Стивен Грэм Джонс

Мое сердце – бензопила

Дебре Хилл:

Спасибо от всех нас

Фильм-слэшер в немалой степени выходит за пределы приемлемого.

Кэрол Джей Кловер

Stephen Graham Jones

MY HEART IS A CHAINSAW

Copyright © 2021 by Stephen Graham Jones

Fanzon Publishers An imprint of Eksmo Publishing House

© М. Загот, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Вечерняя школа

Помятая бумажная карта, которая провела парочку через бог знает сколько американских штатов, говорит: они в Пруфроке, штат Айдахо, и перед ними простираются темные воды озера Индиан, впадающего прямо в ночь.

– Почему озеро Индиан – там прямо индейцы? Или они его выкопали? – спрашивает Лотта с горящими от любопытства глазами.

– Тут все называется в честь индейцев, – шепотом объясняет Свен, поневоле проникаясь торжественностью момента, когда всё вокруг спит, а ты бодрствуешь.

Позади остывает после шестичасового перегона из Каспера взятая в аренду машина – дверцы распахнуты настежь, Свен с Лоттой все смотрят и никак не могут насмотреться, проникнуться местной атмосферой, ведь в конце недели им пора возвращаться в Нидерланды.

Лотта направляет свет от телефона на карту, трепещущую на ветру, и смотрит на воду, пытаясь совместить линии и полоски на карте с тем, что видит перед собой.

– Wat? – спрашивает Свен.

– Говори по-американски, – напоминает Лотта в двухсотый раз. – Если хочешь получить зачетные баллы за курс погружения в языковую среду, надо погружаться по-настоящему.

– Что? – повторяет Свен, и по-английски слово звучит слегка воинственно, будто требует для себя больше места.

– Похоже, на том берегу национальный заповедник. – Лотта указывает в сторону воды подбородком, пытаясь кое-как сложить неподатливую карту.

– Да тут все – национальный заповедник, – бурчит Свен, склонив голову набок и вглядываясь в темную массу черных деревьев.

– Разве в королевском лесу позволят устроить такое? – спрашивает Лотта, сложив, наконец, карту одним из шести возможных способов.

Свен тоже переводит взгляд на противоположный берег озера Индиан. На поверхности плавают мелкие блики света, видные лишь на контрасте с окружающей их тьмой.

– Хмм, – произносит он.

Лотта подходит сзади и кладет подбородок ему на плечо, обнимает за талию.

Свен глубоко вздыхает, удивленно глядя, как огни перемещаются, тянут в непроглядной черноте длинные желтые шеи, словно причудливые громадные звери, собирающие мир воедино, от одного берега к другому. Вдруг в бархатистое небо поднимается мерцающий шар света и зависает над озером.

– Mooi, – шепчет Лотта Свену в ухо, и он повторяет это по-американски: – Прекрасно!

– Пожалуй, не стоит, – говорит Лотта, имея в виду, конечно, прямо противоположное.

Свен оглядывается на машину, уверенно пожимает плечами – а что такого? Разве они сюда вернутся? Вряд ли им еще раз выпадет шанс в двадцать лет оказаться в Америке и перед ними будет целое озеро – призывно булькает, приглашает окунуть в себя пальцы ног, да и не только.

Они оставляют одежду на капоте, на антенне, вешают на открытые дверцы.

Горный воздух дышит чистотой и свежестью, их обнаженные тела – бледные пятна.

– Вода наверняка… – начинает Свен, и Лотта заканчивает: —…идеальная! – И они бегут по гальке так, как и полагается голым и босым людям, то есть осторожно, борясь с холодом и смеясь просто потому, что решились на такое.

Позади темнеет Пруфрок, штат Айдахо. Впереди врезается в воду длинный деревянный пирс и указывает дорогу к озеру.

Они понимают – сейчас будет холодно, и едва ноги касаются деревянных досок, Лотта со Свеном напрягают мышцы и бегут, не думая о том, что могут зацепиться за гвозди, занозить пальцы или просто упасть. Перед лицом водной громады Свен издает боевой клич, и Лотта снимает его на телефон. Снимок получается размытый.

– Взяла телефон сюда? – спрашивает он, отступая на пару шагов.

– Фото на память. – Она встает в боксерскую стойку, потому что Свен обернулся к ней.

Он поднимает воображаемую камеру и делает вид, будто снимает Лотту.

Та смотрит мимо, но уже не так уверенно, замедляет шаг, руки и локти прижимает к корпусу, занимая оборонительную стойку.

У края пирса мерцает огонек гораздо более близкий – можно подумать, там стоит рыбак в темном дождевике и держит на уровне лица старинный фонарь. Нет, не рыбак, скорее смотритель маяка, за последние три года не видевший ни единой живой души. Смотрителю кажется, что если держать фонарь ближе к глазам, то будет лучше видно.

Свет гаснет.

Рука Свена находит руку Лотты, и они идут уже совсем медленно. Небо над ними зияет необъятной пустотой, вокруг тоже сплошная пустота.

– Wat?

– По-американски, – напоминает Свен, натянуто улыбаясь.

– Пожалуй, все-таки не стоит… – начинает Лотта, но закончить не успевает: Свен прыгает на левой ноге, видимо, правая на что-то наткнулась – то ли обломок дерева, то ли гвоздь – или ударилась обо что-то твердое и неприятное.

Внезапно свет в конце пирса снова вспыхивает. Что бы это значило?

– Смотри! – показывает Лотта Свену.

Когда он перестает прыгать и хватать себя за стопу, свет снова гаснет. Свен кивает, сообразив, что к чему, и решительно топает ушибленной правой ногой. Свет вспыхивает.

– Попробуй ты, – велит он Лотте.

Она нерешительно топает, но ничего не происходит. Тогда она прыгает обеими ногами и топает энергичнее – восстановить соединение или что там случилось с проводом?

– Лампа плохо ввинчена, – ставит диагноз Свен и тянет Лотту вперед.

– Завинчена, – поправляет Лотта, плетясь следом.

Дойдя до края пирса, они ступают в круг дрожащего света, Свен облизывает подушечки пальцев и лезет под ржавый колпак, чтобы закрутить лампочку. Нитевидное мерцание превращается в теплый конус, который четко высвечивает их бледные бедра и застывшие тени, что ускользают во тьму.

– Мы наведем тут порядок! – заявляет Свен, имея в виду всю Америку.

Лотта порывисто целует его в щеку и, не сводя глаз со Свена, до последнего не отводя руки, легко и просто перешагивает через край пирса.

Свен отворачивается, улыбаясь и морщась, но брызг нет.

– Лотта? – зовет он, делая шаг вперед и прикрывая лицо от воды, которая вот-вот его окатит.

Лотта спрыгнула в темно-зеленое каноэ, которое качается взад-вперед – должно быть, приметила его, пока Свен возился с лампочкой. Он вновь поднимает руки, как бы щелкает фотоаппаратом, и просит:

– Прикройся, это фотка для внуков. Пусть увидят, какой потрясающей была их grootmoeder, когда мы познакомились.

Лотта поджимает губы, не в силах скрыть улыбку, и Свен спускается к ней, широко раскинув руки, чтобы лодка не перевернулась.

– Это не кража, – поясняет он, отвязывая веревку. – Каноэ просто плавало. Нам даже пришлось прыгнуть в воду, чтобы его достать… чтобы спасти!

– Мы тут все приведем в порядок! – восклицает Лотта во весь голос и тянется к Свену, а он, навалившись на забытый в каноэ шаткий мини-холодильник, отталкивается от пирса. Девушка опускает руки в воду и смотрит на арендованную машину. Та выглядит так, будто рядом взорвалась стиралка. Нет, просто двое абсолютно счастливых ребят из Нидерландов взяли и испарились, исчезли без следа, оставив после себя только одежду.

– Что? – спрашивает Свен на идеальном американском.

– Весла-то нет, – сообщает Лотта. Кажется, смешнее и не придумаешь. Теперь их маленькая экспедиция стала еще интереснее.

– И штанов нет, и рубашек… – добавляет Свен, берясь за борта каноэ и раскачивая его из стороны в сторону.

– Koude, – соглашается Лотта и обхватывает себя, чтобы согреться. Потом, с легким вызовом: – В воде теплее!

– Там, где diepere, то есть глубже.

Они гребут руками, вода очень холодная, и ярдов через двадцать Свен снимает белую крышку с мини-холодильника. Грести ею гораздо удобнее, чем руками, и – что важно – крышка не мерзнет.

– Мой герой! – восклицает Лотта на идеальном английском, прижимаясь к Свену.

– Здесь тоже можно согреться, – замечает Свен, не переставая грести, и они отплывают от берега все дальше.

Лотта прижимается щекой к его спине, и под этим углом ей хорошо виден мини-холодильник, оставшийся без крышки.

– Смотри! – восклицает она и достает из холодильника прозрачный пакет с сэндвичем, намазанным арахисовым маслом.

– Pindakaas. – Свен глубже загребает крышкой, толкая каноэ вперед.

Лотта решительно выкидывает сэндвич в воду, подносит палец к губам, чтобы Свен знал – про это молчок. А в пакет сует свой телефон, аккуратно запечатывает сверху, с краю вдувает воздух, и телефон оказывается в надувном пузыре.

– А еще пакет с замком может быть и flotatie-устройством, – объявляет она поставленным голосом бортпроводницы голландской авиакомпании.

Свен усмехается и поправляет:

– Плавучим.

Между тем телефон в пакете продолжает вести запись. Лотта наклоняет его под углом от себя, чтобы камера смотрела вперед.

– Как думаешь, что там? – Свен кивает в сторону огней, пока все очень далеких.

– Гигантские светляки, – с затаенным восторгом произносит Лотта. – Американские светляки!

– Стадо мастодонтов со светящимися бивнями.

– Воздушные медузы! – добавляет Лотта чуть тише, словно шепчет молитву.

– А бывают древесные губки, которые светятся? – спрашивает Свен. – Я серьезно, nu.

– Сейчас, – поправляет Лотта мечтательным шепотом. – Это индейцы! Они раскрасили лица и тела – готовятся напасть!

– Вот узнает об этом Джон Уэйн Гейси – им точно не поздоровится, – заявляет Свен со знанием дела, и Лотта хихикает.

– Да этот Джон Уэй… – начинает она и осекается, потому что Свен дернулся, отпрянул от борта и выдернул из воды руки – с них свисает что-то длинное. Он встает, пытается это стряхнуть, и каноэ опасно накреняется, Свен теряет равновесие и падает в воду с другой стороны, и его мужское достоинство ускользает от жадного глаза камеры.

Он проваливается под воду почти без звука, раз – и нет.

Лотта, оставшись в каноэ одна, неуверенно поднимается, тыльная сторона ладони взлетает к носу, ко рту – защититься от запаха, исходящего от тягучей гадости, которую Свен затащил на борт.

Ее мутит, на коленях она отползает от этой жути подальше.

Каноэ занесло… во что? В ковер из водорослей? В озерные нечистоты? Здесь, на такой высоте над уровнем моря, ведь в придорожных ямах еще лежит снег?

– Свен! – кричит она в черноту, что наползает на нее со всех сторон.

Девушка обхватывает себя руками, садится поудобнее, поджав ноги.

Свена нет.

Тут она понимает, что именно так пахнет: рыбьи внутренности. Кто-то из горожан наловил много рыбы, выпотрошил ее прямо здесь и выкинул за борт потроха, кишки и прочие несъедобные части, те сплелись со свернувшейся кровью и превратились в вязкую плавучую дрянь.

Она снова кашляет, закрывает глаза, борясь с приступом тошноты.

Может быть, это вовсе не рыбы, пойманные сетью, – в Америке же запрещена ловля во внутренних водоемах? – а одна-две по-настоящему здоровенные рыбины с самого дна озера. Осетр, щука, сом?

Свен в этом разбирается. Его дядя – рыбак.

– Свен! – зовет она снова. Что за дурацкие игры!

Не в ответ на зов, а скорее потому, что кончился воздух в легких, Свен выныривает на поверхность футах в двадцати слева от Лотты.

– Gevonden! Поймал! – орет он и машет над головой ярко-белой крышкой от мини-холодильника.

– Вернись! – зовет Лотта. – Хватит с меня этих громадных светляков!

– Мастодонтов! – кричит Свен, хлопая крышкой по воде, и слышать этот громкий звук Лотте почти невыносимо, ведь он привлекает лишнее внимание. Она смотрит на огни на дальнем берегу – вдруг те повернулись в их сторону?

Лотта берет телефон в воздушном пакете, встряхивает так, чтобы повернуть камеру к себе, и говорит на идеальном английском:

– Ненавижу тебя, Свен! Мне холодно и страшно, и когда спросишь себя, что сделал не так, почему тебе ничего не перепало в штате Айдахо, – проиграй эту запись и все поймешь.

Она запихивает телефон под перекладину ближе к носу каноэ, там есть укромный уголок, куда помещается надутый пакетик с телефоном внутри.

– Греби сюда! – просит Свен. – Не хочу прикасаться к этим… этим волосам!

– Это не волосы! – кричит в ответ Лотта. – Это рыбьи кишки…

Фраза повисает в воздухе, потому что Лотта вдруг ясно чувствует – кто-то стоит у нее за спиной. Понятное дело, стоять там никто не может, ведь за спиной у нее озеро. И все же она резко оборачивается – краем глаза она точно видела тень, но сейчас там ничего нет.

– Ламинария, что ли? – спрашивает Свен. – Как это будет по Engels?

– По-английски, – поправляет Лотта, с трудом сдерживаясь.

– Черт с ним, с английским! – сердится Свен. – Hetishaar!

Но это не волосы.

Будь это волосы, тогда получается… Лотта в растерянности: получается, что лось, медведь или ковбойская лошадь умерли прямо здесь, или сюда приплыл раздутый труп, а потом лопнул от жары и залил все вокруг мохнатым фонтаном из запекшейся крови.

Каноэ во что-то врезается, но в воде ничего быть не должно – значит, догадка верна?

Девушка вскрикивает, по лицу бегут слезы, дыхание сбивается – она на грани истерики.

– Свен! – кричит Лотта, крепко держась за борт каноэ, и вместо очередного глухого удара слышит звук мелких шажков – даже не всплески, просто рябь на поверхности воды. Косяк рыбы? Летучие мыши прилетели половить насекомых над поверхностью озера? Контейнер с мусором, который швырнули в воду днем и он никак не доберется до другого берега?

Что бы то ни было, она отодвигается подальше.

– Свен, Свен, Свен! – повторяет она, с каждым разом все тише – ей кажется, что голос делает ее мишенью.

Зачем их вообще понесло в Америку?! Тоже мне, большое приключение!

Лотта оборачивается к пирсу, к свету, который точно настоящий, и вдруг тот мигает, гаснет и зажигается вновь – нет-нет, не гаснет, просто между ней и источником света что-то прошло.

Через несколько секунд по воде грязным намеком разносится хлюпающий звук, похожий на влажный треск. Оттуда, где был Свен? Или она сместилась, и где теперь Свен, непонятно.

Лотта встает, чувствуя себя беззащитной как никогда, хотя темнота такая, что даже рук не видно.

Она едва не падает за борт – это вдруг стал кричать Свен. По-голландски, по-английски, по-человечески, только совсем первобытно – так вопят лишь раз в жизни, понимает Лотта.

Все, что Лотта может разобрать – Wat is er mis met haar mond? Потом раздается бульканье, и голос резко обрывается.

Лотта пытается грести к берегу, прочь отсюда, прости, Свен, прости, и ты, Америка, тоже прости, зря мы нарушили твой покой ночью, проехали бы себе через Айдахо, она всем так и скажет, нечего делать в этой Америке, если только выберется…

Рука девушки погружается по локоть в ковер из волос, гнили и кишок, эта дрянь свисает с нее волокнами, заползает в каноэ, обволакивает ее, но она не обращает внимания, лежит на животе и изо всех сил гребет к берегу; кончики пальцев пробиваются вниз, где вода еще холоднее.

Раз, два, двадцать раз, а потом рука касается чего-то твердого. Ей чудится: в замедленной съемке возникает мертвая лошадь и плывет под водой, подушечками пальцев Лотта проводит по белому ромбу меж лошадиных глаз, от легкого прикосновения огромное мертвое тело погружается еще глубже.

Лотта отскакивает, прижимает руку к себе, и тут мимо проплывает то, к чему она прикоснулась – белая крышка холодильника, вся в красных пятнах.

Девушка мотает головой – нет-нет, не может быть! Потом – что еще ей делать? – переваливается за борт с другой стороны, борется со щупальцами гнили, которые лезут ей в рот, тянутся к горлу, наконец вырывается на волю и что есть силы гребет к тусклым огням Пруфрока, как бывалый пловец начальной школы на соревнованиях по плаванию.

Телефон, оставшийся в тусклом пакете, продолжает вести съемку – пустое алюминиевое каноэ, размытый угол мини-холодильника. Телефон помалкивает, но слушает.

И слышит, как Лотта вскрикивает.

Но крик тут же обрывается.

Перед самым рассветом

Джейд Дэниэлс эдаким неуклюжим увальнем – лучше не скажешь – вваливается на стройплощадку «Терра Новы». Еще темно, температура двенадцать градусов, это пятница, тринадцатое марта, в Пруфроке вот-вот начнутся весенние каникулы.

На ней тонкий комбинезон уборщика, в левом кармане лежит канцелярский нож, который отец наверняка назвал бы говнорезом, правая рука сжата в кулак. Под комбезом – девчоночья футболка с надписью «Неприкаянная», чересчур в обтяжку, если кому есть дело, и протертые джинсы, причем большинство дырок на бедрах не от мытья посуды в блинной или перекладывания коробок на отгрузочном складе (Пруфрок – городишко маленький, ничего такого здесь нет), а от того, что она царапает ткань ногтями на седьмом уроке – это урок истории, который Джейд называет «Промывка мозгов-101». Ногти у нее, естественно, черные, волосы должны быть зелеными – хотелось сразить всех наповал, но волосы индейцев краска не берет, хотя на коробке написано «для любых волос», и вышла оранжевая грива, из-за которой полчаса назад она погрызлась с отцом, удрала из дома и заявилась сюда.

Промолчи отец, увидев, как она идет по коридору, Джейд лежала бы у себя в комнате, напялив наушники, и тихо смотрела на тринадцатидюймовом экране телевизора со встроенным видаком какой-нибудь слэшер (пиратская копия).

Но отцу вечно неймется, особенно по вечерам, после шести бутылок, а то и целого ящика пива.

– Видать, морковки переела, дочка, – протянул он с усмешкой и приложился к бутылке.

Джейд покорно остановилась – что поделаешь, если отец окликнул.

Кличку Открывашка Дэниэлс он получил еще в старших классах – продел леску через обшивку, приклеенную к крыше его тачки, украсил гирляндой из рыболовных крючков, потом повесил на них кольца-открывашки от пивных бутылок, да столько, что обшивка в конце концов свалилась ему на голову, когда он мчался сквозь ночь на скорости семьдесят миль в час.

Джейд знает – эта авария должна была отправить его на тот свет. Вот было бы здорово! Джейд уже успели зачать, и на ее существовании это бы никак не отразилось. Зато ее жизнь потекла бы по гораздо менее убогому руслу – она жила бы с матерью, а не с так называемым папашей.

А теперь она обречена расти под одной крышей с настоящим страшилищем, потому что в аварии горе-папаша переломал все кости, лицо стало как у Фредди, и всем, кто еще не успел из комнаты слинять, он заявляет, что, мол, пьяницам и индейцам Господь улыбается.

С чем Джейд категорически не согласна, будучи наполовину индианкой и дочкой своего отца – в ее случае число улыбок свыше практически равно нулю. За примером далеко ходить не надо: отцовский собутыльник, Фарма, хихикнул над шуткой отца про оранжевые волосы, дернул подбородком в сторону Джейд и говорит:

– Ха, есть у меня морковка, пусть попробует…

Джейд оскалила зубы, ненавидя себя всей душой, но думала, что отец отвесит этому ходячему неудачнику подзатыльник или хотя бы ткнет локтем в бок в качестве предупреждения. Как минимум Открывашка Дэниэлс мог бы шепнуть своему школьному приятелю: подожди, пока она уйдет, братан. Даже этого бы хватило.

А он только пьяно хмыкнул – мол, шутку оценил.

Будь рядом мама Джейд, вмазала бы ему локтем, сверкнула глазами, но нет такого счастья. Кимми Дэниэлс живет всего в трех четвертях мили отсюда, но это бесконечно далеко, как в другой галактике. Кимми сошла с орбиты Открывашки Дэниэлса, и Джейд знает, что оно к лучшему.

Джейд понимает, что зря остановилась в гостиной. Надо было не тормозить, идти себе дальше, пробиться сквозь дым и пьяные шуточки. Если уж застряла и не нашлась с ответом, считай, признала поражение.

Она окинула Фарму тяжелым взглядом.

– Мой папа сказал так про морковку, потому что девочки, которые хотят похудеть, только морковь и едят, и белки глаз у них становятся оранжевыми, типа перестарались, – пояснила Джейд, прикоснувшись к волосам, чтобы Фарма понял. – А ты – говноед, потому что у тебя глаза того самого цвета.

Фарма подскочил, пустые стаканы с кофейного столика загремели на пол, но на сей раз отец Джейд, не спускавший с нее глаз, остановил приятеля.

Фармой того прозвали потому, что в один прекрасный день он работал в аптеке, и Джейд не сомневается: там он продержался именно один день.

Отец Джейд, по обыкновению, прикусил щеку изнутри, и Джейд с отвращением увидела между зубами губчатую ткань шрама.

– Язычок в маму.

– Если б только язычок, – поддакнул Фарма, и Джейд зажмурилась, чтобы выкинуть их слова из головы.

– Точно, а еще… – начала она, сама не зная, чем закончит, но договорить ей не удалось – Открывашка поднялся и, не спуская глаз с Джейд, спокойно обошел кофейный столик.

– Только попробуй! – выпалила Джейд. Хотя ее сердце подрагивало как натянутая тетива, она даже не отшатнулась от противного, маслянистого дыхания и неприятного жара, исходящего от отца.

– Будь это двести лет назад… – протянул он, даже не собираясь заканчивать, потому что вечно твердил одну и ту же чушь: он-де родился слишком поздно, к этому веку не приспособлен, ему самое место в прошлом, в те времена он вписался бы идеально, своими руками снял бы скальп с каждого переселенца, который пришел поганить плугом их землю, строить на ней жилье, завязывать чепчик – да что угодно.

Ага, как же. В лучшем случае ошивался бы у ворот индейского форта, ждал бы, когда обломится выпить.

– Я бы тебя через колено, – добавил он, и на сей раз, вместо обычной словесной перепалки, Джейд вскинула правый кулак, уперлась ногами в пол, развернула корпус, напрягла плечи, и все ее неспортивное, нетренированное тело собралось в боевую стойку.

Открывашка как ни в чем не бывало присосался к бутылке. Возможно, нападение и удалось бы. Раньше Джейд себе такого не позволяла, поэтому он особо не парился. С другой стороны, этому лоху доставалось всю его дурацкую жизнь, в итоге у него выработалась чуйка. Либо чуйка, либо Бог и правда ему улыбался.

Ему, но не его дочери.

Легким движением левой руки он перехватил кулак Джейд, притянул ее лицо к своему и тихо сказал:

– Не вздумай распускать руки, дочка.

– Не руки, – прошипела Джейд прямо ему в лицо, – а ноги! – И тут же шибанула его коленом по яйцам, будто в каблуке у нее выстрелила ракета, и пока он корчился над кофейным столиком, под звон посыпавшихся на пол пустых бутылок, вылетела через сетчатую дверь и скрылась в ночи в чем была.

Рабочий комбинезон подвернулся по простой причине – висел на бельевой веревке, изрядно заиндевевший, ведь никто не ожидал, что погода выкинет такой фортель. Несмотря на холод, Джейд натянула комбез только в конце квартала, внимательно оглядев улицу.

– Алиса, – напоминает она себе на другой стороне озера, нетвердой походкой проходя через открытые ворота стройплощадки, где работа идет круглые сутки.

У Алисы, последней девушки из «Пятницы, 13-го», волосы тоже типа рыжие, так?

