, совершенных нацистами, могла составить смысл жизни заключенного[97].

Чтобы выжить в концентрационном лагере, заключенный должен был обладать идентичностью, отличной от той, которая формировалась у него под воздействием окружающей среды[98]. Подобное сохранение позитивных представлений о собственном «я» во многом зависело, по мнению Дес Преса, от того, насколько человеку удавалось соблюдать элементарные нормы гигиены[99]. Убийство заключенных не вызывало у нацистов моральных сомнений и мучений, если в лагерных условиях узники теряли человеческий облик[100]. В итоге в концентрационном лагере рушилось противопоставление тела и души, распространенное в повседневной жизни общества.

Т. Дес Прес особенно оговаривал тот момент, что любое выживание в концентрационном лагере зависело от солидарности с другими заключенными. Однако лишь совместная деятельность так называемого «политического подполья» была стратегической. Что же касается остальных лагерных категорий и объединений, то их взаимопомощь не имела каких-либо мотивов и оснований[101].

Американскому ученому оппонировал бывший узник Дахау и Бухенвальда Б. Беттельгейм. В своем эссе «Выживание»[102] он сформулировал тезис о том, что работы, подобные труду Т. Дес Преса, характерны для целого поколения исследователей, делавших акцент лишь на выживании, но не обращавших внимания на условия достижения этой цели. Подобная постановка вопроса вела, по мнению психолога, к замалчиванию миллионов погибших узников[103].

Идеи, представленные психологом в данном эссе, лишь развивали ту концепцию, которую он выразил в более ранней работе – «Просвещенное сердце»[104]. В ней помимо прочего ученый критически оценивал роль лагерной дружбы и возникавших на ее основе объединений узников в процессе спасения. По его мнению, истинные привязанности в концентрационном лагере не могли существовать[105]. Взаимоотношения между заключенными находились постоянно под угрозой, а их общение замыкалось на узком круге тем – еде, освобождении, лагерном быте. Основываясь на личном лагерном опыте, Б. Беттельгейм утверждал, что интеллектуальные беседы были крайне редким явлением лагерной действительности, да и те быстро возвращались к элементарным проблемам выживания[106].

Б. Беттельгейм полагал, что нацисты навязывали узникам модель инфантильного поведения, благодаря чему облегчали себе возможности манипулирования ими. К подобному поведению заключенных приближали также попытки механической тренировки памяти, фантазии и мечты[107]. Но насколько были правомерны подобные выводы? Безусловно, отрыв от лагерной реальности мог привести к гибели заключенного, но это не означало, что любое обращение к своему внутреннему миру несло в себе потенциальную угрозу. Необходимо учитывать степень погружения узника в мечты или фантазии, а не сам факт обращения к ним. Если заключенный полностью терял связь с реальностью и переставал критически оценивать окружающую действительность, он лишался возможности своевременно реагировать на внешнюю опасность. Но фантазии, мечты и воспоминания могли также поддерживать его в трудные моменты.

Б. Беттельгейм утверждал, что концентрационный лагерь преобразовывал любую защиту заключенных в выгодную для себя и своих целей. Таким образом, только уничтожение лагеря как системы могло дать спасение узникам.

Выводы ученого были позднее подвергнуты во многом справедливой критике[108]. Одним из аргументов его оппонентов стал тезис о том, что он перенес свой опыт пребывания в лагерях 1938–1939 гг. на весь период существования нацистской лагерной системы и это не позволило ему учесть ее эволюцию и специфику. Кроме того, исключительное апеллирование к психоанализу сужало интерпретационные возможности исследования американского ученого.

Среди трудов бывших узников, опубликованных в 1970-х гг., особое место занимает монография польского социолога Анны Павельчинской[109]. Она обратилась к анализу лагерного пространства, его неоднородности с точки зрения опасности или безопасности для заключенного. Автор отмечала, что для образования и существования группы необходимо было пространство, находящееся хотя бы временно вне жесткого контроля со стороны лагерного руководства. Только оно могло стать основой для «взаимной помощи и поддержки» среди узников. К подобному пространству исследовательница относила нары в бараках и места работы заключенных[110]. Тем не менее даже эти возможности были, по мнению А. Павельчинской, недолговечны. Солидарность среди узников разрушалась как при частом перемещении из блока в блок, так и при регулярной смене состава рабочих бригад[111].

Важной темой, рассматривавшейся в исследовании, стала проблема пересмотра человеком собственной системы ценностей в условиях лагерной действительности. Так, если узник редуцировал свои ценности, процесс выживания, по мнению исследовательницы, упрощался. Если человек не мог или не желал отказываться от того, что для него было важно до заключения, следуя тем же императивам, он погибал. И наконец, узник, оставшийся верным долагерным убеждениям, но нарушавший их своими действиями, постоянно испытывал чувство вины, что также осложняло процесс его спасения[112].

В 1970-х гг. проблема человека в его социальном и экзистенциальном проявлениях вышла на первый план в западной историографии[113]. Однако вплоть до 1990-х гг. этот так называемый «антропологический поворот» не нашел своего выражения в исследованиях, посвященных выживанию узников в концентрационных лагерях. Лишь в последнее десятилетие ХХ века историки начали обращаться к работам психологов, социологов, философов. Примером такого междисциплинарного сотрудничества явились труды немецких социологов, среди которых наиболее значимыми представляются монографии Вольфганга Софски и Герхарда Армански, оказавшие существенное влияние на дальнейшие исследования историков[114].

Объясняя феномен концентрационного лагеря, В. Софски ввел в научный оборот термин «абсолютная власть», раскрывая это понятие как структуру особого рода, не имевшую ранее аналогов в человеческом обществе[115]. Исследователь полагал, что открытое сопротивление или мученическая смерть становились единичными фактами в концентрационном лагере, а отдельные акции недовольства кардинально ничего не могли изменить, они лишь являлись поводом к жестоким репрессиям. Как подчеркивал В. Софски, используя тот же термин, что и Х. Арендт, лагерь был лабораторией по применению насилия, в которой одной из главных целей было показать человеку – он может быть уничтожен в любой момент[116].

По сути, социолог создал идеальный тип концентрационного лагеря – вне времени и пространства, а также продолжил исследовательскую традицию, в соответствии с которой у заключенных концентрационных лагерей отсутствовали какие-либо шансы для противостояния власти СС. Это существенно снижало возможности анализа лагерной действительности[117].

Другой социолог – Г. Армански – подчеркивал необходимость исследования таких факторов выживания заключенных в концентрационных лагерях, как лагерные условия, характеристики личности заключенных, их социальный опыт. По мнению Г. Армански, взгляды и убеждения узников могли способствовать процессу выживания или затруднять его. Так, заключенные, разделявшие идеи христианства или коммунистические воззрения, наиболее успешно противостояли процессу деформации личности в экстремальных условиях[118], что повысило их шансы дожить до освобождения.

В отличие от В. Софски, исследователь уделял внимание аспектам выживания и сопротивления в концентрационных лагерях, отмечая нетождественность данных понятий. Тем не менее оба термина требовали более четкого определения, что не нашло своего выражения в монографии Г. Армански.

С 1990-х гг. европейские историки продолжили интенсивно разрабатывать тему проблемы выживания заключенных сквозь призму сопротивления в концентрационном лагере, действуя, однако, в рамках понятия, предложенного Г. Лангбайном. Например, Б. Штребель рассматривал сопротивление на трех последовательных уровнях: на первом уровне узники боролись за право реализовать собственные элементарные потребности, на втором – у заключенных возникала солидарность, и лишь на третьем уровне могли появиться организованные формы сопротивления. Он отмечал, что границы между этими уровнями были подвижны, тесно взаимосвязаны между собой и обусловливали друг друга[119].

Особо Б. Штребель отмечал гендерную специфику сопротивления заключенных в концентрационном лагере. Ученый подчеркивал, что благодаря психическим и физическим особенностям, а также опыту женщин как домохозяек узницы были менее склонны к насилию, но лучше организовывали группы, делили рацион питания, следили за внешним видом[120].

Немецкий историк предлагал разделить так называемое организованное сопротивление на две составляющие: открытое сопротивление и скрытое сопротивление. К первому Б. Штребель относил следующие действия узниц: восстание, забастовку, коллективный отказ от работы и премий, побеги. Под скрытым сопротивлением он подразумевал: индивидуальный отказ от работы, саботаж, получение информации о происходивших событиях, контакты с внешним миром, попытки сообщить о преступлениях в концентрационных лагерях, обеспечение доказательной базы по преступлениям СС, культурную, религиозную и политическую деятельность, проведение нелегальных учебных занятий, помощь наиболее притесняемым группам узниц, образование интернационального лагерного комитета[121].

Касательно концентрационного лагеря Равенсбрюк ученый подчеркивал, что сопротивление было прежде всего борьбой за человеческое существование. Б. Штребель отмечал, что для оказания реальной поддержки находившимся рядом солагерникам требовался доступ к постам лагерного «самоуправления»[122]. В свою очередь, непосредственное противостояние СС не могло ничего изменить – победы в форме отказа от премий или актов саботажа оставались символическими[123].

В целом исследования последних лет, посвященные сопротивлению в концентрационных лагерях, безусловно, внесли существенный вклад в изучение проблемы возможностей выживания заключенных[124]. Однако внимание ученых акцентировалось преимущественно на узниках, оказавшихся в лагере по политическим мотивам.

Советская историография на протяжении долгого времени также рассматривала различные вопросы, связанные с выживанием заключенных, лишь посредством конструкта «сопротивление в концентрационном лагере»[125]. Только в 2005 г. появилась работа Л.М. Макаровой, затрагивавшая проблему спасения узников отчасти, но в ином ракурсе, в отличие от предыдущей научной традиции[126]. Ученый подчеркивала, что забота о выживании приводила к выдвижению на первый план потребностей в пище при одновременном подавлении половой идентичности[127].

В концентрационном лагере тело узника стандартизировалось для подавления и включения в симметричное пространство. Например, регламентировался взгляд заключенного на эсэсовца, применялась однообразная униформа, вновь прибывшие брились наголо[128]. Все это деморализовало узников и способствовало манипулированию их поведением.

Продолжая исследовательскую тенденцию, подчеркивавшую практически неограниченные возможности нацистской лагерной системы в процессе деформации личности узника, Л.М. Макарова констатировала, что заключенные постепенно сами начинали воспроизводить стереотипы поведения, навязывавшиеся СС: усердно работали, пресекали попытки побега солагерников, проявляли агрессию в отношении более слабых заключенных. Такое поведение способствовало, по мнению автора «Идеологии нацизма», выживанию узниц[129]. Однако данный подход в очередной раз нивелирует многообразие групп заключенных, их характеристик и моделей поведения в различные периоды существования нацистских концентрационных лагерей. Отмеченные исследовательницей стереотипы поведения узников, соответствовавшие требованиям лагерного руководства, отнюдь не гарантировали их спасение.

С конца ХХ века ученые-историки, в первую очередь немецкие, в поисках новых подходов в рассмотрении проблемы человека в условиях лагерной системы, обращаются к термину «стратегия выживания» узника, тем не менее не давая его развернутого определения[130].

В контексте данной работы этот термин имеет основополагающее значение, поэтому он должен быть четко сформулирован. Итак, «стратегия выживания заключенного» – совокупность действий узника, основанных на осознанном или неосознанном стремлении спастись (не только физически, но и сохранив свою личность целостной в духовно-психологическом плане) с использованием долагерного индивидуального и группового социокультурного опыта. Последний, играя важнейшую роль в выстраивании стратегий выживания, не воспроизводился в чистом виде в лагерных условиях, всегда видоизменяясь. Чем успешнее заключенным удавалось воссоздать элементы собственного долагерного опыта в экстремальных условиях, тем эффективней были их стратегии выживания. Само понятие «стратегия» подчеркивает сложность и длительность процесса выживания, не сводившегося к простому осуществлению повседневных действий, но имевшему целью спасение жизни (своей или ближнего), а также определенные принципы, в соответствии с которыми люди пытались спастись.

Правомерно ли применять понятие «стратегия» в отношении к условиям концентрационного лагеря, где заключенный мог в любой момент погибнуть? В силу ряда причин на данный вопрос можно ответить положительно. Во-первых, в условиях экстремального давления, когда лагерное (социальное и индивидуальное) время видоизменялось – небольшой промежуток времени представлялся заключенным вечностью, – совокупность действий в течение даже нескольких дней могла субъективно восприниматься узниками как стратегия. Они зачастую не осознавали близость смерти – срабатывал механизм психологической защиты – и продолжали планировать ближайшее будущее. Это становилось тем более возможным на этапе так называемой адаптации к лагерной реальности. Во-вторых, данный термин должен рассматриваться с учетом трех групп факторов: пространственных (тип лагеря, место его расположения и блок, где жили узницы, и др.), временных (этапы в развитии системы концентрационных лагерей, и в частности Равенсбрюка, события на фронтах боевых действий, годы, значимые для отдельных лагерных категорий, и др.) и индивидуальных (национально-государственная принадлежность, положение в лагерной иерархии, взаимоотношения с представителями лагерной администрации и др.). Именно эти группы факторов ограничивали или расширяли возможности спасения узников на различных временных этапах и в многообразии концентрационных лагерей. В первых двух главах данного исследования рассматривается воздействие внешних факторов, которые были общими для всех групп узниц Равенсбрюка, то есть тип лагеря, место его расположения, этапы в развитии системы концентрационных лагерей и Равенсбрюка, значимые события на фронтах Второй мировой войны. В третьей главе анализируются факторы, которые влияли на отдельные категории заключенных: пространственные (блок, в котором жили узницы), временные (события, значимые лишь для тех или иных категорий заключенных), а также индивидуальные характеристики.

Стратегии выживания рассматриваются в данной работе соответственно с их реализацией заключенными в двух сферах:

1. Узники должны были решить проблему удовлетворения элементарных потребностей – в пище, сне, сохранении здоровья[131].

2. Заключенные стремились сохранить, восстановить либо видоизменить свою идентичность. Трансформация идентичности реализовывалась в нескольких направлениях: в сторону идентификации с нацистами, а также в сторону соотнесения себя с различными лагерными группами.

Предложенные направления стратегий выживания были взаимосвязаны и весьма подвижны. Как правило, они реализовывались поэтапно. Без удовлетворения базовых потребностей в еде, питье, сне и поддержании физического здоровья становилась невозможной борьба узниц за свою идентичность. С другой стороны, имели место факты, когда на первое место узники ставили принципиальные убеждения, а отнюдь не базовые потребности. Многие заключенные, действовавшие таким образом, погибали, но смерть становилась их принципиальным выбором и актом демонстрации свободы, а также силы своих убеждений. Подобные проявления, в сравнении с основной массой узников, все равно были редкими.

В условиях концентрационного лагеря узницы боролись и за сохранение идентичности, то есть представления человека о своем «я», отождествление человеком самого себя с теми или иными категориями (социальным статусом, полом, возрастом т. п.)[132]. При этом индивидуальная идентичность формируется и видоизменяется только посредством конфронтации или взаимодействия с представлениями других о себе. Вне этого процесса она не может существовать и развиваться. Помимо индивидуальной идентичности существует еще и групповая, или так называемая «Мы – идентичность», для формирования которой необходимо добровольное подчинение всех индивидуальных идентичностей, так как любая группа может существовать только тогда, когда отдельные представители действуют в общих интересах[133].

В условиях концентрационного лагеря идентичность заключенных подвергалась жестокому давлению со стороны нацистов. Узники переживали постоянное пренебрежение к человеческому достоинству, моральным ценностям, жизни как таковой. Если учитывать, что представления человека о себе складываются не только из собственного восприятия, но и под влиянием внешних оценок окружающих, то становится понятным, почему у узников возникала так называемая «деперсонализация», или «диффузия идентичности»: резко отрицательное отношение к ним со стороны нацистов вторгалось в представление людей о себе и разрушало их[134]. Подобные процессы происходили в экстремальных условиях нацистского концентрационного лагеря и с групповой идентичностью. Но если узница работала на поддержание идентичности группы, то это способствовало сохранению и ее собственной идентичности.

Процесс формирования лагерных групп осуществлялся не только «извне» – со стороны лагерного руководства, но протекал и в соответствии с критериями внелагерного общества. Однако для создания или поддержания коллективной идентичности узницам был необходим групповой долагерный опыт, к которому женщины пытались апеллировать посредством совместной деятельности в культурной, политической, образовательной сферах. Только в этом случае у заключенных могли сформироваться представления о группе как об одном целом, что выражалось в единой системе ценностей и устойчивых связях между членами группы. Таким образом, происходила реализация стратегий выживания, направленных на сохранение идентичности. Узницы, не имевшие долагерного опыта принадлежности к структурированной группе с собственной системой ценностей, пытались сохранить идентичность индивидуально либо в рамках неустойчивых, временных объединений.

Под давлением лагерных обстоятельств долагерная идентичность узников видоизменялась всегда. Как отмечают исследователи, острая психическая травма становилась причиной краха идентичности. Стремление компенсировать подобные изменения вело как к попыткам сохранить прежнюю систему ценностей, так и модифицировать ее[135]. Заключенные могли сохранить свою долагерную идентичность или полностью отказаться от нее, начав соотносить себя с группой, к которой они ранее не принадлежали, или с нацистами. Анализ подобных случаев эволюции стратегий выживания подчеркивает вариативность процесса спасения.

Логично предположить, что помимо успешной реализации и эволюции стратегий выживания узниц Равенсбрюка существовала другая возможность – они могли не воплотиться в жизнь. Это приводило к самоубийствам и деградации до уровня «шмукштюка»[136]. Последние представляли собой узниц, находившихся в состоянии антропологической трансформации человека – душевной агонии и социальной изоляции. Механические реакции в поведении, невозможность управлять своим телом, апатия являлись лишь некоторыми чертами, которые характеризовали данных заключенных перед смертью.

Понятие «стратегии выживания» необходимо четко соотносить с понятием «сопротивление в концентрационных лагерях», под которым понимается противостояние заключенных лагерному руководству, в результате которого возникала угроза спасению узников. Сопротивление являлось особенной формой выражения коллективной идентичности определенных групп, сконцентрированной в системе ценностей, которая становилась значимее собственной жизни[137].

Такие формы сопротивления в концентрационном лагере, как отстаивание своих прав, солидарность, были направлены в первую очередь на борьбу за жизнь, а потому должны рассматриваться в рамках понятия «стратегии выживания». Это позволяет акцентировать внимание не только на организованном противостоянии узников, но и на их повседневной лагерной жизни. Возникает возможность рассмотрения всех без исключения лагерных групп с присущими им специфическими механизмами выживания вне зависимости от политических взглядов и социальной принадлежности, а также с учетом половой идентичности.

1.2. Формирование контингента узниц и структура управления концентрационным лагерем Равенсбрюк

Осенью 1933 г. один из работных домов в Морингене, неподалеку от Ганновера, стал первым центральным женским лагерем. Это означало, что методы превентивного заключения[138] стали применяться нацистами к женщинам, которые состояли в левых партиях или являлись женами оппозиционеров. Однако Моринген, не подчинявшийся Инспекции концентрационных лагерей[139], еще не был концентрационным лагерем. Им руководил чиновник местной администрации, СА[140] и СС не участвовали в охране и управлении, а большинство узниц находились в заключении небольшой промежуток времени.

К концу 1934 г. необходимость в лагерях как средстве борьбы с оппозицией в основном отпала. Однако А. Гитлер поддержал идею не только их сохранения, но и расширения[141]. В результате концентрационные лагеря из средства только политических репрессий превратились в орудия осуществления нацистской социальной и экономической политики. С их помощью из общества удалялся якобы «худший человеческий материал», бесплатно эксплуатировалась рабочая сила узников.

Дальнейшее развитие системы концентрационных лагерей привело к увеличению количества категорий узников, а также к расширению пространства самих мест заключения. В итоге нацисты создали новый лагерь для женщин, разместившийся с декабря 1937 г. в бывшем замке Лихтенбург[142]. Появившийся лагерь, в отличие от Морингена, стал частью унифицированной системы концентрационных лагерей. Находясь вне сферы влияния государственных органов власти, он подчинялся непосредственно Инспекции концентрационных лагерей[143].

Но число узниц в Лихтенбурге постоянно росло, что и стало тем фактором, который повлиял на решение Освальда Поля[144] и Теодора Эйке о создании близ Берлина нового концентрационного лагеря для женщин, получившего название Равенсбрюк. Как отмечают европейские ученые Ж. Котек и П. Ригуло, «в расположении новых концлагерей (созданных после 1935 г. – А.С.), сооруженных не в спешке, а в зрелом рассуждении, не было ничего случайного»[145]. Появление Равенсбрюка рядом с г. Фюрстенбергом, расположенным в 90 км севернее столицы Германии, обусловливалось несколькими причинами. Местность, в которой планировалась постройка лагеря, была уединенной и отделялась от проживавшего в округе населения лесными и речными массивами. Река Хавель и озеро Шведтзее за счет связи с другими водоемами позволяли морскому транспорту перевозить различные грузы, производимые в концентрационном лагере или на близлежащих предприятиях. И наконец, не менее важной причиной являлась связь с инфраструктурой – рядом проходила железная дорога, соединявшая Равенсбрюк как с Берлином, так и с Заксенхаузеном. При этом нацистских руководителей абсолютно не интересовало, что местность, где располагался лагерь, была заболоченной. Это сказывалось на здоровье узниц: земля «жгла и ела людей», оставляя раны на теле[146].

Начальник Главного административно-хозяйствен- ного управления СС Освальд Поль

В ноябре 1938 г. узников Заксенхаузена направили на строительство Равенсбрюка, который должен был вмещать около 3000 заключенных[147]. До 1940 г. территория лагеря площадью 100 х 200 м[148], обнесенная четырехметровой каменной стеной, на вершине которой проходила проволока с электрическим током, включала 14 жилых и 2 больничных барака, хозяйственный блок с кухней и прачечной. Неподалеку от концентрационного лагеря располагались здание комендатуры и большая часть жилых помещений для СС и надзирательниц. В дальнейшем площадь Равенсбрюка расширялась несколько раз, результатом чего стало появление осенью 1941 г. бараков с № 17 по № 26, а в 1944 г. блоков с № 27 по № 32[149].

В сооружении лагеря принимали участие различные немецкие фирмы. Некоторые из них, например «Ервин Шоэпс», «Эрнст Рёлинг», «Рихард Готт», находились в Фюрстенберге[150]. Другие, зачастую известные во всей Германии, занимались строительством и обустройством не только Равенсбрюка, но и целого ряда концентрационных лагерей. К ним относились такие предприятия, как «Бёрнер & Херцберг»[151], устанавливавшие очистные сооружения и гидростанции, «Бехем & Пост», осуществлявшие работу по созданию отопительных систем, «Вальтер Ян» (из Пренцлау), строившие ткацкие цеха[152]. Особое место в истории лагеря занимали электроконцерн «Сименс»[153] и эсэсовское предприятие «Текслед».

Первые узницы появились в Равенсбрюке уже в ноябре 1938 г., то есть практически сразу после начала строительства лагеря[154]. Начиная с 15 мая 1939 г., когда был закрыт Лихтенбург, Равенсбрюк на долгое время стал единственным женским лагерем в Третьем рейхе, количество узниц в котором постоянно росло. Главной причиной увеличения числа заключенных стало начало Второй мировой войны. С 1939 г. нацисты депортировали в женский концентрационный лагерь представительниц более чем 20 оккупированных стран. При этом подавляющая масса узниц – как минимум 70 000 женщин – в дополнение к лагерному номеру получали особую маркировку – красный винкель[155], тем самым они обозначались нацистами как политические враги. Помимо заключенных по политическим мотивам в Равенсбрюке также находилось около 1100 уголовниц, носивших зеленый треугольник. Черный винкель был отличительной маркировкой как минимум 5700 асоциальных женщин (проституток, бродяг, нищих и др.) и свыше 2500 цыганок. Более 400 «свидетельниц Иеговы» получили в женском концентрационном лагере фиолетовый треугольник[156]. И наконец, не менее 16 000 евреек носили на своей униформе желтый винкель[157].

Среди национальных групп заключенных самой многочисленной были польки[158]. Впервые женщины из Польши оказались в Равенсбрюке 23 сентября 1939 г., но лишь с апреля 1940 г. их депортация стала систематической[159]. Общее же число заключенных данной национальности, прошедших через лагерь за весь период его существования, по разным оценкам, варьируется от 34 000 до 40 000[160].

Нашивки-винкели, которые носили заключенные концлагерей. Заключенные-иностранцы носили на «треугольниках» буквы, обозначавшие их национальность, например, итальянцы – I (Italien), голландцы – N (Niederlande), поляки – P (Polen), чехи – T (Tschechoslovarei), советские военнопленные – SU (Sowjetunion).

Второй по величине группой узниц являлись женщины из СССР[161]. В концентрационном лагере они впервые появились через несколько месяцев после нападения нацистской Германии на Советский Союз – в октябре 1941 г.[162] В основном эта подгруппа была представлена «восточными рабочими»[163], однако особенно следует отметить женщин-военнопленных, прибывших в лагерь в ночь с 26 на 27 февраля 1943 г.[164]. К обозначенным категориям примыкали и зачастую смешивались с ними женщины, угнанные с оккупированных территорий Советского Союза и направленные непосредственно в лагерь, а также партизаны.

Кроме полек и советских женщин одной из самых значительных лагерных групп были француженки. История их депортации в Равенсбрюк началась весной 1943 г.[165], когда в течение года прибыло около 20 эшелонов с узницами. Уже в следующем 1944 г. это число радикально увеличилось и составило более 80 эшелонов[166]. Причиной подобной жестокой политики нацистов была в первую очередь борьба с движением Сопротивления на территории оккупированной Франции, во многом обусловленного насильственной массовой мобилизацией французов на принудительные работы в Третий рейх.

Помимо названных выше категорий заключенных в лагерь в разные годы прибывали представительницы других национальностей и стран. Весной 1940 г. в нем оказались 50 узниц из Чехословакии[167]. В июле 1942 г. нацисты доставили в Равенсбрюк женщин из чешской деревни Лидице[168]. В августе 1941 г. в женский лагерь были депортированы первые узницы из Югославии[169].

Неполная информация об общем числе заключенных, прошедших через концентрационный лагерь Равенсбрюк, привела к тому, что на протяжении десятилетий назывались различные цифры – от 123 000 до 130 000[170]. Благодаря исследованиям по идентификации бывших узниц Равенсбрюка была получена точная информация (среди прочего, причина ареста, возраст, национальность) как минимум о 103 102 заключенных[171].

Динамика численности узниц Равенсбрюка свидетельствует о том, что их количество возрастало год за годом и достигло в 1944 г. своего пика[172]. Это объяснялось несколькими причинами. Стремительное продвижение советских войск на запад заставило нацистское руководство эвакуировать заключенных из лагерей, располагавшихся на востоке, вглубь Третьего рейха, в том числе и в Равенсбрюк. В 1944 г. в женский концентрационный лагерь было депортировано несколько тысяч полек из восставшей Варшавы, а также еврейки из оккупированных Венгрии и Словакии.

Массовая депортация узников из различных стран Европы – так называемая «интернационализация» концентрационных лагерей – предопределила также формализацию и разрастание существовавшего до начала войны бюрократического аппарата управления концентрационных лагерей.

Теодор Эйке

Главной инстанцией, возглавлявшей концентрационные лагеря вплоть до 1942 г., была Инспекция концентрационных лагерей, начальником которой являлся Теодор Эйке[173]. Этот эсэсовец, имевший опыт успешной организации лагеря в фашистской Италии, был назначен Г. Гиммлером комендантом Дахау, где впервые применил на практике четыре принципа, положенные в дальнейшем в основу устройства всей нацистской лагерной системы: классификация заключенных, труд как средство террора, сложная система наказаний, применяемая как официально, так и неформально, закон военного времени для серьезных проступков – бунта или попыток побега[174]. Он впервые издал всеобъемлющий свод правил, в котором устанавливались нормы поведения лагерной охраны. В первую очередь именно за свои успехи на поприще руководителя Дахау Т. Эйке и был назначен 4 июля 1934 г. инспектором концентрационных лагерей[175]. Применив свой опыт, он должен был реорганизовать концентрационные лагеря, а также создать специальные подразделения СС по их охране. С обеими задачами Эйке справился на «отлично»: лагерная система была систематизирована и подчинена центральному аппарату управления, а охрана концентрационных лагерей поручена печально знаменитым формированиям «Мертвая голова».

Помимо Инспекции концентрационных лагерей нацистским «конвейером смерти» руководило Главное имперское управление безопасности (РСХА)[176], которому подчинялись политические отделы концентрационных лагерей[177].

Внутренняя структура лагерного управления была четко регламентирована служебным предписанием инспекции. В соответствии с данным распоряжением в лагерях предусматривалось наличие комендатуры и адъютантуры, отдела превентивного заключения, интендантского и медицинского отделов, а также политического отдела и отдела охраны лагеря[178].

Комендант, в Равенсбрюке его еще называли «директором лагеря»[179], руководил внутренней организацией лагеря. Это означало, что «он должен был осведомляться обо всех происходивших процессах и упорядочивать работу лагерного персонала»[180]. Коменданту помогал адъютант, отвечавший за быстрое и четкое исполнение приказов своего начальника, а также за переписку и ведение документации комендатуры[181].

Официально концентрационный лагерь Равенсбрюк возглавляли три коменданта, но фактически лишь двое. Подобное противоречие связано с личностью штандартенфюрера СС Гюнтера Тамашке. Пользуясь особым расположением Т. Эйке, он не только возглавлял политический отдел Инспекции концентрационных лагерей, но и был назначен руководителем сначала Лихтенбурга, а позднее Равенсбрюка. Однако в последнем он остался лишь номинальным комендантом, так и не успев приступить к выполнению своих должностных обязанностей. Причиной такого положения дел стала его личная жизнь. Будучи женат, Тамашке изменил своей супруге, которая не преминула пожаловаться самому Г. Гиммлеру. В итоге Гюнтер Тамашке лишился поддержки высших чинов СС и был снят с руководящей должности.

1 января 1940 г. новым комендантом Равенсбрюка был официально назначен Макс Кёгель – заместитель Тамашке, фактически руководивший лагерем с момента его основания[182]. Вступив в НСДАП и СС достаточно поздно – лишь в 1932 г., к 1938 г. он уже являлся шутцхафтлагерфюрером в женском лагере Лихтенбург, пройдя на этом пути должности от заместителя начальника охраны лагеря до адъютанта.

Макс Кёгель

В августе 1942 г. на посту коменданта М. Кёгеля сменил Фриц Зурен[183]. Под руководством этого «ловкого и опытного служаки», как его охарактеризовала бывшая узница и автор книги о Равенсбрюке Ж. Тиллион[184], в лагере стали функционировать собственные газовая камера и крематорий, а смертность заключенных многократно увеличилась[185].

Повседневной жизнью заключенных руководил шутцхафтлагерфюрер[186]. Его служебные обязанности включали поддержание «порядка, дисциплины и чистоты» в лагере, а также назначение наказаний и проверку численности узников. В осуществлении данных полномочий ему помогали рапорт-, блок- и командофюреры. Среди прочих шутцхафтлагерфюреров Равенсбрюка[187] наиболее значимой фигурой являлся оберштурмфюрер СС Йохан Шварцхубер, который долгое время отвечал за уничтожение заключенных в Аушвице. Он был переведен в женский концентрационный лагерь 12 января 1945 г. для организации работы газовой камеры[188].

Фриц Зурен

В ведении другого лагерного отдела – интендантского – находились вопросы, связанные с размещением, одеждой, продовольственным снабжением как заключенных, так и эсэсовцев. Кроме руководства производственными предприятиями, кухней и другими лагерными учреждениями, обеспечивавшими существование Равенсбрюка, интендантский отдел распоряжался деньгами и имуществом узников[189]. Должность главы этого отдела в Равенсбрюке в разные годы занимали Хуберт Лауер[190] и Курт Зейтц[191].

Особое положение в руководстве лагеря закреплялось за медицинским и политическим отделами. Они должны были соблюдать распоряжения коменданта, работая с ним во «взаимном согласии»[192]. Тем не менее непосредственно они подчинялись начальнику отдела санитарного и гигиенического состояния концентрационных лагерей Главного административно-хозяйственного управления и четвертому управлению Главного имперского управления безопасности[193].

Во главе медицинского отдела находился первый лагерный врач[194], к служебным обязанностям которого относилось следующее: медицинское наблюдение за эсэсовцами, членами их семей, заключенными, проверка санитарных условий в лагере и качества пищи. Для лечения узников в помощь главному врачу назначались два медицинских работника, стоматолог, а также использовались заключенные с медицинским образованием[195]. Обследование и лечение больных заключенных осуществлялось в лагерной больнице – ревире. Антонина Никифорова – советская военнопленная, патологоанатом, работавшая в Равенсбрюке по специальности, – отмечала наличие к концу 1944 г. семи отделений ревира, специализировавшихся на различных заболеваниях[196]. На протяжении большей части своего существования и для основной массы заключенных лагерная больница являлась местом селекций, экспериментов и принудительной стерилизации.

Политический отдел, так же как и медицинский, имел особое положение в лагере. Он отвечал не только за допросы узников, за борьбу с подпольной деятельностью заключенных, создание и рассмотрение их личных дел, распределение по категориям, учет умерших и отправленных на работу, но и вел наблюдение за эсэсовцами. Последняя функция сводилась прежде всего к расследованию случаев воровства имущества и драгоценностей, изъятых у оказавшихся в лагере людей, а также к пресечению любых связей между представителями якобы «высшей расы» и «худшим человеческим материалом»[197]. В воспоминаниях бывших заключенных зачастую в качестве главы политического отдела фигурировал Людвиг Рамдор[198], который тем не менее являлся лишь одним из сотрудников[199].

К названным лагерным отделам примыкала охрана лагеря – специальные подразделения СС «Мертвая голова», приравненные с 22 апреля 1941 г. к фронтовым частям[200]. В 1943–1944 гг. в Равенсбрюке и его филиалах находилось около 900 солдат Ваффен СС[201], причем их основная масса не подходила для военной службы в силу пожилого возраста. Подобная ситуация коренным образом отличалась от времени создания «Мертвой головы», когда большинство эсэсовцев были молоды[202]. Особенностью Равенсбрюка являлось и то, что «внешнюю» охрану лагеря осуществляли мужчины-эсэсовцы, а «внутреннюю» – надзирательницы-женщины[203].

В унифицированной системе управления Равенсбрюка имелось звено, отличавшее его от мужских концентрационных лагерей. Речь идет о женщинах-надзирательницах, которые непосредственно контактировали с узницами. За весь период существования лагеря их было 500–600 человек[204]. Являясь лишь «помощницами» СС, они тем не менее подлежали эсэсовской юрисдикции[205]. Во главе женского персонала лагеря стояла первая старшая надзирательница, которая входила вместе с другим руководством в штаб коменданта и, кроме того, являлась заместителем шутцхафтлагерфюрера[206]. Её полномочия заключались в получении сведений от рядовых надзирательниц и заключенных о количестве узниц в лагере, необходимом продовольственном снабжении и передаче этих данных в различные отделы лагеря[207]. Она ежедневно проводила утренние проверки для надзирательниц, на которых давала им новые распоряжения и предписания[208]. Старшая надзирательница руководила подбором кадров из заключенных на вспомогательные лагерные посты. Ею же осуществлялся и общий контроль за чистотой и порядком в бараках и на производстве[209].

Такая широкая сфера полномочий пересекалась с обязанностями шутцхафтлагерфюрера, что не могло не приводить к конфликтам. Наибольшую известность в этой связи получило противостояние старшей надзирательницы Йоханны Лангефельд[210] и комендантов лагерей Равенсбрюка и Аушвица, в которых она работала. Представляя лагерь как место по «перевоспитанию» заключенных, старшая надзирательница выступала за сокращение телесных наказаний. Помимо этого она требовала передать полномочия и статус шутцхафтлагерфюрера женского концентрационного лагеря в ведение старшей надзирательницы. Однако все ее попытки оказались тщетны. Более того, в начале 1943 г. Й. Лангефельд была снята со своей должности и арестована.

Непосредственной помощницей первой старшей надзирательницы являлась ее заместительница, или так называемая вторая старшая надзирательница. В связи с ростом численности заключенных в лагере эта должность была необходима для разделения сфер деятельности и улучшения, с точки зрения нацистов, управления концентрационным лагерем. Таким образом, первая старшая надзирательница больше внимания уделяла руководству рядовыми надзирательницами, а вторая – узницам[211].

Рассматривая состав рядовых надзирательниц, исследователи отмечают, что формирование данной категории лагерного руководства происходило различными путями и в несколько этапов. Если до конца 1942 г. женщины устраивалась на работу добровольно, рассчитывая на легкий физический труд с хорошим жалованьем и другими социальными гарантиями, то с начала 1943 г. происходила не только вербовка, но и принудительное назначение в концентрационный лагерь[212]. Данная тенденция приводила к уменьшению числа убежденных нацисток среди надзирательниц, а также объясняла их нежелание жестоко обращаться с узницами. Пытаясь переломить ситуацию, нацисты организовывали в Равенсбрюке специальное обучение для надзирательниц. С 1942 г. в нем прошли подготовку около 3500 женщин, которые, ознакомившись с принципами «лагерного порядка» и методами его применения по отношению к узницам (наказаниями, предупреждением саботажа и т. д.), направлялись на работу в другие женские лагеря или филиалы[213]. Длительность обучения варьировалась и составляла от недели до полугода. Подготовленность надзирательниц к самостоятельной деятельности проверялась на специальных «экзаменах», одним из которых являлось избиение узниц[214]. Бывшая узница Равенсбрюка Нечитайло Е.И. описала эту жестокость надзирательниц в своих воспоминаниях: «Мы не заметили, как подошла к нам ауфзеерка. Она набросилась на меня и начала бить по голове так сильно, что у меня потемнело в глазах, пошла кровь из носа. Я избитая валялась на улице, и она никому не разрешала ко мне подойти. Я не знаю, сколько времени я так лежала, но когда очнулась, то глазами ничего не видела и ушами не слышала»[215]. Лишь начиная с 1944 г. из-за возникновения большого числа женских филиалов Главное административно-хозяйственное управление перераспределило функции «образования и обеспечения» надзирательниц среди тех лагерей, в которых они должны были работать[216].

Провал плана «молниеносной войны» на Восточном фронте после поражения вермахта под Москвой, а также перспектива ведения затяжной войны привели к модификации системы концентрационных лагерей. 1 февраля 1942 г. Освальд Поль реорганизовал управленческую структуру СС в единый орган – Главное административно-хозяйственное управление (ВФХА)[217], составной частью которого стала Инспекция концентрационных лагерей[218]. Подобная реорганизация имела своей целью максимальное получение прибыли от применения рабочей силы заключенных, в то время как трудовые ресурсы Третьего рейха были практически исчерпаны. О. Поль писал Г. Гиммлеру по этому поводу следующее: «Война привела к резкому изменению структуры концлагерей и потребовала радикально пересмотреть их задачи в отношении использования интернированных. […] Отсюда вытекает необходимость принять определенные меры с тем, чтобы реформировать концентрационные лагеря, превратить их в более приспособленные к решению экономических задач учреждения…»[219]

Надзирательницы концлагеря Равенсбрюк

Переориентация концентрационных лагерей на функцию производства явилась причиной появления осенью 1941 г. в структуре их управления нового элемента – отдела труда. Однако до 1942 г. данные отделы были нацелены в первую очередь на эксплуатацию узников на оккупированных территориях в соответствии со строительными программами[220]. Только с 1942 г. руководство Главного административно-хозяйственного управления поставило перед отделами труда новую задачу – начать эксплуатировать рабочую силу заключенных в первую очередь на военных предприятиях. Более того, с этого момента руководство концентрационных лагерей стало отвечать за их рентабельность. Для эффективной реализации намеченных вождями Третьего рейха планов летом 1942 г. О. Поль сменил ⅓ комендантов концентрационных лагерей[221].

Представленная структура нацистского аппарата управления Равенсбрюка организовывала повседневную жизнь узников, формируя пространство, в котором они жили, определяя качество и количество их питания, внешний вид униформы, тем самым администрация лагеря определяла ту действительность, в которой женщинам приходилось бороться за выживание.

Блоки, где размещались узницы, состояли из двух частей, называвшихся «штубами»[222], в каждом из них имелась комната для сна и приема пищи. В центре бараков находилась туалетная комната и комната для умывания, которые отделялись от остальных помещений. Там же располагалось помещение «блоковой» – женщины из числа заключенных, старшей в бараке[223]. На ранней стадии существования лагеря в бараке размещалось около 130 человек, то есть в соответствии с количеством спальных мест на трехэтажных нарах. Знаменитая социал-демократка М. Бубер-Нойман, оказавшаяся в Равенсбрюке в 1940 г. после отбывания срока в одном из лагерей ГУЛАГа, отзывалась о немецком концентрационном лагере как о «дворце»[224]. Однако в ходе Второй мировой войны многократно увеличилось количество депортированных в лагерь узниц. В итоге к 1944 г. Равенсбрюк был переполнен заключенными, и, несмотря на расширение площади лагеря, узниц в бараках находилось в несколько раз больше положенного[225]. Одна из бывших заключенных – Ольга Вайс Астор – описывала свое прибытие в лагерь в это время следующим образом: «Сначала, когда мы прибыли в Равенсбрюк, он был так переполнен, что заключенные не имели мест в бараках. Несмотря на то что блок мог вместить 200 узниц, в нем находилось 2000 женщин. Мы лежали от четырех до шести на нарах без матрасов, как вилки или ложки Вы кладете вместе. Если один двигался, все двигались. Один поворачивался, все поворачивались»[226].

Пространство лагеря, в том числе и пространство бараков, было неоднородным с точки зрения опасности для заключенных. Среди помещений, располагавшихся на территории Равенсбрюка, особенно выделялись штраф-блок и бункер, которые использовались лагерным руководством для наказания узниц. Штраф-блок – так называли барак, огороженный колючей проволокой, с закрывавшимися на замок дверями и забитыми окнами. Оказаться в нем могла любая женщина, которая, по мнению лагерного начальства, совершила тот или иной «проступок»: разговаривала с мужчиной, не выполнила норму на работе, ходила по лагерю без номера. Время пребывания в штраф-блоке было различным – от одного месяца до двух лет. Лишение возможности переписки с родными, распределение на самую грязную и тяжелую работу, сокращение лагерного пайка на половину, назначение 25 ударов плеткой – вот лишь небольшой спектр наказаний, сопутствовавших размещению в этом блоке[227]. Помимо всего прочего, весьма удручающе на заключенных воздействовал хаос, царивший в штраф-блоке. Его причину многие заключенные по политическим мотивам усматривали в поведении уголовниц и представительниц так называемых асоциальных категорий[228].

Более жестокие наказания применялись по отношению к женщинам в бункере. Он представлял собой каменное двухэтажное здание, разделенное на несколько десятков одиночных камер, каждая из которых была небольшого размера. Иногда в одну камеру помещали сразу несколько узниц, в итоге они не имели возможности ни лежать, ни передвигаться. Пища состояла из воды и хлеба, и только раз в четыре дня женщины получали подобие «супа». В бункере с особой жестокостью применялись наказания в виде ударов плеткой, количество которых варьировалось от 25 до 100. Данный вид экзекуции осуществлялся сначала надзирательницами, позднее специально подобранными заключенными – в основном уголовницами – в присутствии лагерного врача, коменданта или его заместителя[229].

Во время войны лагерный паек, выдававшийся узницам, ухудшался с каждым годом. К 1944 г. заключенные получали кружку черного несладкого заменителя кофе утром, пол-литра «супа» из сгнивших овощей в обед и вечером, а также 200 граммов хлеба. В конце года этот и без того скудный рацион питания был еще больше урезан[230]. В подобной ситуации особо важную роль играли посылки, которые узницы могли получать из дома или от Красного Креста[231]. Позднее, на одном из судебных процессов над руководством Равенсбрюка, лагерный врач П. Трейте и шутцхафтлагерфюрер Й. Шварцхубер признавали, что «питание в лагере было недостаточным, чтобы человек мог жить»[232].

Лагерная униформа являлась одним из тех инструментов, которые администрация Равенсбрюка использовала не только для деформации личности заключенных, но и для постоянного воздействия на психику женщин с целью контроля их поведенческих и психологических реакций[233]. До 1941 г. узницы носили хлопчатобумажное платье в полоску, платок, сорочку, трико, иногда нижнюю юбку, короткую куртку и пару деревянных башмаков[234]. Все это производилось в ткацких цехах самого женского концентрационного лагеря. Выдавалась летняя и зимняя униформа, которая стиралась раз в две недели в прачечной. Массовая депортация женщин из оккупированных нацистами европейских стран привела к тому, что с 1942 г. начала проявляться нехватка вещей. Такая ситуация привела к разрешению лагерного руководства использовать женщинам ту одежду, в которой они прибыли в лагерь, при этом на нее должны были наноситься большие масляные кресты[235]. Тем не менее даже эти меры, предпринятые лагерным руководством, не помогли основной массе узниц: абсолютное их большинство не имело к концу 1944 – началу 1945 г. ни сменного белья, ни теплых вещей.

Образец размещения винкеля на форме заключенного.

Глава 2

Женский концентрационный лагерь Равенсбрюк в системе нацистских концентрационных лагерей

2.1. Равенсбрюк как лагерный комплекс по эксплуатации и уничтожению заключенных

Равенсбрюк как лагерный комплекс, состоявший из мужского и женского отделений, молодежного лагеря Укермарк, а также разветвленной сети филиалов, выполнял две основные функции – уничтожения и эксплуатации заключенных.

Эксплуатация узниц осуществлялась нацистами в трех направлениях: при повседневном обслуживании лагеря, на эсэсовских предприятиях и в частных фирмах. С целью повышения эффективности использования труда заключенных нацистами создавались филиалы основного лагеря.

Непосредственно на территории Равенсбрюка трудилось большое количество бригад, различавшихся как по численности, так и по виду деятельности (например, слесарная, кухонная, строительная бригады). Характер выполняемой заключенными работы определял условия их существования в лагере, а значит, и возможности выживания. Узницы, контактировавшие с представителями администрации, размещались в «привилегированных» блоках, имели дополнительное питание, сменные комплекты униформы, ежедневно принимали душ[236]. Заключенные, строившие дороги, выполняли тяжелую физическую работу, зачастую непосильную для женского организма: они должны были не только копать землю, переносить песок, но и передвигать большой каменный каток[237]. Длительная принадлежность заключенных к категории, у которой отсутствовало постоянное место труда, также было опасно для жизни. Несмотря на то что к данной группе относились все вновь поступившие в Равенсбрюк женщины, основная их масса вскоре распределялась по рабочим местам. Те же, кто оставался без определенной деятельности несколько месяцев, направлялись на самое тяжелое производство. Помимо прочего, заключенные без постоянного места работы не имели товарищеских связей, которые появлялись у женщин в процессе совместной деятельности. Как следствие, эти узницы не обладали необходимой для спасения поддержкой со стороны окружавших их заключенных[238].

Главенствующее место в процессе эксплуатации узниц среди нескольких эсэсовских предприятий, разместивших свои цехи на территории Равенсбрюка, занимала фирма «Текслед»[239]. Она демонстрировала наиболее высокий уровень производительности по сравнению с другими эсэсовскими предприятиями, что было связано как с хорошим менеджментом, так и с качеством использовавшегося оборудования. Новейшая техника адаптировалась под конвейерное производство, то есть выполнение однообразных, несложных для узниц действий[240]. В связи с небольшими ежедневными финансовыми расходами на рабочую силу предприятие могло поддерживать низкие цены на производимые товары, успешно конкурируя на рынке с частными фирмами. При этом эсэсовцы абсолютно не уделяли внимания условиям, в которых работали женщины. Рабочий день узниц в первые годы существования «Текслед» составлял восемь часов. Начиная с 1942 г., после провала плана «молниеносной войны», и, как следствие, переориентации системы концентрационных лагерей на выполнение экономической функции, усилилась эксплуатация заключенных. Теперь узницы вынуждены были работать на предприятиях «Текслед» в две смены по одиннадцать часов[241]. Одновременно с ужесточением условий, в которых работали женщины, происходил и рост числа занятых на эсэсовском предприятии заключенных. Если в ноябре 1940 г. там работала 141 женщина, то в дальнейшем это число многократно возросло и составило в 1942 г. около 50–60 % от общего числа узниц[242]. К 1943 г. эсэсовской фирме принадлежали мастерская по плетению обуви из соломы, ткацкий цех, ферма для разведения ангорских кроликов[243]. Производившаяся продукция предназначалась для заключенных и частей вермахта.

Лагерный комплекс в Равенсбрюке

Затягивавшиеся боевые действия на Восточном фронте определили возрастание потребности в рабочей силе заключенных со стороны военной промышленности. Это приводило к борьбе за их эксплуатацию и, соответственно, к конфликтам между высшими чинами Третьего рейха. Но, несмотря на противоречия в руководстве нацистской Германии, военные предприятия с каждым годом поглощали все большее количество узников[244].

Среди частных концернов, ориентированных на производство вооружения и использовавших принудительный труд узниц Равенсбрюка, наиболее известным было предприятие «Сименс-Хальске». Именно оно в середине 1942 г. открыло в непосредственной близости от женского лагеря свою фабрику, на которой производились реле для телефонных аппаратов, выключатели, радио для субмарин, детали ракет V-2[245]. Вплоть до 1945 г. на фабрике «Сименс-Хальске» было занято около 2400 узниц[246].

Женщины-заключенные, перед тем как попасть на работу в «Сименс», где условия труда были лучше по сравнению с эсэсовскими фирмами, проходили специальную проверку. Отбирались здоровые и молодые узницы, особое внимание обращалось на их руки, которые должны были подходить для работы с мелкими деталями[247]. По этой же причине концерн использовал на своих предприятиях детский труд[248]. В каждом цехе, где работали узницы, находились один мастер и двое-трое его помощников. Все они являлись гражданскими лицами и отвечали за качество выпускаемой продукции. Охрана и непосредственные наказания были в ведении надзирательниц, направлявшихся из Равенсбрюка. «В апреле 1943 г. часть из нас отобрали на фабрику «Сименс» […] Меня посадили за аппарат, на котором я наматывала тонкий провод. Если получался брак, ауфзеерка била меня по лицу и рукам. Работе нас обучали гражданские мастера. Фамилии и имена их мы не знали, так как для них мы были заключенные. Обращались с нами, как со скотом. Даже в туалет водили нас по часам. Многие не выдерживали и падали в обморок»[249].

До конца 1944 г. заключенные, трудившиеся на предприятии «Сименс», возвращались по окончании рабочего дня в Равенсбрюк. Лишь в декабре 1944 г. рядом с производственными бараками появилось несколько жилых блоков[250]. Одной из главных причин их возникновения стало желание руководства скрыть от узниц, ежедневно проходивших на работу вне стен лагеря, появление газовой камеры и массовые расстрелы[251]. Пригодность для проживания созданных помещений, по сравнению с бараками в женском лагере, оценивалась заключенными по-разному. Одни считали их более просторными и чистыми, хотя бы в первое время, другие «более примитивными»[252]. Очевидно лишь то, что уже в начале 1945 г. положение женщин в лагере при «Сименс» стало таким же тяжелым, как и в самом Равенсбрюке, что привело к распространению различных инфекционных заболеваний, а значит, и к эсэсовским селекциям. В апреле 1945 г., незадолго до освобождения Равенсбрюка советскими войсками, все заключенные были возвращены в главный лагерь[253].

Важной составляющей лагерного комплекса Равенсбрюк, в котором эксплуатировался труд заключенных, были филиалы, появившиеся в декабре 1942 г.[254]. Причиной их создания стала нехватка рабочей силы в экономике Третьего рейха, которая подлежала переориентации на продолжительные боевые действия в связи с провалом плана «молниеносной войны» на Восточном фронте. С 1943 г. начался стремительный рост числа филиалов, приведший к тому, что каждая вторая узница, попадавшая в женский концентрационный лагерь, распределялась на работу в тот или иной филиал[255].

Возраставшая с каждым годом потребность предприятий СС и вермахта, а также частных фирм в рабочей силе заставляла их обращаться к руководству Главного административно-хозяйственного управления, которое направляло эти заявки комендантам лагерей[256]. Например, в 1943 г. киностудия «Агфа» направила своего представителя в Главное административно-хозяйственное управление к начальнику отдела по распределению рабочей силы заключенных с просьбой о создании в г. Вольфене собственного филиала женского концентрационного лагеря. После переговоров, в которых были решены финансовые вопросы, а также вопросы, связанные с размещением заключенных, длительностью их рабочего дня, количеством необходимой охраны, предоставляемой женским лагерем, одежды и уходом за больными узницами, возник новый филиал Равенсбрюка[257].

В истории взаимодействия центрального женского концентрационного лагеря и его филиалов следует выделять два этапа. Первый этап – с 1942 до середины 1944 г., а второй – с середины 1944 по 1945 г. В сентябре 1944 г. Главное административно-хозяйственное управление не только решило переподчинить часть филиалов Равенсбрюка мужским лагерям, но и разрешить последним создавать собственные женские филиалы[258]. Главным при этом становилась территориальная близость филиала к основному лагерю, а не их гендерная специализация. Причиной таких структурных изменений стал рост числа филиалов. Увеличение их количества обусловливалось массовым использованием узников на военных предприятиях Третьего рейха, которые с июня 1944 г., в условиях ведения войны на два фронта, работали на пределе своих возможностей. В итоге в последние месяцы своего существования Равенсбрюку подчинялось всего 18 женских филиалов, что было меньше, чем у многих мужских лагерей.

Условия труда и проживания в филиалах Равенсбрюка, как, собственно, и количество их узников, различались. Так, обстановка в небольшом лагере при текстильной фабрике «Граль», где работало около 80 женщин, позволяла узницам выживать, в отличие от филиала в г. Нойбранденбурге, в котором имелось крайне мало шансов на спасение. Филиал под названием «Нойбранденбург», основанный в марте 1943 г. близ предприятия люфтваффе, занимался производством деталей для нацистской авиации[259]. Рабочее время составляло 12 часов за смену с небольшой паузой на обед, который проходил у узниц прямо в цехе. Как и на других предприятиях, руководство производственным процессом осуществляли мастера из числа гражданского населения, зачастую инвалиды или мужчины пожилого возраста. За дисциплину на фабрике, проверки численности и охрану заключенных отвечали надзирательницы. Отношения между мастерами и надзирательницами, которые управляли женщинами, складывались напряженно. По воспоминаниям бывших узниц, не редкими являлись случаи, когда надзирательницы избивали мастеров[260].

Третьей составляющей комплекса Равенсбрюк помимо женского лагеря и филиалов являлось мужское отделение, начавшее функционировать 8 апреля 1941 г., когда в него было депортировано около 300 узников[261]. Но лишь в августе 1941 г. нацисты разместили их в пяти постоянных жилых бараках, которые были отделены от женской части лагеря[262]. Позднее к лагерю добавили собственную столовую и больницу[263].

За первым апрельским эшелоном с заключенными последовал ряд других из Бухенвальда, Заксенхаузена, Дахау. К концу 1941 г. в мужском отделении Равенсбрюка находилось уже около 1000 человек, а к 1945 г. было зарегистрировано свыше 20 000 узников[264]. Так же как и в женской части лагеря, здесь доминировали поляки, составлявшие 32 %. Помимо них многочисленными были группы из Советского Союза, представленные 22 % мужчин, немцы и австрийцы, насчитывавшие 19 %, кроме того, в мужском отделении находилось около 12 % узников из Франции[265]. По численности в лагере преобладали заключенные по политическим мотивам, они составляли свыше 80 %[266].

Мужской лагерь, будучи во многом весьма схож с женским отделением Равенсбрюка, все-таки обладал рядом особенностей. Подчиняясь тому же лагерному руководству, он имел собственного шутцхафтлагерфюрера. Этот пост в 1941–1945 гг. занимали Вильгельм Зигман, Рудольф Беер, Хейнрих Петерс и Вильгельм Антон[267]. Более весомую роль, чем в женской части Равенсбрюка, в управлении играли заключенные, сотрудничавшие с аппаратом управления, – старосты лагеря и так называемые «капо»[268]. Эти должности находились в руках уголовников, которые, несмотря на численное превосходство узников по политическим мотивам, доминировали в лагерной иерархии. Зимой 1941–1942 гг. в Равенсбрюк из Бухенвальда были депортированы рецидивисты и так называемые асоциальные узники. В результате противостояния, сопровождавшегося убийствами представителей прежней элиты, именно бывшие заключенные Бухенвальда заняли ведущие посты в иерархии заключенных[269].

Основным видом деятельности мужчин-заключенных Равенсбрюка было участие в строительных бригадах, которых насчитывалось около 30. Они не только расширяли саму территорию Равенсбрюка, осуществляя работы, которые в силу физиологических особенностей женщины были не в состоянии выполнить, но и работали в частных фирмах. Наряду со строительными командами в лагере имелось 20 ремесленных бригад – маляров, сапожников, механиков, кровельщиков и др.[270]. Среди прочих видов деятельности заключенных особое место занимала так называемая «бригада математиков», подчинявшаяся Научному институту целевых военных исследований[271] и проводившая специальные научные исследования. С начала 1945 г. узники Равенсбрюка стали рекрутироваться эсэсовцами в так называемую армию Власова[272], а также специальную дивизию СС «Дирлевангер»[273].

Равенсбрюк являлся не только лагерным комплексом по эксплуатации узниц. Помимо этого он был экспериментальной площадкой для осуществления псевдомедицинских операций нацистских врачей, а также выполнял функцию уничтожения заключенных. Эта функция претворялась в жизнь посредством спланированных действий по истреблению нетрудоспособных и так называемых «расово неполноценных» заключенных.

Первой систематической акцией уничтожения узниц явилась программа по эвтаназии, получившая в Инспекции концентрационных лагерей кодовое название «14 f 13»[274] и осуществлявшаяся в лагерях с весны 1941 г.[275]. Она выполняла функцию уничтожения не способных работать заключенных, а также являлась своеобразной репетицией начавшегося в 1942 г. процесса массового уничтожения евреев[276].

В рамках программы по эвтаназии в ноябре 1941 г. в Равенсбрюк прибыла комиссия во главе с доктором Фридрихом Меннеке, которая производила отбор наиболее слабых и больных женщин. Повторное появление этой комиссии относилось к январю 1942 г., когда в число узниц, подлежавших уничтожению, вошли не только нетрудоспособные заключенные, но и абсолютно здоровые женщины – асоциальные, уголовницы и еврейки[277]. В итоге около 1600–2000 узниц с февраля по март 1942 г. были отправлены из Равенсбрюка в газовую камеру Бернбурга[278]. При этом Ф. Меннеке с холодной отстраненностью и неизменным энтузиазмом до мельчайших подробностей описывал свою деятельность в письмах жене, которые в итоге были помимо прочих доказательств использованы против него на судебном процессе после войны. Так, в одном из писем из Равенсбрюка он писал: «Результат моей сегодняшней работы – 95 бланков. […] работа так и кипит, потому что бланки отпечатаны и я только вписываю диагноз, основные симптомы и т. д. О составе пациентов не хочу писать в письме, позже расскажу устно. Д-р Зоннтаг сидит рядом и дает мне сведения о поведении в лагере, шарфюрер приводит пациентов – все идет без малейшей осечки. Я сижу в лагере; сегодня на обед в офицерском клубе давали чечевичную похлебку с салом, на десерт – омлет…»[279]

Несмотря на то что на территории Германии в 1942 г. программа по эвтаназии официально была прекращена, в концентрационных лагерях она тем не менее продолжалась[280]. Бывшая узница Ж. Тиллион отмечала, что в период с начала 1943 по ноябрь 1944 г. около 60 составов с заключенными было направлено в Хартхейм[281].

Уничтожение женщин осуществлялось не только в рамках программы «14 f 13», но и посредством депортации в газовые камеры других концентрационных лагерей, в первую очередь Аушвица. Анализируя сохранившиеся лагерные документы, немецкая исследовательница Б. Шиндлер-Зефков отмечала, что в период с августа 1942 по июнь 1943 г. в Аушвиц было доставлено как минимум 1198 узниц Равенсбрюка[282].

Однако взаимодействие этих двух лагерей не ограничивалось совместными акциями по уничтожению узниц. С марта по июль 1942 г. женское отделение Аушвица находилось в непосредственном подчинении коменданту Равенсбрюка[283]. Лишь распоряжение Главного управления имперской безопасности от 10 июля 1942 г. оговаривало, что с этого момента все вопросы, связанные с руководством лагерем, решались комендантом Аушвица[284]. 26 марта 1942 г. для организации управления созданным лагерем из Равенсбрюка прибыли 999 узниц, а также несколько надзирательниц во главе с Й. Лангефельд[285]. Комендант Аушвица Р. Хёссписал о них в своих мемуарах: «Уголовницы – это особая статья. Я думаю, что из Равенсбрюка отобрали для Освенцима наихудший элемент. По сравнению с мужчинами-уголовниками они были еще подлее, никчемнее, хамоватее. В большинстве своем это были проститутки, имевшие по нескольку судимостей, многие из них вызывали отвращение. Можно было предполагать, что такие бестии будут мучить находящихся под их властью узниц, однако невозможно было этого избежать. Во время посещения Освенцима в 1942 году рейхсфюрер СС выразил мнение, что именно такими должны быть надзирательницы над еврейками. Не многие из них умерли, исключая случаи, когда причиной смерти была заразная болезнь; душевные муки были им незнакомы»[286]. В октябре 1942 г. вместе с новой старшей надзирательницей Марией Мандль в Аушвице оказалось еще 9 надзирательниц[287]. Эти женщины также получили от Р. Хёсса отрицательную характеристику, в которой значилось, что они «были не лучшие представительницы администрации лагеря»[288].

Помимо физического уничтожения не способных работать или «расово неполноценных» заключенных руководство Третьего рейха ставило перед концентрационными лагерями и другие задачи. Одной из них было проведение различных медицинских опытов на узниках, и Равенсбрюк в этом плане не являлся исключением[289]. В нем проводились как эксперименты под руководством профессора Карла Гебхардта[290] по применению сульфонамидов для лечения газовой гангрены и операции на костях, нервах, мускулах, так и различные опыты, осуществлявшиеся по инициативе лагерных врачей.

Непосредственным поводом для начала экспериментов стала смерть главы Главного управления имперской безопасности Рейнхарда Гейдриха. После покушения 27 мая 1942 г. врачи во главе с К. Гебхардтом в течение нескольких дней боролись за его жизнь, однако сделать ничего не удалось – он умер от газовой гангрены. Руководитель эсэсовского госпиталя в Хоэнлихене был подвергнут критике за то, что применял при лечении традиционные методы, такие как ампутация, а не химиотерапия[291]. К. Гебхардт, решив доказать несостоятельность лечения сульфонамидами, начал эксперименты на узницах концентрационного лагеря Равенсбрюк, располагавшегося неподалеку от госпиталя, которым он руководил[292]. В этих псевдонаучных исследованиях ему помогали доктор Фишер, а также лагерные врачи Шидлауски, Розенталь, Оберхойзер.

Кроме того, в мае 1942 г. А. Гитлер заявил о возможности проведения в условиях войны экспериментов над заключенными, если они идут «на благо государства»[293]. Однако главной причиной начала экспериментальных операций К. Гебхардта в июле 1942 г. можно считать высокую смертность солдат вермахта от газовой гангрены, в результате чего в их среде складывалось негативное отношение к военным врачам. Это недовольство основывалось также на том факте, что применение химиотерапии у союзников было весьма эффективным.

С июля 1942 по август 1943 г. в Равенсбрюке было проведено от 79 до 86 операций[294]. 74 из них нацисты осуществили на польках, прибывших в Равенсбрюк тремя специальными эшелонами, состоявшими из участниц Сопротивления[295]. Отобранные для операций женщины делились врачами на подгруппы, некоторым в искусственно созданные раны вводили гнойные бактерии разного рода, другим ампутировали кости ног.

После окончания операции к женщинам не разрешали приближаться другим заключенным, ухаживали за ними лишь специально подготовленные медсестры. По сведениям узниц, прооперированным не давали никаких обезболивающих средств. В то же время лагерные собаки, подвергавшиеся операциям, в течение пяти дней получали морфий[296]. Следует также отметить, что если сначала узницы, не зная, что над ними будут производиться эксперименты, не противостояли направлению на операции, то позднее женщины оказывали всевозможное сопротивление. Итогом подобного противостояния стала отправка 10 полек в бункер, где они были насильно прооперированы в примитивных условиях.

Непосредственным результатом опытов стала смерть пяти женщин, а также расстрел шести с еще не зажившими ранами[297]. Остальные, на всю жизнь оставшиеся инвалидами и называвшиеся в лагере «кроликами»[298], выжили во многом благодаря опеке со стороны других узниц, которые помогали не только едой, медикаментами, но и противостояли попыткам лагерного руководства отправить их в газовую камеру[299].

В 1943 г. профессор Гебхардт и его ассистент доктор Фишер представили результаты проведенных ими экспериментов в Медицинской академии Берлина[300]. В содержании доклада, преуменьшавшего роль сульфонамидов при лечении газовой гангрены, не упоминалось о том, что опыты проводились на женщинах концентрационного лагеря Равенсбрюк. По итогам исследований Карл Гебхардт был награжден нацистским орденом[301].

Помимо экспериментов, проводившихся под руководством одного из главных эсэсовских врачей, медицинский персонал Равенсбрюка также осуществлял различные опыты над заключенными. Например, доктор Шульце из клиники в Хоэнлихене ставил опыты на щитовидной железе женщин, доктор Трейте, будучи гинекологом, проводил урологические, гастроэнтерологические и гинекологические операции[302]. Специальные эксперименты, о которых не имеется достаточно свидетельств, проводились на психически больных женщинах[303]. Особое место в истории Равенсбрюка, как и опыты Карла Гебхардта, заняли операции по стерилизации, первые из которых были проведены под руководством доктора Трейте над пятнадцатью душевнобольными узницами[304]. Однако основная масса подобных опытов была осуществлена профессором Клаубергом[305] и доктором Шуманом[306] в начале 1945 г.[307].

Вследствие наступления войск Красной армии на Восточном фронте, а также после открытия второго фронта в июне 1944 г. начался коллапс системы нацистских концентрационных лагерей[308]. Десятки тысяч женщин, оказавшихся в этот момент в Равенсбрюке, либо распределялись по филиалам, либо уничтожались. Спецификой последнего этапа функционирования лагеря стало то, что уничтожение происходило непосредственно в самом Равенсбрюке. Для этого в концентрационном лагере были изменены функции молодежного лагеря Укермарк, а также начала работать газовая камера.

Молодежный лагерь Укермарк, располагавшийся неподалеку от Равенсбрюка, начал функционировать с июня 1942 г.[309] Именно туда, якобы «на перевоспитание», направлялись девушки, совершившие с точки зрения нацистского законодательства различные проступки. Это мог быть отказ от участия в Союзе немецких девушек, отсутствие работы, проституция, бродяжничество, связь с мужчинами-иностранцами.

Комендант Равенсбрюка являлся начальником Укермарка, но непосредственное управление лагерем осуществляла чиновница, подчинявшаяся отделу уголовной полиции Главного управления имперской безопасности. В ее ведение входило не только сообщение всех наиболее важных вопросов жизни лагеря коменданту, но и надзор, обучение как женского персонала лагеря, так и своих «питомцев»[310]. В структуре руководства имелись также должности воспитательниц, выполнявших функции, схожие с обязанностями надзирательниц Равенсбрюка.

Несмотря на то что Укермарк обозначался нацистами как центр по перевоспитанию, он, по мнению известного немецкого исследователя национал-социализма В. Бенца, приближался по своей сути к концентрационному лагерю для молодежи[311]. Повседневная жизнь в нем была строго регламентирована и направлена якобы на привитие девушкам таких качеств, как дисциплина, порядок, усердие. Для достижения поставленных целей применялись избиения, лишение пищи, запрет на общение, направление в бункер Равенсбрюка[312]. Помимо жестокого обращения одним из главных средств по перевоспитанию заключенных являлась принудительная многочасовая трудовая деятельность на различных предприятиях, сотрудничавших с Равенсбрюком, а также в сельском хозяйстве.

Общее число девушек, находившихся в Укермарке с июня 1942 по конец 1944 г., составляло около 1100 человек[313]. Они размещались в 15 бараках, каждый из которых был огорожен колючей проволокой. Начиная с 1944 г. распределение заключенных по баракам осуществлялось в соответствии с трехступенчатой системой, ориентированной на исследования, проходившие в лагере под руководством Криминально-биологического института Роберта Риттера[314]. Это означало, что узницы делились нацистами на три группы и размещались в различных бараках. К первой группе относились женщины, подлежавшие с точки зрения нацистов так называемому «перевоспитанию» с возможностью последующего возвращения в «народное сообщество». Они получали маркировку «E»[315]. Заключенных второй группы – «D»[316] – нацисты считали потенциально опасными, а посему направляли их в дальнейшем из Укермарка в концентрационные лагеря. И наконец, существовала еще одна категория узниц, обозначавшаяся литерой «F»[317], судьба которой не была определена. Нацисты могли как освободить представительниц этой группы, так и депортировать в концентрационный лагерь[318]. Условия существования в бараках существенно различались и зависели от маркировки. Итогом этих исследований Р. Риттера стало то, что в конце 1944 г. 58 девушек были отпущены для ведения домашнего хозяйства, 80 отправлены к их родителям, 22 в учреждения опеки и лечебницы, 71 в концентрационный лагерь[319].

С декабря 1944 г. молодежный лагерь стал центром по уничтожению заключенных, а также местом временного размещения узниц перед отправкой в газовую камеру[320]. Из женского концентрационного лагеря в Укермарк была перевезена основная часть больных и пожилых заключенных, тем самым освобождались бараки для женщин, прибывавших в огромном количестве из эвакуировавшихся лагерей Венгрии, Польши, Словакии. Основными причинами смертности непосредственно в самом молодежном лагере являлись плохие условия жизни и применение нацистами ядов в виде уколов и порошков[321]. Массовое убийство женщин осуществлялось и в газовой камере.

Появление газовой камеры в Равенсбрюке Ж. Тиллион связывала с циркуляром Г. Гиммлера, в котором говорилось о необходимости увеличить смертность в лагере до 2000 женщин в месяц[322]. Именно для организации работы газовой камеры в женский лагерь из Аушвица направлялись Отто Моль[323] и Йоханн Шварцхубер. Последний, являясь обвиняемым на судебном процессе, заявил, что был «счастлив, покидая Освенцим, и не хотел бы начинать подобное (организацию газаций. – А.С.) второй раз»[324].

На судебных процессах в отношении руководства Равенсбрюка[325] комендант лагеря Ф. Зурен и его заместитель Й. Шварцхубер показали, что в январе 1945 г. деревянный барак, находившийся в нескольких метрах от крематория и лагерной стены, перестроили и он начал функционировать как газовая камера[326]. Однако обнаруженные в ходе данного исследования фотографии названного барака, сделанные сразу после освобождения лагеря, не позволяют однозначно подтвердить свидетельства руководителей Равенсбрюка[327]. В этой связи следует иметь в виду и другие упоминания, например о передвижной газовой камере. О ней свидетельствовали Ванда Кидержинска, указывавшая на машину «Грюне Мина»[328], а также некоторые бывшие заключенные, вспоминавшие о железнодорожном вагоне, который находился либо неподалеку от лагеря «Сименс», либо у Укермарка[329].

В связи с тем, что большая часть документов лагерной администрации была уничтожена нацистами, однозначно определить время функционирования газовой камеры не представляется возможным. В соответствии с имеющимися данными момент начала ее работы относится к концу января 1945 г.[330], а завершение деятельности – к апрелю 1945 г.[331]

В январе 1945 г. бараки № 27–32 были отделены от остального лагеря колючей проволокой. Именно туда направлялись больные и слабые женщины, получившие от врачей «розовые карточки», означавшие освобождение от работы. Позднее они были перевезены в молодежный лагерь Укермарк, а оттуда на машинах отправлены в газовую камеру. Существовали и другие пути, по которым узницы попадали в газовую камеру, – непосредственно из лагерной больницы и палатки, из филиалов[332].

После газации лагерные врачи подтверждали наступление смерти у заключенных, а затем специальная группа мужчин-узников – «зондеркоманда»[333], состоявшая из одиннадцати человек, – переносила трупы в находившийся неподалеку крематорий, в котором они сжигались[334]. Однако в последние месяцы существования Равенсбрюка крематорий работал на пределе своих возможностей, что обуславливалось высокой смертностью узниц. О сложившейся критической ситуации свидетельствует характеристика, которую от лагерной администрации получил начальник крематория Вальтер Шенк: «С начала декабря 1944 г. крематорий совершенно перегружен. Налицо имелись все признаки того, что он остановится и если этого не случилось, то надо это приписать только тому факту, что унтершарфюрер Шенк не пользовался ни воскресеньями, ни праздниками и, невзирая ни на что, работал»[335]. Именно В. Шенк показал после войны на судебном процессе, что трупы загазованных заключенных уничтожались только ночью и только специально прибывшей для этого из Аушвица командой[336].

Что же касается общего числа заключенных, погибших в газовой камере, то его точное определение также весьма затруднительно. Например, в акте, составленном советскими узницами – медицинскими работниками после освобождения лагеря, отмечалось, что с 3 по 30 марта 1945 г., «по статистическим данным бюро», было уничтожено 3311 узниц, из них 431 русская[337]. Другие группы бывших советских заключенных Равенсбрюка приводили сведения, что «только за апрель погибло 4000–5000 человек»[338], а за март газами было отравлено 6000 узниц[339]. Шутцхафтлагерфюрер Й. Шварцхубер в своих показаниях определял общее число загазованных в 2300–2400[340]. Наиболее обоснованными представляются данные, приводившиеся Анис Постель-Виней – бывшей узницей, проводившей исследование по данному вопросу. Она отмечала, что с января по апрель 1945 г. было уничтожено около 6000 заключенных[341]. Схожие данные предлагала и польская исследовательница Ванда Кидержинска, обозначая в своей монографии цифру в 5500 женщин[342].

Последние месяцы существования Равенсбрюка характеризовались не только уничтожением заключенных, но и массовой депортацией узниц. В 1944 г. в связи с эвакуацией лагерей, располагавшихся на востоке, из Майданека в Равенсбрюк было доставлено около 1000 узниц[343]. В том же году в женский лагерь начали прибывать заключенные из Аушвица[344]. Однако очень скоро Равенсбрюк оказался переполнен, и администрации пришлось переправлять поступавших заключенных в другие концентрационные лагеря. Так, в начале 1945 г. свыше 5000 узниц были депортированы в Маутхаузен и Берген Бельзен[345]. С января по апрель 1945 г. в филиалы Флоссенбурга, Бухенвальда и Дахау было перемещено около 4400 женщин[346]. В то же время в Равенсбрюк продолжали поступать узницы из филиалов и лагерей, располагавшихся на востоке, например из Миттельбау-Дора или Ватенштед-Ляйнде[347]. После непродолжительного пребывания в женском концентрационном лагере узницы направлялись далее на запад.

Понимание некоторыми представителями Третьего рейха того факта, что война проиграна, привело к установлению ими контактов с союзниками и различными международными организациями. В. Шелленберг[348] провел переговоры с председателем Красного Креста профессором К. Буркхардтом[349], а Г. Гиммлер с руководителем Шведского Красного Креста графом Ф. Бернадотом[350]. Помимо вопросов об условиях капитуляции Германии стороны оговорили также проблему освобождения заключенных из немецких концентрационных лагерей[351]. 4 апреля 1945 г. в Равенсбрюк прибыли представители Канадского и Американского Красного Креста и на следующее утро вывезли в Швейцарию 300 женщин[352]. Еще через несколько дней из женского лагеря была эвакуирована большая группа представительниц Скандинавских стран[353]. В лагерь были доставлены посылки с медикаментами и продовольствием для оставшихся узниц[354]. 20 апреля в рамках так называемой «акции Бернадот» началась эвакуация женщин из Равенсбрюка. Уже к 29 апреля от 7500 до 8000 ослабевших и больных заключенных, прежде всего евреек, а также гражданок европейских стран, были доставлены Красным Крестом сначала в Данию, а затем в Швецию[355].

Наступление Советской армии заставило руководство Равенсбрюка начать 23 апреля эвакуацию лагеря. С этого момента из него вывозилось оборудование эсэсовских предприятий, уничтожались непосредственные свидетельства преступлений. 27 апреля заключенные, способные передвигаться, были выстроены эсэсовцами в колонны и пешком направлены на запад и север – в сторону, противоположную наступавшим советским войскам. Для такого трудного пути ослабевшим после долгого заключения женщинам нацисты выдали лишь немного провианта из посылок, полученных от Красного Креста[356]. На протяжении всего маршрута многие узницы либо погибли, не выдержав тяжелой физической нагрузки, либо были уничтожены эсэсовцами[357]. Среди заключенных этот марш получил название «марш смерти», а количество участвовавших в нем узниц составило от 15 000 до 30 000 человек[358].

В самом Равенсбрюке остались 2000–3000 наиболее слабых и больных заключенных[359]. Именно они были первыми, кого освободили передовые части 49-й армии 2-го Белорусского фронта, появившиеся в лагере 30 апреля[360]. В «Журнале боевых действий войск 49 армии» в этот день значилось, что «…преодолевая упорное огневое сопротивление и контратаки противника в многочисленных междуозерных дефиле, наступавшие части в трудных условиях местности продвинулись за день на 12–20 км, овладели крупным населенным пунктом Фюрстенберг…»[361]. За подобные «отличные действия» войскам армии приказом Верховного Главнокомандующего № 352 от 30.04.1945 г. была объявлена благодарность[362]. Однако освобождение женского концентрационного лагеря Равенсбрюк в «Журнале» не значилось.

После окончания войны в бывшем концентрационном лагере, оказавшемся на территории советской зоны оккупации, расположился госпиталь, где получали первую медицинскую помощь бывшие узницы. Тем не менее, несмотря на все усилия врачей, смертность среди них в первые дни и недели мая 1945 г. была высокой[363]. Всего же за весь период функционирования женского концентрационного лагеря в нем погибло около 30 000 человек[364]. В июне 1945 г. в теперь уже бывшем нацистском концентрационном лагере Равенсбрюк был организован лагерь для репатриированных № 222, а оставшиеся больные переведены в различные госпитали и больницы[365].

2.2. Женщина в концентрационном лагере: гендерный аспект

Насилие нацистов в отношении узниц проявлялось сразу по прибытии женщин в лагерь, когда они подвергались дезинфекции в так называемой «бане». В эту процедуру входило получение лагерной одежды после холодного душа и бритья волос на теле и голове узниц[366]. Впоследствии узницы могли быть наказаны за определенные «провинности» и снова подвергнуться принудительной стрижке волос[367]. Это вторжение в пространство телесности было чрезвычайно болезненно для женщин. Обезображенные головы женщин, утративших волосы, традиционно воспринимавшиеся ими в качестве символа привлекательности и женской индивидуальности, должны были, по замыслу нацистов, служить деперсонализации узниц[368]. Восприятие подобной процедуры как насилия над личностью становилось для женщин той причиной, по которой бывшие узницы мстили надзирательницам, обривая их налысо после освобождения в апреле 1945 г.

Травмировавшим женщин опытом, усугублявшим то, что они уже пережили по прибытии в лагерь, являлся гинекологический осмотр врачом-эсэсовцем в «бане». Это медицинское освидетельствование грозило прежде всего опасностью венерических заболеваний, ибо все поступавшие, независимо от состояния их здоровья, осматривались с помощью одних и тех же инструментов[369].

Важно отметить, что вся процедура поступления женщин в лагерь сопровождалась присутствием мужчин-эсэсовцев, не только наблюдавших за обнаженными женщинами, но и непристойно комментировавших происходившее[370]. Наличие мужчин оскорбляло чувства женщин, для большинства которых скромность являлась одним из обязательных компонентов модели поведения в довольно патриархальных обществах довоенного времени. Многие узницы никогда не видели обнаженными даже собственных матерей, сестер, не говоря уже о посторонних женщинах или тем более мужчинах. Ситуация, складывавшаяся по прибытии в Равенсбрюк, безусловно, вызывала у заключенных чувство стыда и унижения. Оказанное психологическое давление по-разному, но все же весьма негативно воздействовало на все группы узниц[371]. Лишь проститутки уже имели в своей жизни опыт принудительных медицинских проверок, даже в присутствии мужчин, поэтому в концентрационном лагере они, в основной своей массе, ощущали только угрозу неопределенного будущего[372].

Узницы Равенсбрюка в рабочем бараке.

Лагерная униформа была не только фактором первоначальной деморализации узников по прибытии в лагерь. Являясь символом лагеря, она постоянно воздействовала на заключенных, напоминая им об их принадлежности к этому пространству и отделяя их тем самым от внешнего мира. Одновременно униформа служила нивелированию индивидуальных различий во внешнем виде женщин[373].

Стресс, антисанитарные условия проживания, плохое питание, а также тяжелая физическая работа отрицательно влияли на организм узниц. Одним из последствий становилось исчезновение менструации. По свидетельствам бывших узниц, аналогичный результат мог достигаться также с помощью применения специальных химических препаратов, которые либо подмешивались им в пищу, либо вводились в виде инъекций[374]. Подобное нарушение менструального цикла было характерно для основной массы заключенных. Исключением являлись лишь женщины, сотрудничавшие с лагерной администрацией и в силу этого имевшие более сносные условия жизни. При этом сам факт наличия или исчезновения менструации мог по-разному восприниматься женщинами. С одной стороны, те узницы, у которых сохранялся менструальный цикл, не только испытывали дискомфорт в связи с отсутствием элементарных гигиенических средств, но и наказывались надзирательницами или старшими заключенными в бараках из-за неспособности скрыть от окружающих естественную реакцию женского организма. С другой стороны, узницы, у которых менструация пропадала, хотя и имели некоторые преимущества в лагерном быту, переживали страх перед возможной неспособностью родить ребенка после освобождения[375].

К деструктивным психологическим и физическим факторам воздействия на заключенных относился в Равенсбрюке тяжелый физический труд. Работа, выполнявшаяся узницами, например разгрузка песка, рубка деревьев, мощение улиц и т. д., зачастую была непосильна для женщин. Возникавшие перегрузки являлись не только причиной исчезновения менструации или истощения, они приводили к тяжелым травмам, последствия которых сказывались на протяжении всей жизни женщин.

Особое место в истории концентрационного лагеря Равенсбрюк занимает тема работы узниц в нацистских борделях различного типа – для СС, вермахта, рабочих принудительного труда и узников мужских концентрационных лагерей. Публичные дома отличались не только разными условиями жизни в них женщин, что обусловливалось прежде всего контингентом посетителей, но и задачами, которые ставили перед ними нацисты. Так, на бордели для солдат и офицеров вермахта возлагалась функция борьбы с гомосексуализмом и венерическими заболеваниями в армии. Бордели для мужчин, принудительно угнанных на работу в Германию, должны были способствовать повышению производительности труда и исключить половые связи иностранцев с немецким населением. Публичные дома для СС способствовали, по всей вероятности, «отдыху» представителей «арийской» расы. И наконец, бордели, появившиеся в 1942 г. при мужских концентрационных лагерях, должны были стимулировать работу узников на предприятиях и продолжать политику атомизации лагерного общества. Узники, получавшие возможность посещения публичных домов, вызывали зависть и ненависть у солагерников[376].

Основной контингент женщин, отправлявшихся на работу в бордели, формировался в Равенсбрюке. При этом привлекались не только бывшие проститутки, но и представительницы других лагерных категорий[377]. Главными критериями для отбора в бордели служили как сексуальный опыт женщин, так и их здоровье, красота. В большинстве случаев женщин принуждали к работе в борделях. Лагерная администрация также могла обманывать узниц, особенно на ранних этапах существования публичных домов, обещая женщинам хорошую зарплату, жильё, еду, одежду и, что особенно важно, свободу после шести месяцев работы[378]. Бывшая узница Равенсбрюка Э. Бухман так описывала отбор узниц в бордели: «В лазарете Равенсбрюка их выводили напоказ раздетыми, и эсэсовские офицеры сортировали их. Конечно, дело не обходилось без целого потока самых омерзительных и похабных острот. Заключенные должны были доказывать свои «способности», повествуя о своем «опыте»[379]. Пытаясь избежать суровой лагерной действительности, многие узницы верили обещаниям администрации и соглашались, тем более что нацисты обращались прежде всего к заключенным, которые находились в совершенно бедственном положении. Абсолютное большинство узниц, оказавшихся в борделях, было вынуждено терпеть издевательства эсэсовцев. Основная масса женщин, заразившись венерическими заболеваниями или забеременев, возвращалась в Равенсбрюк[380]. Позже, когда информация о происходившем в борделях получила распространение, женщины старались любыми способами избежать направления в публичные дома.