Так, кивает Джейд со зловещей улыбкой, значит, покраска не просто удалась – это знак свыше, судьба. Ведь сегодня пятница, тринадцатое, то есть святой день. Вообще-то она в ярости, напоминает себе Джейд. Если ты в ярости, тут уж не до улыбок. С ее переохлаждением надо где-то укрыться. Шерифу Харди она скажет, что отец напился и выгнал ее из дома, как в прошлый раз.

Надо перетерпеть. Сменить трясучку на посиневшие губы и сухие глаза. Примерный план Джейд был такой: выйти на городской пирс – место все-таки публичное, антураж соответствующий, кто-то обязательно ее найдет, и она не замерзнет до смерти. Но потом она заметила мерцающий свет на площадке и ночной бабочкой устремилась туда.

Мерцание оказалось костром. Не настоящим, но… Джейд улыбается, осознав, что именно видит перед собой: работяги из ночной смены взяли одноковшовый погрузчик, соскребли с площадки все обломки и мусор – возможно, их последнее задание перед окончанием смены, – высыпали весь хлам в большой стальной контейнер, приподняли его над землей, опустили внутрь горящую тряпку и держали, пока не разгорелось.

Неплохой способ избавиться от мусора, думает Джейд. Для Пруфрока, где народу уже и так кот наплакал, может быть, самый лучший.

Право подойти к огню и погреться с работягами, как считает Джейд, ей дает измызганный комбинезон, ведь и по будням, и в выходные она моет полы, опорожняет мусорные баки и драит туалеты. На груди вышиты ее инициалы ДД – Дженнифер Дэниэлс, – и среди работяг она вполне сойдет за свою: не бог весть какая важная птица, но клеркам надо знать, как к ней обратиться, если где-то что-то замусорится или прольется.

– Здоро́во! – говорит она всем сразу, стараясь ни с кем не встречаться взглядом, не привлекать лишнего внимания. Джейд сразу понимает, что «здоро́во» звучит неуместно, они могут и оскорбиться, но уже поздно.

Один, в желтых очках-консервах – Стрелковые Очки, так? – молча кивает, потом наклоняется и плюет в огонь.

Парень рядом с ним в разных перчатках укоризненно толкает Стрелковые Очки в бок и кивает в сторону Джейд – разве не видишь, что с нами дама?

Дав понять, что это ерунда, Джейд подвигается ближе к костру и, набрав побольше слюны, плюет в огненный вихрь, и от жара ее ресницы слегка загибаются.

Работяга в выгоревших зеленых штанах, заправленных в ковбойские сапоги, одобрительно хмыкает.

Джейд вытирает губы тыльной стороной ладони – от холода онемели и губы, и руки, – а сама оглядывается по сторонам.

Внутри площадки все выглядит так же, как сквозь десятифутовый сетчатый забор: паллеты, поддоны со стройматериалами, землеройные машины и рычажные подъемники, разбитые вилочные погрузчики и покрытые коркой цементные желоба, грузовики, припаркованные прямо там, где их застали сумерки и принесли с собой настоящую прохладу. Тяжелое оборудование – фронтальные погрузчики и бульдозеры – стоит по эту сторону огороженной территории, сзади длинношеим динозавром возвышается силуэт экскаватора, дальше кран – бесспорный король, чьи ноги застыли на полпути между костром и баржей, которая переправляет оборудование через озеро Индиан.

Баржу доставила колонна полуприцепов, потом ее собрали на месте, прямо перед каникулами в День благодарения, и для Пруфрока это стало целым событием – для младших классов даже устроили выездную экскурсию, чтобы посмотреть на чудо техники. И с того самого дня местные не в силах отвести от нее взгляд. И не скажешь, что длинная, плоская посудина способна тащить десятитонные тракторы, но каждый раз она проседает под их весом, будто думая – я могу, я могу, и действительно справляется. Маясь на седьмом уроке, Джейд с замиранием сердца – за что себя ненавидит – наблюдает за чудовищным экскаватором, который балансирует на задней части баржи.

Хочется ли ей, чтобы экскаватор соскользнул, рухнул в Утонувший Город под озером, или пусть вода медленно поднимается, наползает на высокие шины, и никто этого не заметит, пока не будет слишком поздно?

Годится любой из вариантов.

На другом конце пути этого парома – «Терра Нова», которую Джейд презирает просто из принципа. «Терра Нова» – богатая застройка на другом берегу озера, раньше там был национальный заповедник, но потом, благодаря маневрам хитроумных юристов, с края удалось отрезать участок, который газетчики называют самой закрытой общиной во всем Айдахо – «только для избранных, и даже дорог поблизости нет!» Попасть туда можно либо на лодке, либо на воздушном шаре, либо вплавь, однако воздушные шары плохо справляются с горными ветрами, а вода в озере ледяная почти весь год.

«Терра Нова», о чем с гордостью сообщают газеты, означает «Новый Мир». Как сказал один из будущих жителей поселка – и фразу тут же подхватили, – если старые земли давно освоены, надо искать новые.

Сейчас там строятся десять коттеджей, причем с такой головокружительной скоростью, будто смотришь фильм в замедленной съемке.

Вероятно, все эти предприниматели, финансовые воротилы и магнаты даже не подозревают, что к востоку от Пруфрока, если идти к «Терра Нове» вдоль плотины, с определенной точки виден просвет. Там находится старый, заросший травой летний лагерь: девять полуразвалившихся хижин на фоне известковой горы, часовня без боковых стен, по сути, просто низкая крыша на столбах, и дом для собраний, где никто не собирался уже целую вечность. Если не считать призраков детей, убитых в этих краях пятьдесят лет назад.

Для всех в Пруфроке это Кровавый Лагерь. Дайте «Терра Нове» пару лет, считает Джейд, и Кровавый Лагерь станет полем для гольфа, где каждую игровую лужайку назовут в честь одной из хижин.

Это кощунство, заявляет она всем, кто готов слушать, хотя обычно ее слушает только мистер Холмс, учитель истории штата. Нельзя делать ремейк «Изгоняющего дьявола» или сиквел «Ребенка Розмари», нельзя проявлять неуважение к земле, по которой ходил настоящий слэшер! Есть вещи, которые лучше не трогать. Правда, в городе всем наплевать. Или же людей устраивает плата в пятнадцать долларов в час, которую сладкоголосые агенты «Терра Новы» дают каждому, кто готов наняться. Например, Открывашка Дэниэлс. Отсюда и пивная река, по которой он плывет уже пару месяцев.

Только эта сделка – не то, чем кажется, вот в чем штука. Трудяги продают не свое время, труд, пот – они продают Пруфрок. Едва «Камелот» начнет рассекать по озеру Индиан, изменится абсолютно все, как заявил в своей обличительной речи мистер Холмс. Прежде покосившиеся заборы, машины с бамперами от других тачек на этой стороне озера считались нормой – так было всегда. Теперь, с появлением «Терра Новы», у пирса паркуются «Порше», «Астон Мартины», «Мазератти» и «Рендж-Роверы», а машины Пруфрока начинают смахивать на склад утильсырья на колесах. Когда обитатели Пруфрока направят бинокли на другую сторону озера и увидят, как живут богатые и знаменитые, то наконец осознают, что сами они живут совсем по-другому: сгнившие заборы, крыши, которые следовало бы перекрыть еще пару лет назад, разбитые подъездные дорожки, старомодные юбки и устаревшие лет десять назад подплечники – чтобы мода поднялась на высоту восьми тысяч футов, требуется время.

Недавно, делясь своими грустными наблюдениями, мистер Холмс – это его последний семестр перед выходом на пенсию – сказал, что «Терра Нова» хочет сделать другую сторону озера привлекательной и безмятежной, красивой и первозданной. Ее не волнуют проблемы Пруфрока, который скоро останется на обочине жизни среди растоптанных окурков, следов от мочи за шинами высотой в дом, кусочков железных уголковых профилей, вдавленных в грязь слой за слоем вместе с одинокими шайбами и сорванными болтами… Джейд дала себе слово, что после окончания школы не останется здесь ни на минуту. Отправится хоть в Айдахо-Сити, хоть в Бойсе – если разобраться, перед ней весь мир. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда!

Но это, как и борьба с переохлаждением, – потом.

Джейд потирает руки над огнем, не обращая внимания на летящие искры. Если она и морщится, то это вполне позволительно, ведь она девушка и ей не стоит находиться здесь в такое время.

– Ну как ты? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Лучше не бывает, – откликается Джейд, чуть усмехаясь. – А ты?

Вместо ответа Стрелковые Очки пытается как можно незаметнее переглянуться с другими работягами, хотя те стоят слишком близко и незаметно не получается.

– Я помешала? – громко спрашивает Джейд.

Разные Перчатки пожимает плечами, что значит «да».

– У вас тут что – поминки? – Джейд вглядывается в их лица.

– Верно подметила, – признает Ковбойские Сапоги, вытирая нос.

– Я не католичка, – сообщает Джейд, отстраняясь вместе со всеми от сполоха искр, – но разве на поминках не принято выпивать?

– Рассуждаешь как ирландка, – усмехается Разные Перчатки.

– Дай угадаю! Тебя зовут… Макаллен? Макхортер? Мак-что-то-там?

– Не путай с шотландцами, – вмешивается Стрелковые Очки, глядя в огонь. – У ирландцев – О’Шонесси, О’Брайен – «О» означает, кто чей сын, то есть от кого – так я и запомнил.

– А чьи тогда лепреконы? – спрашивает Ковбойские Сапоги.

– Тс-с, ты ведь индеец, – напоминает ему Стрелковые Очки. – А мы говорим про Европу, ясно?

– Я тоже, – признается Джейд.

– Тоже лепрекон? – Разные Перчатки смотрит на нее с улыбкой.

– Индианка, – уточняет Джейд и представляется Ковбойским Сапогам: – Племя Черная Нога, если верить отцу.

– То есть Черноногие? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Из Монтаны или из Канады? – подхватывает Разные Перчатки.

Джейд не говорит, что в начальной школе относила себя к племени шошонов, ведь на уроках по обществоведению им говорили, что именно это племя родом из Айдахо. Раз она живет в Айдахо, так тому и быть. Но потом из Монтаны пришел рождественский чек в конверте с племенной печатью черноногих – она его сохранила, спрятала вместе с кассетой «Кэндимена». Кроме того, в детстве она думала: если ты наполовину индианка, то, чем старше и выше становишься, тем больше индейская кровь берет верх, и когда-нибудь она станет такой же чистокровной, как ее отец.

– Черноногие, – подтверждает она с напускным авторитетом. – А я что, по-твоему, сказала?

– Ну да, – соглашается Разные Перчатки, протягивая руки к огню. – Похоже, ты и в самом деле из Черноногих.

– А я приемыш, – признается Ковбойские Сапоги, в порядке знакомства. – Так что могу быть кем угодно.

– Он хочет сказать, что он – дворняга, – поясняет Разные Перчатки.

– Дворнягу тебе в задницу, – огрызается Ковбойские Сапоги, и Джейд мысленно отмечает: на этой стройплощадке «в задницу» прибавляют ко всему что ни попадя. Так что здесь она в своей тарелке.

– Так кто у вас умер? – спрашивает она.

– Не умер, – говорит Ковбойские Сапоги, будто от чего-то отмахиваясь.

– Смотря как понимать «умер», – добавляет Разные Перчатки.

– Грейсон Браст. – Стреляющие Очки произносит имя с уважением.

– Нанимался вместе с нами, – поясняет Разные Перчатки и делано пожимает плечами, будто хочет отогнать непрошеную мысль.

– И дня не прошло после несчастного случая? – спрашивает Джейд, вспоминая, с какой осторожностью добиралась сюда.

Стреляющие Очки невесело хмыкает.

– Это место проклято, – вздыхает Джейд и сразу попадает под прицел немигающих взглядов работяг.

– Вернее, похоже на то, – добавляет она.

– Ты куда шла? – спрашивает Ковбойские Сапоги, намекая на то, что Джейд пора и честь знать.

В азартные игры Джейд не играет, поэтому просто бросает мимолетный взгляд в сторону необъятного озера Индиан, пугающего ее ночной пустотой. Пожимает плечами.

– Не куда, – поправляет Разные Перчатки, пристально глядя на Джейд. – А откуда?

– У него имя убийцы, – отвечает она на вопрос, который он и не думал задавать.

– Ты о чем? – недоумевает Ковбойские Сапоги.

– Грейсон Браст. Имечко как у персонажа из ужастика. Разве не понятно? Грейсон Браст – в одном ряду с Гарри Уорденом, Билли Лумисом, Джоном Уэйкфилдом, Виктором Кроули и Сэмми Гэрром. И Джейсон Вурхиз тоже. Подходящие имена для убийц, верно?

– Поранилась? – спрашивает Разные Перчатки, и Джейд смотрит, куда он показывает: по левому карману ее комбинезона медленно расползается красное пятно – это когда она, добираясь сюда, щелкала клинком своего прижатого к ноге рабочего ножа.

– Да, сегодня я в красном, – цитирует она, отмахиваясь от неуместной заботы, хотя мелкие шрамы на ее бедрах так и просятся наружу. Все молчат, и становится ужасно неловко, поэтому Джейд отодвигается от огня. – Ты прав. Надо быть осторожней. Не торчать у открытого огня.

– Ты ведь… – начинает Ковбойские Сапоги, но осекается. – Я думал, ты говорила…

– О слэшерах. – Джейд выдает свою самую злобную ухмылку. – Я говорила о слэшерах. Из-за них мне надо держаться от костра подальше. Я уборщица, то есть охранница – тот, кто следит за порядком, понимаешь? Когда надеваю комбинезон, я практически комендант Пруфрока. И если стоять близко к огню, рукав может загореться, а там и я вместе с ним, и тогда…

Джейд стирает с лица улыбку.

– Неужели не слышали про Кропси? – Джейд оглядывает рабочих в надежде, что прозвище им знакомо. – Слэшеры начала восьмидесятых, Алекс.

Стреляющие Очки недоуменно хмыкает.

– Ладно, ладно. – Джейд прикидывает, с чего лучше начать, чтобы они поняли. – Допустим, ты – главный и единственный комендант лагеря Черноногих. Как в «Сожжении». Не как в «Кровавом лагере» из фильма, а как у нас – просто так называется место поблизости, но пока забудьте о нем. Это как… Хиггинс Хэвен снимался в третьей части «Пятницы, 13-го» и «Изощренном кошмаре», так?

– И ты – уборщица в этом лагере, – вставляет Ковбойские Сапоги, подыгрывая ей.

– Если я Кропси, тогда да, – соглашается Джейд, отметая все остальное. – У меня своя хижина, я слежу за порядком. Но эти детишки, эта шпана, мой труд не ценят. И потом, все происходит в летнем лагере. Там своя система поощрений и наказаний.

– Знаю я такие лагеря, – кивает Стрелковые Очки.

– Ты бывал в летнем лагере? – удивляется Разные Перчатки.

– Я про систему наказаний, – уточняет Стрелковые Очки.

– Значит, я Кропси, уборщик, комендант, – продолжает Джейд, пока им не надоело слушать. – Моя работа – отмывать кровь в душевых кабинках. Сгребать отрезанные пальцы со дна каноэ. Если кого-то смерть застигла в осином гнезде, кого-то пронзила стрела, кого-то рубанули топором – я все вычищаю. И вдруг детишкам приходит в голову, что меня надо проучить, точнее, как-нибудь разыграть. В лучших традициях летнего лагеря, ясно?

– У меня в грузовике есть куртка, сходи возьми, – перебивает Ковбойские Сапоги. Наверное, видит, что челюсть у Джейд трясется и мускулы вокруг глаз так и дергаются. Но это не от холода – от возбуждения. Мистер Холмс давно ее бы оборвал, поднял руку и сказал: извини, милая, хватит с меня сочинений про фильмы ужасов. Но им-то рассказать можно?

– И вот какую штуку придумали эти детишки, – продолжает Джейд, понизив голос и входя в роль, – стащили где-то бутафорский череп и решили подкинуть его в спальню Кропси, то есть в мою, пока я сплю. И вот они ставят его там, в глазницах зажигают по свече и хлопают по подоконнику, чтобы я проснулась. Прикиньте, что было дальше! Розыгрыш удался, я просыпаюсь в ужасе, а тут такой кошмар – горит моя хижина! Думаете, на этом все? Черта с два! Я спросонья паникую, смахиваю череп на кровать, простыни вспыхивают, а рядом зачем-то стоит канистра с бензином. Может, от детишек спрятала, чтобы не покалечились по глупости.

– Твою мать! – переживает Стрелковые Очки.

– Теперь проматываем на пять лет вперед, – рассказывает Джейд, словно у костра в лагере. – Я, Кропси, в пожаре не погибла. Выжила, типа. Только вся подплавилась да оспинами покрылась, ношу пальто до пола, шляпу надвигаю на нос, потому что кожа под лучами солнца только что не шипит, в пиццу превратилась, сплошь шрамы – это еще за три года до Фредди, круто?

– И перчатки возьми. – Ковбойские Сапоги начинает стягивать перчатки.

– Зачем мне перчатка?! – отмахивается Джейд, раззадорившись. – Первого, кто попадется, я убью ножницами!

– Может, нам… – обращается Стрелковые Очки ко всем, кроме Джейд.

– Тсс, – шикает Разные Перчатки, увлекшись рассказом.

Джейд не скрывает усмешки.

– К тому времени, когда я возвращаюсь в лагерь Черноногих – Черноногих, множественное число, – ножницы увеличились в размере. Можно сказать, превратились в секатор. И вообще… при чем тут садовые ножницы, как думаете? При чем тут секатор? Думайте хорошенько. Может, сообразите? Мой учитель истории не смог.

– Как насчет звонка другу? – уточняет Стрелковые Очки.

– Надо вернуться к розыгрышу! – Джейд вглядывается им в лица, словно ведет допрос. – В глазницах черепа горят две свечи. И вот я просыпаюсь, вижу, что всему, что считала в жизни хорошим, приходит конец – какая будет моя первая реакция? Захлопнуть эти глаза, уничтожить их, чтобы эта кошмарная хрень на меня не напала? Но если под рукой только один нож, чтобы вскрывать конверты, мне хана. Потому что его можно воткнуть либо в левый глаз, либо в правый – так эта хрень никуда не денется, а череп превратится в одноглазого пирата. Другое дело, если у меня ножницы, как в «Шизоиде», снятом на год раньше, тогда я выколю оба глаза сразу. Для кошмара, в котором я проснулась, ножницы – самый подходящий инструмент! И вот прошло пять лет, я вернулась в старый добрый лагерь Черноногих, а там чертова туча кандидатов на тот свет! Простые ножницы тут не годятся. То ли дело секатор – остаешься на безопасном расстоянии, а сам – чик-чик-чик! – Джейд показывает, как это делать, нацеливается на горло каждого. Они смотрят на нее молча. – Кстати, до восемьдесят первого года секатор в слэшерах не использовал никто, вдобавок, смотрится эффектно – блеснет на свету, и, считай, ты уже покойник!

– Может, тебя подвезти? – спрашивает Стрелковые Очки.

– И еще, – продолжает тарахтеть Джейд, забывая перевести дух, – ножницы и секатор отлично подходят к имени героя! Сами подумайте. «Кропси»! Если имя значимое, то не зря же! Загляните в словарь, когда до дома доберетесь. «Кроп» – кромсать, хоть снаружи, хоть сверху. Этим я и занимаюсь летом – мщу детишкам из лагеря. Подлавливаю их – и чик! В лесу, на плоту, в шахте – везде где угодно, у нас в Пруфроке.

– В смысле? – Ковбойские Сапоги оглядывается на приятелей.

– Мне надо быть осторожнее, – объясняет Джейд, протягивая руки к огню. – Подойду слишком близко и загорюсь, а через пять лет нагряну снова и перережу полгорода, как… Эх, я же про другое забыла рассказать! Блин! Представляете, когда снимали «Сожжение», у Тома Савини была с собой отрезанная голова Бетси Палмер из «Пятницы, 13-го», и актеры перекидывали ее друг другу, как волейбольный мяч? Кстати, о «Пятнице» – знаете, что в семьдесят девятом году одновременно с этим фильмом на другой стороне озера снимали «День матери»? Да-да, и съемочные группы по вечерам собирались вместе, пили пиво и понятия не имели, что ш-ш-шлюзы вот-вот откроются – как двери лифта в «Сиянии» – и… Случайно не придумаешь! Нет, вы представляете…

Джейд всей душой против, но глаза у нее на мокром месте.

Стрелковые Очки снимает куртку и набрасывает девочке на плечи. Он ведет ее подальше от мусорного костра, от драгоценного тепла, сажает на пассажирское сиденье запыленного авто последней марки, которое на стройплощадке выглядит крайне неуместно.

– Я в норме, – наконец выдавливает из себя Джейд, пытаясь доказать, что все в порядке, она может остаться здесь и говорить всю ночь, по слэшерам она всю домашку переделала, знает ответ на любой вопрос, только спрашивай, ну, пожалуйста, спрашивай.

– Отвезем тебя… – начинает Стрелковые Очки, вытаскивая ключи из кармана в спинке пассажирского кресла, и Джейд кажется, что он касается пальцами ее спины. – Ты что, и правда сбежала?

Джейд обдумывает вопрос – так долго, что он становится ответом.

– Куда тебя везти? – спрашивает Стрелковые Очки, заводя двигатель.

– Твоя тачка? – отвечает Джейд вопросом на вопрос. Она вытирает лицо, переводит дыхание и дышит полной грудью, глубоко, будто вот-вот разревется.

– Нет, вроде бы Коди, – уточняет Стрелковые Очки и кивает в сторону то ли Разных Перчаток, то ли Ковбойских Сапог. – Мы ее освоили.

Значит, Ковбойские Сапоги.

– Да иди ты! – Джейд замирает – проверить, понял ли тот, что она говорит на одном с ними языке. – Освоили – значит, вы ее… с-с-сперли.

Она ненавидит себя за то, что дрожит, что показывает слабость, что тело ее подводит. Ничего, пройдет. Если в теле еще теплится надежда, оно вполне может отогреться.

– Тачка мешала, когда мы на прошлой неделе разгружали баржу, – объясняет Стрелковые Очки, пожимая плечами. – Мы перевезли ее сюда, чтобы не помять во время разгрузки.

– Это же не значит, что теперь она в-в-ваша.

– Явится хозяин – вернем.

– Может, она м-м-моя. – Плечи Джейд дрожат, хотя на них накинута куртка.

Стрелковые Очки хватает с панели авто блестящую розовую ковбойку с надписью «Дедвуд» и трясет ею перед Джейд.

Джейд улыбается – все ясно. Любитель ужастиков на такую рубашку никогда не позарится.

– Куда едем, последняя девушка? – спрашивает Стрелковые Очки.

От того, что ее так назвали, сердце Джейд замирает. Замирает – и раздувается в груди, как воздушный шарик. Но…

– Это не про меня, – вынуждена признать Джейд, глядя сквозь собственное отражение в окно машины. – П-п-последние девушки – они девст… они ч-ч-чистые… не такие, как я.

– Ты не ответила.

– Я покажу. – Джейд кивает направо, в сторону центра Пруфрока. – Т-т-теперь ты.

– Что я? – удивляется Стрелковые Очки, аккуратно, по одному колесу, двигая машину через лежащую на боку часть забора. Выехать удается с трудом. Но когда он включает фары, Джейд касается его руки и мотает головой – не надо. Он послушно гасит свет. Впечатление такое, что они едут через церковь.

– Прежде я здесь не бывал. – Стрелковые Очки имеет в виду Пруфрок, который спит безмятежным сном.

– Повезло, – откликается Джейд, а по спине снова бегут мурашки – предала родной город. – Сверни сюда.

Стрелковые Очки, уверенно перебирая руками, сворачивает влево, машина неспешно едет мимо аптеки, мимо банка, и ощущение церкви пропадает. Теперь они словно плывут через картину под названием «Загадочные городки в горах», «Озерная пастораль», «Пусть 1965 год не кончается никогда».

– Твоя очередь. Я про себя рассказала – теперь ты. Иначе нельзя. Ты мне, я тебе, Кларисса.

Стрелковые Очки медленно водит головой из стороны в сторону, явно думая: девочка продрогла до костей, но держится молодцом.

Джейд кивает – да, она такая.

– Где ты провел последние четыре года?