Физическое насилие, являвшееся основным и перманентным методом деперсонализации личности узниц, а также разрушения их половой идентичности, присутствовало на всех этапах лагерной жизни женщин. Это насилие выражалось в ежедневных многочасовых перекличках узниц, направлении их в штраф-блок и бункер, где помимо сокращения пайка с 1940 г. применялось и наказание в виде ударов плетью[381]. Одна из бывших узниц, М. Вёлькерт, вспоминала, что после избиения комендант лагеря вместе со своими ближайшими сотрудниками заставил ее и еще нескольких узниц «выстроиться в ряд, нагнуться и поднять юбки». Все это сопровождалось циничными замечаниями и издевательствами[382]. Другой демонстрацией абсолютной власти СС были изнасилования заключенных. Вторгаясь в интимную сферу узниц, эсэсовцы унижали женщин, наносили серьезную травму их психическому и физическому здоровью[383].

Однако особое место в истории Равенсбрюка занимали операции по стерилизации женщин[384], проводившиеся К. Клаубергом и Х. Шуманом в начале 1945 г. Опыты К. Клауберга основывались на введении в живот женщин инъекций сульфата бария и смеси формалина с новокаином. Они были признаны недостаточно «эффективными», ибо узницы после них долго болели и не могли работать на предприятиях[385]. В отличие от К. Клауберга, Х. Шуман применял для стерилизации рентген, приводивший к сильному облучению заключенных[386]. В течение 1945 г. в Равенсбрюке было стерилизовано от 70 до 140 узниц[387]. В основной массе операциям подвергались цыганки. При этом женщинам приходилось писать заявление о добровольности своего согласия на стерилизацию, которая, по обещаниям врачей, могла обеспечить освобождение из лагеря. Тем не менее и после операции узницы свободу не получали[388]. Таким образом, жестокое воздействие извне приводило к разрушению одной из основных составляющих гендерной идентичности женщин – представления о себе как о матери.

Однако обращение к вопросу о положении женщин в концентрационном лагере Равенсбрюк будет неполным без рассмотрения тех методов, с помощью которых узницы пытались сохранить свою гендерную идентичность[389]. Например, некоторые из вновь прибывавших в лагерь заключенных обращались к различным методам психологической защиты уже во время процедуры посещения «бани». Бывшая узница А. Бруха вспоминала о том, как она заставляла себя представить окружающую действительность в виде театральной постановки, в которой она принимает участие, наблюдая за действием со стороны[390]. Другая заключенная вспоминала в своих мемуарах слова старой француженки, борца Сопротивления, которая внушала: «Дети, эсэсовец – это не мужчина и не человек. Он для меня ящик». Под ее воздействием девушки проходили мимо эсэсовцев, не воспринимая происходившее столь негативно, как это могло бы быть[391]. В некоторых случаях фактором, смягчавшим шок лагерной «инициации», становился юный возраст девушек, а значит, и незавершенность процесса становления женской идентичности[392].

Узницы Равенсбрюка боролись за сохранение своей внешней женственности и индивидуальности. Все женщины с особой тщательностью заботились о своих волосах, используя редкую возможность помыть голову, расчесаться или даже создать подобие причесок[393]. Заключенные пытались также видоизменить униформу, например повязав платок или фартук несколько иначе, чем было положено, добавив внелагерные элементы к лагерной одежде, в частности нижнее белье. Помимо этого, узницы обменивали на хлеб такие редкие в концентрационном лагере вещи, как помаду или румяна[394], подчеркивая тем самым, хотя бы изредка, приоритет женственности над витальными потребностями в пище.

Отдельное внимание обращают на себя те виды труда, которые облегчали возможность реализации стратегии сохранения узницами собственной гендерной идентичности. В данном случае яркими примерами являлись немки – «свидетельницы Иеговы» и некоторые заключенные по политическим мотивам. Если первые зачастую работали уборщицами, сиделками или нянечками в домах эсэсовцев, то вторые могли трудиться в зданиях администрации. Постоянный контакт с лагерным руководством позволял данным группам узниц сохранять волосы, чисто одеваться, принимать душ, а также размещаться в специальных бараках[395]. Подобные преимущества могли иметь и девушки, которые соглашались на сексуальные контакты или принуждались к ним эсэсовцами и заключенными. Однако другие узницы относились к этому отрицательно, что объяснялось не завистью к их внешнему виду, а фактом согласия на подобное специфическое «сотрудничество» с врагом.

В соответствии с нацистской идеологией труд женщин на промышленных предприятиях характеризовался как низкоквалифицированный и трудоемкий[396]. Именно это позволило эсэсовской фирме «Текслед» избежать внедрения сложных станков в цехах для ткацкого производства и ограничиться хотя и более модернизированными, но все же швейными машинами. В итоге женщины не только осуществляли понятную и приемлемую для них работу, но и «Текслед» имела постоянную прибыль. Фирмы, использовавшие труд мужчин-заключенных, были обязаны применять высокотехнологичное оборудование и, таким образом, зачастую обрекались на неудачу, ибо узники оказывались не в состоянии освоить подобную технику[397].

Женщины-заключенные тащат вагон по территории лагеря

Восстановлению и поддержанию женской идентичности могли способствовать и контакты узниц с мужчинами – эсэсовцами, узниками или представителями гражданского населения. Опасность жестокого наказания за связь «арийцев» с «недочеловеками» не исключала интимных связей эсэсовцев и заключенных-женщин, обе стороны были вынуждены лишь держать это в строгом секрете[398]. Со стороны узниц такая близость могла использоваться и как средство выживания. Кроме того, женщины пытались общаться с представителями мужского отделения, существовавшего в Равенсбрюке. Хотя подобные попытки жестоко пресекались надзирательницами[399], тем не менее некоторым узницам удавалось устанавливать переписку между двумя частями лагеря[400]. Недостаток мужского внимания способствовал тому, что немцы-мастера на фабриках при лагере, то есть представители государства-врага, проявлявшие к узницам симпатию, запоминались последними почти всегда весьма положительно. Бывшая узница Равенсбрюка Е.И. Нечитайло вспоминала: «Я попала к одному мастеру – Францу, в цех. Он был очень хороший человек. Он все говорил мне: «Лена, когда вернешься домой, пришли мне крымского табака». Я бы, конечно, это с удовольствием сделала, но в это время нас Сталин считал изменниками родины, поэтому я ничего не могла сделать. А ведь он мне дважды спасал жизнь»[401].

Помимо того, женщины пытались сохранить в лагере те гендерные роли, которые имели в обществе до попадания в Равенсбрюк. Характерным примером проявления роли домохозяйки являлось написание и обсуждение рецептов различных блюд, имевшие место вопреки опасности жестокого наказания и трудностей в добывании бумаги и пишущих средств[402]. Эти рецепты также поддерживали чувство женственности узниц, помогая реконструировать свое прошлое и мечтать о будущем.

Умение организовать домашнее хозяйство, то есть сэкономить пищу, содержать одежду чистой, бороться с инфекционными заболеваниями, облегчало создание внутри лагерных категорий микрогрупп, которые у женщин, в отличие от мужчин-заключенных, были в большей степени похожи на «семьи»[403]. Такие микрогруппы, основывавшиеся на различных принципах – кровном родстве, общей национальности, долагерной дружбе, политических взглядах, вере и т. д.[404], являлись одним из основных условий выживания в концентрационном лагере, способом сохранения групповой идентичности и противостояния атомизации индивидов.

Безусловно, отношения, возникавшие в лагерных «семьях», носили в основном платонический – дружеский или родственный характер, тем не менее достаточно широко были распространены и лесбийские сексуальные контакты. Причем они имели место не только в среде якобы асоциальных женщин, но и в других лагерных группах[405], а также между так называемой лагерной «элитой» и узницами[406]. Бывшая узница Равенсбрюка, полька В. Полтавска, оказавшись в одном блоке с так называемыми асоциальными, впервые в жизни увидела лесбийство. Она не могла раздеться перед сном, стесняясь, так как многие из женщин наблюдали за ее наготой. В своих мемуарах она писала, что женщины, выполнявшие роль мужчин в лесбийских парах, соответствующим образом одевались, делали прически и даже имитировали мужской тембр голоса[407]. В дальнейшем многие узницы предлагали ей подобные отношения, от которых она отказывалась, однако данная ситуация удручала ее еще более, чем голод и тяжелый физический труд[408]. В то же время интимные связи с эсэсовцами и лесбийство могли не только в какой-то мере являться путем противостояния процессу разрушения женской идентичности, но и способом получения дополнительных материальных преимуществ – одежды, еды и т. д. Кроме того, лесбийские связи могли быть закономерным итогом отсутствия в течение многих лет психологической и физиологической любви со стороны мужчин[409].

Особое место в жизни узниц занимали дети, которые рождались в Равенсбрюке, привозились в лагерь или оставались на свободе. Направление беременных женщин в концентрационные лагеря было запрещено. Нацистский приказ от 6 мая 1943 г. подтверждал этот запрет, основываясь на том факте, что в концентрационных лагерях не было специальных условий для принятия родов[410]. Женщины должны были проверяться врачами не только на наличие венерических заболеваний, но и на беременность. Как отмечала немецкая исследовательница Б. Павелке, некоторых женщин, у которых при подобном долагерном обследовании был установлен факт беременности, направляли в больницу в Темплине и только потом в Равенсбрюк[411]. Если же роды происходили в самом лагере, в так называемом ревире – лагерной больнице, то, по свидетельствам бывших заключенных, узницам либо делали принудительный аборт, либо врачи убивали детей сразу после рождения[412]. Немецкая коммунистка Ш. Мюллер описывала один из примеров подобной жестокости: «Вдруг входит старшая медсестра с новорожденным на руках. Истопница распахивает дверцу топки и медсестра, бросив в топку сучившего ручками и ножками младенца, молча поворачивается и уходит. У меня сердце остановилось от ужаса, а та истопница равнодушно говорит: «Ты что так смотришь? Она это часто делает»[413].

Тем не менее в связи с частичным уменьшением количества гетто на Востоке, а также после Варшавского восстания в Равенсбрюк прибывало все большее количество беременных женщин. В итоге в сентябре 1944 г. в лагере начал функционировать так называемый блок для родов. Именно там находилась специальная книга, фиксировавшая новорожденных-заключенных, в которой вплоть до апреля 1945 г. – месяца освобождения Равенсбрюка – было зафиксировано 560 детей[414].

Помимо новорожденных в Равенсбрюке оказывались и несовершеннолетние заключенные. Количество детей в возрасте до 16 лет, привезенных в лагерь с родителями, родственниками или в одиночестве, составляло 881 человек[415]. Среди них были и дети из Советского Союза. В воспоминаниях бывших узниц отмечалось, что в конце 1944 г. в Равенсбрюк было доставлено 12–13 детей[416], которые только благодаря требованиям советских военнопленных, направившим к руководству лагеря своих представителей, были размещены вместе с ними в блоке. Учитывая то, что дополнительных порций питания на несовершеннолетних узников не выделялось, а условия для выживания были крайне тяжелыми, заключенные все же старались обеспечить им еду, отдых, одежду и даже игрушки[417], становясь для них так называемыми «лагерными матерями». Основной причиной появления такого рода феномена был материнский инстинкт, благодаря которому у заключенных появлялась цель жизни – спасение ребенка, а значит, выстраивалась и соответствующая стратегия выживания. Этому не могли помешать никакие запреты и препятствия со стороны лагерного руководства, выражавшиеся, например, в отказе выдавать отдельный паек для детей[418]. После войны некоторые из этих женщин усыновили детей, которых они спасали в Равенсбрюке[419].

Нельзя не отметить, что если у женщин вне лагеря оставались дети, то они также могли быть смыслом всех усилий, направленных на выживание в экстремальных условиях Равенсбрюка. В то же время расставание с ребенком становилось иногда источником отчаяния и утраты надежды на будущую встречу. Чем дольше была разлука с детьми, тем менее значимыми они были для многих узниц в качестве смыслообразующей основы выживания[420]. В условиях лагеря женщины зачастую вообще могли концентрироваться только на себе, вытесняя из сознания наличие в своей жизни ребенка[421].

Глава 3

Особенности стратегий выживания основных категорий узниц Равенсбрюка

Женщины Равенсбрюка, представлявшие 40 национальностей из 20 европейских стран, в соответствии с причиной ареста относились нацистами к различным категориям заключенных. Так, к политическим узницам, носившим на униформе красный треугольник, лагерное руководство причисляло не только немок – членов оппозиции, но и женщин из европейских стран, оккупированных во время Второй мировой войны. «Свидетельницы Иеговы», получавшие при регистрации фиолетовый винкель, и уголовницы, чья маркировка была зеленого цвета, состояли преимущественно из гражданок Германии и Австрии. Наконец, асоциальных женщин (нищих, бродяг, проституток) и цыганок нацисты обозначали черным треугольником, а евреек – желтым. При этом следует помнить, что распределение заключенных женщин по лагерным категориям порой осуществлялось нацистами весьма субъективно. Анализ борьбы за жизнь представительниц различных категорий узниц позволяет выделить группы заключенных, не идентичные нацистской маркировке. Главным критерием являются стратегии выживания, которые выбирала та или иная фракция узниц Равенсбрюка. Учитывается и влияние внешних фак- торов – пространственных (блока, в котором жили узницы), временных (событий, значимых лишь для определенных категорий заключенных), индивидуальных (национально-государственной принадлежности, положения узниц в лагерной иерархии, их взаимоотношений с представителями лагерной администрации).

3.1. Политические заключенные

В 1939 г. заключенные по политическим мотивам отнюдь не были самой многочисленной категорией. Однако со временем ситуация начала меняться, и к середине 1941 г. они составляли уже 36 % от общего числа узниц[422]. Всего же за более чем шестилетний период существования Равенсбрюка к категории политических нацисты относились 80 % заключенных[423]. Это были в первую очередь узницы из Польши, СССР, Германии и Франции.

Среди женщин, оказавшихся в Равенсбрюке по политическим статьям, представительницам левых партий различных национальностей, советским военнопленным, полькам – в первую очередь членам скаутских организаций, в наибольшей степени удалось воспроизвести структуру долагерных групп и модели поведения, с опорой на собственный опыт[424].

Женщины, являвшиеся членами различных партий до заключения в Равенсбрюк, обладали рядом общих характеристик: способностью создавать или встраиваться в организованную группу, подчиняться решению наиболее авторитетных в плане политического опыта функционеров, формировать мировоззрение, непримиримое к идеологии нацизма, а также действовать в рамках нелегальной, подпольной организации. Однако, несмотря на общность целей в борьбе с национал-социализмом, между представительницами различных партий могло сохраняться противостояние, сформировавшееся еще в ходе политического противостояния в 1920–1930-х гг. Так, например, существовали идеологические противоречия между немецкими коммунистками и социал-демократками[425]. Наиболее ярким примером был опыт социал-демократки М. Бубер-Нойман, которая на протяжении долгого времени подвергалась изоляции со стороны коммунисток и даже опасалась за свою жизнь[426]. Причиной стал тот факт, что она, будучи депортированной в Равенсбрюк из ГУЛАГа, знала реальную ситуацию в советских лагерях и делилась этой информацией с другими заключенными. Для ортодоксальных коммунисток М. Бубер-Нойман становилась «троцкисткой» – человеком, пытающимся подорвать авторитет Советского Союза в представлении узниц.

В 1939–1940 гг. коммунистки и близкие к ним по убеждениям женщины смогли лишь отчасти реализовать свой долагерный опыт. Возникавшие в это время в Равенсбрюке объединения представительниц левых взглядов были малосплоченными. Это объяснялось как отсутствием лидеров, так и политикой нацистов, которые изначально делали ставку в «самоуправлении»[427] на уголовниц и женщин из категорий, определявшихся лагерным руководством как асоциальные. Тем самым нацисты лишали так называемых политических возможности занять значимые посты, которые облегчали процесс создания сплоченных, законспирированных объединений. Более того, в первые годы существования Равенсбрюка сами заключенные по политическим мотивам игнорировали сотрудничество с лагерным руководством, усматривая в этом предательство своих идеалов. Только в 1940 г. ситуация изменилась. Именно тогда в Равенсбрюк была депортирована коммунистка, чешка Йожка Ябуркова, которая взяла на себя миссию объединения представительниц левых взглядов различных стран[428].

В 1941 г. руководство Равенсбрюка изменило свою тактику. На ведущие посты в лагерном «самоуправлении» стали назначать политических узниц, в первую очередь немецких и австрийских коммунисток и социал-демократок. Такое положение дел явилось следствием увеличения числа заключенных «неарийского» происхождения, прежде всего славянок, депортированных нацистами с территорий, оккупированных вермахтом.

Политические немки и австрийки размещались в бараках № 1–2, организация внутреннего пространств которых существенно отличалась от большинства блоков Равенсбрюка. Это обусловливалось несколькими причинами. Во-первых, названные бараки были показательными и использовались руководством лагеря для демонстрации приемлемых условий заключения женщин во время проверок комиссиями Международного Красного Креста. Во-вторых, политические заключенные сами прекрасно осознавали опасность инфекционных заболеваний и заботились о чистоте. Как следствие, пространство барака становилось основой для построения стратегий выживания, направленных не только на физическое спасение, ибо, соблюдая гигиену, узницы тем самым сохраняли самоуважение, а значит, и собственную долагерную идентичность, отличную от навязывавшейся нацистами идентичности заключенных.

Осенью 1943 г. в Равенсбрюк были доставлены немки Фрида Гюнцбург и Мела Эрнст. Именно по их инициативе наладились регулярные связи гражданок Германии с французскими, советскими, чешскими представительницами левых взглядов[429]. Среди коммунисток и сочувствовавших им женщин возникла сеть групп, поддерживавших постоянное взаимодействие и названная позже советскими военнопленными «Интернациональным коммунистическим кольцом». И хотя деятельность этой сети координировалась лидерами различных национальных групп[430], какая-либо организация с единым руководящим центром, которая бы объединила представительниц левых взглядов и узниц других категорий, в Равенсбрюке отсутствовала.

Деятельность «коммунистического кольца» облегчала выживание узниц в концентрационном лагере. Но его эффективность во многом зависела от той значительной роли, которую играли коммунистки в 1941–1945 гг. в лагерном «самоуправлении». Именно изменение положения политических узниц в связи с их привлечением к работе в «самоуправлении» способствовало выживанию коммунисток и примыкавших к ним женщин.

Большое значение для физического спасения многих узниц имела деятельность представительниц австрийской группы. Мария Бернер и Анна Ханд, работавшие в комендатуре лагеря, изменяли списки заключенных таким образом, чтобы перевести ослабевших на легкую работу, вычеркивали из списков тех, кого нацисты собирались отправить в другой лагерь или в газовую камеру. Бертль Лаушер, Паула Лейбль, Эмма Мауэрхофер, Анна Вамсер добывали со склада теплую одежду. Мария Буреш и другие женщины, занятые в эсэсовской столовой и кладовой, доставали дополнительные порции пищи. Хермине Юрза изготавливала обувь для заключенных, что было крайне важно в условиях тяжелых физических нагрузок, выпадавших в Равенсбрюке на долю женщин[431].

Особой подгруппой, входившей в категорию заключенных по политическим статьям, являлись советские военнопленные. Они обладали общим долагерным опытом, составляющими которого являлись антифашизм, непосредственное участие в боевых действиях и принадлежность к четко организованной и жестко структурированной, иерархичной организации – армии. За время перемещения по лагерям для военнопленных от группы отделялись предатели, что делало ее более монолитной[432]. И несмотря на то что внутри группы сохранялись фракции, имелись все предпосылки для совместных действий узниц – советских военнопленных.

Первая группа советских женщин-военнопленных (около 500 человек), состоявшая преимущественно из медсестёр, радисток, связисток, прибыла в Равенсбрюк в 1943 г.[433]. Вначале они были размещены в блоке № 12, позднее – в огороженном колючей проволокой бараке № 32[434]. Изолированное положение являлось фактором, который ограничивал возможность поддержки советских военнопленных извне, со стороны других групп. Несмотря на это, женщинам удалось наладить контакты с представительницами левых взглядов различных европейских стран. Так же как немецкие и австрийские коммунистки, советские узницы обустроили пространство той части блока, в которой располагались. Они выстроили собственную внутригрупповую иерархию, что привело к распределению обязанностей и способствовало поддержанию чистоты и порядка. В дополнение к воинским званиям причинами выделения в группе лидеров были знание иностранных языков, опыт, организаторские данные. Подобными характеристиками обладала, например, Евгения Лазаревна Клем – преподаватель истории Одесского университета, пользовавшаяся непререкаемым авторитетом среди военнопленных. Именно она устанавливала контакты с коммунистками из других стран, получала от них необходимую информацию и помощь[435]. Бывшая узница А. Н. Чарнецкая-Бойченко так вспоминала о Е.Л. Клем: «Спасибо ей, что мы выжили, потому что она нас не оставляла в беде. Она говорила: «Помните, никогда Гитлер Россию не победит. Помните, не давайте себя в обиду. Не плачьте при них, не показывайте свою слабость! Держитесь…»[436]

Постепенно сложилось зависимое положение советских женщин-военнопленных от коммунисток из Европы и солидарных с ними групп[437]. Главной причиной этого являлся временной фактор. На момент прибытия военнопленных в лагерь все значимые посты в лагерном «самоуправлении» уже были заняты депортированными ранее в Равенсбрюк немками, австрийками, чешками, польками[438]. Отрицательную роль играло славянское происхождение женщин, а также незнание немецкого языка, что не позволяло военнопленным закрепиться в лагерном «самоуправлении». Редкие назначения советских женщин-военнопленных в больницу или слесарную бригаду осуществлялись только благодаря поддержке иностранок[439].

Помимо военнопленных группа советских узниц включала «восточных рабочих», обладавших меньшими шансами на выживание в силу ряда причин. Женщины, угнанные на принудительные работы в Германию, так же, как и военнопленные, являлись славянками, а значит, не имели возможности закрепиться в лагерном «самоуправлении». Однако в их среде отсутствовали лидеры, владевшие иностранными языками и устанавливавшие контакты с иностранными узницами. Общение с представительницами других национальностей строилось у «восточных работниц» на невербальном уровне либо на русском языке, если иностранки им владели[440]. «Восточные работницы» не смогли организовать внутреннее пространство блоков, в которых размещались таким образом, чтобы это способствовало их выживанию в условиях лагерной антисанитарии. Подобная ситуация обусловливалась отсутствием у них лидеров, а также принципов, в соответствии с которыми упорядочивались действия группы. При этом женщины не имели такого уровня поддержки со стороны представительниц европейских левых взглядов, каким обладали военнопленные. Большинство из них являлись крестьянками по происхождению и прибыли из различных областей СССР, прежде всего из Украины. Они не обладали ни достаточным уровнем образования, чтобы знать иностранные языки и контактировать с другими узницами, ни широтой мировоззрения. Отсутствие опыта участия в таких структурированных организациях, как армия и партия, не позволяло им создать группу со своей структурой и моделью поведения, что осложняло выживание в экстремальных условиях. В итоге «восточным рабочим» приходилось опираться преимущественно на свой индивидуальный опыт и физическое здоровье.

Взаимоотношения внутри группы советских женщин складывались напряженно и противоречиво. Уже по прибытии в лагерь военнопленные не желали идентифицировать себя с остальными советскими узницами. Они потребовали у лагерной администрации винкель, отличавшийся от всех и подчеркивавший их статус бывших военных[441]. В результате бойкота военнопленные получили красные треугольники с буквами «SU» – «Советский Союз»[442]. Таким образом, они сразу позиционировали себя как особую категорию советских узниц, с собственной групповой идентичностью. В воспоминаниях бывших «восточных рабочих» нередко подчеркивалось отстранённое отношение к ним со стороны военнопленных-женщин[443]. Однако существовали и такие случаи, когда военнопленные становились их наставницами, рассказывали о положении на фронтах, давали различные задания[444]. Военнопленные пытались не только помочь соотечественницам, но иногда и повлиять на мировоззрение «восточных рабочих».

Причинами сложных взаимоотношений между советскими военнопленными и «восточными рабочими» могли служить как опыт военных, отличавшийся от опыта остальных советских женщин, так и возможность взаимодействия с заключенными-иностранками, прежде всего европейскими коммунистками, определявшими многое в лагере в силу их статуса в лагерном «самоуправлении». Все это позволяло военнопленным выстраивать такую модель отношений с «восточными рабочими», когда, обладая большей информацией, военнопленные как бы «просвещали» других узниц. Они могли ощущать собственное превосходство по отношению к тем, кто был угнан в Германию в качестве гражданского лица или прибыл добровольно[445].

Безусловно, «восточные рабочие» старались обеспечить себе лишнюю порцию еды, одежду, лечение, но в сравнении с военнопленными эти попытки затруднялись отсутствием поддержки со стороны наиболее авторитетных лагерных групп[446]. В некоторых случаях противоречия во взаимоотношениях между женщинами из Советского Союза и заключенными – представительницами лагерного «самоуправления» выражались в открытом противостоянии. В воспоминаниях бывших «восточных рабочих» имеются свидетельства даже о драках, например, с польками[447].

Наряду с коммунистками именно польки являлись наиболее влиятельными в лагерной иерархии заключенных. Однако подобное положение сложилось отнюдь не сразу. Как и в случае с представительницами левых взглядов, до 1941 г. гражданки Польши не играли сколько-нибудь значимой роли в «самоуправлении» узниц Равенсбрюка. Лишь с изменением в 1941 г. приоритетов нацистской политики по организации внутрилагерного управления, а также прибытием в лагерь полек, говоривших по-немецки, из Померании, Познани, Силезии, ситуация начала меняться. Появившимся женщинам удалось установить контакты с немецкими и австрийскими заключенными по политическим статьям, благодаря поддержке которых они начали занимать посты «блоковых» и «штубовых». В дальнейшем на утверждение полек в лагерном «самоуправлении» повлияло увеличение их общего числа среди массы заключенных концентрационного лагеря[448].

Анализируя процесс назначения полек на те или иные должности в лагерной иерархии, необходимо учитывать значимость индивидуальных факторов. Они проявлялись в поддержке некоторых представительниц польской группы руководством концентрационного лагеря. Хелене Коревине – переводчице, а позднее лагерному курьеру, благодаря хорошим взаимоотношениям со старшей надзирательницей Йоханной Лангефельд удалось повлиять на продвижение многих полек в «самоуправлении». В течение трех лет старшими в 52 рабочих бригадах назначались узницы из Польши[449]. В представлениях нацистов польки хотя и не были так называемыми «арийками», но имели больше прав и возможностей для выживания по сравнению с женщинами из Советского Союза[450].

Как отмечают некоторые исследователи, заключенные из Польши в большинстве случаев отличались патриотизмом и были крайне религиозны[451]. Однако следует отметить, что усиление патриотизма характеризовало подавляющее большинство узниц. В лагерных условиях многие заключенные с большим усердием старались сохранить свою идентичность, в том числе и национальную, противопоставляя себя нацистам. Ведущую роль среди политических полек, для которых вера и патриотизм были особенно значимы, играли подгруппы скаутов. Они обладали общим долагерным опытом принадлежности к организации, в основе мировоззрения которой лежали три принципа – долг перед Богом, родиной и окружающими, а также перед собой. Апеллируя к данному опыту, полькам-скаутам удалось создать в лагере несколько законспирированных групп.

В январе 1941 г. возникла первая скаутская организация, получившая название «Серые шеренги». Ее руководительница Рене Скальска в качестве важнейших целей объединения видела помощь старым, больным узницам[452]. Позднее, в ноябре 1941 г., появилась еще одна группа – «Стены», основанная Йозефой Кантор, включавшая к 1943 г. семь подгрупп[453]. Членами «Стен» должны были становиться достойные доверия и умеющие хранить конспирацию женщины. Многие узницы не знали, кто принадлежал к данной нелегальной группе. Это выяснилось лишь 22 февраля 1944 г., во время организованного в Равенсбрюке «Дня скаута», когда все узницы-скауты должны были прикрепить к своей униформе опознавательные знаки – маленькие листы клевера. К апрелю 1945 г. в группе «Стены» состояло около 150 полек[454]. Так же как и «Серые шеренги», «Стены» направляли свою деятельность на организацию дополнительного питания, лечения, приемлемой работы для узниц, реализуя стратегии выживания, целью которых было физическое спасение[455]. Обе подпольные организации основывались на христианском мировоззрении.

С 1941–1942 гг. женщины из польских скаутских организаций, а также советские военнопленные, представительницы левых взглядов, начали направлять свои действия не только на физическое спасение узниц, но и на поддержание групповой идентичности, апеллируя к общему групповому долагерному опыту в образовательной, политической, культурной сферах.

В образовательной сфере проведение лекций, уроков, дискуссий было необходимо и для борьбы с интеллектуальной деградацией узниц, и для дальнейшего развития, в особенности молодых девушек. Лекции и дискуссии касались различных сфер человеческой жизнедеятельности: социологии, экономики, истории, литературы, политологии. В среде немецких и австрийских политических заключенных важное место занимали лекции о политике и истории доктора Марии Грольмус[456]. Для общения с представительницами других стран гражданки Германии и Австрии изучали иностранные языки[457]. Аналогичным образом ситуация складывалась и у советских военнопленных. Е.Л. Клем рассказывала об истории Коммунистической партии, организовывала кружки для женщин, желавших знать немецкий язык[458]. Н.Ф. Харламова – бывшая советская военнопленная – вспоминала, что в группе проводились систематические занятия по медицине[459].

Особое место занимали дискуссии, в которых представительницам различных организованных фракций политических приходилось отстаивать свои взгляды. Коммунистка Ш. Мюллер указывала в мемуарах на наличие горячих споров с социал-демократками и «недоверие» со стороны полек из «буржуазных кругов и интеллигенции»[460]. Некоторые советские военнопленные проводили регулярные дискуссии с польками, в ходе которых наиболее эрудированные женщины освещали различные вопросы, касавшиеся жизни в СССР[461]. Концентрационный лагерь становился для узниц не только местом борьбы с мировоззрением эсэсовцев, но и со взглядами находившихся рядом заключенных. Различия в убеждениях отходили на второй план лишь в совместном противостоянии нацистам, с новой силой актуализируясь в повседневных противоречиях между узницами[462].

Интеллектуальные занятия в среде полек организовывались членами скаутских групп, состоявших из учителей и преподавателей, и представительницами интеллигенции, не входившими в подобные подпольные организации[463]. Осенью 1939 г. Елена Сальска проводила беседы с немками, ставя своей целью донести до них как можно больше информации о Польше[464]. С декабря 1941 г. под руководством Урзулы Винской группа молодых девушек занимались в 15-м блоке изучением курса польской литературы и истории[465]. В 1943 г. возникло несколько классов гимназического и лицейского образования, включавших в совокупности около 30 узниц в возрасте от 15 до 20 лет[466].

Отдельного упоминания заслуживает исследование, которое в Равенсбрюке провела профессор философии Урсула Винска. Для того чтобы продемонстрировать сущность нацистского концентрационного лагеря и выяснить изменения, произошедшие с женщинами, она провела опрос 64 полек с различным уровнем образования в возрасте от 15 до 50 лет. Узницам было предложено две темы: «Мое отношение к людям перед заключением и на данный момент», а также «Мое отношение к работе перед заключением и теперь». Результаты исследования, продолжавшегося в лагере в течение двух месяцев, не сохранились. По воспоминаниям У. Винской, основным итогом стал вывод о том, что в первую очередь представительницы интеллигенции отмечали изменение своего отношения к людям. Главным для них становились внутренние качества любого человека. При этом физический труд начинал цениться женщинами наравне с интеллектуальным[467].

Разнообразная культурная деятельность – пение, постановка спектаклей, декламирование и сочинение стихов, создание рисунков – была широко представлена в среде организованных групп заключенных – политических различных национальностей.

Наиболее ранним примером совместной деятельности представительниц левых взглядов стало празднование наступавшего 1942 г. Семнадцать узниц из различных стран тайно собрались в одном из бараков. Они прочитали стихи на немецком языке, заявили о верности социалистическим принципам, а в итоге встречи спели «Интернационал»[468]. 1 мая 1943 г. Ш. Мюллер, О. Кёрнер, Х. Штурм, а также другие активные представительницы немецких коммунисток и социал-демократок отпраздновали Международный день трудящихся[469]. Дню взятия Бастилии – 14 июля 1943 г. – посвятили француженки свое пение «Марсельезы» и других патриотических произведений[470]. В 1944 г. к этому празднику они приурочили постановку небольших спектаклей, которые разучивались в течение долгого времени в помещениях, реже всего проверявшихся СС, – душе, туалетах. Узницы, исполнявшие «Марсельезу», были одеты в платья цветов французского флага[471]. В 1943 г. немка Алис Лессер организовала мероприятие под названием «Концерт для аккордеона», посвящённое десятилетию ее заключения в различных нацистских тюрьмах и лагерях. Кроме пения и танцев среди австрийских и немецких узниц была разыграна пантомима о судьбе юной девушки[472]. В блоке советских военнопленных также отмечались различные праздники – день памяти В.И. Ленина, Новый год и др.[473] Как и политические узницы других национальностей, пытаясь сохранить свою групповую идентичность, они пели, танцевали, читали стихи, ставили спектакли[474].

Приведенные факты демонстрируют значимость для заключенных музыкального творчества. Однако помимо него в Равенсбрюке зачастую звучала музыка, которую навязывали нацисты, транслируя ее через репродукторы. Узницы вынуждены были слушать военные марши, произведения немецких композиторов[475]. Когда женщины шли на работу или в конце трудового дня, нацисты приказывали им исполнять песни на немецком языке вне зависимости от того, владели узницы им или нет[476]. Пение женщин на родном языке являлось актом открытого вызова нацистскому лагерному порядку и жестоко наказывалось[477]. Со временем отношение руководства лагеря к исполнению узницами различных произведений несколько смягчилось. В 1944 г. старшая надзирательница Равенсбрюка разрешила заключенным петь, но только в своих блоках и только в свободное время[478]. За несколько недель до Рождества 1944 г. в Равенсбрюке появилась лагерная капелла[479].

Стихотворное творчество также было представлено среди организованных фракций политических. Зачастую оно определялось не талантом, а желанием выразить свои переживания, страдания подруг по заключению, вселить в женщин надежду. Художественные качества поэзии, песен отходили на второй план, уступая место чувству единения в экстремальных условиях и вере в будущее[480]. Даже содержание не играло порой такой роли, как сам процесс декламирования стихотворений, когда важнейшими становились голос и ритм, создававшие у заключенных ощущение их сопротивления окружающей действительности[481].

Другой чертой, характерной для лагерного творчества, являлось отсутствие материалов, с помощью которых можно было создавать произведения. Лагерная администрация запрещала заключенным иметь в наличии бумагу, карандаши, не говоря уже о музыкальных инструментах. Так, Е.Л. Клем доставала с помощью политических заключенных все необходимое для работы А.Н. Соковой, писавшей стихи[482]. Созданные произведения женщинам приходилось прятать от постоянных обысков СС в специальных тайниках[483]. Без сотрудничества узниц творчество в концентрационном лагере было бы невозможно. Примером такого взаимодействия являлся сборник стихотворений «Европа в бою», включавший произведения представительниц политических заключенных из различных стран[484].

Поэзия в Равенсбрюке оговаривала определенный круг сюжетов, укрепляя в заключенных их долагерную идентичность и позволяя им находить возможность самовыражения в символах[485], среди которых значимую роль играл «крест». С его помощью многие узницы пытались объединиться в сообщество верующих[486]. Они воспринимали свое пребывание в лагере как жертву, сравнивая ее с крестной жертвой Христа, что придавало смысл их мучениям, давало надежду на будущее.

Важное место в творческой жизни организованных фракций политических узниц Равенсбрюка занимало изобразительное творчество. С одной стороны, в рисунках женщин фиксировалась жестокая действительность, что превращало их в свидетельства преступлений. С другой – художники выражали таким образом мечты и желания солагерниц. Наиболее известными лагерными художниками были Мария Хишпанска, Хелен Эрнст, Франс Аудол, Фелисия Мартенс, Виолетт Лекок, Аат Бреур[487]. Мария Хишпанска, например, пыталась на маленьких клочках бумаги передать свои лагерные впечатления. Окружавшие женщины делали все от них зависящее, чтобы помочь ей в творчестве. «Свидетельницы Иеговы» прятали ее в блоке, где она в более сносных условиях создавала «великолепные, горькие, реалистичные рисунки о буднях Равенсбрюка»[488]. Но большинство из почти 400 произведений, созданных М. Хишпанской во время заключения, не сохранилось[489]. Ее творчество являлось одним из примеров того многообразия форм, которое характеризовало группу так называемых политических полек.

Уже в начале 1940 г. гражданки Польши пытались поддержать собственную групповую идентичность. На Рождество 1940 г. заключенные из среды интеллигенции организовали театральную постановку «Пастухи из Вифлеема», которая шла на силезском диалекте[490]. К Новому году был проведен Фестиваль польского танца. Узницы готовились к нему по ночам в течение недели в условиях строжайшей секретности. Концерт с репертуаром из народных танцев, мазурки, краковяка, полонеза, стал возможен благодаря тому, что в это же время лагерное руководство праздновало Новый год и ослабило наблюдение за заключенными[491]. К Рождеству 1941 г. и 1942 г. были приурочены так называемые «Рождественские мистерии» – особые виды театральных постановок[492]. В 1943 г. подпольная группа «Артил»[493], целью которой являлось улучшение душевного состояния заключенных с помощью культурных мероприятий, организовала конкурс по созданию гимна Равенсбрюка. В нем участвовал целый ряд польских авторов и композиторов, предлагавших свои произведения. Пробы хора и само соревнование происходили в 16-м блоке, в выходные дни, когда в лагере было меньше охраны. Однако ни один из польских вариантов не стал гимном всего лагеря[494]. 19 марта 1944 г. узницы, принадлежавшие к скаутской группе «Стены», поставили для своего лидера Йозефы Кантор сценку «Весна придет» с танцами, патриотическими песнями, стихами[495].

Особое место в многообразной и многолетней культурной деятельности представительниц польской интеллигенции и скаутов занимали проводившиеся в Равенсбрюке подобия богослужений. В 1942 г. Йозефа Кантор приняла на себя функции священника от Кунегунды Павловской, которая, несмотря на опасность, занималась духовной помощью полькам уже с 1940 г. В целях безопасности мессы проходили в первое время на третьем этаже нар одного из блоков. Лишь позднее, когда Равенсбрюк был переполнен, они начали осуществляться в различных бараках[496]. Мессы состояли из постоянной части – молитв и церковных песнопений, а также ряда дополнений – молитв, сочиненных в самом лагере[497]. В 1940–1942 гг. отсутствовал молитвенник, и потому узницы могли лишь имитировать традиционный ход литургии. Только с 1942 г., когда прибывшие женщины смогли пронести молитвенники и Евангелие на территорию лагеря, мессы стали происходить в соответствии со священными текстами[498].

Благодаря организации служб в Равенсбрюке Й. Кантор пыталась облегчить членам своей подпольной группы, а также полькам, которым они помогали, существование в экстремальных условиях. В соответствии с ее рекомендациями женщины должны были занимать свои мысли молитвами как можно чаще, особенно во время лагерных перекличек[499]. Но во многих молитвах и религиозных стихах узницы, обращавшиеся к Богу, сетовали на «отсутствие» Его помощи и могли потерять веру[500].

Польки не были единственными заключенными, устраивавшими богослужения. Одна из бывших узниц – Корри тен Боом – вспоминала, что такие службы в Равенсбрюке в бараке № 28 «не были похожи ни на что в мире», так как в нем находились представительницы разных конфессий и национальностей: «Здесь можно было услышать чтение из Магнификата на латыни, протестантские гимны и православные песнопения»[501]. Подобные факты, когда межконфессиональные различия отходили на второй план, не являлись редкостью[502]. Свое влияние оказывали критические условия лагеря и незнание догматов. Тем не менее проявления религиозности были характерны как для малообразованных заключенных, например крестьянок из числа «восточных рабочих», которые, по воспоминаниям француженок, «постоянно молились и благодарили Бога за каждый кусок брюквы»[503], так и представительниц интеллигенции. В этой связи нельзя не упомянуть Е.Ю. Кузьмину-Караваеву (Скобцову) – русскую эмигрантку, известную в Равенсбрюке как мать Мария[504]. Являясь монахиней, она продолжала духовную поддержку узниц в условиях концентрационного лагеря. По инициативе матери Марии состоялось подобие конференции, посвященной России, ее истории и культуре[505]. Такая деятельность, безусловно, разрушала многие негативные стереотипы среди заключенных в отношении Советского Союза, объединяя их в единое сообщество. По свидетельству митрополита Антония Сурожского, Е.Ю. Кузьмина-Караваева до последнего своего часа была примером подлинной христианской веры. Она добровольно вошла в группу заключенных, отправлявшихся в газовую камеру, чтобы поддержать окружавших ее женщин, убедив их в бессмертии души[506].

Для реализации стратегий выживания, направленных на сохранение индивидуальной и групповой идентичности, необходимо было минимальное обеспечение потребностей, связанных с элементарным физическим спасением. Исключениями становились отдельные случаи, когда узницы не соглашались отказаться от своей идентичности, пренебрегая пищей, сном и в итоге собственной жизнью[507]. По сравнению с представительницами организованных законспирированных групп у подавляющего большинства заключенных шансов на реализацию стратегий выживания при сохранении собственной идентичности было значительно меньше. Причинами этого являлись долагерный опыт и отсутствие доступа к лагерному «самоуправлению» у большинства женщин. Тем не менее данные стратегии выживания достигались: узницы также пытались сохранить свою идентичность в лагерной реальности[508]. Зачастую они исполняли песни, декламировали стихи, которые знали до заключения, поскольку не имели объективной возможности заниматься лагерным творчеством[509].

Корри тен Боом

Характеризуя стратегии выживания политических узниц, необходимо рассмотреть не только факты их успешной реализации. Они могли и не воплотиться в жизнь, что приводило к самоубийствам, деградации до уровня «шмукштюка» – заключенной, сломленной физически и духовно[510]. В некоторых случаях происходила трансформация стратегий выживания с последующим принятием идентичностей других групп или нацистов.

М. Бубер-Нойман вспоминала, как после миссионерской деятельности «свидетельниц Иеговы» некоторые политические заключенные приходили в комендатуру с просьбой сменить красный треугольник на сиреневый винкель[511]. Сама по себе смена маркировки не означала изменение идентичности, тем более что иногда это происходило по приказу лагерного руководства[512]. Но если узница осознанно принимала какую-либо систему ценностей, это проявлялось и в отказе от внешних знаков отличия, то есть от винкеля как символа принадлежности к той или иной категории заключенных.

Некоторые заключенные по политическим статьям, занимавшие посты в лагерном «самоуправлении», открыто поддерживали лагерную администрацию. Для солагерниц они становились уголовницами, предательницами идеалов и убеждений[513]. Но оценка заключенными женщин, сотрудничавших с лагерной администрацией, не всегда была однозначно отрицательной. Примером в этом плане являлась биография Элизабет Тыру, возглавлявшей в 1942–1943 гг. лагерную полицию из числа узниц, а позднее пост старосты лагеря. Некоторые заключенные приравнивали ее поведение к жестокости надзирательницы, другие, наоборот, подчеркивали, что она помогала выжить[514].

Предательство как стратегия выживания политических узниц проявлялось неоднократно. Среди советских женщин— «восточных рабочих» были те, кто решал спастись путем сотрудничества с нацистами, выражавшегося в жестоком отношении к другим заключенным[515]. Такое поведение облегчало получение дополнительных порций питания, лучшего лечения и условий работы. Но теперь заключенные, идентифицировавшие себя с ролью надзирательниц, должны были опасаться своих бывших подруг по несчастью.

Крайней формой проявления коллективной идентичности, выраженной в определенной системе ценностей, являлось сопротивление так называемых политических узниц Равенсбрюка. Среди различных форм сопротивления в лагере отсутствовали восстания и организованные побеги, целью которых было сообщить миру о нацистских преступлениях[516]. Информация о злодеяниях нацистов передавалась из Равенсбрюка другими путями. Польки в своих письмах домой с помощью симпатических чернил сообщали об опытах К. Гебхардта. В воспоминаниях коммунистки Ш. Мюллер приводился факт о создании советскими военнопленными передатчика, с помощью которого они отправляли в Лондон сведения о происходившем в Равенсбрюке[517].

Наиболее распространенными формами сопротивления в Равенсбрюке были саботаж и бойкоты. Несколько раз польки открыто протестовали против опытов К. Гебхардта, за что их блок наказывался лишением пайка и арестом женщин[518]. В январе 1944 г. советские военнопленные организовали акцию протеста из-за отправки своих товарищей в Майданек. Женщины написали на немецком языке заявление на имя коменданта, в котором апеллировали к Женевской конвенции и несоответствию ей нацистских методов обращения с военнопленными. Более того, в течение трех дней они отказывались принимать пищу[519]. Отправленные в филиал Равенсбрюка Барт советские женщины-военнопленные также коллективно отказались в феврале 1944 г. работать на военном предприятии[520]. Политические узницы не принимали премий, выдававшихся лагерным руководством, осуществляли акции саботажа вопреки жестоким наказаниям и смертным приговорам[521]. Эти примеры подтверждают наличие коллективной идентичности у каждой из организованных групп политических. Она выражалась в устойчивой системе ценностей, открыто противопоставлявшейся нацизму.

3.2. Группа «свидетельниц Иеговы»

Главной причиной, повлекшей за собой нацистское преследование «свидетелей Иеговы», было их мировоззрение. Ожидая в ближайшем будущем установления тысячелетнего «царства Иеговы»[522], они отмечали временность светской власти. Следуя своим убеждениям, «свидетели» не участвовали в политической жизни государства, в большинстве случаев сохраняя нейтралитет в отношении любых политических режимов. Только в том случае, если власть, по их мнению, начинала нарушать библейские заповеди, «исследователи Библии» могли отказать ей в лояльности, проявляя недовольство в виде открытых заявлений или деклараций. Методы вооруженного противостояния, такие как революция, игнорировались «свидетелями», следовавшими библейской заповеди «Не убий»[523]. По этой же причине «исследователи Библии» являлись последовательными пацифистами, отказываясь от службы в армии.

Появившись в Германии в начале ХХ в., община «Свидетелей Иеговы» к моменту прихода нацистов к власти благодаря активной миссионерской деятельности в условиях кризисной ситуации в стране составляла около 20 000 человек[524]. Тем не менее они не были признаны ни традиционными церквями, ни государством. Отношение к «Свидетелям» как к секте вело к преследованию со стороны государственных и религиозных организаций задолго до 1933 г. С января 1933 г. давление на «исследователей Библии» усилилось многократно. Для «государства фюрера» было неприемлемо разрешение деятельности группы, члены которой не только игнорировали службу в армии, участие в политической жизни страны, но и не признавали А. Гитлера своим правителем, отказывались воспроизводить символическое приветствие «Хайль Гитлер!»[525]. По мнению некоторых ученых, подобное преследование основывалось также на «структурной близости двух идеологий» – нацистов и «Свидетелей Иеговы»[526]. Обе доктрины являлись авторитарными, выстраивали жесткую иерархию членов. В отличие от нацистов, «свидетели» жили ожиданием теократии и установления единоличного правления Иеговы[527].

В 1933 г. «исследователи Библии» обратились к немецкому правительству с просьбой прекратить притеснения, заявив, что они – лояльная группа и выступают лишь против некоторых аспектов нацистской политики[528]. После того как их воззвания были проигнорированы, «свидетели» объявили власть А. Гитлера «властью сатаны» и приняли решение о подпольной деятельности.

Оказавшиеся в 1939 г. в Равенсбрюке «свидетельницы Иеговы» представляли собой замкнутую группу, состоявшую из немок и австриек. Они обладали общей системой ценностей, в основе которой лежали идеи неизбежности и необходимости страданий перед наступлением «царства Иеговы»[529], а также навыками подпольной деятельности. Основная масса прибывших в лагерь узниц имела опыт совместного заключения в Морингене и Лихтенбурге, что позволило им наладить взаимодействие в группе до депортации в Равенсбрюк.

В 1939–1942 гг. руководство лагеря оказывало жестокое давление на «библеек»[530], стараясь заставить их отказаться от своих взглядов. Учитывая аполитичность и так называемое «арийское» происхождение большинства «свидетельниц», нацисты верили, что «исследовательницы Библии» могут изменить свои убеждения[531]. Узницы имели возможность покидать территорию концентрационного лагеря, сделав письменное заявление об отказе от своей веры и признании нацистских идеалов[532]. Очевидны преимущества, которыми обладали в лагере «свидетельницы Иеговы» – немки и австрийки. Они не только не уничтожались сразу после прибытия в Равенсбрюк, но имели возможность при определенных условиях получить свободу. Количество «свидетельниц Иеговы», согласившихся принять такое решение, точно не установлено, но имеющиеся данные позволяют констатировать, что оно было минимальным[533].

Усиление террора в отношении «свидетельниц» характеризовало нацистскую политику уже в последние месяцы существования Лихтенбурга[534]. В концентрационном лагере Равенсбрюк оно получило свое дальнейшее продолжение. Причиной эскалации репрессий со стороны лагерного руководства стал отказ «исследовательниц Библии» от работы на предприятиях, производство которых было связано с войной. Групповая идентичность, выраженная в пацифистской системе ценностей, являлась для «библеек» более важной, чем простое физиологическое выживание.

19 декабря 1939 г. основной массе «свидетельниц Иеговы», около 400–500 женщин, нацисты предложили работать на военных предприятиях. После коллективного отказа последовал приказ лагерного коменданта оставить их на улице в течение дня, а затем отправить в бункер. Это наказание продолжалось в течение нескольких месяцев вплоть до марта 1940 г. «Свидетельницы» получали минимум еды, им запрещалось обращаться в лагерную больницу за лечением[535]. Многие женщины были настолько истощены, что ели траву и опилки, пытаясь заглушить чувство голода[536].

Отказ от работы на военных предприятиях стал единственной совместной акцией «свидетельниц Иеговы» вплоть до 1943 г.[537]. В казавшейся монолитной группе в этот период появились идейные противоречия, приводившие к выделению группировок, по-разному расставлявших приоритеты в борьбе за жизнь.

Первым вопросом, разделившим «свидетелей» на подгруппы, стал вопрос о том, что именно считать работой для фронта. Так называемые «умеренные» полагали, что к ней нужно относить лишь деятельность, направленную на непосредственное производство оружия. «Ортодоксальные» «свидетели» находили, что любая деятельность, даже косвенно связанная с войной, например пошив униформы для немецких солдат, также должна отклоняться[538]. Именно характер лагерного труда, который под влиянием боевых действий на фронтах Второй мировой изменился в 1942 г. в сторону большей милитаризации, привел к расколу в среде «свидетельниц». Нельзя полностью согласиться с мнением немецких ученых Г. Хессе и Ю. Хардера, считавших, что в зависимости от случайного распределения в ту или иную рабочую бригаду, женщины могли стать «фанатичками» или «умеренными» «библейками»[539]. Если они не принуждались выполнять работу, связанную с военным производством, изменялось их положение внутри собственной группы: женщины из «ортодоксальных» вновь становились «умеренными» «исследователями Библии».

К главной причине противоречий между «свидетельницами» необходимо отнести отсутствие у них однозначной трактовки ситуации, возникшей в концентрационных лагерях, с помощью Библии. Специфика группы «Свидетелей Иеговы» была такова, что основные тезисы по интерпретации Священного текста они получали из ряда собственных изданий, в первую очередь из журнала «Сторожевая Башня». В первые годы заключения в концентрационных лагерях возможности нелегально доставать данную литературу у «свидетелей» практически не было. Различные лидеры подгрупп могли по-разному трактовать текст Библии, выстраивая деятельность группы в соответствии со своей концепцией. Как отмечала одна из «свидетельниц Иеговы», бывшая заключенная Равенсбрюка, «отсутствовал правильный инструктаж», что приводило «к появлению различных направлений»[540].

М. Бубер-Нойман, старшая в блоке «свидетелей», вспоминала, что в результате споров почти 400 женщин из 17-го барака отказались шить униформу для вермахта[541]. Осенью 1942 г. «ортодоксальные» «свидетельницы» прекратили работу на ферме по разведению ангорских кроликов, шерсть которых использовалась для униформы[542]. В 1941 г. представительницы «фанатичных» «свидетелей Иеговы» во главе с Ильзой Унтердёрфер отказались есть кровяную колбасу, полученную от нацистов в рационе питания узника[543]. В подобных действиях И. Унтердёрфер и ее последователи опирались на собственную трактовку цитаты из Библии[544]. В условиях недостаточного питания в концентрационном лагере такое поведение означало сокращение шансов на выживание. Другими проявлениями «ортодоксального» следования своим принципам в группе «Свидетелей» стали отказы от построения на лагерной перекличке, когда нацистам приходилось насильно выносить женщин на построение, или от отправки писем домой, что объяснялось наличием на лагерной открытке марки с изображением А. Гитлера[545]. Все эти действия приводили к жестоким наказаниям со стороны лагерного руководства – сокращению пайка, отправке в бункер, избиению, запрету на лечение в лагерной больнице[546].

В итоге можно с большой долей уверенности отметить, что наибольшая смертность среди «свидетельниц Иеговы» относилась именно к подгруппе «фанатиков»[547]. Часть из них была в рамках программы «14 f 13» отправлена в газовую камеру Бернбурга, другие депортированы 26 марта 1942 г. в Аушвиц[548], некоторые расстреляны в самом Равенсбрюке. В результате основная масса «свидетельниц Иеговы», уничтоженных нацистами, погибла до конца 1942 г.[549].

Большинство узниц-«свидетельниц» не разделяло ортодоксальных убеждений. В 1943 г. «библейками» был составлен сборник «Письма. Сообщения для Свидетелей Иеговы и попутчиков», который в дальнейшем нелегально распространялся по территории Третьего рейха. В нем отмечались позиции различных групп, между которыми в Равенсбрюке возникли противоречия в трактовке Библии. В данном сборнике поведение группы «абсолютно экстремальных», отклонявших любые проявления лагерного порядка, характеризовалось как «полное безумие». Предпочтение отдавалось «умеренным». Авторы видели в разделении группы «работу сатаны», который пытался уничтожить «народ Божий» не только голодом и пытками, но также посредством разногласий[550].

Несмотря на сохранявшиеся противоречия между «свидетельницами Иеговы», следует подчеркнуть, что даже в 1939–1942 гг. они оставались более сплоченной группой, чем большинство заключенных. Политические узницы отмечали их убежденность в идеалах, готовность помогать друг другу, способность разделить даже лагерный паек, ухаживать друг за другом во время болезни. Подчеркивались также порядок и чистота в их блоках[551]. По воспоминаниям Сильвии Салвесен – бывшей политической узницы, в одном из бараков «свидетелей» имелись часы[552]. Это было важно для восстановления временных ориентиров, которых заключенные лишались в концентрационном лагере. «Свидетельницы Иеговы» размещались в блоке № 3, а позднее № 17, которые руководство лагеря демонстрировало прибывавшим в Равенсбрюк международным комиссиям[553]. Как и организованные фракции политических, «библейки» смогли реорганизовать внутреннее пространство бараков, улучшив свои санитарные условия.

В начале 1943 г. произошло изменение нацистской политики в отношении «Свидетелей». Главной причиной этого стал приказ Г. Гиммлера от 6 января 1943 г. В нем рейхсфюрер СС отмечал необходимость использовать труд «Свидетелей Иеговы» в сферах, которые не вызывали непосредственного противостояния с их стороны[554]. С этого момента узницы получили возможность не только физического спасения, но и сохранения групповой идентичности. Внутригрупповые противоречия вновь уменьшились, что положительно сказалось на сплоченности группы.

Однако помимо выше названного существовали и другие факторы, повлекшие за собой данные изменения. Так, увеличение количества заключенных из различных европейских стран привело к тому, что нацисты все более нуждались в узницах, помогавших поддерживать лагерный порядок. Основная масса «свидетельниц» были немками. Это облегчало возможность общения с лагерной администрацией и не противоречило нацистской идеологии. Такие свойства группы, как прилежность и исполнительность, эксплуатировались нацистами в областях, от которых «свидетели Иеговы» не отказывались в силу убеждений. Многим «библейкам» разрешалось работать в домах эсэсовцев в качестве прислуги или детском саду для детей нацистского персонала лагеря[555]. Например, они трудились в особняке Р. Хёсса – коменданта Аушвица, который отмечал, что «свидетельницы» были убеждены в праведности смерти евреев в концентрационных лагерях, так как последние изменили Иегове. В своих воспоминаниях Р. Хёсс писал: «Я всегда считал этих людей душевнобольными, которые, однако, были по-своему счастливы»[556]. Около 30–50 заключенных, получавших питание и гражданскую одежду, работали в элитном нацистском санатории «Хоэнлихен», располагавшемся неподалеку от Равенсбрюка, где зачастую бывали А. Гитлер, О. Поль, Г. Гиммлер.

Нацисты использовали большинство узниц-«свидетельниц» во внешних лагерных бригадах. Причиной этого было высокое качество их труда. Кроме того, «свидетели» верили, что заключение в концентрационный лагерь – это «воля Иеговы», и считали побег сопротивлением ей. К тому же «библейки» были уверены, что в ближайшее время наступит «царство Иеговы» и они будут освобождены[557].

Специфика труда «свидетельниц Иеговы» в Равенсбрюке, безусловно, сказывалась на положении группы. Работавшие в сфере обслуживания нацистов «исследовательницы Библии», прежде всего немки и австрийки, имели достаточное питание и чистую гражданскую одежду. Их труд был относительно легким[558]. Обладая специальными пропусками, «свидетельницы Иеговы» могли без проверки покидать территорию концентрационного лагеря[559]. За пределами лагеря они снова обретали имя и фамилию, некоторую свободу, то есть то, чего не было у остальных заключенных абсолютно. Все это способствовало выживанию «свидетельниц», так как помогало не только сохранять их жизнь, но и групповую идентичность.

В отличие от политических заключенных, доля «исследовательниц Библии» в лагерном «самоуправлении» была минимальной. Это положение основывалось на убеждениях «библеек», то есть на категорическом отрицании любых форм сотрудничества с властью. Лишь иногда они занимали определенный пост в лагерном «самоуправлении», чтобы поддержать собственную группу узниц, организовав дополнительное питание, лечение, одежду[560]. Следует отметить, что лояльность «свидетелей» в отношении лагерной администрации вызывала неприятие со стороны других заключенных, в представлениях которых «библейки», как верующие люди, не имели права взаимодействовать с преступниками-нацистами[561].

Зачастую «исследовательницы Библии» работали в лагерной «бане», а также в бункере, разнося заключенным еду и убирая в помещении[562]. В обоих случаях нацисты эксплуатировали такие качества «свидетельниц», как любовь к чистоте и абсолютная честность[563]. Некоторые ученые подчеркивают, что сотрудники гестапо, зная убеждения «исследователей Библии», расспрашивали их о происходивших в лагере событиях. Не имея возможности лгать, ибо это противоречило их взглядам, «свидетели» рассказывали абсолютно все, тем самым нанося вред, например, подпольной деятельности политических[564]. С последними «библейки» также отказывались сотрудничать, сохраняя верность своим политически нейтральным убеждениям[565].

Изменение отношения нацистов к «Свидетелям» и последовавшее за этим улучшение внешних условий жизни заключенных-«библеек» привело к тому, что они получили возможность даже распространять в концентрационных лагерях собственную религиозную литературу, личные письма, сообщения о ситуации в различных лагерях, толкования Библии. Для этого была создана курьерская сеть, связывавшая различные лагеря и внешний мир[566]. В Равенсбрюке женщины начиная с 1939 г. использовали свободное время и выходные дни для молитв, обсуждений религиозных тем, пения псалмов[567]. Наиболее ярким примером совместной религиозной деятельности стали два события – общее собрание на Рождество 1942 г. и поминальный вечер в 1943 г. С 24 по 26 декабря 1942 г. около 300 «свидетельниц Иеговы» из шести стран собрались вместе, чтобы обсудить прошедший на свободе конгресс, а также рассказать о деятельности своих национальных групп[568]. В 1943 г. в умывальной комнате одного из бараков они провели поминальный вечер при свечах, на котором присутствовало более ста человек. Одна из «свидетельниц» вспоминала, что женщины чувствовали себя «как первые христиане в катакомбах»[569].

Специфической чертой творчества «свидетелей Иеговы» была его неразрывная связь с религиозными сюжетами. Так, Эльфрида Лёр пела псалмы из Библии, в которых содержались строки, дававшие узницам надежду на будущее[570]. Магдалена Куссеров и Роза Риффель представили музыкальную постановку в собственном блоке[571]. Сама Роза Риффель, оперная певица, зачастую исполняла различные произведения для своих «сестер»[572].

В стихотворениях «свидетелей» представлялись мотивы библейских пророчеств и их сравнения с происходившими событиями, описывались картины борьбы Иеговы и сатаны. Музыкальное творчество исследователей Библии, так же как и поэзия, не выходило за рамки религиозных тем, что являлось выражением в концентрированной форме системы ценностей данной группы заключенных[573]. Понимание другими узниками этих произведений затруднялось в силу использования авторами специфических терминов и аллегорий, характерных для «Свидетелей Иеговы». Однако подобное творчество было направлено в первую очередь на поддержание идентичности автора и группы.

Еще одним важным видом деятельности «свидетельниц Иеговы» в концентрационном лагере Равенсбрюк, основанном на долагерном опыте, являлась их интенсивная миссионерская деятельность. Ее анализ позволяет определить особенности эволюции идентичности представительниц различных категорий заключенных в сторону соотнесения себя с группой «исследователей Библии». Следует подчеркнуть, что отсутствуют сведения об отказе женщин от идентичности «Свидетелей Иеговы» в пользу других групп в Равенсбрюке. Зато в воспоминаниях бывших узниц убедительно представлен процесс, когда заключенные отказывались от прежних убеждений и групповых связей в пользу «свидетельниц».

Активная миссионерская деятельность «исследователей Библии» в Равенсбрюке имела место на протяжении всего периода существования лагеря. Руководство концентрационного лагеря, пытаясь помешать сплоченной деятельности, разделяло «исследовательниц Библии» по разным блокам, смешивая с представительницами других категорий. Однако такие действия привели лишь к тому, что многие узницы решили стать «свидетельницами Иеговы»[574]. К числу групп, в которых появлялись новообращенные, относились асоциальные, еврейки, цыганки, а также политические узницы, но в первую очередь те подгруппы, которые не имели устоявшейся системы ценностей[575].

На примере советских «восточных рабочих», среди которых, по разным данным, от 70 до 300 женщин стали «свидетельницами» в Равенсбрюке[576], можно проследить, каким образом происходил процесс принятия ими новой групповой идентичности. Знавшие русский язык «свидетельницы Иеговы» обращались к советским женщинам, посещая их блоки или встречая на главной лагерной улице вопросом: не хотели ли бы они узнать о вечной жизни и об истинном Боге? Если узницы соглашались, то они начинали посещать бараки «свидетелей», участвовать в их собраниях, для них переводились тексты «Сторожевой Башни». В дальнейшем, становясь убежденными «свидетельницами», они могли принять «крещение» непосредственно в лагерной прачечной[577].

В концентрационном лагере женщины искали моральную поддержку и ориентиры. Как отмечала бывшая узница Равенсбрюка Надежда Ярош, став «свидетельницей», она приобрела смысл жизни[578]. Отличавшиеся внешне от остальных категорий, более опрятно и чисто одетые «исследовательницы Библии» привлекали к себе внимание[579]. В лагерных условиях различия в одежде означали разницу в «статусе», а значит, и в возможностях выживания. Так, «восточные рабочие» понимали, что «свидетельницы» занимали лучшее положение, поэтому осознанно или нет, но стремились стать членами этой группы. Какую роль играли здесь моральные убеждения, а какую обыкновенный оппортунизм, определить невозможно[580]. Не менее важной причиной положительной реакции на внешний вид «свидетельниц» было желание узниц восстановить женскую идентичность. Они предполагали, что, получив сиреневый винкель «Свидетелей Иеговы», вместе с тем получат и новую одежду.

После того как узницы начинали соотносить себя с группой «исследовательниц Библии», женщины могли отказаться от прежних винкелей или оставить их. Так или иначе, они позиционировали себя как «свидетелей». Это приводило в том числе не только к моральной, но и материальной поддержке, оказывавшейся им со стороны «сестер», – для них добывалась дополнительная еда, медикаменты[581].

Характеризуя миссионерскую деятельность «свидетельниц», необходимо учитывать, что в Равенсбрюке постоянно шла борьба между различными религиозными группами за новообращенных. «Свидетели Иеговы» противостояли деятельности баптистов, пятидесятников, которых они считали «фанатиками»: «И вот однажды, после того как мы получили уже вечером свою порцию баланды, сидели возле своего барака, к нам подошла девушка и поздоровалась с нами, а в концлагере никто никогда не здоровался. И сказала: «Вы хотите послушать, какую нам Бог обещает жизнь здесь на земле?» Но я, кстати, сидела вместе с баптисткой, которая сразу сказала: «Уходи, сатана, отсюда и не искушай». Я ничего не могла сделать, только лишь заплакала в это время, я очень хотела узнать, потому что я слышала, что есть Свидетели Иеговы русские, и я услышала о Боге на своем родном языке. После этого я от этих баптистов отделилась»[582]. Концентрационный лагерь в итоге становился центром противостояния узников не только нацистской идеологии, но и воззрениям различных групп, будь то политические или религиозные объединения.

3.3. Уголовницы и асоциальные заключенные

Женщины, относившиеся нацистами к группам криминальных и асоциальных узниц Равенсбрюка, характеризовались как чуждые «народному сообществу» («Volksgemeinschaft»), основанному, по мнению идеологов национал-социализма, на добродетелях порядка и дисциплины[583]. За весь период функционирования концентрационного лагеря численность заключенных уголовниц составила как минимум 1117 женщин. В то же время категория асоциальных узниц была представлена 5742 заключенными[584]. Узкая источниковая база не позволяет детально охарактеризовать принципы формирования группы рецидивисток и оценить уровень их сплоченности. Категория асоциальных узниц состояла преимущественно из нищих, бродяг, проституток, то есть групп, не взаимосвязанных между собой и не имевших общей устойчивой системы ценностей[585]. Хотя черный винкель в лагере могли получить и женщины, не являвшиеся до Равенсбрюка представительницами маргинальных общественных групп.

Большинство представительниц уголовного мира и асоциальных до концентрационного лагеря уже имели опыт лишения свободы. Он, безусловно, не был идентичен заточению в Равенсбрюке, но в некоторой степени облегчал адаптацию к заключению. К обеим группам общество всегда относилось с подозрением и отстраненностью, видя в них потенциально опасные для себя категории лиц. В результате женщины, причислявшиеся нацистами к категориям уголовниц и асоциальных, не испытывали сомнений по поводу причины своего очередного ареста. Для них нацисты не были ни политическими врагами, ни религиозными противниками, а лишь представителями власти.

Уголовницы в Равенсбрюке делились на две фракции в соответствии с выдвигавшейся нацистами причиной ареста. Одна фракция отмечалась в лагерных документах маркировкой «B.V.»[586], другая – пометкой «Sicherheitsverwahrung»[587]. По воле лагерного руководства именно уголовницы занимали вплоть до 1941 г. наиболее значимые посты в лагерном «самоуправлении». Свою роль в этом играло и так называемое «арийское» происхождение женщин.

Наиболее значимой в лагерном «самоуправлении» являлась должность лагерной старосты[588]. Из восьми известных узниц, занимавших данный пост в 1939–1945 гг., две – Марго Кайзер и Марианна Шерингер – были уголовницами, остальные – политическими заключенными.

Марго Кайзер являлась первой старостой Равенсбрюка до 1940 г. По свидетельствам бывших узниц, она избивала женщин, урезала им рацион питания, сообщала о нарушении лагерного распорядка руководству[589]. Биография М. Кайзер, представленная в воспоминаниях бывших узниц, во многом соответствовала тем клише, которые имелись у политических в отношении уголовниц. Она описывалась как шпионка СС, исполнявшая свою работу управления узницами по пожеланию лагерного руководства[590]. Оказавшись в Равенсбрюке в возрасте 20 лет в группе уголовниц, что означало отсутствие поддержки представительницами других лагерных групп и открытую вражду с их стороны, девушка выбрала, однако, наиболее приемлемый для себя путь спасения – сотрудничество с нацистами.

Так как в Равенсбрюке борьба между уголовницами и политическими узницами не была столь жестокой, как в мужских концентрационных лагерях, одним из главных методов противостояния становились интриги. С их помощью каждая из групп пыталась представить противника в глазах лагерного руководства как виновника тех или иных преступлений. Результатом одной из подобных акций политических узниц стала отставка М. Кайзер с должности старосты[591]. Но возвращение в лагерное сообщество для нее было крайне тяжелым. Сказывалось как отрицательное отношение лагерного руководства, направлявшего дискредитированную в их глазах узницу на самую тяжелую работу, так и реакция узниц на ее деятельность в лагерном «самоуправлении».

Другой старостой Равенсбрюка из числа уголовниц была Марианна Шерингер, занимавшая данный пост с начала 1943 по май 1944 г. В отличие от М. Кайзер, отношение к ней со стороны заключенных, в том числе и политических, было в целом положительным. Она помогала им, передавая различную информацию, поддерживая нелегальные солидарные действия[592]. Вероятно, именно благодаря действиям политических узниц М. Шерингер была назначена на пост лагерной старосты, что свидетельствует о существенном влиянии политических в Равенсбрюке[593]. Этот факт делает очевидным и то, что отношения между политическими и уголовницами не всегда строились в рамках известных стереотипов, когда женщины воспринимали друг друга исключительно враждебно.

Узники концлагеря вспахивают поле. 30-е гг.

Женщины-уголовницы, в первую очередь немки и австрийки, занимали посты и на других уровнях «самоуправления», таких как лагерная полиция или старшие в бараках[594]. Абсолютное большинство свидетельств о деятельности этих узниц сделано политическими, описывавшими их как воровок, жестоких заключенных, избивавших тех, кем они управляли[595]. Именно уголовницы и заключенные из группы асоциальных выступали в воспоминаниях бывших узниц в качестве доносчиц[596]. Они воспроизводили аналогичные нацистским модели поведения в связи с тем, что были социально деклассированными элементами, имели низкий уровень образования, а их элементарные потребности преобладали над убеждениями[597].

В итоге главной стратегией выживания уголовниц являлось сотрудничество с лагерной администрацией, выражавшееся в агрессии и притеснении других групп. Итогом подобной стратегии, реальным или потенциальным, было умерщвление другого, что, по определению Э. Канетти, является низшей формой выживания[598]. Для уголовной «лагерной аристократии» насилие было знаком социальной принадлежности и демонстрировало ее власть над подчиненными[599]. Занятые в лагерном «самоуправлении» уголовницы своей жестокостью пытались получить определенную сатисфакцию за время «притеснения» до концентрационного лагеря со стороны общества и государственных институтов.

Одним из ярких примеров проявления стратегии выживания, направленной на уничтожение других узниц, явилось массовое убийство евреек в филиале Аушвица Будах. Депортированные из Равенсбрюка женщины-уголовницы и асоциальные, спровоцированные лагерной охраной, зверски убили большинство из находившихся в их подчинении заключенных. Р. Хёсс описывал это событие таким образом: «Резня в Будах еще и сегодня стоит у меня перед глазами. «Зеленые» убили там всех француженок-евреек: они душили заключенных, разрывали их на части, рубили топорами. Это было страшно»[600]. Руководство концентрационного лагеря подобные действия не поддержало – все участвовавшие в данном преступлении уголовницы и асоциальные узницы были уничтожены[601].

Уголовницы не ставили перед собой цель улучшить положение других групп[602]. Используя посты в лагерной иерархии, они реализовывали собственные стратегии выживания, направленные на физическое спасение[603]. В воспоминаниях бывших узниц отмечалось, что, уголовницы воровали драгоценности, оказавшиеся у прибывавших в концентрационный лагерь женщин[604]. Если эсэсовцы обнаруживали краденые вещи, то наказанием являлась смертная казнь[605]. Бывшие политические узницы подчеркивали в своих мемуарах, что подобные факты воровства драгоценностей имелись и среди асоциальных[606].

Источники не позволяют выявить, каким образом выстраивались взаимоотношения в группе уголовниц, охарактеризовать специфические черты внутреннего распорядка их блока, то есть определить, удавалось ли им реорганизовать пространство блока с целью облегчения процесса выживания. Лишь благодаря свидетельству Э. Бухман – бывшей политической узницы Равенсбрюка – имеется возможность выделить наличие в их группе хотя бы одного лидера – узницы по имени Марта. Эта женщина обучала заключенных воровству, уклонению от работы, организовывала их любовную переписку с мужской частью лагеря. За все женщины расплачивались с ней частью собственного лагерного пайка[607].

Довольно сложно проанализировать стратегии выживания узниц лагеря из числа уголовниц Равенсбрюка, в основе которых лежало поддержание групповой идентичности. Можно констатировать только один факт. Взаимодействие уголовниц с руководством лагеря сближало их с нацистами в представлении притесняемых ими заключенных. Тем не менее это сотрудничество не означало эволюцию стратегий выживания уголовниц в направлении абсолютного принятия моделей поведения и системы ценностей нацистов. Уголовницы зачастую соотносили себя лишь с ролью надзирательниц.

В большинстве свидетельств бывших политических узниц образ асоциальных женщин, носивших в лагере черный винкель, представлялся аналогичным образу рецидивисток[608]. Однако эти категории не были абсолютно идентичны. В отличие от уголовниц, асоциальные располагались в лагерном «самоуправлении» преимущественно на низком уровне «штубовых». Нацисты отказывали узницам этой категории в умении организовать руководство заключенными и навести необходимый порядок в блоках. Как следствие, в бараках, где находились асоциальные, старшими всегда являлись либо уголовницы, либо политические узницы[609]. Лишь принадлежность к «арийской» расе увеличивала шансы на выживание асоциальных заключенных в лагере. В то же время их неорганизованность, изолированность от других групп узниц, а также изменение отношения со стороны нацистов с 1941 г. осложняли процесс спасения.

В первые годы функционирования Равенсбрюка каждая категория узниц размещалась нацистами в собственном, отдельном бараке. Вплоть до первого расширения лагеря осенью 1941 г. за асоциальными были закреплены блоки № 2 и 6. Позднее в так называемом «новом лагере» их поместили в бараках № 19 и 20[610]. При этом если до 1942 г. основную массу этой категории заключенных составляли проститутки, то в дальнейшем ситуация изменилась и группа стала включать женщин, оказавшихся в лагере по различным причинам[611].

В своих воспоминаниях бывшие политические узницы описывали бараки асоциальных как помещения, где регулярно возникали драки, были распространены воровство и лесбийские отношения, отсутствовали солидарность и дружба[612]. М. Бубер-Нойман, впервые оказавшись в блоке асоциальных, характеризовала его как «клетку для обезьян» или «диких животных»[613]. Подобная ситуация являлась одной из главных причин распространения инфекционных заболеваний и увеличения естественной смертности среди данной категории узниц[614]. В связи с нарушением лагерного распорядка представительницы асоциальных составляли большинство женщин, находившихся в штраф-блоке[615].

Некоторые политические узницы, занимавшие посты «блоковых», не справлялись с управлением асоциальными и прибегали к физическому насилию. После окончания войны бывшие немецкие политические выступили против М. Рутенберг, которая избивала женщин из группы асоциальных[616]. С другой стороны, имелись примеры иных методов руководства. Коммунистка Э. Бухман – старшая в штраф-блоке – улаживала конфликты, возникавшие между асоциальными, уголовницами и политическими заключенными, не прибегая к побоям[617].

Долагерный опыт асоциальных не включал опыта участия в какой-либо организованной группе, подобной партии или религиозной общине. Единственное, что их объединяло, – это опыт притеснения со стороны государства, которое продолжалось в концентрационном лагере[618]. Большинство заключенных относилось к данной группе отрицательно, во многом воспроизводя стереотипы, существовавшие до лагеря[619]. По мнению немецкой исследовательницы К. Шикорры, политические узницы наделяли образ асоциальных отрицательными чертами, стабилизируя тем самым собственную групповую идентичность[620]. Заключенные, оказавшиеся в Равенсбрюке по политическим мотивам, характеризовали асоциальных заключенных как пособников нацистов, не имевших права называться жертвами. Одновременно политические формировали позитивное представление о собственной группе, как обладавшей моральными ценностями и убеждениями, которых они не предали. За счет так называемых асоциальных политические пытались нейтрализовать отрицательное представление нацистов о себе, разрушавшее их групповую идентичность.

Не обладая общей идентичностью, асоциальные не выстраивали групповых стратегий выживания[621]. Они старались в одиночку добыть себе пищу, одежду, лекарства[622]. Так же как и уголовницы, некоторые из асоциальных заключенных пытались выжить за счет притеснения и уничтожения других узниц. Однако их агрессия усиливалась не только в связи с потребностью в демонстрации своей принадлежности к «лагерной аристократии», но и желанием получить определенный реванш за опыт общественного и государственного неприятия, существовавший до их попадания в концентрационный лагерь. Тем более что это нестабильное, изолированное ото всех положение асоциальных сохранялось и в лагерном обществе, приводя женщин к попыткам самоутверждения через агрессивное поведение.

В среде асоциальных имелись лидеры, которые могли либо помогать «блоковым» и «штубовым» установить хотя бы временный порядок в бараке, либо, наоборот, пытаться всячески препятствовать этому[623]. В очередной раз проявлялась значимая роль неформальных лидеров, не обязательно занимавших посты в лагерном «самоуправлении».

О том, в каких областях работали уголовницы и узницы из асоциальных, сохранилось не так много сведений. Рабочие бригады, состоявшие преимущественно из асоциальных, были заняты в основном неквалифицированным тяжелым физическим трудом. Заключенные данной категории трудились в бригаде, обслуживавшей крематорий и собиравшей трупы женщин, умерших на территории Равенсбрюка[624]. По воспоминаниям бывшей узницы чешки В. Хозаковой, одна из асоциальных запомнилась ей своей усердной работой на эсэсовском предприятии, где она перевыполняла норму, получая за это дополнительную пищу[625]. Особой формой деятельности являлся принудительный труд в борделях[626]. Узницы могли рассматривать данное предложение как возможность построить свою стратегию выживания[627].

Отсутствие в среде асоциальных заключенных сплоченных групп приводило к тому, что узницы пытались сохранить лишь свою индивидуальную идентичность. Зачастую политические отмечали, что для асоциальных главной целью являлось лишь удовлетворение голода и уклонение от работы[628], а не отстаивание каких-либо собственных убеждений и ценностей. Неоднократно подчеркивалась невозможность организации культурной деятельности в их среде[629]. Тем не менее некоторые формы культурной деятельности все же возникали и у асоциальных. Так, они исполняли песни, известные им до заключения, а также лагерный фольклор[630]. Под руководством политической заключенной Н. Херберман женщины разучивали религиозные песнопения. Некоторые узницы делали небольшие подарки друг другу в форме песен или поэм[631]. К. Шикорра, занимавшаяся проблемой узниц-асоциальных отмечала, что проявления культурной деятельности были характерны для них в Равенсбрюке лишь до 1942 г., когда большинство группы составляли проститутки, имевшие хотя бы некоторый совместный опыт[632]. В дальнейшем группа стала абсолютно гетерогенной, в связи с чем исчезли все проявления культурной деятельности.

Идентичности асоциальных заключенных могли сохраняться как неизменными[633], так и эволюционировать. Данные изменения развивались не только в сторону соотнесения с надзирательницами, когда женщины начинали копировать даже их интонации, манеру поведения и мимику[634]. Отсутствие групповой идентичности делало узниц из среды асоциальных объектом воздействия со стороны других групп, пытавшихся склонить узниц к своим убеждениям. Как уже отмечалось, в результате миссионерской деятельности «Свидетелей Иеговы» заключенные с черным винкелем начинали верить в Иегову, становились «исследовательницами Библии»[635]. Представительницы организованных групп политических также стремились повлиять на женщин из категории асоциальных. При этом уголовницы, по мнению заключенных по политическим мотивам, не имели шансов на изменение своего мировоззрения[636]. По воспоминаниям М. Кун-Видмайер, находясь вместе с представительницами асоциальных в карантинном блоке, немецкие коммунистки организовали для них игру «Города», налаживая элементарные взаимоотношения. Другая немецкая коммунистка – А. Штиглер – читала для асоциальных «простые и приятные» романы, найденные в макулатуре и запрещенные для использования в концентрационном лагере[637]. К. Ляйхтер и Р. Йохманн проводили интервью с женщинами, принадлежавшими к категории асоциальных, осуществив тем самым социологическое исследование[638].

Однако уровня активного сопротивления лагерному руководству ни узницы-уголовницы, ни асоциальные заключенные так и не достигли. Подобный факт объяснялся несколькими причинами. С одной стороны, они не видели в нацистах своего политического или религиозного врага. С другой стороны, заключенные этих категорий, в первую очередь так называемые асоциальные, не имели совместного долагерного опыта, к которому можно было бы апеллировать при формировании группы в лагере.

3.4. Узницы по расовым мотивам

Преследование евреев и цыган не было новым явлением европейской истории. Однако только во времена Третьего рейха их дискриминация достигла своего апогея, выразившегося в политике геноцида. Именно подобный экстремальный опыт объединил эти группы – как минимум 16 331 еврейку[639] и около 2800 цыганок[640], депортированных в Равенсбрюк.

Шансы на спасение заключенных-евреек находились в прямой зависимости от изменений, происходивших во внутренней и внешней политике Третьего рейха, от эволюции всей нацистской лагерной системы в целом и в частности Равенсбрюка. Возможности выживания евреек также не были одинаковыми на различных этапах существования лагеря.

На первом этапе – с мая 1939 по конец марта 1943 г. – происходила эскалация нацистской политики в отношении узниц-евреек, результатом которой стало фактически уничтожение группы. Женщины направлялись лагерной администрацией на самую тяжелую физическую работу: на разгрузку барж, рытье траншей и строительство. Еврейки трудились в течение всей недели, в то время как другие узницы получали выходной. Их лагерный паек был минимальным, а эсэсовские врачи отказывались им помогать[641]. Узницы-еврейки регулярно подвергались жестоким экзекуциям. Так, после покушения на А. Гитлера 8 ноября 1939 г., которое не имело к еврейкам Равенсбрюка никакого отношения, их насильно заперли в блоке № 11 на месяц. Не имея возможности оставить барак, некоторые женщины были на грани сумасшествия[642]. Подобное жестокое отношение к данной группе заключенных объяснялось идеологическими представлениями нацистов, в соответствии с которыми еврейки относились к категории «недочеловеков», следовательно, не имели абсолютно никаких прав.

Более того, на начальном этапе существования лагеря группа евреек состояла из представительниц нескольких категорий – асоциальных, уголовниц, политических и др., что не позволяло им сплотиться. Возникавшие противоречия между различными фракциями евреек приводили, помимо всего прочего, и к невозможности навести элементарный гигиенический порядок в бараке – условие, необходимое для выживания[643]. В то же время представительницам других категорий запрещалось контактировать с женщинами, носившими желтый винкель, что ограничивало возможности получения помощи последними.

Тем не менее еврейкам все же удавалось противостоять отрицательному воздействию внешних факторов. Это было возможно за счет лидеров группы, которые пытались направить действия узниц не только на физическое спасение, но и на восстановление идентичности. К числу лидеров относились политические заключенные – коммунистки и социал-демократки, имевшие опыт участия в организованных группах и общую систему ценностей: О. Бенарио-Престес, Р. Менцер, Р. Грюншпан, К. Ляйхтер. Благодаря этим женщинам удалось наладить взаимоотношения с блоками политических – немок и австриек, занимавших в лагере значимые позиции и способных оказать помощь – передать пищу, одежду, содействовать в лечении[644]. Упрощению контактов между еврейками и организованными фракциями политических способствовало не только единство ценностей, но и тот факт, что большинство женщин обеих групп являлись гражданками Германии и Австрии. В условиях, когда еврейки практически не имели доступа к лагерному «самоуправлению», подобная поддержка имела большое значение[645].

По инициативе своих лидеров еврейки различных фракций начали бороться с антисанитарными условиями в бараке. Так, О. Бенарио-Престес заявляла: «Если мы не будем заботиться о гигиене, нацисты могут сделать с нами все, что захотят». По свидетельствам бывших узниц, после ее назначения на пост старшей в бараке блок стал абсолютно чистым. Более того, чтобы поддерживать свое здоровье, узницы под руководством О. Бенарио-Престес занимались утренней зарядкой[646].