– Я был… – начинает он и вдруг поджимает губы, смотрит перед собой в нетронутую фарами тьму.

– Расскажи про своего приятеля, – предлагает Джейд. – По которому вы не справляли поминки. Который не умер, или что там с ним случилось.

– Грейсон.

– Он уехал погостить к какой-нибудь дальней тетушке? И у нее в сарае вилы, в руках спицы, а в голове всякая муть?

Стрелковые Очки смотрит на нее искоса.

– Так обычно и случается, – объясняет Джейд, пытаясь показать, что не имела в виду ничего плохого. – Человека обидели, зло над ним подшутили, вот ему и надо уехать надолго, чтобы все о нем позабыли, зато потом, когда вернется, будет настоящий с-с-сюрприз.

– Ты сказала, что это место проклято.

– А знаешь, что фильм «Пятница, 13-е» хотел переплюнуть «Хэллоуин», но под конец забыл, что к чему, и переключился на «Кэрри»?

– Почему ты столько говоришь про ужастики?

– Слэшеры, – привычно поправляет Джейд.

– Не пойми меня неправильно, но тебе не приходило в голову, что ты просто прячешься…

– Разве ужастики не могут нравиться просто потому, что они классные? Обязательно надо искать серьезное объяснение?

– Я к тому, что у тебя нога кровит. Ты в норме?

Джейд его уже не слышит – она толкнула дверцу и выкатилась в холодную ночь, потому что больше нет сил терпеть – отца, город, школу. Вопросы, взгляды, суждения. Ловить грустные взгляды чудаковатого шерифа Харди. Учитель Холмс задает одни и те же вопросы всякий раз, когда она сдает письменную работу. А теперь еще и работяги со стройки, которых она раньше в глаза не видела, носятся с ней как с маленькой!

Да пошли вы все!

Джейд падает на четвереньки, как кошка, вскакивает и бежит вдоль пирса – так бегут, когда шнурки развязались, когда приходится вскидывать подбородок, потому что знаешь – бежишь слишком быстро. Она промчалась до середины пирса, и тут вспыхнули огни угнанной машины, перед ней возникла ее собственная тень и с деревянного настила нырнула в воду.

Надо бы остановиться, но доски скользкие – отлично, чем не прекрасное завершение прекрасной ночи: она взлетает над краем пирса, как летом прыгают дети, только до лета еще далеко, ей семнадцать лет, на улице минус один градус, а рассвет даже не зачинается.

Последнее, о чем Джейд успевает подумать, срываясь с пирса, – как глупо, что мерцающий свет вдруг застыл и больше не мигает, – и задерживает дыхание перед нырком в ледяную воду, пытается вспомнить слэшер, где действие происходит в снегу, но в голову приходят только «Холодная добыча» и «Холодная добыча 2», этого маловато, чтобы кровь не замерзла.

Вместо того чтобы поднять тучу брызг или пробить корку тонкого льда, которая вполне могла там оказаться, Джейд плюхается на дно зеленого каноэ, привязанного здесь всегда. Весла нет, нужно приносить свое.

Каноэ покачивается и чуть проседает.

Джейд садится, обхватывает руками затылок. Перед глазами все расплывается, и тут она слышит звук шагов, отвязывает шершавую нейлоновую веревку, ногой отталкивается от пирса и плывет навстречу темноте. На поверхности озера неторопливо потрескивает холстина льда. Чтобы не видеть Стрелковые Очки, который стоит на пирсе и ищет ее, Джейд эмбрионом сворачивается на дне каноэ, и бортовые кромки с обеих сторон надежно укрывают ее оранжевую гриву, посиневшие губы, окровавленную левую ногу, черное как смоль сердце.

И она всхлипывает, ненавидя себя за слабость.

Нет, последней девушкой ей не стать. Последние девушки – хорошие, простые, с неиссякаемым запасом храбрости, внутри у них нет ни чувства вины, ни стыда, ни гноящихся ран.

Настоящие последние девушки хотят лишь одного – чтобы ужас закончился. Они не сидят допоздна, моля режиссеров Крэйвена и Карпентера, чтобы те прислали кого-нибудь из своих извергов хотя бы на выходные, хотя бы на ночь или на танец – на последний танец!

Вот и все, что нужно Джейд в этом мире. Но ей достался Открывашка Дэниэлс вместо отца, Пруфрок в качестве тюрьмы, и школа – камера пыток.

Убей их всех, молит она в сердцах. Господи, разберись с ними!

Или не разбирайся, пусть себе плавают лицом вниз на мелководье. Тоже сойдет.

Джейд усмехается сквозь слезы, хлопает себя по нагрудному карману в поисках сигареты, которой нет, – она впопыхах схватила комбинезон, сушившийся на бельевой веревке.

От пирса каноэ унесло довольно далеко – свет фонаря уже не достает. Джейд садится, собирается с мыслями и продолжает свой монолог, хотя мусорный костер давно превратился в мерцающее пятнышко на берегу: «А вы знаете, что парня из фильма «Челюсти», которого съела акула, тоже зовут Вурхиз?» – спрашивает она работяг-строителей, и все трое удивленно улыбаются. «Да-да, юным Вурхизам лучше в воду не лезть, прикиньте? Я не это хотела сказать, ладно, проехали. Когда Джейсон в замедленной съемке выныривает из воды, Алиса плывет в каноэ, ей ничего не угрожает, и уже пошла музыка для титров, – это же эпизод для «Кэрри в пятницу», это и есть самая суть, основа Золотого Века слэшеров, восьмидесятые, и… И он приближается, обнимает ее сзади вовсе не потому, что хочет ей навредить, нет, он просто ребенок, беспомощный мальчишка, у которого все пошло наперекосяк, и он тонет, он в ужасе, цепляется за что ни попадя! Ему страшно, а она… она должна его спасти, защитить, уберечь!»

Джейд опускает голову – чтобы воздух в груди был чуть теплее. Легкие напрочь заледенели, наполнились чем-то густым и твердым.

Это не просто переохлаждение, шериф Харди, мистер Холмс.

Теперь она – Алиса в конце фильма «Пятница, 13-е», когда пятница переходит в субботу, она – Алиса и плывет по озеру в каноэ, ждет, когда случится чудо, хочет пробыть там как можно дольше, чтобы Джейсон заметил ее на поверхности и начал подниматься, подниматься…

– Я здесь, – произносит Джейд, ошалев от холода, и улыбается – ей уже не больно.

Чтобы облегчить Джейсону поиск и сделать ему приятное, она вытягивает левую руку, правой щелкает острым, как язычок, лезвием рабочего ножа и решительно рассекает запястье, а не просто елозит ножом туда-сюда, желая привлечь к себе внимание.

Джейд внимательно наблюдает за густой красной струей.

– Я здесь, я… я… – И умолкает, завороженная видом собственной крови, скопившейся на поверхности студенистого озера.

Она на семьдесят процентов уверена, что в тумане маячит безобразное, оплывшее лицо, растягивает в ухмылке рот, полный огромных, сросшихся зубов. Джейд улыбается в ответ, смотрит по сторонам, прощаясь с Пруфроком, где выросла, с «Терра Новой», где никогда не бывала, с Кровавым Лагерем, где осталось ее сердце.

– Мамочка, я иду домой, – говорит она нараспев, подражая Оззи Осборну, хотя и знает: грандиозный финал, слэшерская версия смертельного броска ее не ждет – никто не растопырит руки у нее за спиной, никто не заключит ее в смертельные объятия, однако закрывает глаза и притворяется, что все идет по сценарию.

СЛЭШЕР 101

Была у нас одна такая. Это я про себя, мистер Холмс, про Джейд Дэниэлс, надо бы взять вас за руку и поводить по видеосалону слэшерленда, чтобы нагнать пропущенное – из-за истории с перчаткой Фредди меня оставили после уроков, только моей вины тут нет, тем более что лезвия в перчатке Фредди все равно пластиковые. Уже почти октябрь, а ужастики – моя религия. Разве я не могу, как верный последователь, праздновать священные для моей церкви дни?

Но сперва нужно объяснить вам, что такое СЛЭШЕРЫ, уложившись в две страницы.

Принято считать, что слэшеры начались с «Хэллоуина» (ранее – «Убийства няни») или что они вошли в моду, когда в третьей части «Пятницы, 13-го», появилась хоккейная маска, и все-таки многие фанаты и истинные ценители жанра отошлют вас назад, к «Психо» и «Подглядывающему». Но если спросите, кто был первым убийцей в маске, придется уйти совсем в глубь времен, к «Призраку оперы», который вы, вероятно, смотрели еще в старших классах.

Не так важно, что появилось раньше, важнее то, что у слэшера ВНУТРИ, сэр. А внутри у него МЕСТЬ, и только.

Сейчас объясню. Несколько лет назад человек стал жертвой розыгрыша, или даже преступления, сильно пострадал, и вот он возвращается, уже как слэшер, чтобы вершить свое жестокое правосудие, и ему не нужны ни объяснения, ни извинения. Его миссия – учинить резню, и сам он не остановится.

Взять, к примеру, Джейсона Вурхиза и Фредди Крюгера. Почему они стали слэшерами? Джейсон ТОНЕТ в озере из-за досадного недосмотра, а Фредди незаконно казнит толпа, и вожатые лагеря, которые допустили, что ребенок утонул, и родители, которые стали этой толпой, так и не понесли наказания, так и жили себе дальше, и эта несправедливость придает слэшеру сил. Что до Майкла Майерса из «Хэллоуина», то наш Ахав, то есть доктор Лумис, называет его злодеем, но злодея из него СДЕЛАЛИ, мистер Холмс. Он стал жертвой преступления – НЯНЯ должна была как следует за ним смотреть, а не устраивать стриптиз для своего парня. Майкл вполне мог попасть под машину, задохнуться, подавившись леденцом, найти столовые ножи и порезаться насмерть.

Из трех вариантов сработал только один, мистер Холмс. Иначе фильм был бы намного короче.

Что касается Призрака из «Крика», Билли, он же Призрачное Лицо, утверждает, что слэшер без мотива еще страшнее, но это вовсе не значит, что мотива у него нет. У мамы Сидни, последней девушки, роман с его отцом, семья распадается, и через год он начинает мстить.

Что я хочу сказать? В слэшере зло всегда наказуемо. Съемочная группа, которая снимала «Смертельный пранк» много лет назад, тоже получила по заслугам – десерт с кровавой вишенкой на торте, причем совершенно внезапно, что добавляет ему прелести, поэтому вы, мистер Холмс, должны перейти на мою сторону кинозала, к тому же водичка здесь отличная. Может, чуть обагрена кровью, но покойники сами напросились. Вот вам вкратце моя кровавая исповедь.

Резня в школе

За попытку самоубийства средняя школа Хендерсона наградила Джейд восемью неделями отпуска, точнее, семью, потому что одна из них пришлась на весенние каникулы.

Семь – тоже немало, даже если провести их пришлось в психбольнице в Айдахо-Фолс. Отличная афера. И как ей раньше в голову не пришло? Но и сейчас не слишком поздно. Значит, она теперь бывшая психбольная. Что-то в этом роде.

А у таких дел всегда один конец.

– Что смешного? – спрашивает шериф Харди через консоль белого внедорожника «Форд Бронко» – на этой колеснице он привез ее на последнюю неделю учебы, чтобы Джейд, как положено, окончила выпускной класс.

– Да вот, застряли. – Джейд вскидывает подбородок, указывая на узкую улочку.

– Насчет общественных работ поняла? – спрашивает он, со стоном перекладывая руки на руле, и в его пояснице раздается хруст.

– Двенадцать часов, – повторяет Джейд в третий раз за поездку. Двенадцать часов собирать мусор…

«Прикинь, – сказала бы она лучшей подруге, будь у нее подруга, – меня послали на общественные работы за «незаконное использование городского каноэ»!

«Серьезно? Ну и формулировочка!» – прошептала бы воображаемая подруга с ноткой восторженного негодования.

«Да уж», – кивнула бы Джейд, и эта беседа стоила бы двенадцати часов, которые ей придется собирать мусор.

А так выходит полный отстой.

Зато в школе она сегодня будет звездой, так? Пятнадцать минут славы ей обеспечено: возвращение антигероя. Такой подросток – страшный сон любого родителя. Она же едва не отдала концы, но Стрелковые Очки, задыхаясь, позвонил Харди, тот живо завел свой глиссер с воздушным винтом и метнулся к замерзшей посреди озера Джейд, зажал ей запястье и держал, пока на берегу не приземлилась воздушная «Скорая помощь». Сбежался весь Пруфрок в домашних тапочках, халатах, и, насколько Джейд заметила, хотя была на последнем издыхании, в ночных колпаках с длинными, карикатурными кисточками, которые в настоящей жизни уже пятьсот раз макнули бы в унитаз.

Потешная картина, и Джейд провела достаточно времени в восстановительном центре Тетон Пикс, чтобы вдоволь над ней посмеяться, но на самом деле перед ее мысленным взором возникает не собравшаяся ночью толпа, а шериф Харди: как он выходит из воды, держа ее на руках, как согревает теплом своего тела, как его обвисшие к шестидесяти годам щеки подрагивают всякий раз, когда он издает рык – мол, не дам этой девчонке умереть, только не в мое дежурство.

В слэшерах от местных полицейских толку нет. Таково непреложное правило жанра. И то, что шериф Харди в него не вписывается – еще один гвоздь в гроб ее фантазий.

Сейчас этот гроб весь истыкан гвоздями.

– Ничего колюще-режущего там не припрятала? – Шериф Харди кивает на двери школы, возле которых они, наконец, остановились.

– Топорики и мачете не в счет? – Джейд выдает свою лучшую зловещую ухмылку, берется за ручку двери, но… что это за коричневый конверт с надписью «личные вещи» у Харди в руке?

Харди вздыхает так, будто Джейд причиняет ему боль, и говорит:

– Если хочешь, отвезу тебя назад…

– Не переживайте, шериф, на территории школы – никакого оружия. Все знают, что свои топорики и мачете я держу в Кровавом Лагере – под досками в шестой хижине.

Харди облизывает губы, и Джейд понимает: он не знает, что с ней делать.

Ее это вполне устраивает.

– Это мне? – Она указывает на загадочный конверт, и Харди неуверенно протягивает его ей.

– Просто я хочу… тебя защитить.

Джейд изо всех сил старается выдержать его взгляд, а сама взвешивает на руке неожиданно тяжелый конверт. Что за личные вещи?

– Считайте, что защитили. – Дверца открыта, правая нога касается земли, и не успевает Джейд захлопнуть дверцу и обернуться, как чей-то отец на золотистой «Хонде», скрипнув шинами, задевает ее лодыжки пластиковым бампером.

Джейд отпрыгивает и обеими руками шлепает по капоту. Сквозь наэлектризованную синюю челку смотрит на колени, которые едва не пострадали, медленно поднимает взгляд и буравит лобовое стекло, чтобы заглянуть в душу чужого отца. Душа, как и грудь, изрядно уделана кофе. Джейд неторопливо снимает с капота руки и отводит взгляд лишь в последний момент. Подняв перевязанную кисть руки, придерживая внизу конверт, она гордой походкой идет вперед, под поникшими флагами пробирается сквозь толпу – и вновь вступает под своды знаний, вдыхает их утренний напалм.

Пахнет лаком для волос, средством для мытья полов и украдкой выкуренными сигаретами.

– Встречай, родная школа.

Никому нет дела.

Марля на руке чешется, хочет, чтобы ее сняли, но для Джейд это броня, по крайней мере на сегодня, поэтому пусть остается. Харди повел себя по-джентльменски и не стал спрашивать, хотя в его взгляде читалось: зачем девочке-самоубийце нужна повязка поверх швов, которые давно сняли, поверх шрама? Кстати, неплохо бы замаскировать его татуировкой – в виде растопыренных мертвых пальцев. Конечно, повязка ей ни к чему, хотя на самом деле без нее никак.

Повязка, ясное дело, краденая. Джейд знает, что все лучшее в жизни – краденое. К примеру, этот конверт.

Никто за ней не следит, и она идет в «тихую» комнату, возле дирекции, где может укрыться любой ученик, если ему тревожно, и мысли несутся по кругу – родители разводятся, парень или девушка не отвечают на сообщения, скоро выпускные экзамены, просто замучила жизнь – да что угодно.

Джейд разматывает красную ленточку – вот завязали! – и достает из конверта так называемые личные вещи.

Сначала – именная нашивка с комбинезона, видимо, все, что от него осталось после того, как санитары накинулись на нее со своими тупоносыми ножницами. Джейд сует ее в передний карман – пришьет на следующий комбинезон. Дальше пластиковый пакет с сережками, что были на ней в ту ночь. Одна – жемчужно-белая, с улыбающимся лицом, другая – то же самое лицо, но с кровавой слезой и пентаграммой Мэнсона между глаз. Потому что эти две маски – с обложки альбома группы «Мотли Крю». Она сует конверт под мышку и вставляет свой «Театр боли» в мочки ушей, извиняясь перед четверкой металлистов за то, что до сих пор ни разу о них не вспомнила.

Но конверт тяжелый вовсе не из-за нашивки и сережек. Главный вес – пластиковый мешочек, а в нем лежит мобильник с розовыми стразами.

– Ты еще кто? – спрашивает Джейд, вытряхивая телефон наружу и пытаясь его оживить, но он умер, видимо, в ту самую ночь или даже раньше.

Почему Харди решил, что телефон – ее? Может быть, нашел в каноэ? Обронил кто-нибудь из санитаров? Почему пахнет арахисовым маслом?

Джейд снимает розовый чехольчик – вдруг там есть опознавательные знаки или спрятана кредитка? Ничего такого, лишь наклейка «если найдете» с номером телефона, который начинается с +31, видимо, код страны, а дальше имя – Свен.

Джейд набирает номер на своем телефоне, слушает гудки, потом включается автоответчик и что-то говорит на непонятном языке. Она смотрит, что означает +31 – Нидерланды.

– Ну и ладно. – Поскольку номер теперь есть в ее списке звонков, она срывает наклейку «если найдете» и выкидывает в мусорный бачок, и теперь для начальства, учителей или шерифов этот телефон – ее. В подтверждение она запихивает его в правый задний карман, а свой телефон сует в лифчик – говорят, от этого бывает рак груди, ну и хрен с ним. Вдруг придет сообщение от воображаемой лучшей подруги, и тогда сигнал отзовется прямо в сердце.

Повезло, что не стала копаться в своем мобильнике по дороге сюда. Харди бы засек, что у нее на коленях телефон, и сразу спросил бы про тот, что в конверте, да еще в розовом чехле – Джейд, если честно, себе такой нипочем бы не выбрала.

Хотя розовый цвет ей кое о чем напоминает.

Джейд прищуривается, копаясь в уголках памяти, пытаясь за что-то зацепиться, но зависает и возвращается в школьную суету лишь за пару минут до первого звонка. Правда, на химию она не спешит. Успеется. Первым делом – женский туалет возле спортзала, там народу всегда меньше. По пути туда она ждет, что разговоры смолкнут, бегущие ноги притормозят… но ничего не происходит, все как обычно: мимолетный взгляд, и тут же глаза в сторону. Ясно, это снова Дженнифер Дэниэлс, или Джейд, или Джей Ди, или кем она себя объявит в этом году. Даже на ее повязку почти никто не реагирует.

В чем же дело? После нее кто-то еще совершил самоубийство, и даже более эффектное? И она – уже устаревшая новость?

Джейд забегает в женский туалет и достает с дальнего зеркала, над которым на кафельной плитке выведено «Станция шалавы», подводку для глаз, одну на всех – это нацарапала какая-нибудь оторва, которая не опустится до общаковой подводки, боясь подхватить глазную инфекцию, либо мать этой оторвы лет пятнадцать назад.

Пережить день без своих черных окуляров для Джейд невыносимо.

Она широко распахивает глаза, начинает малевать черные, как у енота, круги, вжимая лицо прямо в зеркало, и вдруг сзади раздается голос:

– Похоже, в этом году ястребов будет тридцать два.

Джейд меняет фокус и видит в зеркале отражения Рики Лоулесс и Греты Диммонс, девчонки несутся к выходу, их слова воздушным шаром плывут следом, зависают в воздухе, и у Джейд есть возможность их обдумать.

Тридцать два ястреба в школе Хендерсона?

Считая, что Джейд вернулась к учебе… ясное дело, она не фанат математики, но разве без нее выпускников не тридцать? Либо ее посчитали два раза, раз уж она воскресла из мертвых, либо какой-то умник перепрыгнул в выпускники, пропустив один класс?

Важно другое: не все ли ей равно? Позволит ли она Рике и Грете занять хотя бы один процент драгоценного пространства ее мыслей? Единственная причина, по которой они вообще считают выпускников, – обе готовят школьные подарочные фото, то есть отвечают за фотографии класса, дурацкие снимки у выставочной витрины, возле которой, как в «Сиянии», фотографируется каждый выпускной класс. Похоже на лист картона для коллекций монет, только вместо монет – лица выпускников, и каждое приделано к изображению пернатого Хендерсонского Ястреба, а свиток с текстом под снимками обещает: в будущем все они будут парить над землей, хватать змею за хвост или наблюдать за историей с высоты птичьего полета, Джейд толком и не помнит эту дурацкую дребедень.

– Да, сучки, я вернулась, – говорит она вслух, обращаясь к двери, что закрылась за Рикой и Гретой.

И, словно в подтверждение ее слов, кто-то спускает воду в унитазе.

Джейд держит подводку для глаз наготове, у нижнего века, и ждет, когда из кабинки выберется пара армейских ботинок, потом темный балахон по самые лодыжки, но вместо этого…

Блин, невнятно лопочет Джейд, едва не брызгая слюной. Вот почему никого не волнует, что девушка-самоубийца вновь разгуливает по коридорам. Вот почему число выпускников на одного больше.

Карандаш для глаз с грохотом падает в раковину, оставляя на белом фаянсе косые линии и черные точки.

Потому что из туалетной кабинки выходит она… легко скользит к раковине и становится рядом с Джейд. Девушка явно нездешняя, зато стать, типаж, осанка Джейд отлично знакомы. Несмотря на явный ореол «принцессы», окружающий новенькую, по разрезу глаз та ближе к «воину» – такое лицо буквально оживает, когда на безупречных, без единого прыщика щеках оседают кровавые брызги.

Джейд не понимает: то ли девушка тянется вперед, чтобы включить воду, то ли вода, зная, что надо включиться и оросить поцелуями эти руки, включается сама по себе. Джейд невольно ловит себя на том, что проверяет воздух вокруг – нет ли тут мультяшных синих птиц, несущих полотно из тончайшей паутины.

– Привет, – говорит девушка безо всякой натуги, конечно, не предлагая пожать руку – как-никак они в туалете: – Я Лета, Лета Мондрагон.

Повисший между ними знак вопроса надо понимать так: «Ты ведь обо мне слышала?» Никакого желания обидеть или на что-то намекнуть в этом знаке нет.

Лицо Джейд заливает теплый румянец. Возможно, такое происходит с ней впервые в жизни. Интересно, на индейской коже румянец заметен? Способна ли чернокожая Лета Мондрагон определять эмоциональное состояние людей по крови, что приливает к поверхности кожи?

Вопрос попахивает расизмом, и Джейд загоняет его поглубже. Между тем она не сводит глаз с отражения Леты Мондрагон в зеркале.

Дело не в том, что она чернокожая. В Айдахо черные – не редкость, хотя чем выше в горы, тем меньше о них слышно. Нет, нахлынувшие чувства не дают ей оторвать взгляд по другой причине – из-за волос Леты Мондрагон.

Они не просто шикарны, идеальны и струятся по спине, завиваются в спиральки… Оо, Джейд хорошо знает, в чем дело, конечно: однажды унылым утром, часа в четыре, залипнув в телефоне, она наткнулась на сделанное тайком фото со съемок рекламы шампуня: длинные роскошные локоны падают каскадом, словно в замедленной съемке, струятся по плечам модели шелковистой бронзой, сливаясь с ее дурманящей улыбкой.

То, что Джейд всегда принимала за стратегически расположенные вентиляторы, которые обдувают и вздыбливают до тошноты роскошные волосы моделей, оказалось безликим зеленым гуманоидом – существом в обтягивающей водолазке и тонких перчатках, с нейлоновым чулком на голове – чтобы остаться незамеченным для объектива камеры. И он спокойно может поправлять волосы модели – чуть сюда, чуть туда.

Вероятно, у Леты Мондрагон есть целая бригада зеленых гуманоидов, они ходят за ней, сдувая пылинки, стараясь распушить волосы, поднять их и придать им форму.

И что же? Лета вежливо, поджав губы, распахнув глаза и намылив руки, ждет ответа Джейд, и становится ясно – зеленых человечков она вообще не видит и понятия не имеет об их существовании.

– А ты кто? – Судя по выражению лица, Лета надеется на ответ, но не настаивает. – Кажется, я тебя раньше не видела.

Джейд заставляет себя повернуться к зеркалу, онемевшими пальцами хватает подводку для глаз и вдруг вспоминает, что у нее над головой вырезана надпись «СТАНЦИЯ ШАЛАВЫ». Она моргает, понимая, какие та вызывает ассоциации; Лета Мондрагон поднимает взгляд и тут же опускает, почти чопорно, и теперь не только лицо Джейд пылает от жара, от осознания – Лета ни за что не произнесет этого вслух, ни за тысячу миллионов лет, – но жаром пышет ее сердце.

Лета Мондрагон смущена не из-за скверных слов, а из-за того, что они вообще есть на свете. Потому что она – вот такая чистая. Это единственное объяснение. Скорее всего, почти наверняка она уже устроилась куда-нибудь волонтером. Вряд ли в церковь – просто потому, что церкви, несмотря на благие намерения, здорово подпортили себе репутацию. Там не место для такой, как Лета Мондрагон. Она никогда не запятнает себя ничем подобным, даже косвенно. Наверное, она работает волонтером… не в школьной библиотеке, миссис Дженнингс – известная алкоголичка и курит ментоловые сигареты, и не в кондитерском магазине Дока Уилсона, любителя распускать руки под вечер. В Пруфроке вообще нет ни одного дешевого магазинчика, где Лета могла бы после школы складывать подержанное барахло, нет приюта для животных, где она могла бы поить из бутылочки котят. Нет, там, куда она ходит, она делает нужное и полезное дело, Джейд это ясно видит – вон как прижала книги к груди, но нет сомнения и в другом: Лета Мондрагон предлагает свою помощь в качестве волонтера, вот что самое важное, конечно-конечно, не будь она волонтером, она была бы свободна и тогда обязательно объявилась бы, когда родители Рэнди Рэндалла уехали на выходные. Конечно, Лета занята, иначе не обошла бы вниманием знаменитый прокуренный подвал Бетани Мэнкс, когда директор Мэнкс укатил на конференцию.

Она наверняка отлично сложена и просто не может прижать к груди слишком много книг, догадывается Джейд. Таких длинных рук у людей не бывает. Грудь прикрыта, но остаются ноги, и даже в джинсах видно, что они стройные, как у газели, – играет в волейбол, или водное поло, или бегает на дистанцию четыреста метров, да и все остальные части тела идеально подогнаны друг к другу, хоть скульптуру с нее лепи, со всей целиком – сколько там будет? Пять футов одиннадцать дюймов?

Вот это да! Она вообще настоящая? Джейд пытается накрасить глаза, невольно гадая, откуда в реальном мире взяться таким экземплярам, как Лета Мондрагон? В реальности, а не только в намалеванных фантазиях дрочил да мечтателей, которых природа наделила пенисом?

Но ведь, при всей своей нереальности, она не слишком-то высокая? Это чтобы не отпугивать неуверенных в себе мужичков. И, хотя косички и юбочки-клеш нынче не в моде даже в высокогорном Айдахо, впечатление от Леты Мондрагон у Джейд все равно как раз такое: косички и юбочка-клеш. Может, дело в том, что Джейд не видит ни следов пирсинга, ни татуировок, выглядывающих из-под воротника или рукава рубашки?

Нет, Лете Мондрагон и в голову не пришло бы заниматься подобным членовредительством, выносить на люди свой внутренний раздрай, неистово молить о помощи. Даже ее джинсы и те не в обтяжку, на задних карманах нет крестов из стразов, как на каждой второй заднице в коридоре, потому что привлекать к себе внимание перекрестьем прицела – ну это для других девушек.

Джейд готова ее возненавидеть за все это сразу, ей хочется выплеснуть вскипевшую ревность – почему природа позволяет себе такую несправедливость? Но собраться с духом трудно, она как под наркозом от того, что находится от Леты так близко, а в голове зудит имя: Мондрагон, Мондрагон, Мондрагон.

Если Грейсон Браст звучит не менее убийственно, чем Шахтер Гарри Уорден из «Моего кровавого Валентина», то Лета Мондрагон ничем не уступит Лори Строуд из «Хэллоуина» или Сидни Прескотт из «Крика» – обе одеваются консервативно, ни та ни другая нипочем не стала бы обесцвечивать волосы в больничной раковине украденной перекисью, а потом красить в синий электрик.

Нет, Джейд последней девушкой не стать, это ей давным-давно ясно.

Последние девушки не приходят в школу в армейских ботинках, не шнуруя их в честь Джона Бендера из фильма «Преступник». Последние девушки не выставляют напоказ запястья. И все последние девушки, конечно же – само собой разумеется, – девственницы. Последние девушки не надевают в школу одиозные футболки с надписью «Металл тебе в задницу», на которых изображен торчащий из унитаза нож. Последние девушки даже близко не подойдут к зеркалу с надписью «СТАНЦИЯ ШАЛАВЫ» и не будут до остервенения подводить глаза – им это не нужно. Их глаза и так пронзительны и совершенны.

Не в силах отвести взгляд от Леты, Джейд украдкой смотрит вниз, на туфли этой невероятной девушки-женщины – конечно, так и есть, никаких башмаков, шпилек или даже полушпилек. Для такой обуви она слишком молода, она все еще чирлидерша Сэнди из «Бриолина», до Кожаной Сэнди пока не доросла.

Кажется, Джейд сейчас стошнит, ее душат слезы, и она не знает, что вырвется наружу первым, поэтому просто смотрит на руки Леты под набравшей силу струей воды, смотрит, как с них сползают капли, как руки ласкают друг друга, – ногти, конечно, не накрашены, они короткие и аккуратные.

– Джейд, – удается выдавить из себя Джейд, но горло перехватывает.

Лета выключает воду, тянется за бумажным полотенцем.

– Джейд, – повторяет она, и в ее глазах мелькает огонек. – Твое имя означает – нефрит, мой камень-талисман!

– А ты… ты…

– Я из Терра Новы. – Лета пожимает плечами, будто непрошеная и скандальная известность ее смущает. – Вернее, буду, как только наш дом достроят. Значит, мы соседи? Только между нами озеро. Может, как-нибудь встретимся после школы?

– «Терра Нова», – повторяет Джейд и тычет мягким и тупым краешком подводки прямо в белок глаза, главное – не вздрогнуть от укола. Какое «вздрогнуть» – она ловит кайф. Важно отметить это мгновение, не дать ему уплыть.

– Ну, мне пора… – Лета поворачивается к двери, и вот ее уже нет. Такое чувство, что звонок затаил дыхание, чтобы она успела в класс, и потом празднично зазвенел.

Лета Мондрагон – новая девушка, последняя девушка.

– «Незаконное использование городского каноэ», – шепчет Джейд ей вслед, и у нее перехватывает дыхание, когда она понимает, что за черные капли скопились в раковине, за которую она держится обеими руками. Это слезы. Она и плачет, и улыбается.

СЛЭШЕР 101

Не расстраивайтесь, мистер Холмс. Про последнюю девушку из слэшеров знают не все. Но я вручу вам этот кровавый пропуск. Почти как пропуск для выхода из класса, только свет везде выключен.

Во-первых, и, само собой разумеется, у последних девушек – самые крутые имена. Рипли, Сидни, Строуд, Стретч. Коннор, Крейн, Коттон. Даже у Джули Джеймс из «Я знаю, что вы сделали прошлым летом» – двойные инициалы, к которым привыкаешь, когда произносишь ее имя. Это не просто громкие имена. По имени вы можете догадаться, что она и есть последняя выжившая девушка. Можно подумать, ей просто повезло и она не обязательно самая лучшая, но на самом деле она потому и оказывается ПОСЛЕДНЕЙ, что лучше всех нас.

Причина в том, что она проявила решимость, сэр. Волю и жажду жизни. Конечно, девушка бежит и падает, наверное, даже кричит и плачет, но это оттого, что на тропу ужаса она ступила оторванной от реальной жизни и робкой, с правильными ценностями – эдакая старшая сестричка, которая в половине десятого всегда дома. Но из всех в фильме она оказывается единственной, у кого нутро «сильнее». То есть в определенный момент, когда начинаются беготня, погони и размахивания ножом, когда кровь льется безумными реками, а тела валятся налево, направо и вообще кругом, в эпицентре ужаса оказывается последняя девушка – и, вырвавшись из хрупкой оболочки своей прежней сути, дает злу настоящий отпор.

Последняя девушка – это герой нашего времени, сэр, некая ученица, которую пытается уличить директор Мэнкс, но не может доказать, что именно я поставила ведро свиной крови на потолочные балки зала, где танцевала Сэди Хокинс, хотя на самом деле это вовсе не была свиная кровь.

Лучший пример настоящей и подлинной последней девушки вы найдете в фильме «Перед самым рассветом», где Констанс в конце концов бросает вызов безумному горцу-слэшеру, который уже успел порубить ее друзей. С нее хватит. Нападения ее не ослабили, лишь закалили. Слэшер думал, что он ее мучает. Думал, что музыку заказывает он. И ошибся. Он готовил собственную смерть. Создавал идеальную машину для убийств.

В итоге последняя девушка взбрыкивает и орет прямо ему в лицо, что с нее хватит, что ее терпение лопнуло. А потом она совершает такое, чего с тех пор не сделал никто – ни Сидни Прескотт, ни Элис в замедленной съемке, когда на нее кидается Памела Вурхиз, ни даже Джейми Ли Кертис долгой темной ночью в «Хеддонфилде». Констанс вскарабкивается на слэшера спереди, а раз оружия у нее никакого нет, раз оружие – это она сама, то изо всех сил сует руку в пасть этого чудовища, прямо в глотку и еще глубже, а потом выдергивает из него жизнь, сжав ее в кулаке.

В заключение, сэр, скажу так: последние девушки – это сосуд, в котором заключена вся наша надежда. В смысле, злодеи не умирают сами по себе. Порой им нужно помочь – и тогда последняя девушка яростно на них кидается, вопит во весь голос, сверкает побелевшими от жара глазами, но сердце ее всегда остается чистым.

Кровавое посвящение

Остаток дня для Джейд – сплошь расплывшееся пятно. Она вроде бы движется с нормальной скоростью, но все остальные в коридорах, классах и кафетерии – сверхскоростные муравьи. Либо так, либо ползает она, увязнув в сиропе.

На седьмом уроке, наверное, устав преподавать одно и то же – историю шошонов и орегонской тропы, горных выработок и Утонувшего Города, – мистер Холмс показывает им видео, снятое со сверхлегкого самолетика, на котором он круглый год летает по окрестностям и иногда приземляется на школьной парковке, хотя его дом – всего в трех кварталах от школы.

Законы о полетах на озеро Индиан пока не распространяются, хотя ждать недолго, говорит он с печальными нотками в голосе, значит, он может порхать над Терра Новой, если ветер не слишком сильный, и сообщать о ходе строительства. Возможно, поэтому ему и пришло в голову построить самолетик – перед выходом на пенсию он прямо-таки зациклился на Терра Нове. Сверхлегкий самолетик – это очень круто, думает Джейд, эдакая небесная тележка. И как мистер Холмс до сих пор не свернул себе шею?

Недавно к раме он прикрепил школьную видеокамеру – теперь долго ждать аварии не придется. Мистер Холмс заставляет самолетик накренять матерчатые крылья так и эдак, чтобы подобрать угол для съемки, сделать общий план – лучший способ врезаться во флагшток, в дерево, высокий кирпичный бок аптеки, а то и просто в твердую водную гладь.

Сам он любит говорить, что все мы рано или поздно становимся историей. И если Джейд права и в городе наконец-то появилась последняя девушка, если Лета Мондрагон, сидящая впереди через два ряда, и есть она – тогда вот-вот нагрянет слэшер и жизнь в этих краях скоро не будет стоить и ломаного гроша. И человеческие внутренности поползут наружу.

Джейд с трудом сдерживает улыбку. Лучший подарок на выпускной!

Конечно, нельзя знать наверняка. Возможно, она просто выдает желаемое за действительное. Когда на тебе очки-консервы слэшера, считай, ты уже погрузилась в слэшер.

Нужно доказательство – вот, цикл слэшера начался. Проявляется оно всегда одинаково: случайную парочку – оба, как правило, полуголые – находят со вспоротыми животами. Кровавое жертвоприношение, ритуал – и пошло-поехало.

На кого же падет выбор?

Джейд оглядывает класс – нет ли предвестников гибели? Бутылка, в которой плещется не вода, а что-то явно тяжелее и крепче (есть); сообщение в телефоне – там-то и там-то будет крутая вечеринка (есть); пара зрачков, расширенных куда больше нормы (есть, есть и еще раз есть); из бумажника или сумочки торчит фиолетовый уголок обертки от презерватива (уже порвана, но все равно: есть).

Будет ли это наказанием выпускникам за давно забытую выходку с участием их родителей? Или кто-то вторгнется извне, разбудит что-то, чему давно положено спать? Если извне, свою роль может сыграть Кровавый Лагерь – ужасы такого рода накрепко связаны с черно-белым прошлым. Если слэшер объявится из-за того, что в прошлом натворили родители и сознают свой проступок, то слэшер и последняя девушка схлестнутся на месте первоначальной выходки, то есть, скорее всего, на озере. Подойдет любой из вариантов.

Джейд расплывается в улыбке.

– Мисс Дэниэлс? – Голос учителя возвращает ее в класс.

– Смотрю я, смотрю. – Джейд вроде и правда смотрит. На встроенном телеэкране, к которому мистер Холмс подключил видеокамеру, он только что пролетел над противоположным берегом озера Индиан, просвистел над верхушками сосен примерно в четверти мили к северу от Терра Новы.

– Сейчас-сейчас! – обещает он первым рядам и резко жмет на кнопку паузы, когда лес заканчивается. – Предупреждаю, – с озорным блеском в глазах объявляет он, поворачиваясь к классу, – вегетарианцы, приготовьтесь, сейчас вас вырвет сельдереем и свеклой, которые вы ели на обед.

Мистер Холмс твердит, что не ел бы коров, не будь они из мяса, – шутка довольно плоская, но есть в ней что-то грустное и подкупающее.

– Скорее длинным огурцом, верно, Эмбс? – прозрачно намекает во весь голос Ли Скэнлон, и Эмбер Уэйн сзади пинает его стул.

– Вот-вот-вот! – восклицает мистер Холмс и замедляет воспроизведение, вновь и вновь нажимая на паузу, по кусочкам продвигая свой полет. Похоже на слайд-шоу, думает Джейд и устраивается поудобнее – что такого он увидел во время последнего большого путешествия над озером?

За первой партой Тиффани Кениг, ближе всего к экрану, ойкает, закрывает лицо и отворачивается. Мистер Холмс улыбается, неторопливо нажимая кнопку паузы.

На высоком покатом лугу, сразу за поднявшимися к небу деревьями, прямо на берегу, шеренгой лежат десять или двадцать мертвых лосей – ноги и головы вывернуты и поджаты каким-то невероятным образом.

Джейд подается вперед – на пустынном лугу отчетливо видна настоящая и невероятная боль. Какой-нибудь выходец с того света из фильма «Фунт плоти» получил свою порцию мяса, но одной дело явно не обошлось.

Бэннер Томпкинс подходит к экрану, еще два футболиста вдруг тоже проявляют внезапный интерес к уроку истории. Раньше такого не случалось.

– Что… кто это сделал? – восклицает Лета, и все головы поворачиваются к ней.

Она не отводит взгляд, но боль в голосе, на лице готова пролиться слезами. Ей жаль бедных, невинных животных.

– Такая трагедия, – поддакивает Бэннер, настраиваясь на ее волну.

– Начинается, – фыркает Джейд, и Бэннер оборачивается, скалит зубы в ухмылке, которая, ясное дело, означает: «Цыц, я почти залез к ней в трусики».

Знал бы, с кем имеет дело.

– Кто это сделал, вот вопрос? – повторяет Холмс, пока изображение подрагивает на паузе. – Отверстий от пуль или стрел не видно, никаких отверстий нет.

– Бобровая лихорадка, – отвечает Ли, и Бэннер хлопает его по ладони растопыренной пятерней, а девочки прыскают от смеха.

– Лямблиоз, – поправляет мистер Холмс, будто обдумывая такую возможность. – Но разве четырехкамерный желудок лося не справился бы с большинством паразитов? Тем более что желудков девятнадцать – и все оплошали одновременно?

– Гризли, – объявляет Бэннер и, словно вопрос решен, садится на свое место.

Мистер Холмс медленно поворачивается на пятке правого мокасина, а левый скользит по полу, замедляя движение, – и вдруг останавливается как вкопанный. Джейд всегда ценила этот маневр, хотя никогда учителю не скажет.

– Возможно, мистер Томпкинс недалек от истины, – говорит учитель. – Видите, как сломана шея животного? Что за зверь может похвастать такой силой?

– Медведь? – спрашивает Лета, протягивая ниточку между словами «медведь» и «гризли».

– Оо, боже! – картинно стонет Эмбер, прикрывая распахнутый в изумлении рот изящными пальчиками.

– На той стороне озера, мисс Мондрагон, действительно водятся дикие звери, – сообщает Лете мистер Холмс. – Жизнь в бывшем национальном заповеднике полна опасностей.

– А можно… убрать? – умоляет Тиффани Кей, делая круговое движение вперед – промотайте, пожалуйста.

Учитель усмехается и позволяет самолетику пронестись мимо поляны с мертвыми лосями, затем накреняет его высоко над лесом и выруливает обратно, в сторону Пруфрока.

– Погодите! – просит Лета, приподнимаясь с места.

Мистер Холмс жмет клавишу паузы, и Джейд понимает, как много пропустила: мало того, что за последние два месяца дома Терра Новы нарастили обшивку поверх деревянных каркасов, к ним уже проложили подъездные дорожки, выдолбили в скале какие-то невероятные бассейны и пруды, а к берегу пристегнули настоящий причал.

К причалу привязана, а может, еще и на якоре стоит – на крутом берегу Плезант Вэлли довольно глубоко – яхта, какие Джейд видела только в кино. В фильмах про наркобаронов.

Как ее сюда притащили? Подрядили эскадру грузовых вертолетов? Или тягачей, что перевозят негабаритные грузы?

– Аа, Тиара. – В голосе Леты звучит не столько гордость, сколько… поражение?

Видимо, Тиара – сногсшибательная белокожая блондинка, загорающая в бикини на одной из многочисленных палуб яхты. Прямиком из фильма «Лагерь чирлидерш» – идеальный объект для ненависти.

– Сестра? – с надеждой спрашивает Бэннер.

– Мачеха. – В голосе Леты нет злобы, хотя и благожелательность, на вкус Джейд, несколько напускная. Первое слабое звено в ее броне, с другой стороны, образу последней девушки это лишь на руку. Ведь у героини, прежде чем ее затянет водоворот слэшера, должна быть некая проблема в прошлом. Вот вам пример, мистер Холмс: в «Крике» у Сидни эта проблема – смерть матери. В «Городской легенде» Натали страдает, потому что невольно стала причиной смерти другого человека.

Наверное, проблема Леты – статусная жена отца, которую она должна считать мамой. Либо это, либо – что-то случилось с ее настоящей мамой, при том что папа быстро нашел замену, да еще такую, которая тянет на старшую сестру. Может, Тиара уже была на очереди? И мама Леты умерла при загадочных обстоятельствах?

Джейд смотрит на свои колени, пряча глаза.

– Дальше, дальше, – просит Эмбер мистера Холмса, чтобы Тиара не раздражала класс своим бикини, и, разумеется, мистер Холмс проматывает запись вперед, жмет на кнопку паузы, и кадр застывает на его грешной левой руке, с сигаретой между пальцами, – всем известно, что он обещал жене завязать с куревом раз и навсегда. Весь Пруфрок буквально усыпан его окурками, которые падают с неба. Конечно, окурков в Пруфроке и без него хватает, но все-таки.

Старый пес.

Джейд проникается к учителю еще большим уважением. Не важно, что тот не способен убрать с экрана компрометирующий его кадр. Зато он выпроваживает их до звонка. Джейд выходит на парковочную стоянку, на ходу разматывая марлевую повязку, и направляется к зданию начальной школы. Это не ее обычный маршрут, но склад с одеждой находится именно там: ей нужен новый комбинезон.

Она прощается с повязкой, наблюдает, как марля танцует на ветру, словно длинный тощий призрак, как уносится все выше и выше.

Джейд проскальзывает через черный ход, находит склад с первой попытки – как-никак, в этой школе она проучилась шесть лет. Выбирает подержанный комбинезон почище, влезает в него, подтягивает плечи, продевает руки в рукава. Комбинезон великоват, пропитался чужим запахом, но какая разница? По крайней мере молния работает.

С помощью сережек а-ля «Театр боли» она прикалывает к груди нашивку со своим именем, поверх дырочек от ниток, которые оставила другая невезучая душа.

– Игра начинается! – Джейд заправляет волосы за шиворот, чтобы не болтались, хотя они и так короткие, и видит сквозь открытую дверь стойку для карточек табельного учета, реликвию аналоговых времен. Уборщиком здесь работает приставучий Фарма, и на зарядке стоит его телефон.

Тут Джейд вспоминает про загадочный телефон в заднем кармане, тихонько снимает с зарядного шнура телефон Фармы и ставит на зарядку этот розовый.

Три минуты кажутся вечностью. Джейд нетерпеливо топает ногой, и наконец телефон оживает. Через пять минут Джейд пытается отгадать пароль. Цифры, соответствующие имени СВЕН – шесть-два-три-пять, мимо, как и один-два-три-четыре, четыре-три-два-один, пароль в форме геометрической фигуры – квадрат и ромб, в обе стороны – не то. Она готова плюнуть и отказаться от затеи, выйти на улицу и проверить телефон на прочность, но потом берет свой телефон, открывает последний звонок, который с иностранного номера, нажимает повтор, готовая повесить трубку – еще не хватало, чтобы на нее повесили международный звонок.

Чужой телефон не звонит. Оно и понятно. Укажешь в качестве контакта на случай «если вы нашли» номер потерянного телефона, считай, потерял его навсегда.

Джейд садится на табурет и большими пальцами начинает вбивать случайные коды один за другим, как вдруг понимает, что она не одна – позади нее кто-то маячит, издавая отчетливый едкий запах, сдобренным… неужели слэшер?

– Хочешь меня до инфаркта довести, чувак? – восклицает Джейд.

Фарма делает шаг вперед, у него такой же комбинезон, как у нее. До этой минуты, включая все ночи, которые приятель отца провел в отключке на диване, футах в пятнадцати от ее кровати, она всегда избегала оставаться с ним наедине в замкнутом помещении.

– Так не получится, Рыжая.

От него пахнет мятой, что как-то не вяжется с его обликом.

– Забыла код, – бормочет Джейд. – Все обычные уже перепробовала.

– И решила удвоить усилия.

Фарма намекает, что у нее в руках – два телефона. Неторопливо облизывается, наверное, чтобы губа не треснула от его привычной похотливой ухмылочки – куда же без нее?

– Знаешь, – говорит Джейд, перезагружая телефон, – скоро Харди кинется искать подозреваемых… в том, что скоро начнется. Ты можешь запросто возглавить список, так что позаботься об алиби.

– Я даже знаком с ней не был, ваша честь, – кривляется Фарма, поднимая вверх пальцы на манер бойскаута, потом наклоняется вперед и вульгарно нюхает средний палец.

– Ах да, вспомнила. Я с тобой больше не разговариваю!

Фарма протягивает левую руку и нетерпеливо щелкает пальцами.

– Зачем тебе?

– Кажется, она с ним не разговаривает, – поддевает ее Фарма, и Джейд остается либо отдать телефон, либо продолжать разговор. – Не поверишь, сколько их в наших краях теряется. – Он роется в груде неотремонтированных компьютеров и вытаскивает один исправный. – Я их взламываю, стираю содержимое, прошиваю заново и сдаю по сто пятьдесят за штуку, раз-два – и дело в шляпе.