На начальном этапе узницы-еврейки пытались создать свою групповую идентичность, апеллируя к национальности, общей для всех находившихся в блоке подгрупп. При поддержке немецких и австрийских политических была осуществлена театральная постановка «Шум-шум». По воспоминаниям бывших узниц, «это была настоящая пьеса, с костюмами, программой, текстами»[647]. Несмотря на конспирацию, лагерное руководство узнало о данном событии, и весь барак был лишен хлеба на месяц[648].

Доставленные нелегально в блок номера нацистских газет читались вслух для всех женщин, а в дальнейшем обсуждались и интерпретировались сквозь призму оппозиционных нацизму взглядов[649]. Политическая узница-еврейка К. Ляйхтер переделывала тексты известных песен, адаптируя их к событиям лагерной действительности, а также сочиняла стихотворения. В дальнейшем ее произведения исполнялись узницами совместно или даже распространялись по лагерю[650]. Под руководством О. Бенарио-Престес и К. Ляйхтер проводились литературные вечера, обучение иностранным языкам, читались лекции по истории. Узницами был создан атлас, который использовался ими для изучения географии и анализа боевых действий на фронтах Второй мировой войны[651].

Однако все попытки заключенных-евреек, направленные на физическое выживание и сохранение групповой идентичности, разрушились в связи с эскалацией нацистской политики уничтожения после конференции в Ванзее в январе 1942 г. В результате узницы Равенсбрюка были направлены в газовую камеру Бернбурга и депортированы в Аушвиц[652].

Именно радикальное усиление нацистского террора предопределило тот факт, что на втором этапе борьбы евреек за свое спасение – с конца марта 1943 по конец июля 1944 г. – число так называемых «чистокровных» евреек в лагере было минимальным, отсутствовал и отдельный барак для них.

Тем не менее в данный период в Равенсбрюке все же сохранялись некоторые группы евреек. В первую очередь это были «метисы»[653], депортированные из Аушвица. У большинства из них один из родителей был немецкого происхождения, что позволяло таким узницам не носить желтый треугольник, снижая отрицательное воздействие полуеврейского происхождения[654]. Сам факт, что в условиях запрета на пребывание евреев на территории Германии эти женщины оказались в Равенсбрюке, подчеркивает более лояльное отношение к «метисам» со стороны нацистов.

Другой группой, находившейся в женском концентрационном лагере в это время, были 312 женщин с гражданством, которое предоставляло им временную защиту, – венгерским, румынским, турецким, итальянским, испанским[655]. Такое «особое положение» объяснялось сотрудничеством их стран с нацистской Германией. Однако после ухудшения отношений Венгрии, Румынии, Турции, Италии и Испании с Третьим рейхом осложнилось и положение данных категорий узниц[656]. Спецификой этих групп была их депортация в лагерь семьями, что позволяло не выстраивать новых отношений в концентрационном лагере, а оставаться в рамках родственных связей. Среди названных женщин были заключенные, которые прибыли из лагеря интернированных Вестерборк[657], уже установив там контакты. Главной целью для заключенных с «особым положением» было спасение собственных детей и родственников. Так, для получения пищи некоторые узницы добровольно устраивались работать в бригаду, обслуживавшую крематорий[658]. Помимо физического спасения женщины стремились организовать обучение детей, поддерживая их интеллектуальное развитие и сохраняя тем самым собственную идентичность матери[659].

Наконец, третьей группой являлись еврейки, скрывавшие свою национальную принадлежность. Они выстраивали стратегии выживания в рамках других категорий узниц, что давало большие шансы на спасение. К числу подобных узниц, например, относились женщины из числа советских военнопленных[660]. Следует отметить, что многие заключенные-еврейки умалчивали о своем происхождении на протяжении всего функционирования Равенсбрюка[661].

Третий этап реализации узницами-еврейками стратегий выживания – с августа 1944 по апрель 1945 г. – характеризовался коллапсом лагерной системы вследствие военных поражений вермахта на фронтах Второй мировой войны и переориентацией лагерного комплекса Равенсбрюк преимущественно на реализацию нацистской политики уничтожения[662]. Кроме того, абсолютное большинство женщин лишь регистрировалось в главном лагере, переправляясь затем в филиалы. В результате узницы находились в самом Равенсбрюке небольшой промежуток времени, не успевая адаптироваться к экстремальным условиям.

Женщины на земляных работах

Каждая из групп, оказавшихся в это время в Равенсбрюке, имела различный долагерный опыт. Венгерские еврейки на протяжении всей войны, вплоть до 1944 г., в силу сотрудничества Венгрии и Германии, не переживали массового геноцида со стороны нацистов. Для них депортация в концентрационные лагеря характеризовалась тем «шоком прибытия», который многие узницы пережили, оказавшись в концентрационном лагере значительно раньше. С другой стороны, прибывавшие из Польши и Словакии узники, в отличие от венгерских, были представлены семьями или родственниками. В условиях отсутствия времени поддержка семьи становилась для них единственной возможностью в борьбе за выживание[663].

Женщины, депортированные из Аушвица, в большинстве случаев погибали сразу после прибытия в Равенсбрюк. Главной причиной становилось их физическое истощение. Начиная с 18 января 1945 г. узницы в течение нескольких дней вынуждены были идти пешком в так называемом «марше смерти»[664]. По замечанию американской исследовательницы Ю. Бубер-Агасси, бывшие узницы Освенцима постоянно боролись за пищу и даже внешне выглядели иначе, чем остальные заключенные. Агрессивное поведение объяснялось не только экстремальным опытом Аушвица, но жаждой, голодом, недостатком сна – всем тем, с чем они столкнулись в Равенсбрюке или по пути к нему[665].

Переполненный узницами Равенсбрюк не мог вместить всех женщин. Прибывавшие в лагерь размещались в палатке, специально созданной в конце лета 1944 г. между блоками № 24 и 26. Одновременно в ней вынуждены были находиться до 3000 человек[666]. На протяжении долгого времени в палатке отсутствовали нары, узницы спали на соломе даже зимой. Не было и туалетов, что в условиях переполненности помещения приводило к эпидемиям дизентерии и тифа[667]. Получая минимум пищи, узницы умирали в этой палатке по нескольку десятков в день[668]. Более того, еврейки, депортированные в 1944 г. в Равенсбрюк, вспоминали, что терпели избиение и воровство со стороны старших в бараках, а также от узниц других национальностей[669]. В большинстве случаев после недолгого пребывания в Равенсбрюке трудоспособные заключенные отправлялись в лагерные филиалы, где условия существования были различными[670].

По справедливому замечанию Ю. Бубер-Агасси, у евреек отсутствовали элементы, которые являлись базисом организации групп, – общая национально-государственная принадлежность, идеология, вера[671]. Как вспоминала бывшая узница Ж. Тиллион, ей не удалось заметить какой-либо связи между различными группами евреек[672]. Даже если некоторые из заключенных обладали долагерным опытом участия в организованных группах, они не смогли воплотить его в Равенсбрюке. Травмирующий опыт заключения в концентрационном лагере усугублялся у большинства евреек, прибывших в 1944–1945 гг. в Равенсбрюк, тем, что они не осознавали причину своего ареста. Тем более что и Венгрия, и Словакия долгое время являлись союзниками Германии. Незнание иностранных языков представительницами различных стран осложняло процесс коммуникации между различными лагерными категориями[673]. Наконец, еврейки, в отличие от большинства лагерных групп, не имели доступа к лагерному «самоуправлению». Лишь с середины 1944 г. некоторые из них, только так называемые «метисы», стали занимать различные посты – в лагерной полиции, ревире, отделе труда и даже комендатуре[674]. Еврейки оставались зависимыми от других категорий узниц, получая от них на данном этапе лишь нерегулярную помощь[675].

В большинстве случаев заключенные-еврейки пытались спастись индивидуально. Женщины покупали себе одежду за хлеб, устраивались на дополнительную работу, чтобы получить немного пищи[676]. Только впоследствии, если появлялась возможность, узницы старались восстановить свою долагерную идентичность. Американская исследовательница Р. Зайдель отмечала, что одним из произведений евреек, относившихся к данному периоду, являлся карандашный рисунок, автором которого была Б. Тайтельбаум. Она же создала игральные карты, по которым узницы-цыганки предсказывали будущее[677]. Еврейка Д. Ла Гуардия Глюк получила на Рождество 1944 г. от одной из узниц в подарок альбом[678]. Не имея возможности организовать общую молитву, что удавалось, например, полькам – католичкам из скаутских групп, заключенные-еврейки молились поодиночке[679].

Как и в случае с еврейками, цыганки имели минимальные возможности выжить в Равенсбрюке. Представленных в Германии несколькими этническими группами[680] цыган вплоть до конца 1938 г. нацистские идеологи относили к «асоциальным элементам», чему способствовали существовавшие на протяжении сотен лет общественные стереотипы восприятия. Черты, характерные для цыганских племен, такие, как регулярные миграции, игнорирование выплат государственных налогов, отказ от регистрации частной собственности и получения паспортов, приводили к возникновению у цыган проблем с государственными институтами. В условиях нацистской диктатуры подобное поведение привело к арестам и отправке цыган в концентрационные лагеря в качестве «асоциальных элементов». Однако уже 8 декабря 1938 г. Г. Гиммлер заявил о рассмотрении «цыганского вопроса» сквозь призму расы, тем самым положив начало ужесточению политики национал-социалистов по отношению к цыганам[681]. Подобное изменение идеологии нацистов привело к усилению их террора в отношении цыган и, как следствие, осложнило возможности выживания последних. Именно расовая принадлежность узниц-цыганок Равенсбрюка предопределила тот факт, что нацисты направляли их, как и евреек, на самую тяжелую физическую работу, урезали лагерный паек, отказывали в лечении, подвергали жестокому насилию[682].

Однако если с 1939 по 1942 г. узницы-цыганки имели в Равенсбрюке хотя бы некоторые шансы на спасение, то в 1942–1943 гг. возможности существенно сократились. В этот период заключенные были депортированы в Аушвиц-Биркенау, где начал функционировать специальный «цыганский семейный лагерь»[683]. Основная масса женщин, оказавшихся в более жестоких условиях существования, погибла[684].

Как отмечала исследовательница нацистской политики в отношении цыган Х. Кроковски, семья, наряду с уважением старших и родителей, занимала ведущее место в их системе ценностей[685]. Учитывая тот факт, что цыгане депортировались в концентрационные лагеря семьями, очевидно, что, спасаясь, они апеллировали именно к семейному долагерному опыту. Если же родственные связи в условиях концентрационного лагеря распадались, то женщины пытались выжить индивидуально[686].

Расовая принадлежность узниц-цыганок не позволяла им занимать значимые посты в лагерном «самоуправлении». Такая ситуация делала их, как и евреек, группой, зависимой от других, влиятельных в лагерной иерархии категорий узниц. В отличие от евреек, цыганки не имели организованной поддержки со стороны политических заключенных. Одной из причин, приводивших к этому, как и в случае с асоциальными женщинами, являлись стереотипы, сформировавшиеся у женщин до заключения. В мемуарах бывших политических узниц цыганки описывались неопрятными заключенными, занимавшимися воровством[687]. Подобные предубеждения в отношении цыганок имелись и у некоторых евреек. Таким образом, долагерные стереотипы были крайне устойчивы и воспроизводились даже у представительниц групп, непосредственно контактировавших друг с другом и находившихся при этом в особо бедственном положении[688]. Более того, иногда противоречия между ними приводили к дракам[689].

Еще одной причиной отрицательного отношения к цыганкам могла быть попытка стабилизации собственной идентичности за счет других категорий. Срабатывал защитный механизм компенсации в условиях, когда отрицательные представления нацистов о политических разрушали их представления о себе. В результате европейские коммунистки и социал-демократки, советские военнопленные, польские скауты не желали воспринимать равенства собственных страданий как с асоциальными и уголовницами, так и с цыганками. В то же время организованные фракции политических относили евреек к наиболее притесняемой нацистами группе. Наконец, в основе третьей причины лежали, очевидно, реальные факты, имевшие место в концентрационном лагере, – воровство, драки и т. д. Однако, анализируя случаи отстраненного или враждебного отношения узниц к цыганкам, необходимо учитывать и случаи поддержки представительниц этой группы[690].

На протяжении 1942–1943 гг. в Равенсбрюке оставалось небольшое количество узниц-цыганок[691]. Только в 1944 г. они вновь начали депортироваться нацистами в Равенсбрюк в массовом порядке, что было связано с ликвидацией цыганского лагеря в Аушвиц-Биркенау[692]. В большинстве случаев это были работоспособные заключенные, а также «метисы»[693].

В отличие от 1939 г., нацисты разместили их в различных бараках, что осложняло поддержку близких. Ориентированные на свои семьи узницы не смогли установить контакты с другими группами, исключив тем самым получение помощи с их стороны. Как писал в своих воспоминаниях бывший комендант Аушвица Р. Хёсс, цыгане оставались привязаны только к представителям своего рода, тогда как с другими цыганами возникали враждебные отношения[694]. Гибель родственников означала для них потерю последних возможностей поддержки. В условиях переполненного лагеря, жестокого обращения нацистов и недостатка времени цыганки, как и еврейки, лишь недолго находились в Равенсбрюке, распределяясь нацистами на работу в филиалы[695]. Женщинам данной категории трудно было рассчитывать на чью-то организованную помощь извне[696]. Они пытались выстроить стратегии выживания, направленные лишь на физиологическое спасение, зачастую индивидуально[697].

Одним из наиболее жестоких проявлений нацистской политики в отношении цыганок на последнем этапе функционирования Равенсбрюка стали операции по стерилизации, проводившиеся в начале 1945 г.[698]. Для женщин и детей, оказавшихся в экстремальных условиях, лживое обещание быть освобожденными после операции являлось последней надеждой на спасение. Пройдя через стерилизацию и не получив свободы, они лишь уменьшали свои шансы на выживание[699].

Стратегии выживания, направленные на сохранение не только индивидуальной, но и групповой идентичности у евреек и цыганок, эволюционировали иначе, чем у других групп. Например, еврейки и цыганки не могли занять посты в лагерном «самоуправлении», что исключало возможность идентифицировать себя с образом надзирательниц. Это было доступно лишь «метискам» из Германии и Австрии, что определялось их происхождением и идеологическими установками нацистов, в соответствии с которыми они подлежали «ариизации», то есть потенциально имели возможность стать членами создававшегося нацистами немецкого «народного сообщества». Это означало, что нацисты могли относить данных узниц не к категории евреек или цыганок, а к иным группам, выдавая им соответствующие, отличные от желтого треугольника, маркировки. «Ариизация» могла проводиться не только формальным путем. Иногда узницы-«метисы» стерилизовались, что означало принудительную «ариизацию»[700]. Подвергнувшиеся данной процедуре еврейки приобретали возможность получать посылки с едой и вещами, письма от родственников, занимать посты в лагерном «самоуправлении», и это открывало для них путь к соотнесению себя с образом надзирательницы[701]. Еврейки и цыганки корректировали собственную идентичность не только под воздействием лагерного руководства. Они могли самостоятельно начать соотносить себя с различными лагерными группами, например «свидетельницами Иеговы»[702].

Первый памятный знак рядом с территорией бывшего концлагеря Равенсбрюк. 1948 г.

В лагерных условиях, когда еврейки и цыганки зачастую не могли решить вопросы физиологического выживания, сохранения или воссоздания групповой идентичности, закономерно отсутствовала и возможность проявить себя в организованном сопротивлении.

Глава 4

Судьбы бывших советских узниц в послевоенные десятилетия

Окончание Великой Отечественной войны ознаменовало появление огромного числа людей, которые, претерпев страдания и лишения, должны были вновь приспосабливаться к условиям мирной жизни.

После завершения боевых действий миллионам советских граждан для возвращения на родину необходимо было пройти проверку и фильтрацию во фронтовых и армейских лагерях и сборно-пересыльных пунктах Наркомата обороны и проверочно-фильтрационных пунктах НКВД. Граждане, вызывавшие подозрение и преступники, направлялись для тщательной проверки в спецлагеря НКВД, переименованные в феврале 1945 г. в проверочно-фильтрационные лагеря НКВД[703]. По прибытии на место жительства репатрианты вновь проходили проверку в органах госбезопасности.

По данным, которые приводит В. Земсков, по состоянию на 1 марта 1946 г. после проверки в фильтрационных лагерях и пунктах из 4 199 488 репатриированных 80,68 % гражданских лиц и 18,31 % военнопленных были направлены к месту жительства. Процент переданных в распоряжение НКВД составил 1,76 % среди гражданского контингента и 14,69 % среди военнопленных[704].

Несмотря на то что в феврале 1945 г. было принято постановление об упрощении проверки женщин, детей, стариков и сокращении ее до 5 дней[705], подобные сроки не выдерживались и увеличивались до одного-двух месяцев. После фильтрации некоторые репатрианты (около 100 000 человек на 1 марта 1946 г.), в том числе и бывшие узницы Равенсбрюка, оставались при военных частях, выполняя различные хозяйственные работы[706]. В результате сроки их возвращения в СССР откладывались до конца 1945 – начала 1946 г., а иногда и позже.

Проверка репатриантов являлась обоснованным механизмом выявления пособников нацистов. Абсолютное большинство советского гражданского населения, оказавшегося в Германии в годы войны, проходило ее без каких-либо проблем или даже формально. Более того, нередкими были случаи, когда в условиях массовой фильтрации, по подложным документам, в СССР возвращались бывшие коллаборационисты[707]. Многое зависело и от личности проверяющих, которые могли быть лояльны к репатриантам или безосновательно подозревать в них изменников Родины.

Чаще всего процесс фильтрации был сопряжен с проблемами у бывших военнопленных. Пребывание в немецком плену воспринималось и как позор, и в ряде случаев как преступление. Ключевым приказом, обозначившим главные принципы подобной политики, стал Приказ № 27 °Cтавки Верховного Главнокомандования Красной армии от 16 августа 1941 г., в котором значилось: «1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть, как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен, – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи»[708]. Как отмечается современными исследователями, приказ был направлен в первую очередь против руководящего состава, проявлявшего трусость в боевой обстановке. Вместе с тем «он создавал предпосылки для нарушений законности и не имеет юридического и морального оправдания»[709].

Последствия подобного отношения проявлялись и во время фильтрации, и после нее. Процедура проверки для многих бывших военнопленных – узниц Равенсбрюка была тяжелым эмоциональным испытанием. Александра Николаевна Сокова так описала этот процесс в стихотворении под названием «Сомнение и надежда» (июль 1945 г.):

Но счастье замерло в душе моей,

Среди измученных и жалких нас – людей

Пытливый взгляд любимого бойца,

Искал средь нас предателя и подлеца,

И вопрошал: «А вы нас ждали?

Не власовцев ли мы освобождали?

Потухла радость. Померк весь мир,

А тот концлагерный кровавый пир,

Который правили над нами палачи,

Газовни и огонь в пылающей печи —

Все отошло далеко, стало малым.

Обида, горечь разлились в душе пожаром…[710]

Бывшие заключенные, прошедшие фильтрацию, должны были оказываться вне подозрения. На деле все было совсем иначе. Узниц Равенсбрюка, «восточных рабочих» или военнопленных расценивали как «неблагонадежных». Женщин, прошедших нацистский концлагерь, теперь ждали новые лишения и невзгоды. Возникали проблемы с трудоустройством, проживанием в главных городах страны, получением личных документов[711]. Не менее тяжело бывшим узницам было справиться с тем негативным отношением, которое существовало у окружающих их людей, зачастую близких родственников. Ефросинья Михайловна Ткачева вспоминала: «А я, уехала домой, в Краснодарский край, беременная на 6 месяце. Там меня никто не ждал, никто из родственников даже стакан молока не дал, хотя у всех были коровы. Никто не пустил на квартиру, и я ходила по чужим людям»[712].

Бывшим узникам концлагерей был закрыт путь в Коммунистическую партию, либо они могли быть из нее исключены. Никто среди вернувшихся из Германии и желавших вступить в ряды членов КПСС в первые послевоенные годы не мог осуществить свое стремление. Это относилось и к тем женщинам-военнопленным, героям сопротивления, отождествлявшим себя в лагере с приверженцами коммунистической идеологии[713]. Их стремление перечеркивалось одной фразой: «Была в немецком плену». Только спустя годы при наличии доказательств о «достойном поведении в заключении» бывшие узницы смогли стать членами КПСС или быть восстановленными в партии[714].

Пребывание в Равенсбрюке не могло не сказаться на физическом и психическом здоровье. Хронические заболевания отягощали и без того сложное положение бывших узниц. Большинство вернувшихся на родину женщин становились инвалидами, и с годами положение лишь ухудшалось. При этом они не имели квалифицированного медицинского лечения и достойной финансовой поддержки.

Было затруднено создание и восстановление семей. Зачастую новые семьи основывались лишь на утилитарном принципе, что совместно легче выжить. Елена Ивановна Нечитайло вспоминала: «Потом вернулся с армии мой сосед и предложил мне выйти замуж. Мы когда вернулись домой, то нас нигде не принимали на работу, паспорт давали только на один месяц. Поэтому я согласилась выйти за него»[715]. Кроме того, голод и разруха делали отношения, построенные на взаимной выгоде, недолговечными: «Я ехала (возвращалась в СССР) на санитарной повозке и со мной ехал (мужчина) из Заксенхаузена, и мы стали жить… не расписываясь, так как у нас не было документов. Приехали в Харьковскую область, жить было вместе негде, было голодно, он и пристал к местной девушке, которая его всем обеспечила, и остался там… а я уехала домой беременная на 6 месяце»[716].

Послевоенное общество было женским обществом в силу их количественного превосходства над мужчинами. Это создавало серьезные проблемы – не только демографические, но и психологические, перерастая в проблемы личной неустроенности, женского одиночества. Но именно благодаря женскому началу оно оказалось удивительно жизнеспособным[717].

На этом сложном и противоречивом фоне первого послевоенного десятилетия наиболее трагичными для группы советских женщин-военнопленных, бывших узниц Равенсбрюка, стал судебный процесс в Симферополе и трагическая гибель их идейного лидера – Е. Клем.

Еще в июне 1945 г., во время проверки СМЕРШ, была задержана одна из узниц – Валентина Чечко. На допросе она показала, что Антонина Никифорова, работавшая в лагерном ревире, проводила селекцию заключенных и «дважды давала больным яд»[718]. Никифорова была объявлена в розыск, в скором времени арестована и практически на год заключена в тюрьму, пока шло разбирательство. В Советском Союзе А. Никифорова – одна из главных хранительниц памяти о Равенсбрюке – об этом тяжелом опыте не упоминала. Лишь в преклонном возрасте она рассказала о заключении журналистам: «В Равенсбрюке меня назначили старшим врачом лагеря, и одна из узниц на меня донесла. Я почти год сидела в тюрьме, а потом состоялась комиссия. Я им рассказала о своей жизни, и они решили, что я не антисоветчица. А доносчицу отправили к психиатру, и там выяснили, что она морфинистка. Я помню, следователь, когда меня допрашивал, спросил: «А почему Вы остались живы?» Может быть, потому, что я с детства привыкла к голоду. Я помню, что не очень страдала в лагере. Даже делилась своими пайками с другими»[719]. Обвинявшая Никифорову Чечко сама была арестована во время фильтрационной проверки в сентябре 1945 г., когда показала, что убивала узников инъекциями. Тем не менее вскоре она также была отпущена.

Однако в 1949 г. Чечко вновь была задержана. Поводом стали показания жительницы Симферополя Лидии Меркуловой, которая работала у Чечко санитаркой в концлагере. В августе 1948 г. Меркулову осудили на пять лет за «кражу государственного и общественного имущества», но отпустили ввиду наличия малолетнего ребенка, а также, по мнению некоторых исследователей, согласия донести на Валентину Чечко[720]. Последняя вновь стала называть своих бывших солагерниц виновными в убийстве узников. На сей раз имя А. Никифоровой не прозвучало, зато обвиняемыми по новому делу, помимо самой Чечко, стали Анна Федченко, Муся Клугман, Людмила Чмелюк (Малыгина). Еще одна арестованная, Елена Малахова, во время следствия совершила самоубийство.

17 декабря 1949 г. в Спецсообщении В.С. Абакумова И.В. Сталину были перечислены фамилии некоторых обвиняемых женщин, а также отмечено, что они умерщвляли «советских граждан путем впрыскивания ядовитых препаратов»[721].

В результате закрытого судебного процесса Военного трибунала Таврического военного округа, который проходил в декабре 1949 – апреле 1950 г. в г. Симферополе, бывших узниц обвинили в добровольной сдаче в плен, а также в том, что они, работая врачами в концлагере Равенсбрюк, участвовали в массовом уничтожении заключенных, якобы проводили селекцию узников, выдавали евреев, заражали узников инфекционными болезнями, делали специальные инъекции, после которых больные умирали. Все обвиняемые, кроме Муси Клугман, признали свою вину. Женщин приговорили по статье Уголовного кодекса РСФСР 58-1б «Измена Родине» к двадцати пяти годам заключения в исправительно-трудовых лагерях. Свидетельницами обвинения выступил ряд бывших узниц Равенсбрюка, что добавляло еще большей трагичности данному процессу и навсегда разделило обвиняемых женщин и тех, кто давал показания.

Осужденные справедливо считали решение суда незаконным и требовали его пересмотра. Пожалуй, наиболее доказательной являлась жалоба в порядке надзора Муси Клугман, которую она отправила на имя Генерального прокурора СССР Романа Руденко. Помимо прочего в тексте значилось: «Я не молю о пощаде или помиловании, так как не только не совершала никаких преступлений, но, как и подобает дочери советского народа, вела себя достойно, отдавая все свои силы и знания беззаветному служений своей Родине…

Это обращение к Вам – роковой вопль моего сердца, крик исстрадавшейся и наболевшей души: дело идет о моей чести и жизни.

Пребывание в лагерной обстановке, с ее нравственными и физическими страданиями, превращается в сплошной ад для человека, который никакой вины за собой не знает.

«До каких пор это будет продолжаться?» – этот вопрос не дает мне покоя ни днем ни ночью.

Дальше молчать я не в силах и поэтому апеллирую к Вашей совести с просьбой вмешаться в мое дело и вернуть меня к жизни и творческой работе на благо нашей Отчизны»[722].

Лишь в 1956 г. женщины были полностью реабилитированы. Тем не менее их имена были фактически преданы забвению в общем нарративе последующих лет об истории концлагеря Равенсбрюк.

Еще одним трагическим событием первых послевоенных лет, связанным с группой советских военнопленных, стала гибель Евгении Клем. Являясь признанным лидером советских женщин в Равенсбрюке, она несколько раз допрашивалась по симферопольскому делу, что было для нее новым тяжелым ударом, хотя она оставалась в статусе свидетельницы. С началом кампания по борьбе с космополитизмом Евгения Лазаревна фактически подверглась травле и очередным необоснованным подозрениям. В сентябре 1953 г. она была уволена из Одесского пединститута. Это стало для нее последним ударом. 3 сентября 1953 г. Евгения Клем повесилась в своей комнате в коммунальной квартире. В предсмертном письме, которое она оставила, были такие слова: «Я не могу больше жить. Я не знаю в чем моя вина? В том ли, что мой отец был серб, принявший русское подданство, или в том, что я была в плену. Я всегда, всю свою жизнь любила беззаветно свою Родину, свою работу и была счастлива тем, что мой труд и моя работа маленькой частицей вкладывалось в большое общее дело строительства нашего коммунистического общества. Я всегда считала, что работать – это значит жить и бороться. Не работать – значит не жить. И вот мне отказали в этой работе. Мне даже не потрудились сказать об этом лично. Неужели я такой низкий человек, что со мной даже разговаривать не стоит? Не работать – не жить. И я ухожу из жизни…»[723]

Лишь после смерти И. Сталина ситуация с отношением к бывшим военнопленным стала постепенно меняться. Однако и эти изменения были не всегда последовательны, а полная реабилитация данной группы растянулась на десятилетия.

17 сентября 1955 г. был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», в котором значилось: «После победоносного окончания Великой Отечественной войны советский народ добился новых больших успехов во всех областях хозяйственного и культурного строительства и дальнейшего укрепления своего социалистического государства. Учитывая это, а также прекращение состояния войны между Советским Союзом и Германией, и руководствуясь принципом гуманизма, Президиум Верховного Совета СССР считает возможным применить амнистию в отношении тех советских граждан, которые в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. по малодушию или несознательности оказались вовлеченными в сотрудничество с оккупантами». Действие указа не распространялось на карателей, осужденных за убийства и истязания советских граждан, а также на добровольно сдавшихся в плен[724].

19 апреля 1956 г. Президиум ЦК КПСС принял решение о создании специальной Комиссии под председательством Маршала СССР Г. Жукова, которая должна была изучить сложившуюся ситуация с бывшими военнопленными. Уже 11 мая 1956 г. Г. Жуковым были подготовлены материалы к проекту постановления Президиума ЦК КПСС о положении бывших военнопленных. Отмечая грубейшие нарушения советской законности в отношении военнопленных, допущенные в ходе войны и в послевоенные годы, Г. Жуков считал необходимым «осудить, как неправильную и противоречащую интересам Советского государства, практику огульного политического недоверия к бывшим советским военнослужащим, находившимся в плену или окружении противника», а также принять конкретные меры по изменению положения военнопленных. В частности, было предложено распространить амнистию на добровольно сдавшихся в плен, реабилитировать необоснованно осужденных, восстановить их в званиях и правах, представить к правительственным наградам тех, кто был ранен или совершил побег, и т. д.

Не менее важными для дальнейшего развития политики памяти в отношении бывших военнопленных стали следующие пункты: «10. Поручить Министерству культуры и Министерству обороны внести предложения о подготовке книг, брошюр, кинофильмов, пьес и других художественных произведений, посвященных героическому поведению советских военнослужащих в фашистском плену, их смелым побегам из плена и борьбе в партизанских отрядах. 11. Публиковать в партийной, советской и военной печати статьи, рассказы и очерки о подвигах советских воинов в плену»[725].

Данные предложения были учтены в постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР от 29 июня 1956 г. «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и их семей». С 1957 г. дела бывших военнопленных были в основном пересмотрены и большинство осужденных реабилитированы.

Следствием принятого постановления стало не только улучшение положения бывших заключенных, но и формирование так называемого «героического нарратива» в воспоминаниях и свидетельствах бывших военнопленных, в том числе и узниц Равенсбрюка. Однако вполне обоснованное стремление представить факты их героизма общественности, изменить массовые представления о плене и заключении в концлагерях, в ситуации идеологической обработки публикуемых текстов, нередко вызывало недоверие или отторжение, даже у бывших узников. Кроме того, в изданиях 1950–1970-х гг. практически не упоминались судьбы «восточных рабочих». Да и память группы военнопленных была представлена свидетельствами лишь некоторых из них.

Антонина Никифорова, готовившая свою книгу еще в лагере, сначала лишилась материалов, так как один из военных корреспондентов забрал их со словами: «Кто Вы такая? Вы бывшая военнопленная. Кто даст написать Вам хоть строчку?» Лишь в 1957 г. новый сокращенный вариант рукописи благодаря помощи друга Никифоровой Георгия Малиса, который хлопотал об издании книги, пока она жила в Сибири, был издан в журнале «Знамя»[726]. С возвращением в Ленинград и первой публикацией книги Антонине Александровне помогала еще одна сотрудница «Знамени» – Цецилия Дмитриева, которая писала ей по этому поводу: «…Бодрости, здоровья и счастья желает Вам старая знакомая Цецилия Ефимовна Дмитриева. Вспомнили? Если нет, напомню о том, как я ходила по Вашим делам, чтобы извлечь вас из Сибири… В 1950 г. мне попали в руки Ваши записки (при встрече расскажу как), и я их сохранила. А когда летом истекшего года возник разговор, я быстренько распечатала рукопись, и члены редколлегии «Знамени» ее единодушно приняли»[727].

Однако в книжном варианте текст был издан в 1958 г. в Военном издательстве[728]. Публикация вызвала широкий интерес в СССР, и практически сразу же начал обсуждаться ее перевод на иностранный язык. Правда первоначальный, авторский текст подвергся правке. Это вызвало вопросы у Антонины Александровны, на что ей был дан ответ из редакции: «…но из-за правки (в частности, из-за перестановок в тексте) пришлось послать верстку не в печать, а на сверку. Это, естественно, задержало издание. Кстати, перестановки эти были сделаны где-то еще, до поступления рукописи в издательство. Ко мне рукопись попала уже в таком виде»[729].

После издания первой книги о Равенсбрюке Антонина Никифорова стала получать множество писем как со словами поддержки, так и критическими замечаниями. Будучи ограничена общими идеологическими установками, А. Никифорова не могла публиковать текст в авторской редакции и официально иметь иную точку зрения по целому ряду вопросов. Однако не все читатели понимали или хотели понять подобную ситуацию.

У некоторых женщин возник вопрос о деятельности так называемого «коммунистического кольца» – подпольной организации сопротивления, нелегально действовавшей в лагере, в которую входили некоторые советские узницы и которая упоминалась на страницах книги Никифоровой. Так, Надежда Никишина писала об этом: «Но ведь я, Аграновский, Старков читали вашу рукопись 1948 г., и в ней ни слова не говорилось об этом кольце?»[730]. Ответ Никифоровой неизвестен, но уже в следующем письме Никишина подчеркивала: «…я сама читала первоначальный текст вашей книги, и он был правдивым, а что в обработке редакции, так это дело не Ваше, а редакции. У них свои соображения и установки»[731].

Чувством обиды и непонимания пронизаны письма бывших «восточных рабочих», которые, в отличие от военнопленных, продолжали оставаться для властей фигурой умолчания. Из письма Клары Шидловской: «Почему-то они (военнопленные) считали, что кроме них в лагере находились люди случайные, ничего не стоящие. И среди наших девочек были большие герои, рискуя жизнью, а некоторые и отдавая жизнь, делали все, чтобы не работать на фашистов и вредить их работе, направленной на оборонные цели. И в вашей книге Вы пишете чуть ли не одной строчкой, что в лагере находились, кроме военнопленных, еще люди из Советского Союза, которые были арестованы за какие-то незначительные провинности»[732].

В 1967 г. книга Антонины Никифоровой была дополнена и переиздана. В ней по-прежнему не говорилось о тех трудностях, с которыми столкнулись бывшие узницы по возвращении в СССР, в том числе и автор. Это тяжёлое время описывалось такими фразами, как: «В первые месяцы, да и в первые годы после возвращения связь с друзьями по лагерю восстанавливалась медленно. Разные обстоятельства мешали этому»[733]. Основной же акцент был сделан на международной солидарности бывших узниц уже в эпоху холодной войны.

Бывшая узница Татьяна Пигнатти, которая весьма критично была настроена в отношении многих бывших военнопленных-женщин и их воспоминаний, лишь в отношении Антонины Никифоровой была сдержана в оценках, но и она отметила в одном из писем: «Читала Вашу рукопись новой книги, так хорошо, но грустно, что вся Ваша книга будет построена на иностранках, как будто среди советских женщин не было ничего достойного. Собственно, книг написана для заграницы»[734].

Помимо книг А. Никифоровой, еще одним знаковым произведением советской эпохи стал издававшийся несколько раз сборник «Они победили смерть»[735]. Фактически в этой книге, инициированной Советским комитетом ветеранов войны, особенно в первых двух изданиях, были собраны свидетельства лишь одной из групп советских военнопленных. Главной темой стало их нелегальное сопротивление. Осуществлявшееся подпольно и в целом носившее характер солидарной, но спорадической помощи солагерницам, оно описывалось в книгах как деятельность разветвленной организации – коммунистического кольца.

У заключенных, не принимавших участия в подпольной деятельности, приводившиеся факты вызывали недоверие. Имевшиеся противоречия внутри группы, восходившие еще ко времени заключения в концлагере, также приводили к недовольству появившимися книгами.

Пожалуй, самым последовательным критиком фактов, изложенных в сборнике «Они победили смерть», стала Татьяна Пигнатти[736]. Зачастую сведения, которые она приводила в переписке с бывшими узницами, расходились с общими представлениями большинства женщин. Т. Пигнатти была очень категорична в своих суждениях, обвиняла солагерниц во лжи. Причем мотивы подобного поведения в полной мере остались неясны.

В своих письмах Пигнатти упоминала тот факт, что подготовила воспоминания о лагере: «Мои записки я отпечатала и их читают многие, но я пока не стремлюсь их издать. Неизданная книга интереснее»[737]. Однако ее текст так и не вышел в свет, хотя она обсуждала его публикацию[738].

Бараки Равенсбрюка

После публикации первого издания «Они победили смерть» (в 1959 г.) Татьяна Васильевна обратилась, как она утверждала, в ЦК КПСС, чтобы упоминание ее фамилии было убрано из текста[739]. К моменту подготовки третьего издания книги в 1966 г. Т. Пигнатти написала в Отдел пропаганды ЦК КПСС очередное письмо. Она хотела, «чтобы дальнейшие издания книги были тщательно и добросовестно обработаны и из них были исключены все неправдивые высказывания и, прямо скажем, все самовосхваления некоторых авторов. Священная память сотен тысяч людей, замученных и погибших в концлагерях, не должна быть дальше оскорбляема мемуарной литературой, которая заботится не столько о правдивом описании страшного быта лагерей, сколько расписывает мнимые подвиги отдельных личностей и при помощи этого приема создает себе славу и житейское благополучие»[740]. Предварительно Татьяна Васильевна написала авторам этой книги письма с критическими замечаниями или просьбами о разъяснении приведенной ими информации. Некоторые выдержки из их ответов она приводила в тексте обращения в Отдел пропаганды.

Видимо, получив задание разобраться в ситуации, а также исправить имеющиеся ошибки, редактор-составитель нового сборника В. Кудрявчикова, обращается к авторам первых изданий, а также журналистам и литераторам, обрабатывавшим их тексты, с просьбой отреагировать на замечания Т. Пигнатти. Абсолютное большинство приславших ей письма бывших узниц категорически не согласны с позицией солагерницы. Женщины вполне обоснованно подтверждали тезис о наличии подпольной деятельности отдельных узниц, приводили свои версии различных событий. Некоторые из них отмечали, что за давностью лет многие факты были забыты или представлены так, как это виделось авторам. Свою роль сыграла и литературная обработка их текстов журналистами, когда, например, свидетельства нескольких узниц смешивались воедино для усиления эмоционального эффекта на читателя[741]. Вместе с тем большинство фактов, приведенных в книгах, узницами подтверждались.

Особенно болезненным аспектом стало обсуждение участия тех или иных женщин в сопротивлении, их роль в нелегальной деятельности. Анализ комплекса переписки бывших узниц Равенсбрюка в 1950–1970-х гг. позволяет прийти к выводу, что личные обиды, непонимание и недосказанность между женщинами, уходившие своими корнями в лагерное прошлое, определяли отношения между ними в послевоенные годы. Сформировавшиеся еще в Равенсбрюке фракции внутри одной группы – военнопленных – пытались использовать различные инструменты, в том числе участие в деятельности Советского комитета ветеранов войны, чтобы представить свою версию происходивших в лагере событий как основную. За этим скрывались мотивы получения признания, материальной выгоды, облегчения собственных психологических ран.

Однако подобная конкуренция нарративов жертв касалась лишь небольшой категории узниц. Для абсолютного большинства заключенных Равенсбрюка подобных проблем не существовало. Они жили обычной жизнью граждан Советского Союза, со своими радостями и горестями.

Фактически историческая память бывших узниц была разделена как минимум на тех, чьи воспоминания в большей степени соответствуюют образу героических участников войны, и тех, чьи свидетельства расходились с идеологическими построениями. Первые имели возможность выезжать за границу для встречи с иностранными узницами, переписываться с ними, участвовать в деятельности Международного комитета Равенсбрюка, наконец, посещать мемориальный комплекс, открывшийся на территории бывшего концлагеря 12 сентября 1959 г. Другие же максимум на что имели право – выступать перед школьниками с рассказами об ужасах концлагеря или публиковать краткие отрывки из своих биографий в местной прессе.

Только в 1990–2000-х гг. ситуация изменилась. Появилась возможность вести научную работу по созданию полной истории концентрационного лагеря Равенсбрюк, формировать общий нарратив жертв, в котором бы нашли примирение или хотя бы сблизились конфликтовавшие дискурсы, а также были освещены разные мемориальные традиции[742]. Однако достичь всего этого удалось лишь отчасти. Многие бывшие узницы ушли из жизни, так никогда и не получив возможности поделиться своим трагическим опытом, а также должного общественного признания. В этой связи перед отечественными исследователями и общественными организациями по-прежнему стоит множество задач, важнейшей из которых является сохранение памяти о трагической судьбе советских женщин – узниц Равенсбрюка.

Заключение

Всестороннее рассмотрение феномена нацистских концентрационных лагерей невозможно без обращения к проблеме выживания заключенных в экстремальных условиях. Однако на протяжении десятилетий после окончания Второй мировой войны исследователями так и не было предложено понятия, способного раскрыть все аспекты процесса спасения узников. Плодотворным в этой связи является использование понятия «стратегии выживания», которое появилось в научном историческом дискурсе в конце ХХ в., но долгое время оставалось недетализированным. Данный термин позволяет проанализировать многообразие путей спасения различных групп заключенных в условиях повседневности концентрационных лагерей. При этом учитывается не только стремление узников к удовлетворению базовых потребностей, но и к сохранению, восстановлению или видоизменению собственной индивидуальной или групповой идентичности. Возможности спасения тех или иных категорий узниц рассматриваются в зависимости от долагерного опыта узников, а также от трех групп факторов: пространственных, временных, индивидуальных. Именно влияние внешних факторов во многом определяло эффективность и направления, по которым развивались стратегии выживания заключенных. Наконец, понятие «стратегии выживания» четко определяет область функционирования другого термина – «сопротивление в нацистских концентрационных лагерях». Под ним подразумевается организованная деятельность заключенных в борьбе с лагерным руководством, которое создавало непосредственную угрозу спасению узников.

Надзирательницы концлагеря Равенсбрюк

Равенсбрюк был одним из тех нацистских лагерей, где узницы вынуждены были приспосабливаться к экстремальным условиям, реализуя собственные стратегии выживания в зависимости от влияния внешних факторов. Специфические черты Равенсбрюка позволяют охарактеризовать его как концентрационный лагерь. Во-первых, он обладал унифицированной для всего «государства СС» системой управления, направленной на создание из заключенных массы рабов. Своеобразие Равенсбрюка заключалось лишь в том, что институт надзирателей был представлен женщинами. Во-вторых, Равенсбрюк был лагерным комплексом. Включая мужское и женское отделения, молодежный лагерь Укермарк, сеть филиалов, он выполнял функции принудительной эксплуатации труда узниц, их уничтожения и осуществления экспериментов над женщинами. В-третьих, более чем шестилетний период официального функционирования Равенсбрюка в 1939–1945 гг. позволял заключенным приспособиться к лагерным условиям и начать выстраивать свои стратегии выживания.

Свою роль в реализации стратегий выживания заключенных играли место расположения лагеря, функции и территория бараков. Равенсбрюк находился в заболоченной местности, что негативно воздействовало на здоровье узниц, затрудняя процесс спасения. Бараки на территории лагеря были различны по уровню опасности для заключенных. Так, блоки, где жили узницы, при определенных условиях могли стать основой для реализации стратегий выживания. В то же время штраф-блок, бункер и палатка уничтожали любые шансы на спасение.

Наряду с пространственными, временные факторы также ограничивали или расширяли возможности женщин в реализации стратегий выживания. Развитие боевых действий на фронтах Второй мировой войны привело к интернационализации концентрационных лагерей и преобладанию в лагерях заключенных по политическим мотивам из оккупированных вермахтом стран. В связи с этим руководство лагерей, в том числе и Равенсбрюка, во многом было вынуждено изменить свою политику, позволив политическим занимать посты в лагерном «самоуправлении». В результате шансы на спасение у заключенных по политическим мотивам возросли.

Война стала причиной массовых депортаций в Равенсбрюк. Число заключенных росло год от года и достигло пика в 1944 г., когда женский концентрационный лагерь оказался переполнен. Это было обусловлено эвакуацией узниц из лагерей, располагавшихся на Востоке, из-за наступления Красной армии. Кроме того, с осени 1944 г. в Равенсбрюк направлялись еврейки из Венгрии и Словакии – бывших союзников Третьего рейха, а также польки после восстания в Варшаве. Следствием многочисленных депортаций заключенных стало кардинальное ухудшение условий их существования, что уменьшило возможности выживания всех без исключения лагерных категорий узниц.

Наконец, Вторая мировая война определяла специфику этапов в развитии Равенсбрюка. Так, например, высокая смертность раненых солдат вермахта привела летом 1942 г. к началу псевдомедицинских опытов К. Гебхардта. С другой стороны, провал «молниеносной войны» стал причиной перестройки экономики Третьего рейха и увеличения потребности в рабочей силе. В итоге в 1942–1944 гг. лагерная администрация Равенсбрюка ориентировалась в первую очередь на эксплуатацию принудительного труда узниц на частных или эсэсовских военных фирмах. Поражения на фронтах Второй мировой войны привели к коллапсу нацистской лагерной системы в конце 1944–1945 г., следствием которого стало резкое сокращение шансов узниц на выживание. В этот период большинство депортированных в Равенсбрюк женщин были больны или крайне истощены, что не позволяло им работать на нацистских предприятиях. Функция уничтожения заключенных стала превалировать над экономическими задачами, и нацисты начали уничтожать женщин в Укермарке и газовой камере.

Рассмотрение общего и особенного в путях спасения заключенных Равенсбрюка с учетом долагерного опыта женщин, а также временных, пространственных, индивидуальных факторов позволило выделить несколько групп узниц, по-разному реализовывавших свои стратегии выживания.

К первой группе принадлежали в первую очередь заключенные по политическим мотивам – например, немецкие и австрийские коммунистки и социал-демократки, польки – представительницы скаутов, советские военнопленные, а также «свидетельницы Иеговы», арестованные за свои религиозные убеждения. Данные объединения обладали долагерным опытом, в котором имелись характеристики, способствовавшие выживанию в концентрационном лагере. Женщины принадлежали к группам с четкой иерархической структурой – партии, армии, скаутской организации, религиозной общине. Эти узницы могли организовывать или встраиваться в подпольное объединение в Равенсбрюке, подчиняться рекомендациям и приказам лидеров, быть последовательными в реализации своих убеждений, направленных на борьбу с нацизмом. Лишь представительницы первой группы не только имели сформировавшуюся систему ценностей, но и транслировали ее среди заключенных других категорий, влияя на эволюцию стратегий выживания женщин, не обладавших устойчивыми убеждениями. Сами же представительницы организованных подпольных лагерных объединений лишь иногда изменяли направление стратегий выживания, идентифицируя себя с лагерной администрацией.

Несмотря на влияние временных и пространственных факторов, характерные черты группы позволяли узницам надеяться на спасение. Начиная с 1941 г. нацисты позволяют все большему числу политических заключенных занимать посты в лагерном «самоуправлении». С 1943 г. лагерное руководство изменило тактику в отношении «свидетельниц Иеговы», перейдя от открытого террора к манипуляции убеждениями «библеек». Все это стало выражением временных факторов, увеличив шансы заключенных на спасение.

Выживанию организованных фракций узниц способствовали также индивидуальные факторы. Благодаря национально-государственной принадлежности немецкие и австрийские представительницы левых партий занимали значимые посты в лагерном «самоуправлении». «Свидетельницы Иеговы», состоявшие преимущественно из гражданок Германии и Австрии, работали в домах нацистов в качестве уборщиц, сиделок, в детском саду, ухаживая за детьми эсэсовцев и надзирательниц. В результате условия труда «библеек» позволяли им избежать той жестокой эксплуатации, которую вынуждено было терпеть подавляющее большинство женщин. Иногда заключенные устанавливали хорошие взаимоотношения с представителями лагерной администрации, что вело к поддержке со стороны нацистов. Более того, только узницам из организованных объединений, например немецким и австрийским коммунисткам и социал-демократкам, полькам – представительницам скаутов, советским военнопленным, «свидетельницам Иеговы» удавалось организовать пространство своих блоков с целью борьбы против антисанитарии.

В итоге лишь узницы первой группы, включавшей представительниц организованных фракций, имевших общий групповой долагерный опыт и устоявшуюся систему ценностей, наиболее эффективно реализовывали стратегии выживания, достигая не только уровня физического спасения, но и направляя усилия на поддержание или восстановление коллективной идентичности. Только заключенные, способные к организации, являлись членами сопротивления.

Так называемые асоциальные, часть уголовниц, представительницы СССР, Польши и Франции, угнанные на принудительные работы в Германию, составляли большинство второй группы. У этих женщин отсутствовал долагерный опыт участия в организованных объединениях, к которому они могли бы апеллировать в экстремальных условиях Равенсбрюка. Не обладая единой групповой идентичностью, узницы реализовывали собственные стратегии выживания либо индивидуально, либо создавая небольшие группы, существовавшие непродолжительное время. В среде не принадлежавших к организованным объединениям узниц появлялись лидеры, которые, однако, не могли или не желали сплотить женщин. Для асоциальных узниц и уголовниц нацисты не были противниками в сфере идеологии или религии. Представительницы данных категорий заключенных воспринимали НСДАП как очередное выражение государственной власти, пытавшейся исключить их из общества. При этом взаимоотношения с представительницами первой группы, немецкими и австрийскими коммунистками и социал-демократками, женщинами из польских скаутов, советскими военнопленными, характеризовались в большинстве случаев непримиримым противостоянием. Это приводило к борьбе за позиции в лагерном «самоуправлении», а также к отказу в оказании помощи друг другу. Ситуация усугублялась сформированными у женщин до заключения и сохранявшимися в лагере стереотипами, которые оказывались весьма устойчивыми.

Именно заключенные, принадлежавшие ко второй группе и не обладавшие собственной устойчивой системой ценностей, в большинстве случаев подвергались влиянию извне – как со стороны узниц с устоявшимся мировоззрением, так и со стороны нацистов. Результатом подобного воздействия могло стать принятие новых жизненных принципов и, как следствие, изменение собственных стратегий выживания.

Временные факторы по-разному воздействовали на стратегии выживания представительниц данной группы, на так называемых асоциальных, уголовниц, женщин из СССР, Польши и Франции, угнанных на принудительные работы в Третий рейх. С 1939 по 1941 г. временные факторы положительно влияли на стратегии выживания уголовниц и асоциальных. Это выражалось в нацистской поддержке представительниц данных категорий заключенных в лагерном «самоуправлении». Кроме того, на начальном этапе функционирования Равенсбрюка узницы по политическим мотивам еще не стали численно доминирующей категорией. Изменение политики лагерного руководства с 1941 г., приведшее к повышению роли политических в «самоуправлении» заключенных, лишь в некоторой мере увеличило шансы на выживание женщин из СССР, Польши и Франции, угнанных на принудительные работу в Германию. В большинстве случаев им так и не удалось занять значимые должности в иерархии узниц, и они оставались в зависимости от представительниц организованных фракций.

Индивидуальные факторы также неоднозначно влияли на стратегии выживания узниц второй группы. В отличие от женщин, угнанных на принудительные работы в Третий рейх, подавляющее большинство уголовниц и асоциальных женщин были немками и австрийками, что вело к ослаблению террора нацистов в их отношении. Характерные особенности лагерных групп были в свою очередь проявлением индивидуальных факторов. В отличие от уголовниц, асоциальные женщины воспринимались нацистами как неорганизованные заключенные, не способные навести порядок в бараках. Вследствие подобных стереотипных представлений лагерное руководство назначало представительниц асоциальных преимущественно на самые низшие должности в «самоуправлении» – «штубовых» и лишь иногда на посты старших в бараках.

Что же касается внутреннего пространства блоков, в которых жили узницы, то ни асоциальным, ни женщинам, угнанным на принудительные работы в Третий рейх, не удалось привести их в порядок, чтобы минимизировать отрицательное воздействие распространенных в лагере болезней. Подобная ситуация во многом была обусловлена неспособностью данных узниц к организации.

Наконец, третья группа заключенных, имевшая свою специфику в реализации стратегий выживания, состояла из евреек и цыганок. По сравнению с женщинами из второй группы в их среде были узницы с единой групповой идентичностью, а значит, и с общей системой ценностей в долагерном опыте. Это могли быть члены партийных и общественных организаций, представительницы различных семейных родов. Появлявшиеся лидеры организовали общие стратегии выживания, целью которых было не только физическое спасение, но и сохранение либо восстановление индивидуальной и групповой идентичности. Однако спецификой данной группы заключенных было то, что отрицательное влияние временных, индивидуальных и пространственных факторов уничтожало подавляющее большинство шансов евреек и цыганок на спасение.

Негативное воздействие временных факторов проявилось в 1942 г. в отправке евреек и цыганок в газовую камеру, а также в депортации оставшихся женщин в Аушвиц. Коллапс всей системы лагерей нацистской Германии в 1944–1945 гг., обусловленный поражениями на фронтах Второй мировой войны, привел к ухудшению условий существования заключенных в том числе и в Равенсбрюке. Однако наиболее негативное воздействие подобная ситуация имела на положение евреек и цыганок.

Индивидуальные факторы также сокращали возможности представительниц данных категорий узниц на спасение. Идеологические представления нацистов в отношении евреев и цыган не позволяли последним занимать посты в лагерном «самоуправлении», хотя это могло бы отчасти облегчить существование женщин. Более того, трудоспособность евреек и цыганок зачастую не гарантировала им выживания. Женщины могли быть уничтожены в любой момент уже в силу своего происхождения. Сохранявшийся у узниц антисемитизм ограничивал поддержку евреек со стороны солагерниц. Аналогичная ситуация была характерна и для заключенных-цыганок.

Антисанитарные условия в бараках, в которых располагались еврейки и цыганки, осложняли процесс выживания заключенных Равенсбрюка. В большинстве случаев узницам так и не удалось уменьшить отрицательное влияние внешних условий. Наиболее негативным проявлением пространственных факторов стало функционирование палатки, где узницы имели минимальные шансы для выживания.

Воздействие временных, индивидуальных и пространственных факторов привело к тому, что зачастую стратегии выживания евреек и цыганок были направлены лишь на физическое спасение. Данные стратегии реализовывались либо индивидуально, либо в рамках сохранявшихся семей. Влияние внешних факторов не было настолько разрушительным лишь у так называемых «метисов» – евреек и цыганок, один из родителей которых был немцем или немкой, а также у женщин, скрывавших в лагере свою национальность.

Общим для всех категорий узниц Равенсбрюка являлось стремление сохранить свою половую идентичность в экстремальных лагерных условиях. Нацистская цель по созданию бесполого покорного раба-заключенного реализовывалась с помощью насилия над узницами, создания обстановки перманентного психологического давления, сокращения рациона питания и увеличения физических нагрузок. Все это приводило к серьезным физическим и психическим травмам у женщин. Пытаясь противостоять насилию, узницы апеллировали к своему специфическому женскому долагерному опыту по ведению домашнего хозяйства, организации семейных отношений и воспитанию детей.

Памятник жертвам концентрационного лагеря Равенсбрюк на кладбище Пер-Лашез (Париж)

Рассмотрение стратегий выживания узниц Равенсбрюка позволяет осветить многообразие путей, целью которых было спасение в экстремальных условиях лагерного насилия. Акцентирование внимания на гендерном аспекте приводит к пониманию специфики женского опыта, отличного от мужского восприятия лагерной действительности. Рассматривая стратегии выживания, необходимо помнить о заключенных, погибших в концентрационных лагерях, о тех, чьё противостояние нацизму не привело к спасению и освобождению. Судьбы этих узников являются такой же неотъемлемой частью истории нацистской лагерной системы, как и свидетельства выживших. Наконец, нельзя предавать забвению и тот факт, что выживание в экстремальных условиях нацистского концентрационного лагеря, каким являлся Равенсбрюк, приводило к огромному напряжению физических и духовных сил женщин. Это, безусловно, не могло пройти бесследно. Полученные травмы становились неотъемлемой частью жизни бывших узниц после освобождения и приводили к тяжелым физическим и психическим заболеваниям. Однако большинство женщин не только не были сломлены новыми испытаниями, но вновь продолжали являть собою яркий пример мужества в борьбе за жизнь.

Интервью с бывшими узницами нацистского концентрационного лагеря Равенсбрюк

Интервью с Волошиной Людмилой Александровной (первая часть)

Р. (Волошина Людмила Александровна). В 1933 г., когда был страшный голод на Украине, родители переехали в Донецк – город Сталино[743]. Это было в 1933 г. Там я пошла в школу. Честно говоря, документов у меня никогда не было, так как умирающие люди убегали с мест и бросали все, поэтому о документах не могло быть и речи. Когда пришло время пойти в школу, я пошла сначала в русскую, а потом, без документов, я захотела украинский учить. Так как я училась хорошо, то сказали, что как «видминницу», то есть как отличницу, они меня без документов примут. У меня еще там в Донецке учились две сестры и брат в мединституте, а когда началась война, их как врачей забрали в армию. Я, как самая младшая в семье, оставалась с родителями и еще был четырехлетний ребенок старшей сестры. Все они ушли на передовую, на фронт, даже не получив дипломов, дипломы они уже после войны получили. До прихода в Донецк, Сталино, немцев предлагалось эвакуироваться многим, особенно тем, которым грозила опасность, папа считал, что это пропаганда. Но открыл глаза дядя, родной брат мамы, который был в Бабьем Яру[744] при расстреле и случайно стоявший в конце он упал, а потом из-под мертвых выполз, пришел к нам и рассказал все. Но было поздно уже, об эвакуации никакой не могло быть и речи. Из города тоже без пропусков нельзя было выйти, тем более что я происхожу из еврейской семьи. Одеть эти повязки со звездой[745]… Я не знала, придут ли родители домой, если они выйдут в город, поэтому, несмотря на возраст, я все брала на себя. Соседи с пониманием относились. Мы уходили далеко за город, за сорок, шестьдесят, а затем и за восемьдесят километров, чтобы что- то поменять из еды. Тяжелая была зима, холодная очень, пешком шли с саночками. Но я в один из дней отморозила ноги и руки, и мама с папой сказали, что мы пойдем сами. Их долго не было, несколько дней, а когда вернулись, у мамы были выбиты зубы, вырваны волосы, все вещи, конечно, отобрали, но это уже украинская полиция. И мама сказала, что делать нечего, – так как я с четырехлетним ребенком осталась одна, и на окне была только лишь замороженная свекла, в доме было холодно, она меня одела тепло, придется идти в деревню, что-нибудь поменять. Соседи взяли меня с собой.

Но когда я возвращалась, мама моей подруги знала, по какой дороге мы идем, она вышла за двенадцать километров от города и предупредила, что я не должна возвращаться, ребенок и родители убиты. Взяла она меня к себе, эта мама моей школьной подруги, несколько дней держала у себя, но долго я там оставаться не могла, и я решила попытаться перейти границу. Через Таганрог, так как мне сказали, что там румыны стоят и легче будет пройти. Но я не дошла, на узловой станции – это станция Карань, Старая Карань, примерно двадцать четыре километра от Донецка, меня немецкая полиция задержала. Пытала, откуда я и что. Говорила я, конечно, на украинском языке, который я очень любила. Били, чтобы все-таки я сказала, откуда я. Я сказала, что я из детдома, что у меня нет никого. Детдом эвакуировался, и вот я решила перейти границу. И лучше, говорю, отдайте меня немцам, чем свои будут. И они меня отдали немецкой жандармерии, полевой. Там немецкая жандармерия держала меня целый месяц. Каждый день в шесть часов я должна была повторять снова и снова то же самое, что я из детдома, что никого у меня не было.

Через месяц шел состав из Мариуполя, и они меня решили отправить этим составом в Германию. Здесь у одного из них что-то человеческое выражено было. Он написал записку: «Где бы эта девочка ни была, помогайте ей». И снова состав этот поехал через Донецк, через Сталино. Я забилась в угол товарного вагона, чтобы никого не встретить. Прибыв на границу с Польшей в Германию… Была еще из Таганрога, этим же составом ехала мама с девочкой, Мария Николаевна Матекина. Может быть, как женщина она поняла и говорит, что вот у меня одна доченька, будешь еще. Когда нас привезли в Германию, на границе с Польшей, это недалеко от этого злосчастного Освенцима[746], и каждый раз, когда нас хотели чем-то попугать за наше непослушание, нас всегда пугали Аушвицем, так назывался раньше Освенцим, может быть, он и сейчас так называется. Там я почти год работала, плела металлические канаты для военно-морского флота, все это вручную было. Однажды подошли ко мне поляки и говорят: «Ты неправильно делаешь, делай вот так». И нас, видимо, то есть брак, и нас кто-то все-таки предал, и девять человек арестовали.

Сначала в тюрьме я была, затем на открытой платформе нас повезли, мы не знали куда. Везли, разные национальности там были. Когда везли на платформе, я должна сказать, что вот там не было среди заключенных, нигде – ни в тюрьмах, ни в лагере, не было национальностей, там все были как сестры. У меня еще были, мне еще не отрезали, длинные школьные косы. Естественно, из тюрьмы везли голодных, и вдруг подходит юноша, по-французски обращается к надзирательнице и говорит: «Дайте (плачет) за эти красивые волосы кусочек хлеба». Это остается на всю жизнь… Привезли нас в Берлин, как оказалось в тюрьму на Александерплац, это в центре Берлина. Там не долго, это как пересылочный пункт был. Затем, в один из дней сказали всем собраться и нас в машинах грузовых повезли кого куда. Меня привезли в Равенсбрюк.

Ну, сначала мы, конечно, не знали, что это Равенсбрюк. Высадили, и я посмотрела на людей, которые и на людей не были похожи. Повели нас в так называемую «баню». Сняли с нас гражданскую одежду, мы приняли душ, потом остригли полностью под машинку волосы. Выйдя оттуда, мы никто друг друга не узнали. Одели на нас эти формы арестантские полосатые, дали каждому номер, мой номер был 34 281, а затем поместили нас в бараке. В четыре часа нас поднимали, два часа мы должны были стоять, это так называемый аппель[747], то есть проверка, без шевеления буквально эти два часа нужно было стоять, независимо от погоды. Так прошел месяц. Через месяц… Если описать Равенсбрюк, это огромная стена и сейчас только частично сохранилась. Это как от стены (показывает) до сих пор, вот такая толщина была, стена вокруг концлагеря. Наверху проходил ток, а от нее вот так наискось проходила тоже проволока под током. Так прошел месяц. Учитывая, что общее количество числится за Равенсбрюком 130 000, из которых 90 000 погибло[748]. Крематорий был на территории, слабых сразу же отправляли туда, им как бы делать там нечего было. Меня отправили в Нойбранденбург, это филиал Равенсбрюка был.

Нойбранденбург – это лагерь под землей, завод в лесу, бараки и тут же на территории вот этот завод. Режим тот же – с четырех часов утра до шести часов вечера стояли без движения. Это страшно, конечно, притом независимо от погоды. Когда было холодно, нам давали еще без подкладки эти полосатые куртки, когда было тепло, эти куртки забирали. Вот я говорю, что солидарность была такая, что просто как родные были. Мы дружили там четыре девочки: две девочки – две Марии из Запорожья, одна Валентина из Ленинграда и я. И над нами шефство взяла француженка, профессор мадам Жоли. Стоя на этом аппеле, она нас научила, так как все время надзирательницы ходили, и шевелиться нельзя было, она нас научила, как можно немножко согреться. То есть стоя без движения, мы приподнимались и стучали пятками. Мы таким образом согревались. Потом уже, семья у меня вся из врачей, когда я узнала, это для того, чтобы кровь циркулировала, не застаивалась. На заводе, этот подземный завод был, там стояли станки. Это уж потом, много лет спустя, когда я была там, там были как бы исторические раскопки. Оказалось, что это было изготовление деталей для «Фау-2». То есть, допустим, я шлифовала на станке, поставили мне как бы помощницу, девочку из Белоруссии, из деревни, людей которой согнали и подожгли в амбаре. Она как-то осталась жива, выползла, но кожа у нее была как у девяностолетней женщины. И она мне помогала. Я ей сказала, я видела, это девятилетний ребенок, хотя и мне немного было, но все-таки я старше ее была. Я говорю: «Когда мастер идет, ты как бы помогай мне. Мастера нет, ты отдыхай». И снова, не знаю, как это случилось, но надзирательница подошла и вдруг меня вырвала, уже выросли маленькие волосенки на голове, она меня повела вот к камере, где стояли детали, и взяла за эту щетинку, как собачонку, и вот об эти детали, об эти ящики. То есть издевательства, конечно, были, но их даже невозможно человеческими назвать.

Каждую неделю у нас была селекция. Селекция, что если кто-то слаб, его отправляли, так как крематорий был в Равенсбрюке, отправляли в Равенсбрюк. Поэтому вот, а какая там пища была, авитаминоз был страшный. Допустим, у меня были такие фурункулы, что я не могла двигать даже руками. Но идти в санчасть – это равносильно тому, что попасть на эту селекцию. Поэтому терпели, терпели, лечились, как старшие нам помогали, народными средствами. Так прошло более двух лет. Как мне на телевизоре такой смешной вопрос задали: «Сообщали ли нам по радио или фотографировали ли нас?» Такие вопросы задавать… Единственное что, нельзя обо всей нации отзываться только лишь как о зверях. Допустим, мастер читал газету, и он как бы случайно оставлял где-то. И вот мы такую информацию черпали из этой газеты. Или же, допустим, он завтрак заворачивал в белую бумагу и знал, что я учу французский. Вот мадам Жоли, когда была свободная минута, она нас учила французскому, даже песни нас научила, которую я и сейчас помню. И мы записывали на этих листочках, которые он оставлял, казалось бы, это мелочь, но это понимание. Когда уже слышны были, это уже было 29 апреля, когда были слышны канонады, всех, кто только мог еще двигаться, потому что последнее время было ужасно, мы просто почти ничего не ели. И вот таких изможденных людей построили, а тех, которые не могли, они оставили в лагере. Вывели нас и как бы вели нас на запад. Если бы вы только видели, конца и края не было видно заключенным, которых вели, и все это были концлагерщики, – Равенсбрюк, Заксенхаузен, все близлежащие лагеря, всех вели по этой тропе, которая называлась «марш смерти», потому что тот, кто не мог дальше двигаться, их просто пристреливали. И в один из дней мы дошли до какого-то завода и увидели, канонада уже была очень слышна, надзиратели нас как бы покинули. Потом, как мы поняли, они пошли переодеваться. А мадам Жоли говорит нам: «Девочки, мы не знаем, что с нами в последнюю минуту сделают. Мы должны сейчас куда-то спрятаться». Это, конечно, благодаря ей, потому что мы сами просто не могли додуматься до этого. Спрятались на чердаке этого завода. Спустя какое-то время пришли надзиратели с собаками и объявили, что тот, кто сейчас не встанет в ряды и будет найден, будет расстрелян. Выпустили собак на поиски. А мы, находясь на чердаке, все время следили в щелочку, так как одна из наших девочек случайно уронила куртку, но боялась идти, так как тем самым она могла выдать всех. И куртка оставалась там, и вдруг мы видим, собака идет. И какое-то чудо – собака один марш лестницы не дошла и повернула назад. Так мы остались живы, колонна ушла дальше, а мы спустились и вышли из этого завода. Пошли, так как были очень голодные, и уже была весна, мы думали, что что-то в поле найдем покушать. Так мы днем уходили в поле, а вечером в подвал, как бункер, этого завода, туда прятались. Было отступление уже немцев. Многие бросали, некоторые встречали нас, спрашивали, откуда мы. Но так как мы четыре девочки разговаривали по-французски, хотя был русский… политический…

И. (Аристов Станислав Васильевич). Треугольник.

Р. Треугольник, да. Мы знали, что они все равно не разберутся, говорили, что мы из Франции. Ну, они нам объяснили, что сейчас может быть обстрел, чтобы в лес мы не ходили, а прятались в воронки, которые остались после бомбежки, так как дважды ничего туда не попадает. Вот так вот днем мы были там, на протяжении трех дней, на ночь мы уходили в этот подвал. В один из дней вдруг слышим русский мужской голос. Мы подумали, что это там были поляки, к сожалению, поляки были в основном «блоковые» у нас – это старшие по бараку. Барак состоял из 300–360 человек, с этими трех ярусными нарами. И думали, что это поляки нас выдали, что это мы там в этом подвале. Но вдруг мы слышим еще раз: «Выходите. Кто там?» Мы буквально выползли оттуда. И когда увидели солдат наших (плачет), мы просто в полном смысле слова упали к ногам и целовали их. Они нас подняли, это уже было перед вечером, они нас подняли на руки, где-то нашли какие-то повозки и привезли нас в город, город Нойбранденбург. Эту картину страшно вообще было описать. Город горел буквально, в полном смысле слова, все куда-то бежали непонятно. Ну, как потом выяснилось, многие знали, что их ждет, и тем более говорили, что вот придут русские и всех перестреляют. Многие, особенно женщины, бежали просто топиться. Нас поместили, вот, кто солдаты были, офицеры мы не знали, нас поместили в какой-то дом, закрыли нас и сказали, чтобы мы до утра до еды не дотрагивались, потому что ещё может быть отравлено. И утром они пришли, как сказали – утром мы придем назад к вам. Пришли, взяли нас с собой, сняли с нас эту одежду, одели в нормальную одежду и попросили рассказать, откуда мы. «А знаете ли вы, какой сегодня день?» Честно говоря, мы не знали. Это было первое мая. Этот листок я храню всю жизнь как удостоверение о рождении (плачет, читает). «Первое мая 1945 г. – день освобождения наших сестер из германской каторги. День освобождения Людмилы Максимовой военной части полевая почта 54 233 Т, Лавренов Василий Иванович, Лыбин Алексей Николаевич». Этот листок я храню всю жизнь… Был митинг в этот день. Сразу как бы организовалась комендатура наша. Был митинг, представляло как бы наше командование, почему пришли сюда. В это время многих надзирательниц удалось задержать. Некоторые из них пытались перерезать себе вены, но им не дали. Их провели по всей улице, по всей площади, во время митинга, ну конец их понятен был в любом случае. Но так как я с детства знала и любила немецкий язык, я была как переводчица на этом митинге.

И потом, некоторое время, немного совсем, я работала в комендатуре нашей администрации. Затем пришли из оперативного сектора, как я потом узнала, и сказали, что нам эту девочку отдайте, а вы себе кого-нибудь другую найдете. Руководил этим сектором генерал-майор Никитин[749]. Там я работала, сколько нужно, у нас в двенадцать часов только был ужин. Но даже когда мы задерживали кого-то и при допросе человек рассказывал и, может быть, свидетели были, которые тоже, в какой-то степени, от немцев пострадали, а я все рассказывала, что я из детдома. И когда мне нужно было перевести пострадавшего во время немцев того же немца, дыхание перехватывало, я просила выйти. Так прошел год, и я никому ничего не рассказывала, а каждых три месяца давалась характеристика. Больше я не могла выдержать. Даже во сне не могла признаться во всем, что со мной до этого случилось. Было партийное собрание. Все должны были поехать в… мы в разных городах работали, это был город Шверин, где находился штаб. И я сказала руководителю, полковнику Лысееву, что мне нужно к генералу. Он говорит: «А что ты хочешь»? Я говорю: «Мне нужно рассказать ему что-то». – «Ты можешь нам рассказать». Я говорю: «Нет, я хочу генералу рассказать». Я поехала, меня взяли с собой. Все ушли на партийное собрание, а генерал остался. Мы сидели в кабинете, это как веранда, в этот день шел дождь, и стекла промывало так. Я ему рассказала впервые за эти годы, рассказала всю правду. Собственно, я не была врагом, мне нечего было скрывать. Я ему рассказала всю правду. Когда я закончила, он говорит: «Видишь, и стар плачет, и мал плачет. И пишитесь, как вы хотите». Это я во время войны Максимова была. «Хотите двойную фамилию, пишите. Какую вы хотите, только живите». (Плачет.) Так я проработала там два года. Потом командование нашло сестру в Москве. Меня взяли в штаб работать. И я попросилась, я больше просто не смогла быть, хотя нам создавали самые лучшие условия. То есть первое время как бы приказ был, чтобы каждое утро с молокозавода привозили сливки, нас было две девочки, еще Наташа и я, как переводчицы были. Чтобы нас как-то восстановить здоровье. Когда я попросилась у генерала: «Пожалуйста, я хочу на родину». Он говорит: «О какой родине ты говоришь? У тебя нет никого, побудь здесь, потом на родину поедешь». И все-таки в 1947 году я приехала сюда в Москву. Как он сказал: «Я же опущу тебя в форточку, которой у тебя еще нет, на вертолете, только еще поработай. Ты не понимаешь, в какие условия ты едешь». Ну, человеку свойственно…

Приехала сюда к сестре, потом вышла замуж. Родилась дочь. Через пять лет муж, в возрасте 33 лет, единственный больной на население Москвы, заболел и, к сожалению, умер. Год и два месяца я с ним была в первом мединституте. Вырастила дочь прекрасную, закончила факультет иностранных языков, владеет французским, английским, работает много лет в посольстве. Прекрасный внук, который закончил университет, защитил диссертацию кандидатскую, работал дипломатом в Корее, сейчас он в Москве находится. Женился, сейчас у меня правнучка. Я счастлива. Такая вот у меня короткая, но длинная жизнь.

И. Людмила Александровна, можно мы вернемся к самому началу. Меня интересует, как звали ваших папу и маму? Когда они родились? Что-нибудь о них расскажите.

Р. Родились они в Одессе. Фамилия Савранская у мамы, Савранская Дора. Папа Савранский Исай. Это когда школьной моей подруги мама, когда я должна была уйти из города, мне нужен был какой-то документ, она мне нашла студенческий билет на имя Максимовой Людмилы Александровны. После того как все, что я прошла, я на все, что написано… я тридцать два года в военном округе проработала, а вы же понимаете, что такое Политуправление при Московском военном округе. Но писалась я в своей биографии именно как Максимова. Считала, какое имеет значение, что там будет написано. Хотя руководители вызвали и… национальность русская. Даже когда дочь получала паспорт, ей говорят, а зачем вам писать еврейскую национальность, если у вас мама русская, и тоже записали. Так что вы знаете, это настолько незначительно. Сам человек – это основа. Да и я хочу сказать, как-то вызвали, там, допустим, была Радштейн Нина Ивановна в отделе, так вызывают руководителя нашего отдела и говорят: «А почему это кроме Волошиной у вас почти все евреи?» (улыбается). Он говорит: «А кто?» – «А вот возьмите, Радштейн Нина Ивановна». Вы знаете, я считаю, что несмешанных браков, вот возьмите, у меня две сестры и брат был. У сестры у старшей украинец был муж, у второй сестры татарин был муж, у брата была русская. Какое это имеет значение? Или, допустим, у дочери, она и сейчас пишется Васильева, несмотря на то что, к сожалению, в 55 лет муж ушел из жизни. Какое это имеет значение? Я что внука стану любить меньше? Это для меня солнце. И у внука смешанный брак. Я думаю, что только у аборигенов несмешанные браки. И возьмите сейчас, когда мы встречаемся ежегодно на заседании в разных странах, каждый год в другой стране. Раньше 22 страны было, сейчас, к сожалению, уже 17 стран. Нас принимают на самом высоком уровне, как сестер. Мы не знаем, кто есть кто. Ну, он просто из Голландии, допустим, тот из Германии. Это никого не интересует. Поэтому сам человек, что он собой представляет, – это самое ценное. Порядочность, честность, любовь к друг другу.

И. Человеческие качества.

Р. Да, человеческие качества.

И. И вы сказали, что ваши две сестры и брат пошли на фронт.

Р. Да, могу даже фотографии показать.

И. Покажите, конечно. А как их судьба сложилась в военное время?

Р. В военное время, слава Богу, все остались живы.

И. Они не попадали в плен?

Р. Нет, нет. Во-первых, сестер отправляли с госпиталями в тыл, а брат был на передовой. Брат все время был, ну после войны некуда было тоже ехать, он в 1947 году только демобилизовался и женился на сестре его сослуживца. Уехал в Алма-Ату и там все годы работал, главврачом, в музее его фотография есть. Но они все уже ушли из жизни.

И. Как вы помните тот момент, когда началась война? Что это для вас было? Что вы почувствовали в тот момент?

Р. Я была в таком возрасте, когда это еще непонятно было. Допустим, мы уезжали из Одессы и оставили там двенадцатикомнатный дом, а когда уже приехали в Сталино, в Донецк, там о каком доме могла быть речь. Мы жили в такой, как это на Украине называется, землянка. Вот представьте себе четверо детей и двое родителей в одной такой комнате.

И. Это вы в каком году переехали?

Р. В 1933 году. Годы были тяжелые. Первое время, когда две сестры и брат уехали, для того, чтобы доказать рабоче-крестьянскую принадлежность, они еще работали в артели, плели корзины, для того, чтобы им можно было потом поступить в институт. Они закончили Донецкий мединститут, несмотря вот на такую бедную семью, можно сказать, потому что восстановиться после такого переезда, это нелегко. Вот и был рядом металлургический завод, и город так бомбили, что небо было красное.

И. То есть вы, будучи маленькой, начало войны не восприняли, не поняв, что это?

Р. Нет, конечно.

И. А когда появились немцы? Помните вы первого немца?

Р. Допустим, вот момент. Нужно было сдать радиоприемники, и каждый друг за друга боялся, и мама решила пойти сдать приемник. Ведь немецкому меня папа учил.

И. Папа знал немецкий язык?

Р. Папа знал немецкий язык.

И. А по образованию он кто был?

Р. Он бухгалтером был последнее время, а так был преподавателем немецкого языка. А я любила немецкий язык до такой степени, что, как всегда, уже будучи студентом после войны, в группе говорили: «Волошина сейчас скажет – повторите, пожалуйста, это так красиво звучит». Действительно, я любила язык. И мама знала язык. Возможно, вы знаете, вот я по-еврейски никогда слова не произнесла в жизни, но понимать, я дословно все могу перевести, что бы это ни было, кто бы это ни разговаривал, я дословно все могу перевести. Но вообще-то я вам должна сказать: идиш и немецкий язык – это вообще-то считается древненемецкий язык. Вот возьмите когда меня только перевели, то есть привезли в Германию. Нас, как я вам рассказывала, была Мария Николаевна Матекина и Лиля, и нас детей брали иногда на кухню чистить картофель. И вот однажды, я же говорю, я никогда слова не произнесла, но как-то однажды, сидя на кухне, чистили мы картофель, подошла надзиратель, а я ее спрашиваю: «Куда я должна это ведро поставить?» Я сказала все правильно, но ведро я произнесла вместо одной буквы. На идиш это «Эймер», на немецком «Аймер». И она сразу остановилась и говорит: «А кто тебя этому научил?» Я говорю: «По-моему даже надзирательница научила меня». Я сразу как-то отреагировала на это. Вот насколько схожи все же, возможно, и немецкий поэтому дается так легко. Я и сейчас читаю и пишу достаточно прилично.

И. Людмила Александровна, и все же мы возвращаемся к тому вопросу, когда вы немца впервые увидели.

Р. Да, и вот мама, значит, понесла приемник, а приемник тяжелый все-таки. Немец все-таки ей говорит, несмотря на повязку: «Вам тяжело. Давайте я понесу». Я же говорю, нельзя нацию рассматривать, народ вообще нельзя рассматривать.

И. И так они появились в городе. Какие изменения произошли?

Р. Зашли, допустим, к нам, в эту землянку. Открыли шкаф, был такой обычный шкаф, в нем лежали медицинские учебники, и в то же время, видимо, тогда домой разрешалось брать, допустим, череп, для того чтобы было удобнее изучить. И вот таких вот разных вещей было в этом шкафу. Ну, вот они и заинтересовались, что это такое. Объяснили им, что трое детей, которые закончили мединститут, но война началась, и все это осталось. Так что в первое время, ничего опасного для себя. То есть я вам должна сказать, что все-таки как-то интеллигенция она как-то вызывала уважение. Собственно, я бы не могла так часто сталкиваться, вы знаете даже иногда на работе, например, работая тридцать два года, никто не знал, кто я по национальности вообще. И когда увидели как-то меня по телевизору, они часто приглашают, просто рассказать. «Как же столько лет работая, вы нам ничего не рассказывали?» Так тоже бывает. Сейчас оно все время всплывает и всплывает.

И. Прошлое?

Р. Прошлое. Ну, человек в этом возрасте, будущее в чем? Родилась правнучка, я буквально танцевала (смеется) и пела, пела даже на французском. Это вот только будущее и счастье – это дети своих детей. Внук защищал кандидатскую, у него оппонент был замминистра МИД. Как он выразился: «Это наша утренняя звезда». Было очень, конечно, отрадно слышать. А жена его, Машенька, она говорила, когда они в Корее все были:

«Самый образованный в нашем посольстве – это Илья». А у самой, конечно, почему человек в этом возрасте живет прошлым, потому что фактически своего личного будущего уже нет. Но это личное тоже, это все свое.

И. Людмила Александровна, мы все-таки будем возвращаться назад немножко.

Р. Да, вопросы, конечно, пожалуйста, потому что я могу и перескакивать. Вот это я храню. Это удостоверение за подписью генерала Никитина, мое командировочное предписание. Вот это фотографии две, это примерно… уже, видите, и волосики у нас отросли за это время, это вот две девочки из Запорожья были, а это уже два года спустя. Вот это и это, а это я, а это уже два года спустя.

И. Красиво.

Р. Вот это к шестидесятилетию в концлагере Заксенхаузен. Там дочь Рокоссовского. Вы с ней не знакомы?

И. Нет, мы лично не знакомы.

Р. Это вот наши женщины из Равенсбрюка. А вот это стена, о которой я говорю. Она сейчас разделена на…

И. Национальности.

Р. Нет, страны. К шестидесятилетию шли вот с такими транспарантами.

И. Это украинки здесь.

Р. Да, это вот на шестидесятилетие я пригласила Драбкина Якова Самойловича из Академии наук[750].

И. С Драбкиным вы лично знакомы?

Р. Да, его выступление, он же был освободителем.

И. Да, я знаю, что он был освободителем. И вы с ним при освобождении, когда вы с ним познакомились?

Р. Нет, конечно. Нет, я его здесь, мне нужно найти было освободителя. Вот это его выступление на шестидесятилетии.

И. То есть вы с ним уже здесь, в Москве, познакомились? И через сколько это лет?

Р. К шестидесятилетию я его пригласила и, несмотря на возраст, он все же согласился поехать. Вот есть десять портретов из разных стран на территории музея Равенсбрюк, и вот моя фотография там, представляющая Россию. То есть одна фотография от каждой страны. Но они почему-то мою выбрали. А это наши женщины из России. Огромная фотография.

И. Это выставка была ваших фотографий?

Р. Да. Не только моя, это десять стран и от каждой страны. Огромная, ну вы видите даже по размеру, где-то пять метров высоту.

И. Когда вы последний раз были в Равенсбрюке?

Р. Последний раз я была в Равенсбрюке в этом году. Я решила, то есть существует такой фонд Кольбе. Это интереснейшая история. Это бывший промышленник, а также священнослужитель[751]. Когда шла война, то он был как антифашист, но, будучи антифашистом в Германии, он знал, чем это может кончиться. И был все-таки арестован и отправлен в Освенцим. Ведь они как только могли издевались, то есть это вы знаете, трагедия человечества. И когда каждого десятого должны были расстреливать, то этот десятый пал на него, то есть не на него, а на рядом стоящего. И он сказал, как человек, как священнослужитель католической церкви, он сказал, знал ли он этого человека или нет: «Я знаю этого человека, у него дома большая семья. Возьмите меня, а его оставьте». Этот человек дожил до 86 лет. Кольбе расстреляли. Но когда его не стало, то вскрыли его завещание, где было написано: «Кто прошел этот ад, всячески оказывать, где бы этот человек ни был, ему помощь». Промышленность и сейчас работает. И каждый раз этот фонд приглашает на отдых бывших заключенных, но только в основном лагерей смерти. Ну, так как я уже не один год работаю в комитете, то руководство «Кольбе» обратилось ко мне, пригласить двенадцать человек, кого я сочту нужным из лагерей, не только из Равенсбрюка. И вот я нашла, это было, вы знаете, как сложно, потому что, во-первых, возраст, потому что я знала прекрасно, что встреча и с государственными деятелями, и с церковными священнослужителями, и человек должен что-то сказать, и, как говорится, ты должен представлять Россию. Чтобы это был представитель России. Я на протяжении трех месяцев занималась поиском. Вот я их пригласила, сейчас я вам о них расскажу. Две девочки из Волгограда, именно были девочками из Освенцима, у которых до сих пор есть выгравированный номер. Это достойнейшие люди, одна директор школы, вторая филолог, профессор. Дайте, я вам их покажу (показывает фотографию). Вот эти две. Дальше, вот этот человек из Маутхаузена. Этот из Равенсбрюка, и я из Равенсбрюка. Это из варшавского Сопротивления, будучи в Освенциме четырнадцатилетней, ребенком можно сказать еще. Вот это человек очень интересный, это из администрации Горбачева, из Майданека. Вы тоже слышали о нем, да? Вот этот человек из княжеской семьи, будучи совсем ребенком, тоже из Освенцима. Вот из Бухенвальда. То есть вот все, все, с разными судьбами. Вот я их собрала, и в один из дней я с ними отправилась в Равенсбрюк, в музей. Обелиск, вы знаете тоже.