– Я не хочу его продавать, просто…

– Ясно, запасной. – Фарма подключает телефон к компьютеру, открывает окно терминала. – Пятьдесят долларов.

– Нет у меня пятидесяти долларов. Даже пятидесяти центов нет.

– Как насчет кое-чего мне показать? Пару… не таких уж и маленьких штучек?

Джейд хмыкает, не поднимая глаз, а рука так и тянется поправить молнию на комбинезоне.

– Между прочим, мне всего семнадцать. Да хоть и больше, твое предложение неуместно!

– Нет так нет. – Фарма пожимает плечами, типа не хотел обидеть, и бормочет магическую комбинацию цифр – запустить его программу: 36–26–36.

– Уверен, что тебе можно работать с детьми? Да и вообще с людьми?

– Пробовал работать в морге, в Бойсе, да вышла одна история. Спроси как-нибудь у отца, он там тоже был.

Джейд ждет, что Фарма начнет ржать или хихикать – он ведь явно шутит, правда? – но тот молчит.

– Может, починишь забесплатно? А я не настучу на тебя Харди. Не за взлом чужого телефона. За… неуместное предложение.

Форма застывает, но не оборачивается.

– Пошутить нельзя, – замечает он с притворной обидой, эффектно шлепает по клавише запуска – и розовый телефон дважды мигает, экран гаснет.

– Отлично, твоя чудо-программа его заблокировала, – ворчит Джейд, забирая телефон. – Вот спасибо.

– Подзаряди, – советует он. – Пароль теперь не нужен, все данные на месте. На здоровье, малолетка.

– Выбирай выражения! – Джейд нажимает на розовом телефоне кнопку включения.

– Не забудь про «спасибо». И подключи потом мой, – он кивает на стойку, – если нетрудно. Ему тоже нужна… зарядка.

Джейд уклончиво кивает, а сама ждет, когда розовый телефон наконец включится.

– Только в мой чур не лазить, – добавляет Фарма, подняв брови, будто просит о чем-то само собой разумеющемся, и уходит.

Джейд пропускает просьбу мимо ушей и смотрит ему вслед. Потом хватает его телефон, отключает – для этого пароль не нужен, – представив, как бы Фарма заплясал, набери она 36–26–36. Встает на табурет, прячет телефон в потолок, задвигает плитку на место и говорит ровным голосом: «Шериф Харди, улика, которая вам нужна, спрятана на складе, я видела, куда он ее сунул».

Розовый телефон в ее руке с жужжанием просыпается. Джейд пролистывает номера, почти все – на незнакомом языке. Наконец она открывает фотоальбом, ведь селфи – язык универсальный.

Самое последнее – видео.

– Посмотрим, что тут у нас… – бормочет Джейд и выныривает из склада, глядя на экран и надеясь успеть до того, как из классов хлынет детвора.

Сначала на экране все расплывается, потом камере удается найти фокус – наверное, сквозь прозрачный пакет, – и в кадре появляется голая блондинка, на заднем плане мелькает голый же блондин.

– Незаконное использование городского каноэ, – сообщает им Джейд, доставая наушники и засекая дату: шесть дней до ее «попытки», как выразился врач в Айдахо-Фолсе.

Выходит, ей сильно повезло, что каноэ вообще стояло у пирса.

Что до ребят на видео, во-первых, у них какой-то диковинный английский, во-вторых, они явно приезжие – эту светловолосую, веснушчатую парочку она видела впервые.

– Свен, – произносит Джейд, спиной толкает двойные двери и выходит на солнечный свет. Внутри школы звенит звонок – значит, Джейд успела опередить приливную волну из кашляющих, сопливых, орущих малышей.

Но попади она в эпицентр этой бури, то даже не заметила бы. Потому что парень – Свен – только что свалился за борт каноэ!

Джейд останавливается, затаив дыхание.

– Охренеть, – бормочет она, оглядываясь по сторонам – вдруг кто-то из родителей, пришедших за детишками, заглянул к ней в телефон? Но они просто стоят в очереди и ждут, когда она пройдет мимо.

Джейд смущенно кивает, извиняется и шагает дальше, отматывая запись назад, к моменту, где Свен падает через бортик, только пятки сверкнули – и до свидания.

Девушка осталась одна… Как Свен звал ее на пирсе – «Горлодер»? «Гвендолен»? «Гондурас»? Джейд выбирает что попроще, пусть будет «Блонди», как в фильме. Но от чего же та вздрогнула?

Джейд поднимает глаза и смотрит на озеро Индиан, будто надеясь увидеть, что нагнало страху на блондинку ночной порой.

Она опять перематывает запись, смотрит, как Свен переваливается через борт, запоминая каждый всплеск, каждый вздох, каждую секунду этого волшебства, случившегося, когда весь Пруфрок крепко спал, и на сей раз вздрагивает вместе с Блонди, даже поворачивается вместе с ней, стараясь заглянуть за борт каноэ.

– На ее месте могла быть ты, девочка-ужастик, – говорит она себе.

То же озеро, тот же пирс, та же лодка, почти та же ночь.

Теперь девушка гребет от чего-то, что находится рядом с каноэ, и вот – нет, только не это! – соскальзывает за борт, потому что вплавь быстрее. И Джейд больше ничего не видит, только слышит.

Крик девушки разрезает ночь пополам – и тут же обрывается, нависает тишина, безмолвная и глубокая, какой в жизни Джейд еще не было.

В фильме «Пятница, 13-е» лезвие для ритуала достают двое светловолосых вожатых, Барри и Клодетт. А в фильме, действие которого происходит в Пруфроке – как его назовут, другой вопрос, – двое светловолосых приезжих. Двое голландцев, Свен и Блонди.

– Спасибо, – говорит им Джейд, целует экран и вздрагивает – прижатый к губам розовый телефон звонит! Она отгоняет наваждение, но телефон продолжает звонить, и на пятом звонке, потому что проходящие мимо детишки смотрят на нее – почему она не отвечает? – Джейд подносит телефон к уху.

Тот же язык, что на видео. Единственное слово, которое звучит знакомо – «детектив».

И этого слова Джейд вполне достаточно. Спокойно, без паники, просто ошиблись номером – она прерывает звонок, нагибается к правому ботинку и сует розовый телефон под толстую подошву. Окруженная толпой детей, она позволяет телефону выскользнуть на дорогу, прямо в лужу. Лужа его проглатывает, но он всплывает на поверхность – чехол не дает утонуть, вот блин! Телефон болтается на поверхности, как плоская пробка, такой розовый, такой настырный – и опять звонит! Рядом с Джейд останавливаются две четвероклассницы – что за трагедия разыгрывается у них на глазах?

– Ой! – восклицает та, что повыше.

Джейд просто смотрит.

– Сейчас… – Та, что пониже, делает шаг вперед, чтобы поднять телефон – наверное, думает, что хозяйка убита горем или испугалась, но Джейд кладет ладонь девчонке на грудь, тормозит ее – и в эту самую секунду, громко и отчаянно сигналя, мимо проносится автобус, да так близко, что кончики волос девчонки задевают грязно-желтую краску.

Сзади раздается неистовый женский вопль, и Джейд кажется, будто ее со всего маха ударили в живот. Она удивленно оглядывается – вдруг это блондинка из видео?

Вопила Мисти Кристи, агент по продаже недвижимости, она несется к той девочке, что пониже, и хватает в охапку.

– Ты ее спасла, – объясняет девчонка повыше, и Джейд смотрит на удаляющийся автобус, на Мисти Кристи, прижимающую к себе спасенную дочь, потом на лужу. Из воды торчат кусочки раздавленного телефона.

Джейд нервно сглатывает, Мисти Кристи обнимает и ее тоже, обнимает и плачет, и Джейд, у которой отнялся язык, не говорит, что все вышло случайно, она всего лишь пыталась помешать школьнице поднять телефон, вовсе и не думала никого спасать, совершать героический поступок – это не про нее. Скорее наоборот.

Когда Джейд удается высвободиться из объятий, на лужайке уже стоит полукругом толпа родителей и смотрит на нее во все глаза – что же девочка-ужастик сделает дальше. Джейд поджимает губы, изображая улыбку, – ей самой интересно. Она сует руки в карманы, разворачивается, чтобы укрыться от всех, и первым же шагом ступает в глубокую лужу, поглотившую розовый телефон.

Нога промокает и мерзнет, но Джейд идет дальше и через полквартала шумно выдыхает, потом делает глубокий-глубокий вдох, прикрыв рот руками.

Голландская парочка в озере. Ведь они… что может значить такая смерть… это значит, что…

Джейд нутром чует – началось. Наконец-то!

СЛЭШЕР 101

На самом деле, сэр, нельзя сказать, что слэшер – это что-то невозможное или бывает только в кино. Но розыгрыша, с которого все началось, недостаточно – нужны кое-какие минимальные условия.

Первое – Кровавая Жертва. Вспомните Джудит Майерс, старшую сестру из «Хэллоуина», Кейси Бекер из «Крика» или Мэрион Крэйн, ее версию тысяча девятьсот шестидесятого года, как вы догадались, из «Психо».

Второе, только не удивляйтесь, слэшеру нужны взрослые. Я имею в виду родителей, учителей и полицейских, которые отмахиваются от своих детишек – мол, дурачатся, дети есть дети. Вспомните «Кошмар на улице Вязов», когда отец Нэнси, детектив, не хочет прислушаться к своей дочери. Или полицейский Дорф из «Пятницы, 13-го», который даже со своим мотоциклом справиться не может – хотя чего ждать от человека с такой фамилией? Будь взрослые и полиция на высоте, ничего бы вообще не случилось.

Или взять главного героя из «Пункта назначения», Бладуорта, – типичный Тони Тодд в роли Кэндимена, этот взрослый на самом деле верит детям, но именно поэтому не может поговорить с другими взрослыми. И даже если взрослый точно знает и на сто процентов убежден, что бывает редко, как доктор Лумис в «Хэллоуине» или Чокнутый Ральф в «Пятнице, 13-е», тогда никто этому взрослому не верит, и для ребенка это самое хреновое. Вернее, хренового в детстве хватает, но давайте обойдемся без этого, иначе я заведусь и буду трещать о том, стоит ли заменять видео по сексуальному воспитанию «Пятницей, 13-го», где горло Кевина Бейкона пронзает стрела. Моя работа имеет огромную образовательную ценность, поэтому обойдемся без сравнений.

Третье, что нужно слэшеру – все происходит практически в одночасье. Зачем? Если действие в слэшере происходит в течение одной жуткой ночи, как в Хеддонфилде из «Хэллоуина», история выглядит правдоподобной – взрослые, которые могли бы все прекратить, либо заняты своими делами, либо у них выходной. Третий с половиной обязательный компонент, как в «Ночевке» – вечеринка. Слэшеры обожают портить чужие вечеринки. Представьте, что слэшер явится в Пруфрок. Когда и где мы все соберемся в одном месте, чтобы можно было устроить настоящую бойню?

Четвертый пункт – фирменное оружие. У Джейсона из «Пятницы, 13-го» есть мачете, у Майкла из «Хэллоуина» – кухонный нож, у Призрачного Лица из «Крика» – охотничий нож, у Фредди из «Кошмара на улице Вязов» – его знаменитая перчатка, у Кропси – секатор, у рыбака, который все еще знает, что вы сделали прошлым летом, – крюк. Кстати, пункт пятый – тот, кто умеет с этим оружием обращаться.

Наконец на сцену выходят слэшер и его антагонист – последняя девушка, про нее я вам рассказывала еще в прошлом семестре – вот и пункт шестой.

Подводим итог: слэшер воскресает из «мертвых» и совершает кровавое жертвоприношение с помощью фирменного оружия, от взрослых нет никакого толку, кто-нибудь устраивает вечеринку, а последняя девушка выходит из библиотеки и попадает прямо в эту мясорубку. Но не забывайте про пункт седьмой!

Это история с продолжением, мистер Холмс, которое в моей работе тоже имеется, и вам будет наверняка приятно узнать еще о двух необходимых атрибутах слэшера – масках и видеокамерах, но уже в следующем семестре, потому что сейчас мне надо доделать свой проект с интервью, чтобы набрать половину положенных баллов по истории, даже ценой жизни!

День окончания школы

Отец Джейд не сидит вместе со всеми на церемонии, но он здесь, на пару с Клейтом Роджерсом, тоже «Хендерсонским Ястребом», который работает в гараже, в Аммоне. Вдвоем они подпирают забор возле алюминиевых ступеней с желобками, что ведут на сцену – как Чак из «Свободных» и Вудерсон из «Под кайфом и в смятении», – переминаются с ноги на ногу, чешут языками, перетирают местные новости, будто специально пришли сюда, чтобы нагнать страху на выпускной класс – надо учиться дальше, братцы, если не хотите вот так подпирать забор. Это и есть то, что они олицетворяют. Мимо них ленивой походкой проходит шериф Харди – и замедляет шаг, будто почуял неладное, но не хочет оборачиваться и проверять, все ли в порядке – неужели Клейт Роджерс осмелился заявиться в Пруфрок после стольких лет?

Открывашка приветствует Харди обернутой в пакет банкой, как бы призывая проверить, пиво там или нет, Клейт хихикает и потирает руки, после чего оба перебираются в менее публичное место. Джейд делает вид, что не заметила этого удручающего, но типичного эпизода, и оглядывает толпу, места для гостей.

Обычно выпускной проходит так: тридцать с лишним родителей выпускников приходят на футбольное поле пораньше, устраиваются ближе к середине, кладут на стулья одеяла и термосы с кофе, но в это утро все обстоит иначе. С самого рассвета лужайку заняли работяги со стройки, по крайней мере так поняла Джейд, слыша недовольное ворчание. Впрочем, восторг предвкушения тоже присутствует. До сих пор новые жители Терра Новы могли козырнуть кепкой для гольфа в аптеке, сверкнуть «Ролексом» на загорелом запястье в кафетерии, припарковать у банка свой «Астон Мартин» – увидеть их можно было поодиночке, но всех вместе – никогда. Даже в газетных статьях каждый из них занимал свою рамочку, групповых кадров – эдакая команда супергероев – не случалось.

И вот пронесся слух, что работяги со стройки заняли центральные места вовсе не для себя, в этой конкретной гонке выпускников у них нет – они лишь желто-жилетные предвестники действа, которое развернется на выпускном.

Поэтому гам и перешептывания не такие, как всегда. Они гораздо тише обычного, но очень взбудораженные, будто сейчас сквозь облака спустится парашютный десант телезвезд и начнет раздавать автомобили всем и каждому.

Джейд говорит себе: если такое случится, она не ринется подбирать брошенные горстями монеты вместе с другими простофилями. При этом на все сто уверена, что оставаться в стороне легко, пока до монет дело не дошло, а если дойдет?

Она сидит в первом ряду за низкой сценой, под платьем – комбинезон смотрителя, ведь сразу после церемонии ей на дежурство. Не глупо ли, что реальная жизнь начинается в тот самый момент, когда так называемое волшебство заканчивается? С другой стороны, она словно участвует в съемках музыкального клипа. Типа, быстро уходишь с выпускного вечера и под звуки бас-гитары попадаешь в другой эпизод, где ждет иная жизнь: неубранные коридоры, туалеты из фильмов ужасов, измызганные классные доски – нужно навести порядок к следующему учебному дню.

Время от времени Джейд вскидывает голову, чувствуя себя звездой этого клипа, и вдруг на парковку въезжает целая вереница шикарных «Бентли».

– Вот блин!

– В чем дело? – Грета Диммонс быстро поправляет прическу, шляпу, трогает себя за плечи.

Джейд не отвечает, она уже отвернулась от «Бентли» и смотрит на человека, которому выпускники по-настоящему дороги: на сцену поднимается мистер Холмс.

– Твою мать! – выдает он достаточно громко, и его слышат даже те, кто сидит у Джейд за спиной – там захихикали. Директор Мэнкс расправляет плечи – значит, долетело и до него.

«Твою мать» – единственная реакция на обитателей Терра Новы, которые наконец-то показались в городе. Джейд, хоть и ненавидит себя за это, тоже выпрямляется – чтобы лучше видеть и ничего не пропустить.

Шеренга «Бентли» подруливает к воротам, из машин расслабленно вываливаются магнаты и воротилы. На женщинах вовсе не вечерние платья, а облегающие бедра юбки, укороченные блейзеры, невысокие каблуки. Мужчины отнюдь не в смокингах, но их костюмчики явно сшиты на заказ и удачно подогнаны по фигуре, солнцезащитные очки спущены на нос, чтобы вид был слегка небрежный, демократичный. Держась за руки, они ступают на дорожку из плотного грунта, как на красный ковер для торжественных случаев.

Первым идет Марс Бейкер, один из основателей адвокатской компании в Бостоне, занимающей несколько этажей, – именно благодаря ее юридическим пассам, если верить прессе, удалось отрезать от национального заповедника кусок территории для Терра Новы. Ему за пятьдесят, как и большинству из них, он почти лысый и широко улыбается. Под руку его держит суровая жена, Мэйси Тодд – та самая Мэйси Тодд, которую в девяностые обвиняли в убийстве, об этом трубили все газеты, но она вышла замуж за блестящего адвоката, и тому удалось ее оправдать. Сзади плетутся близнецы Синн и Джинни, одетые в одинаковые платья в цветочек, хотя цветов у них нет, – им двенадцать или тринадцать, Джейд точно не помнит, хотя читала в газетах.

Следом шагает долговязый и нескладный Росс Пэнгборн – эдакий неуклюжий Билл Гейтс, с таким же мальчишеским обаянием. Тоже лысый, отмечает Джейд, гадая, связан ли как-нибудь тестостерон, от которого вылезают волосы, с финансовым успехом. В статье, что подвернулась в аптеке, она прочитала: вместо того чтобы пользоваться современным телефоном, который позволяет следить за положением дел в моднейшей социальной сети, основанной им на досуге, он носит обычный мобильник-раскладушку, а иногда и вообще обходится без него. Супруга Донна – женская версия его же. Они, скорее, похожи на брата с сестрой, чем на мужа с женой, но Джейд допускает, что дело в другом: рано или поздно любая собака становится похожей на своего хозяина. Правда, тут непонятно, кто собака, а кто хозяин. За ними, чуть сгорбившись, в джинсах и свитере – возможно, самый официальный наряд, на который ее смогли уговорить, – плетется их десятилетняя дочь Галатея – имя означает что-то необычное, но Джейд не помнит, что именно. Молодец, девочка, мысленно шлет ей привет Джейд через упругий гравий красной дорожки. Не вздумай идти у них на поводу!

Следующий – Дикон Сэмюэлс, густая копна волос и улыбка на сто ватт. Отчасти благодаря ей он и сколотил состояние на торговле недвижимостью и, наверное – наверняка, – сверкает ею с обложек всех гольф-журналов – тех, которые считает достойными внимания. За руку Дикона Сэмюэлса держит его знаменитая женушка, Мадам, бывшая модель, со статусом то ли «Первой леди в мире моды», то ли какой-то другой банальщины. Хотя следует признать: несмотря на немыслимые каблуки, по ступеням трибуны для гостей она поднимается с безукоризненной грацией. Добравшись до мест, которые придержали для них рабочие Терра Новы, Дикон демонстративно, при этом как бы незаметно, расплачивается с каждым.

По сотне, наверное, отвалил. Хорошая работенка – только пойди такую найди.

Работяги рванули было к выходу сквозь поток прибывающих богачей – в газетах их окрестили «Основателями», как-никак основали новый поселок, – но Мэйси Тодд глазами дает понять, что им в другую сторону, да, идти дольше и не очень удобно, но что поделаешь, спасибо.

Они послушно отступают, желтые жилеты разве что не накалились от унижения, двое или трое втянули плечи – Джейд эта осанка хорошо знакома, – а в это время по ступенькам на трибуну скромно восходит Льюэллин Синглтон с женой Ланой, смущаясь под устремленными на них взглядами. Он не привык светиться на публике, наверное, предпочел бы посиживать в кабинете своей банковской сети – отделения банка повсюду, как яйца, которые словно самка из фильма «Чужие» разложила по всей Америке, в каждом городе. Точнее, как гласит знаменитая реклама, банки этой сети будут открыты «во всех городах до единого». И все же в Льюэллине и Лане есть что-то бесшабашное, или, по крайней мере, было в их постыдном прошлом: своего шестилетнего сына они назвали Лемми, не иначе как в честь солиста рок-группы «Моторхед» – другого Лемми просто нет.

Дальше на очереди – Тео Мондрагон и его новая, как с конвейера, жена с выигрышным именем Тиара. Тео держит Тиару под локоть, потому что она надела совершенно немыслимые каблуки и удержать равновесие на алюминиевых ступенях ей совсем не просто. Свободной рукой, будто запуская волну, он приветствует ораву выпускников, приветствует Лету. Судя по всему, если не считать отца-индейца Джейд, который давно слинял и притаился где-нибудь в густой тени, Тео – единственный чернокожий на трибуне. Впрочем, он бы выделялся где угодно. Широкие плечи, как у студента, играющего в американский футбол, узкая талия, как у тридцатилетнего мужчины, проворные движения – как-никак он здесь главная фигура. Дело не в том, у кого банковский счет больше, хотя в некотором роде так оно и есть. В современном мире все козыри на руках у медийных империй – они обыгрывают и банки, и юридические компании, и торговцев недвижимостью, может быть, даже социальные сети.

Пять пар усаживаются, и, поскольку у королей на таких церемониях свои обязанности, Тео Мондрагон, альфа-самец в этой группе альфа, встает, делает круговое движение правой рукой – у него хорошее настроение, но он ведет себя сдержанно – и вежливо просит собравшихся продолжать. Пожалуйста, пожалуйста.

Джейд пытается, но… тут действует закон гравитации, какому их учили в школе: каждая планета – словно шар для боулинга – в центре батута из пространства-времени, и тела поменьше к этому шару скатываются, сами того не желая, вот и на выпускном все глаза, включая ее собственные, так и ищут Основателей с женами. Именно поэтому Брэд Питт не ходит в «Бургер Кинг» – от глаз посетителей не будет спасения, – но шары для боулинга делают свое дело, верно? Жители Пруфрока таких, как эти Основатели, не видели и близко, а сейчас в буквальном смысле слова сидят с ними бок о бок.

Значит, пророчества мистера Холмса насчет грядущей катастрофы, которую принесет городу Терра Нова, начинают сбываться.

Джейд удается отвести взгляд от Тео Мондрагона и найти учителя истории – он стоит среди выступающих, чуть в сторонке, – для мистера Холмса это последняя гастроль, поэтому директор Мэнкс дает ему возможность попрощаться, напутствовать выпускников напоследок, сделать прогнозы или даже прочитать последнюю лекцию. Левой рукой он все время похлопывает себя по карману пиджака, будто проверяя, сможет ли достать сигареты, как только церемония закончится. Джейд готова поспорить: чтобы пережить то, что происходит сейчас на трибунах, он с ходу высадит всю пачку и будет давить окурки ногами, пока не прикончит последнюю. Вполне возможно, ему и пачки не хватит.

Чтобы усугубить его беды – и отсрочить отставку, – Джейд обратилась к нему с официальным прошением: позвольте мне, очень прошу, ну, пожалуйста, позвольте дописать курсовую. Все остальные учителя были счастливы закрыть глаза на ее пропуски в последние пару месяцев, но мистер Холмс есть мистер Холмс, и, делая последний шаг на учительском поприще, он не откажется от политики «никаких отговорок, никаких исключений», которой всегда славился. Значит, для Джейд церемония – фикция, потому что она еще не закрыла задолженность по истории. Замена мистеру Холмсу появится не раньше августа, когда же она допишет курсовую? И позволит ли ей новый учитель истории вылезать со своей стряпней и вместо официальной программы писать об истории через призму слэшеров? А как же история штата?

Ответ очевиден.

Джейд невольно потирает свою нерезаную кисть и спрашивает себя: может, всего должно быть по паре? Это нужно и ей, и всему миру.