И. Да, я был в музее.

Р. Вот это было в 1984 году. Ну здесь мы еще все молодые были. (Смеется.) Вот это я, это актриса, она и сейчас с мужем… Я вам так много могу рассказывать, лучше задавайте вопросы. Это озеро, куда ссыпали пепел.

И. Это рядом с Фюрстенбергом[752]. Мы с вами остановились на том моменте, когда немцы пришли в город. Вы в принципе сказали, что сначала ничего не изменилось, особенно для интеллигенции.

Р. Ну, вы знаете, это сложно сказать. Однажды я шла по городу, по центральной улице, и вели преподавательский состав институтов. Но, как ни странно, много из преподавательского состава евреи. Это уже потом стало известно, они же не расстреливали… И в Сталино, Донецке, не было гетто, они вели их в затопленные шахты и там топили просто людей, пока все не погибли там. Поэтому принято у каждого человека, если он человек, приходить… приходить к могиле близких. Я переступить город не могла всю жизнь. (Плачет.) Как бы меня ни уговаривали близкие, что поедут со мной, но я так и не смогла. Вот так я видела. Или же расстреливали и обливали известью потом.

И. Прямо на улицах?

Р. Да.

И. А немцы создавали в городе свою какую-то администрацию? Они использовали местное население, им кто-то помогал?

Р. Да, конечно, к сожалению.

И. Они сами, эти люди, вызывались?

Р. Это я не знаю. Вы знаете, мне не до этого было, чтобы интересоваться еще такими подонками. Вот я вам рассказываю о семье Минаевых, которые делали все, все, чтобы спасти, вот родители моей подруги. А когда они, допустим, боялись, потому что жила еще в городе первая жена моего брата. И Лена говорила, Верина мама: «Давай, может быть, некоторое время ты будешь у Ларисы». И была такая, ну как вам сказать, вот такая вот маленькая каморка, и я там сидела в этой каморке. А вечером приходили немцы: танцевали, развлекались, и я не могла этого выдержать. И я просила, чтобы меня оттуда забрали, после всего, что случилось с родителями. Вот два контраста. А когда брат после освобождения, то есть уже после демобилизации, когда ему рассказали об этом, не я рассказала, потому что брата я через десять лет только увидела, он к ней, конечно, не вернулся больше. Вы знаете, если говорят сказка «Тысяча и одна ночь», то жизнь больше чем тысяча и одна ночь, каждый раз всплывают какие-то подробности.

И. А вот вы говорили, что вам приходилось с саночками за несколько километров передвигаться…

Р. Да, сорок, потому что каждый раз деревни истощались, и мы каждый раз увеличивали…

И. То есть в другую деревню, дальше находящуюся.

Р. Да, да. А там тем более что как с ребенком, допустим, пускали на ночь лучше с соседями, с которыми я ходила в эти деревни.

И. То есть там приходилось на что-то выменивать?

Р. Да, вот вещи брали, какие дома были. И, допустим, мешок муки, какие-то продукты, но в основном это хлеб. В основном хлеб, ну картофель еще, но картофель в морозы очень трудно было довезти. Укрывали, конечно, иногда просили, допустим, ехали машины грузовые, просили остановиться, нас немножко подвозили. А иногда бывали и такие случаи. Вот вы идете с этими саночками, это целая как бы колонна идет, люди идут, чтобы не погибнуть с голоду, с этими саночками, потому что другого транспорта для нас не было. Вот, и иногда вы можете видеть такую картину: человек, когда замерзает, в сон его бросает. Были такие моменты, когда останавливались вот на отдых, и у меня было часто это – могла уснуть, хотя окоченевшими были. Хорошее, что кто-то там из наших же, ну человек так пять нас всегда шло. И однажды, вот когда я уже шла одна, уже из деревни в деревню и у одной женщины остановилась, у которой мы раньше останавливались, и она, видимо, знала, кто я по национальности, и все-таки она меня спрятала на печке, вот на русской печке, а потом, к несчастью, кто-то нашелся добрый, и доложили председателю. И она приходит расстроенная: «Тебе придется уйти, потому что председатель меня предупредил».

И. А председатель оставался, наверное, тот, который был раньше в колхозе.

Р. Ну, в колхозе, а потом, видимо, он немцев пригласил бы, а так он еще порядочно отнесся. Я вышла, вы знаете… я очень говорю, любила украинский язык и вот выхожу, и так деревня из деревни иду, и читаю:

Дивлюсь я на небо,

Да думку гадаю, (плачет)

Чему ж я не сокил? Чему ж не летаю?

Знаете, она невольно как-то приходит.

И. И вы украинский язык до сих пор любите?

Р. Да. Или же я очень любила Лесю Украинку и в тяжелые дни сама себе читала:

Нич темна,

Людей всих потомленных скрыло… Погасли вечерни огни,

Увси спочивают… Всих…. нич покарыла, Хто спыть, хто не спыть, Покарысь ты мне… Счастлывый хто сны…

…

Все спыть як в могыле…

И так далее… И когда как-то недавно здесь работали украинские люди, ну которые приехали на заработки, и один из них заболел. Знаете, я пошла в аптеку, к врачу, выписала лекарства, сделала все, чтобы только помочь… Они ко мне потом бригадой пришли: «Ну что вам сделать?» А я готова, не знаю, что с ними сделать, только чтобы им было хорошо. И так же как вот это вот, собрала эту группу. Я их бриллиантами называла, настолько это интереснейшие люди. Один из них – главный инженер Кремлевского дворца съездов. То есть я почему об этих так говорю людях, это люди, прошедшие такой тяжелейший путь и остались прекрасными людьми, создали семьи. Это гордость.

И. Людмила Александровна, а когда вы уже ушли, и вот шли из села в село, и когда вас немцы встретили, как потом вы оказались в Польше? Вот этот момент как вы помните? Переезд. Помните ли вы его?

Р. Вы знаете, это хорошо, что человек тупеет в это время, потому что, если бы он реально осознал все то, что вокруг происходит, его психика просто бы не выдержала. Это хорошо, что есть вот такие вот люди, именно это, мне кажется, основа всего человечества. Вот та же Мария Николаевна Матекина, которая ехала из Таганрога с Лилей. Кстати, моя дочь названа ее именем. То есть это образец, каким должен быть человек. Вот возьмите, я все это время, как ушла, когда меня мама тогда закутала в платок шерстяной, во всю эту одежду, я же ее не снимала целый месяц, и там завелось непонятно что. А волосы были ниже пояса, ниже талии. И эта Мария Николаевна, она буквально вот возьмет часть волос и очищает, и очищает. То есть это мы сейчас осознаем, уже спустя много лет, сознаем, что же это было, это именно человеческое, потому что нельзя брать с плохого пример. Вот в таких тяжелых обстоятельствах человек и должен себя показать именно как человек. Это его норма, потому что, если он не будет таким, он же и погибнет. В одиночестве никто не выживает.

И. То есть выживали в основном группами?

Р. Группами.

И. Объединялись. Если вспоминать ваш опыт, то эти группы, которые возникали в Нойбранденбурге, например, по скольку человек они были? По скольку людей объединялись вот в такие маленькие семьи, если их можно так назвать?

Р. Нет, нельзя сказать, что это… ну там объединение было, в общем, целое. Ведь я почему о психике говорю, вот была, допустим, женщина, из Николаева. Ее мужа и детей, которых она держала, вырвали и на ее глазах расстреляли. А ее вот отправили в Равенсбрюк. А потом ее, ну тогда она еще была нормальная, ее отправили в Нойбранденбург. Но через некоторое время она просто стала, как говорится, как блуждающая звезда ходить по территории, хотя это не разрешалось. Какое-то время мы не замечали, а потом, когда была селекция, ее отправили в Равенсбрюк. То есть человек потерял все, молодая женщина. Поэтому я говорю, если бы человек до основания осознавал, что с ним происходит, то просто человеческий разум не выдержал бы. Я же говорю, что даже я же ему не составляла доклад, Драбкину, как он в своем выступлении говорит, что, когда я увидел на территории еще оставшихся людей, они не были на людей похожи, это были тени. Конечно, долго бы это продолжаться не могло. Единственное что, что такое никогда не было, извините, пожалуйста… Единственное, вот вы говорите, группы. Было легче европейским заключенным из других стран. Там работал Красный Крест. У нас же не работал Красный Крест[753]. И вот через Красный Крест ежемесячно им приходила какая-то посылка, и ни один не посмел взять, и чтобы это то, что ему прислали, чтобы самому съесть. Вот по такому, я не преувеличиваю, вот по такому маленькому кусочку хлеба и плюс там мармелад, или что там такое. Но каждому это было разделено. Вот из Словении даже вспоминает она, как журналист и телеведущая, сейчас еще, несмотря на возраст, она описывает, когда допустили до лагеря швейцарский Красный Крест, и они дали заключенным продукты. И получилось так, вот она была как раз в Нойбранденбурге, что ей не досталось от этих посылок, которые Красный Крест привез. Так подошла еврейская девушка, а что значит, умирающий человек делится еще с другим, и говорит: «Вам не досталось? Я с вами поделюсь». И она это спустя многие годы описывает в своей биографии. Это человеческий фактор, человеческий поступок. Вот, так что группировок как таковых, вот просто, допустим мадам Жоли, она никогда бы не съела сама ни кусочка.

И. Расскажите, как вы с ней познакомились? Почему она на вас обратила внимание? Как это получилось?

Р. А это так происходит как-то, ведь…

И. Случайно.

Р. Надо отдать должное французским заключенным, с нами в блоке было 360 человек, да. Допустим это один блок, их же не один там был. С нами никто, кроме французов, не хотел жить. Еще, когда к нам привезли Ирму – дочь Тельмана, вот она у нас в блоке поселилась, первое время. Я когда прихожу, приезжаю на заседание, я говорю: «Нет того человека, о котором я бы не рассказала из нашего состава, комитета». Вот наша президент – это прекрасный человек, она сама врач по образованию, ей сейчас 84 года. Тоже смешанный брак в семье. Отец работал на государственной должности, и когда пришли немцы, оккупация была, то он как государственный деятель знал, что это такое и что ждет людей. И он организовал в семье так, что вот Аннет, это была старшая, была еще и младшая. Он изготавливал документы, фальшивые, конечно, документы, а Аннет с сестрой разносили, и они более тысячи людей, более тысячи семей сумели вывезти по этим документам. Но, к сожалению, всему приходит конец. Оступился где-то, и его вместе с дочерями арестовали, и их отправили в Освенцим, отец там погиб. Из Освенцима их, дочерей – Аннет с сестрой, отправили в Равенсбрюк. Вот такая вот трагическая судьба.

И. Вы сказали, что в Нойбранденбурге с вами никто, кроме француженок, не хотел селиться в блоке. А почему, как вы думаете?

Р. Нет, ну все равно были, но вот принцип был такой – французы к нам с очень большой теплотой относились.

И. И вы были с красным треугольником, политические.

Р. Да.

И. И француженки были тоже политические?

Р. Да, конечно.

И. А других – зеленых, черных – асоциальных, криминальных…

Р. Ну, вы знаете с этими мы старались как-то не…

И. То есть они занимали какие-то… ну были ли блоковыми?

Р. Блоковыми были, в основном поляки.

И. Тоже политические?

Р. Политические, но поляки, к сожалению.

И. И какие отношения с ними были?

Р. Вы знаете, отношения с ними были отвратительные. Трудно даже сказать. Вот я недавно была в Доме кино, тут он рядом, буквально через дом. Шел фильм Анджея Вайды, это известный…

И. Польский режиссер.

Р. И там показывали «Катынь»[754] – фильм трагедийный, конечно. Вы знаете, непонятно, то есть это не то что непонятно, это понятно. Эта страна находится между двух огней, и понимаете, еще в какой-то степени можно понять этот народ. Хотя тоже нельзя так рассматривать обо всем народе. Но есть такая черта недоброжелательности к России. Вот в этом фильме… он посвящен его родителям. Он, Вайда, сам лично присутствовал. Притом на широком экране не разрешили этот фильм по понятным причинам. Показали его только в Доме кино, так там тысяча пятьсот мест в зале, а зал был переполнен, и люди сидели просто на ступеньках, на полу, полностью был занят. Мне отрадно было видеть, что восемьдесят процентов это были студенты. Потому что, сколько я ни встречаюсь, а встречаюсь я часто с молодежью, особенно в других странах, к сожалению, я должна сказать, здесь намного меньше. И здесь даже меньше у нас уделяется этому внимания.

И. Почему, как вы думаете?

Р. Знаете, наоборот, у нас в комитете ставится вопрос, что везде, во всех странах, не только лишь с молодежью, я и в парламенте выступала… вот в Потсдаме была в парламенте. Ну, я выступала, не длинная, конечно, речь, что я буду о Равенсбрюке говорить, а вкратце рассказала, конечно, для этого я, собственно, и выступила. Но после окончания зал встал. Это огромный зал, пока я не дошла до места, люди стояли и аплодировали. Вот какая-то заинтересованность, чтобы это действительно больше не повторилось, вот поэтому и ставится вопрос, чтобы именно передать молодежи. Вот поэтому, когда этот фильм шел, и были студенты только, то есть восемьдесят процентов, и, видимо, преподавательский состав, посольство было польское, и другие, видимо, гости были, потому что десять рядов занято было лишь приглашенными из преподавателей и гостей, а остальное молодежь, и меня это очень обрадовало.

И. Людмила Александровна, давайте вернемся к тюрьме, к Берлину, к Александрплац. Вот вы там оказались. Это были отдельные камеры? Как это все выглядело?

Р. Это непонятно, что за огромное помещение, стены только были вокруг, а так залом это даже назвать нельзя, это огромное помещение. Мы сидели все на полу, пить или что-нибудь покушать не было. Мы так ходили по стене, вокруг всего этого помещения, чтобы хотя бы подставить под кран рот, чтобы напиться, потому что нас жажда мучила.

И. И вас допрашивали?

Р. Нет, нет.

И. То есть вы там какое-то время были как в пересыльном пункте?

Р. Это в тюрьме допрашивали, когда до, когда я была арестована только, около с этим заводом, где я работала. Там да, но в основном, конечно, они считали, что это саботаж, было записано так, и этого достаточно для того, чтобы отправить в концлагерь.

И. А там как раз на этом заводе, где вы проволокой занимались, вы сказали, что поляки подошли и сказали, как плести.

Р. Да.

И. То есть они сказали вам это, чтобы получился саботаж, а вы не знали?

Р. Ну откуда же я могла знать. Что я пришла как специалист по канатному делу?

И. После Берлина вы оказываетесь в Равенсбрюке?

Р. В Равенсбрюке.

И. Вы не знаете, что это за лагерь, но когда вы его увидели, какое было первое впечатление? Вот когда вы шли от станции.

Р. Нет, это не от станции. Это нас привезли в закрытых фургонах таких. Подъехали к каким-то воротам, нас как бы как мешки выбросили, и вот у этих ворот так мы и стояли все. Завели нас на территорию, там, естественно, мы увидели и собак, и надзирательниц, и крик этот, крик надзирательниц, потому что от заключенных была тишина. И тут же вот с правой стороны стояло это здание с душем. Нас сразу туда и повели, в душ так называемый. Там и одели, там и раздели, там и остригли.

И. И после него на карантин?

Р. После него в барак.

И. Он, этот барак, располагался отдельно от других или как?

Р. Там же много было этих бараков, так что просто вот в барак, мы же не спрашивали, кто там еще находится. Потом мы уже узнали, что это карантин, а так конечно.

И. И долго вы в этом бараке находились?

Р. Ну, где-то месяц примерно.

И. На работу вас не выпускали? Как это происходило?

Р. Нет, на работу мы там не ходили. Ну, убирали территорию, но на такие работы нас не отправляли. Там же был рядом «Сименс».

И. Вы в течение этого месяца с кем-нибудь из заключенных, из русских, советских женщин, контактировали? То есть вот кто-нибудь с вами вообще общался, кто уже был в лагере?

Р. Естественно, конечно, конечно. Там было много, там и русский блок был.

И. То есть это были военнопленные?

Р. Нет, ну мы, во-первых, не разбирали, кто есть откуда и что. То есть я же вообще представляете, что тишина во всем, и не дай Бог никакому человеку прожить это время и молчать, только плакать, когда никто не видит. Есть, кстати, очень хорошее выражение: «Плачь, чтобы твоих слез никогда никто не видел».

И. То есть вы общались с русскими женщинами.

Р. Да, ну каждый рассказывал, естественно, о своем – почему он попал, как он попал, а потом для них и не нужно было особых причин, как попасть туда.

И. И Вы в Равенсбрюке, получается, после этого месяца карантина еще какое-то время, а потом вас отправляют в Нойбранденбург.

Р. Там несколько лет назад я была, на месте концлагеря. Ну что там можно увидеть. Конечно, это, притом там, видимо, был историк, ему было интересно. Это может, понимаете, это может только тот человек, который был в том месте, знать. Есть иногда малейший нюанс, который знает только человек, который был там. Вот он, значит, мне говорит: «Вот скажите, где были ворота, вот куда вы входили?» И я ему сказала, здесь было двое ворот. Одни, куда мы входили, а вот с этой стороны, он как бы с горки так шел, были для мастеров. Вот был среди них мастер Ланг, как мы знали. Это был обермайстер. Ну, это зверюга был. Вы знаете, когда он шел оттуда, из своих ворот, он такой высокий был, и всегда разлеталась его одежда так. Он был зверюга настоящий.

И. И сколько ему лет примерно было?

Р. Ну, мне сейчас сложно сказать, но лет сорок пять, вот так. Вот вам два разных человека: этот мастер просто, который оставлял нам газету или бумажку, чтобы мы имели, на чем писать. Он большего не мог, потому что он знал, что он также… У нас же был случай тоже, когда одна из надзирательниц, несмотря на этих зверей, одна из надзирательниц не могла выдержать, и вот эта проволока, в Бранденбурге так же было, только там, в Равенсбрюке, была стена, а это была просто проволока, вот так же была протянута. И одна из надзирательниц не выдержала наших пыток и бросилась на эту проволоку. Ее же наши заключенные, притом наша русская женщина, оторвала буквально, спасла ее, но она стала такой же заключенной, как и мы. Понимаете, вот возьмите, у меня прекрасный друг, Бербель Шиндлер-Зефков[755]. Может быть, вы слышали и знаете, да. Это прекрасный человек, она сюда приезжала, она знакома и с дочерью, и с внуком. Является, она считается генеральным секретарем в комитете. Ее отец был антифашист, и памятник ему в Берлине стоит. Так что еще и еще раз говорю, никогда нельзя рассматривать человека через нацию, а именно как человека.

И. А вот эта ауфзеерка, надзирательница, которая бросилась на колючую проволоку, судьба ее вам неизвестна?

Р. Мне так сложно, конечно, сказать, ведь мы же жили, это, знаете, сейчас трудно представить. Мы даже боялись иногда, то есть не иногда – это точно, мы даже боялись в анкете писать, что кто-то за границей. Или же возьмите, мне было тяжело после смерти мужа, тяжело просто материально, и сестра мужа сказала: «Мы Лилю возьмем к себе, дочь, а ты поезжай». Меня пригласили в качестве переводчицы работать в нашей воинской части в Германии. Это уже 1954 год. Определили и оклад, и должность, и город, в котором я должна быть. «А по месту работы зайдите в органы, сдайте документы только». И сидел оперативник. Я ему принесла все документы, а он говорит: «Мне еще нужно брачное свидетельство». – «А зачем? – я говорю. – Я вам принесла о смерти мужа». – «Нет, принесите мне и брачное свидетельство». Принесла. Написано Илья Абрамович. «А кто вам вообще сказал, что нам переводчики нужны?» Таков был ответ сразу. Так что мы ведь долгие годы вообще никому ничего… Мне-то скрывать нечего было, наоборот, командование, я жила за городом, командование написало просьбу в Моссовет, учитывая все мое прошлое, предоставить мне, как работающей в Московском военном округе, предоставить мне жилплощадь в Москве. Мне предоставили генеральскую площадь. Вот такие вот, подонки бывают, простите, пожалуйста. Я когда пошла прописываться, начальник милиции смотрит мой документ и говорит: «Вы знаете, я сколько лет работаю, всю жизнь работаю в органах, я ни разу еще не видел такого постановления». Однако этот так. Потом мне пришлось поменять эту квартиру на эту и на двухкомнатную квартиру для дочери. Я наговорила вам то, что не должно в программу входить (улыбается). Так что лучше задавайте вопросы.

И. Тогда вернемся к лагерю, к Нойбранденбургу. Как вообще проходил рабочий день? Опишите. Вот аппель – проверка с утра, а дальше? Как распорядок дня строился?

Р. Дальше, ну я не буду описывать вам этот завтрак так называемый. Эрзац-кофе, дай Бог его вам никогда не знать, и какая-то еда была незначительная. И все, таким же строем отправлялись вниз, под землю, в этот завод, работать 12 часов.

И. На какой же он глубине находился под землей?

Р. Ну, вы представляете, там же и машины должны были стоять. В высоту мне трудно сказать, но…

И. То есть вы пешком, по проходу…

Р. Да, в этом же, на этой же территории, вот так же шли, такой же шеренгой. Он недалеко, ну метров 50 от бараков был.

И. А когда вы прибыли, он уже был готов? То есть его сами заключенные строили?

Р. Нет, когда я уже туда поступила, он уже был готов. Там уже стояли эти машины.

И. И Вы спускались туда, и собственно, по большому счету, целый день работали…

Р. 12 часов.

И. 12 часов.

Р. Потом приходила другая смена.

И. И после 12 часов вы шли в бараки?

Р. Нет, сначала был вечерний аппель. И даже когда, я же говорю, вне зависимости от погоды. Вот, допустим, закончился рабочий день, представьте себе такую картину, кто-то пытался бежать. Это безумство, конечно, совершенное, потому что вышки кругом, кругом эта электрическая проволока, пытались сделать подкоп. Это бесполезно совершенно, и вот за такой случай после 12 часов нас ставили на такой же, уже не два часа, там уже неизвестно сколько. Затем шел сильный дождь в этот день. Вы представляете себе лес. Что собой представляет земля. Начиналось, значит, так, вот 360 человек в этом бараке. Вот выстроили 360 человек, и вот последний должен начинать ползти, ползти на руках, пройти вот все эти 360, чтобы дойти до дверей барака, доползти. Это изощренное издевательство было. Это все нужно было вынести. До последнего, то есть до первого, снова идти такой же круг, вот в таком духе.

И. И так каждый, потом второй за ним.

Р. Каждый, за ним вот как мыши, как собаки, не знаю кто.

И. И так каждый блок, каждый барак?

Р. И так каждый барак. Вот, несмотря на то, что лил дождь, и вот я говорю, Бог спасал только, честное слово. В тот момент, правда, что многие, когда вот в таких вот ситуациях говорили: «Господи, ну где же ты? Если б ты был, если б ты видел это все, ты бы не допустил этого просто». Понимаете, если из 130 000 могли выжить только девяносто, то есть сорок погибли, это о чем-то говорит.

И. Вы в Бога верили на тот момент?

Р. Да вы знаете мы, во-первых, не были воспитаны, но там, я говорю, что когда такое вот случалось, да, собственно, такое не то что случалось, а оно было постоянно с нами. Или же человек провинившийся, я не попала как раз, но были и такие, когда, допустим, вот наказание было держать на руках стопку кирпичей, как вы думаете, долго ли человек мог выдержать.

И. И то есть вы слышали среди заключенных, когда они обращались, говоря: «Видел ли Ты, Господи, или нет».

Р. Да, где же Ты есть.

И. Где же ты есть, но все равно молились или просили Его, чтобы помог.

Р. Нет, ну, это был, как бы был порыв…

И. Души.

Р. Порыв души, потому что некому было там жаловаться, некому. И спасения не от кого было совсем ждать. Это было бессмысленно, если бы нас не спасли. Это вы знаете, жизнь – это случайности. Это случайно оставшиеся просто в живых люди.

И. А в Нойбранденбурге не встречались ли вам там заключенные – «свидетельницы Иеговы»?

Р. Были.

И. А они как себя вели?

Р. Ну, очень, то есть так же, как мы.

И. Они молились? Отличались как-то все равно чем-то?

Р. Ну, видимо, их за это же и арестовали. Как секту.

И. И в лагере они продолжали?

Р. Да.

И. А вы не видели, что бы их отпускали?

Р. Нет, нет, их уничтожали, кстати. И я как-то встретила недавно их в Москве, и когда я им сказала, что я встречала ваших людей в Равенсбрюке, вы знаете, они собрались вокруг меня. Потом, правда, они попросили со мной встретиться, дали мне литературу, ну, в каждой религии, наверное, есть свои идеи. Но как-то пришла ко мне дочь моего второго мужа, Оленька, я ей рассказала, а она говорит, ну, она как христианка, как православная, странно, у него трое детей было, Оля как-то наиболее верующая, хотя она инженер по образованию, образованная, интеллигентная женщина. Она говорит:

«Людмила Александровна, – у нас хорошие взаимоотношения, – ну, выбросите эту литературу». У них свои обычаи, конечно, сектантские.

И. И в лагере они придерживались строго их же?

Р. Да. Они ни с кем не дружили.

И. Не дружили? То есть они держались обособленно.

Р. Обособленно, мы их не знали.

И. А с их стороны проявления, ну, что ли, христианской такой помощи, особой, не было?

Р. Нет, мы как-то не обращали на это внимания. Не было никаких обид, ничего, о каких обидах вообще может быть речь к религиозным людям?

И. А они тоже были в каком-то бараке не одни, а с какой-то группой?

Р. Конечно, конечно.

И. То есть, в общем, бараки все были смешанные.

Р. Да, смешанные, то есть это были просто заключенные.

И. И не было таких бараков, особенно отделенных, как в Равенсбрюке?

Р. Штраф-блок.

И. Штраф-блок.

Р. Штраф-блок был, конечно. Ну уж лучше туда не попадать. Там эксперименты проходили. Вот, допустим, вы могли видеть такую картину. Блок, то есть барак, летнее время, а за бараком, то есть, вернее, это ревир – санчасть.

И. Ревир – лагерная больница.

Р. К сожалению, проводили эксперименты на многих, конечно, заключенных. Но, понимаете, вот это выработалось генетически, возможно, больше на поляках. То есть вы, допустим, могли видеть такую картину: сидят эти бывшие, то есть не бывшие, заключенные, женщины, с вытянутыми оголенными ногами, специально выставленными на солнце, для быстрейшего заживления. У них брали вот эти кости для раненых немцев. Вот такие эксперименты тоже проводились. Это я могу сказать, потому что это я видела сама. Потом, как мужчине, ну не важно, я расскажу. Не знаю, что там давали нам, но это женский концлагерь, и у женщин разных возрастов не было ни у кого менструации. Вы представляете, что это такое для женщины. И только лишь когда нас освободили, то, естественно, было обследование медицинское, тем более, как я работала, было обследование медицинское, и пришлось пригласить специальных специалистов, нам делали уколы, наши уже, чтобы вызвать нормальное состояние здоровья. Это же не один день и не один год. Поэтому, к сожалению, у многих, вот возьмите, здесь есть женщина, дородная русская женщина Демина Евдокия Ивановна, которая не только могла бы иметь детей, одного ребенка, огромную семью, я говорю, это дородная русская женщина. Вот, детей не было. Она после концлагеря сразу прибыла, возможно, неопытные врачи им, собственно, было не до этого после войны. Вы знаете столько, у меня всего сейчас шесть человек из Равенсбрюка. Вот есть такая Лиля Матекина, Лиля Константиновна. Но Константиновна и Матекина – это она уже получила от приемных родителей, от нашей военнопленной, которая была в Равенсбрюке, и после освобождения она взяла этого ребенка, которому определили, что ему два с половиной года, привезла сюда. Этот ребенок не знал, естественно, какой страны, кто родители. И вот она, в Равенсбрюке ее держали. Многие дети, большинство такого возраста, погибали. Ее как-то наши же заключенные и выкормили. Вот она здесь, в Москве, живет, мама ее сюда привезла. Это – приемная. Вот такие вот судьбы.

И. Вот как раз об этих самых опытах над людьми. Они проводились в Нойбранденбурге в штраф-блоке или ревире?

Р. Нет, скорее всего, что вот эти эксперименты в Равенсбрюке именно проводились.

И. В Равенсбрюке. Вы видели это?

Р. Я видела это в Равенсбрюке. Лиля, ну, допустим, я ее не знала, ну, это ребенок фактически, кто вообще знал друг друга. Есть еще Стекольникова, тоже интересная биография, она долго была в Равенсбрюке.

И. Она военнопленная или ребенком была?

Р. Нет, нет, она из Орла сама.

И. Тоже угнанная.

Р. Угнанная в Германию.

И. «Восточная рабочая».

Р. Нет, но она потом попала в Равенсбрюк именно. Вот двое военнопленных – Горина и Головина. Ольга Васильевна Головина и Екатерина Семеновна Горина. Вот шесть человек. Еще Чайка есть, но Чайке хоть в какой-то степени повезло, что она работала на кухне. Там все-таки голодной она не могла быть. Тоже с очень тяжелой судьбой.

И. А попадали на работу, ну, в какую-нибудь бригаду или на кухню, это зависело от чего? Это случай?

Р. Это случайность. Это вот, допустим, Стекольникова, она в основном работала, такой каток был, которым катали дорогу, он сейчас в музее так и стоит. Ну, такие работы, на сельхозработы гоняли, ну, это те, которые были в Равенсбрюке, швейные, там они в «Сименсе» работали. Потом швейные мастерские были непосредственно в Равенсбрюке.

И. А не было ли, особенно в Равенсбрюке, что, например, немки, «политические» заключенные, или француженки как-то помогали перевести ту или иную заключенную с какой-то более сложной работы, или иногда спасая, заменяя номера?

Р. Это мы уже потом узнали. Вы, наверное, читали «Мать Марию»[756]. Потом мы уже узнавали, но это тот, кто непосредственно ее знал. Вы не читали стихотворение «Крематорий»?

И. Соковой?

Р. Да. Читали?

И. Читал.

Р. Вот я как раз на шестидесятилетие, меня попросили, ну а мы были как раз в Лидице[757]. Там были немецкие журналисты, просили многих, но как-то многие отказывались. Со мной была только из Ростова женщина, она отказалась читать. А когда ее спросили: а Волошину, если мы попросим прочесть это стихотворение. Когда они меня спросили, прочту ли я это стихотворение, я сказала: прочту. И вот он как раз здесь описывает, но я просто скажу содержание. Когда я дошла до слов «той дорогой прошли сотни тысяч людей, заводили их в камеры с газом, матерей и отцов, даже малых детей, умертвляли там сотнями разом». Когда я просто прочла это стихотворение, и вот он, значит, пишет, редактор: «Мы сидели втроем, ни слова не понимая, но по выражению чтения, мы почувствовали, как близка судьба этой женщины». Перевод же всегда теряет… Вот даже фотография наших членов комитета. Это наш президент мадам Шалю. Вот это Надя Кальницкая, она из Украины.

И. А здесь, по-моему, дочь Антонины Никифоровой?

Р. Стелла, да.

И. Вы с Антониной Александровной были знакомы?

Р. Нет.

И. Но если мы будем возвращаться к тому моему вопросу о рабочем дне. Заканчивался ваш день, когда вы возвращались после вечернего аппеля, у вас был ужин, если это можно так назвать?

Р. А потом мы вот, во-первых… надо было как-то на улице, был так называемый туалет и умывальник, мы умывались. Еще до определенного часа мы могли пойти и, допустим, стирать свою одежду. Там же смены не было. Значит, надо было сегодня одно постирать, а где сушить? У нас стоял, наверное, вот такой высоты, чтобы отапливать, это не то что центральное отопление было, а был такой котел, металлический. Он топился, и вот мы вокруг этого котла прилепливали свои куртки, платья. Это еще надо было высушить. Ну а потом сидели вокруг, разговаривали?

И. Он стоял посредине блока?

Р. Да, но не совсем посредине, скорее вначале.

И. Один?

Р. Один, да.

И. А блок был разделен на две половины? Или не делился?

Р. Нет, он делился, две комнаты было и три ряда.

И. И «блоковая» располагалась вместе, у нее не было отдельного места?

Р. Нет, нет. Она просто должна была следить, чтобы все вышли.

И. Построились.

Р. Это еще как в армии было, ходили, так проводили рукой, как застелил постель… Вот в такие часы, когда… она, мадам Жоли, учила французскому языку.

И. А она по-русски учила?

Р. Нет. Она знала прибалтийский язык.

И. И она вот вас увидела впервые, и как-то отреагировала, а потом уже с вами регулярно занималась французским? И как это происходило?

Р. И притом я их только потеряла, я эти листочки хранила, а тут потеряла, когда мы шли, когда из лагеря уже вывели нас.

И. То есть вы с ней выделяли какое-то время? Как это происходило?

Р. Ну, это можно было, можно.

И. В свободное время, в блоке?

Р. В блоке, да. На территории не разрешалось.

И. В блоке, «блоковая» никак не наказывала за это?

Р. Нет, там у нас, если только какое-то чрезвычайное обстоятельство…

И. Вы вспоминали о стихах сейчас, а еще какие-нибудь стихи в лагере, в Нойбранденбурге, сочинял кто-то?

Р. Мне сложно на этот вопрос ответить.

И. То есть вам неизвестно?

Р. Нет.

И. В свободное время о чем говорили женщины, делились чем, вспоминали свое прошлое? Говорили о рецептах?

Р. О каких рецептах могла идти речь? Вы что, хотите, чтобы я вам рассказала, как мы лечились? Потому что никакого лекарства не было. Мы, молодежь, не знали, а старшие имели какой-то опыт жизненный. Но для того чтобы человек выжил, вы, наверное, слышали, что люди собак, кошек ели, да. А мы, чтобы окончательно не умереть, пили свою собственную мочу. Сейчас, много лет спустя, знаем, есть такое древнее лечение, называется уринотерапия. Вот это вот и есть, и это действительно очень эффективное средство. Вот это было у нас, и большего лекарства не было. У меня был страшный фурункулез, это когда не просто там один чирей, это один появляется, а вокруг него вот такая масса. И руки не поднять, и пойти с этим в санчасть – это значило смерть. Что выбирает в таких случаях человек? Совет старшего. Вот лекарства, которыми лечились, а не то, что меня спросили:

«Вас там фотографировали?»

И. О тех же самых рецептах часто вспоминают и говорят женщины, что обсуждали то, чтобы они приготовили, если вернулись домой, о чем бы они мечтали.

Р. Вы знаете, о чем я мечтала? Мечта моя была всегда когда-нибудь сесть за белой скатертью. Эта белая скатерть, кстати, у меня всю жизнь так заведено. О чем я могла мечтать, когда человек один остается на свете. Я думаю, что многие из… Ну я действительно в детстве не была похожей, не было национальной принадлежности. Может быть, даже если кто-то и догадывался, то вот Надя Кальницкая с Украины, как-то выразилась, что, если бы даже кто-то и знал, и сказал бы, мы бы его сами уничтожили. Вот такое вот сплочение у людей. Но, как говорится, семья не без урода, и какой-то подонок всегда мог найтись. В то время в наше, советское, я имею ввиду, разве я могла бы выдержать, чтобы не найти мадам Жоли за все, что она для нас сделала. Мы же из-за закрытости не имели права ни куда-то писать, и я помню, как в 1984 году, казалось бы, уже в 1984 году, была здесь, вот я вам газету показала, были приглашены сюда, был приглашен Международный комитет. И когда я встретила женщину, а она меня спросила, кого я знала из французов. Я говорю, мадам Жоли. Она меня так обняла, мы так целовали друг друга за то, что мы знали ее. Что подошел ко мне человек и сказал: «Пожалуйста, не так горячо, постарайтесь поменьше». Возглавлял Маресьев[758] и организовывал эту встречу. Вот вам, пожалуйста. А я должна была думать не только о себе, так как зять, муж моей дочери, работал в ЦК КПСС, о дочери. Потому что, к сожалению, мы знали и другую сторону. Мой брат, который прошел от первых дней до последних дней и еще два года спустя, будучи на передовой и демобилизовавшись в качестве подполковника медицинской службы, с наградами. Есть у меня фотография, которая стоит в музее. И в 1953 году, когда было «дело врачей»[759], вдруг обнаружили в Алма-Ате тиф. И их, его как главврача, и всех остальных, арестовали, и он два года был на Сталинградской ГЭС на строительстве как заключенный. Потом его реабилитировали, конечно, какая же это травма. Такая вот история. Поэтому мадам Жоли, она сразу, когда нас освободили и наши военные, которые нас освобождали, сказали, может быть, вы с нами пойдете. Она сказала: нет. Она на всю жизнь осталась у меня в памяти, по таким людям только равняются. Вы знаете, я была в прошлом году в международном лагере, и собралось много примерно шестнадцати – восемнадцати лет, подростковый возраст. И меня попросили с ними пообщаться. Мне это всегда тяжело, но я это делаю, отвратительно сказать, с удовольствием, но я это делаю ради детей. И когда я закончила, один юноша выбежал и сказал: «Можно я вас поцелую?!» Это был такой порыв, эти глаза детей, что это стоит того туда сходить и рассказать. А вы еще не были никогда в Лидице?

И. В Лидице нет. Я был в Равенсбрюке, Освенциме, чтобы написать о тех женщинах, которые оказались из Равенсбрюка там. В основном еврейки. Потом, уже в 1944 году, были большие «транспорты» из Освенцима на запад, в том числе и в Равенсбрюк.

Р. Заксенхаузен. Здесь есть очень интересный человек, Телевич Марк Григорьевич. Он сам журналист, заместитель главного редактора. А вы когда были в Равенсбрюке?

И. В Равенсбрюке я был в 2006 году, как раз и с фрау Бербель Шиндлер-Зефков познакомился. Мы общались с бывшей узницей Надей Пиит, она не встречалась вам?

Р. Надя?

И. Пиит.

Р. Нет.

И. В Нойбранденбурге были цыгане? Они вам встречались?

Р. Цыгане в основном были в Равенсбрюке.

И. В Равенсбрюке, то есть вы так с ними никогда не общались?

Р. Нет.

И. А те, кто были преступницы, с черными треугольниками, они в основном сотрудничали с эсэсовцами, с теми, кто управлял? Они занимали какие-то руководящие посты?

Р. Я не знаю.

И. То есть Вы держались от них в стороне. Что они из себя представляли?

Р. Мы как-то с ними не общались, честно говоря. Зная все, что как туда люди попадали….

И. И блоки, в которых были они, они отличались как-то по внутренней жизни или все-таки было все одинаково?

Р. Одинаково.

И. Все одинаково. Вот, когда уже фронт приближался, сам «марш смерти», как вам сообщили? Вас как-то построили?

Р. Да.

И. И потом направили под конвоем, вывели из лагеря, то есть вся вот эта колонна людей шла, и вы не представляли, куда шли.

Р. Мы не представляли, но предположения были. Это вы знаете, не было, только можно рассказать и представить себе, но видеть это конца и края не было. Мы шли по этой дороге, мы шли справа. А слева, значит, ехали многие, которые полагали, что в последнее время они смогут уйти из нашей зоны, перейти на западную, немцы, я имею в виду. На лошадях, кто пешком, с котомками. Все шли куда-то, чтобы уйти, как они считали от русских. И в то же время вот мы шли по этой стороне, а по этой стороне ехали на грузовиках открытых, ехали наши власовцы. И кричали нам по-русски, как вы думаете, наши чувства?

И. Потом вы спрятались в этом доме, и идут советские солдаты, которые вас освободили. Они вас из этого дома забрали, и как происходило, собственно, как они вас отправили в тот дом, где они вас закрыли?

Р. Привезли.

И. Просто привезли и оставили. Потом они же вернулись?

Р. Они рядом расположились просто. Они потом, конечно, дальше пошли, но они именно нас около себя разместили.

И. И они потом пришли к Вам, соответственно, что-то раздобыли покушать.

Р. Ну, это они у себя раздобыли.

И. И вы все это время были в этих самых платьях заключенных?

Р. Все это время, до освобождения. Конечно, а где бы мы могли… у нас же не было ничего, кроме этой одежды.

И. И только потом вас отправили лечиться.

Р. Нет, это в процессе работы. Я не лечилась специально. Вот момент, это страшно будет, но это нужно там было быть, чтобы увидеть этот ужас, что достигла пропаганда, что вот наши придут и что с ними сделают. Вы могли, а так как я все-таки в оперативном секторе была, то вы могли зайти в дом, немецкий, открыть дверь и увидеть, допустим, такую картину. Огромный стол с яствами, один или два человека повешены в дверях, все остальные мертвые сидят за столом. То есть они травили себя. Вот такие вот были картины. Или же вот как я вам рассказывала про бегущих людей к озеру топиться. Или же, допустим, запечатлелся мне случай, когда шел суд над надзирательницей. Он мог не быть, но был открытый суд. И вдруг, значит, выбегает одна из присутствующих и говорит: «Дай я хоть раз ударю тебя так, как ты меня била». И прокурор сказал: «Я этого не разрешаю, иначе, чем мы будет отличаться от них». Мудро сказано. Нельзя всю жизнь мстить человеку, вы же понимаете, что я пережила и что многие такие же, как я, но месть не должна преобладать, она съедает. Это надо тоже понимать. Это уже, во-первых, третье поколение, нельзя же жить все время ядом.

И. Людмила Александровна, спасибо вам.

Интервью с Волошиной Людмилой Александровной (вторая часть)

Р. В августе месяце было шестидесятилетие освобождения Равенсбрюка. И они меня пригласили тоже и праздновали. И женщина, Ирма Тирзак, – руководительница этой организации австрийской, ей исполнилось девяносто лет, и вот она, по-моему, и была одной из первых узниц концлагеря Равенсбрюк. Парламент австрийский организовал такое торжество, я была там на приеме. То есть это отрадно видеть на правительственном уровне, потому что это образец, уделяется вот такое внимание, самое теплое. Это настолько красиво. Также и в Испании. В прошлом году, какой-то насыщенный был год, я была тоже и в Испании на заседании. Тоже Министерство внутренних дел принимало, парламент принял, общественные институты и организации. Это действительно как лозунг: никто и никогда не должен быть забыт. Вот там тоже чествовали женщину из Сопротивления, из испанского, тоже ей исполнилось девяносто лет, и она сейчас еще бодрая и руководит этой организацией.

И. Людмила Александровна, а вы в каком году стали членом Международного комитета? Как это произошло?

Р. Сначала была из Ленинграда, Стеллина мама.

И. Никифорова.

Р. Никифорова. Потом была Нина Павловна Баранова из Москвы, военнопленная тоже. Ну, я постоянно ей помогала, потому что одной не справиться – сложно, потом тогда было еще достаточно много заключенных. Вот и так как бы я её заместитель была, участвовала во всех мероприятиях. Когда она ушла, предложили мне. Это было, сейчас точно не могу сказать, потому что я в процессе все время фактически работала. Ну, где-то лет шесть-семь тому назад.

И. До этого вы как бы с Ниной Павловной вместе были?

Р. Да, вместе, мы все время вместе работали. Так как я все-таки владела языком, в посольства и другие организации, она уже в возрасте и немножко больна была.

И. Познакомились вы когда с Ниной Павловной?

Р. Познакомилась я с Ниной Павловной… мы же раньше входили в Комитет ветеранов войны. С ней я познакомилась где-то, не где-то, а действительно в 1984 году. Впервые, когда под руководством известного летчика Маресьева, он возглавлял Комитет ветеранов, он организовал прием Международного комитета Равенсбрюка. Тоже, должна сказать, было на высоком уровне. Правительство Москвы очень много уделило внимания. Вот и тогда я познакомилась с Ниной Павловной.

И. Расскажите подробней о деятельности Международного комитета. Как он организован? То есть у вас есть председатель, президент?

Р. Да. Сейчас президент тоже француженка, потому что первый президент, узница Равенсбрюка, была из Франции. И сейчас эту должность, выборную, конечно, заняла тоже француженка мадам Шалы, Аннет Шалы. Очень приятный человек, человек, который прошел, я вам рассказывала, Освенцим, Равенсбрюк.

И. Людмила Александровна, давайте вернемся от Международного комитета к вашей жизни непосредственно. Я кое-что хотел бы уточнить. Вот те девушки, с которыми вы оказались в Нойбранденбурге, одна была из Волгограда, Марина.

Р. Нет, две Марии были из Запорожья, а Валентина была из Ленинграда. Валентина, к сожалению, буквально тут же, после освобождения, она была настолько ослаблена, скончалась в госпитале, фактически дождавшись освобождения, но домой даже не вернулась.

И. Они были старше вас?

Р. Они были постарше. Мы особенно не обсуждали возраст, но вот я счастлива, что это, понимаете, ведь все заключенные… возможно, политика такая была, люди деградировали. Вы спрашиваете, чем мы занимались помимо работы и аппеля. Кстати, я хотела вам сказать еще, Станислав Васильевич, что когда аппель был, допустим, утром и за ночь кто-то умирал, просто чтобы не забыть мне, просто это очень по-человечески аморальный случай, если ночью умирали, то для численности надо было в ряд положить в конце мертвого человека. И фактически, если бы это дальше продлилось, во-первых, народ деградировал, он в своем соусе только варился, я счастлива, что я попала вот в такую интеллектуальную среду. Ту же мадам Жоли взять, даже то, что она нас учила, учила языку французскому, учила песням. Кстати, когда меня принимали в Международный комитет, то просили хотя бы немножко напеть эту песню. Присутствующие спросили у президента: действительно была эта песня? Она говорит: да, эта песня была.

И. Это песни, которые были сочинены в лагере? Или из Франции?

Р. Нет, из Франции, да. И я благодарна, конечно, за это… и как-то вот по наследству, дочь французский, английский, внук – востоковед, японский, корейский, испанский, английский. Он как дипломат должен знать эти языки. И он действительно увлекался, ну а, естественно, мы делали в семье все, чтобы он получил такое образование.

И. И то есть, когда на аппеле выносили умерших, их просто клали на землю?

Р. Клали на землю.

И. И их считали?

Р. Их считали. Вот должно быть 360 и это 360, что никто никуда не сбежал. А куда бежать, там бежать некуда было.

И. А после аппеля их забирали?

Р. А после аппеля мы их не видели.

И. То есть это кто-то, специально узники…

Р. Это специально было такое распоряжение утром. Все встали, а кто умер за ночь, тоже выносили на площадку, где проходил аппель.

И. Их потом, забирая, наверное, отправляли в крематорий, в Равенсбрюк?

Р. Трудно сказать, во всяком случае, их не закапывали, конечно. А вообще, ослабленных отправляли в крематорий, конечно.

И. Вы вот говорите, что, попав в эту интеллектуальную среду в лагере, и это вам очень помогло. А много было, так скажем, в лагере такого уровня возможностей, так интеллектуально пообщаться?

Р. Да. Должна сказать. Потому что только сознание человека могло подвигнуть на сопротивление.

И. И вот как раз, если к сопротивлению возвращаться, вы упоминали, что, когда работали в Нойбранденбурге, были разные мастера и вот один из них оставлял газету. А каким образом вы ее забирали? И потом ее кто-то один читал?

Р. Он так, знаете, как бы невольно, прочел и положил, да. Мы знали, где это может быть. Или же так, как бы невзначай слово о состоянии фронта. Таким образом, мы только и могли знать, а так…

И. А потом сам момент, когда вы газету взяли и потом, в блоке, вы собирались в кружок, и кто-то один читал или вы ее по рукам передавали?

Р. Нет, мы потом уничтожали это все. Мы просто рассказывали, но это не часто, не систематически было. Это периодически только лишь потому, что он тоже боялся.

И. Он был гражданский немец.

Р. Да, гражданский немец.

И. То есть они приходили на работу в лагерь.

Р. Они приходили на работу в лагерь, да.

И. А потом уходили на ночь?

Р. А потом на ночь домой уходили, конечно. Ну, менялись в основном и уходили домой, никто не оставался, конечно, из гражданских.

И. И не было бараков специальных для них при лагере?

Р. Нет, нет. Они уходили все домой. У них даже вход был отдельный.

И. О самом сопротивлении каком-то можно говорить в Нойбранденбурге или нет?

Р. Вот когда говорят о сопротивлении, то среди мужчин еще возможно, я так анализирую просто, но среди женщин… Ну, вы знаете, ну что, допустим, я недостаточно отшлифовала деталь, это достаточно, но на это редко кто шел. Это просто самоубийство было самое настоящее. Но количество неисправных деталей, которые вырабатывались, было достаточно много.

И. То есть это как бы спонтанно и неорганизованно?

Р. Нет. Вы знаете, организованно, такое впечатление, что это просто выдумка. Потому что это невозможно было. Это постоянный глаз за тобой был.

И. То есть ни о каком организованном сопротивлении речи не шло?

Р. Я думаю, что нет. Ведь, допустим, предать человека, были редчайшие случаи, ну тогда расправлялись, как я вам сказала, что Надя Кальницкая сказала, если кто-то бы выдал, допустим, тебя, мы бы его сами задушили. Вы знаете, здесь умышленное такое убийство, да. Вот возьмите, я, к примеру, скажу о брате. Когда ему сказали о расстреле родителей и четырехлетнего ребенка, то он как врач, гуманный человек, добрейший человек, он вышел и первого попавшегося пленного застрелил. Он всегда рассказывал, что до сих пор я не могу забыть его глаза, и, конечно, я не должен был этого делать. Это оказалось необычным, потому что если какой-то преступник делает подобное, но когда гуманный человек делает, то, конечно, травма на всю жизнь.

И. Людмила Александровна, мы с вами говорили о разных группах – о «свидетельницах Иеговы», а естественно, и в Равенсбрюке, и в Нойбранденбурге были еврейки. Вы с ними сталкивались? И как отношение эсэсовцев отличалось к ним и по отношению к другим узницам?

Р. Я могу сказать, что советские евреи не доходили до лагеря. Не доходили, потому что они были уничтожены до этого. Если, допустим, венгерские, их просто не успели уничтожить.

И. То есть и отношение к ним ко всем было одинаковое?

Р. Ну что вы, конечно, в смысле…

И. Эсэсовцев.

Р. Эсэсовцев. Это, как говорят, отношения, это очень громко сказано, мягко сказано. Какие отношения могли быть, я не припомню, кроме того случая, о котором я уже рассказала, когда человек бросился на электрическую проволоку. Даже речи быть не могло о каком-то хорошем отношении.

И. Вот после того, как вы были освобождены, вы вернулись уже в освобожденный Равенсбрюк?

Р. Нет, командование предлагало, чтобы я поехала, посмотрела, но после того, что там произошло, что мы пережили, возвращаться можно было только спустя много лет. Вы знаете, вот даже в Равенсбрюке есть музей, и в Нойбранденбурге тоже есть, небольшой, правда, а место, где был этот завод, этот лагерь. Вы знаете, это как бы Богом проклятое место. Ничего, никто не строит, там просто вот зарастает лесом.

И. Вы сразу же практически, вот после этого митинга, который был организован, вы на нем переводили и стали переводчицей, то есть вам предложили?

Р. Да, сразу в комендатуре администрации, но там совсем не долго. Вот эти девочки тоже в комендатуре работали, а меня забрали в оперативный сектор. Ну и работали начиная после завтрака, в 12 часов ночи у нас только был ужин, и утром снова.

И. То есть вы переводили допросы?

Р. Да.

И. И допрашивали кого? И гражданское население?

Р. Гражданское нет. В основном это были из числа военнослужащих, которые возвращались. Естественно, это я сейчас вам могу, спустя столько лет, сказать, хотя я не должна была бы рассказывать. Была агентура. Вот вы знаете, у меня пачка была фотографий, я должна была у фотографа встречаться с агентурой. Конечно, осведомители были. А была в командировке с одним из наших сотрудников, военнослужащих, конечно, в Берлине. Но он не мог стоять, чтобы дождаться осведомителя, я стояла. Стояла у киоска, в это время подошел военнослужащий военно-морского флота и выясняет у продавщицы, что он хочет, а она никак не может его понять. Я не должна была, конечно, вступать в разговор, но не смогла. Я говорю: «Простите, я вам помогу, что вы хотите?» Человек, когда услышал русскую речь: «Вы русская?» Вы знаете, вот в таких моментах люди обнимали друг друга только потому, что он услышал русскую речь. И он говорит: «Мне ничего не надо, я только хочу поговорить с вами». Я говорю: я не могу, я сейчас занята. А остановились мы у оперной актрисы. И вечером должен был быть концерт. Она меня соответственно одела, красиво очень. Я не должна была выделяться в любом случае, я даже заказала специальную одежду. Я не должна была от местной публики отличаться.

И. А она тоже была агентом актриса?

Р. Актриса, да. Мы просто знали, у кого мы можем снять комнату во время командировки. Я ему говорю, этому военнослужащему, я даже имя его не знала, я говорю, вот если вы хотите, сегодня концерт будет в оперном театре, приходите туда ко входу, я буду и будет еще человек, и вы пойдете с нами. Ну естественно, познакомились. Вот, значит, он присылает мне, красивые были письма, но все их читали. Присылает фотографию: «О короткой, но запечатлевшейся берлинской встрече». Это все-таки 1945 год. И я храню эту фотографию до сих пор. Вот такие маленькие эпизоды бывают в жизни.

И. Это он вам прислал открытку?

Р. Да, это уже просто по полевой почте. Мы переписывались долго, конечно, а потом переписка прекратилась. Почему я говорю, что язык нужно знать обязательно. Во-первых, обогащается культура человека, это общение друг с другом, очень приятно. Остается память на всю жизнь.

И. Людмила Александровна, вы, получается, после нашей комендатуры оказались в администрации?

Р. Нет, это, знаете же, оперативный сектор. Я же не должна была никому объяснять, что это оперативный сектор, но это скорей администрации.

И. Военной администрации?

Р. Военной администрации.

И. Когда вы переводили допрашиваемых людей, были ли там, кроме солдат, надзиратели или те, кто был связан в том числе и с Равенсбрюком?

Р. Были. Вы знаете, я вам расскажу один просто случай. Нам доложили, что возвратилась надзирательница из Равенсбрюка. Звали ее в лагере «полтора Ивана», потому что она была огромного роста. И вот если ей что-то не понравится, она этой плеткой своей пятого человека доставала. Ее боялись и ненавидели, конечно. И нам доложили, что она пришла. Вы знаете, пришли мы ночью за ней. Ну, высказала я все, чтобы она собиралась, и вот представьте себе эту картину. Это душераздирающий плач родителей и вы знаете, несмотря на все то, что она натворила, просто слезы наворачивались.

И. Сколько же ей лет было примерно?

Р. Нам сложно определять, брали их они, проходили специальную эсэсовскую школу, где-то двадцать, двадцать два.

И. То есть она где-то скрывалась?

Р. Первое время, когда шли этим «маршем смерти», они шли и боялись возвращаться. Спустя какое-то время она вернулась.

И. И тут же как-то ее узнали.

Р. А тут же, конечно, осведомители были.

И. И о чем они на допросах говорили, они как-то объясняли?

Р. Допросы были короткими с такими людьми. Достаточно было то, что они натворили.

И. А вот высшее руководство, комендант, таких допросов не проводилось?

Р. Нет.

И. А в лагере, в Нойбранденбурге, вы помните человека, который им управлял?

Р. Нет, нет. Я же вам говорю, что люди были в какой-то степени просто отупленные все. Человеческий разум не может постичь, как можно до этого звериного акта дойти, чтобы заниматься уничтожением людей. Ведь почему селекции были? Им нужна была только трудовая личность, если можно так личностью назвать. Они нас в животных превращали, в самых настоящих. Вот кто мог работать руками, значит, работал. Нет, не просто же брали любого и в крематорий отправляли, а уже измученных, голодных, уже не людей.

И. Людмила Александровна, вы упоминали о детях, которых уже потом взяли некоторые узницы, усыновили, удочерили. В лагере вообще детей много было, в Нойбранденбурге?

Р. Нет, в Нойбранденбурге была, можно сказать, только рабочая сила. Да, в Равенсбрюке они были, а в такие филиалы направляли только для работ на том же заводе, ведь для этого лагерь там существовал.

И. Вы помните, как они в Равенсбрюке находились? Собственно, какое-то впечатление о детях там у вас осталось?

Р. Они были в отдельном блоке. А потом я должна вам сказать, этот месяц, который я там находилась, еще нужно было осознать это все. Это заниматься фактически, кто мог выжить, перенести весь этот ужас? И чем бы это дальше закончилось, трудно сказать. То есть все равно все были бы уничтожены, если бы это продолжалось дальше. Потому что долголетия там не могло быть. Люди не жили там, это жизнь в аду и в проклятии, хотя чем заслужили эти люди, непонятно.

И. Людмила Александровна, что вас поддерживало, кроме того, что вы общались с мадам Жоли, и того, что она вам помогала? Что вас спасло? Надежда на что-то? Что вас держало?

Р. Это сложно сказать. Это сколько я могла вообще выдержать, потому что о какой надежде могла быть речь.

И. Об освобождении.

Р. Об освобождении даже… ну мечтали, но это же пустые мечты были. Мы же видели, что рано или поздно находящиеся там все погибнут, просто дополнение было постоянно, пополнение. Одних сжигали, других привозили. Это не обязательно, что их привозили, что они там что-то такое натворили. Как бы был график. Вот столько-то положено туда людей, такое впечатление.

И. А уже после освобождения вы сталкивались ли с информацией, что была газовая камера в Равенсбрюке?

Р. Об этом мы знали.

И. Знали, будучи там?

Р. Знали, будучи там. Рядом с крематорием и газовая камера, а крематорий работал постоянно. А там нечего было узнавать, он был на виду.

И. А газовая камера, ее тоже кто-то видел?

Р. Не дай Бог, если кто-то ее видел то…

И. И всех тех, кто в Нойбранденбурге оставался больным, отправляли только в Равенсбрюк?

Р. Только в Равенсбрюк.

И. И вы после освобождения в Равенсбрюк не вернулись. Когда вы в следующий раз оказались в нем?

Р. Во-первых, я должна сказать, что так как я работала в военной организации, то я невыездная была, невыездные все были почти. Даже в 1984 году, когда Маресьев устроил здесь впервые приезд узниц, я должна была в Доме союзов на заседании быть, и я должна была в первую очередь руководству доложить. А те мне сказали: «А чем вы докажете, что вы были в концлагере?»

И. Руководство?

Р. Да. Вы знаете, когда я приехала, ну, это уже отдельная тема, я говорю: «Я не буду доказывать. Я просто вам сказала, у вас записано, что я была в концлагере». И кстати, командующий, я же говорю, предоставили какую квартиру шикарную, каждый год, зная, что я прошла, меня отправляли на лечение. И когда он, значит, мне задал вопрос этот, я говорю: «Загляните в мое личное дело». И на этом разговор у нас закончился. Через несколько дней раздается звонок. Слышу, значит, голос из политуправления: «Людмила Александровна, сейчас берите любую машину, мы согласовали с Маресьевым, и приезжайте в Дом союзов на заседание». Огромный такой колонный зал был, там вот я и познакомилась с Ниной Павловной.

Вы знаете, это точно так же, аналогично был такой же вопрос, когда я вернулась и было командировочное предписание на руках, удостоверение все-таки за подписью такого лица, как генерал-майор, руководитель сектора, и, однако, в органах надо было разрешение получить, не было паспорта, а он меня спрашивает: «Чем вы можете доказать все это?» Я говорю: «Вы знаете, я ваш коллега. Поднимите мое дело, которое пришло вместе со мной». Он действительно вызвал сотрудника, и тот ему принес, и когда он прочел, он больше ни звука не сказал. Написал: прописать и выдать паспорт. Я когда пришла домой, все в доме, сестра, муж ее, все близкие стояли, стояли и ждали, потому что знали, что меня могут не прописать. А притом он мне сказал: «А почему вы решили именно в Москву?» Я говорю: «А вы мне не скажете, куда я еще могу, если нет ни родителей, ни дома? Вот есть сестра, я и попросила, чтобы меня сюда». И когда я сказала, что вот документ на прописку, они все плакали – от радости, конечно.

И. Это все было в 1947 году?

Р. В 1947-м.

И. То есть несмотря на то, что вам предлагали остаться.

Р. Не то что предлагали, просили. Я же в секторе работала. Генерал Никитин сказал: «Ну, куда же ты? У тебя же ничего там нет? Ты даже не представляешь, куда ты сейчас едешь». Что можно сказать, я не могла дальше просто оставаться, несмотря на то, конечно, то внимание, которое там было уделено, такого в жизни больше никогда не было. Поэтому я так свято храню эти все документы.

И. То есть, находясь уже в послевоенной Германии, вы видели, как она менялась. Как это все происходило? Как жизнь складывалась?

Р. Жизнь в Германии?

И. Да. В послевоенные два года.

Р. Ну, во-первых, я должна сказать, что мы не обычно общались с населением. Потому что был даже такой случай, когда я, просто мне нужно было в город выйти, потому что мы были охраняемыми. И я проходила по улице, и подошел какой-то молодой человек и ударил меня по лицу, я поняла, что нужно сделать. С населением, конечно, мы не общались, только в своем кругу, среди военнослужащих. Первый праздник – День танкиста. Мне заказали вечерний туалет (смеется), такой красивый. В Берлине заказали. Потом был филиал в Шверине, отправили туда, значит, и мне прислали вечерний туалет, роскошный, с меховым палантином. И когда заиграла музыка, то подошел командующий танковой части и говорит: «Элегантная из элегантнейших». (Смеется.) Вот такие радостные, конечно, были моменты.

И. То есть это был первый праздник, который вы там отмечали?

Р. Да. Первый праздник – День танкиста. А в этом районе как раз, в Силезии, стояла как раз танковая часть.

И. Ну а, несмотря на то, что с гражданскими вы не общались, как вообще вокруг все менялось? Как восстанавливалась страна?

Р. Ну, Шверин не очень был разбит по сравнению с Берлином. Берлин, тот же вообще смешали, это была груда камней. Вот эта часть, где был Рейхстаг. Вот, допустим, я здесь стояла у киоска, у Бранденбургских ворот, а с этой стороны Рейхстаг. Вы знаете, камня на камне не было. Вот сплошная эта Александрплац, правая сторона особенно, полностью разрушена. В позапрошлом году я была в Берлине. И вот мы, значит, есть такая организация сейчас, которой хотят заменить «Фонд взаимопонимания»[760], на «Фонд будущего», вот как раз Урбан[761] организует. И нам предложили зайти, около Бранденбургских ворот есть комната тишины. Когда я зашла туда, говорят, проходите, вот такая темная комната, можете посидеть. Я вышла оттуда, и меня попросили дать ответ, то есть свое впечатление. Я не хотела писать, потому что на этом месте, этот дом памяти так называемый, там был бункер, где была гитлеровская… ну как бы ставка. И помянуть… это такое впечатление, что я посидела, как обычно, хотят память почтить, помолчать. Я, конечно, тут же поднялась и ушла. Когда я вышла, это только тот, кто не знает, что там было, потому что я была тут же, после освобождения в командировке была. И вот эта груда, вот этого бункера, груда камней. И там же устроили…Ну назовите Дом памяти о победе, они не сделают. А сейчас я была в Берлине, когда везла бывших узников разных концентрационных лагерей, там идет, конечно, реконструкция, город преобразовывается.

И. То есть жизнь сразу после войны постепенно восстанавливается.

Р. Она постепенно, очень долго. Вот я говорю, что прошло 60 с лишним лет и город фактически… Я вот была в Потсдаме, потом там, где подписывался акт о капитуляции.

И. Карлсхорст.

Р. Но понимаете, это такое впечатление, что это вот в какой-то степени подарок, что это существует цельно спустя столько лет. То есть они фактически сами себя восстановили. На западе, я была на западе тоже в Германии, ну там вообще там вообще не чувствуется, что была война. Вот возьмите даже Берлин, Бранденбургские ворота. С этой стороны все разрушено, с нашей, а так идет западная уже часть. Это как день и ночь. Там ни одного здания не было разбито, а бомбили именно вот эту часть. Ну, во-первых, там Рейхстаг был. Это понятно, но вот такая вот градация.

И. Вот в тот момент, когда вы вернулись домой, уже сюда в Москву, уже прописались, как дальше жизнь ваша развивалась?

Р. Ну, первые пять лет я была с семьей, конечно, то есть вышла замуж.

И. Это было в каком году?

Р. В 1947 году, спустя два месяца. Это был брат женщины, которая в качестве врача работала с моей сестрой. Так что он не просто с улицы был, а по знакомству, я знаю эту семью. Вышла замуж, бывший летчик. Я вам рассказывала, что в 33 года он заболел. Это редчайшее заболевание в медицине называется «пемфигус», в простонародье «пузырчатка». Это на население Москвы единственный больной, в Первом мединституте. И когда я пришла и спросила у врача, как дальше. Он говорит: «Вы готовьтесь. Закройте дверь, дом, ребенка отдайте близким». Я год и два месяца в Первом мединституте у профессора Рахманова Виктора Александровича была день и ночь. Вот так стояла кровать мужа, а вот так стояла моя. И я год и два месяца была с тяжелейшим больным. До него нельзя было дотронуться, его только переносили. А перевязывать нужно было, его можно было только на простынях переносить, для ежедневной перевязки, перевязки всего тела. Конечно, я все, что было, я просто продала. Правда, очень гуманно отнеслись с работы, потому что перевязочный материал стоил дорого, а это же не один бинтик, каждый день… но я стирала, не думала ни о чем. Однажды, когда я стирала эти бинты, зашел профессор Виктор Александрович, посмотрел, положил так руки на плечо, поцеловал руки и говорит: «Я больше этого терпеть не могу. Если я напишу директору института первого медицинского, и он мне не подпишет, вы, как мое дитя, пойдите и скажите, кто у вас лежит. У него рука не поднимется, чтобы не подписать перевязочный материал выписать». И действительно, рука не поднялась. То есть я как-то на пути своем, тяжелейшем, можно сказать, я всегда встречала прекрасных людей, и поэтому, наверное…

И. (зачитывает текст грамоты). «Уважаемая Людмила Александровна. Ваше стремление к благу нашей Родины и Ваш самоотверженный труд, являются ярким примером для всех соотечественников. Ваш уникальный вклад в поднятие авторитета страны и упрочение позиций России на международной арене, верность идеям добра и милосердия, заслуживают самого высочайшего признания, с полным правом войти в новейшую историю России. В качестве благодарности за Ваши заслуги Общественный экспертный совет международного благотворительного фонда «Меценаты столетия», с чувством глубокого уважения и почтения, сообщают Вам о награждении высшей общественной наградой медалью «Во имя жизни на земле». От всего сердца поздравляем Вас с этой заслуженной наградой. Желаем Вам здоровья, неиссякаемой энергии, успехов в Вашей благородной деятельности. С глубоким уважением, Президент международного фонда «Меценаты столетия».

Р. Вот так как я все же не нашла фотографию брата, но нашла вот эти две фотографии. Вот его фотография. Вот я вам сказала, что он с первых дней войны был на фронте, демобилизовался как подполковник медицинской службы. Вот с почестями были похороны. А когда я приехала к нему после десятилетнего перерыва, после войны. Он был известный хирург. Он повез меня на машине по городу. Машина была открытой.

И. В Алма-Ате?

Р. В Алма-Ате. И он всем знакомым останавливался и говорил: «Это моя сестричка!» Это, конечно, было счастье. А сестра, одна из сестер, когда ей сказали, что я жива, она просто плакала. Потому что они уже не могли просто поверить.

И. Людмила Александровна, а вы когда вернулись и с мужем познакомились, вы ему сразу рассказали, что у вас в жизни было?

Р. Да, конечно. Мне нечего было скрывать, совершенно нечего было скрывать.

И. И когда у вас появилась дочь, вы ей тоже рассказывали о своей жизни, о лагере, обо всем?

Р. Все знали. Со стороны мужа близкие, они до последних дней своих относились ко мне с величайшей добротой. Муж сестры, он был заместитель министра энергетики. Он ежегодно старался меня поддержать, а его друг был председателем сочинского горисполкома, и когда я приезжала, он раскрывал вот так книгу и говорил: «Ну, Люсенька, куда мы сейчас поедем?» И давал свою машину, созванивался с главным врачом, и в лучших санаториях Сочи я всегда была. Я говорю, что я в январе месяце купаюсь и сейчас, и тогда. Для меня не существует времени года. Я люблю все. Когда мне говорят, ах магнитная буря или что. Радуйтесь и не надо ни на что жаловаться. (Смеется.) Сначала я хочу вам показать и посоветовать как историку посетить Лидице. Вы знаете, это посмотрите (показывает фото) место уничтоженной деревни. Там, допустим, вот вы приехали, вы должны обязательно привезти розу и посадить там. Это называется Парк роз. И только колокол в этой тишине звучит. И стоит вот такой вот памятник восьмидесяти двум детям, двадцать пять лет архитектор по фотографии каждого ребенка создавал. Я не знаю, в этой ли брошюре, но, по-моему, нет там. Я тоже привезла розу, как раз на фотографии, но фотографий столько, что в каждом месте, где мы не бываем… тоже посадили. И в то же время есть газета в тот же день в Праге, где я с мадам Шалю возлагаю цветы к памятнику нашего солдата, очень красивая фотография. Но я просто не успела подготовиться. Вот, кстати, рядом же Терезиенштадт[762]. Вот в Заксенхаузене, вот я с Урбаном, и вот я вместе с Надеждой Константиновной. (Показывает фото.) То есть много, конечно, фотографий, и память я стараюсь сохранить. Вот я вам рассказывала защиту моего внука и про заместителя министра, который в то время был, когда защита была кандидатской. (Показывает фото.) Это дочь во время защиты, счастлива. Как сказали, что надеемся, что придете к нам и докторскую защищать. Да, вот я вам рассказывала о Максимилиане Кольбе, вот его портрет. Это которого расстреляли в Освенциме. Это мой второй муж. (Показывает фото.)

И. То есть вы вышли замуж второй раз?

Р. Вторично, да.

И. Его нет уже?

Р. Нет уже, к сожалению. А вот я на территории Нойбранденбурга, меня как раз пригласили. А это мы каждый раз, когда встречаемся в Равенсбрюке.

И. Вот мы с вами начали говорить и не договорили, когда вы приехали потом и увидели лагерь снова?

Р. Это не был как уже лагерь. Это было огорожено, очерчено место лагеря, взорванный завод этот подземный, и больше там ничего практически.

И. Это Нойбранденбург?

Р. Да.

И. А в Равенсбрюке?

Р. А в Равенсбрюке, там во-первых, пятьдесят, вот нигде у вас, кстати вот, я не читала еще, я так просто просматривала, 50 лет стояла наша часть, только после 50 лет там начали создавать настоящий музей. Сейчас еще идет… Вы были при Якобайт[763]?

И. Нет, Якобайт уже не было, новый директор был.

Р. Ну и она все там снесла, и не знаю, во что все превратится. Ну и конференц-зал, это нужно для молодежи, которая приезжает, все-таки лекции проходят, а на территории, что она там изобразит, мне трудно сказать. Когда я была в прошлом году, фактически полгода прошло. Не знаю, во что это выльется.

И. То есть раньше это выглядело по-другому?

Р. Раньше по-другому. Вот вы спрашиваете, как эти фотографии выглядели. Ведь эти фотографии, это не просто, что захотели эти фотографии поместить, это фотографии были портреты, единственное, как символ той или иной страны. Не надо было рассматривать, она выразилась, что здесь были тысячи, а поместили фотографию только одного человека. Это же все символ. Что именно разные категории, разные страны были, а поместите все 120 тысяч там. Как-то мне даже Бербель сказала: «Ты заходила вовнутрь? Видела там свою фотографию?» Я в этой массе и не рассмотрела даже. Уж потом, когда эта фотография появилась на территории, когда меня попросили пару слов сказать, я действительно пару слов сказала: «Портрет, конечно, мой, но это трагедия просто народа. А это просто символ». Вот это вот Испания, я просто Вам последние показываю, этой вот женщине 90 лет.

И. Вы с ними со всеми в теплых, дружеских отношениях.

Р. Бесспорно, самые, самые теплые.

И. По-немецки?

Р. Да мы, собственно, но все страны Европы, кстати, хорошо знают немецкий. Потом, нам, конечно, дается переводчик обязательно. Там я с удовольствием посещаю… В Австрии, в Вене, была жила вот в этом храме католическом. Вот это священнослужитель, здесь он даже мне подписал. Притом, когда он ходил на службу, он надевал свою служебную одежду. А когда он был обычным, он без нее, конечно. Вся делегация наша, когда мы садились за стол, мы там питались, естественно, то он никогда не садился в центре, он говорил, что вы мои гости и поэтому садитесь там, а я рядом с вами. Прекрасный человек, итальянец.

И. То есть это было одно из заседаний международного комитета?

Р. Да и мы впервые жили в католическом храме. То есть при самом храме… я не знаю, как это у них, гостевой зал, гостевая часть есть. Потом он нас пригласил посмотреть вид на ночную Вену. Думаю, куда он нас повезет. Привез нас в какое-то кафе. Такой радостный: «Это мои гости». Они уже были готовы нас встретить. Прекрасно так столы были убраны, не хотелось даже дотрагиваться до этой еды, она настолько художественно была оформлена. Я говорю, он очень много просто радости нам приносил. И к нему, несмотря на высший сан, каждый день к нему кто-то приходил, и каждый день он должен был добро кому-то делать, кому-то помогать. Много, много всего. А в Испании пошли, значит, были на приеме в Министерстве внутренних дел, и их министр, и все, значит, просят сфотографироваться с ним, а он говорит: «Я хочу с этой женщиной сфотографироваться, но если она мне скажет, сколько же ей лет». (Смеется.) А я говорю: «Не знаю, я вам точно не могу сказать». Он так рассмеялся. Когда пришел, это уже потом, мы были вечером на концерте, и ко мне подходит один из его сотрудников и говорит: «Покажите мне ту женщину, которая сказала, что она не знает, сколько ей лет. Нам рассказывал министр, и мы все так хохотали». Все-таки он сфотографировался с ней. Да, так я и говорю: «Передайте вашему министру, что он настоящий испанский мужчина». (Смеется.) А у них же страшная разница между испанцами и каталонцами, а он как раз каталонец. (Смеется.) Бывает очень интересно. У нас мадам Шали придерживалась, когда мы идем на какой-то прием, всегда: «Вы представители той или иной страны, красиво всем одеться». Хотя мы и так всегда были достаточно прилично одеты. Вот эти заседания всегда радость доставляют.

И. Вы вчера мне рассказывали о встрече, одной из первых, когда вы встречаетесь с женщиной, которая тоже знала мадам Жоли, и вот вы так радостно обняли друг друга, а кто-то проходил рядом и сказал, что не надо так горячо. После распада Советского Союза легче стало, проще стало, может быть?

Р. Намного свободнее.

И. То есть сразу почувствовалось? Не было никаких проверок?

Р. Ни в коем случае. Ничего. Даже я прихожу в посольство, обычно, если делать, и уже они присылают просьбу, чтобы мог без всяких очередей, оформить визу. И с большим, с большим вниманием относятся, любое посольство.

И. Людмила Александровна, а когда вы уже были в Советском Союзе, появились книги. Первая – книга Никифоровой о Равенсбрюке, потом еще одна книга, потом «Они победили смерть», как вы отреагировали, что ли? Какие у вас чувства возникли, когда вы прочитали?

Р. Вы знаете, это у каждого свое, по-моему. Иногда интересно читать, иногда чувствуется, что это вымысел. Вот я работала в фонде «Взаимопонимание» как эксперт года три назад, меньше даже. И вот бывает, смотришь дело и видишь, ведь… вот я рассказываю, а вы можете контролировать, если знаете все детали. И бывает такое дело, что видишь в этой строчке, в этом слове, нет, этого человека не было. Хотя уже нас десять человек экспертов, девять подписали «выплатить». Я написала «отказано».

Они попросили аргументацию. Я рассказала и тут же позвонила в архив Равенсбрюка. Мне сказали, что под этим номером идет совсем другой человек. Я рассказала, значит, у нас есть главный эксперт. Говорю, что вот такой ответ я получила. Он говорит, что пусть они нам пришлют официально, кто под этим номером. Они действительно подтвердили. Вот такие вот люди тоже бывают. Так что не всегда можно рассматривать написанное. Потом я убедилась даже на своем факте, может, это тот, кто пишет такое напишет, чего ты не знаешь о самом себе. Ну а так, все эти книги есть у меня, берегу их.

И. Были ли у вас в лагере какие-то знаки отличия?

Р. Это зовут как «остарбайтер».

И. То есть «восточных рабочих»?

Р. «Восточных рабочих».

И. И знак у вас OST[764]?

Р. Нет, там не было знака. Многие немножко путают, что такое «остарбайтер», то есть «восточный рабочий», или же концлагерник. Они все считают, это концлагерь. Они не понимают, что такое концлагерь. Какая грань между все-таки тем лагерем и концлагерем.

И. То есть это был рабочий лагерь?

Р. Это был рабочий лагерь.

И. И никаких отличительных знаков не было?

Р. Нет, нет.

И. А все-таки вот в Равенсбрюке или Нойбранденбурге оказывались ли женщины, которые некоторое время работали «восточными рабочими», а потом за какую-то провинность оказывались в концлагере?

Р. Да.

И. Таких было много?

Р. Да, но некоторых, я так думаю, что прямо из России, но не так из России, как из Белоруссии.

И. И Украины?

Р. И Украины. Но из Белоруссии большая часть были партизанками. Есть у нас Макарова в комитете, ну, она была с отцом в партизанах. Сначала ее отправили в Освенцим, также у нее этот номер до сих пор сохранился. Но ее отправили, когда сжигали евреев, то она попала в эту колонну, и когда она сказала, что она не еврейка, то ее отбросили. Потом отправили в Равенсбрюк.

И. Так если смотреть, то все-таки в Равенсбрюке было больше всего поляков?

Р. Больше всего.

И. Потом женщины из СССР – украинки, русские, белоруски.

Р. Да, да.

И. А в Нойбранденбурге тоже так?

Р. То же самое.

И. Все равно в основном поляки.

Р. Да, да. Вы знаете, эти поляки, нельзя, конечно, на них говорить, но такое впечатление, генетическая озлобленность, что все их вот так вот, с нашей стороны, с той стороны им досталось очень. А Варшава, это вы знаете, я проезжала, потом уже даже много лет спустя, и все равно еще окраины были разрушены.

И. И они в основном были «блоковыми»?

Р. Да, несмотря на то, их немцы ставили.

И. Даже над поляками?

Р. Ну нет, я бы не сказала, конечно, больше всего над советскими.

И. И немок заключенных они обходили стороной?

Р. Да, нас они ненавидели, конечно, в полном смысле слова.

И. А они вот, будучи «блоковыми», на польском продолжали общаться, то есть с ауфзеерками?

Р. Да, да.

И. Не знали немецкого в основном?

Р. Нет, знали.

И. То есть выбирались все-таки те, кто владел языком?

Р. Знал все-таки.

И. И получается, что тогда в канцелярию или еще куда-то назначались те, кто опять же с языком немецким?

Р. Нет, а куда там было назначаться. Работать – мы работали все одинаково.

И. Ну там, например, где регистрировались заключенные.

Р. Это нас уже не касалось, как они там регистрировали. Может быть, списки, которые присылали, а мы уже этого не касались. Нас уже на месте регистрировали. Регистрировали, ну, просто выдавали нам после этого душа, выдавали эту арестантскую форму и эти номера, и треугольники.

И. Вы упоминали о том, что опыты проводились в основном на польских заключенных?

Р. Да.

И. И на советских тоже?

Р. Вы знаете, пожалуй, нет.

И. То есть вам не встречались?

Р. Я же говорю, бывают люди, я даже не знаю, откуда они, сейчас, когда Урбан приглашал. Она, допустим, рассказывает такую байку. Это я считаю байка самая настоящая. Что ей было четыре годика примерно, и у нее брали кровь, а для чего брали, рядом лежал генерал в погонах, и из ее руки ему переливали. Ну, вы знаете, это такая сказка. Она в четыре года знала, что это генерал лежит. Не знаю, просто мне кажется медицинский метод, можно такой рассказать.

И. В ревире, лагерной больнице, там тоже в основном, кто работал, помогали? Врачи были немцы.

Р. Нет, заключенные в основном.

И. Заключенные-врачи. А по национальности – поляки или другие?

Р. Может быть, и поляки, вы знаете, я старалась туда не заглядывать.

Бывает вот такой случай. Вот едем, на пятидесятилетие кажется, едем в поезде, и сидит рядом со мной женщина. Фамилия Данилова, она есть у меня на фотографии. И разговариваем, кто откуда. Я ей сказала, что я из Сталино. Она говорит, я тоже. Оттуда я почти не встречала из Донецка. Я говорю: «Учились где-то»? Она: «Да, я заканчивала мединститут». Я говорю: «А из Савранских вы кого-нибудь знали»? Она говорит: «Конечно, Мишу я знала». То есть моего брата. Он из очень бедной семьи. Ну, я, конечно, начала расспрашивать. Прошло столько лет, полвека прошло, рядом сидеть с человеком, который знает твоего брата. Мир настолько тесен.

И. То есть вы находились в лагере, и ревир – это было место, где в основном убивали, и то есть в лагерную больницу лучше не попадать.

Р. Там-то не убивали.

И. Не лечили и, естественно, отправляли как ослабших людей.

Р. Нет, но были, конечно, и надзирательницы, и если они видели, что собой представляет тот или иной человек, то, конечно, о нем докладывали. Врачи тут ничего не могли сделать. Иногда они под всякими другими, бывали такие случаи, насколько я слышала, что они всячески старались выписать.

И. А фамилия такой француженки, как Морель[765], вам ничего не говорит?

Р. Нет. Фамилии вообще там…

И. Может быть, после сталкивались с ней?

Р. Нет.

И. Если вернуться к периоду, когда прошел этот митинг, когда Вы его переводили, там вам предложили, сказав, вы будете переводчицей, вы нас устраиваете, и вы согласились, не раздумывая? Или сомневались?

Р. Нет, я не сомневалась. Во-первых, мы еще были патриотами, и я считала своим долгом остаться и помочь. То есть это святой долг был. Ведь всех, кого освобождали, кто был «остарбайтер», кто из концлагеря, помещали в лагерь для отправки на родину. Это был проверочный пункт.

И. Фильтрационный.

Р. Фильтрационный пункт. Но так как я работала в оперативном секторе, то я просто поехала вместе с сотрудниками нашими, и мне просто выдали справку, что я прошла фильтрационный пункт. Предоставление по месту жительства. А со мной еще поехала одна из Марий и говорит: «Куда ты поедешь, приезжай к нам». И написала Запорожье как место пребывания. А так у меня этого нигде не требовали.

И. Это в каком году проходила эта проверка?

Р. В 1945-м.

И. Прямо сразу, в тот момент?

Р. Прямо сразу. Просто для приезда на родину.

И. Но на родину вы не вернулись, а остались там.

Р. Осталась, но все равно мне нужно это, что я прошла этот фильтрационный пункт.

И. И как выглядел этот фильтрационный пункт? О чем вас спрашивали?

Р. Ничего не спрашивали. Раз человек работал в таком месте.

И. Без вопросов.

Р. Безо всяких вопросов. Просто выдали ему, кто со мной поехал, и он передал мне этот документ.

И. И когда вы уже в 1947 году возвращались в Москву, то вы не пользовались этим документом уже?

Р. Это у меня уже никто и не спрашивал. Достаточно того было, что я знала, а если бы не знала, то, возможно, все имело другой характер, а так как я знала, что мое дело пошло сюда вместе со мной, поэтому все спокойно было. Нигде задержки с выдачей документов у меня не было.

И. А в принципе, потом уже в Советском Союзе были такие люди, которые встречались вам в органах, допустим, когда вы шли устраиваться переводчицей, он вам сказал, что…

Р. Да, ну там же оперативные работники. Я, вы знаете, 12 лет здесь в Москве, штаб Московского военного округа, 12 лет проработала, он же мне сказал по месту работы сдать документы на выезд, и я этот район хорошо знала, так 12 лет уже работала, но на меня это так подействовало. В московском военкомате мне определили город, определили ставку, и только надо было ему сдать эти документы. А он мне отвечает: «Почему вы думаете, что нам нужен переводчик?» Я ему ответила: «Вам он, естественно, не нужен». Вышла оттуда и не знала, где троллейбусная остановка… А были такие хорошие друзья… Николай Иванович, Балашов Борис Александрович из ЦК КПСС… прекрасные два человека… созвонившись, договорились встретиться… Вы знаете, эти два человека, совершенно можно сказать посторонние, но прекрасные люди, они как-то были подавлены.

И. Когда вы выезжали в Германию?

Р. Когда я хотела поехать работать в качестве переводчицы.

И. Это уже какой год был?

Р. Шестидесятые.

И. То есть вы вернулись в Москву, здесь работали…

Р. Здесь работала, вышла замуж, потом это случилось с мужем, и мне материально было очень тяжело, но я еще училась. После работы еще на вечернем училась. И, получив уже диплом, я обратилась в московский военкомат с просьбой разрешить мне поехать, то есть отправить меня переводчицей работать в нашу часть. А сестра уже взяла дочь к себе, потому что сказала: тебе очень материально тяжело, поезжай. Вот такой удар…

И. И все-таки вас не выпустили?

Р. Нет. Вы знаете, в этих органах, я, может, не должна об этом говорить, бывают разные люди. Даже вы вот спрашиваете меня, как велся допрос. Входит, допустим, интеллигентнейший человек. Сначала с ним могли по-человечески разговаривать, но тут начинался крик: «Если ты не скажешь, ты будешь также…» – и всякое другое… Естественно, слыша такое изречение, я перевожу общий смысл, и он понимает прекрасно, что я не все перевела. «Ты переводи все, что я сказал». Я говорю: «То, что я сказала, текст достоверный». А ведь могло закончиться еще хуже. Руководство действительно его поменяло. Так что переводчикам там было сложно… даже самый лучший перевод, он многое теряет…

Прием в Международный комитет, это было в Голландии, естественно, волновались, у нас президент, она очень такая строгая, говорит: «Представьтесь, как вы попали в Равенсбрюк». Я говорю: «Только этот момент рассказать?» – «Ну, начните, но кратко». Когда я начала, она: «Нет, нет, нет. Вы расскажите все подробно». Ко мне подошла вот эта Ирма Тирзак, которая сейчас вспомнилась, подошла ко мне сзади, гладит, гладит меня по спине и говорит: «Людмила, спокойно, спокойно». И ко мне подходит высокий такой мужчина, настоящий голландец (смеется) и говорит: «Я микрофон буду держать, а вы рассказывайте». Когда я закончила, то он опустился на колени, поцеловал руки, потом мне рассказали, что он сын священнослужителя…

И. Спасибо, Людмила Александровна, за все, что вы рассказали.

Интервью с Головиной Ольгой Васильевной

И. (Аристов Станислав Васильевич). Ольга Васильевна, скажите, пожалуйста, когда вы родились?

Р. (Головина Ольга Васильевна). Я родилась в 1923 году 4 июня.

И. Кем были ваши мама и папа?

Р. Мама была домохозяйкой, а папа был механиком по холодильным установкам. Детство у меня было очень счастливое. Мне повезло, у меня были очень хорошие родители, любящие, очень добрые. Мама не работала, потому что семья была в общем-то небольшая – старшая сестра, мама, папа и я. Но мы вообще-то из провинции, из Рязанской области, и к нам приезжали племянники – и мамины, и папины – учиться сюда в техникумы, в институты. Поэтому семья была большая, и мама должна была и готовить, и обстирывать, и обшивать нас. Работал один папа. Причем ему было все равно, устал он, не устал, он пришел с работы, пообедал и тут же уходил куда-то, где-то на подработку – зимой чистить снег, сбивать сосульки, разгружать вагоны. Это не играло роли для папы. Мы никогда не жили богато, но никогда не были бедными. Мне повезло, потому что начальная школа до четвертого класса у меня была в жилом доме. Даже был такой педагог отличнейший – Гаврила Иванович, который очень любил детей. В общем, воспитывали нас как надо и в школе, и дома. Дом у нас был огромный, здесь в центре Москвы, на Рождественке. Ребят было много, детей. Росли мы все вместе, игры у нас были хорошие – мы играли и в казаки-разбойники, и такая игра была штандер, и в прятки и были очень дружны. Когда подросли, лет так в 13, вместе зимой ходили на каток, а летом ездили в парк ЦДСА – Центрального дома Советской армии. Так что детство у меня было очень хорошее. Правда, единственное, что, мы, правда, не совсем понимали: дом был чекистов и очень многих из родителей моих друзей арестовывали. Мы утром, когда приходили в школу, всегда смотрели, у кого из наших товарищей какое настроение. И если видели заплаканные глаза, мы понимали, что что-то случилось с родителями. До сознания не доходило, что происходило в стране, но верить мы не верили, что папа или мама того или иного товарища – «враги народа», потому что родителей знали. Да и педагоги знали о семейных условиях каждого ученика. Мы не могли поверить, что такой хороший папа, человек мог стать этим… Но пока мы были детьми, мы этого не понимали. Подросли и стали понимать, что что-то не так, а в основном мое детство было очень счастливым, очень счастливым. И на друзей мне везло, и на учителей мне везло, ну и, конечно, семейная обстановка играла очень большую роль.

И. Что же происходило с вами, в вашей жизни, непосредственно перед войной?

Р. 4 июня мне исполнилось 18 лет. И мы с моей подружкой пошли в сад «Эрмитаж». И как-то сидели, разговаривали, смеялись, а к нам подсел какой-то мужчина и говорит: «Хохочете? Смеетесь? Вам весело? А ведь война скоро будет». Мы, конечно, не поверили, заулыбались: мол, шутишь, дядя.

Ну а 22 июня проснулись и услышали по радио, что война. Это на нас очень сильно подействовало. И тем более мы потом с этой подружкой Марией говорим: «Господи, откуда этот дядя знал?» Началась война, и пришлось уйти из школы. Я не окончила десятилетку. Надо было эвакуироваться. Сестра уже выросла, она работала, кончила автодорожный техникум, не захотела эвакуироваться со своим учреждением. А папа заболел раком легких, и он был уже совсем плохой и настаивал на том, чтобы я, сын сестры и мама уехали из Москвы, но чтобы сестра осталась, потому что она единственная, кто работал. Мы уехали в Рязанскую область. Я там, правда, была всего по сентябрь месяц. Я не могла там оставаться, хотя помогала в колхозе в уборке урожая. И мы с моей подружкой, уже другой, решили ехать в Москву. А село было большим, и там раньше было шоссе, тракт, по которому гнали в Сибирь каторжников, и по этому шоссе двигались машины с солдатами. Мы попросились на один грузовик, нас посадили и до окраины Москвы, а там мы уже пешком шли до дома. Я пришла домой, и надо было устраиваться на работу. И я устроилась в домоуправление делопроизводителем. Днем я работала, а вечером мы дежурили на крыше – сбрасывали зажигательные бомбы, следили за маскировкой окон. Правда, в убежище я всего два раза сбегала. Один раз в метро. Мне там совсем не понравилось, там очень душно, сыро и много народу – шумно. Второй раз я пошла в бомбоубежище, и мне тоже там не понравилось. Я сестре категорически сказала: «Ты как хочешь…», а тем более у нас перед этим в дом попала бомба, а дом был по тем временам высокий, пятиэтажный, раньше же потолки были не такие, как здесь 2–3 метра, а 4,75 метра. Бомба прошла насквозь с пятого этажа по подвал и жители этого дома погибли. И я сказала, что если умирать, то при свете, а не где-то там, в подвале, и я перестала ходить в бомбоубежище.

И. И не страшно было оставаться наверху?

Р. Вы знаете, видимо, молодость, а потом, как ни говорите, все же мы были очень большими патриотами, и сидеть в бомбоубежище, когда на крыше зажигаются «зажигалки», когда ты можешь кому-то на улице чем-то помочь, как-то мы не могли ни я, ни моя подруга Ванда. В основном дежурили на крыше. Не знаю, как-то не было страха и, во-вторых, почему-то была полная уверенность, и не только у меня, что война ненадолго, что она должна кончиться, ну год, не больше. Но она затянулась.

Потом из домоуправления я перешла работать в радиокомитет. А там, напротив, открылись курсы, а я очень хотела уйти на фронт, тем более поступали извещения о гибели друзей, с которыми я росла вместе. Открылись курсы радистов, и я записалась на эти курсы. Проучилась я там недели полторы-две, как из Горького приехал офицер с набором в военное радиоучилище. Объяснил, куда после окончания этого училища поступают, про партизанские отряды, что такое штаб, фронтовая разведка. Ну а это, сами понимаете, романтика где-то подсознательно. Я записалась. Надо было через три дня уезжать в Горький, и я не знала, как сказать дома, что пойду учиться, а потом на фронт. Я в итоге сказала. Но мама у меня вообще была необыкновенный человек. Я знаю, как было тяжело, потому что папа умер, да и вообще – ребенок уходит на фронт. Но она сказала: «Решила? Считаешь, что это твой долг? Иди». Я окончила это училище, и нас направили на 4-й Украинский фронт, это была тыловая разведка.

И. Чему вас в этом училище обучали? Какие навыки вы приобретали?

Р. Шифру, быстроте работы, морзянке, ну и, конечно, стрелять. Больше ничего. Мы радисты. Если бы мы шли, зная язык, как резиденты или старшие по группе, а поскольку радисты, то какие особенно нам знания. За те пять месяцев, которые мы учились в училище, язык мы все равно бы не выучили. Надо сказать, что, к сожалению, у нас был немецкий язык в школе, но и преподавали его не очень и мало кто как-то знал этот язык. Ну и, наверное, все-таки думали, что не четыре или пять лет продлится война, а она скоро кончится, поэтому в основном учили морзянке, кодам, шифрам, как связываться, чтобы умели стрелять. Все.

И. И вас посылают на фронт.

Р. Да. Нас было 8 человек из нашего училища, мы ехали в одну и ту же часть. Все молодые, все спешили на фронт, а то без нас война кончится, а мы не успеем повоевать. Ехали на перекладных и когда прибыли в штаб, то командир части, ну представьте, молодые… у нас Юра был Финкельштейн, он прибавил себе два года, ему вообще 16 было. Ехали и в тендере, и на подножках, на чем только не ехали, лишь бы попасть. Поэтому вид у нас был очень хороший. У меня были так заплетены косички, чумазое лицо где-то, в общем, командир схватился за голову: «Господи, детский сад мне прислали».

Ну, потом направили нас на место жительства. Мы жили у хозяев. Это была деревня, Украина. И каждого разместили к кому-то в дом. Нам запретили встречаться, потому что мы засекречены. Нам рассказали, что нас посылают в тыл врага, надо будет прыгать с парашютом. Но друг с другом лучше не встречаться. Поэтому мы проучились вместе, ехали вместе. Мы в общем-то друзья и вечерами, когда наши начальники, а к каждой группе был прикреплен офицер, который и шифровальщик, и радист, и когда они от нас уходили, мы, естественно, вечерами встречались. Через неделю мне дали старшего напарника. Ну а здесь, вообще, он прекрасно играл на гитаре, чудесно пел, собирались у нас. Командование, наверное, знало, а что сделаешь. Но его как-то очень быстро у меня забрали. Причин они не говорили. Я опять одна осталась, а потом мне дали еще одного старшего.

И. В каком году это все было?

Р. Это было… конец 1943 года или даже 44-й. А потом послали меня на задание в Венгрию. Нас было 2 радиста и 4 венгра. Старший был венгр, такой Заркан Эрлей. Нас послали нелегально. Были какие-то документы, но это так… Высадка была очень неудачной. Наш грузовой мешок, в котором было питание для рации, питание для нас, одежда, шли нелегально, поэтому нам нужно было переодеться. Мы приземлились на склоне горы, а внизу была каменоломня, и там, видимо, были поселок рабочих, которые работали на этой каменоломне, и комендатура. И наш грузовой мешок упал прямо около этой комендатуры. Ну и, конечно, сразу поднялась паника. А когда приземлялись, один из венгров – Бела Бартош – сломал ногу. Мы приземлились, собрались все и решили послать, а у нас двое венгров были в венгерской форме, послали одного из них узнать, что там внизу, так как грузовой мешок найти не могли. Он спустился и очень быстро поднялся. Сказал, что грузовой мешок упал около комендатуры и сейчас собирается карательный отряд. И мы стали уходить, подниматься вверх, в гору, и искать, где можно спрятаться. Бела все просил, чтобы его бросили. А как бросишь? Пристрелить у нас была возможность, но убить человека нужно иметь очень большую силу воли, тем более если он не враг. Но он все равно вырвался и скатился вниз с горы. Мы поднимались наверх, поднимались тяжело. У меня был аппарат, хоть и легенький, но три батареи, которые питали аппарат, они очень тяжелые. Уже выдыхались, почти добрались до вершины, как увидели кустарник, причем довольно-таки густой. И старший говорит: «Давайте-ка здесь ляжем, будь что будет». Мы легли в кустики, я вынула пистолет из кармана, а в кармане рукой держусь за гранату и думаю, что сдаваться не будем. Мы знали, что такое плен. А двое, которые были в гражданском, они просто сели, сели с автоматами. И как раз недалеко проходит этот карательный отряд и видят, сидят солдаты, а те сделали вид, что портянки приводят в порядок. Они венгерский язык знали, с ними переговорили и прошли дальше. Мы до вечера просидели в этих кустах. Причем когда они прошли, то двое поднялись наверх и стали смотреть, что внизу. И увидели там домик лесничего. К нему была и шоссейная дорога подведена, и узкоколейка. Там были его дом большой и еще какие-то подсобные дома. Мы пронаблюдали за этим лесничим и решили спуститься вечером, узнать, где мы. Потому что, как правило, туда, куда мы должны были приземлиться, не приземлялись, были отклонения. Мы спустились. Впервые мне было очень почему-то страшно. Потому что не знали, куда идем, к кому и что тем более идем в дом. Хотя мы видели, что какая-то часть работников ушла. Там, по-моему, семья – муж и жена, не знаю, были ли дети, они в другом домике были. Мы спустились. Нас очень приветливо приняли, сказали, что они сочувствующие, что здесь проходил карательный отряд, они ушли, но лесничий пошлет своего сына узнать где и что, и укажем тогда вам дорогу к Будапешту, чтобы она была более безопасной. И надо отдать должное, что мы прошли еще несколько гор, поднялись на еще одну гору и с горы увидели Будапешт. Но это осень, октябрь месяц, дожди, несмотря на то что мы пытались нашу одежду посушить, а раздеться не могли совсем. Одежда была влажная, холодно, не спали две ночи вообще. Старший говорит:

«Пойдемте на гору, там кустарник довольно-таки густой, и день здесь переспим». А там вокруг было очень много каменоломен в горах. «Давайте мы здесь отдохнем, а по очереди будем спать». А к этому времени у нас Ференц такой был, его послали узнать, какой дорогой лучше идти, он ушел и не вернулся. Мы так и не знаем, что с ним случилось, и нас осталось всего четыре человека – Золя, Хорват, я и Вадим. Я и Вадим, мы как радисты, а нам все равно надо было с нашими связаться, правда, мы уже связывались и сказали, что приземлились, но мы пытаемся выйти из этого окружения, или облавы. Мы легли и уснули. Я проснулась от пинка в бок. Открыла глаза, стоят военные и гражданские. Оказывается, наших ребят на посту разморило, а тут солнышко появилось, тепло, и они уснули. Вот так мы попали в плен. Сначала нас спустили вниз с горы и хотели расстрелять, но появился какой-то военный и сказал, это уже с перевода нашего старшего: «Русских партизан сначала пытать, а потом вешать». И нас куда-то повезли. Привезли в какой-то городок, не в Будапешт. Когда нас сажали в грузовик, руки сзади связаны, а я невысокого роста и не могла туда подняться, какой-то солдат взял сзади меня за руки и кинул в этот кузов. Я, чтобы не закричать, зажала рот. А другой солдат, я же упала ничком, ударил меня по голове сапогом, и я насквозь прокусила губу. И там, когда нас привези в какое-то здание, стали давать есть суп горячий. Я, конечно, его есть не могла. Там сидели венгры, Венгрия же воевала на стороне Гитлера, они сидели, ржали, но это Бог с ними. А к вечеру нас повези, и Золя сказал, что нас везут в Будапешт в гестапо.

Привезли нас в гестапо. В этот день ночью не вызывали, а на следующий день меня вызвали на допрос. Ну, у нас была такая «легенда», что мы не диверсанты, мы не шпионы. Так как Красная армия движется очень быстро и уже идет по Европе, мы просто должны были сказать, что советские люди не варвары, не людоеды, чтобы местное население не боялось. Конечно, они не верили, били. Один раз вызвали на допрос. А когда после второго допроса меня отправили в камеру, а камера была, видимо, когда-то была тюрьма, потому что стена и у меня вот с этой стороны решетка, а там пространство и следующая камера. Там стояла печка, буржуйка, но когда мы были, там не топили. И вот из соседней камеры, видимо, я застонала, потому что больно и надо было доползти до нар, я только услышала стук и шепот: «Ты кто?» Но не на русском я зыке, а на польском. Но поскольку еще до войны у нас жили поляки, я что-то понимала по-польски. А во-вторых, он нам тоже доступен.

– Подползи. Ты кто? Я говорю: «Русская».

– Пытали?

– Да.

– Больно?

– Да.

– Пой!

– Что?

– Пой!

– Ты кто?

– Я английский летчик, зовут меня Иван. Пой.

– Что пой?

– Песню пой.

– Какую песню?

– «Вольга, вольга». (Смеется.)

– Я не могу петь, у меня сил на это нет.

– А ты пой, тебе будет легче.

Я пыталась, но ничего у меня не вышло. И вот он так каждый раз спрашивал меня, кто я, почему попала в плен. Как меня уже здесь, в России, на допросе спросили: «А он, может быть, был «подсадной уткой»?» Он бы был «подсадным», если бы расспрашивал. Единственное, что он спросил, – кто я и откуда. Я сказала, что я русская военнопленная из Москвы. Больше он у меня ничего не спрашивал. Единственное, он всегда старался сделать так, чтобы отвлечь меня от боли, которую я испытывала, и чтобы где-то поддержать по-человечески. А в одно утро я проснулась, никакого там завтрака не принесли. Ну, завтрак – чай или кофе, баланда, кусок хлеба. А был один солдат, который очень интересовался русскими. Когда он дежурил, он подходил ко мне и говорил: «А правда, что у вас едят детей?» Я говорю: «А ты веришь, детей едят, а наша-то армия скоро к вам подойдет». – «А правда, у вас на медведя с рогатиной ходят?» – «Конечно. Видишь, какие мы мощные, ты же видишь, как мы движемся». Я не знаю, кто он был, но он говорил на каком-то славянском языке, поэтому его можно было понять. Вот он как-то подошел в одно прекрасное утро и говорит: «Посмотри в окно». Я смотрю, а там летит горелая бумага. «Ваши в Будапеште». И вдруг слышу, с другой стороны уже морзянку выбивают: «Товарищ, ты видишь? Посмотри в окно». Я ответила, что вижу. Слышу, там запели «Марсельезу». Это правда длилось недолго. Прекратилась все, тишина, только бумага летит. Оказалось, что это была танковая разведка. Она прорвалась в Буды и ушла обратно. Ну нас спешным образом направили в тюрьму. Там я познакомилась с югославкой, которая была в партизанском отряде. Ее приговорили к пожизненному заключению. Меня-то сначала направили в больницу, потому что били по пяткам и я ходить не могла. А у нее то же самое, но она ходила на костылях. Но ей досталось больше, чем мне, поэтому я с двумя палочками, а не с костылями ходила. Мы там недолго были. Сидели, мечтали о том, как закончится война, будем друг к другу ездить в гости. Она мне покажет Югославию, Черногорию, а я – как в Москве хорошо. В общем, она меня учила немецкому языку, а я ее русскому. Ну и, наверное, неделю мы там просидели, и нас отправили в другой город. Это мы сидели в подземной крепости. Там я встретила свою подругу по училищу, мы вместе были в одной части, – Тамару Бессуднову. Еще одну подругу – Лиду. Радист, который был со мной, Вадим, они очень с ним дружили, мы думали, что они поженятся. Они спросили, что с ним. Я ничего не могла сказать, так как его не видела. А оттуда нас повези в концлагерь.

Привези утром рано, и шли рабочие отряды, выходили на работу за ворота лагеря. И я услышала голос: «Русские есть?» Я говорю: «Есть». – «Ты кто?» – «Военнопленная». – «Я вашим скажу». Ну а нас сначала в «баню», правда, уже когда мы попали в плен, не стригли наголо и не давали лагерную форму, а гражданское. Разница была лишь в том, что сзади, со спины, были вырезаны кресты из материи этой одежды, а вшиты туда другие. Там была такая Галя Матузова, которая принимала нашу одежду, она тоже военнопленная. Она мне сказала: «Ты знаешь (а у меня были теплые чулки и теплые трико), это я тебе оставлю». «Баня» – душ. То холодная, то кипяток. И потом мы выходили не через дверь, а через окно. Простояли там какое-то время в линейке или шеренге, а потом нас повезли в карантинный блок. А вечером вдруг появилась, я на втором этаже нар была, появилась такая симпатичная девушка, немножечко на кошечку похожая. «Кто здесь русская?» – «Я». – «Ты военнопленная?» – «Да». – «Откуда ты?» Я говорю: «Москвичка». – «Я тоже москвичка». – «Меня Ольга зовут». – «А меня Тамара. Не волнуйся, ты долго здесь не просидишь». Ну и действительно, через неделю, а месяц был карантин, меня направили в барак, где были военнопленные. Огромнейший барак, разделенный на две половины. С нашей стороны сидели военнопленные, чешки-коммунистки, польки, француженки, немки. С другой стороны – чешки, немки, польки, и там сидела Роза Тельман с дочерью, младшей, а не старшей. Они все втроем прибыли к нам в лагерь, но старшую расстреляли, потому что она была помощницей отца. И когда мы узнали, что Роза Тельман появилась в нашем бараке, решили пойти ее как-то поддержать.

Давали хлеб. Ну нам давали сразу буханки, а потом уже резали по норме. Так вот норму уменьшали и сделали вроде бы торта, а это была суббота. А в субботу нам давали маргарин. Там, наверное, и 50 граммов не было, и мармелад. И вот сделали торт. Собрали не куски, а так чтобы можно было корж сделать. Взбили типа крема. А две девушки поползли, и там была могила собаки нашей старшей надзирательницы, и там была клумба, цветник.

Они там 5–7 цветочков сорвали. И вот ночью пошли туда. Было это, конечно, трудно, но нам повезло, у нас была хорошая «блоковая». Мы пошли, поздравили. Там сидела Густа Фучикова, там сидела Мария Клод Кутюрье. Надо сказать так, что группа была очень сплоченная. Здесь, конечно, большую роль сыграла наша старшая – Евгения Лазаревна Клем. Она была политруком в армии, необыкновенная женщина. С большой силой воли, необыкновенного ума, знавшая несколько языков. Она проводила с нами политбеседы. Причем можно было читать немецкие газеты, и между строк она, ну это Богом данное, она понимала, что делается на фронте. Она информировала нас не так, о чем пишут немцы, а о том, что на фронте. Дисциплина у нас была строжайшая, как в армии. Один за всех и все за одного. Вот, например, объявляют «транспорт», а это наверняка будут отправлять в газовую камеру или крематорий. Начиналось у нас утро, я, Екатерина Семеновна[766]. Нам сначала выдавали хлеб. И здесь внутри надзирательница, потом старшая по блоку, и с другой стороны мы принимаем хлеб. У нас была такая Зоя Михайловна Захарова, как она это делала… мы подъезжали к бараку, и у нас буханка, как правило, была лишняя, которая была предназначена для детей, ведь бараков-то много. Для детей, для больных, которые лежат в ревире. Вот мы и развозили. Потом подъезжали к другому окну, а там получали утром эрзац-кофе. Огромные бидоны, и мы их ставили на телегу в три ряда. И тоже развозили по баракам. Был такой случай, когда я в первые дни в эту кессель-колонну попала. Стала на второй ряд поднимать бачок и чувствую, что у меня ручка выскальзывает из рук. Руки ослабленные были после гестапо, после тюрьмы. Я говорю Зое: «Зой, у меня бачок падает». Она: «Поднимай». Я говорю: «Не могу. Он у меня сейчас выскользнет». – «Поднимай». – «Ну не могу я, сейчас выскользнет». Поставить тоже нельзя, потому что надзирательница смотрит, как ты работаешь. И он у меня выскальзывает, и все на Зою. Она даже не вскрикнула. И уже мы вдвоем, ее рукой и своей, поставили бак на место. А когда мы кончили развозить все, что по баракам, она стала снимать чулок, а за ним поползла кожа с ноги. Вы представляете, что значила сплоченность. И конечно, большую роль играла Евгения Лазаревна Клем, что «один за всех и все за одного», что Зоя даже не пикнула. Единственное, что сообщили в больницу, там работали и наши врачи, что у нее такой ожог, ей какую-то мазь прислали, она туда ходила, ей что-то делали. Вам про детей наших рассказывали?

И. Рассказывали, но, Ольга Васильевна, расскажите и вы.

Р. Детей, которых привезли, и вот десять детей, старших, отправили на работу, кого к фермерам, еще куда-то. А десять маленьких оставили и хотели их кремировать. И когда наши военнопленные об этом узнали, послали делегацию к лагерфюреру с просьбой-требованием, чтобы этих детей отдали нам. Разговор с ним был очень долгий. Долго торговались, потому что он кричал: «Ненормальные, на ваших детей никакого питания не выпишем, а вы сами того и гляди подохните». Наши представительницы сказали: «Останется жива хоть одна советская женщина, будут живы все дети. Нас не волнует, будете вы их кормить или нет, мы их сами прокормим». Они нам их отдали, и тут же эти делегаты пришли с этими детьми, то есть не со всеми детьми, потому что, например, Лилю взяла не военнопленная, а русская, которая там была, отказалась работать на фашистскую армию и за это попала в концлагерь. Нет, не Лилю, а Стеллу. Лиля к нам попала из больницы, она лежала с туберкулезом. Галочку, Леню и Витечку, ему не больше трех лет было. Галочку усыновила Мария Ивановна Петрушина, Галка белая, и Мария тоже блондиночка. Витечку – Тамара Булычева, которая первой приходила ко мне в карантинный блок. Ленечку усыновила Лида Назарова. А у нас там было так, одесситы с одесситами, киевляне с киевлянами, а у нас была семья москвичей. Мария Ивановна Петрушина, я, Тамара, Катя Горева. Лида Назарова из Крыма, Лида Назарова из-под Курска, причем она не одна, а полька Вера была с ней. Она была «кроликом подопытным», у нее на ноге была вырезана кость и туда вставлена железная трубка. И потом к нам присоединилась еще из угнанных, из Курска, Саша такая. Дело в том, что нас, русских, за пределы лагеря не выпускали вообще. А все остальные выходили на работу – там, у бауэра[767], разгружали вагоны. И вот эта Шура Шипова вдруг появилась у нас в бараке и сказала: «Я выхожу за пределы лагеря и буду вам помогать, чем смогу». Вот она приносила, допустим, если разгружали вагон с овощами, а у немцев было распространено все вяленое – лук, морковка, она нам приносила. Но кормил детей весь лагерь. У нас в столовой стояла такая миска, куда сливался суп в обед, хлеб дополнительно, в общем, их кормил весь лагерь. Надо отдать должное всем заключенным. И потом эта Саша нам приносила одежду. Надо же как-то сменить, в грязном же ходили. Умываться мы мылись холодной водой, а голову мы мыли кофе. Этот лишний, украденный, общитанный бочок. Мы по очереди мыли головы. Вот привезли этих детей, мы их разобрали, а это был конец 1944 года, декабрь месяц, и вот в канун Нового года из наших военнопленных выходила Мария Ивановна Петрушина и Лида Назарова, они работали слесарями, водопроводчиками или что-то такое. Если канализация испортилась за пределами, они выходили с надзирательницей. Вот Мария умудрилась вырыть небольшую елочку. Как она это сделала, что не видела надзирательница, мы не знаем, потом засунула туда, на голое тело, застегнулась и принесла эту елочку к нам в барак. Мы на третьем этаже, «семья москвичей», устроили им елку. Какие-то ленточки, тряпочки, что-то разрезали, какие-то бумажки. Причем приходили посылки Красного Креста, но поскольку Советский Союз не был в Красном Кресте, то нам посылок не было, но сортировать эти посылки, потому что заключенным не все можно было дать, лакомство и, конечно, курево нельзя было, а курили фронтовики почти все. Так вот сортировать чаще всего посылали военнопленных, они тоже умудрялись шоколадку стащить, деткам дать, больным, и, конечно, курево. Я это к тому, что фольга от сигарет и ей елочку раскрасили. Пораньше положили детей спать. Пришли с работы, покушали, общаться вообще между бараками нельзя было, периодически проныривали куда-то пообщаться, а так вообще-то нельзя. А ночью, где-то без десяти двенадцать, разбудили наших детишек, приготовили им торт и эту елочку. Свечи зажгли, чтобы они видели, потому что свет выключался. Это была для них такая радость. Галочка, например, по многим лагерям путешествовала. Мама у нее умерла, папа был партизан, а папа пришел ночью зачем-то в это место, где они жили. Старший сын был на фронте, а Галочка и младший мальчик с матерью были дома, а сосед донес, и его на глазах семьи расстреляли. Они три дня не могли его похоронить, а потом, это со слов Галочки, но она была такая маленькая, что вроде бы его под крыльцом зарыли. А мать послали в Германию. Братик умер, и мать умерла от брюшного тифа. И вот она с такими детьми, как Стелла, как Надя, как Витечка, она путешествовала из лагеря в лагерь. И вот приходит в один день от Евгении Лазаревны одна наша и говорит: «Слушай, организовывается «транспорт», видимо, последний, хотим, чтобы больше в лагере участвовало в протесте этого «транспорта». Сходи к югославам». Поскольку я с разведчицей была знакома. «Скажи, что мы организовываем протест». А это был уже, наверное, март месяц, потому что и прохладно, и уже тепловато. У меня был жакет и юбка какая-то, а Кате как раз принесли пальто. Я ей говорю: «Катюш, можно я твое пальто надену?» – «Конечно». Я одела пальто, так как этот день был, видимо, нерабочий, я довольно свободно шла по территории лагеря, совершенно забыв, что раз «транспорт», значит, будет облава, ну и попала в эту облаву. Записали мой номер. Конечно, в блок, где сидели югославки, я не попала. Я пришла и говорю: «Не попала, а попала в облаву». Катя говорит: «А номер-то мой!» – «Ну и что. Очень просто. Ты останешься Ольгой Васильевной Головиной, а я Раей (она была там Раей). Неужели ты думаешь, что я отправлю тебя туда. Ты же тоже так бы не поступила». Она: «Конечно нет». Нас тут же быстрым темпом отправили в больницу, как заболевших. Я уже даже не помню, по-моему, под чужими номерами. Лечили нас там витаминчиками наши врачи. Но мы там недолго лежали, потому что отменили этот «транспорт», и благополучно вышли из этой больницы и из этой ситуации. Потом эвакуация лагеря. Часть наших девушек, особенно медицинских работников, осталась в лагере. Некоторые девушки, Марина Смелянская и другие, остались, им сказали, что лагерь заминирован. Они остались, чтобы не дать погибнуть больным или лагерь разминировать. В этом вопросе, что им там сказали, я не осведомлена, не помню в общем. А нас выгнали за пределы лагеря, и мы пошли в сторону наших союзников. Впереди отступали гитлеровские войска, потом шли мы, за нами шли наши. Мы так двигались два дня. Первую ночь мы просто где-то заночевали, остановились. Снаряды летают так хорошо. Было неприятно столько прожить, еще мы-то с Катей были не так долго в лагере, а вот такие, как Зоя, Мария. Зоя попала в плен вообще в Севастополе. Мария попала где-то тоже под Сталинградом, по-моему. В общем, они прошли все лагеря, которые были на нашей территории, и Зоя даже в Майданеке была. Неприятно, думаешь, вот так не долетит снаряд. Люди столько прожили, пережили, дожили, вот-вот свобода, и погибнуть. Надзирательницы бегали и просили у нас что-нибудь гражданское, переодеться, но никто ничего не дал. А на вторую ночь мы остановились в каком-то котловане. И надзирательницы стали говорить: «Вот там рощица, вы можете бежать. Мы будем стрелять, но только вверх». Ну и мы решили бежать. Правда, не все, потому что народу много, а вот «семья москвичей» драпанула вся в этот лесочек. Тоже сидели, и тоже снаряды рвались. Потом затихло, и Маша с Зоей решили выйти посмотреть на разведку. Мы их стали уговаривать: «Дурочки, мы столько прошли, столько пережили, подождите еще немножко. Какая-то шальная пуля и все». Еле удержали. А потом из лесочка поднялись и смотрим по дороге идет наш. Ну и, конечно, как все эти бабоньки высыпали и как налетели, а это был младший лейтенант… Он только и говорит:

«Бабоньки, я прошел всю войну, я дошел почти до Берлина, оставьте меня живым!» (Смеется.) У него пуговиц не было, рукав оторван, сапоги вычищены до блеска. Конечно, тут было такое, что описать это невозможно. Он нам сказал, куда идти. Мы вышли на дорогу, а с нами оказалась такая Надя, она из Ленинграда, ездила к бабушке на Украину отдохнуть и попала там в окружение. Посадили их в колясочки и поехали в лагерь. Нам сказали, что лагерь не подорвали, что он цел. Ну, по дороге ехали солдаты, выскакивали, узнавали, кто мы, что мы, что мы военнопленные. Надавали и сала, и чего-то такого, некоторые объелись, и им стало плохо с голодухи-то. Ну и пришли мы в, ну, по-российски это провинциальный городок, а у них деревня, и остановились там на ночь. А где-то по дороге мы уже подобрали телегу и посадили туда тех, кому плохо было, наших детей. Пришли, зашли к коменданту нашему, он нас определил в дом, нам принесли продукты, накормили нас. Там стояла уже воинская часть, такая уже, что ли, обозная.

Мы остались там ночевать. Сами понимаете, война, мужчины всю войну, а здесь женщины одни, к нам стали вечерком приходить, и так даже немножко нахально, солдаты. Мы пошли к коменданту и сказали, не знаем, что делать. Он говорит: «Не волнуйтесь». И прислал нам двух солдат – охранников. Нас освободили 30 апреля, холодно еще ночами. Мы вышли, а они сидят. Мы говорим: «Ребята, а чего вы здесь сидите? Идите в дом». Они вошли. Мы там еще чайку попили вместе. Утром просыпаемся, а наших мальчиков нет. Смотрим, они сидят, и уже подмерзшие. «А чего вы здесь?» – «Ой, а мы с ночи сбежали от вас». – «Почему». – «Мы поняли по-настоящему, что вы пережили. Одна из вас поет, вторая декламирует, третья пошла в пляс». Причем никто ничего не помнит, это уже подсознательно было. «Другая рыдает. Мы посмотрели, и нам стало так жутко, что мы решили, что мы в доме сумасшедших, и мы закрыли ваши двери и вышли. Сидим, ждем, когда вы проснетесь». Тут же нам принесли завтрак, дали нам лошадь, телегу, огромный ковер, накрыли ее, положили туда больных, детей и поехали. Но не дошли до нашего лагеря. Дорогой мы встретили военторг, и когда они узнали, что мы бывшие военнопленные, они нам предложили у них поработать. Мы не хотели, мы рвались домой. А они говорят: «Девчата, вы у нас приоденетесь, откормитесь. Ну, куда вы такие пойдете. Ведь вы приедете домой, а ваши родители могут умереть сразу от переживаний». Уговорили. Вот мы почти год там работали. Потом прошли спецпроверку там же, в СМЕРШЕ. Сначала тоже нас чуть ли не под конвоем в туалет водили, а потом, когда проверили, уже полное доверие, и вот поехали домой.

Дома нам тоже было несладко. Три года нас вызывали и ночью, и днем, и утром в КГБ. Правда, меня только первые два раза спрашивали обо мне самой, а потом только тех, кто был в лагере. Среди моих никого не было, кому бы я сказала, что это сволочь. Я знала одну-единственную, там ее знал весь лагерь, – Сашка-палач была. Она с Украины, тоже заключенная, только не военнопленная, а просто. Больше я никого таких не знала. Вы понимаете, когда тебя вдруг, среди ночи, у меня еще Наталья маленькая была, ты куда-то едешь, или тебя с работы снимают, это все равно нервотрепка. Правда, меня первый раз спросили: «Почему вы остались жива?» – «Откуда я знаю, значит, моя такая судьба». Но не я же одна осталась живой. Люди, которые и больше меня просидели в лагерях, остались живы. Видимо, такая наша «планида». И когда меня последний раз вызвали, меня этот товарищ спрашивает: «Вы были в Равенсбрюке?» Я говорю: «Нет». – «А где?» – «В Фюрстенберге». А это город, к которому прилегает Равенсбрюк. «Ну как же, вот Мария Ивановна Петрушина была в Равенсбрюке». – «Ну и что, Петрушина прошла все лагеря, которые можно было пройти». – «А Зоя Михайловна Оленева?» – «Она то же самое, она даже в Майданеке была». – «Вот Екатерина Семеновна Кулакова, она же была в Равенсбрюке». – «Ну и что!» Он так на меня посмотрел. «Давай повестку!» Отметил. Я вышла и только метров через 200 я поняла я же была в Равенсбрюке. Вы знаете, как мне было плохо. У меня все отнялось. Я еле доплелась до автомата, не могу найти монету, чтобы позвонить. Кто-то стоял за мной, и у меня был такой вид жуткий, дали мне монетку. Я позвонила этому следователю и говорю: «Вы знаете, это я. Я была в Равенсбрюке». – «Да все я знаю, иди домой». До того доконали меня, что, видимо, конец пришел. Я пришла домой, и надо было на работу, но я не могла, у меня была такая истерика, было так плохо, что сестра моя, а она была второй раз замужем за продавцом, а брат его первой жены работал на Лубянке. Она позвонила ему: «Костя, ты доступен к досье?» – «Да». – «Посмотри ее досье, потому что иначе она попадет в психушку». Он сказал: хорошо. И утром он звонит, подзывает именно меня и говорит: «Слушай, плюй нам всем в морду!» – «Почему?» – «Все опросные листы гестаповские, только края обгорели, они все целы. Никто на тебя никакого поклепа не наводил, поэтому тебе и разрешили жить в Москве». На этом все закончилось.

Работать я не могла устроиться очень долго, и не только я, а все.

Благодаря моему начальнику в радиокомитете, с которым я работала, он помогал очень моей семье в войну. Он знал, что я была в плену, он позвонил, и я как раз подошла к телефону: «Ты уже приехала, а почему не звонишь?» – «Вячеслав Михайлович, как же я буду звонить, если я никак на работу не могу устроиться». – «А к нам?» – «В радиокомитет?» – «Завтра приходи». И я опять устроилась в радиокомитет. Потом меня оттуда в 1949 году уволили, пришла новая кадровичка, посмотрела мою анкету, а она небольшая. «Вы были в плену? Где?» – «Будапешт, гестапо, тюрьма, концлагерь Равенсбрюк». Значит, «враг народа». Меня уволили. Но я работала в международном отделе с такими, как Шрагин, Зорин Валентин Сергеевич, они мне говорят: пиши Сталину. Я написала, конечно, никакого ответа не было. Тогда Зорин говорит: «Слушай, напиши Суслову. Он курирует радиокомитет». Я написала. Что я написала, я не знаю. Только через три дня, это я послала на ЦК, телефонный звонок. «Ольга Васильевна, это звонят из ЦК. Отдела Суслова. Приходите, на вас заказан пропуск». Я пришла, меня там встретили, такая Галина Павловна Серебрякова. Она привела меня в секретариат Суслова и представила: «Вот эта женщина, читая письмо которой мы все рыдали». Они меня что-то порасспрашивали. Потом она мне говорит: «Знаете что, завтра в радиокомитет». Пришла, поднялись в отдел кадров. Она мне говорит: «Посиди здесь, а я пойду с ней поговорю». Видимо, дверь не была прикрыта, потому что я слышала: «Как ты могла, прочитав четыре строчки, уволить человека. Она же к досье допущена спецотделом». Нет и все. Потом она выходит и говорит: «Тебя восстановят, тебе все выплатят, стаж ты не потеряешь. Но мой совет, я вчера сидела чуть ли не до полночи, выбирала из списков, куда тебе было бы интересно устроиться работать. Вот выбирай. Тебя восстановят в радиокомитете, но я не советую. Она все равно найдет способ от тебя избавиться, тем более ты обратилась к нам». Дала список. Я почитала, смотрю, там Государственный дом радиовещания и звукозаписи. «Я вот сюда». – «Правильно. Пойдешь сначала машинисткой, потом выучишься на звукооператора, а если не будешь дурой и позволят обстоятельства, закончишь и будешь еще кем-то». Так я оказалась в Государственном доме звукозаписи. Там проработала до 1993 года. Сорок с лишним лет. Сначала машинисткой, потом звукооператором, дошла до оператора высшей категории. Вступила в партию. Меня уговаривали вступить в партию, но я была рядовым партийцем и верящим в то, что будет коммунизм. Вступила в партию в 1966 году. Выдвигали меня в депутаты Моссовета. Я категорически отказывалась, говорила, что меня не пропустят.

«Ничего подобного». Естественно, свою комиссию я прошла, а дальше я с таким трудом туда шла, я посмотрела там на них и говорю: «Я ухожу». – «Почему?» – «Вы меня не пропустите». – «Да, не пропустим, но это не потому, что вы были в плену». А так, в общем, работала. Мне везло – и коллектив у нас был хороший, и начальники у меня были хорошие, а уж директор Дома звукозаписи, особенно Семен Исаакович Задов, это вообще был директор от Бога. Друзья хорошие, семья, хорошая. Дочь у меня прекрасная. Правнучке 17, правнуку 12 лет. Дочь тоже работала в Доме звукозаписи, и свёкор ее, главный технолог, а свекровь тоже звукооператором. И младший тоже на радио. Так что мы радийники. Сейчас правнучка тоже поступила в радиоинститут. Вот так прошла моя жизнь. К несчастью, из нас, бывших военнопленных, здесь осталась я и Катя в Москве. До 1958 года, пока не организовался комитет лагерный, мы вообще не общались, только с Зоей, Марией. Только когда открылся Советский комитет ветеранов войны, мы тогда стали встречаться. Из других городов приезжали наши девушки.

И. А в самом лагере, например, с «восточными рабочими» общались?

Р. Мало. Потому что за пределы лагеря нас не выпускали, а по лагерю мы ходить не имели права, лишь изредка. Поэтому я из гражданских почти там никого не знала. Я узнала многих уже после 1958 года.

И. А другие категории тоже с ними не сталкивались? «Свидетельницы Иеговы», криминальные и другие?

Р. Тех, кого не было в бараке, мы почти не видели. Только когда привозили еду. Вот тогда мы могли с кем-то перекинуться словами. У всех были разные вензеля. У нас был красный и написано SU, у угнанных было R, желтые – у евреев, а черные – проститутки и воры. Но мы с ними не общались.

И. А Никифорову вы знали?

Р. В лагере нет. Мы с ней познакомились в Советском комитете. Она работала в больнице. Вот Евгения Лазаревна Клем, была такая Александра Николаевна Сокова, она помощник Евгении Лазаревны и наша поэтесса.

И. Она единственная писала стихи?

Р. Я не знаю. Может быть, и писали, но я знаю только ее. Вот их мы все знали очень хорошо. Такие, как Марина Смелянская, не говоря уже о том, что она в нашем бараке была, до этого она при больнице работала. И то 250 человек. Всех запомнишь, всех узнаешь, со всеми пообщаешься? Невозможно. У нас же за четырехметровой стеной был еще один лагерь – бетриб – швейная мастерская, где поместили часть наших военнопленных, чтобы они шили обмундирование на армию. Они категорически отказались. Но к ним попасть было невозможно. Туда могли попасть только Евгения Лазаревна и Александра Николаевна. Почему? Не знаю. Бежать из лагеря тоже было невозможно. Это в 80 километров от Берлина. Во-первых, с нашей одеждой, с этими крестами, мало кто знал немецкий язык и пройти всю Германию. Вообще и в Германии были коммунисты, сочувствующие, но попробуй их найди. У нас, я знаю, было два побега, именно наших военнопленных, до нас, и один был, когда я уже была в лагере. Но через день поймали. Самое ужасное, потом их заключили в бункер, где они сидели на хлебе и воде, с забитыми окнами и в одиночках. Так что бежать оттуда не было никакого смысла. Возможность была, а смысл? Поймали, избили и бросили в одиночку.

И. Большое спасибо вам, Ольга Васильевна, за интервью.

Интервью с Горевой Екатериной Семеновной

И. (Аристов Станислав Васильевич). Екатерина Семеновна, меня будет интересовать вся ваша биография. Расскажите, когда и где вы родились, кто были ваши родители?

Р. (Горева Екатерина Семеновна). Родилась я в 1923 году. Папа у меня служил в органах, в милиции. Мама домохозяйка. Нас было пять дочерей. Учились в школе, и когда я ее закончила, началась война. И нас, молодежь, везде направляли – окопы рыть, а потом на шесть месяцев послали в Подмосковье на лесоповал. Подготавливать лес для Москвы. Была норма – шесть кубометров свалить. Дали нам, двум девчонкам, топор и пилу и сказали, в какую сторону дерево валять. Надо было спилить дерево, обрубить сучья, сложить их и дерево распилить, сложить в кубометры. Десятник приходил и измерял, и если не напилишь, они не давали талончик на еду. Спали в деревне, на полу. А потом, когда закончилась лесопилка, мы с подружкой вместе учились, пошли добровольно учиться на курсы радистов.

И. Какой это год был?

Р. Это был 1942 год. В это время приехали из Горького набирать в военную школу на учебу на радистов. И нас отправили в Горький, где мы и окончили эту школу радистов. Я окончила с отличием, мне как-то давалась эта учеба. Я быстрее всех набирала, скорость у меня была. Нас четверых отправили на 3-й Украинский фронт, в штаб этого фронта. А там начали готовить на задание. На задание готовили меня лично, остальных не знаю, потому что все по разным местам жили, и приходили на квартиру, и готовили нас.

И. Каким образом Вас готовили?

Р. Учили всему. Надо было свой передатчик знать, чтобы, если что случится, исправить. Придет техник, сделает неисправность там и говорит:

«В 12 часов наладить связь». У меня получалось. Найду там по чертежам, как-то припаяю все. Потом, во-первых, необходимо было знать шифр. Надо было все буквы знать как цифры. Вот если я передаю радиограмму, значит, я не словами передаю, а цифрами. Потом надо было легенду учить свою. Готовили нас с женщиной с одной двоих на задание. У нее муж пограничник погиб, и она оставила двоих маленьких детей, ей предложили, и согласилась. Вот вместе с ней нас готовили. На случай провала надо было знать, что говорить. Мы были подготовлены очень хорошо, наши говорили, что имеют на нас большую надежду, я даже попутно изучала румынский язык. Но дело в том, что приземление наше было неудачным, вместо Румынии нас сбросили в Венгрию. В разные места. Мой парашют зацепился за дерево. У меня ничего нет, чем порезать веревку. Темно вокруг. Наконец я упала, упала грудью на пень. Отшибла себе все так, что лежу и не могу ни рукой, ни ногой пошевелить. Потом стало рассветать, я начала потихоньку подниматься. Я, значит, опять залезла на дерево, антенну растянула и связалась своими, что приземлилась не знаю где. Ночью я ночевала на дереве, там невысоко, думаю, мало ли, звери какие-то или еще что-то. Потом слышу там где-то голоса, но совершенно не на румынском языке. Я потом опять передаю сигнал, они мне говорят, чтобы я вышла на дорогу и, где увижу опознавательный знак, передала им, чтобы они могли определить, где я нахожусь. И вот только я выхожу из леса, и как будто меня караулили. Сразу двое меня раз под руки. Может быть, они видели. И сразу в лесу меня начали бить. Они думали, что со мной десант спустился. «Где остальные?!» Перевернули меня и по подошве били палкой. Ох, такая адская боль была, не знаю даже, как я выжила. Спасло еще и то, что подбежал к фашисту кто-то и сказал, наверное, что еще кого-то там нашли. Он бросил меня бить и побежал с ним еще куда-то. Потом меня отвезли в гестапо в небольшой венгерский городок. Там, конечно, и били, сразу два зуба выбили. Допрос уже настоящий был. Заставили меня, значит, передавать своим радиограмму. А у нас на случай провала я должна была подписаться «муха». Значит, все, что я передаю, неправда. Сказала, что я должна так подписаться. Они: «Почему муха?» – «Так надо, иначе они не будут знать, от кого радиограмма». Сейчас уже не помню, что передала, а в конце подписала «муха». Не помню, сколько дней я там сидела, но было слышно, что наши войска наступают. Это был уже 1944 год, август месяц. И в гестапо, где я сидела, попал снаряд. Три километра, оказывается, наши стояли от этого города. Нас всех посадили на грузовые машины, с собаками, и повезли в Будапешт. Но там меня никто не вызывал, потому что заключенных много. Потом в Австрию, там тоже не пришлось спрашивать, а потом в концлагерь Равенсбрюк. Это был 1944 год, ноябрь месяц.

И. Вы помните свое первое впечатление?

Р. Мы видим, стена кирпичная, собаки, а когда попала на территорию, то думала, что оттуда можно выйти только через печь крематория. Только одна мечта была – хотя бы переступить свою землю и умереть на ней. Чтобы остаться в живых, то мало было вероятности. Там военнопленные жили отдельно в лагере.

И. Вас привезли, и первое место, куда Вас отправили, – это была «баня», так ведь?

Р. Да, там раздевали, полосатой формы у них уже не хватало. Мне дали какое-то платьице черное, и кресты были сзади и спереди, но не нарисованы, а вшиты. Потом в карантинный блок, а оттуда военнопленные нас перевели к себе в лагерь, поскольку мы военнопленные.

И. Как это произошло?

Р. Я не знаю, как они это сделали, но мы оказались вот там.

И. То есть вы попали в карантинный блок и военнопленные уже знали, что и вы военнопленная?

Р. Да, в «бане» работала наша военнопленная с Украины – Галка, мы ее так и звали «Галка-баня». Она передала, а они старались перевести нас в свой блок. Там как раз я встретила Ольгу Васильевну Головину. Она окончила ту же школу, что и я, но, может быть, месяца на два раньше. В школе мы не знали друг друга, потому что в разное время заканчивали, а встретились там.

У нее было задание в Венгрии, их было четыре человека, у них тоже неудачно получилось, она оказалась в лагере, где мы познакомились и узнали, что, оказывается, одну школу заканчивали. Потом военнопленные пристроили меня и ее в кессель-колонну. Телега большая была, и мы развозили большие баки с питанием по блокам. Впереди двое шли, а мы сзади подталкивали, такая была работа.

И. Получается, вас военнопленные благодаря своим связям устроили на работу?

Р. Да.

И. И получается, что в администрации лагеря были свои люди?

Р. Да, свои люди. Сейчас я не помню, как это происходило, но это факт. Дали винкель «SU» – Советский Союз. Однажды мы ехали с телегой, и те, кто впереди шли, не удержали две дуги, и она на пригорок покатилась там, где печи крематория, там лежали трупы, как дрова. Крематорий не успевал сжигать эти трупы.

И. То есть вы были за стеной лагеря?

Р. Нет, но крематорий внутри лагеря был.

И. А рядом с ним вы что-то похожее на газовую камеру видели? Вообще вы о ней слышали?

Р. Наши поляки, к ним первые немцы вошли, и они первыми туда прибыли. Над польками делали очень много опытов. Из них кто-то умер, а кто остался живой, тот остался инвалидом. Там была стена, где расстреливали, а тут, где стена, был и крематорий. Вот эта наша телега попала на эти трупы, и не знали, что делать. Сейчас нам влетит. Не помню, собирали ли мы эти трупы или нет. Потом в конце года, когда из Освенцима привезли людей, еще и 30 человек детей. Их хотели тоже уничтожить. А мы, военнопленные, собрались всеми и пошли к начальнику лагеря просить, чтобы нам отдали этих детей. Он посмеялся и сказал, что питания не будет на них давать. Мы говорим, все равно отдайте нам их. В общем, отдали нам этих детей. Каждый от своего хлебушка отрезал кусочек, и им давали, потом помогали иностранцы. Им Красный Крест помогал, периодически им присылались посылки, они приносили нам, помогали, и мы сохранили этих детей.

И. Они жили в вашем блоке?

Р. Да.

И. Спали на нарах с женщинами?

Р. Да, тоже на нарах.

И. А кто за ними конкретно ухаживал?

Р. Сейчас, убейте меня, не помню. Принимали участие все. У нас была Евгения Лазаревна Клем, ей лет 50 было. Она для нас всех как мать. Какие новости, где услышит, соберет нас всех в блоке и расскажет, какие новости пришли. Уже на родине она покончила жизнь самоубийством. Она преподавала в Одессе в институте. Сами знаете, как к нам потом относились на родине. До того ее замучили, что она там же, на лестнице в институте, повесилась. Очень хорошая была женщина. Ну а потом многие разобрали детей, кто хотел усыновить. Лиля здесь живет, в Москве.

И. Лиля Константиновна Пичугина?

Р. Да. Она даже не знает, из какой она страны. У нее вся семья погибла в Освенциме. Она была такая маленькая, что не помнит ни имени своего, ни фамилии, страну, из которой она. Вот ее Вера Бобкова удочерила, привезла в Москву, фамилию и имя свое дала. Мария Петрушина Галю удочерила. Она из партизан. Семью забрали, мать погибла в Освенциме. У них на ручках были выколоты номера. Петрушина ее воспитала, и когда ей было 18 лет, она нашла своего брата. Он остался жив, жил в другом городе. Он за ней приехал, и они уехали в Белоруссию. Мы переписываемся, перезваниваемся. Каждые пять лет нас немцы приглашали на встречу, она всегда приезжала. Ну и всегда со слезами бросится на нас, плачет, а муж ее стоит и тоже плачет. У некоторых потом родители нашлись. Потом из Бразилии еще девочка. Взяла ее женщина, а потом тяжело заболела, и отдали ее в детский дом. Потом из Ленинграда узнала женщина наша, Никифорова, и взяла ее к себе. Она у нее жила, потом вышла за муж за ее сына. Она ездила в Бразилию, нашла там отца, но не захотела там оставаться. Когда приехали домой, то были в ужасных условиях. Нигде на работу не брали, отношение ужасное, бесконечные допросы.

И. Вы вернулись сразу же в Москву?

Р. Да. Вызывали не на саму Лубянку, а там недалеко. Допрашивали, как чего происходило. Всех нас спрашивали, потом сверяли. Потом однажды пришли за мной, это, что ли, 1948 год был. Пришел мужчина. Было еще светло, но под вечер. А мы знаете как раньше жили: одна комната и нас пять человек, мама, да бабушка там. Я говорю: «Вы хотите со мной поговорить?» Он говорит: «Да». – «Мне нужно одеться?» – «Да». Ну, думаю, что-то хочет спросить на улице. А потом идем по переулку, а я у него спрашиваю: «Куда мы идем?» – «На Лубянку». (Смеется.) И тут же трамвай шел, мы сели в трамвай. Было мало народу, он встретил какого-то знакомого. Я держу коленки, а они у меня ходуном ходят. (Смеется.) А когда я пошла к старшему, он меня успокоил, я не дрожала. И там всю ночь из кабинета в кабинет, допрашивали до самого утра. Первый раз пришли, там сидело несколько человек, еще какая-то молодая женщина, она, не зная обо мне ничего, начала меня оскорблять. Тут стояла пепельница, я ее схватила и хотела в нее ударить, и хорошо меня тот схватил сразу за руку. Потом меня уже в кабинет, где начались допросы. Потом уже рассвело, не знаю, сколько было, пять или шесть утра, я себе уже все отсидела, что мне на стуле было больно сидеть. Пришла в последний кабинет, большой такой. Из окна там смотришь и «Детский мир». Там такой кожаный диван, кресла. Я опять к столу сажусь, а он: «Нет, нет, садитесь на кресло». Я уж потом говорю, Господи, дай ему Бог здоровья, хотя бы один человек пожалел меня. Я села в кресло. Он начал задавать вопросы, а я ему отвечаю. Пока он записывает, я уже все… «Ну потерпите, еще немножко осталось». Потом допросили, спустили вниз, а я думаю, ну, наверное, сейчас в тюрьму посадят. Начали документы спрашивать. Я говорю: «Спросите товарища, меня без документов привели сюда». Он говорит: «Идите». – «А куда идти?» – «Домой идите». Я даже не поверила. А Ольга, она жила за «Детским миром» раньше, ну и я прямо к ним зашла. А там все уже плачут, потому что пришел мужчина, забрал, а куда, что, они не знают. Куда ни позвонят, отвечают, что ничего не знают. Что мама может подумать? Что что-то со мной сделали. Я, значит, скорее поехала домой. Но после этого все уже больше не спрашивали.

И. Что они пытались выяснить? Как вы попали в плен?

Р. Они спрашивали, какую подписку я дала немцам? А какую я подписку могу дать немцам, если я не одного дня на свободе не была, только тюрьма и концлагерь. Потом, когда меня гестапо допрашивало, я говорила все по легенде, что я не из Москвы, я говорила так, как надо. Говорят, что, когда они освобождали, даже захватили документы гестапо, Лялины тоже. Так там же я против своей родины ничего не сказала, все терпела и говорила так, как нас учили. Лялю тоже вызывали на Лубянку, тоже помучилась. У нее у сестры был знакомый, там работал, ему сказали: «Ты хоть узнай в ее документах, за что ее без конца мучают». И он нашел документы, и когда прочел, он сказал: «Успокойся, ее никто больше не тронет».

И. А вам известны случаи, когда после подобных допросов на Лубянке люди оказывались в тюрьме?

Р. Да, были.

И. В Москве?

Р. Да, в Москве я знаю. Она, правда, не из Равенсбрюка. Она в тюрьме сидела, и в таких ужасных условиях, уму не постижимо. Я читала книгу, «Отец Арсений» называется, она из воспоминаний бывших заключенных, это, знаете, почище, чем концлагерь. Так наши издевались над нашими, не приведи Господи. Некоторые руки на себя накладывали. Например, вот эта Галочка, у нее знак был выколот, ее тоже замучили. У нее как-то спросили: «Галь, что это у тебя шрам на руке?» – «Да я вытравливала этот номер. С ума чуть не сошла». А что трехлетний ребенок мог сделать плохого для России?

И. А как относились к вам, когда вы вернулись, окружавшие люди? Даже не родственники, а соседи, например.

Р. Соседям я и не говорила. Они и так пустили слух, что я беременная пришла. А я была худая, ничего. Но раз пришла из армии, значит, беременная. Первое время боялись друг с другом переписываться, потом только, когда Сталин умер.

И. После смерти Сталина стало легче?

Р. Конечно, мы уже стали встречаться. На работу нигде не брали. Придешь, заполнишь анкету, что была в концлагере, и все. Я пришла на работу, где игрушки делали, дедов морозов из ваты. Что там за секрет? Даже на эту работу не брали. Не скрывала, все равно писала, и в некоторых местах брали. В таких небольших учреждениях, как артели всякие, маленькие фабрички, там брали.

И. Давайте мы с вами вернемся немного назад в воспоминаниях. Например, к моменту, когда началась война. Вы помните этот день, когда узнали, что началась война.

Р. Конечно, все переживали. Первое время ходили в бомбоубежища. Деревянный дом и там в подвале. Если бы попал, то там всем бы конец. Сейчас я толком не помню. Но конечно, все переживали, потому что всех на фронт брали.

И. Хорошо. Вы решаете записаться на курсы. Это было ваше добровольное решение?

Р. Да. Мы с моей подружкой пошли вместе. Она не была в разведке. Мне задали вопрос там: «Если вы боитесь, то можете остаться радисткой при части». Я говорю, нет, я не боюсь.

И. То есть у вас спрашивали?

Р. Да.

И. На этих курсах у вас были курсы по политподготовке?

Р. Когда учились в школе, было все. Все военные занятия как солдаты проходят, так и мы проходили.

И. А когда вы впервые увидели венгров, какое впечатление они на вас произвели?

Р. Ничего особенного, обыкновенные люди. Даже когда меня били палкой, откуда-то прибежали еще люди и стояли, плакали. Но я терпела и не кричала, потому что у меня такая адская боль была.

И. Вы оказываетесь в Равенсбрюке и первый раз входите в блок советских военнопленных. Там кто-то, кроме советских военнопленных, еще был в этом блоке?

Р. Блок был длинный. В одну сторону военнопленные, а по другую сторону представительницы разных наций – поляки, французы. Между прочим, поляки хоть на них и опыты делали и все, а они нас русских ненавидели.

И. То есть вы считаете, что все поляки, которые были в лагере, плохо относились?

Р. Ну, может быть, не все, но даже те, которые инвалидами остались, они к нам…

И. А в чем это выражалось?

Р. Презирали нас и не общались.

И. Они чаще всего «блоковыми» были, «штубовыми»?

Р. У нас полячка была. Но не все они такие были, были и ничего.

И. Как вела себя ваша «блоковая»?

Р. Вроде ничего, но когда собирались, скрывали и от нее.

И. Чем-то ваш блок военнопленных отличался от других?

Р. Ничем. То же самое. Те же трехэтажные нары, такое же питание.

И. Он не был огорожен колючей проволокой?

Р. Нет, а куда, когда такая стена кругом, дежурные, собаки. Бежать оттуда никак невозможно было, если только выводили на улицу там что-то делать. Убежать оттуда никак.

И. В вашем блоке воровство было?

Р. А что воровать?

И. Между узницами ссор не было?

Р. Все жили очень дружно. Вот я знаю такой случай. Ляля надела мое пальтишко, а на нем был мой номер записан. В это время в лагере стали забирать всех, кого увидят на улице, на завод отправляли или еще что-то. Записали ее номер, а номер-то мой. Она приходит и говорит: «Что делать будем?» Наши девчонки из ревира – медсанчасти – помогли. Мы с ней там пролежали, пока не ушел этот «транспорт», когда набрали людей. Мы лежали на третьем этаже, нас закрывали одеялом.

И. То есть это вам опять помогли советские военнопленные?

Р. Да.

И. Они с кем-то договорились в ревире или сами, кто там работал?

Р. Наши там работали.

И. Вы, я так понимаю, больше всего в лагере с Ольгой Васильевной Головиной дружили. А с кем-то еще общались?

Р. Да нет, дружили. Нас там так и называли «семья москвичей». Хотя не все москвичи были. Например, Мария Петрушина, она из Клязьмы. Потом Лида, в Трускавце живет, та вообще из Курской области. Из Москвы были только я и Ляля.

И. Евгения Лазаревна Клем читала вам лекции, организовывала мероприятия, как это происходило?

Р. Мы собирались все в кружок, кто-то стоял, дежурил, чтобы никто не вошел. Если что, даст знак.

И. Ночью?

Р. Сейчас уже не помню, ночь это или день был. Она всегда все, что знала, сообщала нам. Нам ее так от души жалко. Когда это с ней случилось, наши женщины ей памятник поставили. Такая была умница, на работе так ее и…

И. Она знала несколько языков?

Р. По-моему, да. Она была очень образованный человек.

И. Она общалась с иностранными заключенными?

Р. А с кем? В нашем блоке были, собственно, одни русские.

И. А из других блоков?

Р. Нет.

И. И вы тоже никогда ни с кем не общались?

Р. Нет. Например, из Франции Мари-Клод Вайян Кутюрье. Она нам, военнопленным, даже посвятила стихи. Общались так. Знали уже, с кем можно общаться, с кем нет.

И. На территории лагеря были еще советские «восточные рабочие». Вы с ними не общались?

Р. Да нет, особенно не разрешалось. По лагерю особенно не разрешалось ходить. Так что нет.

И. А с другими категориями?

Р. Я этого сейчас уже не помню. Осталось в памяти то, что общались друг с другом.

И. Еврейки и цыганки тоже никак не запомнились?

Р. У нас была военнопленная одна, девчонки перекрашивали ей волосы. Она уже умерла, Марина. Она тоже была советская военнопленная. Наших- то осталось раз, два. Юлия Друнина написала хорошее стихотворение:

Полынь-водку настояла,

Позвала товарищей солдат

Нас осталось мало, очень мало,

А года ракетами летят.

Мы счастливые, конечно, люди,

Встретили победную зарю,

Говорю об этом как о чуде,

Сотни раз судьбу благодарю.

Но а те, кто не дошел до мая,

Кто упал, поднявшись в полный рост,

Первый тост за павших поднимаю, и

За них же наш последний тост.

Сдвинем рюмки, плечи тоже сдвинем,

Пусть руки касается рука,

Как горька ты, водка на полыни,

Своей горечью сладка.

Хорошее стихотворение. А о Равенсбрюке написал стихотворение австриец.

Он не был в концлагере, но пришел посмотреть музей и написал:

Один пришел я в Равенсбрюк, где ад недавно был,

Молитвенник с собой и четки не забыл,

День и ночь молился я за погребенных тут,

За тех, чей прах ни сын, ни брат вовеки не найдут.

И после к ангелам воззвал: уймите сатану,

Когда б ни он, не стал бы Бог благословлять войну.

Но пеплом, кровью и золой ответил Равенсбрюк.

Не слышит Бог, но ты кричи, ведь люди есть вокруг.

И. А в самом лагере кто-то писал стихотворения?

Р. Не знаю, может, и писал. Книга потом вышла «Они победили смерть», там есть такие стихи. Даже в Москву приезжала корреспондент из Англии. А я спросила: «Почему вы у нас берете интервью?» Она говорит: «Я пишу книгу о наших девушках, которые участвовали в таких же событиях, как и вы».

И. Время свободное от работы как вы проводили?

Р. В бараке собирались.

И. Общались между собой? Может быть, пели песни?

Р. Песни не пели, но общались.

И. Начался 1945 год. Что-то в лагере изменилось? В последние месяцы перед освобождением как он жил?

Р. То же самое происходило. Нацисты отобрали людей, вывели за территорию лагеря и вели. Потом говорили, что на баржу вели и там утопить.

Когда нас вывели, мы шли в лесу, так как вокруг леса. И в лесу наши войска встретились. Наша охрана вся разбежалась, и нас освободили наши войска. Каждый хотел прямо кусочек от них оторвать на память, настолько были рады.

И. А потом вас куда направили?

Р. Нас пригласили работать на складах, в военной части. И вот мы там несколько человек работали.

И. Часть где располагалась?

Р. Там же, в Германии.

И. Рядом с Равенсбрюком?

Р. В этом же городе, Фюрстенберге. Нас не отпускали, мы могли там еще остаться. А нам настолько хотелось домой, что мы говорим: нет, мы домой поедем. И уехали мы, это был 1946 год. Мы ехали, нам дали сопровождающего в придачу, капитана какого-то, деньги ему дали. А он скрылся от нас, деньги забрал. Ох, как мы добирались… и на каких-то товарных, но все-таки добрались до дома. Были какие-то вещички с собой, продавали и с горем пополам добрались.

И. Потом вы уже оказались в Москве?

Р. Да.

И. Уже в эпоху Хрущева стали выходить книги о Равенсбрюке, Никифоровой «Они победили смерть». Какова ваша реакция была на представленные там воспоминания?

Р. Да, это были собраны воспоминания бывших узников. Мое там тоже есть. Помню из Армении приезжал корреспондент, брал тоже у меня интервью. Он прислал мне книжку, но на армянском языке. Не знаю, что он там написал.

И. Как я понимаю, вы довольно регулярно встречались с бывшими узницами Равенсбрюка?

Р. Да, у нас были встречи.

И. Это были военнопленные?

Р. В основном да. Ну, кто смог когда, тот тогда и приезжал. Например, из Воронежа Ира Лозовая, она каждый год ко мне приезжала.

И. Мы брали у нее интервью, когда она была жива.

Р. Да, она шустрая такая была. Сюда к нам домой приезжала, и мы общались с ней хорошо.

И. Когда же вы в следующий раз оказались в Равенсбрюке? Через сколько лет вы приехали в мемориал?

Р. Не помню, хоть убейте.

И. Но это было в советское время или в 90-х?

Р. Наверное, в 90-х. Потом они нас каждые пять лет приглашают. Все оплачивали. Однажды мы были в Австрии. Австрийские женщины собирали деньги со спонсоров и пригласили нас к себе. Потому что поехать – у нас денег-то нет. Они оплатили нам дорогу, и пребывали мы там десять дней. Они нам сняли дом отдыха, мы там жили. Возили нас в саму Вену. Приезжали и говорят: вот тюрьма. Тюрьма, в которой я сидела. Такие хорошие, добрые женщины. А мы когда ездили, нам всегда давали сопровождающего. Приезжаем, а они нам говорят: «Осторожней, за вами следят все время». А мы отвечаем: «Да, мы знаем». А что за нами следить, прямо шпионов из нас сделали. Что мы можем? Мы на каких-то военных учреждениях работали или что.

И. Екатерина Семеновна, а вы в лагере или после в Бога верили?

Р. Ну так. У меня мама была очень верующий человек, она посещала храм, на Пасху куличи пекла, но так… Мы раньше все комсомол, а она нам не говорила, что нужно в церковь ходить. Мы даже никаких молитв не знали, ничего. Это сейчас знаем Отче наш. Между прочим, я когда пилила лес, мне мама дала иконочку маленькую Николая- угодника, из такого материала, что можно было расколоть. Она говорит: «Всегда держи ее у себя в телогрейке». Вот однажды мы пилили лес, и не так мы спили дерево, и оно упало на меня. Представляете. Эта иконочка вдребезги раздавилась, а у меня даже ушиба ни одного. Меня Николай-угодник спас.

И. Екатерина Семеновна, скажите, какой факт вы можете вспомнить, наиболее тяжелый, болезненный, из вашего пребывания в Равенсбрюке?

Р. Самое ужасное, что находишься в этих условиях. Потому что стояли на этих аппелях – это проверка была. Рано утром выгоняли и стояли все по одному, ровно. Даже если кто не может, выволакивали, и последние лежали даже. Посередине лагеря. Надзиратели стояли с хлыстами, и если что-то не так, то начинали орать, а то еще и хлыстом дадут. Стояли, мерзли на этом аппеле, пока всех не пересчитают. Это было самое ужасное.

И. А надзирательницы всегда вели себя только жестоко? Никогда не было проявлений человеческих чувств?

Р. Нет, ужасно. Крик такой, и всегда они с плетками, с палками. В общем хуже, чем с животными, с нами обращались. С животными так не обращаются, как они с людьми.

И. Вы видели когда-нибудь коменданта лагеря?

Р. Да нет. Не помню вообще.

И. Что тогда запомнилось хорошего, если такое есть?

Р. Хорошее, что мы в тесном кругу, помогали друг другу, делились своими переживаниями. Это, конечно, сплачивало нас, этим мы жили. А так заболей – и все, в крематорий. Эти трупы голые так и лежали там каждый день, рядом с крематорием.

И. Екатерина Семеновна, как вы думаете, что вам помогло выжить?

Р. Не знаю, значит, так суждено было. Хватило терпения, хватило здоровья. Переживать еще обиднее и больней пришлось дома.

И. Это для вас было тяжелее?

Р. Да.

И. Ну что же, Екатерина Семеновна, спасибо вам за интервью.

Интервью со Стекольниковой Анной Ивановной

И. Анна Ивановна, прежде чем рассказать о том, как вы оказались в Равенсбрюке, не могли бы вы в нескольких словах остановиться на том, где вы родились? Кто были ваши родители?

Р. Я родилась в Орловской области. Отец у меня служащий был, а мама по хозяйству работала. В семье у нас было шесть детей. Я самая старшая, с 1924 года. Нас осталось уже трое, а было шестеро – три брата, три сестры. Сестры сейчас живы, а братья все умерли.

И. Анна Ивановна, расскажите о своем детстве? Ходили вы в школу, например?

Р. Обязательно. Исполнилось восемь лет, и я пошла в школу. Закончила семь классов, а потом поступила в педучилище в городе Орле. И вот на втором курсе я училась в педучилище, и началась война. И как 22 июня, когда началась война, нас вызвали в педучилище, а это у нас выпускной вечер был. 20 июня у нас был выпускной вечер в училище, а 21-го мы собирались пойти в театр. И вот когда мы собирались у театра, ждем своих людей, в 12 часов речь Молотова. Ну и какой театр, все разошлись по домам. Я пришла домой, и по радио объявили, что всем учащимся необходимо явиться в свои учебные заведения. Я и пошла. Мы жили на 5-й Курской в Орле, недалеко. Собрались, и нам объявили, что вот война, и распределили работать на предприятия, потому что люди уходили на фронт, мужчины особенно. Мы там работали на заводе. Во время бомбежки нас собирали и рассказывали, как вести себя… Забыла, когда был занят Орел, но очень быстро. Нас учили, как бомбы тушить, как помогать. Потом в августе 1941 года нас с подружкой отправили сжигать документы, потому что боялись, чтобы немцам попали документы. А в Орле было много повешенных, люди выходили и смотрели, как они болтались каждое утро.

И. Это повешенные до прихода немцев?

Р. Нет, немцы пришли и вешали. В августе 1941 года нам дали военного одного, и он нас начал учить, как партизанские отряды были организованы. Мы же были девчонки, и нас учили, как тушить зажигалки, помощь оказывать. Когда же 3 октября 1941 года Орел сдали, мы собрались снова, к нам пришел наш руководитель и сказал: «Все, что могли, мы рассказали, а теперь по своим домам, и если нужно, будете помогать». Мне нужно было явиться на станцию Змеевка. Это 40 километров от Орла в сторону Курска. Эта станция между двумя этими городами. Там был организован штаб, и мне туда надо было явиться. Я приехала туда, нашла все это. Потом нас поместили в деревню, и мы ходили, собирали информацию, где расположены немецкие части. Я была одета в телогрейку, лапти, сумка у меня была. Когда меня останавливали, у меня была справка, что у меня живет тут родственница и я ее ищу, чтобы легче прожить. Орел был занят немцами, и есть там было нечего. Но я должна была собрать сведения. Мы приходили, осматривали воинскую часть. Меня забирали, сажали немцы. Потом посмотрят и отпускали. Последний раз меня не отпустили. Я пришла, а он мне сказал: «Иди показывай свою тетку». Кого же я могла показать? В общем, они меня забрали, привезли в Орел, посадили в тюрьму. Я там сидела около трех месяцев. После этого нас кого куда отправляли. Никаких документов я же им не могла представить. Отправили меня из тюрьмы в эшелон и в Германию. Привезли в Германию, в город Дрезден. Там опять были допросы, но я и говорила только свою легенду. Нас там много девчонок привезли, целый эшелон. Кого куда – кого к бауэру работать, а меня в концлагерь Равенсбрюк. Он находится в 80 километрах от Берлина. Там я была два с половиной года. Жизнь была очень тяжелая. Допрашивали, и под ногтями были иголки.

И. В каком году вы оказались в концлагере?

Р. В 1943 году. 17 октября 1942 года меня допрашивали и отправили в концлагерь, а там я была до 30 апреля 1945 года.

И. Вы оказываетесь впервые в лагере. Что с вами происходит вначале? Вас отправили в «баню»?

Р. Да. Мы были в цивильное одеты, у меня еще пальтишко было такое рваненькое. Сняли с нас вот это, а дали полосатые куртки, робу. После этого привели в лагерь и нас отдельно поселили ото всех. Там были немки, французы, югославы, все страны, где немцы проходили. А это был только женский лагерь, у нас мужчин не было. Мужчины были только эсэсовцы, охранявшие лагерь, а так одни женщины. Мужчины были недалеко, там другой лагерь был. Иногда их привозили к нам, и они чинили что-то в бараке.

Конечно под охраной. Если мы оказывались в это время на улице, то нас к стенке лицом и все. И вот дали полосатую одежду и отправили в 24-й блок. Наши там были 23, 24 и 25-й блоки. Это были советские. Они рядом стояли. Там все время ходили полицаи, и мы не могли никуда пойти. Потом эти три блока сначала были отгорожены… Есть нам было нечего, нам давали две-три картошки, утром – кофе, «кава» они называли, а в обед две-три картошки. Подъем в лагере был в 4 часа утра. Аппель мы стояли. Это если не понравится фрау ауфзеерин что-то, то она нас могла продержать и целый день. Солнышко, дождь – мы стояли. Падали кто, лежали. Ну и, конечно, собаки. Я собак до сих пор боюсь, потому что меня травили собаками. Получилось так, что у нас там было озеро, и нас гоняли вычерпывать песок. Я вычерпну и дальше по цепочке передаю, а обратно пустые черпаки. Куда песок этот они девали, не знаю, увозили. Однажды кончился рабочий день, нас построили в колонну по пять человек, и мы возвращались в лагерь. Нам запрещалось говорить между собой. А меня что-то спросила подружка рядом. Мы становились рядом, уже знали с кем. Спали вместе в одном блоке.

Там были трехъярусные нары, и когда на них было место, мы залезали туда, друг к другу прижмемся, а не было места, так и на полу. Я, конечно, когда приходила в блок, старалась занять место, лечь.

И. То есть на нарах у вас не было постоянного места?

Р. Нет. Это потом уже, к концу. У нас был Зурен, а после него кто, я не помню. Из лагеря отправляли куда-то людей, и были построены трехэтажные нары.

И. А до этого были не трехэтажные?

Р. Нет. На полу мы спали, а это к концу уже сделали все.

И. И вот вы стояли, черпали песок и с кем-то заговорили…

Р. Да, меня спросили, я ответила, а она – ауфзеерка – видела, заметила, что я разговариваю. Нас привели в лагерь, и она называет мой номер – 14 511. У нас была пришита белая тряпка, и на ней был написан у каждого номер. Я вышла. А у нас в лагере, если входишь в ворота, то рядом постройки, а прямо – возвышенность небольшая. И вот на эту возвышенность нас, тех, кто проштрафился, ставили. Меня туда поставили. Там ветер был со всех сторон. Откуда он дул, непонятно? То ли специально делали. Меня поставили на два часа, потому что она увидела, что я ответила. Конечно, замерзла. Ну, мои девчонки пришли, они издалека ходили, смотрели. Потом она отпустила меня. Подошла, сказала: «Weg, Mensch!»[768] Девчонки подбежали ко мне, взяли меня, привели. У нас «блоковая» была полька по национальности, очень добрая женщина. В блоке же было 800–900 человек. Ей уже сказали, что со мной. Так она, когда я пришла, даже что-то теплое мне дала попить. Хорошая была женщина, она как мать была, так бы я ее назвала. Другие и били, и все. А она полька сама по национальности, очень добрая. Наутро снова на аппель и пошла работа дальше.

И. То есть вы все время работали на песке и на другие работы вас не отправляли?

Р. Нет.

И. А как выглядел сам блок внутри? Он делился на две части?

Р. Делился. Вот вход, на одну сторону дверь и на другую сторону дверь. Сначала мы вместе были и как-то общались, нам есть было нечего, а там были немки, чешки, очень добрые к нам. Они получали посылочки. Я там познакомилась с дочерью Тельмана.

И. Как это произошло?

Р. Я была уже там, а мы друг другу передавали, потому что у нас много заключенных – и в ревире наши были, и везде. И вдруг там говорят: привезли Розу с дочерью. Роза – это жена, а Ирма – дочь. Ну и мы потом старались поближе подойти. А мы там организовали что-то типа штаба. Кто-то из немок работает, я знаю эту немку, если я встречаюсь с ней, она мне рассказывает, и другие также. Поэтому мы были в курсе всех дел вот этих вот.

И. Вы с немкой по-немецки разговаривали?

Р. Нет, мы и так понимали друг друга.

И. Штаб – это было подпольное, нелегальное объединение.

Р. Да.

И. И туда советские женщины входили, как я понимаю, не все?

Р. Не все. У меня немка была, она получала посылочки, и она всегда кусочек хлеба даст.

И. И она вас ввела в это подпольное объединение?

Р. Да.

И. А кто был из советских женщин, кроме вас?

Р. Были, но я уже не помню. Многие уже ушли из жизни сейчас. Мне тогда было 18, а теперь уже 80 с лишним. Тяжело уже.

И. Вы говорили, что познакомились с Ирмой Тельман. Как это произошло?

Р. Мы гуляли, а лагерь был очень большой. Уже после войны мы ездили туда в 1945 году. Была делегация, и я попала туда через Комитет ветеранов войны. Мы приехали в Германию, встречали нас хорошо, а потом нас повезли в Равенсбрюк. И когда подвозили нас, по правую сторону был дом, где жили ауфзеерки. Мы посмотрели там все. Но в лагерь нас не пропустили, что-то там было отгорожено, и что-то там строили в то время.

И. В каком это году?

Р. Это позапрошлый год я была, в 2005 году.

И. То есть это был первый раз, когда вы после сорока лет туда попали?

Р. Да. Там я Ирму знала, она сюда приезжала, была у меня дома. С Розой.

И. То есть вы с ней хорошо познакомились? Как же это все же произошло?

Р. Там, в лагере. Нам сказали, что привезли жену и дочь Тельмана, и мы начали искать, в каком они блоке. А нас, русских, отгородили проволокой. Сначала не было, а потом отгородили. Мы когда встречались с Ирмой, разговаривали через проволоку. Так особенно дружбы не было, но мы знали, что это дочь Тельмана.

И. Был еще блок 32 – военнопленных. Вы с ними общались?

Р. Общались, но нас не очень подпускали. Но общение все-таки было.

И. Вы у них в блоке лично не были?

Р. Была.

И. И как вы там оказались?

Р. А там дверь открыта была. Блок такой же, как и наш. Первое время, когда их привезли, то было свободнее как-то. Мы к ним: «Девчонки, как, где, что?» Они начали рассказывать, как попали в плен.

И. А потом стало тяжелее с ними общаться?

Р. Да.

И. А их блок чем-то внутри отличался?

Р. Ничем. Такой же блок. Дверь посередине, там зал и нары – кровати.

И. Вместе с вами в русских блоках жили «восточные рабочие», которых угнали на работу в Германию. Как у вас складывались отношения с ними?

Р. Наши же люди были.

И. Никаких ссор не было?

Р. Нет, у нас ссор я не помню.

И. И воровства в блоках не было?

Р. Воровство было, конечно. Что воровали? Хлеб.

И. А одежду?

Р. А зачем она, она вся полосатая.

И. Ну, может быть, кто-то добывал вещь – платок, например, или расческу, и ее воровали.

Р. Это было.

И. Вы были «политическая» заключенная, но были в лагере и другие, например преступницы. Как они себя вели?

Р. Нормально. Мы с ними не общались. Мы отличались тем, что у нас был красный винкель – треугольник – и на нем написана буква национальности. Я русская, у меня была «R», а внизу наши номера. Мой номер – 14511. А у них черные были винкели, считались как проститутки. Ну, их, наверное, из домов собирали, я не знаю.

И. То есть в их бараках вы не были?

Р. Нет.

И. И «блоковыми» они у Вас тоже не были?

Р. Нет.

И. А «свидетельницы Иеговы» вам тогда встречались?

Р. Вы знаете, я тогда не знала их, что мне было 18 лет, комсомолка была.

И. В Бога не верили?

Р. Не верила, а теперь верю. Я в Бога стала верить в тюрьме, в Германии. Как это получилось. В камере нас было тридцать человек. По очереди ложились на пол, стояли, сидели. И к нам привезли Розу и Ирму. Я не ушла? Я что-то…

И. Вы находились в камере, не в лагере. Розу привезли в лагерь или в камеру?

Р. В лагерь. Кого же к нам в камеру поселили и мы его по очереди обогревали? Сейчас не вспомню уже.

И. И тогда вы стали верить в Бога.

Р. Да, вот посадили к нам женщину, и она наша, русская. Она сказала, зовите меня тетя Валя или как-то так. Потом утром мы проснулись, а она говорит: «Ну что, дочки, хотите верьте, хотите нет, но я верю в Бога». И вот она начала читать молитвы. А мы, кто хотел, становились на колени. Она рассказала, как молиться, и вот мы там молились. С тех пор я верю в Бога.

И. Вы упоминали, что вас пытали, допрашивая. Это было в тюрьме или в Равенсбрюке?

Р. Это было и в тюрьме, и в Равенсбрюке. Меня из тюрьмы отправили в Равенсбрюк, считая как партизанку. У нас из тюрьмы было много кого, кого к бауэру, кого куда отправляли. Потому что эшелоны с девушками из России и Украины шли полны битком набитые. Привозили в Германию, останавливали поезд, к этому поезду приходили люди, выбирали себе работников. Меня никто не выбрал.

И. Это как происходило?