Как ни странно, рядом с мистером Холмсом сидит Фарма, одетый в некое подобие костюма. Его тоже чествуют. Это же надо: Мисти Кристи, чью дочь едва не сбил автобус, написала письмо окружному начальству, мол, хочу поблагодарить и похвалить «человека, который работает уборщиком в начальной школе», за спасение дочери, но при этом умудрилась не упомянуть, какого человек пола – мужского или женского.

Фарма ловит злобный взгляд Джейд, мерзко ухмыляется и кивает, а затем берет что-то с коленей и машет им. Толком не разглядев, Джейд сразу понимает – это телефон, который она спрятала. Значит, шантажировать Фарму больше нечем. Найти пропажу по звонку или жужжанию он не мог, выходит, на складе есть камера слежения, которая ее засекла. Вот почему он оставил ее там «в полном одиночестве», небось, губы раскатал – вдруг она вздумает сменить лифчик.

Джейд брезгливо ежится, поводит плечами и откидывает голову назад, смотрит на дальние ряды трибун – лучше бы она сидела там. И правда там она видит себя, вернее, свою бледнолицую версию – там сидит мама. В дальнем углу, одна, хотя и в толпе.

Джейд не видела ее… с Рождества? Когда она в последний раз, спасаясь от безделья, пришла потусоваться в «Семейный доллар»? Кимми Дэниэлс. Технически они с отцом Джейд все еще женаты, но уже пять лет она живет в автофургоне с другим таким же Открывашкой. Насколько известно Джейд, мама работает в «Семейном долларе» самым старшим кассиром, может, самым старшим за всю его историю. Важнее другое: если народу в магазине мало, а менеджер занят какими-то разборками в дальнем конце магазина, Кимми позволяет Джейд выйти, не заплатив за краску для волос, которая нужна ей постоянно. Джейд толком не знает, то ли она эту краску ворует, то ли мама потом платит за нее сама – дело в том, что они никогда не разговаривают. Джейд просто ходит и зыркает по сторонам, а Кимми не спускает с нее глаз, вспоминая себя в ее годы.

Наверное, пришла потому, что свой выпускной она пропустила, потому что была беременна Джейд. И в этом состоянии осаждала больницу в Айдахо-Фолсе – пыталась узнать, придет ли в себя после аварии любовь всей ее жизни или нет.

Знала бы ты, мама, мысленно обращается Джейд, что для выпуска мне еще надо потрудиться. На самом деле школу я не окончила. Это все понарошку…

Достойный конец школьной карьеры. Возможно, Джейд следовало прикрепить эти слова скотчем к выпускной шапочке, чтобы мама их прочла, а не рисовать веселую мордашку с крестиками вместо глаз… Да пошло оно все! Один выпускной вместо целого детства – разве это компенсация? В следующий раз Джейд заявится в «Семейный доллар» и сгребет целую полку всякой фигни для волос!

Так-то, мама.

Ради сегодняшнего дня, ради праздника Джейд выкрасилась в ярко-розовый. Это даже не краска, а спрей для Хэллоуина. Индейские волосы плохо обесцвечиваются, им не придашь насыщенный розовый цвет с синеватым отливом. Ну и фиг с ним. Никто же не собирается трогать ее волосы или изучать ленту на шапочке. В ее ушах серьги в виде игральных костей в натуральную величину, потому что жизнь – азартная игра, и в конце ждет смерть… помада черная, как ее сердце, и липкая, ногти кроваво-красные.

Вскоре Лета Мондрагон, новенькая, в истории Ястребов ничем не отметившаяся, встает к микрофону и произносит торжественную речь – под нарастающие аплодисменты. Они достигают апогея, когда она уступает свою медаль лучшей выпускницы Элисон Чемберс, потому что «средние баллы при переводе из другой школы никогда не сравнятся с теми, что получены в этих стенах!»

Чем не идеал?

Если у Джейд и были сомнения насчет того, тянет ли Лета на статус последней девушки, с каждым словом ее речи, с каждой волной аплодисментов они все больше и больше тают.

Наконец аплодисменты стихают, и на сцену прогулочным шагом поднимается директор Мэнкс, призывая к тишине (поднимает два пальца в форме латинской буквы V – это волчьи уши, сигнал означает «хватит выть, слушайте меня»). Он шуршит бумажками и сообщает публике, что следующий оратор в представлении не нуждается. В школе Хендерсона он и есть школа, он преподает историю штата Айдахо одному поколению учеников за другим, ведь «всем известно, если мы не знаем, что было раньше, то обречены это повторять».

Под обязательные, хотя и хлипкие аплодисменты к микрофону поднимается мистер Холмс. Первое, что он делает – шуршит листами бумаги, которые оставил директор Мэнкс, держит их достаточно высоко, чтобы стоящие за ним выпускники могли видеть – они пустые, просто реквизит. Мэнкс проводил церемонию столько раз, что вполне может делать это с закрытыми глазами.

Мистер Холмс расправляет бумаги, кладет обратно, поворачивается и слева направо оглядывает выпускников, потом переводит взгляд на гостей. Повисает абсолютная тишина, и он начинает вещать:

– На самом деле цитата звучит так: «Прогресс, помимо того, что состоит из перемен, зависит от способности хранить прошлый опыт. Кто не помнит прошлого, обречен повторять старые ошибки».

Чтобы сделать акцент на непрошеном уточнении, он прочищает прокуренное горло и украдкой поднимает руку, тянет кожу над кадыком, словно пытаясь освободить место для воздуха, который ему понадобится.

– Это Джордж Сантаяна, испано-американский философ первой половины двадцатого века. Ему же принадлежат знаменитые слова о том, что история – сплошная ложь о событиях, которые никогда не происходили, рассказанная людьми, которые очевидцами этих событий не были.

Он обхватывает руками трибуну, подается вперед, смотрит на собравшихся и добавляет:

– Однако мы с вами находимся здесь и сейчас. Пройдут месяцы и годы, и наши рассказы об этом знаменательном дне станут просто рассказами, но здесь, сейчас, в эту минуту, мы, как группа, наверное, в состоянии понять, что именно происходит. Хотя бы частично.

Теперь настала очередь директора Мэнкса уточнять, и он покашливает, видимо, напоминая мистеру Холмсу о разговоре насчет содержания его последней речи перед выходом на пенсию.

Мистер Холмс будто и не слышит.

– Сегодня среди нас гости, – объявляет он, указывая в сторону обитателей Терра Новы, предлагая всем посмотреть в центр трибуны. Он поднимает руки и начинает хлопать, но в его жесте чувствуется насмешка, и жидкие аплодисменты почти сразу гаснут.

– Я говорю «гости», но поймите, мистер Мондрагон, мистер Бейкер, и все остальные, я вовсе не хочу сказать, что ваше пребывание среди нас будет временным. Надеемся, это не так. Вы – спасители нашего городка в горах, озера, долины, округа… всех нас. – Холмс отходит, чтобы прочистить горло, потом возвращается к микрофону и решительно кивает. – Конечно, есть еще один фильтр, который позволяет верно определить «гостей», и о нем знают многие из моих учеников, дошедших до выпуска. В Древней Греции боги спускались с горы Олимп, чтобы побыть среди простых смертных, но являлись как странники, как нищие, и, благодаря такой практике, в тогдашнем обществе сложился этикет, основанный на смиренном страхе. И страх был вполне оправдан. Если люди не вели себя должным образом, не предлагали странникам миску супа, даже будь эта миска последней, тогда… тогда из нищенских одежд мог возникнуть Зевс и поразить их, стереть с лица земли – от них не осталось бы и следа.

Мистер Холмс позволяет фразе дойти до слушателей, потом повторяет, словно нарочно:

– От них не осталось бы и следа.

– Мистер Холмс… – пытается вмешаться директор Мэнкс, вскакивая со стула, но Холмс отводит руку назад – он не просит у директора еще минуту, а сообщает, что будет говорить еще минуту.

«Так его, сэр!» – восхищается про себя Джейд, удивленно улыбаясь.

– Разумеется, мы с вами в Америке, а не на Средиземном море. Мне не стоит увлекаться, лучше использовать образы, которые ближе к нашей с вами земле. Прошу прощения. Позвольте мне… знаю, нужно что-нибудь поближе. Как вам Южная Америка до завоевания? Думаю, в ней мы найдем подходящий пример. Возьмем инков. Не тех инков, какими они были во времена испанского вторжения в Анды, возьмем времена, когда империя поднималась и падала на протяжении тысячелетий, когда принадлежала сама себе. Предваряя ваш вопрос, я вовсе не хочу сказать, что гора, на которой мы живем, – и есть Анды, а среди нас бродят боги и правители. Уровень технического развития у древних инков был таков, что не уступал никому и даже превосходил всех, кто жил в то время на нашей планете, в результате чего инки достигли такого уровня социального расслоения, что по сути обожествили правящий класс, класс богатейших из богатейших, и на то, чем все закончилось, пожалуй, следует обратить внимание и нам, не забывая о Сантаяне. Дело в том, что правящий класс, богатая элита, не просто замкнул все ресурсы на себя, он поверг тружеников не просто в нищету, а забрал у них все, богачи настолько почитали себя, что стали строить для своих превращенных в мумии мертвецов великолепные пантеоны, продолжали отдавать им пищу, назначать слуг, и понятно, что общество, до такой степени заточенное на свою верхушку, обречено, если не найдет более стабильный и справедливый способ для того, чтобы уверенно развиваться и процветать. Если вам не по душе Сантаяна, можно обратиться к Марку Твену: он сказал, что история не повторяется, зато рифмуется. Я лишь надеюсь, что Пруфрок не станет подтверждением этих слов. Поймите, я вовсе не прошу вас сравнивать гробницы инков с прекрасными домами, что возводятся по ту сторону озера, вовсе нет. Мы ведь не инки, правда? И не древние греки. Когда боги стучатся в наши двери, вместо того чтобы предлагать им последний половник супа, нам, наверное, следует поделиться с ними своими наблюде…

– Спасибо, спасибо, мистер Холмс, за ваш захватывающий экскурс в историю! – Директору наконец удалось вклиниться между Холмсом и микрофоном, он поворачивается к публике, приглашая еще раз поаплодировать, проводить оратора прощальными аплодисментами.

На трибунах Тео Мондрагон встает первым и начинает громко хлопать, тут же поднимается и Марс Бейкер, потом и «Мадам» Сэмюэлс, и Мэйси Тодд – все бьют в ладоши, на лицах – ни тени улыбки.

– Им от нас нужен не только суп. – Мистер Холмс обращается к выпускникам, причем достаточно громко.

Джейд первой вскакивает с места и начинает хлопать в ладоши, украдкой поглядывая на Лету во втором ряду – лишь этот ряд сейчас имеет для нее значение. Губы Леты неуверенно шевелятся, но она не может поддержать одноклассников и выступить против отца, и за это Джейд ее ненавидит, но и жалеет, что бросилась хлопать первой. Хотя о чем тут жалеть? Жалеть надо обо всей дурацкой церемонии, обо всех глупостях, связанных с этим городком.

Словно подтверждая нелепость происходящего, директор Мэнкс, пытаясь спасти положение, приглашает на сцену Фарму, чтобы вручить ему грамоту за «инициативу при исполнении своих обязанностей смотрителя». Вновь раздаются аплодисменты, и Джейд знает, что на парковке отец поднимает в честь Фармы банку с пивом – ради того и пришел. Да, не ради единственной дочери, второй индианки за последние двадцать лет, так и не окончившей школу. Этих двоих заботит только одно: Открывашка спросил, куда она переберется летом.

Джейд ответила, что его это не касается. Она не стала говорить, что выберет либо Кровавый Лагерь, либо кушетку в жилище маминого сожителя.

Фарма шаркает к сцене, крепко сжимая телефон, будто спасательный круг, но едва Мэнкс отходит в сторону, чтобы официально вручить Фарме награду, в толпе вдруг поднимается Мисти Кристи и вовсю машет руками, стараясь привлечь внимание директора.

Церемония остановлена, все смотрят на Мисти Кристи. Она отрицательно качает головой и указывает куда-то мимо сцены. Ее палец нацелен на Джейд.

Джейд сжимается, сутулится, облизывает губы – наверное, помада покрывается корочкой, а язык чернеет. Кажется, впервые в жизни она жалеет, что из-за волос ее так легко найти в толпе.

– Это она, а не он! – заявляет Мисти Кристи, и ее голос слышно даже без микрофона.

Директор Мэнкс оборачивается на Джейд, и что ей остается? Она смотрит мимо него, мимо трибун, мимо всего.

– Я тоже видел! – подтверждает Лаки, водитель школьного автобуса, с другой стороны трибуны. Это именно он едва не сбил дочку Мисти Кристи.

– И я видел! – громогласно заявляет Джадд Тэмбор, тоже местный агент по продаже недвижимости.

Джейд на девяносто девять – нет, на сто пятьдесят процентов уверена, что в тот день его там не было, но он тоже хочет встать на защиту беззащитных и ни за что на свете не позволит своему главному конкуренту получить почести за доброе дело, которого тот не совершал.

Вслед за Джаддом Тэмбором и другие жители Пруфрока – Джейд даже не сосчитать, сколько их – заявляют, что тоже там были, все видели и знают. Отчасти это стадное чувство, о котором не раз говорил мистер Холмс, но отчасти дело в том, что люди понимают: не поддержи они сейчас Джейд – и грамоту получит Фарма. Вероятно, о его школьных подвигах и последующих похождениях им известно гораздо больше, чем Джейд.

Она закрывает глаза – посчитать до трех, чтобы все поскорее закончилось, но на счете «два» снова их открывает. И смотрит – не на Мисти Кристи, не на Джадда Тэмбора, который держит на руках свою малышку и размахивает ею, словно доказывая, что Джейд – настоящая героиня, не на тех, кто вовсю ей аплодирует, а на дальний угол трибуны. На маму. Та улыбается сдержанно, как всегда.

Джейд крепко зажмуривается, чтобы не разреветься на глазах у всех. И тут, будто по команде, из-под трибуны – а вовсе не с парковки – выходит ее отец. В руках у него две крышки от мусорных баков, и он стучит ими, как цимбалами, банка с пивом зажата между зубами, жидкость плещет ему на лицо и на рубашку.

Стук крышек перекрывает аплодисменты, но Открывашка продолжает наяривать, пока к нему не направляется Харди, сжав губы.

Джейд опять закрывает глаза, зажмуривается. На каждую радость непременно придется пара гадостей. Такова жизнь. Может, так везет лишь индейцам, может, лично ей – какая разница?

Когда она вновь открывает глаза и выглядывает из-под челки, Фарма уже сидит, директор Мэнкс наклоняется к микрофону и объявляет:

– Пора выдавать аттестаты!

Вызывают по алфавиту, и Джейд выходит к сцене второй, пожимает руку Мэнксу второй, но оказывается первой и единственной, кому не достается ни одобрительных криков, ни аплодисментов, ни взрывов конфетти – отца вывели за территорию, а мама, не выдержав всеобщего внимания, воспользовалась бурными аплодисментами и слиняла.

К директору идет Лета, на сей раз на каблуках – в них она наверняка тянет на шесть с лишним футов, – дрейфующая неподалеку яхта издает протяжный гудок – и ввысь взмывает стая белых голубей, спрятанных до поры где-то на берегу. Кто бы сомневался!

Проходя ко второму ряду, Лета по-сестрински, в знак поддержки, сжимает правое плечо Джейд, и Джейд ненавидит себя за то, как загораются ее глаза.

Где ты была всю мою жизнь, Лета, проносится в голове у Джейд, и вдруг она вспоминает, что когда-то уже говорила нечто подобное.

Стрелковые Очки!

Джейд сканирует толпу в поисках желтого защитного жилета – кое-кто из работяг остался посмотреть церемонию, – да, вот он, подпирает стойку трибун с правой стороны, будто не заслужил права сидеть, после того как украл места у законных владельцев.

Джейд коротко кивает, и он кивает в ответ, приподнимает край каски в знак поздравления, затем отходит, и она понимает: он пришел ради нее.

Потому что спас ее и хочет пообщаться поближе?

Потому что он…

Джейд качает головой: нет, не может быть. Вряд ли она ему нравится. Джейд отвергает эту возможность и вновь упирается взглядом в Тео Мондрагона. Вылитый Брюс Уэйн – под стильным костюмом скрывается Бэтмен. Просто само обаяние. Наверняка ему покоряется каждый совет директоров, на заседание которого он уверенно входит, каждое собрание, которое он готов почтить присутствием, каждый обеденный стол, за который он садится. И каждый город, в котором он строит дом.

Сложно сказать наверняка, но, судя по наклону головы, мистер Холмс либо тоже наблюдает за ним, либо пытается запомнить лица всех жителей Терра Новы, чтобы потом сжечь их чучела. Кто-то, чтобы успокоиться, считает до ста, кто-то подносит спичку к своим врагам, размышляет Джейд. К какому типу относится мистер Холмс, ей точно известно. Правда, спичками он не пользуется, просто легким щелчком отправляет горящий окурок на пропитанную бензином гниль у них под ногами.

Так их, сэр, повторяет про себя Джейд.

Именно это ей и запомнится: она была не единственной на смехотворном, постыдном мероприятии, кому хотелось сжечь все дотла. Конечно, хорошо быть девочкой-ужастиком, сторониться толпы, озлобленно смолить сигарету за сигаретой, кто спорит – но приятно сознавать, что рядом есть еще одна черная душа, и медленно выдыхать дым, как приговор.

Когда приходит время подбрасывать шапочки, Джейд берет свою, тайком уносит с футбольного поля и оставляет ее улыбаться из последней урны, а сама идет в школу за шваброй и ведром и шепчет в камеру, которая наверняка еще несколько секунд держит в фокусе ее глаза с намалеванными крестиками. Они – хороший предвестник того, что ждет впереди.

СЛЭШЕР 101

Поскольку для моего проекта по истории Пруфрока я не могу взять интервью у ДЕЙСТВУЮЩЕГО слэшера, так как они не назначают встреч и известны тем, что всех, кто находится в пределах досягаемости, отправляют на тот свет, обычно вместе со всеми домашними животными, одноклассниками и семьей, мне пришлось взять интервью у того, кто когда-то соприкасался со слэшером ПО КАСАТЕЛЬНОЙ, ведь вы сказали, что такой вариант тоже подойдет, если я такую личность отыщу. И я ее нашла, мистер Холмс! Наверное, вы пошутили, когда это сказали, если да, то вот вам изюминка этой шутки: я нашла миссис Кристин Джиллетт, она живет в доме престарелых в Плезант Вэлли, через два года ей исполнится сто лет.

Возможно, мое интервью внесет приятное разнообразие в целую стопку других, связанных с историей горного дела, с Хендерсон-Голдинг, плотиной каньона Глен, или озером Индиан, или Национальным заповедником Карибу-Тарги, которые, надо думать, для вас как стоячая вода, потому что этот материал вы давали нам сами в течение семестра, и ученику он по зубам, только если он внимательно вас слушал и не отсутствовал столько, сколько я, и не витал в облаках. Знаю, нужно написать пять страниц, но за интервью я еще не садилась, так что страницы сейчас не считаю, ведь это всего лишь дополнительный материал для введения к будущей курсовой.

Слэшер, о котором идет речь, это Стейси Грейвс, Озерная Ведьма, – я вас удивила? В наших краях она считается городской легендой вроде Кровавой Мэри, айдаховской версии Слендермена для поколения, которое жило и умерло во времена сериала «Предоставьте это Биверу» середины прошлого века. Но это просто потому, сэр, что ржавчина времени скрывает правду, и мое интервью – средство для удаления ржавчины, ха-ха!

Мой первоначальный план состоял в том, чтобы найти выжившего после бесчинств в Кровавом Лагере, но то, что нашла я, даже лучше, – оно было еще раньше. Здесь даже есть старомодные подробности, которые я, хоть вывернись наизнанку, никогда не смогла бы выдумать. Вот прекрасный пример.

Очевидно, когда добыча ископаемых прекратилась, потому что озеро Индиан затопило все добывающие шахты в новом городе Пруфрок, люди стали переправляться на лодках и охотиться на лосей, иначе умрешь с голоду. Никаких охотничьих сезонов, никаких ограничений, были бы патроны, разве что лоси попадутся умные. И вдруг возникла вот какая проблема – большие и тяжелые лосиные туши надо как-то перевозить обратно в город. В интернете написано, что весят они от пятисот до семисот тридцати фунтов.

Как тащить такую тяжесть? Придумали вот что: веревкой из сыромятной кожи или ремнем завязать лосю рот, заткнуть ему задний проход, как выразился бы мистер Крабс, я даже думать об этом не хочу, а потом ртом вдуть как можно больше воздуха в носовые отверстия лося и сразу заткнуть их грязью, пока воздух не вырвался обратно.

И получается, что здоровенная лосиная туша превращается в плавучее средство, сэр. Однажды отец подруги Кристин Джиллетт, мистер Билл, увидел лося и выстрелил ему в голову, а не в бок, чтобы не делать еще одну дыру, которую надо затыкать грязью. И вот он плывет с добычей обратно в город, как удачливый охотник, и тут лось вдруг очухался в воде и выдул свои носовые пробки грязи прямо на лодку мистера Билла, будто собака отметилась, и мы только подбираемся к интервью, потому что пока это лишь пересказ и изложение сути, а не полная запись, как в примере, который вы нам приводили.

Видимо, рассказывает мне Кристин Джиллетт, потому что хочет, чтобы я получила за этот проект «отлично» и заодно спасла свою оценку за семестр, пуля мистера Билла попала только в основание рога, но не в череп, так что лось всего лишь вырубился на время. А обрабатывать рану и вспарывать ему живот мистер Билл не стал, чтобы весь воздух потихоньку не вышел наружу.

И вот лось очухался и очень недоволен, потому что привязан к лодке, так что положение – настоящая катастрофа. Что делать мистеру Биллу, чтобы не отправиться в Утонувший Город, который для него оставался Хендерсоном-Голдингом? Выстрелить лосю между глаз и обрезать веревку, тут лось и пойдет ко дну.

Думаете, на этом все и кончилось? Как бы не так, сэр.

Попробуй-ка в голодные времена отправь на дно столько мяса! И мистер Билл плывет в город, возвращается с железным крюком из магазина скобяных товаров, что есть мочи в темноте гребет назад и всаживает крюк, как он думает, в этого самого лося. То ли в лося, то ли в затонувшее бревно. Но он и думать не думал, что это может быть бревно. Ноша была такая тяжелая, что руками не вытащишь, и он подрядил в помощь местного чувака Кросса Булла Джо, который водил тягач. У него были трос и лебедка. И что он сделал? Сдал тягач задом прямо до края старого пирса, как его назвала Кристин Джиллетт, и задние колеса подвисли над краями пирса с обеих сторон.

И тут я, как вы можете догадаться, спрашиваю: «СТАРЫЙ пирс»? То есть, кроме того, который есть СЕЙЧАС, был другой? Почему же про него никто не знает? И что ЕЩЕ мы не знаем, сэр? Вот почему без уроков истории никак не обойтись. Если бы я уже почти не окончила школу, я бы на эти уроки ходила еще и еще, узнать все, что можно, про ВСЕ старые пирсы.

Значит, Кристин Джиллетт. Вернее, Кросс Булл Джо. Приспособил он лебедку и давай тянуть, наверное, как Квинт в фильме «Челюсти», поливал трос водой. И что, вы думаете, он вытащил? Сейчас все женщины завопят, дети упадут на колени, а мужчины со стоном отшатнутся.

Он вытащил индианку, сэр!

Знаю, что вы сейчас думаете, мистер Холмс. Конечно, прискорбно, но люди тонут в озерах каждый день, может, в старые времена, когда не было спасательных жилетов и всяких буйков, тонули даже чаще, ведь озеро Индиан холодное, и тела не разлагаются, просто болтаются в морозилке Иезекииля, ждут, когда кто-нибудь подгонит тягач, вонзит в них крюк и вытащит на белый свет. Знаю, вы так и думаете, потому что я и сама так подумала.

Мы оба ошибаемся, сэр!

Кристин Джиллетт рассказала вот что: они поняли, что это не какая-то индианка из племени шошонов или банноков, в ворованном и сгнившем в воде платье, это они сообразили секунд через десять. Но давайте разведем эти взрывные волны по времени, если получится. Первое: вот я сижу в палате пятьсот двадцать два в доме престарелых в Плезант Вэлли, и у меня возникает вопрос, такой же, какой и вы сейчас, наверное, задаете себе: «Разве Стейси Грейвс была ИНДИАНКОЙ»?