Р. Из вагонов сказали «Weg!», мы вылезали, становились. Они ходили, эти бауэры, осматривали всех, смотрели силу и выбирали себе работников. Меня никто не выбрал, я была худенькая, маленькая. Отправили меня в концлагерь.

И. Всех, кого не выбрали, опять в эшелон и куда потом?

Р. Потом в тюрьму города Дрездена. Я из Дрездена попала в Равенсбрюк. Нас били, ой. И иголки были, и все.

И. То есть вас продолжали допрашивать?

Р. Да, я шла партизанкой. Я же пошла как бы в разведку и попалась, поэтому я была партизанкой.

И. А когда вы ходили в разведку, вы собирали информацию…

Р. Это на нашей территории было, занятой немцами. Я одевала лапти, платок, телогрейку рваненькую, и мы идем, смотрим, сколько машин, сколько немцев в этой деревне, какое у них оружие. Я всегда говорила, что тетку ищу. Но последний раз не получилось. Он мне не поверил из-за нашего полицая. Меня бы отпустили, а полицай посмотрел на меня и говорит: «Нет, это партизанка».

И. Наш?

Р. Да, наш полицай. Он работал у немцев.

И. И таких много было в вашей деревне?

Р. Много. Я потом узнавала, уже после войны, его повесили наши.

И. Где повесили, в Орле?

Р. В деревне. В Алексеевке, от Орла 60 километров.

И. Когда немцы пришли, вы жили в Орле. Как изменилась жизнь?

Р. Мы пришли утром в училище, а нам объявили – враг у стен Орла, спасайтесь, кто как может. Эвакуации никакой не было. Из города очень много выходило наших военнопленных. Их взяли в плен. Они, перевязанные платками или еще чем-то, в крови все было, шли по полю, чтобы скрыться от немцев. Все вокруг было в трупах. В Орле были госпитали. Почему не эвакуировали наших солдат? Я сейчас думаю, что, наверное, было какое-то предательство. Ну, что наше руководство не знало, что они подходят. Это мы могли не знать. А ведь руководство должно было знать. Почему не эвакуировали госпитали? Они уходили перевязанные, в бинтах, по полю шли наши раненые. Самолет на бреющем полете ту-ту-ту – и все, и их нет. Было кошмарно, все поле было в трупах.

И. И вы ходили в это село, а потом возвращались?

Р. Да. Не в одно село. От Орла возле Змеевки штаб был. Он располагался в деревне, в доме. Мне сказали адрес. Там был Родин Семен Иванович. Я, когда получила задание и пришла в эту деревню, нашла дом и Родина, его расстреляли потом.

И. Он был военный?

Р. Он нет. Он был просто партизан. Я как раз пришла, а он должен был мне сказать где, как, что, а потом передавали дальше, нашему начальству за линию фронта, и бомбили эти немецкие части. Я пришла, встретилась с Родиным, мы поговорили с ним и собрались уже выходить. Вот здесь дом, а через дорогу у них сады были. Нужно было в этот сад перейти, там маленькое расстояние было. Когда мы вышли, а уже навстречу нам немцы.

И. То есть его предали?

Р. Да, сволочь, он работал у немцев полицаем, и потом его повесили. И вот этот Семен Иванович, дядя Сема мы его звали, погиб от рук этого негодяя.

И. То есть вы шли вместе и вас арестовали немцы?

Р. Нет, мы не вместе были. Он вышел первый и пошел через дорогу в сад, там речка, кусты, а за речкой кладбище, там спасались, отсиживались. И вот ему навстречу этот полицай. Я зашла домой назад, а потом там знаете как – дом, а с обратной стороны была пристройка, где они держали скот. И вот мне женщина открыла калиточку, и я перешла к соседке, а та меня спрятала. Если бы не это, то я бы уже не была жива. Они пришли, искали, перерыли все. А Семена Ивановича взяли, и у этих людей, из дома, забрали все, все выносили, тряпки какие-то, все грузили и вывозили.

И. И штаба больше здесь не было?

Р. Не было.

И. Куда же вы стали передавать свою информацию?

Р. А потом я попалась.

И. То есть буквально через некоторое время поймали вас. А полицай, который вас заметил, был уже другой?

Р. Да, он жил в этой деревне. Молодой был. Захотелось власти. А потом что-то говорили, что они кулаки были, а мы простые крестьяне. В общем, он работал на немцев, ездил с ними на мотоциклах.

И. Когда вы ходили по деревням, у кого вы ночевали? Или каждый раз куда-то возвращались?

Р. На кладбище.

И. Все время?

Р. Очень часто.

И. Прямо на земле?

Р. Да. Это было спасение.

И. Что происходило в Орле, когда пришли немцы? Как изменилась жизнь? Там был голод?

Р. И голод был, и все там было. Очень много погибло людей. Виселиц было несколько, постоянно люди мотались.

И. Когда вы увидели впервые немца, какое у вас было первое впечатление?

Р. Ой, страшное. Мы были как раз в деревне, и они на мотоциклах. Они кругом все объезжали, проверяли все. Проверяли все в домах. Это у них разведка была первая, а потом уже на больших машинах они привозили своих солдат. Это 20 километров было от линии фронта. Это Покровское. Там речка протекает, на одной стороне наши, на другой – немцы.

И. Уже в лагере, в Равенсбрюке, надзирательницы, о которых вы упоминали, были в основном молодые?

Р. Вы знаете, средних лет были. Некоторые хорошие были. Вот у нас «блоковая» – пани Зося, она была очень добрая.

И. А немки-надзирательницы, не «блоковые», тоже были некоторые добрые?

Р. Были.

И. В чем это проявлялось?

Р. Не так часто били. Закричит только, хлопнет – и все. А некоторые, те, у которых кто-то погиб на фронте, бушевали.

И. Мужчины-охранники как себя вели?

Р. Он пройдет с собакой, с оружием – и все. Мы старались не попадаться на глаза, потому что мало ли что, штыком пырнет – и все.

И. А коменданта вы никогда не видели? У вас были, например, аппели, когда собирали весь лагерь?

Р. Комендант у нас был – Зурен. Он проходил, и нам показывали, что это комендант Зурен.

И. За территорию лагеря вы только выходили к озеру работать?

Р. Да. Утром у нас был аппель. Вот там, пока проверяют ряды, она идет, считает нас всех, а потом они отчитываются – все или не все. Не все, снова начинают считать. Несколько раз было, что мы стояли очень долго. Там одна девушка после работы уснула и не вышла. Блоков-то было 32, как найти. Начали искать, пропал человек, и мы стояли очень долго. А потом, когда ее нашли, вывели, а она заспанная, и она собаку на нее натравила. Собака сбила ее с ног и была научена – сразу за горло. Вот и все. Труп в крематорий, а он горел день и ночь, дым шел.

И. Вы работали на песке и зимой, и летом?

Р. Да.

И. А как же вы зимой работали, если озеро замерзало?

Р. Вы знаете, зимой-то особенно нет, нас не таскали в воду.

И. Зимой тогда вы что-то другое делали?

Р. А зимой нас вывозили, там недалеко железная дорога, и нас вывозили, а бауэры приезжали, договаривались, сколько человек. Потом у нас аппель, и ауфзеерка ходит, а мы стоим. Наш блок был 24-й, и около блока мы рядами построены. Старшая блоковая отчитывается, а ауфзеерка ходит по рядам, и смотрит, и говорит: выходи. Это – то ли на работу, то ли в крематорий.

И. И вы тоже ездили на работу?

Р. Ездила, да. Картошку собирали. Ой, были мы довольны. Сырой картошки наелись, нам разрешили по пять штук взять с собой. Мы в карманы положили и привезли своим подружкам. А у них поля большие, у этих бауэров.

И. А там вы где размещались? Он вас привез, а дальше что?

Р. На поле. Мы берем ведра или кошелки, а трактор идет и распахивает, а картошка лежит. Вот мы убираем, потом идем куда-то ссыпаем, и так целый день.

И. Потом возвращались обратно, в лагерь?

Р. Да, а потом в лагерь привозят. Были побеги с работы. Там же лес был, поле, рядом, где мы работали. Особенно поляки бежали. Немки бежали, они там рядышком.

И. Их ловили потом?

Р. Ловили, а кого и не ловили.

И. С гражданским населением вы где-нибудь сталкивались?

Р. Нет.

И. На работу когда вас везли, кто вас сопровождал?

Р. Надзирательницы из лагеря.

И. На этих полях немцы – не заключенные вам не встречались?

Р. Нет.

И. Когда вы работали на песке, вы видели рядом крематорий?

Р. А крематорий в лагере был.

И. Где же он там располагался?

Р. В ворота входишь, и в стороне сразу крематорий.

И. Бункер был рядом?

Р. Да, а рядом с бункером крематорий.

И. За стеной лагеря?

Р. Да.

И. И вы рядом с ним работали, видели его?

Р. Да.

И. А газовая камера рядом была?

Р. Была.

И. Вы видели? Р. Видела.

И. Как вы определили, что это газовая камера?

Р. Нам же говорили.

И. Кто? Узницы?

Р. Немки говорили.

И. Когда это было?

Р. Да и в 1943-м было. Из 132 тысяч 93 тысячи сожгли, представляете, сколько погибло народа.

И. В самом лагере еврейки вам встречались?

Р. Да.

И. Они скрывали то, что они еврейки?

Р. Скрывали.

И. Из других лагерей узников привозили?

Р. Привозили, целые эшелоны, и сразу их ставили в крематорий. По очереди заходили в крематорий, там на носилки и в печь.

И. Это вы видели сами?

Р. Да.

И. Как же это происходило?

Р. Они привезли людей на машине на грузовой, выгружают. И показывают – сюда становитесь. Вот люди и становятся в очередь. У нас был крематорий, а рядом «баня». Вот они становились в «баню», заходили, их там раздевали, потом одна дверь в «баню», а другая на носилки и в крематорий.

И. Вам вспоминается, что это было и в 1943 году, и в 1944-м?

Р. Да, крематорий работал без остановки. Привозили очень много евреев из Освенцима, когда наши освободили, начали подходить, то их полно было.

И. То есть в 1944 – начале 1945 года лагерь был переполнен?

Р. Да.

И. В вашем бараке появились представительницы других национальностей, кроме русских.

Р. Нас отгородили проволокой. Нас отгородили, потому что наши части наступали. Они хотели нас уничтожить, взорвать, но не получилось.

И. Откуда у вас информация, что хотели взорвать? Это узницы узнали?

Р. Да.

И. Это слухи были?

Р. Да, слухи. А потом, когда наши части подходили уже, нас выставили, а они не успевали, потом что крематорий горел день и ночь, привозили из Освенцима, там полно народу было, а нас 29 апреля выгнали, построили в колонны, как на аппель. Пересчитали, мы стоим. Потом сказали построиться по пять человек. И нас вели по дороге к железной дороге. Посадили в вагоны, немножко отвезли, потом высалили и снова погнали у города Ребель[769], а там очень много озер. И вот они хотели нас в этих озерах утопить.

И. Это тоже слух?

Р. Это была правда.

И. Это вам говорили сами надзирательницы или кто-то из охраны?

Р. Нет, они не говорили. Это после мы уже узнали. И когда нас пригнали в этот город, то там люди, жили которые, они увидели, как нас гонят, и молились, крестились. И они утопить хотели нас. Когда наша колонна подходила к городу, а нам навстречу наши танки. Все немцы разбежались, а мы остались.

И. Опишите, как происходила ваша первая встреча с советскими солдатами.

Р. Мы сапоги их целовали. Они: «Да что вы, девочки!» Потом приехало начальство на машинах, вызвали, как у нас председателей, сказали: «Вот люди. Их нужно обуть, нужно накормить и нужно в тепло». Наши солдаты заходили в дома и немцев «Weg!». Всех выгоняли из домов, а нас туда заселяли. Мы попали в двухэтажный дом, и там вышла немка. Он ей говорит: «Их нужно накормить, помыть, и если что-нибудь плохое, ты будешь повешена». Потом к ней пришла помощница какая-то или кто-то, приготовили, накормили нас, а мы боялись что-то всего, чтобы нас не отравили.

И. А те немцы, которых выгнали, они вообще куда шли?

Р. Я не знаю, куда они шли. По-моему, к американцам. Они и нас к американцам гнали сдать, но не успели. Когда мы подошли к Ребелю, то наши части, а они знали, что гонят заключенных, они на танках Ребель этот обошли, и немцам в лоб, и нам тоже. Немцы все начали убегать, а это к вечеру было. Они нас привели, там дорога такая, а рядом рвы, они нам приказали туда ложиться. Мы все спустились, ждем, не знаем, что с нами будет. Вдруг русская речь матом. «Кто здесь? Выходите, мы свои!» А мы не верим. Потом они флаг взяли в руки красный и в трубу начали говорить: «Выходите, мы вас освободили». Мы вышли, они нас окружили, кто русские, кто какие, всех распределили. Немцев выгнали из домов, они приходили, говорили: «Столько людей накормишь, если жалоба…»

И. Вешали?

Р. Вешали.

И. Наши войска жестко себя вели по отношению к немцам?

Р. Как вам сказать, они же видели, до чего они нас довели, у каждого сердце дрогнуло. Потом после, я уже в штабе работала, там говорили, что если бы мы всего этого не видели, то, может быть, вели себя иначе, а после этого… Солдат приходил, в дверь стучался, все, кто немки были, стрелял в них и уходил. Все прошли занятую территорию, и уже потом, когда я работала, говорили: «Мы проходим, освобождаем там, где немцы были, проходи так, что рядышком этого солдата деревня. Он отпрашивается у командира, а там кого-то расстреляли, а кого-то повесили».

И. После того как вас разместили, что стало происходить далее? Войска пошли дальше, а вы остались?

Р. Да. Потом нас переписали, и я попала в штаб работать.

И. Как это произошло? Сначала был День Победы. Вы каким его запомнили?

Р. Сказали, что День Победы, солдаты пили. Вы знаете, было что-то и хорошее и страшное. Немцев солдат очень много побили… Один мне рассказывал, когда я уже работала в штабе: «Как я буду смотреть на немцев, когда у меня только одно желание – убить».

И. Как вы в штабе оказались?

Р. Нас, во-первых, переписали где, что. Потом начали проверять. Многие, особенно с Украины, были добровольно в Германии. И когда сообщили, что тот добровольно, та добровольно, сразу нас отделили. Мы не знали почему.

А потом мне предложили, а как я не помню. У кого хороший почерк, нужно составить было список. Вот так я оказалась в штабе Северной группы войск.

Я работала с Рокоссовским.

И. Чем вы занимались?

Р. Я работала как бухгалтер.

И. С Рокоссовским вы общались?

Р. Да, я в секретной части работала. Там были приказы, которые знал командующий, некоторые близкие, и все. Мне их нельзя было разглашать. Как и сейчас, разве у военных нет сейчас приказов?

И. Вы общались с Рокоссовским лично. Какое он впечатление на вас производил?

Р. Очень хороший. Сколько я его знала, я ни одного раза не слышала, чтобы он матом сказал. Может, где-то, но мы преклонялись перед ним. Я дочь его знала. Я же в штабе работала. Он всегда приходил: «Ну как дети? Как ребята, девчонки?»

И. Строгий был начальник?

Р. Нет. Он очень хороший был. Константин Константинович, светлая память ему. Я в церкви свечки ставлю за него.

И. Вы там работали с 1945 года сразу и до какого года?

Р. До 1948 года.

И. А потом вернулись?

Р. Да, в 1948 году я вернулась сюда. Там уже вышла замуж.

И. Там еще?

Р. Конечно. Солдат полно. А потом, вы знаете, многие боялись. Я, например, боялась, мало ли что, солдат есть солдат. Поэтому начал за мной один капитан ухаживать, ну, мы встречались, встречались, мы начали вместе в столовую ходить. Он сам из Смоленска.

И. И он стал вашим мужем?

Р. Нет, другой. А этот как бы друг. Замуж вышла за другого.

И. И вы с ним вернулись на родину.

Р. Да, сюда в Москву, он был москвич.

И. У вас никаких проблем с органами безопасности не было?

Р. Нет, а я ничего не скрывала, я все рассказала, что было. И когда я работала в штабе, на меня отправили в Орел запрос. А там меня уже похоронили, считали, что часть погибла. И мама похоронила, думала, что я погибла. А я не могла найти своих родных. Я писала, а их нигде нет. Их эвакуировали, и они в другом месте жили. Сейчас ничего не найдешь, а тогда и подавно. Потом пришла на работу как-то, а мы работали, и нас было пять человек, и вот начали получать письма девчонки. И через штаб написали запрос в Орел, и там нашли. Вызывают меня в штаб и говорят: «Ну, давай пляши!» – «А почему?» – «Вот, на, читай. Ты такого знаешь». – «Это мой отец». Пришел в Орел розыск, а отец мой там при начальстве был, он там в отделе каком-то после войны работал и написал мне письмо. Ой, Господи, я расплакалась, есть хоть куда ехать. Они уже жили в другом месте, потому что там села были уже разбиты, где немец проходил. А сейчас ему царство небесное, он умер, мой папка, и мамка тоже, и три брата умерло, а мы, три сестры, остались. Я самая старшая.

И. Вы вернулись на родину с мужем, вопросов к вам от органов не было, где вы здесь устроились на работу?

Р. Здесь куда я пошла? Работала где… не помню. О чем я говорила?

И. Когда вы вернулись в Москву, куда вы пошли работать? Или не пошли сначала?

Р. У меня сначала сын родился, сидела дома. Дочка первая была, умерла. Да, я устроилась бухгалтером, я хорошо работала, потом… не могу даже вам сказать.

И. А когда устраивались на работу, вы должны были заполнять анкету и писать, были ли в плену?

Р. Нет, как раз не писала. Сказали, не писать.

И. Кто сказал?

Р. У нас замполит, когда я была у Рокоссовского, он сказал: «Дочь, вернетесь, не пишите, что вы были там, у немцев». Это только после.

И. После – это когда?

Р. К 80-м ближе.

И. Вы рассказывали своим близким, детям, например, что были в лагере?

Р. Нет, долго не рассказывала.

И. А почему?

Р. Не знаю почему. Зачем ребенку рассказывать.

И. Но позже-то.

Р. Потом говорила.

И. Родственники, отец, мать, знали?

Р. Конечно.

И. Когда в Советском Союзе выходили книги о Равенсбрюке, вы их

читали?

Р. Да. Вот, кстати, книга, могу вам подарить.

И. С книгами Никифоровой вы были знакомы?

Р. Знакомилась я с ней. Вот еще книга. (Показывает.)

И. Это книга Шарлотты Мюллер.

Р. Я ее знаю, она сюда ко мне приезжала.

И. Вы с ней в лагере познакомились?

Р. Да.

И. Как это произошло?

Р. Ну так вот, где-то встретились, поговорили, они любили нас очень, немки политические.

И. С Никифоровой вы не были знакомы?

Р. Была знакома.

И. Как познакомились?

Р. Так же: пошли гулять. «Ты откуда?» – «Оттуда». – «А ты?»

И. Она работала в ревире?

Р. Да.

И. Вы у нее в ревире никогда не были?

Р. Нет. Я проходила.

И. Она вам никогда не рассказывала, чем она там занималась?

Р. Нет, страшно это все.

И. Когда вышла книга, вы были согласны с тем, что она там написала?

Р. Уже не помню.

И. Из военнопленных вы знали Евгению Лазаревну Клем?

Р. Знала.

И. Какое впечатление она на вас производила?

Р. Хорошее.

И. Как рассказывают бывшие военнопленные, она проводила в своем блоке лекции, общалась с ними.

Р. Я была на этих лекциях.

И. Много еще там было не военнопленных?

Р. Я не знаю сейчас, много кого было. У нас группа была, и где что проходила, я была там.

И. Группа в каком смысле?

Р. Нам приходили, говорили все немки, в штабе которые работали.

И. Такие встречи были у немок в блоках?

Р. Да.

И. И Вы ходили туда?

Р. Да.

И. Вообще в лагере пытались отмечать какие-то праздники – дни рождения, Новый год?

Р. Дни рождения отмечали, праздники всегда мы отмечали.

И. Как это происходило?

Р. Ну вот идем в столовую, чем-то кормят нас, а мы делимся.

И. Стихи кто-нибудь в лагере сочинял?

Р. Сочиняли, у меня даже они были, а вот где найти их. И очень стихотворения хорошие были.

И. А песни?

Р. И песни были.

И. Свои песни пели, родные?

Р. И с родины, и сочиняли. Напомните мне фамилию, кто писала…

И. Сокова писала.

Р. Сокова. Старею, нет памяти уже.

И. Потом происходили встречи бывших узниц. Как это было?

Р. Мы встречались, у нас был Павел Петрович Лялякин. Он у нас был как главный. Мы с ним в Комитете ветеранов войны.

И. Там были бывшие узники разных лагерей?

Р. Да, там были все.

И. По школам вы тоже, скорее всего, ходили?

Р. Да, вот в 121-ю приглашали.

И. Но при Советском Союзе вы в Равенсбрюк не ездили?

Р. В 1995 году. Туда же я не поеду сама.

И. Анна Ивановна, какое из событий в лагере было для вас самым страшным?

Р. Самое страшное – там привозили детей и издевались над ними.

И. Что с ними делали?

Р. У них брали кровь. Я даже об этом написала. В лагере был ревир, и там были эксперименты.

И. В основном над польками. Вы их видели?

Р. Они хромали, у них на ногах вырезали.

И. А цыгане были в лагере?

Р. Были цыгане.

И. Они отдельно жили в своем блоке?

Р. Нет, а может, и отдельно жили, нас-то потом отгородили. Сначала мы жили с ними вместе, а потом для нас всех советских построили три блока, и нас туда убрали за проволоку.

И. Но цыгане были в лагере все время. Они тоже были с детьми?

Р. Да. Потом их привезли в палатку.

И. Что она собой представляла?

Р. Простая, на земле, нар не было.

И. Туда привозили цыганок, евреек, и они там умирали?

Р. Страшно было.

И. Детей привозили и без родителей?

Р. Да. Они в отдельном блоке, если входить в лагерь, то здесь крематорий, а рядом был блок, и там были дети. И когда нас выгоняли, мы видели, как они играют – сидели на песке.

И. Узницы помогали им?

Р. Военнопленные брали к себе.

И. А в вашем блоке нет?

Р. Нет.

И. Анна Ивановна, а самое теплое впечатление у вас осталось о чем-то, может быть, о человеке каком-то?

Р. Я не знаю, не могу даже вспомнить.

И. Все было только в черном свете?

Р. Да, не было красного.

И. Анна Ивановна, спасибо вам за это интервью.

Биографии советских узниц Равенсбрюка

Бобкова Вера Сергеевна (Удовенко)

Медицинская сестра военно-медицинского госпиталя. Участвовала в боевых действиях при обороне Севастополя. Была ранена. Отец ее погиб от рук фашистских палачей.

За период временной оккупации Севастополя фашистские захватчики расстреляли, сожгли и уничтожили в море, как свидетельствуют документальные данные, свыше 27 тысяч человек, а в рабство они угнали более 42 тысяч. В их числе были и женщины-военнопленные. Сопротивление действиям фашистов началось с первого дня плена. Пройдя через тюрьмы, концлагеря Симферополя, Славуты, а затем в Германии – Зоест[770] и Равенсбрюк, советские женщины были примером в организованности и проявлении интернациональной дружбы.

Где бы и кем бы узницы ни работали, они всячески помогали друг другу избежать смертельных расправ над женщинами и детьми. Вера Бобкова активно участвовала в мероприятиях групп сопротивления лагеря.

Все долгие дни плена Вера Бобкова, сама больная, изможденная, кормила, мыла своих раненых – больных подруг, ухаживала за ними и многих возвратила к жизни.

Строки из воспоминаний:

«…Попав в лабораторию ревира лагеря, я могла систематически помогать ослабевшим подругам. Иностранки охотно отдавали для русских часть своего пайка-гемюзы (суп из брюквы). Так поступали, например, норвежка Анна-Лиза Урбе, немка Видмайер и другие. Спрячем, бывало, поздно вечером чашки с гемюзой, а ночью, до рассвета, несем эти чашки в блоки и боимся пролить хоть каплю. До аппеля надо успеть подкормить подруг. Но не всегда протекало гладко.

Однажды в лаборатории я мыла стеклянную посуду. Вдруг чувствую, чья-то грубая рука берет меня за шиворот и с силой бросает на табуретку. Потом посыпались удары вперемежку с ругательствами на немецком языке. Я увидела искаженное злобой лицо старшего эсэсовского врача Розенталя. На помощь мне бросились девушки-чешки Инка и Милка. Розенталь стал орать и на них.

Весной 1945 года с очередным транспортом прибыла Роза Тельман… жена вождя германских трудящихся. Гестаповцы держали ее под домашним арестом, а потом решили упрятать в лагерь. Ведь Эрнста Тельмана палачи убили еще в августе 1944 года в Бухенвальде. Роза переживала трагедию гибели мужа, надеялась, что он жив.

Тесным кружком стояли мы, военнопленные, возле сидящей на табурете немолодой маленькой женщины со светлыми, рыжеватыми волосами. На столе скромное угощение из скудного пайка узниц. Для Тельман предоставили самое удобное место на нарах, устроили удобную постель. Каждый старался сказать что-то приятное, одобряющее, приласкать Тельман как мать родную, как лучшего товарища и друга. На другой день Тельман была переведена в группу «тяжело политических», общение с которыми строго запрещалось. Но эта хрупкая на вид женщина держалась мужественно».

Петрушина Мария Ивановна

Мария Петрушина, по лагерю известна как Мария-Москва. Участница обороны Москвы, геолог. В феврале 1942 года после окончания специальных курсов была направлена в действующую армию – шифровальщиком и переводчиком.

В июле 1942 года воинская часть оказалась в окружении, и Мария попала в плен. Испытала все муки и зверства фашистов в пересыльных лагерях. В Равенсбрюк прибыла в 1942 году, с партией 500 женщин-военнопленных.

Мария-Москва работала в бригаде слесарей, возглавляемой антифашисткой Шарлоттой Мюллер. Бригада ремонтировала водопровод, сточные трубы, туалеты, исполняли разные хозяйственные работы. Им было разрешено свободно ходить по лагерю без надзора, это позволило Марии бывать во всех блоках. Она была связной со всеми группами сопротивления.

Это она в канун Нового года под видом хозяйственных работ выбралась за ворота лагеря и добыла небольшую елочку для детей, подарив малышам часть светлой радости. Это она, Мария-Москва, одна из первых, когда привезли партию детей в лагерь, взяла себе маленькую девочку Галочку, заменив ей маму.

Строки из воспоминаний:

«…Мне и Безноговой Лиде по роду работы хозтехнической колонны часто приходилось общаться с вновь прибывающими транспортами, откуда мы уводили и скрывали женщин и детей. Помогли спастись Розе Тельман и ее дочери Ирме, ряду чешских товарищей и других узниц. Я была членом группы сопротивления. Мы доставали свежие немецкие газеты, расклеивали по лагерю свои листовки».

Безногова Лидия Федоровна

Одна из активных участниц группы сопротивления и организации протестов против зверских расправ с узницами, объявления трехдневной голодовки, требований в защиту детей, томящихся в плену.

Лидии было 23 года, когда фашисты вторглись в Крым, уничтожили сады и виноградники, казнили ее отца и мать. Лида ушла к партизанам. Была связной, ходила в разведку, пробиралась нехожеными тропами во вражеские тылы, помогала Красной армии в разгроме гитлеровского фашизма. В начале 1943 года она была схвачена врагом. Принуждали работать на военном заводе. Отказалась. В конце февраля 1943 года с большой группой советских девушек и женщин, также отказавшихся работать на военном заводе, была привезена в Равенсбрюк.

Три года в фашистском лагере смерти… И вот в такой обстановке, где ежедневно из мрачных бараков с тремя этажами нар людей отправляли на «черный транспорт» или прямо в крематорий, женщины и девушки сплотились, создали группы сопротивления, установили связь с центральной группой, возглавляемой немецкими антифашистами. В этом была большая сила узниц в борьбе за сохранение жизни.

Строки из воспоминаний:

«…Однажды в Равенсбрюк привезли измученных, опухших от голода, обмороженных малышей. Все силы групп сопротивления были направлены на спасение детей. Мы с подругами доставали медикаменты, по грамму собирали маргарин, кусочки хлеба из скудных пайков узниц, я тогда выходила больного маленького Леню. Позже, когда пришел день Победы, вывезла Леню о собой в Крым и усыновила».

Муж Лиды вернулся с войны инвалидом – без руки. Между Леней и отцом установилась хорошая мужская дружба, и Лида по-матерински радовалась семейному счастью.

Судьба Лени – это судьба многих детей партизан Витебской области. Отец и мать погибли в концлагере Освенцим. Зимой 1945 года, когда Лене было 6 лет, больной и слабый, он с группой детей из Освенцима прибыл в Равенсбрюк.

Леня помнил, что у него были еще брат и сестра, но что с ними случилось, не знает. Помнил он и то, что фамилия его Клюев, а отца звали Дмитрием. И все же при получении паспорта он самостоятельно принял фамилию своего приемного отца за отеческую заботу и ласку.

Строки из воспоминаний:

«Взоры тысяч заключенных женщин, томившихся в фашистских концлагерях, были обращены на восток, откуда они ждали освобождения. Прибытие в лагерь нас, военнопленных, было большим событием в жизни остальных заключенных.

Измученные, изболевшие люди физически и морально ждали от нас поддержки. И они не ошиблись.

Сильные духом, уверенные, как никогда, в своей победе, мы, русские военнопленные, завоевали большую симпатию остальных заключенных.

Не страшась жесткого режима лагеря, преодолевая ожесточенные преследования эсэсовцев и ауфзеерок, мы вместе со своими товарищами – чешками, польками, француженками и др. – создавали кружки по изучению истории партии, «Капитала» Маркса и др. Вместе с остальными нашими заграничными друзьями отмечали мы все наши праздники.

Слушали истории их народов, слушали их народные песни. Преодолевая голод, изучали мы языки немецкий, польский, французский, а они изучали наш русский язык. Бойко Леля каждое воскресенье преподавала русский язык полькам. Жаклин Ригольт учила нас французскому языку. Слава из Чехословакии, Мария из Югославии и я слушали лекции Эрики из Мюнхена по «Капиталу» Маркса.

Вместе с польскими блоками переживали мы, когда фашисты брали молодых здоровых девушек-полек и делали над ними эксперименты. С изуродованными ногами, после мучительных болей возвращались иногда девушки обратно, оставаясь калеками на всю жизнь.

Периодически, вначале один раз в год, а затем чаще, стали практиковать отправку «транспортов» из лагеря. Одни «транспорты» шли на фабрики и заводы, а другие – в лагеря уничтожения.

Я хочу рассказать о «черном транспорте», отправленном в феврале 1944 года в концлагеря Равенсбрюк, в который попали 12 наших военнопленных женщин и девушек. Процесс отбора на «черный транспорт» проходил под видом отправки на фабрику. Но благодаря работе коммунистического кольца заключенные от работающих в канцелярии узнали, что на ceй раз повезут 800 человек на сжигание в Майданек. Это вызвало возмущение всех узниц.

Мы, военнопленные, решили обратиться с протестом в письменной виде в коменданту лагеря. Такой протест был написан Евгенией Лазаревной Клем на немецком языке. Затем две девушки вручили свой протест полицайке комендатуры, а та должна была передать в комендатуру.

На наш письменный протест не последовало ответа. Пришел день отправки «черного транспорта». Намеченных заключенных стали полицайки с эсэсовцами забирать из бараков в «баню». По всему лагерю плач, крик. Люди, уходящие в «баню», плачут, некоторые из них своим товарищам выкрикивают свои последние прощальные слова. Их уводят силой.

В наш барак почему-то пришли забирать намеченных жертв в самую последнюю очередь.

Мы решили не отдавать наших товарищей. Помню, мы собрались все, кто не был на работе, и обступили тех, кого должны забрать. Сказали им не выходить, когда будет эсэсовка называть их номер. У каждой заключенной номер был нашит под винкелем на груди.

Мы решили не отдавать своих товарищей на «черный транспорт». Так было и сделано. Когда старшая по бараку стала выкрикивать номера намеченных девчат, все молчали. Из толпы никто не выходил. Она вновь повторила номера, но никто не отзывался и не выходил. Эсэсовки поняли, что мы решили не отдавать наших товарищей. Одна из них начала кричать, что если эти заключенные сейчас не выйдут из толпы, то нас всех расстреляют. Но никто не выходил. Все стояли на своих местах. Тогда они начали кричать еще громче на нас разными бранными словами. Они дергали и били по лицам тех девушек, которые стояли впереди. А мы все продолжали стоять. Тогда эсэсовки начали хватать по одной из толпы и бросать на вторую половину барака. Только таким насильным путем были забраны наши подруги. Их повели в «баню». А мы решили вновь выступить с протестом.

Помню, мы все выстроились и строем пошли к комендатуре и стали требовать отмены отправки «черного транспорта».

Когда мы подошли строем к комендатуре, то к нам вышла переводчица и спросила, что мы хотим. Мы ответили, что мы хотим говорить с комендантом лагеря.

Переводчица зашла в комендатуру, и через некоторое время из комендатуры вышел комендант в сопровождении той же переводчицы. Он, широко расставив ноги, спросил, кто из нас говорит по-немецки. Евгения Лазаревна ответила, что она говорит. Но он на это не обратил внимания и пошел снова в здание комендатуры. Мы продолжали стоять. Затем были вызваны из-за брамы четыре автоматчика. Когда автоматчики подошли и стали впереди напротив нашей колонны, из комендатуры снова вышел комендант в сопровождении переводчицы.

Комендант в присутствии автоматчиков почувствовал себя смелее и начал кричать: «Сейчас же уходите в барак! Если вы не уйдете, я расстреляю вас всех, как собак! Свиньи!..» и другими словами. Переводчица бегала вдоль строя и все говорила: «Дивчинки, ходьте на блок, ходьте на блок». Но мы все продолжали стоять. Мы требовали отменить «черный транспорт». Но комендант на наше требование совсем не обращал внимания. Затем нас силой всех начали гнать в барак.

После возвращения в барак мы решили выразить свой протест объявлением голодовки на трое суток: вся наша группа женщин, численностью почти в 500 человек, отказалась от еды. И когда мы заявили о своем решении старшей барака, то она сказала: «Дивчинки, ой цо то бензе, цо то бензе. Ради буга не робить того». Но мы решили, и в своем решении мы тверды. Сразу же каждый, у кого были еще кусочки от несъеденной пайки хлеба, принес и сдал для общего распределения этого хлеба для больных или слабых здоровьем, которые находились среди нас. Больных товарищей мы не могли сразу же обрекать на смерть.

Обычно наших девушек заставляли приносить обед в барак, в этот день нам принесли сами. Но никто даже не поднялся со своего места, чтобы получать обед. Впервые за все существование этого концлагеря заключенные осмелились поднять свой голос против командования лагеря, впервые в истории концлагеря Равенсбрюк заключенные осмелились объявить голодовку.

Фашисты пошли на соблазн. Никогда за все время существования концлагеря не выдавали заключенным искусственный мед, а в этот день на ужин они решили выдать мед. Но и от меда мы отказались. Несмотря на то, что он также был принесен в барак. На второй день нашей голодовки к нашему бараку подошло много заключенных разных национальностей из лагеря, и каждый на них протягивал нашим девушкам несъеденную, вернее, совсем не начатую пайку хлеба. Мы благодарили иностранных товарищей за их солидарность, но хлеб не принимали.

На третий день около нашего барака стояли просто толпы заключенных, и каждый из них показывал, что они жмут наши руки, что они поддерживают нас морально. Некоторые подходили почти вплотную к любой из наших девушек и напевали мелодию из «Интернационала».

Поток шедших к нашему бараку настолько увеличился, что были поставлены специальные полицайки, которые отгоняли всех от нашего барака. К вечеру поток увеличился еще больше, и чтобы остановить этот порыв узниц, по лагерю дали сирену отбоя раньше положенного времени.

В этот же день в концлагерь был привезен большой транспорт новой группы француженок. Француженки, узнав о нашей голодовке, собрали среди своей группы много печенья-галет, хлеба и других видов питания и передали через полицаев в наш барак. Поблагодарив товарищей от всей души, мы продуктов питания не приняли. Только на четвертые сутки мы приняли еду. Мы победили: «черный транспорт» в назначенный день так и не был отправлен.

Эсэсовцы были вынуждены поместить всех узников, которые уже прошли через «баню», в новый барак, в котором совсем не было людей. Когда этих узников эсэсовки и полицайки вели на ночевку в новый барак, то, поравнявшись с нашим бараком, одна из наших товарищей, Зоя Николаевна Савельева, забежала в наш барак.

В такой суматохе никто и не заметил, кроме меня и Лели Бойко, как Зоя прошла в ту часть барака, где находились нары. Мы быстро вбежали за ней. Зоя и Леля взобрались на третий этаж нар. Зоя не плакала, нет. Она только начала меня с Лелей просить не выдавать ее.

«Девушки, милые, я хочу жить. Спрячьте меня», – сказала Зоя. Времени для раздумья было очень мало. Мы быстро уперлись ногами в потолок, подняли одну из составных ее частей, и Зою отправили на чердак нашего барака. Зое мы также выделили часть питания. На следующие день эсэсовцы были очень озабочены и взбешены. Во-первых, мы объявили голодовку, и, во-вторых, они целый день искали Зою. Вечером мы все, а вместе с тем и все узники лагеря стояли на аппеле, выстроенные на главной улице лагеря до поздней ночи. Зою все искали по лагерю. Наконец прогудела сирена отбоя. Я посмотрела на Лелю, Леля на меня. В наших только взглядах можно было прочесть: «Зою нашли». Мы еле переставляли ноги, идя в барак.

Выждав время, когда все девчата уснут, мы с Лелей полезли на третий этаж нар и тихонечко позвали Зою. «Зоя, Зоя», – прошептала я. Зоя ответила нам с чердака. Она попросила нас пить. Мы ей принесли. Мы рады были, что Зоя спасена. «Черный транспорт» был все же отправлен, а Зоя осталась жива.

Зоя скрывалась несколько дней на чердаке. Затем она вышла на улицу лагеря туда, где работали наши девушки на песке. Нe успела Зоя еще и подойти к одной из наших девушек, как полицайка, увидев номер Зои, схватила ее за руку и девушку, с которой она стояла (Валя-дед), повела к комендатуре.

Зою посадили в бункер – одну из камер-одиночек подземелья. Кушать в бункере дают только на четвертые сутки. Целый месяц Зоя отсидела в бункере, после чего ее отправили в штрафной барак лагеря. В бункер посадили и девушку, которую забрали вместе с Зоей, только за то, что она подошла к ней. Сидели они обе в разных камерах-одиночках.

Поветьева Клавдия Макаровна

Медицинская сестра. Участница обороны Севастополя. Утром 4 июля в Северной бухте взята в плен. Гнали пленных через тюрьмы Симферополя, Славуты, Зоеста. А оттуда за отказ от работы на военном заводе отправили в лагерь смерти Равенсбрюк. Пленницы группировались по национальности, по землячеству – семьями, что давало возможность лучше знать друг друга, понимать и дружить. И мы, дагестанки, стали держаться единой группой. Вместе легче было переносить тяжелые дни неволи, наполненные издевательством, глумлением, смертельной опасностью.

Когда Клава находилась в Равенсбрюке, там были и маленькие дети. Это были дети умерщвленных фашистами партизан, командиров Красной армии, а также бойцов Сопротивления европейских стран. Советские женщины протестовали против зверского отношения к детям, против ночных аппелей в бараках. Они победили. Им разрешили взять некоторых детей себе. Женщины стали ухаживать за малышами, лечить тех, кто болен, делить с ними свой скудный паек. А после освобождения многие женщины с помощью командования Красной армии вывезли детей из лагеря с собой. Клава взяла девочку Надю Богданову. Фашисты вывезли ее из партизанского отряда Витебской области, где она была в семье бабушки.

Позже Надя воспитывалась в детском доме под Харьковом. Все годы шли поиски ее родителей. В 1953 году нашлись ее родственники, которые считали Надю погибшей. Надя переехала к ним в Ленинград. Они помогли Наде окончить техникум и встать на трудовой путь.

Смелянская Мария

Активный организатор борьбы групп сопротивления. «Маринка» – так звали ее узницы за доброту, оптимизм, отзывчивость к горестям подруг, за ее душевные украинские песни.

Мария в первые же дни войны пошла на фронт добровольцем, одновременно с мужем, старшим лейтенантом, вскоре погибшим в боевых сражениях.

Фронтовая жизнь Марии началась со службы в артиллерийском полку, санинструктором во взводах связи и разведке. Не раз участвовала в боевых операциях и была ранена. После госпиталя снова фронт. В июле 1942 года под Старым Осколом воинская часть попала в окружение… Долгие скитания по лесам, стычки с гитлеровцами и плен. Из Дарницы в эшелоне было отправлено на запад 250 женщин-военнопленных. Многие из них не миновали концлагерь Равенсбрюк.

Мария значилась в лагере под № 17442. Почти тысячу дней и ночей провела она в стенах лагеря, не уронив достоинства советского человека. Отказывалась от работы на военных предприятиях, трудилась в чулочной мастерской. Неоднократно подвергалась побоям, болела, намечалась на сжигание в крематории, сидела в штраф-блоке, выжила благодаря сплочению и дружбе узниц. Знание немецкого языка позволило ей более активно участвовать в работе групп сопротивления.

Строки из воспоминаний:

«Некоторые «историки», оправдывая гитлеровцев в жестокостях, заявляют, что по воскресеньям узницы не работали. Да, это так, но в этот день шли очередные истязания и глумления над женщинами. Эсэсманы с утра выводили голодных, намученных, больных женщин на бараков, строили всех в колонны по блокам и начинали гонять до полудня взад-вперед по центральной улице Лагерштрассе.

А гитлеровцы стояли и смотрели, улыбаясь, на это шествие униженных и угнетенных, как они еле волочатся от слабости, безобразно одетые женщины с кружками и с узелками хлеба на поясе.

Нас, военнопленных, также гоняли на воскресные «прогулки». В нашей группе сопротивления задумали выразить свой протест унизительному наказанию. Решили участвовать в марше, но по-своему. Стали готовиться, чтобы принять опрятный – парадный – вид. Сирена известила о начале «прогулки». На этот раз наш блок строился быстро в колонну по четыре человека. И, не дожидаясь команды блоковой надзирательницы, мы двинулись вперед торжественным маршем, четко, по-военному чеканя шаг, держа строгое равнение в рядах. За нами выходили колонны из других блоков.

И вот в первых рядах нашей колонны начали петь, сначала тихо, потом все громче и громче.

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна.

Идет война народная,

Священная война.

Проходя мимо эсэсовцев и командира лагеря Зурена, мы перешли на строевой шаг, и наша песня звучала еще громче. Эту песню подхватили в задних колоннах. Женщины гордо смотрели в глаза фашистам.

На их лицах мы увидели гнев, ярость, негодование.

– Убрать эту «красную банду», – зарычал Зурен вне себя от бешенства.

Да, в тот день было от чего разгневаться палачам. У нас же настроение было приподнятое, возбужденное, и мы ощущали свою победу.

Так мы добились освобождения от одного из диких, унизительных наказаний – «воскресных прогулок». Ведь администрации лагеря было невыгодно демонстрировать такой протест ротармеек – советских военнопленных.

Наш «марш» взволновал тогда всех заключенных Равенсбрюка, он доказал, как много значит организованность и сплоченность. Он явился толчком для усиления деятельности всех групп сопротивления».

Сокова Александра Николаевна

Поэтесса. Стихи начала писать в лагере. Эта женщина с берегов реки Волги, из г. Казани, где она работала медицинской сестрой в городской больнице. Уже на третий день войны она, как медицинский работник, была мобилизованы в ряды Красной армии.

Прибыв на Западный фронт, была зачислена в хирургическую группу отдельной роты. Участвовала в боевых сражениях, а в сентябре 1941 года в селе Оржица, близ города Гомеля, рота попала в окружение. Потом плен. Гнали из тюрьмы в тюрьму: Оржица, Дарница, Киев и снова Дарница, концлагерь Равенсбрюк…

Александра Сокова очень любила литературу, особенно поэзию. Много читала стихов русских и зарубежных поэтов. А потом все виденное, переживаемое она стала передавать в поэтической форме – стихами. Подруги стали называть ее «наша поэтесса»…

Стихи ее далеки от совершенства, но в лагере, в часы мук и страданий, их воспринимали тепло и радостно. Они вселяли в сердца веру в победу нашей армии. Александра Сокова старалась откликнуться на каждое событие, взволновавшее пленниц лагеря. Женщины иногда сами подсказывали темы о том, что видели их глаза, о том, что они переживали.

Многие стихи Соковой пленницы заучивали наизусть, подбирали знакомые мотивы песен и пели их в часы негласных сборов групп сопротивления.

Строки из воспоминаний:

«…Писать стихи было опасно, а еще опаснее хранить их: в блоках, где мы жили, эсэсовцы часто производили обыски, и если бы они обнаружили записи, то это привело бы к печальной развязке – к смерти…Писать приходилось на клочках газеты, на обрывках каких-то этикеток.

А когда посылали на земляные работы, на перевозку песка, то и там пользовались моментом писать стихи. Прутиком напишешь строфы на песке, а потом их запоминаешь. Да и подруги мне в этом часто помогали.

Стихи свои я прятала на территории лагеря, зарывая их в землю. Помогали прятать стихи подруги и даже больные, лежащие в ревире.

Чудом я выжила в Майданеке. Меня вновь привезли в Равенсбрюк, где вскоре пришло к нам освобождение.

Вот строфы из последнего стихотворения, написанного в лагере, в мае 1945 года:

И по-волшебному брамы раскрылись,

В прах разлетелись замки палачей.

Люди, что годы в застенках томились,

Вытрут кровавые слезы очей.

Стихи Александры Соковой (строфы):

К ТОВАРИЩУ (Посвящены Любе Конниковой)

За блок штрафной, за плети зверя

Ему отплатит наш народ!

КРЕМАТОРИЙ

Той дорогой прошли сотни тысяч людей.

Заводили их в камеру с газом.

Матерей и отцов, даже малых детей

Умерщвляли там сотнями разом.

Их телами топился камин вновь и вновь,

Пламя жаркое с дымом мешалось…

Так кипела людская невинная кровь.

Но таким же огнем месть рождалась.

«МАРШ СМЕРТИ» (песня на мотив «Раскинулось море широко»)

Здесь мучают, бьют, истязают,

Здесь голодом морят людей,

Здесь в мрачных застенках пытают

И женщин, и малых детей…

НАКАНУНЕ (ЯНВАРЬ 1946 Г.)

И горячее сердце бьется.

Свободы ждет, конца войны!

Нам скоро счастье улыбнется

И ширь полей родной страны!

ЭПИЛОГ СКАЗКИ (МАЙ 1946 Г.)

Славься же партия – сердце народа!

Красная армия, слава тебе!

Радость победы, наша свобода

Только куется в борьбе.

Никифорова Антонина Александровна

Военврач 3-го ранга Краснознаменного Балтийского флота. «Доктор Антонина» – так называли эту женщину. Для всех, кто ее знал в лагере, для всех заключенных, независимо от национальной принадлежности, она олицетворяла собой советскую женщину – с ее сердечностью, мужеством в достоинством. «Доктор Антонина» явилась одной из активных участниц сопротивления в ревире лагеря. Она оказала помощь многим в спасении их жизни.

Военную форму Антонина надела в первые дни войны, получив назначение в стационарный военно-морской госпиталь на острове Саарема (Эзель) в Балтийском море. В октябре 1941 года попала в плен и до января 1943 года перегонялась из лагеря в лагерь. В Майданек Антонина прибыла с партией первых русских пленниц. Много пришлось пережить смертельных ужасов, ведь в лагере все было подчинено одной цели – уничтожению людей. За протесты, за отказ работать на военных предприятиях партию ротармеек отправили в Равенсбрюк. Антонина как врач работала в 21-м блоке и ходила в ревир на вскрытие. Знание немецкого языка позволяло ей многое сделать для больных, лежащих в лазарете. Она помогала уничтожать карточки отобранных для отправки в газовую камеру. Обстановка в ревире была ужасная, наполнена смертельными опасностями, злодейскими экспериментами над больными. Гитлеровские врачи зверски обращались с больными и слабыми женщинами, все делали для уничтожения женщин и детей.

Строки из личных показаний врача Антонины Никифоровой о работе ревира (из документов комиссии военной части):

«…С 1944 года «транспорты» о заключенными стали приходить все чаще и чаще. Народу становилось все больше и больше. Число больных увеличилось, появились случаи смерти в блоках. Вспыхнула эпидемия тифа. Больных изолировали, но вся система лагеря была такова, что бороться с заболеваниями было почти невозможно, и брюшной тиф выбирал себе все новые и новые жертвы, тем более что изолировались только резко типичные случаи, а подозрительные оставались в блоках.

…Пищевой рацион уменьшился. Пол-литра супа из кормовой брюквы и 150–200 граммов хлеба на холоде, при тяжелой физической работе, при выстаивании по нескольку часов на аппеле – это сразу же сказалось на более слабых и больных. Появились голодные отеки. Колонна по уборке трупов с трудом справлялась со своей работой, объезжая блоки и забирая трупы два раза в день.

К этому же времени, к январю, закончилась постройка нового крематория. Теперь дым и пламя из двух печей освещали темный пустой лагерь вечером.

С 28 января по 31 марта число больных было отправлено в газокамеру из блоков 6–7–10 – более 600 человек».

Абрамова-Калмыкова Надежда Ивановна

Надежда не была на фронте. Весной 1941 года, окончив два курса педагогического института (иностранное отделение), она поехала на каникулы к родителям, в деревню Нурма близ Ленинграда. Здесь и застала ее война, страшные дни оккупации. За саботаж, за отказ работать на врага, она была арестована. Сидела в тюрьме, подвергалась пыткам и истязаниям.

Зная хорошо немецкий и французский языки, она смело выражала свой протест, сопротивляясь зверским расправам фашистов.

В начале 1942 года Надежда была отправлена в Равенсбрюк. Прошла через все муки и страдания. Активно участвовала в группах движения сопротивления.

Аридова Зинаида Васильевна

Медицинская сестра, прибывшая в Равенсбрюк весной 1942 года с первой партией советских женщин – военнопленных. Многие помнят Зину, молодую красивую девушку с берегов Волги, умевшую врачевать раны не только медикаментами, но и добрым, подбадривающим словом.

Работая в ревире, она сердечно и заботливо ухаживала за больными, многим помогала избавиться от «черного транспорта» – дороги к смерти. Аридова недолго пробыла в ревире.

За гуманность и милосердие невзлюбил ее старший врач Трейте, постарался избавиться от ротармейки, включив ее в число штрафников, которых отправляли на авиационный завод в Барт. Там Зина отказалась работать на врага, заявив, что по существующим международным конвенциям ее, как военнопленную, не имеют права использовать на производстве вооружения.

– О, ты еще помнишь о конвенциях! – расхохотался ей в лицо комендант. – Я заставлю тебя забыть и свое имя.

Зину в этот день жестоко избили, а потом эсэсовец с собакой каждый день приводил Зину в цех и силой усаживал к конвейеру. Надзирательницы толкали в спину, в бока, выламывали руки, били до голове, требуя, чтоб она работала.

Но Зина упорно отказывалась, сопротивлялась, не прикасалась к авиачастям, которые проплывали на ленте конвейера перед затуманенными, полными слез глазами Зины.

Ежедневные избиения, зверские расправы и глумления подорвали физические и духовные силы Зины. Она не могла выдержать этих мук и страданий.

Однажды, когда ее вели на работу, она бросилась к забору на колючую проволоку, через которую был пропущен ток высокого напряжения.

Клем Евгения Лазаревна

«Учительница из Одессы» – так называли эту добрую и мужественную женщину, прошедшую через все испытания лагерной жизни. Она возглавляла группу сопротивления русских женщин.

По профессии она была преподавательницей истории в университете г. Одессы.

В первые же дни войны добровольно пошла на фронт. Участвовала в обороне Севастополя, где и попала в плен. В Равенсбрюк она прибыла с партией женщин-военнопленных, схваченных в огне пожарищ Севастополя. Еще в дороге к фашистским лагерям она явилась для узниц лучом света и тепла, находила слова утешения и сочувствия, ухаживала за больными, поддерживала законы дружбы и товарищества.

В Равенсбрюке работать посылали туда, где трудно: на погрузку и разгрузку песка и камня, на дежурства по ревиру. И где бы она ни была, всюду находила возможность что-то сделать, сказать, подбодрить, утешить женщин.

Будучи старше других по возрасту (ей было 46 лет), обладая мудростью и большим жизненным опытом, она среди заключенных лагеря пользовалась большим авторитетом. Свободно владея немецким и французским языками, она устанавливала дружеские интернациональные связи с женщинами национальных групп сопротивления.

Узниц восхищали ее большая любовь к людям, умение сплачивать их, вселять веру в победу. Она не давала окружающим падать духом, вселяла уверенность в неизбежный разгром фашизма.

По памяти начертала она карту Советского Союза и по ней показывала узницам продвижение Красной армии.

Сведения о событиях она черпала из немецких газет, которые ей разными путями доставали немецкие и чешские подруги. Хотя она и знала немецкий язык, но читать ей было трудно из-за близорукости, а очки ее разбились еще в штольнях Севастополя.

Каждую субботу, во время ужина или перед сном, проводились беседы о событиях в лагере, на фронте, а иногда и на исторические темы народной борьбы.

Евгения Лазаревна с большой конспирацией, повседневной осторожностью, вела среди узниц большую воспитательную и образовательную работу. Организовала группы по изучению немецкого языка, истории КПСС и др.

В условиях строгого надзора она находила минуты и часы для бесед и лекций, живо, образно, с примерами она просто и доказательно объясняла молодежи законы классовой борьбы.

Узниц часто удивляла эрудированность этой женщины, ее глубокая память и широта знаний жизни. Она цитировала тексты Женевской конвенции 1929 года о правах военнопленных. И тогда, когда был организован протест против «черного транспорта» на 800 человек, Евгения Лазаревна перед фашистами, на немецком языке, четко и громко (наизусть) прочла текст Женевской конвенции, требуя отмены зверского насилия над военнопленными.

Какие надо было иметь мужество и смелость, чтобы выступать за колючей проволокой в защиту прав человека.

Эта женщина, учительница из Одессы, как никто, умела вселить в узниц веру в победу над фашизмом, в победу Красной армии над гитлеровским полчищем.

После победы над фашистской Германией Евгения Лазаревна вернулась на родину. Однако прожила недолго: организм был слишком подорван муками, перенесенными ею на фашистской каторге, в лагере смерти Равенсбрюке[771].

Верные подруги и друзья по плену в знак уважения, любви и дружеских чувств к Евгении Лазаревне в Одессе установили на ее могиле обелиск-памятник.

Конникова Любовь Семеновна

Врач-хирург, военнопленная. Эта женщина, несмотря на пытки, зверские расправы над ней, осталась верной солидарности узниц групп сопротивления фашизму. Она активно помогала в организации саботажа на военном предприятии. Вместе с подругой Касей Павловской (из Львова) решительно отказалась работать на вооружение врага. За это они были подвергнуты унизительному наказанию «фюнф унд цванциг», так оно называлось по количеству палочных ударов, которые обрушились на заключенного.

В официальном акте от 9.05.1945 года комиссия в составе представителей от военной части и от заключенных в разделе «Система издевательств над заключенными» отметила: «Каждого, направляемого в штраф-блок, избивали плетками или палками – 25 ударов, заставляя выполнять истязания самих же заключенных в присутствии коменданта лагеря и врача СС. Некоторое лица, получившие 25 ударов, умирали на месте или долго болели, например Масловская Александра, 25 лет, умерла тут же. Конникова Люба длительное время болела».

Этот акт был обвинительным документом на Нюрнбергском процессе, где судили непосредственных виновников преступлений по лагерю Равенсбрюк.

Строки из воспоминаний:

«Меня привели в подвал. Посреди комнаты стоял низкий полустол-полускамейка. Положили животом на стол. На маленькую скамеечку ставили колени, руки, вытянув вперед, связали ремнями, как и ноги. Голову замотали одеялом – нечем было дышать. Палка, костяная, из двух частей, соединенных кожей. При экзекуции находились комендант, старшая надзирательница и доктор Трейте. Я старалась не кричать и, кажется, не кричала. Телу было больно, но душе еще больней».

После такого наказания Любу с Касей направили в штраф-блок. Узницы его называли: «Лагерь в лагере». Штрафной блок был отделен от других блоков специальной оградой. Сюда попадали после предварительного заключения в бункере.

В штраф-блоке держали заключенных от одного месяца до двух лет. Заключенных штраф-блока посылали на самую тяжелую работу: на перетаскивание камня, переработку человеческого кала для удобрений, при этом паек лагеря для штрафников сокращался наполовину.

Попасть в штраф-блок значило оказаться в условиях еще более ужасных, чем в самом лагере, пройти через такую духовную пытку, перед которой меркли пытки физические.

…Самым страшным здесь были не голод, не холод, не вонь от параши, не вши и не побои, а атмосфера полного морального растления, которую создавали содержавшиеся в штраф-блоке немецкие воровки, проститутки… И какой же удивительной стойкостью нужно было обладать, чтобы уберечь душу свою от этой гнили. И если бы не помощь подруг, интернациональная дружба, то далеко не все могли бы выстоять.

Чаяло Тамара Ивановна

Опытный врач-терапевт. Служила в пограничной зоне 64 Тираспольского района. На землю Украины война пришла быстро. Тамара участвовала в обороне Одессы и Севастополя, заботясь о раненых воинах.

Известно, что в те дни среди фронтовых врачей женщины составляли 41 %, среди военных хирургов – 43 %, военных фельдшеров – 43 %, медицинских сестер – 100 %, а санинструкторов и санитарок – 40 %. Выполняя свои обязанности, они проявляли бесстрашие, совершали подвиги, равных которым история не знала.

Именно таким врачом и была Тамара Чаяло. В ожесточенной схватке с гитлеровскими бандитами в Севастополе попала в плен, потом прошла путь лагерей и тюрем! А с февраля 1943 года прибыла в Равенсбрюк с большой партией военнопленных советских женщин.

Она мужественно переносила все муки, рабство, глумления. Участвуя в движении сопротивления, Тамара многое сделала для облегчения страданий узниц, была инициатором организации саботажа, протестов против зверских расправ с женщинами и детьми.

Губаревская-Аллавердян Аида Сергеевна

«Борец против фашизма» – таким почетным международным значком награждена Аида за ее активное участие в общей борьбе о фашизмом. Более двух лет она пробыла в концлагере Равенсбрюк, пережив все ужасы фашистского рабства.

Знание немецкого языка дало ей возможность принимать деятельное участие в группах сопротивления лагеря. Узницы ласково, шепотом иногда приветствовали ее «наш агитатор».

Прямо со студенческой скамьи, из г. Астрахани она прибыла на Сталинградский фронт в полк противовоздушной обороны. В дни ожесточенных боев, в августе 1942 года, шла массированная бомбежка. Город горел. В сентябре дивизион был окружен вражескими танками. В этот день силы были неравны. Взяты в плен.

В течение пяти месяцев гоняли по фашистским тюрьмам и лагерям, слабых и больных пристреливали конвоиры. За каждый протест, сопротивление расплачивались жизнью.

В Равенсбрюк прибыла 27 февраля 1943 года. Определена была в 33-й блок – русских военнопленных, который явился центром всех лагерных событий, инициатором всех дел сопротивления против фашистского гнета и насилия.

Строки из воспоминаний:

«В числе групп сопротивления активную работу вела советская группа военнопленных во главе с Е.Л. Клем. С первых жe дней пребывания в лагере я была вовлечена в общественную работу группы сопротивления. Мне поручалось сообщить все новости о жизни лагеря, о событиях на фронте, о прибытии новых узниц.

…Выручая друг друга в обыденных лагерных бедах, мы научились бороться, отстаивать общие интересы; сплоченность, дружба и помогла нам выстоять, с достоинством перенести все муки и страдания».

Харламова Нина Федоровна

Врач-хирург. Капитан медицинской службы. До войны работала в районной поликлинике г. Москвы. В дни ожесточенных боев при обороне Севастополя вместе с ранеными бойцами попала в плен. В Равенсбрюк прибыла весной 1943 года с большой партией советских военнопленных, среди которых было 62 врача. Нина Харламова, как и многие другие врачи, скрывала свою профессию, избегая работы с эсэсовскими врачами.

По поручению групп сопротивления они охотно лечили узниц в блоках, вели санитарно-просветительскую работу.

Нина Харламова организовала курсы медицинских сестер, читала им лекции. За чуткость, доброту и светлый дружеский юмор она была любима не только среди своих, но и зарубежных подруг.

Тяжелый труд, изнурительный режим лагеря с каждым днем подрывали силы. Узниц выводили «на песок» сразу же после утреннего aппеля. Им не разрешали надевать теплые платья, чулки и покрывать голову косынкой. А было самое начало весны, стояли холода, дули ветры, беспрерывно лили дожди. Шло повальное заболевание. Больных же, как правило, не лечили, а определяли на «черный транспорт» ближе к газовым камерам и крематориям.

Нина Харламова часто пересылалась из лагеря в лагерь.

Строки из воспоминаний:

«Гитлеровцы придумали еще один способ издевательства над людьми – «хождение по кругу». Они гнали заключенных из лагеря в лагерь, все время держа их под страхом неминуемой смерти. В Равенсбрюке не убили – сожжем в Майданеке, уцелели в Майданеке – уничтожим в Освенциме. Возможно, и к нам они решили применить эту психологическую пытку.

К весне 1945 года я закончила свой второй круг по лагерям из Равенсбрюка в Зальцгиттер-Бельзен и снова в Равенсбрюк, где на месте лагеря расположился уже советский военный госпиталь. Мы были освобождены».

Захарова Зоя Михайловна

Совсем юной девчушкой, окончив школу, она, пройдя курсы медицинских сестер, стала работать в госпитале, размещенном в штольнях Инкермана. Участвовала в обороне Севастополя. В часы сильного обстрела была ранена в руку. На пути к бухте, при сопровождении раненых бойцов, автобус попал под обстрел гитлеровцев и был захвачен. Перегоны из лагеря в лагерь: Симферополь, Славута, Ровно, Зоест и Равенсбрюк. Раненая рука не заживала, гноилась рана.

В Равенсбрюке действовал звериный закон: каждый, кто был ранен, болен или просто ослабел и не мог работать, подлежал уничтожению.

Так Зоя попала на «транспорт» в Майданек.

В Майданеке, работая в кухне, Зоя залила плиту водой, сорвав обед гитлеровцев. За это понесла тяжкое наказание – 25 плетей. Пороли у всех на глазах, а потом поставили к «столбу позора» на обозрение всего лагеря.

Позже, больную и слабую, Зою опять включили в списки на «черный транспорт» и направили обратно в Равенсбрюк.

Вернувшись в 32-й блок, в свою семью военнопленных, Зоя получила поддержку подруг. Подлечили, помогли восстановить силы. А главное, она приобщилось к общей борьбе – сопротивлению, борьбе за сохранение жизни узниц.

Работая в кессель-колонне, вместе о подругами три раза впрягались в шестиметровую телегу, развозила бочки о баландой по баракам, а там легко и свободно устанавливала дружеские связи.

При получении на кухне супа и хлеба старалась разными путями получить сверх нормы, лишний бачок супа или буханку хлеба. Это все шло на поддержку больных и слабых, на питание голодавших детей.

Плещеева Майя Степановна

За годы войны было проведено несколько специальных комсомольских мобилизаций в Красную армию. Весной 1942 года, откликнувшись на призыв к девушкам-комсомолкам, Майя пошла служить в ряды Красной армии. Участвовала в обороне Сталинграда, была в зенитно-артиллерийском полку – прибористкой (г. Купянск).

В середине августа налеты вражеской авиация участились. Силы были неравные. Майя была ранена в левую руку. Вражеские танки фашистов окружили полк. Вместе с артиллеристами Майя попала в плен.

Она прошла тяжелые испытания в лагерях военнопленных – Миллерово, Бобринск, Смела, Ровно, Зоест. За отказ от работы на военных заводах большую партию, свыше 500 человек, весной 1943 года направили в Равенсбрюк.

Майя в лагере была в рядах сопротивления. Она входила в колонну протестующих против отправки 800 женщин «черным транспортом», она была солидарна и в объявленной трехдневной голодовке. Поддерживала она и саботаж – брак на предприятиях филиала лагеря в г. Барте. Силы к борьбе ей давала дружба подруг, их помощь при болезни, их добрые слова в трудные часы, которых было так много.

Головина Ольга Васильевна

Разведчица – боец невидимого фронта. Окончив радиоучилище в сентябре 1943 года, Ольга была направлена на 4-й Украинский фронт. Ей предстояло работать в тылу врага.

В октябре 1944 года с группой в шесть человек Ольга была заброшена в Венгрию. Задание выполнить не удалось, попала в плен. Она прошла в Будапеште тяжелые пытки и истязания гестаповцев. Сидела в тюрьме, потом в крепости Комаром.

В декабре 1944 года с группой пленниц – югославских женщин, Ольга была отправлена в Равенсбрюк. Здесь прошла она все муки и страдания, здесь она нашла и силу интернациональной дружбы. Ведь после тюрем и гестапо оно болела и была слаба. Именно подруги спасли ее от крематория.

Но и Ольга, в меру сил своих, помогала группе сопротивления в заботе о детях-пленниках. Работая в кессель-колонне. Ольге приходилось больше всех общаться с детьми. Она изыскивала возможности помочь детям дополнительной миской супа, куском хлеба. Рискуя жизнью, женщины достали одежду, обувь, лоскуты, из которых сами шили им одежду. Ольга была одной из организаторов новогодней елки для детей в канун 1945 года.

Горева Екатерина Семеновна

Участница обороны Москвы. Разведчица 3-го Украинского фронта. Вместе с партизанкой Верой Ивановой-Сарафановой в конце августа 1944 года на парашютах совершила прыжок за линию фронта, но вместо Румынии, как планировалось, они попали на погранзаставу Венгрии. Подверглись допросам и пыткам гестапо. Сидели в тюрьмах Клужа, Будапешта, Праги и Вены. А в конце октября 1944 года были отправлены в Равенсбрюк.

Горева и Сарафанова были уже последними пленницами, прибывшими из Советского Союза. Они были вестниками успешного продвижения Красной армии, успехов битвы под Москвой.

Катя пробыла в Равенсбрюке восемь месяцев. В 32-м блоке собралась группа москвичей, возглавляла ее Мария Петрушина – ее так и называли «Мария-Москва». А Катю звали по ее имени разведчицы. Имени, с которым ее возили по лагерям и тюрьмам.

Баранова Нина Павловна

Узница восьми фашистских концлагерей. В 1965 году была удостоена почетной медали «Борцу против фашизма». Она избрана вице-президентом Международного комитета бывших узниц фашистского концлагеря Равенсбрюк.

Нина Баранова – медицинская сестра, участница обороны Москвы. После разгрома фашистских войск под Москвой была направлена на Сталинградский, а потом Донской фронты. При окружении в районе г. Изюма была взята в плен.

Два раза Нина с подругами совершала побег, но неудачно. Снова и снова они оказывались за колючей проволокой. Их избивали, морили голодом, сажали в карцер. За отказ от работы на военных предприятиях, за протесты и сопротивление гоняли из лагеря в лагерь. Так Нина прошла ужасы восьми фашистских лагерей: Барвенково, Павлоград, Днепропетровск, Славута, Холм, Майданек, Равенсбрюк, Лейпциг. И еще «марш смерти», когда палачи, заметая следы своих преступлений, выгнали колонну в три тысячи человек и расстреливали их на ходу.

Чернова Виктория

Виктория Чернова родилась в концлагере Равенсбрюк 26 августа 1944 года. В те дни всем новорожденным режим лагеря готовил медленную, мучительную смерть. Мать Виктории Чернова Е.Н. была взята в плен в январе 1944 года. Будучи беременной, прошла лагеря Холм, Майданек, Равенсбрюк. А когда родилась Виктория, то мать все время была под угрозой быть сожженной вместе с ребенком в крематории.

За 8 месяцев своего пребывания в Равенсбрюке Лиза только с помощью русских и зарубежных подруг могла сохранить жизнь дочери и вернуться на родину.

После лагеря Виктория росла общительной и любознательной девочкой. Учеба ей давалась легко. Любовь к труду учителя у нее проявилась рано. В семье она часто устраивала игры «в школу», где сама выступала в роли учительницы, а учениками ее, конечно, – младшая сестра Катя и брат Володя. Мечта ее сбылась. В 1966 году она окончила педагогический институт (физико-математический факультет) и работала в почетных рядах школьных учителей.

Бойко Леонида Васильевна

Участник обороны Одессы и Севастополя. Связист – это боец переднего края, ее лагерный номер – 17350. Подруги называли ее «Ястребок» – необычайно деятельная и энергичная, участвовала во многих мероприятиях групп сопротивления. Выступала в колонне общего протеста военнопленных, как и все, поддержала трехдневную голодовку. По заданию руководителя группы сопротивления Е.Л. Клем доставала сведения и писала листовки о продвижении Красной армии на фронтах.

Леля Бойко по профессии учительница. Даже в неволе она находила возможность заниматься любимым трудом – учила русскому языку полек и француженок. Это помогало ей проводить беседы с ними. Но Лелю Бойко выследили эсэсовцы. Они боялись сближения, солидарности женщин разных национальностей. Ее отправили сначала в штрафной блок, а потом в Бельзенбергский лагерь[772], который назывался «смертельно-карательным еврейским лагерем». Печи крематория этого лагеря пылали днем и ночью. Штабеля трупов, сложенные около крематория, достигали высоты двухэтажного дома. Лелю Бойко и других узниц спасло окончание войны.

Данилова (Татько) Антонина Алексеевна

Военврач, хирург 4-го ранга. Лагерный номер – 17414.

Молодой врач, только что окончила Донецкий медицинский институт и сразу уже 26 июля 1941 года была направлена в эвакогоспиталь Западного фронта. Позже, в период ожесточенных боев под Сталинградом, служила в 783-м полку 62-й армии. В августе 1942 года попала в плен…

В Равенсбрюке с февраля 1943 года. Антонина являлась активной участницей группы сопротивления. Как врач, она многое сделала для сохранения жизни заключенных, помогла избежать зверских расправ и глумления. За содействие больным узникам в освобождении от тяжелых работ, Татько несла наказания. Восемь месяцев она была в штраф-блоке.

Среди военнопленных она была в почете – как участник битвы за Сталинград. В мирные дни она стала ученым, кандидатом медицинских наук. Имеет боевые награды: орден Красной Звезды за участие в Сталинградской битве и восемь медалей.

Труд ее в мирные дни отмечен высокими наградами – орденом Октябрьской революции, почетной медалью в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина.

Участвует в международных встречах борцов сопротивления. Ведет широкую переписку с бывший узницами Равенсбрюка.

Денисова Клавдия Александровна

Медицинская сестра. По призыву Антифашистского комитета советских женщин, созданного в сентябре 1941 года, Клава и ее четыре подруги, окончив курсы медицинских сестер, пошли на фронт. Участвовали в обороне Севастополя. Здесь четверка «чернобровых», как ласково называли их бойцы, получили боевое крещение, впервые увидели кровь, муки и смерть воинов. Шли ожесточенные бои. 1 июля 1942 года врагу удалось ворваться в город. Севастополь горел.

Строка из воспоминаний:

«Мы находились в Северной бухте, ожидая корабль, который должен был тогда увезти раненых. Но появились вражеские танки и мотоциклисты. Вместе с ранеными бойцами мы были взяты в плен».

Гнали пленных через тюрьмы, лагеря оккупированных земель. Болезни, голод, холод, зверские расправы и расстрелы. За отказ работать на врага – в Равенсбрюк.

По дороге и в лагере Клава встретила еще трех землячек из Дагестана. Все семь они жили одной семьей. Выжили они только благодаря своей сплоченности и дружбе, помощи зарубежных подруг.

Смирнова Ольга Ипполитовна

Ольге было 18 лет, когда она, окончив среднюю школу и курсы медицинских сестер, пошла на фронт. Служила в истребительном батальоне. В декабре 1941 года была переведена в оперативный отдел. Участвовала в боевых операциях, а в феврале 1942 года при выполнении задания была захвачена гитлеровцами, попала в плен. Возили по лагерям. Ольга делала попытки к побегу, за что ее в сентябре 1942 года заключили в Равенсбрюк.

Лепина (Савельева) Зоя Николаевна

Связистка. Участница боевых сражений в обороне Севастополя. В боях ранена. Раненую ее и взяли в плен. В лагере Зоя болела тифом, ослабла, и ее фашисты наметили для отправки в Люблин, на уничтожение. Зое удалось из колонны «черного транспорта» бежать и скрыться в 32-м блоке. Три дня узницы прятали ее на чердаке. Узницам угрожали расстрелом за укрывательство.

Зоя не хотела подвергать наказанию весь блок. Сама вышла на работы по погрузке песка, где надзиратели и заметили ее № 17426. Повели к коменданту. Зоя заявила, что пряталась в песке. Арест на 12 суток. Стоял февраль, стены бункера обмерзли, бетон покрылся скользкой ледяной коркой. Эсэсовцы сняли с нее деревянные колодки, накидку и косынку с головы. Потом судили в гестапо. Присудили Зое месяц бункера и штрафной блок пожизненно, а ей было 22 года.

Не избежала Зоя и наказания за побег – избиения резиновыми палками. Били ее полицайки, считать же удары заставили Зою. Она сосчитала до десяти и потеряла сознание. Год в штраф-блоке! Это ужасное испытание человеческих сил.

Весной 1945 года Зою включают в «черный транспорт» и направляют в Бельзенский концлагерь, где печи крематория пылали днем и ночью. Сжигать мертвых не успевали, оставшиеся трупы складывали штабелями. Были случаи, когда туда жe, к мертвым, бросали и умирающих людей.

Только с помощью друзей Зое удалось перейти из второй зоны в первую, где были советские военнопленные. А через несколько дней к лагерю подошла Красная армия и освободила узниц от фашистского плена.

Ластовская Нина

Нине было 15 лет, когда враг пришел на советскую землю. Молодежь и детей увозили в рабство. В конце августа 1942 года ее привезли в Мюнхен. Как скот для продажи, повезли на базар. Там по 2–4 человека продавали фермерам, в личные хозяйства заводчиков. Нину купили как кухарку для черновой работы на кухне. За протест, за непослушание Нину обвинили в намерении убить хозяйку. Сдали Нину гестаповцам. Судили и в начале февраля 1943 года отправили в Равенсбрюк. За отказ от работы на военном предприятии «Сименс», Нина была посажена в бункер, подвергнута избиению плеткой. Посылали на тяжелые работы, разгрузку баржи с углем. Нина от слабости упала. Ауфзеерка с собакой подбежала к Нине и хотела избить ее. Все узницы, а их было около ста, выразили протест против жестокости и отказались продолжать разгрузку баржи. Это было победой.

Цепенникова Ефросинья Сергеевна

Фельдшер, медицинская сестра. Из далеких глубин Сибири, где не слышны были громовые раскаты войны, эта женщина добровольцем пошла на фронт.

Оставив семью, малолетнюю дочь, она откликнулась на призыв Родины, включилась в ряды борцов о фашизмом.

Среди медицинских сестер она была старшей, eй было 40 лет. Для всех она была ласковой и доброй, заменявшей им мать. Да многие узницы так и называли ее «мамой».

Ефросинье Сергеевне много тяжелого, смертельно опасного пришлось испытать на всех этапах пребывания в фашистских концлагерях. И все же она сохранила светлую и чистую душу, женственность и материнскую нежность к окружающий ее людям.

Она была примером для молодежи и в стойкости, сопротивлении и борьбе с действиями палачей. И когда кто-либо падал духом, Ефросинья Сергеевна обычно говорила: «Ты же избрала себе путь борца, так будь им!»

В Равенсбрюк она прибыла из других лагерей в начале 1945 года. Вскоре, 14 апреля, ее уже отправили в колонне в сторону Чехословакии, a 23 апреля она была освобождена прибывшей сюда Красной армией.

Снисаренко Вера Ивановна

В колхозе Вера была хорошим организатором производства, возглавляла комсомольское звено полеводов. В начале войны сама вызвалась с подругами копать противотанковые рвы. Летом 1942 года, в дни фашистской оккупации, выражала протест против действий эсэсовцев и полиции, защищая колхозников от истязаний.

Осенью 1942 года Веру забрали и с группой сельской молодежи отправили в Германию. В пути Вера с комсомольцами условились не работать на военных предприятиях. За протест их посадили в Гамбургскую тюрьму. После семи месяцев тюрьмы ее заключили в концлагерь Равенсбрюк. Направили работать в Барт, на самолетостроительный завод. Вера и здесь выразила свой протест, отказавшись от работы. За отказ последовало наказание: обливание водой и стояние на морозе.

Веру облили водой и заставили несколько часов стоять на холоде. Она была одета как все узницы. Мокрое тряпье ее замерзло, сама она окоченела от мороза. После этого Вера заболела воспалением легких, а потом и туберкулезом. Тогда ее обратно вернули в Равенсбрюк, в барак для туберкулезных больных. Лечения не было. Ее гоняли больную на аппель при температуре в – 40°, держали часами под холодным дождем.

После этого, с мая 1944 и до весны 1945 года, она уже не могла подняться. Подруги много раз спасали ее от «черного транспорта», укрывая от глаз эсэсовских врачей… И все же ей не удалось дожить до дня освобождения. В 20 лет погасла ее жизнь. 31 марта Веру увезли в газовую камеру. Зайдя в нее, она умерла сразу, от разрыва сердца.

Tекст письма бывшей узницы фашистского концлaгeря Равенсбрюк Веры Снисаренко от 31 марта 1945 года:

«Як я умру, то прошу, кто есть добрый человек, оповестить мою роднюсенькую мамочку, также сестричек и братика, что погибла я в чужой стороне. Хай не плачут за мной и не журятся. Хай живут дружно и мирно в семье. Хай любят друг друга и Родину.

Як хочется до дому! Ой! Неужели придется мне здесь погибнуть? Нет, я еще ж молода, я еще ж не знала ничего в жизни. Мне так хочется, хочется жить…

…Дорогие друзья! Мне судьба не сулила, но у меня есть надежда, что вы вернетесь в родные края. Немке Гале желаю счастья, и вернуться ей на волю, и встретиться, с кем она желает, и счастливо жить весь свой век. Француженке Марии горячий сердечный привет. И всем, кто меня знает, желаю всем хорошего.

А тебе, Шурочка, шире и шире благодарность. Я тебя никогда не забуду. Для меня все равно, що ты, що родная мама. Целую тебя в щечки, а в губы боюсь, потому что я легочная. Благодарю от всего сердца за твою доброту… Вера».

Это письмо Веры из 10-го блока было передано ее подруге, украинской девушке, одной из оставшихся в живых узниц, Шурочке – Александре Саломашенко.

Саломашенко после освобождения передала это письмо в редакцию фронтовой газеты 49-й армии в мае 1945 года. Сотрудник газеты, военный корреспондент М.М. Златогоров (Гольдберг), вручил письмо матери Веры Татьяне Кондратьевне Снисаренко.

Шульжук Зинаида Николаевна

Только что окончила среднюю школу. По комсомольской путевке готовилась ехать в село работать библиотекарем. А тут война. В период оккупации попала в плен. С большой группой молодежи Зину отправили в Германию. Работать на военном производстве Зина отказалась. Послали чернорабочей на кухню. Там Зина изловчилась и достала буханку хлеба для подруг, готовившихся к побегу. Побег не всем удался. Часть девушек была поймана. Фашисты дознались, откуда у них хлеб. За содействие к побегу Зину арестовали. Она прошла допросы и суды по четырем тюрьмам. Сослали в Равенсбрюк, куда она прибыла в марте 1943 года.

Работала на самых тяжелых работах: каменщиком, на тачках возила шлак, впрягалась в раму катка по благоустройству двора лагеря.

Вскоре была послана на фабрику «Сименс». Зина не стояла в стороне от действий русской группы сопротивления. Участвовала в подготовке листовки 1 мая. Написала текст песни «Мы живем близ столицы Берлина». Пели ее потом во многих концлагерях. Стали искать автора. Кто-то донес, предал Зину. Однажды утром прямо с аппеля эсэсовцы взяли ее на расправу. В кабинете старшей эсэсовки Зину избили и посадили в бункер. Трое суток «оне фрессен», то есть «без еды», трое суток стояние по колено в холодной воде. После этого наказания Зина долго болела. А песня, песня ее жила. Она дополнялась новыми строчками из жизни каждого лагеря.

Житнева (Полищук) Любовь Яковлевна

Телефонистка комбината «Ростовуголь». Участница обороны Ростова. С эшелоном эвакуированных детей она отправила и свою четырехлетнюю дочь, сама же осталась при штабе эвакуации, помогая отправлять в тыл машины с ранеными бойцами. В дни оккупации города была взята в плен. Люба Житнева была узницей трех фашистских концлагерей. Первый – в г. Шпитале (Австрия), где за саботаж сидела в карцере. Совершила побег. Лесами пробиралась к линии фронта. Через три недели была поймана. Гоняли по тюрьмам гестапо. Пытки и допросы. Судили. За побег, за отказ работать на военных предприятиях была приговорена к ПОЖИЗНЕННОМУ заключению в Равенсбрюк.

Прибыла в лагерь в конце 1943 года и помещена в 33-й блок, в котором находились немецкие женщины-антифашистки Мария Запотоцкая, Роза Тельман и другие мужественные борцы Сопротивления. Работая в бетрибе, Люба и здесь продолжала срывать планы и останавливать машины.

В конце 1944 года Любу отправили уже в третий концлагерь – Гентин, на амуниционную фабрику. Освобождение узницы лагеря получили 7 мая 1945 года с приходом танковых частей Красной армии.

Оловянникова Екатерина Ивановна

Партизанка. Война вошла в ее дом сразу на рассвете 22 июня 1941 года. Жила она в поселке под Белостоком, где служил ее муж – лейтенант танкового батальона. Внезапный налет фашистской авиации. Зарево пожара, отряд десантников – уничтожало все живое.

Фашисты вырвали из рук Кати двух малолетних детей и бросили в пылающий костер. Жажда мести за гибель своих детей тянула ее к переднему краю борьбы с фашизмом. Она стала партизанкой отряда Н.И. Кравченко, действовавшего в гродненских лесах. Выполняя задания связной на молочной фабрике, организовала брак масла, отправляемого в Германию. Была арестована и заключена в тюрьму.

Катя Оловянникова была узницей фашистских концлагерей: в Песках, в Майданеке, в Равенсбрюке, в Гриненсберге. Подвергалась истязаниям, сидела в бункере, заключена была в блок смертников, которых фашисты вели на уничтожение в местечке Фитлюбе (близ Лейпцига), но не успели. Узниц спасли бойцы армии маршала Рокоссовского 3 мая 1945 года.

Ванченко-Писанецкая Вера

Боец ударной десантной группы Ленинградского фронта. В плен Вера была взята 14 сентября 1942 года и направлена с большой партией пленных в Германию, на завод в г. Гентин.

«В Гентине на военной заводе Ванченко-Писанецкая была избрана старшей у семисот девушек (военнопленных). За несколько месяцев под ее руководством брак по выпуску боеприпасов достиг четырнадцати эшелонов, которые были возвращены на завод.

Началось расследование и поголовное избиение всех рабочих; тогда Вера выступила перед палачами и заявила: «Никого не избивайте, виновата я». Вера была арестована, взята эсэсовцами на допрос. В феврале 1944 года отправлена в Равенсбрюк и заключена в тюрьму со строгим режимом.

На стене одной из камер бункера каким-то острым предметом было нацарапано: «Вера Ванченко-Писанецкая. Ожидаю расстрела… 10 ноября 1944 г. Родина, почему ты так далека?»

В августе 1944 года, перед смертью, Вера содержалась в Равенсбрюке в тюрьме-одиночке (бункер) № 58; осенью 1944 года она была повешена[773].

Токорева (Сермяшко) Тамара Павловна

В дни оккупации г. Печи семья железнодорожника Сермяшко активно помогала партизанским отрядам бригады имени Щорса.

Тамаре было тогда 14 лет, но она по поручению отца ходила на явки, передавала сведения о прохождении воинских эшелонов, распространяла листовки среди населения, была проводником по партизанским тропам в смоленских лесах.

По доносу прислужников фашизма 20 октября 1943 года эсэсовцы ворвались в дом Сермяшко. Арестовали отца и брата, посадили их в тюрьму, откуда они уже не вернулись. А мать Христину Иосифовну (1904 г.р.) и дочерей Тамару и Ларису (1930 г.р.) отправили в Германию. Почти два года плена. Истязания, болезни, страдания в фашистских концлагерях Майданек, Равенсбрюк, Нойбранденбург. Горе разлуки с младшей сестрой Ларисой, увезенной с партией детей неизвестно куда… Изнурительный труд на авиационном заводе в Нойбранденбурге, где работали по 12–14 часов, подвергались повседневным избиениям. Так, весной 1945 года обермайстер избил мать Тамары, ударив молотком по голове.

В канун Победы, 26–27 апреля, выгоняли из блоков около шести тысяч человек и, выстроив в длинную колонну, повели в Варен, где работало пять крематориев. Палачи же план свой изменили. Завели колонну в лес, где и должны были расстрелять всех узниц. Идущие за колонной каратели уже успели расстрелять несколько рядов, но шум канонады Красной армии спугнул их. Убежала и охрана. Ранним утром 1 мая их освободили воинские части 2-го Белорусского фронта. Тамара и мать ее Христина Иосифовна вернулись домой в январе 1946 года. Вернулась и младшая сестренка Лариса. Из плена судьба занесла ее в детский дом в г. Гродно.

Селидовская Нина Викторовна

Жила Нина в деревне Витебской области. Когда началась война, отец ушел в партизаны. Мать осталась с тремя детьми. С приходом фашистов в село, почти поголовно, отправляли в Германию. Нина с матерью и трехлетним братом Антоном послали в Освенцим. В скором времени мать заболевает и умирает. Нина осталась с братом, но с ним зимой 1945 года разлучили. С группой детей из Освенцима Нину отправили в Равенсбрюк.

Здесь над русскими детьми взяли шефство русские военнопленные женщины. Заботливый уход, лечение, поддержка в питании помогли детям выжить.

После освобождения из плена двух девочек Нину и Стеллу взяла Черкасова Олимпиада Алексеевна. В СССР они воспитывались в специальном детском доме. В 1956 году советская общественность помогла найти отца и брата-пленника Антона.

Богданова Надежда Александровна

Война лишила Надю родителей. Отец погиб на фронте, а мать – во время блокады Ленинграда. Еще за несколько дней до войны мать отвезла Надю на лето к бабушке в деревню Беликово Витебской области. Вскоре сюда пришли фашисты. Начались пожары, аресты. Жила она тревогами взрослых. Фашисты выследили и захватили партизанский отряд. Дедушку Нади расстреляли, бабушку и родственников с детьми отправили в концлагерь Майданек. Вскоре от тяжелых условий лагеря и болезней умерли дети родственников, умерла и бабушка. Ее сожгли в крематории. Взрослых родственников отправили в разные лагеря. Надя осталась одна.

С группой русских детей Надю отправили в Освенцим. Там ей накололи на ручке № 77361. Позже, глубокой осенью 1943 года, с большой партией 800 детей Надя прибыла в Равенсбрюк. Там русские женщины-военнопленные брали шефство над детьми. За Надей ухаживала Клава Поветьева.

После освобождения Клава взяла девочку с собой в Махачкалу. До учебы в школе Надя жила в ее семье. Позже Надя воспитывалась в детском доме на Украине.

Многие годы шли поиски родных. В 1963 году, когда Наде уже было 16 лет, нашлись близкие родные в Ленинграде. Надя переехала к ним жить. Родные люди помогли ей окончить техникум и стать на трудовой путь.

Кугельман Стелла

Родители Стеллы в 1937 году эмигрировали из Испании и жили в Бельгии, где и родилась у них в 1939 году Стелла. В годы войны эсэсовцы арестовали 60 семей, причастных к саботажу на военных заводах[774]. Мужчин отправили в концлагерь Бухенвальд, а женщин и детей – в Равенсбрюк, куда Стелла с больной матерью прибыла в октябре 1943 года. Мать определили в блок туберкулезных больных, где она и умерла в начала 1944 года. Стелла в 5 лет осталась сиротой. Вскоре она заболела скарлатиной. Это грозило ей крематорием. Русские женщины приняли горячее участие в ее спасении. Так появилось у Стеллы много «лагерных мам», заботливо ухаживающих за ней[775].

Весной 1945 года, когда эсэсовцы начали эвакуировать узниц из лагеря, группа русских женщин взяла с собой и своих подопечных – детей. Олимпиада Черкасова со всей теплотой материнских чувств ухаживала за Стеллой. После освобождения она взяла ее с собой в Брянск.

О судьбе Стеллы тогда заботились многие бывшие узницы. Определили на воспитание в Сельцовский детдом, помогли ей получить образование и специальность медицинской лаборантки. Вели розыски отца и нашли его. В 1963 году организовали ей поездку в Брюссель, где и состоялось встреча Стеллы с отцом[776]. Прожив там полгода, в декабре 1964 года она вернулась в Страну Советов. Вышла замуж за сына бывшей узницы Равенсбрюка доктора Антонины Никифоровой. У Стеллы двое детей. Советский Союз сейчас ей стал родиной, где она обрела отеческую заботу и счастье материнства.

Безногов Леонид

Судьба Лени – это судьба многих детей партизан Витебской области. Отец и мать Лени погибли в концлагере Освенцим. Старшие брат и сестра отправлены в другие лагеря (судьба неизвестна).

В начале 1945 года, в зимнюю стужу, больного и слабого шестилетнего Леню привезли в Равенсбрюк. Шефство над ним взяла русская женщина-партизанка Лидия Федоровна Безногова. Заботливо ухаживала за больным Леней. Бывало, сама не поест, а свою пайку отдаст Лене. А когда пришел День Победы, вывезла Леню с собой в Крым и усыновила.

Муж Лидии Федоровны вернулся с войны инвалидом, без руки. Между ним и Леней установилась настоящая мужская дружба. Леня стал сельскохозяйственным механизатором. Как и все юноши страны, служил в рядах Советской армии.

Фамилию же – Безногов – он сам принял в день получения паспорта. Это было знаком благодарности за то, что они заменили ему мать и отца, за их сердечность и душевную теплоту.

Кабанова (Петрушина) Галя

В начале 1944 года в Равенсбрюк поступила партия – 19 малолетних детей белорусских партизан – для отправки в газокамеру. Среди них была белокурая девочка лет пяти. Гитлеровцы расстреляли ее отца, а мать вместе с ребенком бросили в лагерь смерти Освенцим. Гале на худой ручонке накололи № 61522, под которым она и прибыла в Равенсбрюк.

Прибывшие дети партизан были опухшие от голода, больные и слабые. Их плач и крики о помощи раздирали душу узниц. Женщины не остались безразличными. Взяли этих малышей на попечение и разнесли по блокам. За это их держали 8 часов на морозе. Потом разрешили, но с условием, что пайки на детей не дадут.

Мария Петрушина взяла Галочку Кабанову, делила с ней свой скудный лагерный паек. Девочка была рада своей новой маме. После освобождения из лагеря Мария Петрушина увезла Галю с собой в г. Клязьму Московской области.

Идут годы. Галя получила образование, работает в Белоруссии. Вышла замуж. Сама стала матерью двух детей. А ее мама Мария Петрушина, ныне уважаемый геолог, ветеран труда, находится на пенсии и так же заботливо воспитывает теперь уже внучат, детей Гали.

Бобкова Лиля

В холодный февральский день 1943 года в Равенсбрюк прибыл очередной «транспорт». На открытой платформе находились дети. Опухшие от голода, обмороженные, больные, они плакали и стонали. Это были дети умерщвленных в концлагерях партизан, командиров Красной армии, а также бойцов сопротивления европейских стран. Среди них была маленькая девочка, на вид не старше двух лет. Жизнь едва теплилась в воспаленных глазках, а тельце было покрыто нарывами. Ее поместили в блок туберкулезных, который считался «блоком смерти». Лиля была беззащитна. Кроме своего имени она ничего не могла сказать о себе, о своих родителях. Кто она? Откуда? Какова ее судьба? Неизвестно.

В Равенсбрюке была целая группа приемных матерей, взявших шефство над детьми. Одна из активисток русской группы сопротивления, Вера Сергеевна Бобкова, взяла на попечение эту маленькую пленницу Лилю. Работая в ревире санитаркой, Вера находила возможность побыть около Лили, полечить, покормить, а в опасные периоды болезни ночью подежурить у постели больной. Выходила, спасла ее от отправки в газовую камеру. Прятала Лилю по чердакам и блокам от глаз эсэсовских врачей.

Когда пришло освобождение, Вера Сергеевна увезла Лилю в Советский Союз и стала ей матерью.

Лиля оказалась нежной, любящей дочерью. Успешно окончила учебу. Стала специалистом по ЭВМ. Вышла замуж. Растит сына Олега. Вера Сергеевна была счастлива. Но это счастье было коротким. После тяжелой болезни в августе 1973 года ее не стало.

Чернова Елизавета Николаевна

Медицинская сестра. С первых дней пошла на фронт. Сначала была направлена в санчасть запасного полка в Калуге, а с весны 1942 года участвовала в боевых сражениях. В декабре 1943 года рота автоматчиков, в которой была Лиза, несла большие потери. Прямо в блиндаже в момент перевязки тяжелораненых бойцов Лиза была взята в плен.

Тяжела и мучительна была дорога плена по лагерям до Майданека. Она ей была много тяжелей и страшней, чем другим женщинам. Лиза через 5–6 месяцев должна была стать матерью. Любовь свою, чистую и светлую она встретила на дорогах войны. Ведь он, любимый, также мучился за Лизу, не зная, как сложится ее судьба.

29 августа, менее чем за год до Победы, у Лизы родилась дочь Виктория, Виктуся. Только матери могут понять, какие тревоги и муки перенесла Лиза. С группой других матерей поселили ее в деревне Миттенвальде, жили в подвалах и на чердаках. Голод, холод, спать приходилось на соломе. Крысы кусали и матерей, и детей. Только помощь подруг, мужественных ротармеек, помогла сохранить жизнь Виктории- Виктуси.

После освобождения состоялась встреча с мужем. Родилась еще дочь Катя и сын Володя. Так вновь ожило счастье, рожденное на дорогах войны.

Забродская (Бушева) Галина Степановна

Участница подпольного и партизанского движения в г. Херсоне (УССР), 1919 года рождения, учительница школы г. Болту (Молдавия). Узница фашистских концлагерей Бухенвальд, Равенсбрюк и Барт. Номер в Бухенвальде – 7932, в Равенсбрюке – 23953.

В начале лета 1941 года молодая учительница – комсомолка Галя, закончив учебный год, поехала на отдых в Одессу. Весть о войне вернула ее обратно в г. Болту. Враг приближался. Шла эвакуация. Успели добраться только до Херсона. Начались трудные дни фашистской оккупации. Устроилась в Херсоне работать лаборанткой на опытной станции хлопководства. Позже при этой станции базировалась подпольная группа сопротивления, входящая в николаевское подполье «Центр». Галя постепенно стала вовлекаться в работу этой группы.

В августе 1943 года, идя по заданию на явку, попала в засаду и была арестована. Два месяца сидела в Николаевской тюрьме. Приговор гестаповцев гласил: «Пожизненная каторга». В конце сентября с группой пленников Галю направили в Бухенвальд. В то время Бухенвальд служил еще и промежуточным пунктом для прибытия партий пленных со всех концов оккупированной Европы.

Продержав в Бухенвальде 6 дней и 7 ночей, Галю перевозят в концлагерь Равенсбрюк, откуда в конце декабря 1943 года отправили в рабочий лагерь Барт, в котором она находилась полтора года.

Здесь эксплуатировали узниц вплоть до полного изнурения, а нередко до физического уничтожения. Галя, как другие узницы, под конвоем ходила на работу в цеха завода «Хейнкель». Узницы совершали диверсии, делали брак. Их жестоко наказывали. Так, однажды, это было в январе, эсэсовцы за саботаж заставили женщин стоять в течение трех дней и двух ночей голодными.

Фашисты изощрялись в своих глумлениях над женщинами, часто приказывали узницам проводить экзекуцию над своими подругами. Однажды было предложено и Гале облить ледяной водой девушку-украинку. Галя отказалась. За это ее избили плетью, а в наказание отправили ее работать в блок уборщицей.

Работа в блоке дала возможность сблизиться с группой сопротивления. Галя участвовала в протесте, когда весной 1944 года на обед узницам дали щи с червями, дежурила в блоке, где помещались цыганки и еврейские женщины, устраняла вспышки национальной розни; помогала узницам избегать штрафов при обыске в блоке, принимала участие в проведении бесед-вечеров, посвященных революционным праздникам.

В те дни борьба шла не только за то, чтобы выжить, но и морально, духовно не опустошить женские души.

Свобода пришла на пути к смерти. Партию узниц, в которой была и Галя, 30 апреля загнали в подвал г. Рибниц-Дамгартена, чтобы всех там уничтожить, но Красная армия освободила пленниц.

В ноябре 1945 года Галя вернулась в Херсон и стала продолжать свою любимую работу – учительницы химии. Пришло к ней и семейное – материнское – счастье. Она мать троих детей и бабушка пяти внуков. В годы мирного труда Галина Степановна удостоена наград Родины: орденов, медалей и почетных грамот.

Назарова Лидия

Медицинская сестра, комсомолка, с 1962 года член КПСС, участница обороны Севастополя.

В первые же дни войны по призыву Ленинского комсомола Лида пошла учиться на курсы медсестер. В сентябре 1941 года с подругами по университету добровольно пошла на фронт.

Служила в 474-м медсанбате 386-й стрелковой дивизии. Направление получила в Севастополь. Лиде приходилось работать в операционных под разрывами бомб и снарядов. Вскоре началась эвакуация. Но фашисты топили все, даже лодки и маленькие плоты. На берегу скопилось много раненых. Лида оказывала им помощь.

Помня священный долг врачей и медсестер, который обязывал их ни при каких обстоятельствах не покидать больных и раненых, медицинские сестры, участники обороны Севастополя, с достоинством и честью выполняли свой долг. Так вместе с группой раненых бойцов 4 июля 1943 года попала в плен и Лида Назарова. Гнали, как скот, по жаре и по пыльным дорогам от Севастополя до Симферополя, потом держали в лагере военнопленных Славута, где от тифа умирали сотни пленных. Лида тоже тяжело болела. Выходили и спасли от смерти ее подруги.

В г. Зоесте пленницам предложили работать на немецких военных заводах. Все отказались. За это гитлеровцы трое суток держали их под арестом в тесном и душном помещении. Это было тяжелой пыткой. Потом всю партию, более 500 человек, отправили в Равенсбрюк, куда узницы прибыли 23 февраля 1943 года.

После карантина пленниц отдали определять на работу. Советские женщины – ротармейки, как их тогда называли в лагере, продолжали сопротивляться, отказываясь работать на военных заводах. Стали направлять их на работу в швейные и ткацкие фабрики, на строительные и хозяйственные работы, на благоустройство лагеря. Лиде приходилось работать.

Почти два года Лида находилась в Равенсбрюке. Мужественно и стойко несла все тяготы фашистского плена. Уже в канун Победы, 30 апреля 1945 года, в колонне пленниц Лиду вели в приморье, вблизи г. Нойштрелица, чтобы потопить их в Северном море, но в этот день, 1 мая, прибыли советские танки и спасли жизнь женщин.

Домой Лида вернулась в октябре 1945 года. Стала продолжать учебу в университете Азербайджана. Не угасла ее любовь к детям. Она всю жизнь проработала в детском саду: сначала воспитательницей, а потом и заведующей. В 1961 году вступила в ряды КПСС. Не обошло ее счастье и семейной жизни. Вырастила троих детей. Прошло 40 лет. Много в жизни произошло перемен, но дружба тех далеких лет не гаснет. Все женщины-бакинки из 474-го медсанбата, оставшиеся в живых, продолжают дружить семьями. Встречаются и вспоминают тяжкие годы плена.

Смирнова Евдокия Владимировна

Общество Красного Креста. Как оно близко для девушек военных лет. Им тогда было подготовлено 300 тысяч медицинских сестер и около миллиона сандружинниц и санинструкторов.

Дуся Смирнова одна из них. Окончив курсы медсестер, с большой группой девушек из Дагестана в апреле 1942 года пошла на фронт. Участвовала в боевых сражениях обороны Кавказа. При окружении близ Пятигорска была взята в плен. Десять месяцев гоняли по тюрьмам и концлагерям. Изнурительная болезнь малярия ослабила и истощила. Прибыв в Равенсбрюк, она была непригодна к труду. Eе внесли в списки «симулянтов», истязали и мучили. Голод, холод, простуда прибавили еще болезнь – ангину. Тут она перенесла зверства врача Трейте, который без наркоза, без соблюдения санитарно-гигиенических условий, прямо в блоке на нарах проводил операции, вырезая ножницами гланды. Всю облитую и захлебнувшуюся кровью Дусю так и оставили на ее постели. Только уход и сочувствие подруг помогли девушке избежать смерти.

Жаркова Любовь Ивановна

Комсомолка, 1923 года рождения. Лагерный номер – 24225. Совершила четыре побега. Сидела в Гамбургской тюрьме, на пересыльном пункте в Берлине. Сослана в концлагерь Равенсбрюк.

В июле 1941 года Люба прямо со школьной скамьи, по путевке комсомола, поехала на оборонные работы под городом Павлодаром. Враг быстро продвигался по украинской земле. Люба оказалась в зоне оккупации. Фашисты поголовно забирали молодежь и отправляли в Германию. Так Люба стала пленницей вместе с подругами из Артемьевска. Думали о побеге. В пути, в наглухо забитом вагоне, это было невозможно.

В Германии пленниц выводили на биржи труда и продавали их как рабочий скот. Любу выбрали для работы на военном заводе г. Фельберта. Неволя и рабский труд вновь и вновь возвращали к мысли о побеге. Посоветовавшись с подругами, Люба решила при первой возможности бежать.

Люба с подругами совершила побег, и не один, а четыре. Каждый раз их опознавали на улице, при вокзале, в вагоне поезда и возвращали к хозяину. А при третьем побеге сочли их за шпионов. Судили, сослали в концлагерь Равенсбрюк как политических преступников. В конце апреля 1945 года при эвакуации лагеря Любе удалось бежать, выпрыгнув в пути из вагона. Была опять задержана. А тут вскоре – Победа. Пришел конец рабству. Побеги Любы были неудачны, но они были протестом против фашизма, сопротивлением ковать оружие против своего народа.

Матузова Галина Семеновна

Участница обороны г. Киева. 1919 года рождения. Комсомолка. Лагерный номер – 17537.

Война на украинскую землю пришла сразу. Фашисты тогда надеялись в первый жe месяц войны захватить Киев. 73 дня шло ожесточенное сражение. Гитлеровцы потеряли здесь более 100 тысяч солдат и офицеров. Лишь 19 сентября советские войска оставили Киев. Галя вместе с воинскими частями покинула город. С ними попала в окружение и была взята в плен. В течение четырех месяцев Галю гоняли по концлагерям: село Семеновка, Яготино, Дарница, Ровно, Зоест. За отказ от работы на военных заводах с большой партией военнопленных Галю отправили в Равенсбрюк, куда пленницы прибыли 23 февраля 1943 года.

Переступив браму лагеря, Галя получила полосатое платье, деревянные колодки на ноги, стала существом под номером 17537.

В апреле, после карантина, Галя посылалась на тяжелые работы: возила в тачках песок и камни, тащила с женщинами тяжелый железный каток. После Галю послали работать уборщицей в «баню». Там работала француженка Марта Дерюмо, коммунистка, участница движения Сопротивления во Франции. Эту борьбу с фашизмом она продолжала и в лагере.

«Баня» была первым пунктом встречи с прибывающими женщинами в Равенсбрюк. По заданию русской группы сопротивления Галя добывала информацию о продвижении советских войск, об освобождении городов. Собирала обрывки газет от прибывших узниц. Однажды кто-то привез газету «Правда». Хотя она была изданием минувших дней, некоторые строчки стерты, но женщины читали и перечитывали ее. Ведь «Правда» для них была частицей Родины.

Летом 1944 года привезли в лагерь Розу Тельман. Марта Дерюмо и Галя первыми сообщили о ней в 32-й блок, советским военнопленным. Дочь Розы Тельман Ирма прибыла позже. Фашисты не допустили встречи дочери с матерью. Бесстрашные женщины, участницы сопротивления лагеря, помогли им. Ночью они привели Ирму к блоку 32, к ней вышла Роза Тельман. Они до утра были вместе. Женщины строго охраняли этот час встречи матери с дочерью.

В конце апреля 1945 года Галю в одной из колонн пленниц спешно гнали к приморью для погрузки на баржи, чтобы потопить в море. Спасла Красная армия, освободив узниц на их дороге к смерти.

День Победы Галя встретила в г. Нойштрелице. Вернувшись на родину, Галя участвовала в восстановлении г. Киева. Работала в Министерстве сельского хозяйства УССР, откуда в 1975 году вышла на пенсию. В мирные годы жизни Галя ведет широкую переписку с подругами по лагерю, охотно принимает зарубежных подруг и сама выезжает к ним. Интернациональная дружба не ослабевает. Она крепнет в общей борьбе за мир.

Шидловская (Яценко) Клара Иосифовна

1921 года рождения, комсомолка, студентка Львовского университета (юридический факультет).

Училась Клара в Львовском университете, готовясь стать юристом. В начале лета 1941 года из Львова поехала в Киев на каникулы. Война разрушила все планы жизни. Попала в эшелон эвакуированных. Завезли в Сталинградскую область, часть которой попала в оккупацию. С большой партией молодежи Клару отправили как рабочую силу в Германию, в г. Франкфурт-на-Майне. Определили работать на завод.

Узнав, что этот завод военный, Клара в числе советских пленных отказалась трудиться на нем. За это их в середине декабря 1943 года посадили в тюрьму. Клара там пробыла три месяца. Судили. За саботаж как политического преступника сослали в Равенсбрюк, куда она прибыла 16 марта 1943 года. Работать послали на хозяйственный склад.

Клара быстро приобщилась к движению сопротивления. Вокруг нее собралась группа студенческой молодежи, они-то и явились инициаторами выпуска первомайской листовки. Четко разработали план своих действий. Клара со склада, где она работала, день за днем тайно приносила бумагу, другие девушки составляли текст, писали слова призыва, рисовали. Зарубежные подруги переводили строки на немецкий, польский и чешский языки. 28 апреля 1943 года листовку уже передали по блокам. Но среди узниц оказалась предательница. Блок оцепили. Начался обыск. Арестовали 9 человек, в том числе и Клару. Избили, посадили в бункер, в котором продержали два с половиной месяца, а потом «пожизненно» заключили в штраф-блок.

Из штраф-блока семерых, в том числе и Клару, вывезли в Дрезден. 13 февраля 1945 года Кларе и ее подругам с помощью немецких друзей удалось бежать. А тут вскоре пришла и Победа.

Волошина Екатерина Ивановна

1914 года рождения. Из крестьянской семьи. Образование высшее, по специальности – агроном. В ряды КПСС вступила на фронте. В плен была взята в Севастополе (июнь 1942 года).

На колхозные поля, где Катя работала агрономом, война пришла в первый же день. Рано утром с запада черной стаей внезапно налетели самолеты с фашистскими крестами. Посыпались бомбы. По полям побежал огонь. Загорелись комбайны. Вскоре Катю с группой комсомолок направили в 25-ю Чапаевскую дивизию. Сразу попали в боевую обстановку под Одессой.

Катя среди медсестер отличалась высокими бойцовскими качествами. Энергичная, смелая и добрая, физически крепкая, она за день выносила с поля боя по 40–50 раненых. Четко и быстро проводила погрузку раненых на теплоход «Червона Украина», когда враг уже входил в Одессу. Над головами летали вражеские самолеты, а Катя, сама контуженная, продолжала делать перевязки раненым. Так вместе с ранеными в июне 1942 года Катя и была взята в плен.

Длинный и тяжелый путь она прошла через лагеря – пересыльных пунктов Славуты, Ровно. Болела тифом. Помощь подруг помогла выжить. Из Ровно перегнали в Германию, г. Зоест. Фашисты пытались с угрозами заставить пленниц работать на военных заводах. Все отказались. Тогда всю партию советских пленных отправили в Равенсбрюк, это было в холодные февральские дни 1943 года. Здесь Катя два года несла тяжкие дни плена.

В лагере Катю посылали на тяжелые работы. Иногда ставили на изнурительный и бесполезный труд: заставляли переносить песок с одного места на другое по нескольку раз. Приказывали рыть ямы и тут же закапывать их. Глумились и издевались палачи над узниками.

Однажды в блок зашел какой-то эсэсовец. Судя по мундиру, он был высокого ранга. Ему захотелось познакомиться с советскими узницами. Построились в шеренгу. Ходил он по рядам и всматривался в каждое лицо. Катя стояла в шеренге крайняя. Протягивая свой жирный палец к Кате, он спросил: «Ты кто?» Катя ответила: «Советская военнопленная, агроном». Он стал также спрашивать и других. И, словно сговорившись, все по примеру Кати четко отвечали ему: инженер, врач, учитель. Начальник сначала удивлялся, потом стал кричать: «Ложь! Заговор! Протест!» После такой «встречи» с начальником многих тогда посадили в карцер на 6–8 дней.

Неволя, жестокий режим, тяжелая работе, голод и холод подтачивали силы пленниц. Катя заболела воспалением легких в тяжелой форме. Подруги скрывали ее от глаз фашистских врачей, боясь, что включат в «черный транспорт». Силами своих врачей пленницы лечили и спасли Катю от смерти.

Список использованных источников и литературы

Архивные источники

1. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 7021, Ф. 9526.

2. Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 500, Ф. 504, Ф. 1164, Ф. 1367, Ф. 1372, Ф. 1525.

3. Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО). Ф. 404.

4. Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-58 222, ОФ-58 229, ОФ- 62 843, ОФ- 62 863, ОФ- 65 168, ОФ- 66 847, ОФ- 67 825, ОФ- 68 287, КОФ-60711.

5. Архив Института российской истории РАН (ИРИ РАН). Ф. 2. Оп. 24.

6. Архив историко-просветительской и правозащитной организации «Мемориал» (Москва). Ф. 22:

Воспоминания Андреевской В.М.

Воспоминания Велько И.Н.

Воспоминания Гармаш М.К.

Воспоминания Жарковой Л.И.

Воспоминания Забара Т.К.

Воспоминания Зайцевой Е.Т.

Воспоминания Каретник С.Т.

Воспоминания Кравченко М.Ф.

Воспоминания Моисеевой (Голодник) К.К.

Воспоминания Цибисовой Е.Н.

Воспоминания Щербачевой И.И.

Интервью с Головиной О.В.

Интервью с Грабовенко И.И.

Интервью с Гринберг И.Г.

Интервью с Деминой Е.И.

Интервью с Кириленко А.И.

Интервью с Пичугиной (Бобковой) Л.К.

Интервью с Стекольниковой А.И.

Интервью со Сперанской Е.Ф.

7. Архив Центра устной истории (Воронеж). Ф. «Женщины Равенсбрюка»:

Воспоминания Тахтауловой Л.В.

Воспоминания Чудаковой З.Д.

Воспоминания Щербак Г.В.

Интервью с Волошиной Л.А.

Интервью с Головиной О.В.

Интервью с Горевой Е.С.

Интервью со Стекольниковой А.И.

Интервью со Шкатулой С.И.

8. Архив российского отделения общества «Свидетелей Иеговы» (Санкт-Петербург, Россия):

Воспоминания Куделевич Д.И.

Воспоминания Ярош Н.

9. Bundesarchiv (BArch) (Berlin-Lichterfelde). NY 4178, NY 4562, NY 4202, NY 4268.

10. Archiv Mahn- und Gedenkstätte Ravensbrück (ARa). «Bestand E. Buchmann», «Bestand A. Nikiforowa», Interviewsammlung mit ehemaligen Häftlingen:

Interview mit Baranowska M.

Interview mit Breur-Hibma A.

Interview mit Dickova V.

Interview mit Houskova H.

Interview mit Hozakova V.

Interview mit Kagan B.

Interview mit Kapitok E.

Interview mit Karabanova G.

Interview mit Kusserow A.

Interview mit Nikiforowa S.

Interview mit Peet G.

Interview mit Pötzinger G.

Interview mit Reuter M. (geb. Kusserow)

Interview mit Sparmann E.

Interview mit Sprengel R.

Interview mit Vago L.

Interview mit Voss B.

Interview mit Waldman Friedrich, Jochanna, Heinrich

Interview mit Wittich S.

11. Archiwum Państwowego Muzeum Auschwitz Birkenau (Oświęcim). Syg. D Rav. / 4, Syg. T Rav. / 1, Syg.Wsp. / Skalska, Syg. Rav. Mat. / 15, Syg. Rav. Mat. / 14, Syg. Rav. Mat. / 2.

12. Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin):

Интервью с Багаутдиновой Л.

Интервью с Баяновой Н.

Интервью с Дороз В.Д.

Интервью с Куделевич Д.

Интервью с Томилко М.

Интервью с Ярош Н.

Interview mit Alzbet K.

Interview mit Berkovich I.

Interview mit Buncikova J.

Interview mit Dickmann A.

Interview mit Hildegard F.

Interview mit Hoellenreiner H.

Interview mit Jackson L.

Interview mit Kaslow K.

Interview mit Lisiecka M.

Interview mit Schwegun J.

Interview mit Stanoski W.

13. Галузевий державний архiв Службы безпеки України (ГДА СБУ, г. Киев). Ф. Р4808. Д. 08755. Т. 1–5.

Опубликованные источники

14. Арнольд-Либстер С. В схватке со львом. Воспоминания о детстве в нацистской Европе. М.: Особая книга, 2006. 560 с.

15. Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей Аушвиц-Биркенау, 2008. 231 с.

16. Боом К. Убежище. М.: Свет на Востоке, 1991. 240 c.

17. Воспоминания бывшей узницы концентрационного лагеря Равенсбрюк Бугаевой В.В. // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 37–39.

18. Гитлер А. Моя борьба. М.: Витязь, 2000. 588 с.

19. Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. 206 с.

20. Интервью с бывшей узницей концентрационного лагеря Равенсбрюк Коломиец Н.И. // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 39–83.

21. Интервью с бывшей узницей концентрационного лагеря Аушвиц Лисачук О.К. // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 83—124.

22. Ланг Й. Протоколы Эйхмана. Магнитофонные записи допросов в Израиле. М.: Текст, 2002. 285 с.

23. Леви П. Человек ли это? М.: Текст, 2001. 205 с.

24. Либстер М. В горниле ужаса: рассказ человека, прошедшего через фашистский террор. М.: Особая книга, 2007. 192 с.

25. Муратова Л.С. Несломленные. Ростов н/Д.: Первая типография АРО, 2008. 293 с.

26. Мы победили смерть. Воспоминания харьковчан – бывших узников фашистских концлагерей. Львов: Кальварiя, 2005. 192 с.

27. Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. 172 с.

28. Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. 351 с.

29. Никифорова А.А. Это не должно повториться. Военное изд-во Министерства обороны СССР, 1958. 185 с.

30. Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. 319 с.

31. Нюрнбергский процесс. Сборник материалов в 7 т. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1959.

32. Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. 251 с.

33. Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1961. 340 с.

34. Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. 542 с.

35. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. М.: Русь, 2000. 718 с.

36. Раммерсторфер Б. Несломленная воля. Необычайное мужество обычного человека. М.: Особая книга, 2009. 429 с.

37. Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М.: Миф, 1993. 381 с.

38. Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР. 1938–1958. М.: Госюриздат, 1959. 710 с.

39. Свидетели обвинения. Л.: Лениздат, 1990. 180 c.

40. Тимофеева Н.П., Аристов С.В. Опыт концентрационного лагеря Равенсбрюк в нарративно-биографическом интервью с Л.Ф. Чулановой: Текст и комментарии // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: гуманитарные науки. 2008. № 1. С.158–186.

41. Тревор-Ропер Х. Застольные беседы Гитлера 1941–1944 гг. М.: Центрполиграф, 2005. 655 с.

42. Узники. Книга воспоминаний. Донецк: Донеччина, 2002. 160 с.

43. Хааг Л. Горсть пыли. М.: Изд-во политической литературы, 1981. 240 с.

44. Шелленберг В. Мемуары гитлеровского разведчика. М.: СП «Дом Бируни», 1991. 400 c.

45. Шми Х. Смерть приходила в понедельник. Автобиография человека, ставшего жертвой преследований за отказ служить в нацистской армии. М.: Особая книга, 2009. 208 с.

46. Batsheva D. Gesegnet sei die Phantasie – Verflucht sei! Erinnerungen von «Dort». Berlin: Metropol, 2005. 119 s.

47. Berger K., Holzinger E. Ich geb Dir einen Mantel, dass Du ihn noch in Freiheit tragen kannst. Widerstand im KZ. Österreichische Frauen erzählen. Wien: Promedia,1987. 450 s.

48. Berger K. Der Himmel ist blau. Kann sein: Frauen im Widerstand. Österreich 1938–1945. Leipzig: Verlag für die Frau, 1988. 208 s.

49. Boom C. In IHM geborgen. Brockhaus Verlag Wuppertal und Zürich, 1993. 270 s.

50. Breur D. Ich lebe, weil du dich erinnerst. Berlin: Nicolai, 1997. 255 s.

51. Bejarano E., Gärtner B. Wir leben trotzdem. Esther Bejarano – vom Mädchenorchester in Auschwitz zur Künstlerin für den Frieden. Bonn: Pahl – Rugenstein, 2004. 262 s.

52. Beyond Human Endurance. The Ravensbrück women tell their stories. Warsaw: Interpress Publishers, 1970. 181 s.

53. Birenbaum H. Hope is the last to die. Oświęcim: Publishing House of the State Museum in Oświęcim, 1994. 246 p.

54. Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. 350 p.

55. Buchmann E. Lange Jahre Häftling in Ravensbrück: Brief an eine Berliner Reporterin // Ravensbrücker Ballade oder Faschismusbewältigung in der DDR. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1992. 206 s.

56. Dotan V., Dotan M. To Arise from the Inferno. Raanana: Docostory Ltd., 2006.

57. Fabius O. Sonnenaufgang über der Hölle. Von Paris in das KZ Ravensbrück. Berlin: Verlag Neues Leben GmbH, 1997. 159 s.

58. Fritz M., Jursa H. Es lebe das Leben. Tage nach Ravensbrück. Wien: Verlag für Gesellschaftskritik, 1983. 122 s.

59. Gaulle Anthonioz G. The down of hope: a memoir of Ravensbrück. New York: Arcade Publishing, 1999. 83 p.

60. Gesang aus dem Feuerofen. Frauen – KZ Ravensbrück 1939–1945. Autobiographische Berichte / Hrsg. Mohr A. Annweiler: Plöger, 2002. 179 s.

61. Guth K. Z 3105. Der Sinto Walter Winter überlebt den Holocaust. Hamburg: VSA-Verlag, 2009. 227 s.

62. Gyalai K. Zwei Schwestern. Geschichte einer Deportation. Berlin: Metropol, 2001. 120 s.

63. Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. 280 p.

64. Hozakova V. Und es war doch… Berlin: Ed. Hentrich, 1995. 55 s.

65. Kallus M. Als Junge im KZ Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2005. 128 s.

66. King S. Jacqueline pioneer heroine of the Resistance. New York: Arms and Armour, 1989. 424 p.

67. Kautsky B. Teufel und Verdammte. Wien: Verlag der Wiener Volksbuch, 1961. 316 s.

68. Klevenow A. «Darüber konnte ich nie sprechen». Zwangssterilisierte erinnern sich // Verachtet – verfolgt – vernichtet zu den «vergessenen» Opfern des NS-Regimes / Red. Frahm K., Garbe D. Hamburg: VSA-Verlag, 1986. S. 118–121 s.

69. Kounio-Amariglio E. Damit es die ganze Welt erfährt: von Saloniki nach Auschwitz und zurück. Konstanz: Hartung-Gorre, 1996. 160 s.

70. Krause J. Zweimal verfolgt: eine Dresdner Jüdin erzählt. Berlin: Metropol, 2004. 205 s.

71. Langley-Danos E. Prison on Wheels. From Ravensbrück to Burgau. Einsiedeln: Daimon Verlag, 2000. 124 p.

72. Laher L. Uns hat es nicht geben sollen. Rosa Winter, Gitta und Nicole Martl: drei Generation Sinti-Frauen erzählen. Grünbach: Buchverlag Franz Steinmassl, 2004. 161 s.

73. Leichter K. Leben und Werk / Hrsg. Steiner H. Wien: Europa Verlags-AG, 1973. 523 s.

74. Lingers E. Eine Frau im Konzentrationslager. Wien: Europa Verlag, 1966. 44 s.

75. Lundholm А. Das Höllentor. Bericht einer Überlebenden. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH,1991. 312 s.

76. Massariello Arata M. Ravensbrück. Tagebuch einer Deportierten. Bozen: Ed. Sturzflüge, 2005. 223 s.

77. Nelken H. Freiheit will ich noch erleben. Bleicher Verlag, 1987. 332 s.

78. Pelz-Bergt J. Die ersten Jahre nach dem Holocaust. Odyssee einer Gezeichneter. Berlin: Edition Hentrich, 1997. 108 s.

79. Półtawska W. Und ich fürchte meine Träume. Abensberg: Kral, 1993. 200 s.

80. Postel-Vinay A. Eine junge Französin im Krieg // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 77—101.

81. Ravensbrückerinnen / Hrsg. Jacobeit S., Brümann-Güdter E. Berlin: Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1995. 176 s.

82. Rousset D. L’univers concentrationnaire. Paris: HACHETTE Littératures, 2008. 190 p.

83. Salvesen S. Forgive, but do not Forget. London: Hutchison, 1958. 254 p.

84. Schindler-Saefkow B. Dokumentation. Zeugenaussagen ehemaliger sowjetischer Häftlinge über das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück und das Aussenlager Barth // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 195–227.

85. Schmidt-Fels L. Deportiert nach Ravensbrück. Bericht einer Zeugin 1933–1945. Düsseldorf: Rudolf Dehnen Verlag, 1981. 115 s.

86. Sherman J. Say the name. University of New Mexico Press, 2005. 170 p.

87. Schwöbel G. Nur die Hoffnung hielt mich. Frauen berichten aus dem KZ Ravensbrück. Frankfurt am Main: Verlag Otto Lembeck, 2002. 203 s.

88. Sprengel R. Die rote Faden / Hrsg. Jacobeit S. Berlin: Edition Heintrich, 1994. 331 s.

89. Stanoski Winter W. Winter Zeit. Hamburg: Ergebnisse Verlag, 1999. 123 s.

90. Stojka C. Wir leben im Verborgenen: Erinnerungen e. Rom – Zigeunerin. Wien: Picus Verlag, 1989. 155 s.

91. Szepansky G. Blitzmädel, Heldenmutter, Kriegerwitwe. Frauenleben im Zweiten Weltkrieg. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1993. 302 s.

92. Vago L. Im schwarzen Loch unseres Planeten Erde. Auschwitz Ravensbrück Neustadt – Glewe // Dahauer Hefte. 2007. № 23. S. 30–56.

93. Wajsbort I. Im Angesicht des Todes. Konstanz: Hatung Gorre Verlag, 2000. 236 s.

94. Winska U. Zwyciężyły wartosci: Wspomnienia z Ravensbrück. Gdansk: Wydam Morskie, 1985. 418 p.

Литература

95. Алексиевич С.А. У войны не женское лицо. М.: Советский писатель, 1989. 367 с.

96. Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. 672 с.

97. Бессонов Б.И. Фашизм: идеология, политика. М.: Высшая школа, 1985. 279 с.

98. Беттельгейм Б. Просвещенное сердце // Человек. 1992. № 2–6.

99. Бланк А.С. Из истории раннего фашизма в Германии. Организация. Идеология. Методы. М.: Мысль, 1978. 208 с.

100. Борозняк А.И. Группа Белая роза: германские антинацисты и их представления о России // Новая и новейшая история. 2009. № 2. С. 144–163.

101. Борьба узников фашистских лагерей и тюрем – особая форма движения Сопротивления (1939–1945 гг.). М.: Всесоюзная государственная библиотека иностранной литературы, 1977. 100 с.

102. Буханов В.А. Европейская стратегия германского фашизма. 1933–1939. Свердловск: Изд-во Уральского университета, 1991. 164 с.

103. Бэрон Р., Керр Н. Социальная психология группы. СПб.: Питер, 2003. 269 c.

104. Васильченко А.В. Арийский миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. 512 с.

105. Васильченко А.В. Оккультный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. 624 с.

106. Васильченко А.В. Сексуальный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. 576 с.

107. Ватлин А.Ю. Германия в ХХ веке: Учебное пособие. М.: РОССПЭН, 2002. 336 с.

108. Вильчур Я., Грабар Р., Токаж З. Время неволи, время смерти. Мартиролог польских детей в период гитлеровской оккупации. Варшава: Интерпресс, 1981. 211 с.

109. Галактионов Ю.В. Германский фашизм как феномен первой половины ХХ века: отечественная историография 1945–1990-х гг. Кемерово: Кемеров. госун-т, 1999. 100 с.

110. Галкин А.А. Германский фашизм. М.: Наука, 1989. 352 с.

111. Галкин А.А. О фашизме – его сущности, корнях, признаках и формах проявления // Полис. 1995. № 2. С. 6–16.

112. Движение Сопротивления в Западной Европе. 1939–1945. Общие проблемы. М.: Наука, 1990. 240 с.

113. Движение Сопротивления в странах Восточной Европы: По материалам обсуждения за «круглым столом», проведенным Институтом славяноведения и балканистики АН СССР // Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 79–104.

114. Дворкин А.Л. Сектоведение. Тоталитарные секты: опыт систематического исследования. Нижний Новгород: Изд-во «Христианская библиотека», 2007. 813 с.

115. Деларю Ж. История гестапо. Смоленск: Фирма «Русич», 1993. 480 с.

116. Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. 140 с.

117. Жінки центральної та східної Європи у другій світовій війні: гендерна специфіка досвіду в часи екстремального насильства. Київ: Тов «Арт Книга», 2015. 335 с.

118. Залесский К.А. Третий рейх. СС охранные отряды НСДАП. М.: Яуза; Эксмо, 2004. 656 с.

119. Звягинцев А. Нюрнбергский набат. Репортаж из прошлого, обращение к будущему. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2006. 1120 с.

120. Земсков В. Репатриация перемещенных советских граждан // https://histrf.ru/uploads/media/default/0001/26/e64a59077f05af4d5a9eb6f54c9ed0913322f2c9.pdf (дата обращения: 22.12.2021).

121. Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность 1945–1953 гг. М.: РОССПЭН, 1999. 230 с.

122. История Германии: Учебное пособие: В 3 т. / Под общ. ред. Б.Бонвеча, Ю.В. Галактионова. М.: КДУ, 2008.

123. Канетти Э., Московичи С. Монстр власти. М.: Алгоритм, 2009. 240 c.

124. Кенрик Д., Паксон Г. Цыгане под свастикой. М.: Текст, 2001. 205 c.

125. Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. 687 с.

126. Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010. 196 c.

127. Лемещук Н.М. Не склонив головы. Киев: Изд-во политической литературы Украины, 1986. 155 с.

128. Малкина-Пых И.Г. Психология поведения жертвы. М.: Эксмо, 2006. 1008 с.

129. Мамяченков В.И. Валькирии СС. Екатеринбург, 2004. 288 с.

130. Макарова Л.М. Человек за колючей проволокой (личность в условиях нацистских концлагерей) // Мир за колючей проволокой: лагерь как атрибут тоталитарного режима / Под ред. Тимофеевой Н.П. Воронеж: Государственное образовательное учреждение «Воронежский государственный педагогический университет», 2002. С. 5–58.

131. Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. 172 с.

132. Макарова Л.М. Культурная самоидентификация нацизма // Семиозис и культура. Сборник научных статей. Сыктывкар: Коми государственный педагогический институт, 2005. С. 112–118.

133. Макарова Л.М. Мемуары Ф. Фенелон как культурно-политическое свидетельство эпохи // Историческое произведение как феномен культуры: Сборник научных статей / Отв. ред. А.Ю. Костылев, А.А. Павлов. Вып. 2. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2007. С. 66–79.

134. Макарова Л.М. Концентрационный лагерь как феномен культуры // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Тимофеева Н.П. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 11–22.

135. Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник номер 1: нацистский режим и его фюрер. М.: Издательство Агентства печати «Новости», 1982. 431 с.

136. Мельников Д.Е., Черная М.И. Конвейер смерти. М.: Вече, 2005. 479 с.

137. Митрополит Сурожский Антоний. Труды. М.: Практика, 2002. 1080 с.

138. Моссе Д. Нацизм и культура. Идеология и культура национал-социализма. М.: Центрполиграф, 2010. 446 с.

139. Оувери Р. Геринг. «Железный человек». Мн.: ООО «Попурри», 2003. 480 с.

140. Паламарчук Е.А. Нацизм: три лика геноцида. Ростов н/Д.: ИУБиН, 2003. 168 с.

141. Патрушев А.И. Германия в ХХ веке: Учебное пособие. М.: Дрофа, 2004. 432 с.

142. Пещерский В.Л. Неразгаданные тайны «Красной капеллы» // Новая и новейшая история. 1996. № 3. С. 162–184.

143. Пленков О.Ю. Третий рейх. Национальное государство. СПб.: Нева, 2004. 478 с.

144. Пленков О.Ю. Тайны Третьего рейха. Культура на службе вермахта. М.: ЗАО Олма Медиа Групп, 2010. 480с.

145. Поляков Л. История антисемитизма // http://school.ort.spb.ru/library/torah/shoa/poliakov0.htm

146. Полян П. Жертвы двух диктатур. М.: РОССПЭН, 2002. 896 с.

147. Рассел Э. Проклятие свастики. М.: Изд-во иностранной литературы, 1954. 274 с.

148. Райх В. Психология масс и фашизм. М.: АСТ, 2004. 539 с.

149. Реализм святости. СПб: Проспект, 2000. 190 c.

150. Розанов Г.Л. Конец «третьего рейха». М.: Междунар. отношения, 1990. 384 с.

151. Семиряга М.И. Советские люди в европейском Сопротивлении. М.: Наука, 1970. 350 с.

152. Семиряга М.И. Движение Сопротивления. М.: Знание, 1989. 63 с.

153. Семиряга М.И. Тюремная империя нацизма и её крах. М.: Юридическая литература, 1991. 384 с.

154. Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М.: Вече, 2007. 640 с.

155. Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М.: Вече, 2007. 640 с.

156. Фрай Н. Государство фюрера. Национал-социалисты у власти: Германия, 1933–1945. М.: РОССПЭН, ГИИМ, 2009. 255с.

157. Франкл В. Доктор и душа. СПб.: Ювента, 1997. 286 с.

158. Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М.: АСТ Москва, 2006. 635

159. Фромм Э. Бегство от свободы. М.: АСТ Москва, 2009. 284 с.

160. Хавкин Б.Л. Провал операции «Валькирия»: о немецком заговоре против Гитлера 1944 г. // Военная мысль. 2004. № 7. С. 65–76.

161. Хёне Х. Черный орден СС. История охранных отрядов. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. 542 с.

162. Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: Эксмо, 2004. 1168 с.

163. Шнеер А. Плен. Советские военнопленные в Германии 1941–1945. М., Иерусалим: Мосты культуры – Гешарим, 2005. 620 c.

164. Шнеер А. Профессия – смерть. М.: Пятый Рим, 2019. 464 с.

165. Штрайт К. «Они нам не товарищи…»: Вермахт и советские военнопленные в 1941–1945 гг. М.: АНО «Русское историческое общество» – НП ИД «Русская панорама», 2009. 480 с.

166. Энциклопедия Третьего рейха / Сост. С. Воропаев. М.: ЛОКИД-Миф, 1996. 587 с.

167. Энциклопедия Третьего рейха / Сост. В. Телицын. М.: ЛОКИД-Пресс, 2005. 479 с.

168. Allen M. The Business of Genocide. The SS, slave labor and the concentration camps. The University of North Carolina Press, 2002. 377 p.

169. Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 1. Dokumente und Analyse. Wien: Promedia, 2001. 263 s.

170. Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 2. Lebensgeschichten. Wien: Promedia, 2001. 271 s.

171. Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. 363 s.

172. Amesberger H., Lercher K. Lebendiges Gedächtnis. Die Geschichte der österreichischen Lagergemeischaft Ravensbrück. Wien: Mandelbaum Verlag, 2008. 119 s.

173. Anschütz J., Meier K., Obajdin S. «…dieses leere Gefühl, und die Blicke der anderen…». Sexuelle Gewalt gegen Frauen // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 123–133.

174. Apel L. Fehlende Stimmen: Jüdische Häftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 61–85.

175. Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. 422 s.

176. Armanski G. Maschinen des Terrors: das Lager (KZ und GULAG) in der Moderne. Münster: Westfälisches Dampfboot, 1993. 206 s.

177. Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 125–157.

178. Ayass W. «Ein Gebot der nationalen Arbeitsdisziplin». Die Aktion «Arbeitsscheu Reich» 1938 // Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik № 6. Feinderklärung und Prävention: Kriminalbiologie, Zigeunerforschung und Asozialpolitik. Berlin: Rotbuch Verlag, 1988. S. 43–74.

179. Ayass W. «Asoziale» im Nationalsozialismus. Stuttgart: Klett – Cotta, 1995. 335 s.

180. Ayass W. «Asoziale» – die verachteten Verfolgten // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 50–66.

181. Ausbeutung, Vernichtung, Öffentlichkeit: neue Studien zur nationalsozialistischen Lagerpolitik / Hrsg. Frei N., Steinbacher S., Wagner B. München: Saur, 2000. 335 s.

182. Baumgartner A. Die vergessenen Frauen von Mauthausen. Die weiblichen Häftlinge des Konzentrationslagers Mauthausen und ihre Geschichte. Wien: Verlag Österreich, 1997. 249 s.

183. Benz W. Homosexuelle und «Gemeinschaftsfremde». Zur Diskriminierung von Opfergruppen nach der nationalsozialistischen Verfolgung // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 3–16.

184. Benz W. Nationalsozialistische Zwangslager. Ein Überblick // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band I. München: C.H. Beck, 2005. S. 11–27.

185. Bettelheim B. Surviving // Surviving and Other Essays. New York: Vintage books, 1979. P. 274–314.

186. Brandes U., Füllberg Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 55–68.

187. Brandes U. Der Arbeitseinsatz in zwei Aussenlagern Ravensbrücks // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 71–72.

188. Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. 334 p.

189. Cohen E. Human Behavior in the Concentration Camp. New York: W.W. Norton & Company, 1953. 295 p.

190. Czech D. Auschwitz chronicle. New York: Henry Holt and Co., 1997. 880 p.

191. Davidson S. Human reciprocity among the Jewish prisoners in the Nazi concentration camps // The Nazi concentration camps. Jerusalem: Yad Vashem, 1984. P. 555–573

192. Dams C., Stolle M. Die Gestapo. Herrschaft und Terror im Dritten Reich. München: Verlag C. H. Beck oHG, 2008. 249 s.

193. Daxelmüller C. Kulturelle Formen und Aktivitäten als Teil der Überlebens- und Vernichtungsstrategien in den Konzentrationslagern // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 983–1006.

194. Daxelmüller C. Solidarität und Überlebenswille. Religiöses und soziales Verhalten der Zeugen Jehovas in Konzentrationslagern // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 21–34.

195. Der nationalsozialistische Völkermord an den Sinti und Roma. Katalog zur ständigen Ausstellung im Staatlichen Museum Auschwitz / Hrsg. Rose R. Heidelberg, 2003. 323 s.

196. Des Pres T. The Survivor. An Anatomy of Life in the Death Camps. Oxford, New York: Oxford University Press, 1976. 218 p.

197. Distel B. Kinder in Konzentrationslagern // Sozialisation und Traumatisierung Kinder in der Zeit des Nationalsozialismus. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1992. S. 115–127.

198. Distel B. Im Schatten der Helden // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 21–58.

199. Distel B. Widerstand der Verfolgung // Hrsg. Benz W., Pehle H. W. Lexikon des deutschen Widerstandes. Frankfurt am Main: S. Fischer Verlag GmbH, 1994. S. 113–127.

200. Drobisch K. Die Verhaftung «Asozialer» und Krimineller und ihre Einweisung in Konzentrationslager 1933/34 und 1937/38 // Hrsg. Röhr W. Faschismus und Rassismus: Kontroversen um Ideologie und Opfer. Berlin: Akademie Verlag, 1992. S. 192–205.

201. Drobisch K., Wieland G. System der NS – Konzentrationslager: 1933–1939. Berlin: Akademie Verlag, 1993. 371s.

202. Drobish K. Frauenkonzentrationslager im Schloss Lichtenburg // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 101–116.

203. Dublon-Knebel I. Der Bericht der Marianne Wachstein // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 87—106.

204. Dublon-Knebel I. «Wir sind alle gesund… ich hoffe von Dir bald dasselbe zu hören». Die Geschichte einer Gruppe von Familien // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 107–136.

205. Dunin-Wasowicz K. Resistance in the Nazi concentration camps. Warszawa: PWN, 1982. 435 p.

206. Eberle A. Häftlingskategorien und Kennzeichnungen // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors Geschichte der Nationalsozialistichen Konzentrationslager. Band 1. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2005. S. 91–109.

207. Ebert A. Dr. Hildegard Hansche (1896–1992). Stiftungsvermächtnis einer Ravensbrückerin. Berlin: Druckhaus Hentrich GmbH, 1996. 92 s.

208. Embacher H. Frauen in Konzentrations- und Vernichtungslagern – weibliche Überlebensstrategien in Extremsituationen // Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Red. Streibel R., Schafranek H. Wien.: Picus Verlag, 1996. S. 145–167.

209. Erpel S. Ravensbrücker Todesmärsche 1945 // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 147–165.

210. Eschinger D. Ungarische Jüdinnen in Ravensbrück am Ende des Zweiten Weltkrieges – Überlebenschancen und Überlebensstrategien im Lageralltag. Wissenschaftliche Arbeit zur Erlangung des Grades Magister Artium. Humboldt Universität, Berlin, 2003. 180 s.

211. Evans R. The Coming of the Third Reich. London: Penguin Books, 2004. 622 p.

212. Evans R. The Third Reich in Power. New York: Penguin Books, 2006. 941 p.

213. Evans R. The Third Reich at War. London: Penguin Books, 2009. 926 p.

214. Fackler G. Des Lagers Stimme – Musik im KZ. Alltag und Häftlingskultur in den Konzentrationslagern 1933 bis 1936. Bremen: Ed. Temmen, 2000. 628 s.

215. Forschungschwerpunkt Ravensbrück. Beiträge zur Geschichte des Frauen – Konzentrationslager / Red. Jacobeit S., Philipp G. Berlin: Edition Hentrich, 1997. 156 s.

216. Frauen – KZ Ravensbrück / Red. Zörner G. Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. 232 s.

217. Friedlander H. Der Weg zum NS-Genozid. Von der Euthanasie zur Endlösung. Berlin: Berlin Verlag, 1997. 616 s.

218. Friedlander H. Kategorien der KZ – Häftlinge // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 15–20.

219. Fröbe R., Füllberg-Stollberg C. Von der Resistance zum Widerstand im Konzentrationslager. Weibliche Häftlinge in Ravensbrück und Hannover-Limmer // Dahauer Hefte. 1991. № 7. S. 191–209.

220. Füllberg-Stolberg C. «Bedrängt, aber nicht völlig eingeengt – verfolgt, aber nicht verlassen». Gertrud Pötzinger, Zeugin Jehovas // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 321–332.

221. Garbe D. «Gott mehr gehorchen als den Menschen». Neuzeitliche Christenverfolgung im nationalsozialistischen Hamburg // Verachtet – verfolgt – vernichtet zu den «vergessenen» Opfern des NS-Regimes / Red. Frahm K., Garbe D. Hamburg: VSA-Verlag, 1986. S.173–211.

222. Garbe D. Der lila Winkel. Die «Bibelforscher» in den Konzentrationslagern // Dahauer Hefte. 1994. № 10. S. 3–31.

223. Garbe D. Selbstbehauptung und Widerstand // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der Nationalsozialistichen Konzentrationslager. Band 1. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2005. S. 242–257.

224. Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. 605 s.

225. Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. Schindler-Saefkow B., Schnel M. Berlin: Metropol, 2005. 728 s.

226. Gilsenbach R. Die Verfolgung der Sinti – ein Weg, der nach Auschwitz führte // Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik № 6. Feinderklärung und Prävention: Kriminalbiologie, Zigeunerforschung und Asozialpolitik. Berlin: Rotbuch Verlag, 1988. S. 11–42.

227. Halbmayr B. Arbeitskommando «Sonderbau». Zur Bedeutung und Funktion von Bordellen im KZ // Dahauer Hefte. 2005. № 21. S. 217–236.

228. Heike I., Strebel B. Häftlingsselbstverwaltung und Funktionshäftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 89–98.

229. Heike I. «…da es sich ja lediglich um die Bewachung der Häftlinge handelt…» // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 221–239.

230. Hein C., Krokowski H. «Es war unmenschenmöglich». Sinti aus Niedersachsen erzählen Verfolgung und Vernichtung im Nationalsozialismus und Diskriminierung bis heute. Hannover: Niedersächsischen Verband Deutscher Sinti e.V., 1995. 88 s.

231. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Geschichte, Erinnerung, Forschung // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 15–40.

232. Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. 473 s.

233. Jacobeit S., Thomas-Heinrich L. Kreuzweg Ravensbrück. Lebensbilder antifaschistischer Widerstandskämpferinnen. Leipzig: Verlag für die Frau, 1989. 230 s.

234. Jacobeit S. Elsa Fugger. Das Leben einer Widerstandskämpferin // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 205 221.

235. Jacobeit S. Mit dem «roten Winkel» in Ravensbrück. Paula Gössel // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 333–339.

236. Jaiser C. Poetische Zeugnisse. Stuttgart – Weimar: Verlag J.B. Metzler, 2000. 430 s.

237. Kershaw I. The Nazi Dictatorship. Problems and Perspectives of Interpretation. London: Edward Arnold, 1985. 164 p.

238. Kiederzyńska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Książka i Wiedza, 1961. 379 p.

239. Kittel S. «Places for the Displaced». Biographische Bewältigungsmuster von weiblichen judischen Konzentrationslager-Überlebenden in den USA. Zürich – New York: Georg Olms Verlag, 2006. 352 s.

240. Kittel S. Die «Aktion Weisse Busse». Geschichte und Hintergrund der Rettung jüdischer Häftlinge durch das Schwedische Rote Kreuz // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 255–278.

241. Klein H. The survivors search for meaning and identity // The Nazi concentration camps. Jerusalem: Yad Vashem, 1984. P. 543–553.

242. Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. 303 s.

243. Kogon E., Langbein H., Rückerl A. Nationalsozialistische Massentötungen durch Giftgas. Frankfurt-am-Main: S. Fischer Verlag, 1983. 350 s.

244. Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München: Wilhelm Heyne Verlag,1998. 426 s.

245. Konzentrationslager und deutsche Wirtschaft 1939–1945 / Hrsg. Kaienburg H. Hemsbach: Leske + Budrich, 1996. 280 s.

246. Krokowski H., Voigt B. Das Schiksal von Wanda P. Zur Verfolgung der Sinti und Roma // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 259–268.

247. Krokowski H. Die Last der Vergangenheit. Auswirkungen nationalsozialistischer Verfolgung auf deutsche Sinti. Frankfurt – New York: Campus Verlag, 2001. 299 s.

248. Langbein H. …nicht wie die Schafe zur Schlachtbank. Widerstand in den nationalsozialistischen Konzentrationslagern 1938–1945. Frankfurt-am-Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1980. 496 s.

249. Leo A. Ravensbrück – Stammlager // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2006. Band 4. S. 473–520.

250. Ley A., Ruisinger M. Gewissenlos. Menschenversuche im KZ. Erlangen: Specht, 2001. 145 s.

251. Lexikon des Holocaust / Hrsg. Benz W. München: Verlag C.H. Beck oHG, 2002. 262 s.

252. Martin D. Menschenversuche im Krankenrevier des KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 99–122.

253. Mess K. «…als fiele ein Sonnenschein in meine einsame Zelle». Das Tagebuch der Luxemburgerin Yvonne Useldinger aus dem Frauen – KZ Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2008. 327 s.

254. Milton S. Deutsche und deutsch-jüdische Frauen als Verfolgte des NS-Staats // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 3–21.

255. Minhoff S. «Ein Symbol der menschlichen Würde». Kunst und Kultur im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 207–220.

256. Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. 320 p.

257. Müller-Münch I. Die bayerische Wäscherin. Porträt einer Aufseherin in Majdanek // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 253–256.

258. Niethammer L. Häftlinge und Häftlingsgruppen im Lager. Kommentierende Bemerkungen // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 1046–1060.

259. Nolan M. Work, gender and everyday life: reflections on continuity, normality and agency in twentieth-century Germany // Stalinism and Nazism: Dictatorships in Comparison / Edited by Kershaw I., Lewin M. Cambridge, 1999. P. 311–342.

260. Neumann A. Funktionshäftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 25–87.

261. Obenaus H. Der Kampf um das tägliche Brot // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 841–873.

262. Opfer und Täterinnen. Frauenbiografien des Nationalsozialismus / Hrsg. Ebbinghaus А. Nördlingen: DELPHI Politik, 1987. 343 s.

263. Orth K. Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Hamburg: Hamburger Edition, 1999. 396 s.

264. Orth K. Die Konzentrationslager-SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. 396 s.

265. Overy R. Die Diktatoren. Hitlers Deutschland, Stalins Russland. München, Deutsche Verlags-Anstalt, 2006. 1023 s.

266. Pawełczyńska A. Werte gegen Gewalt. Betrachtungen einer Soziologin über Auschwitz. Oświęcim: Verlag Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 2001. 287 s.

267. Pawelke B. Als Häftling geboren – Kinder in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen, 1994. S. 157–165.

268. Peukert D. Arbeitslager und Jugend – KZ: die «Behandlung Gemeinschaftsfremder» im Dritten Reich // Die Reihen fast geschlossen: Beiträge zur Geschichte des Alltags unterm Nationalsozialismus / Hrsg. Peukert D., Reulecke J. Wuppertal: Hammer, 1981. S. 413–434.

269. Pfingsten G., Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern – geschlechtsspezifische Bedingungen des Überlebens // Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur / Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 911–938.

270. Pflock A. «Lebens» – bedingungen im Konzentratioslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 43–54.

271. Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. 350 s.

272. Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. 338 s.

273. Pingel F. Individuelle und kollektive Überlebensstrategien im Konzentrationslager // Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Red. Streibel R., Schafranek H. Wien: Picus Verlag, 1996. S. 92–123.

274. Rahe T. Die Bedeutung von Religion und Religiosität in den nationalsozialistischen Konzentrationslagern // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 1006–1022.

275. Rahe T. «Höre Israel». Judische Religiosität in nationalsozialistischen Konzentrationslagern. Göttingen: Vandenhoeck-Ruprecht, 1999. 263 s.

276. Riebe R. Frauen in Konzentrationslagern 1933–1939 // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 125–140.

277. Röhr W. Faschismus und Rassismus. Zur Stellung des Rassenantisemitismus in der nationalsozialistischen Ideologie und Politik // Hrsg. Röhr W. Faschismus und Rassismus: Kontroversen um Ideologie und Opfer. Berlin: Akademie Verlag, 1992. S. 23–65.

278. Röhr W. Absolute oder abgeleitete Macht? Funktionshäftlinge im Konzentrationslager zwischen Kollaboration und Widerstand // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 231–258.

279. Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. 280 p.

280. Scheitenberger M., Jung M. Fürsorge-Arbeitshaus-KZ. Betty Voss // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 299–306.

281. Schikorra C. Prostitution weiblicher KZ-Häftlinge als Zwangsarbeit: zur Situation «asozialer» Häftlinge im Frauen-KZ Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1998. № 16. S. 112–124.

282. Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 89–121.

283. Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. Berlin: Metropol, 2001. 279 s.

284. Schindler-Saefkow B. Todestransporte aus Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 124–145.

285. Schulz C. Weibliche Häftlinge aus Ravensbrück in Bordellen der Männerkonzentrationslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S.135–146.

286. Schwarz G. Die nationalsozialistischen Lager. Frankfurt-am-Main – New York: Campus Verlag, 1990. 268 s.

287. Schwarz G. SS – Aufseherinnen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern (1933–1945) // Dahauer Hefte. 1994. № 10. S. 32–49.

288. Segev T. Soldiers of Evil. The commandants of the Nazi concentration camps. New York: Mc Graw – Hill Book Company, 1987. 240 p.

289. Siegner I. «Auf der Suche nach der Wahrheit». Germaine Tillion, eine Französin in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 269–279.

290. Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: Das Konzentrationslager. Frankfurt-am-Main: Fischer Verlag, 2008. 390 s.

291. Steger B., Thiele G. Der dunkle Schatten. Marburg: SP-Verlag, 1989. 134 s.

292. Steir-Livny L. Der Glaube im Angesicht der Hölle // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 237–254.

293. Strebel B., Herzog M. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg – Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 13–25.

294. Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 79–88.

295. Strebel B. «Sabotage ist wie Wein». Selbstbehauptung, Solidarität und Widerstand im FKL Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S.167–193.

296. Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag,1998. S. 215–258.

297. Strebel B. Das Männerlager im KZ Ravensbrück 1941–1945 // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 141–174.

298. Strebel B. Unterschiede in der Grauzone? Über die Lagerältesten im Frauen- und Männerlager des KZ Ravensbrück // Abgeleitete Macht: Funktionshäftlinge zwischen Widerstand und Kollaboration. Beiträge zur Geschichte der nationalsozialistischen Verfolgung in Norddeutschland. Heft 4. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 57–68.

299. Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. 615 s.

300. Strzelecka I. Die Frauenabteilung im Stammlager // Hefte von Auscwitz. 1997. № 20. S. 7–68.

301. Swiebocki H. Spontane und organisierte Formen des Widerstandes in Konzentrationslager am Beispiel des KL Auschwitz // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 959–982.

302. The Living Witness: Art in the Concentration Camps and Ghettos. London: Collier Macmillan Publischers, 1982. 196 p.

303. Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. 410 s.

304. Trouve C. «Nacht und Nebel» – Häftlinge 1942–1945 // Dahauer Hefte. 2005. № 21. S. 50–65.

305. Tuchel J. Konzentrationslager. Organisationsgeschichte und Funktion der «Inspektion der Konzentrationslager 1934–1938». Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1991. 425 s.

306. Unverzagt V. «Das soll sich nicht wiederholen» – weibliche Kriegsgefangene der Roten Armee im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 307–312.

307. Wagner C. Geboren am See der Tränen. Berlin: Militärverlag der DDR, 1987. 415 s.

308. Wagner P. Das Gesetz über die Behandlung Gemeinschaftsfremder // Beiträge zur nationalsozialistischen Gesundheits- und Sozialpolitik № 6. Feinderklärung und Prävention: Kriminalbiologie, Zigeunerforschung und Asozialpolitik. Berlin: Rotbuch Verlag, 1988. S. 75–95.

309. Wagner P. Volksgemeinschaft ohne Verbrecher. Konzeptionen und Praxis der Zeit der Weimer Republik und des Nationalsozialismus. – Hamburg: Christians, 1996. – 544 s.

310. Walz L. Erinnern an Ravensbrück. – Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1998. 112 s.

311. Walz L. Und dann kannst du dahin an einem schönen Sommertag. Die Frauen von Ravensbrück. München: Verlag Antje Kunstmann Gmbh., 2005. 430 s.

312. Wehler H.-U. Der Nationalsozialismus. Bewegung, Führerherrschaft, Verbrechen. München: Verlag C. H. Beck oHG, 2009. 315 s.

313. Weinzierl E. Österreichische Frauen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 166–205.

314. Welzer H. (Hrsg.) Das soziale Gedächtnis. Geschichte, Erinnerung, Tradierung. Hamburg: Hamburger Edition, 2001. 350 s.

315. Wickert C. Frauen zwischen Dissens und Widerstand // Hrsg. Benz W., Pehle H. W. Lexikon des deutschen Widerstandes. Frankfurt-am-Main: S. Fischer Verlag GmbH, 1994. S. 141–156.

316. Willems S. Sklavenarbeit für Siemens in Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 1–23.

317. Women in the Resistance and in the Holocaust. The voices of eyewitnesses. London: Greenwood Press, 1983. 330 p.

318. Wrobel J. Die Videodokumentation «Standhaft trotz Verfolgung» – Propaganda oder zeitgeschichtliches Dokument? // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 357–385.

319. Zarusky J. Die «Russen» im KZ Dachau. Bürger der Sowjetunion als Opfer des NS – Regimes // Dachauer Hefte. 2007. № 23. S. 105–139.

320. Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. Essen: Klartext-Verlag, 1989. 142 s.

321. Zürn G. «A. ist Prostituiertentyp». Zur Ausgrenzung und Vernichtung von Prostituierten und moralisch nicht-angepassten Frauen im nationalsozialistischen Hamburg // Verachtet – verfolgt – vernichtet zu den «vergessenen» Opfern des NS-Regimes / Red. Frahm K., Garbe D. Hamburg: VSA-Verlag, 1986. S. 129–149.

Примечания

1

Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010. С. 15.

2

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 7021.

3

ГАРФ. Ф. 9526.

4

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 500.

5

РГВА. Ф. 504.

6

РГВА. Ф. 1164.

7

РГВА. Ф. 1367.

8

РГВА. Ф. 1372.

9

РГВА. Ф. 1525.

10

«Восточные рабочие» – рабочая сила ненемецкого подданства, которая была мобилизована в рейхскомиссариате «Украина», генеральном комиссариате «Беларусь» или областях, расположенных восточнее этих территорий, и бывших свободных государств Латвии, Эстонии, которые после занятия вермахтом были доставлены в германский рейх, включая протекторат «Богемия и Моравия», и использовались там. См.: Verordnung über die Einsatzbedingungen der «Ostarbeiter» vom 30. Juni 1942 // Ostarbeiter. Weißrussische Zwangsarbeiter in Österreich. Dokumente und Materialien. Veröffentlichungen des Ludwig-Boltzmann-Instituts für Kriegsfolgen-Forschung, Sonderband 2. Graz (u.a.): Verein zur Forderung (der Forschung) von Folgen nach Konflikten und Kriegen, 2003. S. 75.

11

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации (ЦАМО). Ф. 404.

12

Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ—58 222, ОФ – 58 229, ОФ—62 843, ОФ —62 863, ОФ—65 168, ОФ—66 847, ОФ—67 825, ОФ—68 287, КОФ—60711.

13

Архив российского отделения общества «Свидетелей Иеговы» (Санкт-Петербург). Воспоминания Куделевич Д.И., Воспоминания Ярош Н.

14

Архив историко-просветительской и правозащитной организации «Мемориал» (Москва). Ф. 22.

* Запрещенная в России организация.

15

Bundesarchiv (BArch) (Berlin-Lichterfelde). NY 4178.

16

BArch. NY 4562.

17

BArch. NY 4202.

18

BArch. NY 4268.

19

Archiv Mahn- und Gedenkstätte Ravensbrück (ARa). «Bestand E. Buchmann».

20

ARa. «Bestand A. Nikiforowa».

21

Archiwum Państwowego Muzeum Auschwitz-Birkenau (Oświęcim). Syg. D – Rav. / 4, Syg. T – Rav./1, Syg.Wsp. / Skalska, Syg. Rav. – Mat. / 1–5, Syg. Rav. – Mat. /1—4, Syg. Rav. – Mat. / 2.

22

См. например: Никифорова А.А. Это не должно повториться. Военное изд-во Министерства обороны СССР, 1958. 185 с.; Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. 319 с.; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. 251 с.; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1961. 340 с.; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. 542 с.

23

См. например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. 351 с.; Муратова Л.С. Несломленные. Ростов н/Д.: Первая типография АРО, 2008. 293 с.; Тимофеева Н.П., Аристов С.В. Опыт концентрационного лагеря Равенсбрюк в нарративно-биографическом интервью с Л.Ф. Чулановой: Текст и комментарии // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: гуманитарные науки. 2008. № 1. С. 158–186; Воспоминания бывшей узницы концентрационного лагеря Равенсбрюк Бугаевой В.В. // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 37–39; Интервью с бывшей узницей концентрационного лагеря Равенсбрюк Коломиец Н.И. // Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний: Материалы конференции, воспоминания, интервью / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 39–83.

24

См. например: Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. 280 p.; Sherman J. Say the name. University of New Mexico Press, 2005. 170 p.; Kounio-Amariglio E. Damit es die ganze Welt erfahrt: von Saloniki nach Auschwitz und zurück. Hartung-Gorre, 1996. 160 s.; Nelken H. Freiheit will ich noch erleben. Bleicher Verlag, 1987. 332 s.

25

См. например: Гитлер А. Моя борьба. М.: Витязь, 2000. 588 с.; Раушнинг Г. Говорит Гитлер. Зверь из бездны. М.: Миф, 1993. 381 с.; Тревор-Ропер Х. Застольные беседы Гитлера 1941–1944 гг. М.: Центрполиграф, 2005. 655 с.; Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей «Аушвиц-Биркенау», 2008. 231 с.

26

Нюрнбергский процесс. Сборник материалов в 7 т. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1959.

27

Ланг Й. Протоколы Эйхмана. Магнитофонные записи допросов в Израиле. М.: Текст, 2002. 285 с.

28

Архив историко-просветительской и правозащитной организации «Мемориал» (Москва). Ф. 22.

29

Архив регионального центра в г. Воронеж. Ф. «Женщины Равенсбрюка».

30

Archiv Mahn- und Gedenkstätte Ravensbrück (ARa). Interviewsammlung mit ehemaligen Häftlingen.

31

Вальц Л. – немецкий режиссер, автор ряда документальных фильмов о заключенных Равенсбрюка, а также о рабочих, принудительно угнанных в нацистскую Германию.

32

Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin) // http://www.vha.fu-berlin.de

33

ГАРФ. Ф. 9526.

34

См.: Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 213–236.

35

Патрушев А.И. Германия в ХХ веке: Учебное пособие. М.: Дрофа, 2004. 432 с.; Ватлин А.Ю. Германия в ХХ веке: учебное пособие. М.: РОССПЭН, 2002. 336 с.

36

История Германии: Учебное пособие: В 3 т. / Под общ. ред. Б. Бонвеча, Ю.В. Галактионова. М.: КДУ, 2008.

37

Бессонов Б.И. Фашизм: идеология, политика. М.: Высшая школа, 1985. 279 с.; Бланк А.С. Из истории раннего фашизма в Германии. Организация. Идеология. Методы. М.: Мысль, 1978. 208 с.; Розанов Г.Л. Конец «третьего рейха». М.: Междунар. отношения, 1990. 384с.; Буханов В.А. Европейская стратегия германского фашизма. 1933–1939. Свердловск: Изд-во Уральского университета, 1991. 164 с.; Пленков О.Ю. Третий рейх. Национальное государство. СПб.: Нева, 2004. 478 с.

38

Галкин А.А. Германский фашизм. М.: Наука, 1989. 352 с.

39

Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Преступник номер 1: нацистский режим и его фюрер. М.: Издательство Агентства печати «Новости», 1982. 431 с.

40

Галактионов Ю.В. Германский фашизм как феномен первой половины ХХ века: отечественная историография 1945–1990-х гг. Кемерово: Кемеров. госун-т, 1999. С. 47.

41

Паламарчук Е.А. Нацизм: три лика геноцида. Ростов н/Д.: ИУБиН, 2003. 168 с.

42

Мельников Д.Е., Черная Л.Б. Конвейер смерти. М.: Вече, 2005. 479 с.; Семиряга М.И. Тюремная империя нацизма и ее крах. М.: Юридическая литература, 1991. 384 с.

43

Семиряга М.И. Советские люди в европейском Сопротивлении. М.: Наука, 1970. 350 с.

44

См. например: Движение Сопротивления в Западной Европе. 1939–1945. Общие проблемы. М.: Наука, 1990. 240 с.; Движение Сопротивления в странах Восточной Европы: по материалам обсуждения за «круглым столом», проведенным Институтом славяноведения и балканистики АН СССР // Новая и новейшая история. 1990. № 6. С. 79–104; Пещерский В.Л. Неразгаданные тайны «Красной капеллы» // Новая и новейшая история. 1996. № 3. С. 162–184; Хавкин Б.Л. Провал операции «Валькирия»: о немецком заговоре против Гитлера 1944 г. // Военная мысль. 2004. № 7. С. 65–76; Борозняк А.И. Группа Белая роза: германские антинацисты и их представления о России // Новая и новейшая история. 2009. № 2. С. 144–163; Пленков О.Ю. Тайны Третьего Рейха. Культура на службе вермахта. М.: Олма Медиа Групп, 2010. С. 248–298.

45

Однако если проявления саботажа еще присутствовали в Равенсбрюке, то попытки вооруженного противостояния относилось только к заключенным-мужчинам в других лагерях.

46

Мамяченков В.И. Валькирии СС. Екатеринбург, 2004. 288 с.

47

Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: Изд-во Эксмо, 2004. 1168 с.; Фест И. Гитлер. Биография. Путь наверх. М.: Вече, 2007. 640 с.; Фест И. Гитлер. Биография. Триумф и падение в бездну. М.: Вече, 2007. 640 с.; Оувери Р. Геринг. «Железный человек». Мн.: ООО «Попурри», 2003. 480 с.; Overy R. Die Diktatoren. Hitlers Deutschland, Stalins Russland. München, Deutsche Verlags-Anstalt, 2006. 1023 s.; Wehler H.-U. Der Nationalsozialismus. Bewegung, Führerherrschaft, Verbrechen. München: Verlag C. H. Beck oHG, 2009. 315 s.

48

Фрай Н. Государство фюрера. Национал-социалисты у власти: Германия, 1933–1945. М.: РОССПЭН, ГИИМ, 2009. 255 с.

49

Evans R. The Coming of the Third Reich. London: Penguin Books, 2004. 622 p.; Evans R. The Third Reich in Power. New York: Penguin Books, 2006. 941 p.; Evans R. The Third Reich at War. London: Penguin Books, 2009. 926 p.

50

Evans R. The Coming of the Third Reich. London: Penguin Books, 2004. P. XiX.

51

Хёне Х. Черный орден СС. История охранных отрядов. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. 542 с.; Деларю Ж. История гестапо. Смоленск: Фирма «Русич», 1993. 480 с.; Dams C., Stolle M. Die Gestapo. Herrschaft und Terror im Dritten Reich. München: Verlag C. H. Beck oHG, 2008. 249 s.; Wagner P. Volksgemeinschaft ohne Verbrecher. Konzeptionen und Praxis der Zeit der Weimer Republik und des Nationalsozialismus. Hamburg: Christians, 1996. 544 s.

52

Schwarz G. Die nationalsozialistischen Lager. Frankfurt-am-Main – New York: Campus Verlag, 1990. 268 s.; Drobisch K., Wieland G. System der NS-Konzentrationslager: 1933 1939. Berlin: Akademie Verlag, 1993. 371s.; Tuchel J. Konzentrationslager. Organisationsgeschichte und Funktion der «Inspektion der Konzentrationslager 1934–1938». Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1991. 425 s.; Orth K. Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Hamburg: Hamburger Edition, 1999. 396 s.; Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. 687 с.

53

Orth K. Die Konzentrationslager-SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. 396 s.

54

Segev T. Soldiers of Evil. The commandants of the Nazi concentration camps. New York: Mc Graw – Hill Book Company, 1987. 240 p.; Schwarz G. SS – Aufseherinnen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern (1933–1945) // Dahauer Hefte. 1994. № 10. S. 32–49; Opfer und Täterinnen. Frauenbiografien des Nationalsozialismus / Hrsg. Ebbinghaus A. Nördlingen: DELPHI Politik, 1987. 343 s.

55

Ayass W. «Asoziale» – die verachteten Verfolgten // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 50–66; Ayaß W. «Asoziale» im Nationalsozialismus. Stuttgart: Klett Cotta, 1995. 335 s.; Garbe D. Der lila Winkel. Die «Bibelforscher» in den Konzentrationslagern // Dahauer Hefte. 1994. № 10. S. 3–31; Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. 605 s.; Zürn G. «A. ist Prostituiertentyp». Zur Ausgrenzung und Vernichtung von Prostituierten und moralisch nicht-angepassten Frauen im nationalsozialistischen Hamburg // Verachtet – verfolgt – vernichtet zu den «vergessenen» Opfern des NS-Regimes. / Red. Frahm K., Garbe D. Hamburg: VSA-Verlag, 1986. S. 129–149; Peukert D. Arbeitslager und Jugend – KZ: die «Behandlung Gemeinschaftsfremder» im Dritten Reich // Die Reihen fast geschlossen: Beiträge zur Geschichte des Alltags unterm Nationalsozialismus / Hrsg. Peukert D., Reulecke J. Wuppertal: Hammer, 1981. S. 413–434.

56

Konzentrationslager und deutsche Wirtschaft 1939–1945 / Hrsg. Kaienburg H. Hemsbach: Leske+Budrich, 1996. 280 s.; Allen M. The Business of Genocide. The SS, slave labor and the concentration camps. The University of North Carolina Press, 2002. 377 s.

57

Riebe R. Frauen in Konzentrationslagern 1933–1939 // Dahauer Hefte. 1998. № 14. S. 125–140; Pfingsten G., Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern – geschlechtsspezifische Bedingungen des Überlebens // Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur / Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 911–933; Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. 363 s.

58

Friedlander H. Der Weg zum NS-Genozid. Von der Euthanasie zur Endlösung. Berlin: Berlin Verlag, 1997. 616 s.; Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. Essen: Klartext-Verlag, 1989. 142 s.; Krokowski H. Die Last der Vergangenheit. Auswirkungen nationalsozialistischer Verfolgung auf deutsche Sinti. Frankfurt – New York: Campus Verlag, 2001. 299 s.; Поляков Л. История антисемитизма // http://school.ort.spb.ru/library/torah/shoa/poliakov0.htm

59

Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München: Wilhelm Heyne Verlag., 1998. 426 s.; Франкл В. Доктор и душа. СПб.: Ювента, 1997. 286 с.; Cohen E. Human Behavior in the Concentration Camp. New York: W.W. Norton & Company, 1953. 295 p.; Des Pres T. The Survivor. An Anatomy of Life in the Death Camps. Oxford – New York: Oxford University Press, 1976. 218 p.; Bettelheim B. Surviving // Surviving and Other Essays. New York: Vintage books, 1979. P. 274–314; Беттельгейм Б. Просвещенное сердце // Человек. 1992. № 2–6.

60

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. 672 с.; Pawełczyńska A. Werte gegen Gewalt. Betrachtungen einer Soziologin über Auschwitz. Oświęcim: Verlag Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 2001. 287 s.; Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: Das Konzentrationslager. Frankfurt-am-Main: Fischer Verlag, 2008. 390 s.; Armanski G. Maschinen des Terrors: das Lager (KZ und GULAG) in der Moderne. Münster: Westfälisches Dampfboot, 1993. 206 s.; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. 615 s.; Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. 172 с.

61

Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. 338 s.; Langbein H. …nicht wie die Schafe zur Schlachtbank. Widerstand in den nationalsozialistischen Konzentrationslagern 1938–1945. Frankfurt-am-Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1980. 496 s.; Dunin-Wasowicz K. Resistance in the nazi concentration camps. Warszawa: PWN, 1982. 435 p.; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. 615 s.; Семиряга М.И. Советские люди в европейском Сопротивлении. М.: Наука, 1970. 350 с.

62

Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Hrsg. Streibel R., Schafranek H. Wien: Picus Verlag, 1996. 240 s.

63

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960.140 с.; Frauen – KZ Ravensdrück / Red. G. Zörner. Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. 232 s.; Kiederzyńska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Książka i Wiedza, 1961. 379 p.; Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. 410 s.; Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 125–157; Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück / Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Bremen: Ed. Temmen, 1994. 348 s.; Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. 320 p.; Leo A. Ravensbrück – Stammlager // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistichen Konzentrationslager. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2006. Band 4. S. 473–520.

64

Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 89–121; Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. Berlin: Metropol, 2001. 279 s.; Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. 422 s.; Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. 280 p.; Kittel S. «Places for the Displaced». Biographische Bewältigungsmuster von weiblichen judischen Konzentrationslager-Überlebenden in den USA. Zürich – New York: Georg Olms Verlag, 2006. 352 s.; Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book, 2007. 334 p.; Hesse H., Harder J. … und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste. Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. 473 s.; Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 1. Dokumente und Analyse. Wien: Promedia, 2001. 263 s.; Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 2. Lebensgeschichten. Wien: Promedia, 2001. 271 s.

65

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. 303 s.; Jaiser C. Poetische Zeugnisse. Stuttgart – Weimar: Verlag J.B. Metzler, 2000. 430 s.