Если вы потрясены, то просто потому, что про это известно далеко не всем и не отразилось в местном фольклоре об Озерной Ведьме. Скорее всего, Стейси Грейвс наполовину индианка, значит, если ее отец белый, то мать – стопроцентная индианка. И в те времена все это знали, да и мы можем узнать, если поговорить со стариками, которые в курсе. По словам Кристин Джиллетт, пугалом из озера Индиан раньше была даже не Стейси Грейвс, ИЛИ Иезекииль с его ручищами, а МАМА Стейси Грейвс, она ходила вдоль берега, искала свою пропавшую дочь и забирала к себе в пещеру детей, которые оказались у озера после наступления темноты, и там прижимала их, по образному выражению Кристин Джиллетт, к своим «кожистым сосцам» и заставляла пить свое молоко, и детский организм не хотел его принимать как молоко настоящей матери, скорее наоборот, то есть урок заключался в том, что маленьким детям нельзя выходить из дома, когда темно, ясно, детки?

Короче, после этой бомбы – Стейси Грейвс оказалась индианкой – взорвавшейся в воздухе между мной и Кристин Джиллетт, у старушки включился какой-то внутренний уничтожитель, и она извлекла на свет вторую бомбу, наглядно все объяснила, показала на себе, чтобы до меня точно дошло. Сидя в инвалидной коляске, она правой рукой как бы ухватила большой железный крюк, торчавший чуть ниже подбородка, как у рыбины, что извивается на леске. Дальше Кристин Джиллетт подтянула левую руку – и выдернула из головы черный крюк, который, кстати, по словам Кристин, стоил целых два доллара, думаю, это запросто можно проверить и убедиться в правдивости ее рассказа.

Колючка на острие крюка зацепилась за подбородок девочки, когда она почти высвободилась и собралась делать то, что ДЕЛАЕТ Стейси Грейвс (что именно, вы и сами знаете, потому что живете здесь долго и всяких историй наслушались), девочка повисла на челюсти, и все думали, что сейчас челюсть надломится и отлетит. Но вместо этого оторвался КУСОЧЕК кожи и засочилась черная с потеками кровь, и в конце концов Стейси сорвалась с крючка, как живая, и все вокруг завизжали, начали рвать на себе волосы и кинулись в церковь, мол, никогда больше не будем ездить на ту сторону озера за лосями. Если хотите знать мое мнение, это и есть истинная история рождения Национального заповедника.

Кристин Джиллетт видела все своими глазами, мистер Холмс. В том году ей было четырнадцать лет. Я знаю, что она не выдумывает, потому что на этом история не заканчивается и старушка вовсе не пыталась накормить меня сказками, чтобы я посидела у нее подольше, потому что ее никто не навещает, я же записалась в список ее гостей, видела, что он пустой.

После того как случилось то, что СЛУЧИЛОСЬ, никому и в голову не приходило подходить к старому пирсу. Даже Буллу Джо, чтобы забрать свой грузовик. И вот однажды утром раздался жуткий треск и грохот, и когда кто-то все-таки пришел посмотреть, старый пирс, считай, рухнул под весом тягача – наверное, на черный крюк и высокую V-образную трубу, что держит трос, села маленькая птичка – и этого оказалось достаточно. Если считать, что пирс – спина верблюда, то птичка вполне может стать последней соломинкой!

Отец Кристин Джиллетт обещал дать ей десять центов, если она поплывет туда и отвяжет для него крюк, что стоит целых 2 доллара, но Кристин Джиллетт отказалась, мол, ее жизнь дороже 10 центов, хотя в те времена, понятное дело, деньги были совсем другие.

Так что крюк, надо думать, все еще там. А может, и грузовик тоже, весь сгнил и облупился, оконное стекло скукожилось и раскрошилось.

И еще Стейси Грейвс, мистер Холмс.

Вы уже поняли, к чему я веду.

Итак, в заключение, подводя итоги семестра, включая мою оценку за курсовую работу, могу сказать: то, что мы считали вымыслом, на самом деле основано на свидетельствах очевидцев. Вы легко можете удостовериться в том, что все это я не выдумала, иначе в конце истории Кристин Джиллетт выдохнула бы воздух через нос и на пол между нами вылетели бы две пробки грязи, а потом, под пугающие звуки фортепиано и скрипки, я подняла бы взгляд и увидела, как в окне мелькнула наблюдавшая за нами тень.

Но ничего этого не было, сэр.

Кристин Джиллетт протянула дрожащую руку к своей чашке, в которой была вода, и я подвинула ей чашку, затаила дыхание, когда она стала пить, опасаясь, что вода вот-вот прольется, но обошлось.

Потом, когда я уходила, она благодарно кивала мне и улыбалась, я все это время представляла, что мне четырнадцать лет и я вижу живую девочку-покойницу, поднятую из холодных глубин, и тут Кристин Джиллетт что-то замурлыкала мне вслед, сэр. Я остановилась, оглянулась – может, с ней что случилось?

– Мы прыгали под нее через скакалку, – объяснила она, а потом добавила, мол, они прыгали под нее, когда удавалось стащить веревку из отцовского магазина, из грузовика или из сарая с хламом.

– Под что прыгали? – спросила я, потому что хороший журналист во время интервью задает наводящие вопросы, как вы нас учили.

То, что мне ответила Кристин Джиллетт, сэр, было прямиком из сна Фредди, вы ведь знаете, что стихов я не пишу, так что это сто процентов ее:

Стейси Грейвс – неведомая сила,

Норовит забрать тебя в могилу,

Если ночью Стейси где-то встретишь,

Так и знай, не жить тебе на свете.

Потечет кровавая вода,

Заберет с собою навсегда,

Если будешь ты ушами хлопать,

Стейси враз возьмет тебя за…

Последнее слово, понятную рифму, Кристин Джиллетт не произнесла, да и незачем было. Я и так задрожала, и до сих пор слышу, как она с подружками прыгает через скакалку и напевает эти строчки, помня, что обязательно надо вернуться домой до темноты, потому что Стейси Грейвс – не просто байка, какие рассказывают у костра, мистер Холмс.

Озерная Ведьма существует и скоро явится по наши души, и начнется кошмар. Точнее, мы должны на это надеяться. А если кроме меня не надеется никто, тогда не переживайте.

Я и сама справлюсь, за всех нас!

Занавес

Удар ножом, еще и еще.

Острым концом палки для сбора мусора Джейд тычет в пластиковый стаканчик и представляет, как стаканчик извивается, стонет и молит о пощаде. Она вскидывает палку, левой рукой в перчатке стаскивает умирающий стаканчик со стального наконечника и бросает в холщовый мешок, что пещерой висит у нее на бедре.

Сегодня ярко-желтая мусорная палка – копье. После выпускного она принимает самые разные обличья: пика тореадора, хотя Джейд чувствовала себя злодейкой; длинная стрела для росомах и барсуков – бешеных, конечно; лазерный луч, который сжигает (с шипением) весь мусор на своем пути; шприц для взятия крови у крокодилов, тоже, наверное, бешеных; и, как во многих фантазиях Джейд, заостренное орудие, торчащее из правой глазницы ее отца. Впрочем, сойдет и левая. Какая разница!

Удар ножом.

Во франшизе «Крика» именно так называется история Гейл Уэзерс, рассказанная в откровенной книге и перенесенная на экран. Что в лоб, что по лбу, думает Джейд – и против воли улыбается.

Сейчас ей никто не указ, улыбаться она может, сколько влезет. Улыбаться и петь, дергаться под шизовую музыку Сайко Майко в наушниках, даже пройтись колесом, если душа потребует, и ее внутренняя чирлидерша захочет себя выразить. Вот в чем прелесть работы уборщика летней порой: детей, которые мусорят в школьных коридорах, нет и в помине – и на твоем попечении оказывается весь город.

Если чирлидерша в ней все-таки сидит, то какая-нибудь панкующая оторва из клипа «Нирваны» – команда болельщиц из ада. Это девяностые, не восьмидесятые, но тогда же сняли и «Попкорн», и «Новый кошмар», и «Крик».

– Без памяти нет возмездия, – бормочет Джейд и с убедительным щелчком вонзает свой штык в блестящую тонкую крышку консервной баночки из-под табака. «Без памяти нет возмездия» – строчка из фильма «Попкорн», пожалуй, самая главная. Это сейчас тоже в ее власти, потому что вокруг никого нет: цитировать ужастики хоть целый день и проверять себя, повышать свой уровень знания слэшеров. Почему нет, тут только она и гонимый ветром мусор, а где-то уже готовится к выходу слэшер настоящий.

Скорее всего, кто-нибудь вроде Стейси Грейвс – либо она сама, что, ясное дело, будет круто… либо Иезекииль из «Утонувшего Города», или кто-то вроде него, проповедник с огромными ручищами, вот уж кто нагонит страху… и со здоровенным ртом, чтобы лучше петь… как во второй части «Полтергейста». «С нами Бог в своем священном храме-е», – сама себе удивляясь, вовсю горланит Джейд, обращаясь к стайке порхающих вокруг птиц – вдруг она откопает для них что-то вкусненькое?

Одна из первых дополнительных работ, какие она писала для мистера Холмса, была как раз про него, Иезекииля, не того, что был проповедником в «Полтергейсте». Накатала две странички, в основном выудила в интернете: когда Хендерсон-Голдинг затопило то, что потом стало озером Индиан, Иезекииль запер прихожан в церкви на одну комнату, и они пели, пока вода затапливала город, и очень может быть, написала Джейд в заключении, поют до сих пор, ждут дня, когда смогут подняться из глубин и наказать город, выросший на месте Хендерсон-Голдинга. Потом займутся плотиной каньона Глен, и прольются воды Страшного суда, и затопят долину, и освободят их обожаемый, до основания вымокший городок.

Между прочим, Иезекииль – не очень подходящий материал для слэшера. Зачем ему мстить? Жители Хендерсон-Голдинга подобрали его в лесу, выходили, вылечили, помогли выучить язык, хотя тот уже был седым. Возможно, даже выдали Библию, пусть молотит ею все, что сочтет грешным – да просто все, если разобраться. Если Иезекииль и объявился в этих краях, то по одной причине – поблагодарить всех тех, кто его нашел, но уж никак не душить их потомков своими ручищами.

Нет, Иезекииль – это, скорее, темная и пугающая сила. Единственное, что он имеет против подростков, да хоть кого – все они грешат. Впрочем, как сам он твердит, весь мир – это грех. Выходит, весь мир и должен сгореть. Он больше похож на Никса из «Повелителя иллюзий»: пришел сеять хаос, а дело кончилось резней.

Если не он, тогда Стейси Грейвс. Либо она, либо кто-то косит под нее – убивает в ее стиле. Пример? Пожалуйста: двое голландских несмышленышей в озере.

Джейд протыкает салфетку, к которой не хочет прикасаться даже толстой перчаткой, пронзает бок бутылки диетической колы, а вот и третья жертва – длинный выцветший чек, заодно с диетической колой и салфеткой.

Осторожно, медленно она поднимает трофеи и кладет в свой безразмерный мешок. Вонючий до крайности.

Вполне логично, размышляет Джейд, что Стейси Грейвс появляется на воде. Хотя и Иезекиилю это не противопоказано. Озеро принадлежит им обоим, равно как и берег.

Джейд смотрит в сторону озера, хватает шпагу (палку для мусора) обеими руками, делает выпад и бежит, чтобы не упустить конфетный фантик, который пытается укрыться в высокой траве. С фантиками всегда так – не угонишься. Почти ничего не весят, обертки гладкие, взлетит в воздух и несется, как парус.

Удар ножом. Еще удар.

Вместо того чтобы попасть на копье, потом в мешок и там успокоиться, фантик вспархивает, и Джейд движется по-охотничьи плавно, стараясь поразить вертящуюся мишень прямо в воздухе. Трижды она промахивается, испуганный фантик взлетает еще выше, тогда она разбегается и бросает в него палку, как копье.

Через сотую долю секунды после того как палка вылетает из руки, Джейд решает взглянуть – куда же эта палка приземлится?

Время зависает, просто застывает в пространстве.

Потому что на другом конце не самой правильной для копья дуги – большое окно (из прочного стекла) шерифа, две принадлежащие округу машины, фонарный столб с матовой стеклянной лампой у тротуара, указывающий на здание шерифа, и синий почтовый ящик – если его пробьешь, вполне возможно, сочтут преступлением против федеральной собственности.

Джейд отворачивается, чтобы не видеть, ждет, когда снаряд приземлится и определит ее будущее, потом робко открывает глаза.

Палка для мусора воткнулась острием в холмик травы. Бурая птичка, взмахнув крыльями, пикирует на палку и награждает Джейд пристальным взглядом, словно новая точка обзора принадлежит теперь только ей. Мимо птахи Джейд смотрит на окно шерифа Харди, наверное, для него оно – большой телеэкран, всегда настроенный на канал «Пруфрок». Только теперь по нему слоняется одна девушка.

Девушка, которую шериф определил на общественные работы. И теперь ей никуда не деться.

Почему бы и нет, говорит она себе. Сходить за палкой все равно придется. Подпишусь на несколько часов в день, это будет плата за везенье: все окна целы, ни одна машина не пострадала.

Джейд отгоняет птицу, острые коготки никак не хотят отпускать палку.

Вот где настоящий страх, думает Джейд, следя за выписывающей зигзаги птицей: тело человеческое, а голова воробьиная, как у чувака с совиной головой в фильме «Водолей».

В наши дни слэшеры, если разобраться, куда более стандартные, так?

Словно подтверждая эту мысль, Джейд оттягивает левый отворот комбинезона и проверяет, на месте ли тускло-белая маска Майкла Майерса, которую она там припрятала. Жесткая пластиковая скорлупа с хлипкой резинкой, обычная маскировка, но не таскать же ради прикола в кармане полноценную маску-чулок капитана Кирка из «Звездного пути» за шестьдесят долларов! Нет, в ее обстоятельствах сойдет и полоска за два доллара, которую, если что, можно где-нибудь забыть. Тем более она и двух долларов за нее не платила.

Но сейчас, в здании Харди, когда общественные работы ей реально угрожают, в голове Джейд начинается завихрение.

Что, если он заставит ее мыть свою «Бронко»? Велит тыкать палкой для мусора на мелководье озера Индиан, где каждая третья находка будет не просто куском резины, а шкурой того, кого она знала лично? Нет уж, спасибо!

Может, удастся прожить лето и без двенадцати часов общественных работ? В конце концов, чем ей это грозит? Шериф ее арестует? Не даст окончить школу? Джейд и так ее пока не окончила.

Украдкой вытащив из холщовой сумки грубый лоскут, Джейд пускает его по ветру и трусит, задом наперед, как бы показывая, какой она сознательный сборщик мусора, ведь улетевший лоскут надо обязательно поймать. Но тот ловко ускользает от палки. Джейд ловит его снова и снова, и вот уже из окна Харди ее, наверное, не видно.

Жизнь летнего дворника, да. Все великолепнее и великолепнее, пока великолепие не попрет наружу и она не взорвется солнечным светом от чистой радости, что бурлит внутри.

Это ложь только наполовину: ведь чем дольше ждешь слэшера, тем сильнее предвкушение. Снова и снова, наблюдая, как Лета Мондрагон выходит из маленькой элегантной «Ауди» и движется к причалу, где стоит похожий на сигарету катер «Умиак», Джейд так и тянется к ней, словно хочет предупредить, все объяснить, но не выдает себя ни единым жестом. Разве что глазами. Рано или поздно сказать все равно придется. Не потому, что Джейд собирается ее к чему-то подталкивать, просто из вежливости.

Джейд еще не вызвала Лету Мондрагон на разговор, потому что на сто десять процентов не уверена, что все происходит не только у нее в голове, что она не выдает желаемое за действительное. Может быть, во всем виноваты видеокассеты. Может быть, накопившаяся в ней ненависть ползком пробирается в мозг, красит мысли в черное, искажает восприятие реального мира.

Когда особые знаки появятся в небе, это и будет сигнал – началось.

Пока остается лишь наблюдать и ждать. Вот только… только на этот раз все непременно случится! Лета Мондрагон не появилась бы, не будь поблизости слэшера. Как иначе? Правда, не всегда ясно, кто появится первым – слэшер или последняя девушка, курица или чертово яйцо, но раз есть одно, должно быть и другое, и не важно, что раньше, а что позже.

Вообще-то Джейд знает, что должно быть первым: слэшер, конечно. Он является исправить ошибки прошлого, потом его заносит, и природа выталкивает на поверхность защитника, ставит заслонку, шлет силы в лице одной-единственной особы женского пола, своего яростного ангела – последнюю девушку. Она – единственный барьер, способный остановить слэшера.

Джейд больше не пишет трогательных заметочек для мистера Холмса. Тех дней уже нет, прошли навсегда. Теперь она участвует в слэшере самолично.

Удар ножом.

На сей раз мертвая птица. Через пластиковую палку Джейд ладонью чувствует мясо и сдавленный хруст и не прогоняет это ощущение, представляет, как распростерлась на земле рука отца, как цепляются за гравий пальцы, как непроизвольно дергается левый ботинок, а ушная раковина наполняется кровью. Левое ухо или правое – не важно.

В мусорной сумке на бедре мертвой птице не место. Джейд каблуком и острием палки выкапывает более или менее глубокую ямку под кустом возле почты. Сегодня суббота, там никого нет, и спрашивать, что она делает, никто не станет.

Она заталкивает мертвую птицу в ямку, засыпает землей, смотрит на потемневшую кровь на наконечнике из нержавеющей стали. В горле встает ком. Когда в рассказах, вспоминает Джейд, написано «нечем дышать», это как раз оно.

Отвернувшись, Джейд сплевывает длинную и вязкую массу. Все-таки не стошнило. Подумаешь, пташка! Молодец, Дженнифер, говорит она себе, отваги не занимать. Все тебе нипочем.

Чтобы прийти в себя, она обходит здание почты и сидит там целый час – измеряет время выкуренными сигаретами, и постепенно тени вокруг удлиняются, а температура понижается, вслед за исчезающим солнцем.

Допустим, она не явится вовремя в начальную школу Голдинга, чтобы вернуть палку для мусора – ну и что? Не засечет ее скрытая камера Фармы – подумаешь, великая проблема. Харди тоже не сидит в кабинете, он и не узнает, что она бездельничает. Отсюда она, если что, увидит его на воде, как он подпрыгивает на своем глиссере, купленном на страховые деньги, которые получил в свое время за смерть дочери.

Поймайте его, сэр, бормочет Джейд, имея в виду Клейта Роджерса – парня, с которым встречалась дочь Харди, когда она утонула.

А как звали саму утопленницу? Мама Джейд иногда называла ее по имени, словно, останься умершая в живых, весь город был бы другим, лучше – ходила бы эта девушка по улицам Пруфрока, и тот был бы таким, каким положено. А не таким, какой он сейчас.

Мелани, конечно.

Ее имя написано на бортах глиссера Харди – будь Джейд поближе, она бы разглядела. Впервые она произнесла это имя вслух, стараясь воспринять его как слово, а не нагромождение синих букв, прилипших к корпусу, классе во втором. Может, и в первом. Летом по традиции все дети, которые еще не слишком выросли, собираются на пирсе в купальниках и плавках, держатся за руки, а шериф Харди разъезжает перед ними на своем глиссере и, как сержант на плацу, рассказывает о правилах поведения на воде, чтобы лето было прекрасным и безопасным.

Дети дергаются, им охота сбежать, особенно когда он быстро поворачивает, запускает большой вентилятор и делает изящный пируэт на воде. Они ждут, в который раз затаив дыхание, но дышать им тоже надо. Джейд это прекрасно запомнила. Слева она держала руку Бетани Мэнкс, справа – Тима Лоусона, тогда она еще не была чокнутой девочкой-ужастиком, обычная девятилетка, у которой впереди целое лето.

А шериф Харди бубнил про безопасность на воде и медлил, медлил, и она едва не лопнула от предвкушения, да и все они, ждать больше просто не было сил, и Джейд помнит, как Харди пытался сдержать улыбку, потом положил палец на переносицу, подтолкнул на лоб очки-хамелеоны и наконец-то поднял дроссель лодки до упора, резко дернул руль – и окатил вереницу детей брызгами ледяной воды. И поехал, стоя в своем глиссере, все дальше и дальше, в глубь озера Индиан.

Это было лет через десять после того как тело его дочери прибило к берегу. Наверное, очки от солнца ему понадобились, чтобы никто не видел его глаз.

И вот он вытащил Джейд с мелководья, наверняка говоря себе – нет, в моем озере больше ни одна девушка не утонет.

Джейд вытирает глаза, а то краска потечет и ее подбородок посинеет как слива, и говорит шерифу, что сочувствует ему, честно. Ничего, он еще вытрясет душу из этого подонка Клейта Роджерса. Может, его друзьям тоже перепадет.

Она фыркает, прислоняется к стене почтового отделения и гадает, не явится ли слэшер на этот раз в облике местного полицейского, как расплавленный терминатор из «Судного дня». И тогда в новостях его так и назовут: «Судный день». Нет, скорее «Резня в глуши» или что-нибудь не менее оскорбительное.

Или нет: «Кровавый Лагерь, Часть 2». Потому что, как говорит Рэнди в «Крике-2», сиквелы всегда должны быть кровавее. Еще вариант: огромное существо примет облик Стейси Грейвс, и тогда подойдет «Озерная Ведьма сеет смерть». Звучит неплохо!

Но все это потом. Сейчас надо отметиться, только не поднимать глаз от пола, чтобы не наткнуться на одну из камер Фармы…

Джейд вжимается в стену, хватает мусорную палку и подносит к груди, губы сжимаются в тонкую линию. Мимо проносится джип, доверху набитый бывшими «ястребиными» чирлидершами. Он оказывается на одной линии с «Умиаком», и Джейд кажется: джип вот-вот врежется в катер, который на самом деле бороздит просторы озера, за блестящим хромированным штурвалом – Тиара Мондрагон, бедра обхвачены совершенно прозрачным саронгом из модного каталога, под ним черный купальник-бикини, на глазах, как ни странно, лыжные очки-консервы.

«Умиак» скользит боком к причалу и поднимает тучу брызг – и тут откуда-то снизу возникает Лета Мондрагон.

Джейд отходит от стены, чтобы лучше видеть.

Чирлидерши стоят в джипе и окликают Лету. До слуха Джейд долетает «наконец-то» и «это будет круто». До сих пор празднуют окончание школы. Наверное, их выпускные кисточки уже висят в рамочках на стене, а не сгорели нитка за ниткой, потому что о них тушили окурки, заставляя кисточки корчиться от боли и мечтать вернуться назад, в надежное укрытие старшей школы.

Лета смотрит на Тиару, та пожимает плечами, типа, решай сама, и Лета спрыгивает на скользкий причал со стороны, где борт повыше, с грациозностью кошки, словно такой прыжок для нее плевое дело, ничего особенного.

Джейд не терпится увидеть, как Лета даст отпор высокому кавалеру, что записался к ней в очередь на следующий танец. Не важно, что там у него: бензопила, гарпун или два мачете, которыми он вертит, как нунчаками. Лета Мондрагон, последняя девушка высшего калибра, встретит вращающиеся лезвия бесстрашно и выйдет из схватки победительницей, держа в руках темное сердце, как в одноименном сериале. Она олицетворяет все, чем хотела быть Джейд, – но Джейд выросла там, где выросла, так, как выросла, и с тем, с кем выросла.

Вот будет битва века – последняя девушка схлестнется со слэшером средь бела дня! Если только Джейд все это не выдумала.

Чтобы доказать себе обратное, Джейд дожидается, когда Лета Мондрагон упрется обутой в кроссовку ногой в заднее колесо джипа и запрыгнет внутрь, и уже тогда отходит от стены и смотрит, куда поедет джип – где будет вечеринка. Прежде чем тени поглотили Лету, она с легким сожалением бросает взгляд на озеро, словно прося прощения у лодки, у своей семьи – за то, что в кои-то веки решилась на что-то для себя лично.

Джейд этот взгляд хорошо известен. Она переросла его в пятом классе, но до сих пор помнит, как не хотела оставлять дом, пускаться в плавание по большому и страшноватому миру.