66

Strebel B. Unterschiede in der Grauzone? Über die Lagerältesten im Frauen- und Männerlager des KZ Ravensbrück // Abgeleitete Macht: Funktionshäftlinge zwischen Widerstand und Kollaboration. Beiträge zur Geschichte der nationalsozialistischen Verfolgung in Norddeutschland. Bremen: Ed. Temmen. Hefte 4. 1998. S. 57–68; Neumann A. Funktionshäftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 25–87.

67

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. 350 s.

68

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. 615 s.

69

См., например: Rousset D. L’univers concentrationnaire. Paris: HACHETTE Littératures, 2008. 190 p. Работа П. Леви впервые появилась на русском языке в 2001 г. См.: Леви П. Человек ли это? М.: Текст, 2001. 205 с.

70

Книга «Государство СС» вышла в свет уже в 1945 г. См.: Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München: Wilhelm Heyne Verlag., 1998. 426 s.

71

Ibid. S. 382.

72

Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München: Wilhelm Heyne Verlag., 36. Aufl.,1998. S. 388, 393.

73

СС (от нем. Schutzstaffel – «охранные отряды») – вооруженные элитные формирования НСДАП. Начали создаваться в мае 1923 г. С момента создания входили в СА и подчинялись их руководителю. В дальнейшем были возведены в ранг самостоятельной организации, возглавляемой рейхсфюрером.

74

Книга В. Франкла неоднократно переиздавалась. В данной работе см.: Франкл В. Доктор и душа. СПб.: Ювента, 1997. 286 с.; Cohen E. Human Behavior in the Concentration Camp. New York: W.W. Norton & Company, 1953. 295 p.

75

Франкл В. Доктор и душа. СПб.: Ювента, 1997. С. 160–201.

76

Последняя фаза, следовавшая за освобождением, характеризовалась, по мнению ученого, страданиями узников от непонимания или неразделенности окружающими их мучений.

77

Там же. С. 163–173.

78

Там же. С. 180.

79

Там же. С. 222–223.

80

Там же. С. 279.

81

Cohen E. Human Behavior in the Concentration Camp. New York: W.W. Norton & Company, 1953. P. 131.

82

Ibid. P. 159.

83

См.: Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. 672 с.

84

Там же. С. 568–569.

85

Арендт Х. Истоки тоталитаризма. М.: ЦентрКом, 1996. С. 586–590.

86

Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Geschichte, Erinnerung, Forschung // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 22.

87

Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. 338 s.

88

Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 10.

89

Ibid. S. 10.

90

Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Geschichte, Erinnerung, Forschung // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 23.

91

Langbein H. …nicht wie die Schafe zur Schlachtbank. Widerstand in den nationalsozialistischen Konzentrationslagern 1938–1945. Frankfurt-am-Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1980. 496 s.

92

Langbein H. …nicht wie die Schafe zur Schlachtbank. Widerstand in den nationalsozialistischen Konzentrationslagern 1938–1945. Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch Verlag, 1980. S. 57.

93

Dunin-Wasowicz K. Resistance in the Nazi concentration camps. Warszawa: PWN, 1982. 435 p.

94

Ibid. P. 51.

95

Des Pres T. The Survivor. An Anatomy of Life in the Death Camps. Oxford – New York: Oxford University Press, 1976. 218 p.

96

Ibid. P. 36.

97

Des Pres T. The Survivor. An Anatomy of Life in the Death Camps. Oxford – New York: Oxford University Press, 1976. P. 30–31.

98

Ibid. P. 99. По справедливому мнению Т. Дес Преса, лагерная действительность формировала у человека идентичность узника.

99

Ibid. P. 65.

100

Ibid. P. 61.

101

Ibid. P. 131–133.

102

Bettelheim B. Surviving // Surviving and Other Essays. New York: Vintage books, 1979. P. 274–314.

103

Ibid. P. 284.

104

Монография на английском языке вышла в 1960 г. В России ее сокращенный вариант был издан в журнале «Человек» лишь в 1992 г. См.: Беттельгейм Б. Просвещенное сердце // Человек. 1992. № 2–6.

105

Беттельгейм Б. Просвещенное сердце // Человек. 1992. № 4. С. 62.

106

Там же. С. 63–64.

107

Там же. С. 81–83.

108

См., например: Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 11–12; Des Pres T. The Survivor. An Anatomy of Life in the Death Camps. Oxford – New York: Oxford University Press, 1976. P. 56–57, 116.

109

Pawełczyńska A. Werte gegen Gewalt. Betrachtungen einer Soziologin über Auschwitz. Oświęcim: Verlag Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 2001. 287 s.

110

Ibid. S. 64–75.

111

Учитывая выводы польского ученого, необходимо иметь в виду, что они строились лишь на основе фактов, имевших место в концентрационном лагере Аушвиц. С учетом того, что данный лагерь относится исследователями к категории лагерей «смешанного типа», когда объединялись функции эксплуатации и физического истребления, положение заключенных в нем было более тяжелым, чем в большинстве концентрационных лагерей.

112

Рawełczyńska A. Werte gegen Gewalt. Betrachtungen einer Soziologin über Auschwitz. Oświęcim: Verlag Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 2001. S. 228.

113

Цит. по: Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. С. 21.

114

Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: Das Konzentrationslager. Frankfurt am Main: Fischer Verlag, 2008. 390 s.; Armanski G. Maschinen des Terrors: das Lager (KZ und GULAG) in der Moderne. Münster: Westfälisches Dampfboot, 1993. 206 s.

115

Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: Das Konzentrationslager. Frankfurt-am-Main: Fischer Verlag, 2008. S. 28–29.

116

Ibid. S. 35.

117

См., например: Röhr W. Absolute oder abgeleitete Macht? Funktionshäftlinge im Konzentrationslager zwischen Kollaboration und Widerstand // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. – Berlin, 2001. S. 254–256.

118

Armanski G. Maschinen des Terrors: das Lager (KZ und GULAG) in der Moderne. Münster: Westfälisches Dampfboot, 1993. S. 122.

119

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 530.

120

Ibid. S. 532.

121

Ibid. S. 534–562.

122

Ibid. S. 534.

123

Ibid. S. 564.

124

Помимо работы Б. Штребеля см., например: Distel B. Widerstand der Verfolgung // Hrsg. Benz W., Pehle H. W. Lexikon des deutschen Widerstandes. Frankfurt-am-Main: S. Fischer Verlag GmbH, 1994. S. 113–127; Swiebocki H. Spontane und organisierte Formen des Widerstandes in Konzentrationslager am Beispiel des KL Auschwitz // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 959–983; Garbe D. Selbstbehauptung und Widerstand // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der Nationalsozialistichen Konzentrationslager. München: Verlag C.H. Beck oHg. Band 1. 2005. S. 242–257.

125

См., например: Семиряга М.И. Советские люди в европейском Сопротивлении. М.: Наука, 1970. 350 с.

126

Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. 172 с.

127

Там же. С. 131.

128

Там же. С. 135–138.

129

Там же. С. 144.

130

См., например: Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 79–88; Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Hrsg. Streibel R., Schafranek H. Wien.: Picus Verlag, 1996. 240 s.; Daxelmüller C. Kulturelle Formen und Aktivitäten als Teil der Überlebens- und Vernichtungsstrategien in den Konzentrationslagern // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager. Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 983–1006; Amesberger H., Halbmayr B. Vom Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück: das Frauenkonzentrationslager in der Erinnerung. Band 1. Wien: Promedia, 2001. 263 s.

131

Сексуальные потребности в большинстве случаев нивелировались.

132

В работе немецкого философа Я. Ассмана данное понятие обозначается как «Я-идентичность». См. подробнее: Mess K. «…als fiele ein Sonnenschein in meine einsame Zelle». Das Tagebuch der Luxemburgerin Yvonne Useldinger aus dem Frauen – KZ Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2008. S. 227.

133

Ibid. S. 242.

134

Ibid. S. 230.

135

Малкина-Пых И.Г. Психология поведения жертвы. М.: Эксмо, 2006. С. 95.

136

См., например: Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 72. Общим для всех лагерей был термин «мусульманин». Но в Равенсбрюке чаще применялись прозвища «шмукштюк» либо «шмутцштюк», происходившие от немецких слов Schmutzstück – «отбросы», Schmuckstück – «драгоценности». См.: Леви П. Канувшие и спасенные. М.: Новое издательство, 2010. С. 81.

137

См. подробнее параграфы 1 и 2 главы 3.

138

Превентивное заключение означало арест и направление в тюрьмы и лагеря без следствия, решения суда и приговора. Ему подвергались все, кто мог, по мнению нацистов, быть опасным. Основанием для его применения был закон «Об охране народа и государства».

139

Инспекция концентрационных лагерей (ИКЛ) – главный орган управления системой концентрационных лагерей в 1934–1942 гг.

140

СА (от нем. Sturmabteilung – «штурмовые отряды») – полувоенные формирования НСДАП, «коричневорубашечники». Свое название получили в ноябре 1921 г.

141

См. подробнее: Tuchel J. Konzentrationslager. Organisationsgeschichte und Funktion der Inspektion der Konzentrationslager 1934–1938. Boppard am Rhein: Harald Boldt, 1991. S. 343.

142

До июля 1937 г., когда заключенные были перевезены в Бухенвальд, лагерь был мужским.

143

О Лихтенбурге см. подробнее: Drobish K. Frauenkonzentrationslager im Schloss Lichtenburg // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 101–115; Distel B. Im Schatten der Helden // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 50–52; Хааг Л. Горсть пыли. М.: Изд-во политической литературы, 1981. 240 с.

144

Освальд Поль (1892–1951) – обергруппенфюрер и генерал войск СС. С 1925 г. состоял в СА, с 1926 г. в НСДАП и с 1933 г. в СС. В 1942 г. назначен начальником Главного административно-хозяйственного управления СС (ВФХА).

145

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 240.

146

Список 100 свидетельских показаний // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 23. Л. 49.

147

Данная вместимость лагеря была определена в ходе дискуссии между Т. Эйке, настаивавшем на числе около 2000 женщин, и О. Полем, предлагавшим создать лагерь на 10 000 узниц. См., например: Drobish K. Frauenkonzentrationslager im Schloss Lichtenburg // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 113; Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1961. Р. 28.

148

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 184; Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 132. См. приложение № 1.

149

См., например: Из письменного заявления гренадера Р. Фердерера. 3 июля 1944 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 7. Л. 75; Дело о постройке различных сооружений на территории КЦ Равенсбрюк (23 августа 1941 г. по 7 сентября 1941 г.) // РГВА. Ф.1372. Оп. 5. Д.150. См. приложения № 1 и 6.

150

См., например: Baustelle Ravensbrück. 21 Mai 1940 // РГВА. Ф. 1372. Оп. 5. Д. 149. Л. 86.

151

Bescheinigung. 25 Mai 1940 // РГВА. Ф.1372. Оп. 5. Д. 149. Л. 74.

152

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 46.

153

Fernsprechanlage im Ravensbrück. 17 Mai 1940 // РГВА. Ф.1372. Оп. 5. Д. 149. Л. 82.

154

Zeittafel des Frauenkonzentrationslagers Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 10. Bericht 2. S. 1; Ср.: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 103.

155

От нем. der Winkel – «угол».

156

См. подробнее: Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 33–34.

157

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 212. См. приложение № 3.

158

Здесь и далее приводится процентное соотношение, представленное в «Книге памяти» Равенсбрюка. Оно относится только к тем узницам, чьи имена идентифицированы. Так польки составляли как минимум 26 050 узниц. См.: Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler-Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 35; Ср.: Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 222. См. приложение № 4.

159

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1965. Р. 463; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 139.

160

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1961. Р. 80; Beyond Human Endurance. The Ravensbrück women tell their stories. Warsaw: Interpress Publishers, 1970. P. 10.

161

Их было как минимум 14 508 узниц. Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler – Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 35; Ср.: Strebel B., Herzog M. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 18.

162

Zeittafel des Frauenkonzentrationslagers Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 10. Bericht 2. S. 10.

163

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 150.

164

Общее их число с 1943 по 1945 г. точно не установлено, но составляло как минимум 1000 человек. См.: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 166.

165

См.: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 150.

166

Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 224.

167

Zeittafel des Frauenkonzentrationslagers Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 10. Bericht 2. S. 6.

168

Ibid. S. 14.

169

Ibid. S. 9.

170

Ibid. S. 14–15.

171

Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 32–35.

172

См. подробнее: Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler – Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 18. См. приложение № 2.

173

Личные данные на генерал-лейтенанта СС Т. Эйке // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 135. Л. 6.

174

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 236.

175

Другой причиной, повлиявшей на успешность карьерного роста Т. Эйке, стало его участие в убийстве Э. Рема в ходе «ночи длинных ножей».

176

Главное имперское управление безопасности (РСХА) создано в сентябре 1939 г. До 1942 г. его возглавлял Р. Гейдрих, а затем Э. Кальтенбруннер. Управление занималось координацией действий нацистских спецслужб.

177

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 289.

178

Служебное предписание для концлагерей. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 92. Л. 1.

179

Heike I.…da es sich ja lediglich um die Bewachung der Häftlinge handelt… // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 222.

180

Служебное предписание для концлагерей. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 92. Л. 13.

181

Orth K. Die Konzentrationslager-SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 40.

182

О послужном списке М. Кёгеля см., например: Dienstaltersliste der Schutzstaffel der NSDAP. 1 Oktober 1942 // РГВА. Ф.1372. Оп. 5. Д. 79. Л. 13 (об.).

183

Zeittafel des Frauenkonzentrationslagers Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 10. Bericht 2. S. 15. О наградах, полученных Ф. Зуреном на службе, см., например: Dienstaltersliste der Schutzstaffel der NSDAP. 1 Oktober 1942 // РГВА. Ф.1372. Оп.5. Д. 79. Л. 23 (об.).

184

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 43.

185

См. далее о строительстве газовой камеры и крематории параграф 1 главы 2.

186

Служебное предписание для концлагерей. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 92. Л. 17а; Orth K. Die Konzentrationslager – SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 41.

187

Ими в Равенсбрюке были соответственно Отто Зоэлднер (январь 1940–январь 1941 г.), Трауготт Мейер (январь 1941–январь 1942 г.), Михаель Редвиц (весна – лето 1942 г.), Эдмунд Броунинг (лето 1942 – январь 1945 г.), Йоханн Шварцхубер (январь – апрель 1945 г.).

188

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 25.

189

Служебное предписание для концлагерей. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 92. Л. 19а; Orth K. Die Konzentrationslager – SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 44.

190

Хуберт Лауер находился на этой должности с мая 1939 по январь 1940 г.

191

Курт Зейтц занимал свой пост с января 1940 по апрель 1945 г.

192

См.: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 52.

193

IV управлением РСХА являлась государственная тайная полиция – гестапо.

194

В Равенсбрюке это были Вальтер Пфитцнер (1939 – апрель 1940 г.), Вальтер Зоннтаг (май 1940 – декабрь 1941 г.), Герхард Шидлауски (декабрь 1941 – август 1943 г.), Ханс Троммер (сентябрь 1943–1945 г.).

195

Orth K. Die Konzentrationslager – SS / K. Orth. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 45–46; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 55.

196

Эти отделения располагались в блоках № 5–11. См. подробнее: Показания А.А. Никифоровой // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 23–28.

197

Служебное предписание для концлагерей. 1941 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 148. Д. 92. Л.16а; Orth K. Die Konzentrationslager SS / K. Orth. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 46–48.

198

Людвиг Рамдор (1909–1947) – сотрудник криминальной полиции, являлся сотрудником политического отдела Равенсбрюка.

199

О характере допросов Л. Рамдора см., например: Рассел Э. Проклятие свастики. М.: Изд-во иностранной литературы, 1954. С. 225.

200

Хёне Х. Черный орден СС. История охранных отрядов. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003. С. 398.

201

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 23.

202

Segev T. Soldiers of Evil. The commandants of the Nazi concentration camps. New York: Mc Graw – Hill Book Company, 1987. P. 100.

203

В воспоминаниях бывших узниц женщины-надзирательницы назывались ауфзеерки. От нем. die Aufseherin – «надзирательница».

204

Milton S. Deutsche und deutsch – jüdische Frauen als Verfolgte des NS – Staats // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 8.

205

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 66.

206

Heike I.…da es sich ja lediglich um die Bewachung der Häftlinge handelt… // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 225.

207

Старшая надзирательница имела в своем подчинении помощниц, отвечавших за различные отчеты, наблюдавших за каждым блоком, работавших в бункере, обучавших специальных собак для охраны, сопровождавших узниц на работу вне лагеря.

208

Так называемые «аппели». От нем. der Appell – «поверка, сбор».

209

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 68.

210

Йоханна Лангефельд являлась старшей надзирательницей в Равенсбрюке с мая 1939 по март 1942 г., затем с марта по сентябрь 1942 г. старшей надзирательницей в Аушвице, а с сентября 1942 до начала 1943 г. снова главной надзирательницей Равенсбрюка.

211

См. подробнее: Leo A. Ravensbrück – Stammlager // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band 4. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2006. S. 496; Heike I.…da es sich ja lediglich um die Bewachung der Häftlinge handelt… // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 225.

212

Heike I.…da es sich ja lediglich um die Bewachung der Häftlinge handelt… // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 232–236.

213

См., например: Müller-Münch I. Die bayerische Wäscherin. Porträt einer Aufseherin in Majdanek // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 252–256.

214

Список свидетельских показаний и выдержек из них. 7 января 1945 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 23. Л. 30.

215

Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 87.

216

Orth K. Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Hamburg: Hamburger Edition, 1999. S. 184.

217

Главное административно-хозяйственное управление (ВФХА) состояло из пяти служб: служба A несла ответственность за административное управление группами СС, служба B занималась вопросами снабжения СС продовольствием и экипировкой, служба C руководила постройкой казарм, школ СС, а также концлагерей, служба W управлялась лично О. Полем и координировала весь комплекс операций СС. Инспекция концентрационных лагерей была обозначена как отдел D и стала составной частью Главного административно-хозяйственного управления. В нее входили отдел D I – центральное управление, D II – отдел по использованию заключенных, отдел D III, отвечавший за санитарное и гигиеническое обслуживание лагерей и, наконец, отдел D IV, в ведении которого было административное управление лагерей.

218

Руководителем лагерной системы Третьего рейха был назначен Рихард Глюкс (1889–1945).

219

Цит. по: Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 274.

220

Orth K. Das System der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Hamburg: Hamburger Edition, 1999. S. 148–152.

221

Orth K. Die Konzentrationslager-SS. Göttingen: Deutscher Taschenbuch Verlag, 2004. S. 205.

222

От нем. die Stube – «комната».

223

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1961. Р. 30–31; Pflock A. «Lebens» – bedingungen im Konzentratioslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 47.

224

Цит. по: Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 17.

225

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 30; Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 228.

226

Цит. по: Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 84.

227

Телесные наказания для женщин были введены в Равенсбрюке после его посещения Г. Гиммлером в 1940 г. С 1942 г. оно было ужесточено – избивать женщин стали по обнаженному телу. См.: Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 141.

228

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 228–230.

229

См., например: Копия акта от 9 мая 1945 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 5; Women in the Resistance and in the Holocaust. The voices of eyewitnesses. London: Greenwood Press, 1983. P. 212.

230

Strebel B., Herzog M. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg – Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 17.

231

Советские женщины, еврейки, цыганки не получали посылки от Красного Креста. См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 45–48.

232

Цит. по: Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 44.

233

Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. С. 136.

234

См., например: Frauen – KZ Ravensbrück / Red. G. Zörner Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. S. 69.

235

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 189. Другим путем поступления одежды в лагерь становились посылки от родных, которые могли получать некоторые категории узниц. Однако основная часть одежды, доходившая до лагеря, таким образом, разворовывалась эсэсовцами. См.: Pflock A. «Lebens» – bedingungen im Konzentrationslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 44.

236

Brandes U., Füllberg-Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 59.

237

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 58–60; Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 73.

238

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 201.

239

От нем. Gesellschaft für Textil- und Lederverwertung mbH (Texled). Помимо него в лагере располагались цехи Deutsche Ausrüstungswerke GmbH (DAW) и Deutsche Versuchsanstalt für Ernährung und Verpflegung GmbH (DVA).

240

Allen M. The Business of Genocide. The SS, slave labor and the concentration camps. The University of North Carolina Press, 2002. P. 72–78. О роли гендерных аспектов в идеологии нацистов, оказавших влияние на работу «Текслед», см. главу 2 параграф 2.

241

Brandes U., Füllberg-Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 60.

242

Ibid. S. 60.

243

Ibid. S. 60; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 222–225.

244

Список некоторых военных предприятий, на которых эксплуатировались узницы Равенсбрюка, см.: Frauen – KZ Ravensbrück / Red. G. Zörner. Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. S. 90–92.

245

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 99; Brandes U., Füllberg-Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 64.

246

Brandes U., Füllberg-Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg – Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 65.

247

Willems S. Sklavenarbeit für Siemens in Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 8.

248

См., например: Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. С. 60.

249

Лагерный опыт в жизни и памяти русских и немцев – возможности и пределы совместных воспоминаний / Отв. ред. Н.П. Тимофеева. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 37.

250

См., например: Brandes U., Füllberg- Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 64; Willems S. Sklavenarbeit für Siemens in Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 13.

251

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 415.

252

Ibid. S. 416; Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Изд-во иностранной литературы, 1960. С. 61.

253

См.: Willems S. Sklavenarbeit für Siemens in Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 14; Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 418.

254

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 419.

255

Ibid. S. 444.

256

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 274.

257

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 436–438.

258

Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 234.

259

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. Р. 212.

260

Brandes U. Der Arbeitseinsatz in zwei Aussenlagern Ravensbrücks Frauen in Konzentrationslagern: Bergen – Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 71; Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 212.

261

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 69.

262

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 304.

263

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 253.

264

Ibid. Р. 253.

265

Strebel B. Das Männerlager im KZ Ravensbrück 1941 1945 // Dachauer Hefte. 1998. № 14. S. 147.

266

Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 146.

267

Вильгельм Зигман (апрель 1941 – октябрь 1941 г.), Рудольф Беер (октябрь 1941 – июль 1944 г.), Хейнрих Петерс (лето 1944 г.), Вильгельм Антон (осень 1944 – апрель 1945 г.).

268

Данное слово имеет неоднозначную этимологию. С одной стороны, оно могло являться аббревиатурой от нем. Kamaradenschaftpolizei и быть придуманным коммунистами, которые не могли использовать для обозначения лагерной полиции слово «der Kamerad» – «товарищ». Другими значениями слова могли быть сокращения от фр. caporal и ит. capo, что означало «начальник». См.: Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 646.

269

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 255.

270

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 306.

271

Данный институт являлся одним из подразделений нацистского исследовательского общества «Аненербе». Его деятельность в основном была связана с медицинскими опытами в лагерях. См.: Васильченко А.В. Оккультный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. С. 243–284.

272

Власов Андрей Андреевич (1901–1946) – советский генерал-лейтенант, с апреля 1942 г. был командующим 2-й ударной армией. Сдался нацистам в плен. Возглавлял коллаборационистские формирования «Комитет освобождения народов России» (КОНР) и «Русскую освободительную армию» (РОА).

273

Специальная часть, названная в честь ее создателя Оскара Дирлевангера, образована в 1940 г. Она состояла в основном из заключенных концлагерей, и главной ее задачей были карательные операции на оккупированных территориях.

274

В переписке инспекции применялись и другие шифры, обозначавшие различные причины гибели заключенных. Так, например, «14 f 1» – естественная смерть, «14 f 2» – смерть от несчастного случая, «14 f 3» – убийство при попытке побега, «14 f I» – смерть во время применения наказаний.

275

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 341.

276

Там же. С. 341.

277

Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann K. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager- Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag,1998. S. 236.

278

Данные акции получили название «черные транспорты», или «транспорты смерти». Schindler-Saefkow B. Todestransporte aus Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 128–129.

279

Фрай Н. Государство фюрера: национал-социалисты у власти: Германия 1933–1945. М: РОССПЭН, ГИИМ, 2009. С. 198.

280

Мельников Д.Ф., Черная Л.Б. Конвейер смерти. М.: Вече, 2005. С. 200.

281

Tillion G. Frauenkonzentratioslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 398.

282

Schindler-Saefkow B. Todestransporte aus Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 132–133.

283

Strzelecka I. Die Frauenabteilung im Stammlager // Hefte von Auscwitz. 1997. № 20. S. 26.

284

Ibid. S. 8.

285

Czech D. Auschwitz chronicle. New York: Henry Holt and Co., 1997. P. 147.

286

Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей Аушвиц-Биркенау, 2008. С. 53.

287

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 344.

288

Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей Аушвиц-Биркенау, 2008. С. 55.

289

См., например: Ley A., Ruisinger M. Gewissenlos. Menschenversuche im KZ. Erlangen: Specht, 2001. 145 s.

290

Карл Гебхардт (1897–1948) – профессор медицины, с 1934 г. – главный врач нацистского госпиталя в Хоэнлихине, с 1938 г. – личный врач Г. Гиммлера. В 1943 г. назначен главным военным врачом СС.

291

Одним из главных критиков Гебхардта был Теодор Морелль – лечащий врач Гитлера, который, кроме всего прочего, имел завод по производству сульфонамидов и был, таким образом, заинтересован в их широком применении. См.: Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 48; Postel-Vinay A. Eine junge Französin im Krieg // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 91.

292

Информация об экспериментах – о врачах, их осуществлявших, и о прооперированных польских узницах представлена на сайте: http: // individual. Utoronto.ca / jarekg / Ravensbruck.

293

Martin D. Menschenversuche im Krankenrevier des KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 105.

294

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 67; «Учебные» пробы на заключенных в концлагере Равенсбрюк // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 9.

295

Martin D. «Versuchskaninchen» – Opfer medizinischer Experimente // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 116.

296

«Учебные» пробы на заключенных в концлагере Равенсбрюк // ГАРФ. Ф.7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 10.

297

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1965. Р. 466.

298

Вероятно, такое название использовалось под влиянием ассоциаций с устоявшимся выражением «подопытный кролик».

299

Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 124. См. также: Фотографии интернированных в Равенсбрюк украинских женщин // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 32.

300

Zeittafel des Frauenkonzentrationslagers Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 10. Bericht 2. S. 19.

301

«Учебные» пробы на заключенных в концлагере Равенсбрюк // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12 а. Л. 11.

302

Martin D. Menschenversuche im Krankenrevier des KZ Ravensbrück / D. Martin // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 110.

303

«Учебные» пробы на заключенных в концлагере Равенсбрюк // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12 а. Л. 10.

304

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 259.

305

Карл Клауберг (1898–1957) – профессор гинекологии и акушерства, штандартенфюрер СС. В 1933 г. вступил в НСДАП, в 1940–1945 гг. – директор и главный врач женской клиники в Уппере.

306

Хорст Шуман (1906–1983) – штурмбанфюрер СС, доктор наук. В 1930 г. вступил в НСДАП. Участвовал в осуществлении программы по эвтаназии, непосредственно работая в центрах уничтожения людей.

307

См. подробнее главу 2 параграф 2.

308

Характеристику данного этапа развития лагерной системы см., например: Pingel F. Individuelle und kollektive Überlebensstrategien im Konzentrationslager // Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Red. Streibel R., Schafranek H. Wien: Picus Verlag, 1996. S. 114.

309

Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag,1998. S. 237.

310

Так лагерное руководство называло находившихся в Укермарке девушек.

311

Benz W. Nationalsozialistische Zwangslager. Ein Überblick // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistischen Konzentrationslager. Band I. München: C.H. Beck, 2005. S. 12.

312

Описание жизни молодежи в лагере «Укермарк» // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 13. Л. 11.

313

Wagner P. Volksgemeinschaft ohne Verbrecher: Konzeptionen und Praxis der Kriminalpolizei in der Weimarer Republik und des Nationalsozialismus. Hamburg: Christians, 1996. S. 376.

314

Роберт Риттер (1901–1951) – немецкий психолог, занимавшийся расовыми исследованиями цыган.

315

От нем. Erziehungsfähigen.

316

От нем. Dauerversager.

317

От нем. fraglich Erziehungsfähigen.

318

Wagner P. Volksgemeinschaft ohne Verbrecher: Konzeptionen und Praxis der Kriminalpolizei in der Weimarer Republik und des Nationalsozialismus. Hamburg: Christians, 1996. S. 380.

319

Ibid. S. 381.

320

См., например: Walz L. Erinnern an Ravensbrück. Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1998. S. 21.

321

Weinzierl E. Österreichische Frauen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 183.

322

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 24.

323

Отто Моль (1915–1946) – хауптшарфюрер СС, с 1941 г. занимал различные посты в Аушвице, отвечая прежде всего за строительство и функционирование крематориев. Возглавлял филиалы Освенцима – Фюрстенгрубе и Глейвиц I. После окончания войны был приговорен американским военным трибуналом к смерти и повешен.

324

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 112.

325

С 1946 по 1948 г. в Гамбурге были проведены семь основных судебных процессов. В последующие годы осуществлялось еще несколько судебных разбирательств, обвиняемыми в которых выступали представители лагерной администрации Равенсбрюка.

326

Tillion G. Frauenkonzentratioslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 371.

327

Фотографии лагеря для репатриированных № 222 // ГАРФ. Ф. 9526. Оп. 4. Д. 46. Л. 3–4. См. приложение № 5.

328

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1965. Р. 126.

329

Tillion G. Frauenkonzentratioslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 392; Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 93.

330

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 477.

331

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 207.

332

Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 387. В списках «транспортов» нацисты обозначали газовую камеру как лагерь «Миттверда», который на самом деле никогда не существовал.

333

От нем. Sonderkommando – «особая команда». Термин, употреблявшийся нацистами, для обозначения узников, обслуживавших крематории. Представители этой команды были убиты в бункере 25 апреля 1945 г. См.: Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 208.

334

Имеются свидетельства бывших узниц, которые отмечают попадание в печь крематория живых заключенных. См., например: Рассел Э. Проклятие свастики. М.: Изд-во иностранной литературы, 1954. С. 221.

335

Выписка из личного дела // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12. Л. 74.

336

Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 377.

337

Копия акта о зверствах над заключенными лагеря Равенсбрюк // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 45.

338

Копия письма в редакцию «Правды» // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 39.

339

Копия акта от 9 мая 1945 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 6.

340

Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 372.

341

Postel-Vinay A. Gaskammern und die Ermordung durch Gas im Konzentrationslager Ravensbrück // Forschungschwerpunkt Ravensbrück. Beiträge zur Geschichte des Frauen – Konzentrationslager / Red. S. Jacobeit, G. Philipp. Berlin: Edition Hentrich, 1997. S. 45.

342

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1961. Р. 251.

343

Schindler-Saefkow B. Todestransporte aus Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S.135.

344

См., например: Archiwum Państwowego Muzeum Auschwitz-Birkenau (Oświęcim). Syg. D. – Rav. – 3/4; Archiwum Państwowego Muzeum Auschwitz-Birkenau (Oświęcim). Syg. D. – Rav. – 3/2; Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 280; Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 131; Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 192–193.

345

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 198; Schindler-Saefkow B. Todestransporte aus Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 136–138.

346

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 488.

347

Ibid. S. 494; Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 207.

348

Вальтер Шелленберг (1910–1952) – бригадефюрер СС, один из руководителей разведки нацистской Германии.

349

Карл Буркхардт (1891–1974), профессор истории, с 1945 по 1948 г. являлся председателем Красного Креста.

350

Фольк Бернадот (1895–1948), шведский общественный деятель, с 1943 г. – вице-президент, с 1946 г. президент Шведского Красного Креста. Занимал должность посредника ООН в арабо-израильском конфликте 1948 г. Убит членами экстремистской еврейской группы «Лехи».

351

См. подробнее: Шелленберг В. Мемуары гитлеровского разведчика. М.: СП «Дом Бируни», 1991. С. 376–393; Розанов Г.Л. Конец «третьего рейха». М.: Междунар. отношения, 1990. С. 181–183.

352

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 296.

353

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 204.

354

См., например: Walz L. Und dann kannst du dahin an einem schönen Sommertag. Die Frauen von Ravensbrück. München: Verlag Antje Kunstmann Gmbh., 2005. S. 258–259.

355

См., например: Jacobeit S. Elsa Fugger. Das Leben einer Widerstandskämpferin // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 215; Erpel S. Kriegsende und Befreiung // Forschungschwerpunkt Ravensbrück. Beiträge zur Geschichte des Frauen – Konzentrationslager / Red. S. Jacobeit, G. Philipp Berlin: Edition Hentrich, 1997. S. 47.

356

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 95.

357

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 141; Walz L. Erinnern an Ravensbrück. Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1998. S. 23.

358

Erpel S. Kriegsende und Befreiung // Forschungschwerpunkt Ravensbrück. Beiträge zur Geschichte des Frauen – Konzentrationslager / Red. S. Jacobeit, G. Philipp Berlin: Edition Hentrich, 1997. S. 47; Копия акта от 9 мая 1945 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 12а. Л. 2.

359

Philipp G. Kalendarium der Ereignisse im Frauen-Konzentrationslager Ravensbrück 1939–1945. Berlin: Metropol, 1999. S. 209.

360

Они победили смерть. – М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 13.

361

Журнал боевых действий войск армии за апрель 1945 г. 30 апреля 1945 г. // ЦА МО РФ. Ф. 404. Оп. 9711. Д. 577. Л. 84.

362

Там же. Л. 84.

363

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 504.

364

Ibid. S. 505; На первом судебном процессе в Гамбурге по преступлениям нацистов, совершенным в Равенсбрюке, было названо число погибших 91 000–92 000 человек, которое в дальнейшем воспроизводилось как учеными, так и бывшими узниками. См.: Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler-Saefkow, M. Schnell. Berlin: Metropol, 2005. S. 37.

365

Советский интернациональный госпиталь для бывших заключенных Равенсбрюка // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). КОФ-60711. Л. 6.

366

Данной процедуре подвергались в основном еврейки, советские женщины, польки и немки, арестованные за интимную связь с мужчинами – иностранцами, угнанными на принудительную работу в Германию. В основной массе женщины переживали принудительную стрижку волос, если у них обнаруживались вши или их внешний вид вызывал зависть надзирательниц. См. подробнее: Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 78.

367

Иногда посередине головы женщинам выстригали то, что в лагерном обиходе называлось «аллеей Зурена» в честь коменданта Равенсбрюка с сентября 1942 по апрель 1945 г. Однако подобная стрижка была придумана не главой женского лагеря, а оговаривалась в одном из циркуляров Главного административно-хозяйственного управления СС с целью предотвращения побегов. См.: Звягинцев А.Г. Нюрнбергский набат. Репортаж из прошлого, обращение к будущему. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2006. С. 649.

368

Нельзя не отметить и экономический аспект стрижки волос в лагерях: с августа 1942 г. волосы заключенных использовались для переработки в промышленный войлок и пряжу.

369

Нюрнбергский процесс: Сборник материалов в 7 т. М.: Гос. изд-во юридической литературы, 1959. Т. 4. С. 413.

370

Walz L. Erinnern an Ravensbrück. Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1998. S. 77.

371

Так, одна из исследовательниц проблемы нацистского преследования цыган, Х. Кроковски, отмечала серьезное психологическое потрясение, наносившееся данной процедурой по нравственным установкам цыганок. См.: Krokowski H. Die Last der Vergangenheit. Auswirkungen nationalsozialistische Verfolgung auf deutsche Sinti. Frankfurt – New York: Campus Verlag, 2001. S. 53.

372

Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. «Asoziale» Häftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2001. S. 138.

373

См. например: Макарова Л.М. Идеология нацизма. Сыктывкар: Изд-во СыктГу, 2005. С. 136; Frauen – KZ Ravensbrück / Red. G. Zörner Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. S. 69.

374

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 95.

375

Anschütz J., Meier K., Obajdin S.…dieses leere Gefühl, und die Blicke der anderen… Sexuelle Gewalt gegen Frauen // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 127–128.

376

Васильченко А.В. Сексуальный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. С. 280–294.

377

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 125–129.

378

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 77; Васильченко А.В. Сексуальный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. С. 291.

379

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 76.

380

См.: Schulz C. Weibliche Häftlinge aus Ravensbrück in Bordellen der Männerkonzentrationslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 142.

381

С 1942 г. оно было ужесточено, избивать женщин стали по обнаженному телу. См. подробнее: Arndt I. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 141.

382

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 77; Васильченко А.В. Сексуальный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. С. 62–63.

383

См., например: Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 213.

384

Первые операции по стерилизации в Равенсбрюке были проведены под руководством доктора П. Трейте над 15 душевнобольными женщинами.

385

Васильченко А.В. Сексуальный миф III Рейха. М.: Яуза-пресс, 2008. С. 229.

386

Там же. С. 230.

387

Копия акта от 9 мая 1945 г. // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д.12а. Л. 8.

388

Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 70.

389

По замечанию немецкой исследовательницы Х. Эмбахер, сохранение женской идентичности могло являться одной из целей для выстраивания стратегий выживания заключенных. См.: Embacher H. Frauen in Konzentrations- und Vernichtungslagern – weibliche Überlebensstrategien in Extremsituationen // Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Red. R. Streibel, H. Schafranek. Wien.: Picus Verlag, 1996. S. 154.

390

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 34.

391

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 84.

392

Тимофеева Н.П., Аристов С.В. Опыт концентрационного лагеря Равенсбрюк в нарративно-биографическом интервью с Л.Ф. Чулановой: текст и комментарии // Вестник Воронежского государственного университета. Серия: гуманитарные науки. 2008. № 1. С. 181.

393

Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 158.

394

Embacher H. Frauen in Konzentrations- und Vernichtungslagern – weibliche Überlebensstrategien in Extremsituationen // Strategie des Überlebens: Häftlingsgesellschaften in KZ und Gulag / Red. R. Streibel, H. Schafranek. Wien: Picus Verlag, 1996. S. 156–157.

395

Brandes U., Füllberg-Stolberg C., Kempe S. Arbeit im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 59.

396

Allen M. The Business of Genocide. The SS, slave labor and the concentration camps. The University of North Carolina Press, 2002. P. 72–78.

397

Ibidem.

398

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 149–152.

399

Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 147.

400

Buchmann E. Lange Jahre Häftling in Ravensbrück: Brief an eine Berliner Reporterin // Ravensbrücker Ballade oder Faschismusbewältigung in der DDR. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1992. S. 33.

401

Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. C. 87.

402

См., например: Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. C. 53.

403

Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 208.

404

Milton S. Gender und Holocaust – ein offenes Forschungsfeld // Hrsg. Jacobeit S., Philipp G. Forschungsschwerpunkt Ravensbrück: Beiträge zur Geschichte des Frauenkonzentrationslagers. Schriftenreihe der Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten. Bd. 9. Berlin: Edition Hentrich, 1997. S. 128.

405

Анонимное письмо // ARa. Bestand А. Nikiforowa.

406

Письмо Пигнатти Т.В. от 3.09.1957 г. // ARa. Bestand А. Nikiforowa.

407

Półtawska W. Und ich fürchte meine Träume. Abensberg: Kral, 1993. S. 59.

408

Ibid. S. 60.

409

Women in the Resistance and in the Holocaust. The voices of eyewitnesses. Westport, London: Greenwood Press. P. 24.

410

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 250.

411

Pawelke B. Als Häftling geboren – Kinder in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen, 1994. S. 158.

412

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 251.

413

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 143.

414

Walz L. Erinnern an Ravensbrück. Stiftung Brandenburgische Gedenkstätten, 1998. S. 83. Из них Равенсбрюк пережило около 100 детей. См.: Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 252.

415

Pawelke B. Als Häftling geboren – Kinder in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 161; Ср.: Strebel B., Herzog M. Das Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrück. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 19.

416

Ср.: Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. С. 96; Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 102.

417

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 102.

418

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. C. 304.

419

Там же. C. 308.

420

Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS-Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 289.

421

Ibid. S. 292.

422

Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Herbert U., Orth K., Dieckmann C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag,1998. S. 221.

423

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 76.

424

Ср.: Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 83.

425

О противоречиях среди социал-демократов и коммунистов в лагерях на начальном этапе развития нацистской лагерной системы см. подробнее: Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 51–60.

426

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 5.

427

Система управления, создававшаяся лагерным руководством и состоявшая из самих заключенных. Узницы занимали посты старост, работали в отделе труда, были заняты в лагерной больнице. Женщины также трудились в так называемой «бане», на кухне, в прачечной и на складе. Значимыми являлись посты в лагерной полиции, а также должности лагерных курьеров. На нижней ступени лагерного «самоуправления» находились «блоковые» – старшие узницы в блоке – и «штубовые» (от нем. die Stube – «комната») – помощницы блоковой в одной из двух комнат, на которые делились бараки.

428

Holećkova B. Das Leben und der Tod der Jożka Jaburkova // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 17. Bericht 44; Klose T. Die Faschisten hassten sie! 12.01.1950 // BArch. NY 4202 / 20. Bl. 15–24; См. также: Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 85.

429

Weinzierl E. Österreichische Frauen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 177–178.

430

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 283.

431

Weinzierl E. Österreichische Frauen in nationalsozialistischen Konzentrationslagern // Dachauer Hefte. 1993. № 3. S. 178.

432

Так, например, одна из предполагаемых предательниц была убита советскими военнопленными еще по пути в Равенсбрюк, в транзитном лагере. См. подробнее: Воспоминания Л.С. Конниковой-Бейлиной // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-58299. С. 4.

433

См.: Strebel B. Ravensbrück – das zentrale Frauenkonzentrationslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Die nationalsozialistischen Konzentrationslager – Entwicklung und Struktur. Berlin: Wallstein Verlag, 1998. S. 224.

434

Некоторое время до расширения лагеря военнопленные размещались в 12-м блоке. См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1961. С. 40.

435

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 303–304.

436

Там же. С. 303.

437

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 103; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1961. С. 149; Письмо Т.В. Пигнатти от 22 окт. 1961 г. // ARa. Bestand А. Nikiforowa.

438

Heike I., Strebel B. Häftlingsselbstverwaltung und Funktionshäftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 93.

439

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 53–54.

440

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 282.

441

Винкель для русских выглядел как красный треугольник с буквой «Р».

442

См.: Никифорова А.А. Это не должно повториться. Военное изд-во Министерства обороны СССР, 1958. С. 24.

443

Воспоминания бывшей узницы концентрационного лагеря Равенсбрюк Щербак Г.В. // Архив Центра устной истории в г. Воронеж. Ф. «Женщины Равенсбрюка».

444

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 84.

445

Анонимное письмо // ARa. Bestand А. Nikiforowa.

446

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 94, 282; Муратова Л.С. Несломленные. Ростов н/Д.: Первая типография АРО, 2008. С.132.

447

См., например: Анонимное письмо // ARa. Bestand А. Nikiforowa.

448

Heike I., Strebel B. Häftlingsselbstverwaltung und Funktionshäftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 93.

449

См.: Здесь и далее сноски делаются на неопубликованный перевод на немецкий язык книги Winska U. Zwyciężyły wartosci: Wspomnienia z Ravensbrück. Gdansk: Wydam Morskie, 1985. 418 p., хранящийся в библиотеке мемориала «Равенсбрюк» – Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 65.

450

Sofsky W. Die Ordnung des Terrors: Das Konzentrationslager. Frankfurt-am-Main: Fischer Verlag, 2008. S. 140.

451

Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 83.

452

Ibid. S. 83.

453

Winska U. Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 227–228.

454

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 101.

455

Ibid. S. 102.

456

Wagner C. Geboren am See der Tränen. Berlin: Militärverlag der DDR, 1987. S.45.

457

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 35.

458

Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 306; Количество подобных кружков насчитывалось около 80. См.: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 98.

459

Харламова Н.Ф. От Севастополя до концлагеря Бельзена // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-58222. С. 29.

460

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 34–35.

461

Харламова Н.Ф. От Севастополя до концлагеря Бельзена // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-58222. С. 111.

462

Ср.: Pawełczyńska A. Werte gegen Gewalt. Betrachtungen einer Soziologin über Auschwitz. Oświęcim: Verlag Staatlichen Museums Auschwitz-Birkenau, 2001. S. 229–335.

463

Strebel B. Die «Lagergesellschaft». Aspekte der Häftlingshierarchie und Gruppenbildung in Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 83.

464

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1965. Р. 468.

465

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 551.

466

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1965. Р. 468.

467

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 548.

468

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 50.

469

Wagner C. Geboren am See der Tränen. Berlin: Militärverlag der DDR, 1987. S. 222.

470

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 52.

471

Ibid. S. 54.

472

Ibid. S. 53.

473

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 325; Мои воспоминания. А.Н. Сокова // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-68287. С. 15.

474

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. С. 325; Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 303.

475

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 33.

476

Ibid. S. 34.

477

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 51–52.

478

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 32.

479

Ibid. S. 246–247; Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 126–127.

480

См., например: Мои воспоминания. А.Н. Сокова // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-68287. С. 12.

481

Jaiser C. Poetische Zeugnisse. Stuttgart – Weimar: Verlag J.B. Metzler, 2000. S. 199.

482

Мои воспоминания. А.Н. Сокова // Архив Военно-медицинского музея (Санкт-Петербург). ОФ-68287. С. 13.

483

Там же. С. 13–14.

484

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 85.

485

Ibid. S. 200.

486

Ibid. S. 150.

487

Minhoff S. «Ein Symbol der menschlichen Würde». Kunst und Kultur im KZ Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 213.

488

Ibid. S. 214.

489

Ibid. S. 215.

490

Kiederzynska W. Ravensbrück kobiecy oboz koncentracyjny. Ksiazka i Wiedza, 1961. Р. 303.

491

Ibid. Р. 303.

492

Ibid. Р. 303; Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 51.

493

Группа получила свое название как аббревиатура, состоявшая из вторых букв имен женщин, основавших ее, – Maia Poniatkowska, Irena Jundzill, Stefania Hulewiczowa, Nika Jordan, Eliza Sulinska.

494

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 218.

495

Ibid. S. 53.

496

Ibid. S. 103; Winska U. Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 122, 169.

497

Так в лагере У. Винской была сочинена собственная молитва, имевшая в дальнейшем широкое распространение среди узниц. См.: Jaiser C. Poetische Zeugnisse. Stuttgart – Weimar: Verlag J.B. Metzler, 2000. S. 151.

498

Winska U. Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 139, 146.

499

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S.106.

500

Jaiser C. Poetische Zeugnisse. Stuttgart – Weimar: Verlag J.B. Metzler, 2000. S. 158, 160.

501

Боом К. Убежище. М.: Свет на Востоке, 1991. С. 204.

502

См., например: Муратова Л.С. Несломленные. Ростов н/Д.: Первая типография АРО, 2008. С. 166.

503

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 74.

504

Е.Ю. Кузьмина-Караваева – поэт, философ, богослов. Погибла в Равенсбрюке весной 1945 г.

505

Реализм святости. СПб.: Проспект, 2000. С. 16.

506

Митрополит Сурожский Антоний. Труды. М.: Практика, 2002. С. 945.

507

См., например: Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 46, 102.

508

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 74.

509

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 220.

510

См., например: Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С.72.

511

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 205.

512

Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 39.

513

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 56.

514

См., например: Heike I., Strebel B. Häftlingsselbstverwaltung und Funktionshäftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbrűck. Bremen, 1994. S. 94.

515

См., например: Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 67.

516

В Равенсбрюке имелись лишь случаи индивидуальных побегов. См., например: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 537–538.

517

Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 112–114.

518

Tillion G. Frauenkonzentrationslager Ravensbrück. Lüneburg: zu Klampen, 1998. S. 185–186; Winska U. Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 42.

519

Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. С. 100–105.

520

Там же. С. 160–163.

521

Winska U. Die Werte siegten: Erinnerungen an Ravensbrück. S. 439; Frauen – KZ Ravensbrück / Red. G. Zörner Berlin: VEB Deutscher Verlag der Wissenschaften, 1973. S. 173.

522

Подобные идеи являлись проявлением хилиазма – христианского учения об установлении тысячелетнего Царства Бога на земле. Это Царство представляется промежуточным периодом, который должен наступить после поражения антихриста и продолжаться до явления вечного Царства Небесного, то есть до пересоздания всего мира.

523

Wrobel J. Die Videodokumentation «Standhaft trotz Verfolgung» – Propaganda oder zeitgeschichtliches Dokument? // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 363.

524

Garbe D. «Gott mehr gehorchen als den Menschen». Neuzeitliche Christenverfolgung im nationalsozialistischen Hamburg // Verachtet – verfolgt-vernichtet zu den «vergessenen» Opfern des NS-Regimes / Red. K. Frahm, D. Garbe. Hamburg: VSA-Verlag, 1986. S. 181.

525

Friedlander H. Kategorien der KZ – Häftlinge // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S.16.

526

См. подробнее: Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 528.

527

Цит. по: Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 528.

528

Wrobel J. Die Videodokumentation «Standhaft trotz Verfolgung» – Propaganda oder zeitgeschichtliches Dokument? // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 362; Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 88.

529

См.: Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. – Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 88.

530

Одно из названий «свидетельниц Иеговы», распространенных в Равенсбрюке.

531

Friedlander H. Kategorien der KZ – Häftlinge // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S.16.

532

Текст предлагаемого заявления см., например: Арнольд-Либстер С. В схватке со львом. Воспоминания о детстве в нацистской Европе. М.: Особая книга, 2006. С. 552; В восприятии «свидетелей Иеговы» заключенные, согласившиеся на подобный шаг, шли на «сотрудничество с сатаной». См.: Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 203.

533

Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 181.

534

Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 146.

535

Erlebnisse der Zeugen Jehovas in den Frauen-Konzentrationslagern. Hartmann B. // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 25. Bericht 332. S. 3.

536

Об этом периоде см.: Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 147–151.

537

Ibid. S. 151.

538

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 430.

539

Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S.154–155.

540

Цит. по: Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 151.

541

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 432.

542

Interview mit Dickova V. (Transkription) // ARa. S. 22; Krause-Schmitt U. Widerstand und Verfolgung von Zeuginnen Jehovas // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 245. Однако если «Свидетельницы» в Равенсбрюке отказывались от работы на подобных фермах, то представительницы этой группы в концентрационном лагере Нойенгамме не видели в этом ничего предосудительного. См., например: Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 435.

543

При этом до 1941 г. эту кровяную колбасу ели все без исключения «свидетельницы». См.: Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 203; Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 159.

544

Вероятно, они апеллировали к решению Апостольского собора, который рекомендовал новым христианам из язычников воздерживаться от употребления в пищу крови животных. С 1961 г. эта цитата из Библии стала основанием для отказа «видетелей» от переливания крови. См., например: Дворкин А. Сектоведение. Тоталитарные секты: опыт систематического исследования. Нижний Новгород: Христианская библиотека, 2007. С. 149.

545

Schwöbel G. Nur die Hoffnung hielt mich. Frauen berichten aus dem KZ Ravensbrück. Frankfurt-am- Main: Verlag Otto Lembeck, 2002. S. 66; Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 434–435; Rote-Schwarze-Grüne // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 42. Bericht 986. S. 4; Bericht über Erlebnisse im KZ Ravensbrück. Popp G. // BArch. NY 4202 / 18. Bl. 24.

546

Rote-Schwarze-Grüne // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 42. Bericht 986. S. 5–6.

547

Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 156.

548

Ibid. S. 165–167.

549

В женском концентрационном лагере было уничтожено как минимум 144–164 «свидетельницы Иеговы». Ibid. S. 174.

550

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 447.

551

См., например: Salvesen S. Forgive, but do not Forget. London: Hutchison, 1958. P. 84; Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 192–193.

552

Salvesen S. Forgive, but do not Forget. London: Hutchison, 1958. P. 74.

553

См., например: Interview mit Pötzinger G. (Transkription) // ARa. S. 11.

554

Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 184–185.

555

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 195–196; Interview mit Pötzinger G. (Transkription) // ARa. S. 52.

556

Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей «Аушвиц-Биркенау», 2008. С. 54.

557

Работавшие во внешних лагерных бригадах женщины также имели возможность заниматься изучением религиозной литературы. См.: Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 188.

558

Существовали специальные документы, регламентировавшие труд «свидетельниц» в домах нацистов. См.: Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 187. Кроме того, «свидетельницы» имели право получать посылки из дома. См.: Ibid. S. 318.

559

Salvesen S. Forgive, but do not Forget. London: Hutchison, 1958. P. 86; Abschrift. Lynhard E. // ARa. Bestand E. Buchmann. Band. 34. Bericht. 634. S. 16.

560

См., например: Interview mit Pötzinger G. (Transkription) // ARa. S. 49.

561

Lundholm А. Das Höllentor. Bericht einer Überlebenden. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH, 1991. S. 10.

562

См., например: Interview mit Sparmann E. (Transkription) // ARa. S. 3.

563

Некоторые «свидетели» подчеркивали, что СС доверяло им именно в силу их честности. См., например: Waldman Children: Friedrich, Jochanna, Heinrich (Videointerview) // ARa.

564

Daxelmüller C. Solidarität und Überlebenswille. Religiöses und soziales Verhalten der Zeugen Jehovas in Konzentrationslagern // Hrsg. Hesse H. «Am mutigsten waren immer wieder die Zeugen Jehovas»: Verfolgung und Widerstand der Zeugen Jehovas im Nationalsozialismus. Bremen: Ed. Temmen, 1998. S. 28.

565

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 439. Лишь иногда могли помочь в поддержке узниц, находившихся в бункере. См., например: Salvesen S. Forgive, but do not Forget. London: Hutchison, 1958. P. 106; Brief an den Bezirksbürgermeister Bln. Charlottenburg. 9.7.1945 // BArch. NY 4202 / 14. Bl.1.

566

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 445–446. См., например: Aus dem Lagererinnerungen von Gerte B. // ARa. Bestand E. Buchmann. Band. 27. Bericht. 454. S. 3.

567

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 196–197; Die Bibelforscherinnen. Radwanska W. // ARa. Bestand E. Buchmann. Band. 31. Bericht. 577. S. 2; Interview mit Reuter M. (geb. Kusserow) // ARa.

568

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 450; Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 183.

569

Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 450; Hesse H., Harder J.«…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 189.

570

Knapp G. Frauenstimmen. Musikerinnen erinnern an Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 240.

571

Ibid. S. 234.

572

Ibid. S. 248.

573

Примеры стихотворений «свидетелей» см., например: Hesse H., Harder J. «… und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 211–268.

574

В дальнейшем нацисты, осознав, что остановить миссионерскую деятельность «свидетельниц» им не удалось, вновь объединили узниц вместе. См., например: Interview mit G. Pötzinger (Transkription) // ARa. S. 10.

575

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 205; Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 147; Garbe D. Zwischen Widerstand und Martyrium. Die Zeugen Jehovas im «Dritten Reich». 4 Aufl. München: Oldenbourg, 1999. S. 442–443.

576

Ibid. S. 441.

577

См., например: Интервью с Дороз В.Д. // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Воспоминания Куделевич Д. И. // Архив российского отделения общества «Свидетелей Иеговы» (Санкт-Петербург, Россия).

578

См.: Интервью с Ярош Н. // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin).

579

См., например: Интервью с Дороз В.Д. // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin).

580

Некоторые из советских женщин могли под влиянием других групп, например политических, вновь отказаться от своих убеждений «свидетельниц». См., например: Interview mit Sprengel R. (Transkription) // ARa. S. 11.

581

См., например: Интервью с Ярош Н. // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Интервью с Дороз В.Д. // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin).

582

См., например: Воспоминания Ярош Н. // Архив российского отделения общества «Свидетелей Иеговы» (Санкт-Петербург, Россия).

583

Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Röhr W., Berlekamp B. (Hrsg.) Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 89.

584

Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler-Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 33.

585

Ayaß W. «Asoziale» – die verachteten Verfolgten // Dachauer Hefte. 1998. № 3. S. 50.

586

От нем. Befristeter Vorbeugehäftling – «заключенный, помещенный в концентрационный лагерь на ограниченный срок под профилактический арест». Применялось и другое название группы – от нем. Berufsverbrecher – «профессиональный преступник». См., например: Gedenkbuch für die Opfer des Konzentrationslagers Ravensbrück 1939–1945 / Red. B. Schindler – Saefkow, M. Schnell. Berlin, Metropol, 2005. S. 33; Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 103.

587

Рецидивисты, продолжавшие содержаться в местах лишения свободы после установленного срока наказания. В отличие от категории с маркировкой «B.V.» эта фракция должна была носить на униформе зеленый треугольник вершиной наверх.

588

В Равенсбрюке должность старосты не играла столь значимой роли по сравнению с мужскими лагерями. Такое положение дел объяснялось наличием должности старшей надзирательницы, во многом выполнявшей функцию взаимодействия между заключенными и руководством лагеря. См.: Leo A. Ravensbrück – Stammlager // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistichen Konzentrationslager. Band 4. München: Verlag C.H. Beck oHg, 2006. S. 488–489.

589

Neumann A. Funktionshäftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 35–37.

590

Ibid. S. 37.

591

Ibid. S. 35.

592

Ibid. S. 50.

593

Ibid. S. 49.

594

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 234.

595

См., например: Rote – Schwarze – Grüne // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 42. Bericht 986. S. 2; Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 30; Werner L. Der Strafblock im KZ Ravensbrück // BArch. NY 4202 / 18. S. 33.

596

См., например: Ravensbrück. Lolf Hünecke // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 26. Bericht 643. S. 11; Bericht über den Gestapo-Spitzel C. Shuppe // BArch. NY 4202 / 14. S. 180. По некоторым данным, с гестапо сотрудничало около 50–60 узниц различных категорий. См.: Neumann A. Funktionshäftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 79.

597

Kogon E. Der SS-Staat. Das System der deutschen Konzentrationslager. München: Wilhelm Heyne Verlag, 1998. S. 382.

598

Канетти Э., Московичи С. Монстр власти. М.: Алгоритм, 2009. С. 139.

599

Котек Ж., Ригуло П. Век лагерей: лишение свободы, концентрация, уничтожение. Сто лет злодеяний. М.: Текст, 2003. С. 297. Другие причины создания нацистами лагерного «самоуправления» см. в параграфе 1 главы 3.

600

Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей «Аушвиц-Биркенау», 2008. С. 53.

601

Там же. С. 111–112.

602

Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 105.

603

За сотрудничество с гестапо узницы получали дополнительный паек. См.: Neumann A. Funktionshäftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 79.

604

См., например: Ravensbrück. Lolf Hünecke // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 26. Bericht 643. S. 11.

605

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 16.

606

См., например: Ravensbrück. Lolf Hünecke // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 26. Bericht 643. S. 12.

607

Buchmann E. Lange Jahre Häftling in Ravensbrück: Brief an eine Berliner Reporterin // Ravensbrücker Ballade oder Faschismusbewältigung in der DDR. Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 1992. S. 33.

608

Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. Berlin: Metropol, 2001. S. 147.

609

См., например: Interview mit luise Berta Voss //ARa; Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 170; Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 127.

610

Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 105.

611

Ibid. S. 108.

612

См., например: Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 182; Bericht von M. Wiedmaier über Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 25. Bericht 346. S. 2; Rote-Schwarze-Grüne // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 42. Bericht 986. S. 3.

613

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. Р. 170–171.

614

Ф. Пингель отмечал, что анализ сохранившихся данных о количестве умерших в концентрационных лагерях в первые годы их существования демонстрирует большую естественную смертность асоциальных по сравнению с политическими и уголовниками. См. подробнее: Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 87.

615

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 55; Werner L. Der Strafblock im KZ Ravensbrück // BArch. NY 4202 / 18. S. 32.

616

Briefe an die Kreisleitung S.E.D. 8.10.1946 // BArch. NY 4202 / 14. S. 172.

617

См., например: Мюллер Ш. Слесарная команда Равенсбрюка. М.: Изд-во политической литературы, 1985. С. 58.

618

Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 87; Ayaß W. «Asoziale» im Nationalsozialismus. Stuttgart: Klett Cotta, 1995. S. 169.

619

Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 109.

620

Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. Berlin: Metropol, 2001. S. 227.

621

Leo A. Ravensbrück – Stammlager // Hrsg. Benz W., Distel B. Der Ort des Terrors. Geschichte der nationalsozialistichen Konzentrationslager. Band 4. München: Verlag C.H.Beck oHg, 2006. S. 479; Pingel F. Häftlinge unter SS-Herrschaft: Widerstand, Selbstbehauptung und Vernichtung im Konzentrationslager. Hamburg: Hoffmann und Campe, 1978. S. 86.

622

См., например: Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P.179.

623

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 170; Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 147.

624

Schikorra C. Kontinuitäten der Ausgrenzung. Berlin: Metropol, 2001. S. 154; Interview mit luise Berta Voss // ARa.

625

Interview mit Hozakova V. (Transkription) // ARa. S. 25.

626

См., например: Schikorra C. Prostitution weiblicher KZ-Häftlinge als Zwangsarbeit: zur Situation «asozialer» Häftlinge im Frauen-KZ Ravensbrück // Dachauer Hefte. 1998. № 16. S. 112–124.

627

См.: Schulz C. Weibliche Häftlinge aus Ravensbrück in Bordellen der Männerkonzentrationslager // Hrsg. Füllberg-Stolberg C. Frauen in Konzentrationslagern: Bergen-Belsen, Ravensbruck. Bremen: Ed. Temmen, 1994. S. 142. Подробнее о принудительной проституции и нацистских борделях см. главу 2 параграф 2.

628

См., например: Schwöbel G. Nur die Hoffnung hielt mich. Frauen berichten aus dem KZ Ravensbrück. Frankfurt-am-Main: Verlag Otto Lembeck, 2002. S. 71.

629

Półtawska W. Und ich fürchte meine Träume / W. Półtawska. Abensberg: Kral, 1993. S. 57; Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 134.

630

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 178; Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 149.

631

Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 150–153.

632

Schikorra C. «Asoziale» Häftlinge im Frauenkonzentrationslager Ravensbrück – die Spezifik eine Häftlingsgruppe // Hrsg. Röhr W., Berlekamp B. Tod oder Überleben? Neue Forschungen zur Geschichte des Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin, 2001. S. 108.

633

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 179; Herbermann N. The blessed abyss. Detroit: Wayne State University Press, 2000. P. 129.

634

См., например: Massariello Arata M. Ravensbrück. Tagebuch einer Deportierten. Wien: Promedia, 1987. S. 118.

635

Buber-Neumann M. Under Two Dictators. London: Pimlico, 2009. P. 205.

636

Interview mit Houskova H. (Transkription) // ARa. S.12.

637

Bericht von M. Wiedmaier über Ravensbrück // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 25. Bericht 346. S. 3.

638

Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 213.

639

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 212.

640

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 134.

641

См., например: Überblick über Reviertätigkeit vom März 1942 – Ende April 1945. H. Boy-Brandt // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 15. Bericht 17. S. 6; Erinnerungen an Ravensbrück. E. Lienhard // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 17. Bericht 54. S. 2; Bericht. M. Storch // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 26. Bericht 428. S. 2.

642

Apel L. Fehlende Stimmen: Jüdische Häftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 66.

643

Сначала это был барак № 11, затем блоки № 9 и 7. См.: Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 50; Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 153.

644

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 51.

645

Единственным исключением была О. Бенарио-Престес, которая являлась старшей в еврейском блоке.

646

Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 44; Olga Benario-Prestes M. Wiedmaier // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 17. Bericht 44. S. 2.

647

Die andere Seite des Konzentrationslagers. C. Rupp // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 25. Bericht 361. S. 105.

648

См., например: Apel L. Fehlende Stimmen: Jüdische Häftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 73–74.

649

Ibid. S. 75.

650

Apel L. Fehlende Stimmen: Jüdische Häftlinge im Konzentrationslager Ravensbrück // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 75.

651

M. Kuhn-Wiedmaier über O. Benario-Prestes // BArch. NY 4202 / 3. S. 3; Wagner C. Geboren am See der Tränen. Berlin: Militärverlag der DDR, 1987. S. 31; Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 44–45.

652

Der erste Vernichtungstransport aus Ravensbrück Anfang 1942. E. Thoma-Handke // ARa. Bestand E. Buchmann. Band 17. Bericht 41. S. 1; Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 71.

653

Данное слово переводится на немецкий язык как «Mischlinge». Нацистское обозначение людей, имевших среди своих предков немцев и евреев либо немцев и цыган. Выделялись несколько групп «метисов». См. подробнее, например: Васильченко А.В. Арийский миф III Рейх. М.: Яуза-Пресс, 2008. С. 96–106; Кенрик Д., Паксон Г. Цыгане под свастикой. М.: Текст, 2001. С. 52.

654

См., например: Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 76.

655

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 78.

656

См., например: Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 80.

657

Вестерборк лагерь, созданный голландским правительством в 1939 г. для беженцев, в первую очередь евреев из Германии. С 1942 г. он стал транзитным лагерем для евреев, направлявшихся в концентрационные лагеря.

658

Dublon-Knebel I. «Wir sind alle gesund… ich hoffe von Dir bald dasselbe zu hören». Die Geschichte einer Gruppe von Familien // Hrsg. Dublon-Knebel I. Schnittpunkt des Holocaust: Jüdische Frauen und Kinder im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2009. S. 126.

659

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 79–80. Детьми, прибывшими в это время в лагерь и оставившими воспоминания, были М. Каллус, а также С. Никифорова. См.: Kallus M. Als Junge im KZ Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2005. 128 s.; Interview mit Nikiforowa S. (Transkription) // ARa.

660

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 73; См., например: Интервью с Волошиной Л. А. // Архив Центра устной истории в г. Воронеж. Ф. «Женщины Равенсбрюка».

661

См., например: Fabius O. Sonnenaufgang über der Hölle. Von Paris in das KZ Ravensbrück. Berlin: Verlag Neues Leben GmbH, 1997. S. 100.

662

См. подробнее главу 2 параграф 1.

663

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 123.

664

См., например: Kounio-Amariglio E. Damit es die ganze Welt erfahrt: von Saloniki nach Auschwitz und zurück. Konstanz: Hartung-Gorre, 1996. S. 113–117; Nelken H. Freiheit will ich noch erleben. Bleicher Verlag, 1987. S. 308.

665

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 219.

666

См., например: Lundholm A. Das Höllentor. Bericht einer Überlebenden. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH, 1991. S. 166; Dotan V. To Arise from the Inferno. Raanana: Docostory Ltd., 2006. P. 60; Eschinger D. Ungarische Jüdinnen in Ravensbrück am Ende des Zweiten Weltkrieges – Überlebenschancen und Überlebensstrategien im Lageralltag. Wissenschaftliche Arbeit zur Erlangung des Grades Magister Artium. Humboldt-Universität, Berlin, 2003. S. 58.

667

См., например: Женщины Равенсбрюка / Под ред. Э. Бухман. М.: Издательство иностранной литературы, 1960. С. 41; Gyalai K. Zwei Schwestern. Geschichte einer Deportation. Berlin: Metropol, 2001. S. 34–43.

668

Lundholm A. Das Höllentor. Bericht einer Überlebenden. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH,1991. S. 147.

669

См., например: Walz L. «Und dann kannst du dahin an einem schönen Sommertag». Die Frauen von Ravensbrück. München: Verlag Antje Kunstmann GmbH., 2005. S. 256; Wajsbort I. Im Angesicht des Todes. Konstanz: Hatung – Gorre Verlag, 2000. S. 191.

670

См., например: Gyalai K. Zwei Schwestern. Geschichte einer Deportation. Berlin: Metropol, 2001. S. 44–65; Kounio-Amariglio E. Damit es die ganze Welt erfährt: von Saloniki nach Auschwitz und zurück. Konstanz: Hartung-Gorre, 1996. S. 119–125.

671

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 231.

672

Голоса. Воспоминания узниц гитлеровских лагерей. М.: Возвращение, 1994. С. 81.

673

См., например: Sherman J. Say the name. University of New Mexico Press, 2005. P. 68.

674

Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 231–238.

675

Buber-Agassi J. The Jewish Women Prisoners of Ravensbrück: Who Were They? Oxford: Oneworld Book. P. 243; Lundholm A. Das Höllentor. Bericht einer Überlebenden. Reinbek bei Hamburg: Rowohlt Taschenbuch Verlag GmbH,1991. S. 166.

676

См., например: Bejarano E., Gärtner B. Wir leben trotzdem. Esther Bejarano – vom Mädchenorchester in Auschwitz zur Künstlerin für den Frieden. Bonn: Pahl – Rugenstein, 2004. S. 88; Saidel R. The Jewish women of Ravensbrück Concentration camp. The university of Winsconsin Press, 2004. P. 81.

677

Ibid. P. 57.

678

Ibid. P. 59.

679

Ibid. P. 86.

680

Основными группами цыган, проживавших в Германии, были синти, рома и лаллери. См. подробнее: Кенрик Д., Паксон Д. Цыгане под свастикой. М.: Текст, 2001. С. 51.

681

Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. 1 Aufl. Essen: Klartext-Verlag, 1989. S. 24.

682

См., например: Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 50; Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 2. Lebensgeschichten. Wien: Promedia, 2001. S. 55; Amesberger H., Auer K., Halbmayr B. Sexualisierte Gewalt. Weibliche Erfahrungen in NS Konzentrationslagern. Wien: Mandelbaum Verlag, 2007. S. 164–250.

683

Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. 1 Aufl. Essen: Klartext-Verlag, 1989. S. 75.

684

За полтора года существования «цыганского лагеря» в Аушвице-Биркенау из 23 000 депортированных погибло около 20 000 человек. См.: Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. 1 Aufl. Essen: Klartext-Verlag, 1989. S. 77.

685

Krokowski H. Die Last der Vergangenheit. Auswirkungen nationalsozialistische Verfolgung auf deutsche Sinti. Frankfurt – New York: Campus Verlag, 2001. S. 54.

686

См., например: Stojka C. Wir leben im Verborgenen: Erinnerungen e. Rom-Zigeunerin. Wien: Picus Verlag, 1989. S. 46; Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben – Wege nach Ravensbrück. Band 2. Lebensgeschichten. Wien: Promedia, 2001. S. 56, 180.

687

Massariello Arata M. Ravensbrück. Tagebuch einer Deportierten. Wien: Promedia, 1987. S. 130; Morrison G. Ravensbrück: everyday life in a women’s concentration camp. Princeton: Markus Wiener Publishers, 2000. P. 51–52.

688

Kittel S. «Places fort the Displaced». Biographische Bewältigungsmuster von weiblichen jüdischen Konzentrationslagerüberlebenden in den USA. Zürich, New York: Georg Olms Verlag, 2006. S. 150.

689

Свидетели обвинения. Л.: Лениздат, 1990. С. 181.

690

См., например: Stojka C. Wir leben im Verborgenen: Erinnerungen e. Rom Zigeunerin. Wien: Picus Verlag, 1989. S. 46.

691

Amesberger H., Halbmayr B. Von Leben und Überleben Wege nach Ravensbrück. Band 2. Lebensgeschichten. Wien: Promedia, 2001. S. 53.

692

Zimmermann M. Verfolgt, vertrieben, vernichtet: die nationalsozialistische Vernichtungspolitik gegen Sinti und Roma. 1 Aufl. Essen: Klartext-Verlag, 1989. S. 78.

693

Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 137.

694

Аушвиц глазами СС. Освенцим: Государственный музей «Аушвиц-Биркенау», 2008. С. 47.

695

См., например: Interview mit L. Jackson // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Interview mit E. Devis // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Interview mit F. Hildegard // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Interview mit H. Hoellenreiner // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin).

696

Hein C., Krokowski H. «Es war unmenschenmöglich». Sinti aus Niedersachsen erzählen – Verfolgung und Vernichtung im Nationalsozialismus und Diskriminierung bis heute. Hannover: Niedersächsischen Verband Deutscher Sinti e.V., 1995. S. 25–27.

697

Hein C., Krokowski H. «Es war unmenschenmöglich». Sinti aus Niedersachsen erzählen – Verfolgung und Vernichtung im Nationalsozialismus und Diskriminierung bis heute. Hannover: Niedersächsischen Verband Deutscher Sinti e.V., 1995. S. 31–32; Interview mit C. Stojka // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin); Berger K., Holzinger E. Ich geb Dir einen Mantel, dass Du ihn noch in Freiheit tragen kannst. Widerstand im KZ. Österreichische Frauen erzählen. Wien: Promedia,1987. S. 83.

698

См. подробнее главу 2 параграф 2.

699

Interview mit K. Kaslow // Visual History Archiv (Freie Universität, Berlin).

700

Apel L. Jüdische Frauen im Konzentrationslager Ravensbrück. Berlin: Metropol, 2003. S. 156–158.

701

Ibid. S. 156–157; 232–238; Massariello Arata M. Ravensbrück. Tagebuch einer Deportierten. Bozen: Ed. Sturzflüge, 2005. S. 123.

702

Hesse H., Harder J. «…und wenn ich lebenslang in einem KZ bleiben müsste…». Die Zeuginnen Jehovas in den Frauenkonzentrationslagern Moringen, Lichtenburg und Ravensbrück. Essen: Klartext-Verlag, 2001. S. 147.

703

Земсков В. Репатриация перемещенных советских граждан // https://histrf.ru/uploads/media/default/0001/26/e64a59077f05af4d5a9eb6f54c9ed0913322f2c9.pdf. С. 252 (дата обращения: 22.12.2021).

704

Там же. С. 253.

705

Полян П. Жертвы двух диктатур. М.: РОССПЭН, 2002. С. 360

706

См., например: Воспоминания Нечитайло Е.И. // Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008 г. С. 90; Интервью со Шкатулой С.И. // «Детство у меня было». Образ концентрационного лагеря в воспоминаниях бывших несовершеннолетних узников. Воронеж: ВГПУ, 2010. С. 313–314.

707

Шнеер А. Профессия – смерть. М.: Пятый Рим, 2019. С. 20–25.

708

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. М.: Русь, 2000. С. 485.

709

Там же. С. 486.

710

Сокова А. «Сомнение и надежда» // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

711

См., например: Воспоминания бывшей узницы концлагеря Равенсбрюк Сухоруковой Елены Акимовны // ARa. Bestand A. Nikiforowa; Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. С. 173.

712

Воспоминания Ткачевой Е.М. // Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008 г. С. 101.

713

Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. С. 264

714

Там же. С. 300

715

Воспоминания Нечитайло Е.И. // Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 90.

716

Воспоминания Ткачевой Е.М. // Непобедимая сила слабых: концентрационный лагерь Равенсбрюк в памяти и судьбе бывших заключенных. Воронеж: ВГПУ, 2008. С. 101.

717

Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность 1945–1953 гг. М.: РОССПЭН, 1999. С. 25–26

718

Информация в Чрезвычайную государственную комиссию от Военной прокуратуры северной группы войск // ГАРФ. Ф. 7021. Оп. 115. Д. 13. Л. 1.

719

Интервью с Никифоровой А. // Пчела. Январь – апрель 2000. № 24–25. С. 48–52.

720

Пастушенко Т. Радянські жінки-військовополонені: стратегії виживання, досвід, долі // Жінки центральної та східної Європи у другій світовій війні: гендерна специфіка досвіду в часи екстремального насильства. Київ: Тов «Арт Книга», 2015. С. 115–116. В ходе процесса Валентина Чечко заявила, что мотивом поведения Лидии Меркуловой была месть, так как Чечко отказалась выдать фиктивную справку о хронической болезни ребенка Меркуловой и последней пришлось отправиться на работу в отдаленный район Крыма, оставив ребенка в Симферополе.

721

Спецсообщение В.С. Абакумова И.В. Сталину «О работе органов МГБ по очистке Крыма от вражеского элемента» // https://coollib.com/b/406119/read (дата обращения: 21.12.2021).

722

Жалоба в порядке надзора М. Клугман // Галузевий державний архiв Службы безпеки України (ГДА СБУ, г. Киев) Ф. Р4808. Д. 08755. Т. 5. Л. 5.

723

Предсмертная записка Е.Л. Клем // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

724

Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», 17 сентября 1955 г. // Сборник законов СССР и указов Президиума Верховного Совета СССР. 1938–1958. М.: Госюриздат, 1959. С. 614–615.

725

Материалы к проекту постановления Президиума ЦК КПСС о положении бывших военнопленных, направленные Г.К. Жуковым членам комиссии ЦК КПСС // https://alexanderyakovlev.org/fond/issues-doc/1003070 (дата обращения: 22.12. 2021).

726

Никифорова А.А. Это не должно повториться // Знамя. Книга 5. 1957. С. 5–77.

727

Письмо Дмитриевой Ц., 2.01.1957 г. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

728

Никифорова А.А. Это не должно повториться. Военное изд-во Министерства обороны СССР, 1958. 185 с.

729

Письмо редактора Воениздата А. Богиной, 21.07.1958 г. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

730

Письмо Никишиной Н., 3.04. 1959 г. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

731

Письмо Никишиной Н., 20.05. 1959 г. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

732

Письмо Шидловской К. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

733

Никифорова А.А. Повесть о борьбе и дружбе. Л.: Лениздат, 1967. С. 174.

734

Письмо Пигнатти Т. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

735

Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1959. 251 с.; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1961. 340 с.; Они победили смерть. М.: Изд-во политической литературы, 1966. 542 с.

736

Татьяна Пигнатти выступала в качестве одной из свидетельниц на Симферопольском процессе, где заявила, что «в истреблении людей принимали участие в той или иной мере все медицинские работники, работавшие в ревире», что, конечно же, было неправдой. См.: Протокол допроса Пигнаттти Т. // ГДА СБУ. Ф. Р4808. Д. 08755. Т. 4. Л. 185.

737

Письмо Пигнатти Т., 17.03.1959 г. // ARa. Bestand A. Nikiforowa.

738

Гаража Н. Особенности социального самочувствия бывших узников нацистских концлагерей (на примере анализа архива Т.В. Пигнатти) // Причерноморье в истории и современном развитии Российского государства: опыт интеграции. Краснодар: Кубанский гос. ун-т, 2017. С. 434–435.

739

Пигнатти Т. В отдел пропаганды ЦК КПСС // Архив ИРИ РАН. Ф. 2. Оп. Р06-24. Д. 46. Л. 13.

740

Письмо Пигнатти Т. В отдел пропаганды ЦК КПСС // Архив ИРИ РАН. Ф. 2. Оп. Р06-24. Д. 46. Л. 1.

741

Письмо Смелянской Т. // Архив ИРИ РАН. Ф. 2. Оп. Р06-24. Д. 46. Л. 2.

742

Например, появились общеевропейские проекты, в рамках которых проводились интервью с бывшими узницами. Начали свою работу общественные организации заключенных концлагерей. Жертвам нацизма осуществлялись компенсационные выплаты фондом «Взаимопонимания и примирения».

743

Донецк до 1961 года назывался Сталино, что было связано с развитием в городе сталелитейной промышленности.

744

Место массового уничтожения в первую очередь евреев, а также цыган, советских военнопленных, располагавшееся в Киеве.

745

На оккупированных нацистами территориях евреи должны были носить специальный отличительный знак – желтую звезду Давида.

746

Данное название закрепилось за концентрационным лагерем Аушвиц в силу того, что он располагался рядом с небольшим польским городом Освенцимом.

747

От нем. der Appell – поверка, сбор.

748

Всего же за весь период функционирования женского концентрационного лагеря в нем погибло около 30 000 человек. См.: Strebel B. Das KZ Ravensbrück. Geschichte eines Lagerkomplexes. Padeborn: Ferdinand Schöningh, 2003. S. 505.

749

Никитин Д.М. (1899–1969) – в ноябре 1945–марте 1947 г. начальник оперативного сектора НКВД-МВД- МГБ провинции Мекленбург – Западная Померания.

750

Драбкин Я.С. – д.и.н., проф. Руководитель Центра германских исторических исследований ИВИ РАН. Являлся участником освобождения концентрационного лагеря Равенсбрюк.

751

Максимилиан Кольбе – польский священник-францисканец, погибший в Аушвице. Причислен католической церковью к лику святых.

752

Фюрстенберг – город, располагающийся вблизи Равенсбрюка.

753

Респондентка имеет в виду тот факт, что советские заключенные не имели возможности получать помощь от Красного Креста, в отличие от узниц из Европы.

754

Катынь – место расстрела польских пленных офицеров сотрудниками НКВД.

755

Бербель Шиндлер-Зефков – дочь известных коммунистов и антифашистов Антона и Анн Зефков.

756

Имеется в виду одна из книг, посвященная Елизавете Юрьевне Скобцовой (Кузьминой-Караваевой), известной как «мать Мария», узнице Равенсбрюка.

757

Деревня в Чехии, уничтоженная нацистами в качестве расправы из-за убийства Г. Гейдриха в Праге.

758

Маресьев А.П. (1916–2001) – летчик, Герой Советского Союза.

759

Уголовное дело против группы советских врачей, преимущественно евреев, обвиняемых в заговоре и убийстве советских лидеров.

760

Фонд взаимопонимания и примирения – некоммерческая организация, производившая выплаты жертвам нацистских преследований.

761

Александр Урбан – вице-президент общества «Россия – Германия».

762

Терезиенштадт – нацистский концентрационный лагерь, располагавшийся в Чехии.

763

Якобайт С. – профессор Гумбольдтского университета (Берлин), бывший директор мемориала «Равенсбрюк».

764

OST – маркировка, которую «восточные рабочие» обязаны были носить на одежде.

765

Морель М. – француженка, бывшая узница Равенсбрюка.

766

Екатерина Семеновна Горева.

767

От нем. der Bauer – крестьянин.

768

От нем. «Прочь!», «Убирайся!».

769

От нем. Röbel – город в Германии, в земле Мекленбург – Передняя Померания.

770

Зоест – город Зост, располагающийся на западе Германии.

771

Е.Л. Клем покончила жизнь самоубийством. См. подробнее главу 4.

772

Имеется в виду концлагерь Берген-Бельзен.

773

Сообщение Советской военной администрации в Германии на запрос матери о судьбе дочери Веры Ванченко-Писанецкой.

774

Семья Кугельман была арестована за еврейское происхождение.

775

Помимо советских женщин в спасении Стеллы участвовали женщины разных национальностей. Ее первой «лагерной мамой» стала известная бельгийская узница Клер ван ден Боом.

776

Встреча с отцом состоялась в Сан-Паулу (Бразилия).

Content

Станислав Васильевич Аристов
Равенсбрюк. Жизнь вопреки

Предисловие

Глава 1 Человек в условиях экстремального насилия нацистского концентрационного лагеря

1.1. Стратегии выживания узников: генезис проблемы в исторической ретроспективе

1.2. Формирование контингента узниц и структура управления концентрационным лагерем Равенсбрюк

Глава 2 Женский концентрационный лагерь Равенсбрюк в системе нацистских концентрационных лагерей

2.1. Равенсбрюк как лагерный комплекс по эксплуатации и уничтожению заключенных

2.2. Женщина в концентрационном лагере: гендерный аспект

Глава 3 Особенности стратегий выживания основных категорий узниц Равенсбрюка

3.1. Политические заключенные

3.2. Группа «свидетельниц Иеговы»

3.3. Уголовницы и асоциальные заключенные

3.4. Узницы по расовым мотивам

Глава 4 Судьбы бывших советских узниц в послевоенные десятилетия

Заключение

Интервью с бывшими узницами нацистского концентрационного лагеря Равенсбрюк

Интервью с Волошиной Людмилой Александровной (первая часть)

Интервью с Волошиной Людмилой Александровной (вторая часть)

Интервью с Головиной Ольгой Васильевной

Интервью с Горевой Екатериной Семеновной

Интервью со Стекольниковой Анной Ивановной

Биографии советских узниц Равенсбрюка

Бобкова Вера Сергеевна (Удовенко)

Петрушина Мария Ивановна

Безногова Лидия Федоровна

Поветьева Клавдия Макаровна

Смелянская Мария

Сокова Александра Николаевна

Стихи Александры Соковой (строфы):

Никифорова Антонина Александровна

Абрамова-Калмыкова Надежда Ивановна

Аридова Зинаида Васильевна

Клем Евгения Лазаревна

Конникова Любовь Семеновна

Чаяло Тамара Ивановна

Губаревская-Аллавердян Аида Сергеевна

Харламова Нина Федоровна

Захарова Зоя Михайловна

Плещеева Майя Степановна

Головина Ольга Васильевна

Горева Екатерина Семеновна

Баранова Нина Павловна

Чернова Виктория

Бойко Леонида Васильевна

Данилова (Татько) Антонина Алексеевна

Денисова Клавдия Александровна

Смирнова Ольга Ипполитовна

Лепина (Савельева) Зоя Николаевна

Ластовская Нина

Цепенникова Ефросинья Сергеевна

Снисаренко Вера Ивановна

Шульжук Зинаида Николаевна

Житнева (Полищук) Любовь Яковлевна

Оловянникова Екатерина Ивановна

Ванченко-Писанецкая Вера

Токорева (Сермяшко) Тамара Павловна

Селидовская Нина Викторовна

Богданова Надежда Александровна

Кугельман Стелла

Безногов Леонид

Кабанова (Петрушина) Галя

Бобкова Лиля

Чернова Елизавета Николаевна

Забродская (Бушева) Галина Степановна

Назарова Лидия

Смирнова Евдокия Владимировна

Жаркова Любовь Ивановна

Матузова Галина Семеновна

Шидловская (Яценко) Клара Иосифовна

Волошина Екатерина Ивановна

Список использованных источников и литературы

Архивные источники

Опубликованные источники

Литература

Примечания