Жить вообще страшно, напоминает она себе и стягивает комбинезон у горла – будешь перед Пруфроком сильно раскрываться, он тебя наверняка достанет. Когда фары джипа, наконец, на прощание целуются друг с другом и скрываются в сумерках, Джейд пробивает темноту, прикуривая сигарету. Вспыхивает жесткое оранжевое пламя, в легких Джейд клубится смерть. Спрятав в кустах палку для мусора, она пристраивается за джипом, идет и бормочет: «В фильме «Девушки исчезают» вечеринка была отличной, но…». В том слэшере убийца наряжается в костюм медведя с дебильными глазами, зато к лапам приделаны лезвия. Снято тоже в восемьдесят втором году, за пару лет до спрингвудского слэшера с ножами-пальцами из «Кошмара на улице Вязов». Но не надо отвлекаться, Джейд важно не отстать от джипа, иначе как она узнает, где вечеринка? Девушки – за рулем наверняка Бетани Мэнкс – вряд ли усложнят ей задачу. Они держатся берега, и единственное место, куда они могут отправиться – домой к Бэннеру Томпкинсу, прямо на озере. Его родители не бог весть какие тусовщики, но на трассе в Аммон сегодня играют в боулинг, обычно часов до двух ночи, так еще назад доехать надо. Значит, можно позвать друзей. Человек двадцать – это сколько выпивки можно притащить?

Джейд знает, примерно до полуночи будет купание в плавках и бикини. Потом хиханьки да хаханьки.

Минут через двадцать Джейд огибает залив и Дьявольский ручей, то и дело поглядывая налево, на другую сторону озера. Она внимательна, потому что, не ровен час, споткнешься об корень и упадешь, но подбородок так и тянется вбок, а глаза прокладывают туннель через водную гладь, в сторону Терра Новы.

Джейд ненавидит это место просто из принципа, хотя без него последняя девушка вообще не попала бы в их город, так что, наверное, надо дать Терра Нове легкую поблажку. По крайней мере пока цикл слэшера не завершится. А потом пусть себе горит, превращается в обитель призраков – затравка для сиквела, отличное место для кровавого жертвоприношения вдали от любопытных глаз – чтобы некому было остановить поток крови, прежде чем он прольется.

Почему же она смотрит туда сейчас?

Джейд даже спотыкается, когда до нее доходит истинная причина: она смотрит вовсе не на Терра Нову. Она бросает яростные взгляды на отца Леты, Тео Мондрагона, того самого, который махнул рукой толпе выпускников и их родителей, милостиво разрешив жителям Пруфрока продолжить свою скромную церемонию.

Впрочем, дело не только в этом. Ведь он – отец одной молодой девушки, так? Причем девушки невинной. Блин!

Джейд берет себя в руки, ускоряет шаг, яснее чувствуя цель. Ее задача – не только просветить Лету о том, что ей предстоит. Джейд должна ее оберегать, иначе ничего вообще не получится.

Лету надо защитить от родного отца, ведь женившись на женщине вдвое моложе себя, он уже дал понять всему миру, что не прочь выйти за пределы своей возрастной группы. Возможно, у него особые пристрастия.

Чем не трещина в непроницаемой броне Леты Мондрагон? Если покопаться в прошлом последних девушек, обязательно найдешь какую-нибудь мерзость. Например, что-то могло случиться с настоящей мамой Леты, что бы то ни было, это вполне достойная причина, но – нет-нет-нет! – с Летой наверняка произошло что-то посерьезнее, так? В далеком прошлом, в детстве, и это «что-то» сделало ее пугливой, в корне сломало доверие к миру.

И виноват ее отец.

Все сходится! Лета – робкая и зажатая моралистка вовсе не от природы, она пытается что-то компенсировать, прикрыть добрыми делами. Что-то, в чем нет ее вины. Она была просто маленькой девочкой, которая осталась на весь день с папой.

Джейд ломится через кусты. Бросив взгляд на воду, она так и видит Тео Мондрагона на яхте, он в очередной раз вышел сухим из воды, как и всегда, благодаря своему богатству, привилегиям, внешности и обаянию. Смешным оправданиям и правдоподобной лжи. Он доволен собой, потому что никто и никогда не узнает. Лета точно не расскажет, и, насколько Джейд известно, кроме них – Мондрагонов – там никого нет. Другие Основатели заглядывают сюда изредка, проверить, как строится Терра Нова, а вообще, им надо управлять своими империями, плавать на яхтах, скорее всего, совсем в других водах, потому что им открыт весь мир.

Совсем чокнулась, говорит себе Джейд, но темпа не сбавляет. Она уже углубилась в пролесок, сквозь кроны деревьев видит мерцающий костер у дома Бэннера Томпкинса, но не в силах отогнать другую картинку: Тео Мондрагон в лодке-плоскодонке или шлюпке – с маленьким бесшумным электромотором. Это, ясное дело, не всем известный «Умиак», и не понтонная лодка с сиденьями, в которой они раскатывают, когда в город приезжают другие Основатели. На ней сейчас горят веселые огоньки. Не подойдет и катамаран с большим парусом – слишком заметен на воде. Не годится и гондольная лодка, привязанная к причалу, – это вообще чистая показуха, на зыбучих водах озера Индиан ей долго не продержаться. Каноэ и гребная лодка – слишком медленно, слишком трудоемко для генерального директора, а уж дурацкая белая лодка с педалями, с выгнутой дугой лебединой шеей и крошечной головкой – совсем для детишек.

Нет, он воспользуется надувной лодкой, плоскодонкой с электромотором. Все равно как надеть глушитель на мелкокалиберный пистолет. Вероятно, Тео Мондрагон сидит сейчас на носу, сжимает руль, ветер треплет его жесткие волосы, на лице проступает щетина, в глазах плещется самое дорогое вино.

Интересно, есть ли у него на яхте специальная оптика, чтобы следить за вечеринкой? Не исключено. Сейчас Лета осталась без присмотра, впервые в жизни предоставлена сама себе. Мало ли что может случиться.

Джейд сбавляет шаг, достает маску Майкла из «Хэллоуина» и на всякий случай надевает на лицо, распушив над эластичной лентой пурпурные волосы. В маске наблюдать спокойнее. Да ей не впервой, для нее вечеринки – объект для антропологических исследований, она всегда мысленно что-то помечает, но в этот раз у нее есть особая причина, которая, возможно, приобретет смысл потом.

Во дворе пылает костер – гигантская версия извечного пепелища на их заднем дворе, иногда отец по воскресеньям заставляет ее выскребать сгоревшие дровишки.

Джип уже приехал. Джейд подкрадывается, трогает выхлопную трубу – успела остыть или нет? Потом сводит губы в тонкую линию, крепко их сжимает. Едва теплая. Значит, Лета в доме. Там слушают музыку, громко болтают, радостно визжат. Можно за нее порадоваться. Заслужила. Побудь ребенком напоследок, ведь это, считай, последнее лето.

Джейд оглядывается по сторонам – за каким деревом спрятаться, в какую ямку в случае чего нырнуть, за какой кучей хлама скрыть белесый комбинезон, с маской он не сочетается, но подурачиться можно, и она издает странные звуки: ки-ки-ки, ма-ма-ма.

Вообще-то портить им вечеринку она не собирается. Пусть веселятся, ей-то что? Она здесь, потому что… вдруг Тео Мондрагону вздумается вытащить свою субботнюю надувную лодку на берег?

Убивать просто так Джейд не станет. Другое дело, если есть достойная причина. Тогда она убьет в два счета и все обставит как надо, а то и добавит пару стильных деталей.

Ее план – выждать, пока Тео Мондрагон швырнет Лету в высокую траву. Тут Джейд и появится, прихватив из кучи металлолома кусок арматуры или выдернув из пня топор. Когда надо, топор всегда находится. Если фильмы ужасов ее чему и научили, то как раз этому.

Сейчас она просто сует меж губ новую сигарету – раньше времени высовываться не стоит.

Пары разбредаются по машинам, на окнах появляется легкий парок. Значит, все кровати в доме уже заняты.

Обычно в городке вроде Пруфрока она наверняка пошла бы на выпускной бал для семиклассников с одним из тех, чья голая спина сейчас мелькает в окне, сделала бы себе тайком такую же татуировку, что и королева бала, которая, как в шоу «Вундеркинды», ходит босиком по стеклу, написала бы любовную записку тому, кто сидит в этой тачке со скрипучими рессорами. Парню или девушке – не важно.

Только у Дженнифер Дэниэлс ничего обычного нет.

К седьмому классу она уже была убойной металлисткой из настольной игры «Подземелья и Драконы», маленькой дьяволицей, ходячей и говорящей обложкой для «Лагеря с ночевкой, часть вторая». Джейд знала все песни, которые слушали родители ее сверстников, наизусть помнила все фильмы, на которых те в свое время вопили от страха, и при малейшей необходимости защищалась этими знаниями как щитом.

В любом случае, зачем ей сдались эти дурацкие вечеринки? Сплошь натужный и неестественный смех, намеки на секс, нелепые приглашения.

Лучше просто наблюдать, прятаться между деревьями, раздвигать ветви, все запоминать, не упуская ни единой мелочи, ведь никогда не знаешь, что окажется важным. В нужное время она выйдет с острым куском арматуры, шагнет навстречу отцу и пронзит его широкую грудь, и кровь забрызгает лица выпускников, и все скажут ей спасибо, потому что события этой ночи могли принять совсем другой оборот.

Эта картина предстает перед мысленным взором Джейд под разными углами.

Через несколько часов костер превращается в угольки, но пока ничего не происходит, разве что в ее голове. Машин стало меньше, силуэта дракона в тени нет. Она постукивает костяшками пальцев по замерзшей щеке, как метроном, – зафиксировать себя в этом миге, не заснуть, и, наконец, за полчаса до полуночи, через десять минут после того, как Джейд сказала себе: «Ну и хрен с ним», боковая дверь из гаража открывается, и оттуда льется голубой свет.

Ага.

Значит, они смотрят фильмы. Вполне возможно, ужастики. Что еще смотреть ночью в гараже в такой компании?

Наверняка что-нибудь из того, что она уже видела, – она все посмотрела по два раза, но ей позарез охота взглянуть хоть краешком глаза, угадать фильм по одному кадру. Что они там смотрят? «Детские игры»? Японский ужастик «Рингу»? Или дорвались до старой доброй «Техасской резни бензопилой»? Больше всего на свете Джейд тянет войти и посвятить их в подробности: как на самом деле снимали треклятый фильм, как ограничили его прокат в Италии, как звуковая дорожка на большом экране отличается от той, что на видео. Она готова рассказать все, что знает, лишь бы у них хватило терпения слушать.

Но этого не будет. Либо она овца из их стада, либо спец по ужастикам. То и другое – не работает. Небось, сидят и хихикают над спецэффектами. Или притворно пугаются, когда раздается резкий звук или на экране появляется злодей. И особо не вникают.

Вот и хорошо, что Джейд не с ними. Она сдвигает маску вверх, сплевывает, надевает снова. Дверь открывается, выходит девушка, две, нет, три, и вторая поддерживает первую.

Вторая – Лета Мондрагон в ярко-белых шортах, наверное, одолжила у кого-то на вечеринке, ведь на пирсе была в чем-то другом. Конечно, вторая – это она. Лета никогда не позволит себе надраться, как первая – та едва стоит на ногах. Зато помочь пьяной подруге – вполне в ее духе.

Третья – Бетани Мэнкс, водитель джипа, дочь директора школы, всегда старается откреститься от своего статуса. Джейд узнает ее сразу – тощая фигурка, стильная стрижка – спереди длиннее, чем сзади, во рту серебром блестит шпилька для языка, о чем драгоценный папочка и не подозревает – она надевает ее только на тусовки.

Бетани отходит в сторону, ей нужно что-то взять из машины, Лета остается с пьяной – это Тиффани Кениг. Девушка блюет в высокую траву за машинами – если верить разговорам, подслушанным из кабинки в туалете, это ее коронный номер на любой вечеринке. Лета терпеливо убирает волосы Тиффани Кей назад, чтобы она их не заблевала.

Хорошо, когда люди блюют на природе – за ними убирать не надо. Все сделают еноты. Эту работу они обожают.

Отстрелявшись, Тиффани Кей плачет – не заплачешь тут, когда рвота лезет не только изо рта, но и из носа и ты в панике, вдруг больше не сможешь нормально дышать? Лета ее поднимает, поддерживает и ведет к утопающему во мраке дому – пусть приведет себя в порядок.

Тиффани Кей отстраняется. Конечно, ей стыдно. Между пальцами сочится блевотина, щеки мокрые от горячих слез.

Хотя эта вечеринка – возле огромной раковины…

Лета оглядывается по сторонам в поисках помощи, но Бетани ушла, и осторожно ведет Тиффани Кей в обход угасшего костра. Если плохо стоишь на ногах, наклоняться над водой не стоит, поэтому Лета снимает обувь, входит в озерную тину вместе с Тиффани Кей и помогает ей сполоснуть лицо.

Джейд подкрадывается ближе, ей интересно, эта «дружба» похожа на дружбу в кино? Себя она представляет Тиффани Кей, той, что занимается саморазрушением. Не той, которая отвечает за свои действия. Не той, которая может быть хорошей подругой.

Конечно, сейчас ей лучше уйти. Лучше бы ее здесь вообще не было. Никакого корпоративного магната, рыскающего по озеру в поисках жертвы для изнасилования, здесь нет. Дракона, который могучим хвостом лупит по воде, тоже нет.

Джейд отворачивается, задыхаясь в маске, мечтает отойти шагов на двадцать и закурить, глубоко вдохнуть дым и задержать дыхание – на сколько способен задержать дыхание уборщик? Внезапно она замирает, вскидывает голову.

Кто-то идет по воде. Лета!

– Что? – невольно восклицает Джейд, но на нее никто не смотрит.

Проблема в том, что этого нет в сценарии – поведение Леты вообще выходит за рамки жанра, не соответствует обычным сюжетным ходам! В начале фильма последняя девушка любопытства проявлять не должна! Из-за любопытства гибнут все прочие, только не она.

Джейд приближается к погасшему костру, от жара углей кожа на шее сжимается, но пластиковая маска на лице выражения не меняет.

Лета заходит в воду глубже, белые шорты пропитываются влагой. Джейд дергает головой – не надо! И вдруг понимает, что привлекло внимание Леты. В озере что-то плавает…

Сердце Джейд подскакивает.

– Не надо! – просит она еле слышно, и Лета чувствует присутствие Джейд – у последних девушек словно радар встроен! Она оборачивается и смотрит так долго, что Джейд чувствует, как на маске отражается каждый красный уголек.

Это всего лишь рабочий комбинезон, хочется ей шепнуть сквозь разделяющие их тридцать футов. Это не комбинезон Майкла Майерса из «Хэллоуина», просто рабочая одежда.

Почему Лета так побледнела?

Увидела она Джейд или нет – непонятно, во всяком случае, вернулась к своему делу – к исполнению долга. Лета идет дальше в глубь озера – по пояс, по самые плечи.

Теперь она совсем рядом с плавающим телом.

– Эй, – окликает девушка и брызгает водой на него или на нее. Или на что-то неодушевленное… В ответ тишина.

Возможно, это розыгрыш, хочет предупредить Джейд. Бэннер Томпкинс на такие штуки большой мастак, а тут он на своей территории. Может, это надувная кукла для секса, которую они держат в сарае в качестве пляжной игрушки. Или чучело для тренировки – он же год назад изучал боевые искусства с Мейсоном Роджерсом. Или олень, которого какой-нибудь старомодный охотник решил доставить вплавь через озеро.

Лета погружается в воду, тянет руки к телу, хватает его – и тут же начинает грести к берегу.

Тиффани Кей сидит на берегу, обняв руками колени, и плачет – так бывает, когда напьешься и знаешь, что тебя ждет дальше. Ей и невдомек то, что со всей ясностью видит Джейд: последняя девушка приступила к своим обязанностям, она вытаскивает из воды труп. Первое обнаруженное тело.

Под маской Джейд улыбается во весь рот, с неподдельным изумлением. Неужели все по-настоящему? Неужели это происходит не в ее голове, а на самом деле?

Она готова броситься Лете на помощь – тащить утопленника, укладывать на берегу, объявить об этом во всеуслышание, но нет, последняя девушка, то есть Лета Мондрагон, должна все сделать сама. Силы, умения и решимости у нее хватит.

В общем, Лета вытаскивает тело на мелководье. Оно чуть колышется на поверхности озера, вода смывает с головы водоросли.

Тут Тиффани Кей начинает кричать без остановки.

Наверное, Лета проходила курсы спасения на водах, поэтому переворачивает широкоплечее тело, точно зная, как делать искусственное дыхание, готовая применить полученные навыки. Но под ее рукой бледная кожа на спине трупа соскальзывает струпьями, и оттуда выползает какая-то черная масса.

То, что происходит дальше, Джейд видит лишь потому, что шорты Леты хоть и промокли, но все равно сияют ярким пятном. И они как раз позади головы блондина-голландца, лежащей у нее на коленях. Нижней челюсти нет!

Джейд чувствует: где-то глубоко внутри набирает силу смех, бьется под маской, заполняет всю ее голову.

– Ну и ладно, – говорит себе она и быстро ретируется, потому что сейчас на место трагедии прибудут все участники вечеринки. Шагов через двадцать Джейд переходит на бег, ветки царапают ее по лицу, остальные части тела защищены комбинезоном. Отбежав подальше, она опускается на колени, в лунном свете срывает маску, откидывается назад и трет ладонями глаза, не в силах остановить слезы.

Сначала – последняя девушка, теперь – кровавое жертвоприношение, доказательство того, что запись на розовом телефоне – не розыгрыш!

Как в «Хэллоуине», когда Лори Строуд видит Майкла Майерса около школы. Как в «Крике», когда Сидни Прескотт видит черный балахон в крайней туалетной кабинке!

Что делать дальше? Написать и распечатать письмо! Но первым делом Джейд обнимает себя и благодарит судьбу за такой подарок.

Она так и сидит на корточках, тяжело дышит и улыбается, оглядывает окружившую ее тьму.

Он может быть где-то рядом.

Он уже здесь.

СЛЭШЕР 101

Здравствуй, Лета Мондрагон. Наверное, ты меня помнишь – мы познакомились в туалете возле спортзала. Я – та девушка с голубыми волосами. К письму прилагаю кассету с фильмом «Кровавый залив» семьдесят первого года от знаменитого мастера жанра ужастиков «джалло» Марио Бава, посмотри, пожалуйста, скажу тебе честно, он изменил мою жизнь, когда я на него наткнулась в шестом классе. Я ездила в Айдахо-Фолс, к врачу, какого в Пруфроке нет, и зашла на бензоколонке в туалет, пока мама сидела в машине и не могла решить, будет или не будет, – и кассета с фильмом лежала там, в корзинке, типа, мусор. Но, скажу тебе, никакой это не мусор.

Я решила передать тебе свою заветную копию «Кровавого залива» таким тайным путем, потому что многие, включая меня, считают этот фильм главным прародителем жанра слэшеров. Когда будешь смотреть, сразу же, на вступительных титрах, заметишь жуткое сходство с нашим озером Индиан. В первый раз я смотрела его тайком, и мое сердце просто подпрыгнуло. Я решила, что это и есть озеро Индиан!

Что до последователей «Кровавого залива», многие считают, что Шон Каннингем, снявший через девять лет «Пятницу, 13-е», слизнул свой слэшер именно с «Кровавого залива». Почему так говорят? Одинаковые завязки, одинаковые убийства. Но Шон Каннингем возражает, типа, просто великие умы мыслят сходно. Про что в целом «Кровавый залив»? Подростки собираются на вечеринку у озера, занимаются сексом, а потом их убивают самыми жестокими и колоритными способами – тот же замысел, что и в «Пятнице, 13-го».

Когда будешь смотреть «Кровавый залив», ты, конечно, поймешь: если не хочешь получить лезвием в лицо, быстрее уноси с озера ноги. Но обрати внимание на другое: там показано тринадцать вариантов гибели на озере, и ты понимаешь – убийцей может оказаться кто угодно.

Я вот о чем: очень скоро, возможно, на нашей ежегодной вечеринке Четвертого июля, Пруфрок превратится в тот самый кровавый залив, это я тебе обещаю. Не буду ничего объяснять про розыгрыши, месть, отвлекающие маневры, последних девушек и раскрытие преступлений – просто приложу свои сочинения и интервью, которые я написала для мистера Холмса, нашего преподавателя истории, и в виде бонуса статью о фильме «Челюсти», там тоже есть кое-что важное. Эти тексты могут стать твоей библией, картой, путеводителем и евангелием. Просто скажу так: голландский парень, которого ты выудила из озера, – не конец, а только начало.

Насчет конца: никто, даже такой эксперт по слэшерам, как я, не может предсказать его итог на ранней стадии, но по правилам тот, кто начал рубить шеи, будет маскироваться под что-то, чего мы и так уже боимся. Здесь, на озере Индиан, эта пугалка – Стейси Грейвс. Два года назад я верила в Стейси Грейвс на сто процентов, а сейчас понимаю: эпоха сверхъестественных слэшеров с Майклом, Джейсоном, Фредди и Чаки – Золотой Век, ушедший в прошлое. Его сменил век Призрачного Лица из «Крика», век «Валентайна», теперь это люди в масках, которые пришли мстить.

Но ты все равно должна узнать о Стейси Грейвс – Озерной Ведьме. Поэтому прилагаю интервью про нее. Если хочешь поговорить подробнее, мой номер – внутри «Кровавого залива».

Безмолвный гнев

Когда Джейд, погасив свет, выходит из библиотеки – у уборщиков есть ключи на все случаи жизни – и сосредоточенно приподнимает стеклянную входную дверь на провисших петлях, чтобы задвинуть засов, темноту взрезает мужской голос – и спина ее выпрямляется, в венах вскипает адреналин, мозг паникует, из горла рвется крик, который она едва успевает проглотить.

– Я уж подумал, Конни опять с мужем погрызлась, – раздается скрипучий голос из ниши для возврата книг возле двери. – И решила тут переночевать.

Джейд закрывает глаза – зачем это ей сейчас? Надо было уйти через черный ход. Надо было заночевать в комнате отдыха или накрыть монитор компьютера, на котором она писала, большой картонной коробкой. Она забыла, что Харди всегда заканчивает рабочий день последней сигаретой на скамейке у озера, той, что носит имя его дочери. От библиотеки – рукой подать… Или ногой.

– Шериф…

– Но потом я заскочил к Конни, – продолжает Харди в своей манере доброго дяденьки, – и обе машины на месте, понимаешь? В окошке гостиной голубой свет – значит, по телику идет какое-то шоу.

– Она смотрит «Место преступления», – уточняет Джейд, и засов, наконец, защелкивается и будет держать уставшую дверь несколько часов, что еще остались от ночи.

– Да? – Харди явно настроен поболтать. – Надеюсь, ты все следы замела?

Джейд прекрасно понимает, что нужно следовать за ним, когда он отталкивается от стены, стреляет зубочисткой в кусты и враскачку идет к своему «Бронко», ярко-белому пятну во мраке.

– Что это у тебя? – спрашивает он о пачке листов – еще теплые после принтера, они сворачиваются от дуновения ночного ветерка.

Джейд не отвечает, Харди оборачивается, оценивая обстановку, и протягивает руку. Джейд повинуется – жизнь кончена! С вами было весело, но мне пора в ад, до скорого. Мой тайный дневник зарегистрируют как улику, которой запросто хватит, чтобы предъявить мне обвинение по шести пунктам, не последним из которых будет выдача желаемого за действительное.

Харди останавливается на бугристом тротуаре, надевает бифокальные очки и читает первую строчку на первой странице: «Была у нас одна такая. Это я про себя, мистер…» Холмс?

Знак вопроса и наигранная драма – Харди это любит. Он смотрит на Джейд поверх очков, переходит к следующему сочинению – Джейд каждое из них скрепила степлером, чтобы Лета не запуталась:

– «Не расстраивайтесь, мистер Холмс. Про последнюю девушку знают не все»? Что еще за «последняя девушка»?

– Это просто сочинение, для урока истории, – объясняет Джейд, совсем поникнув.

– «На самом деле, сэр, нельзя сказать, что слэшер – это что-то невозможное или бывает только в кино», – читает Харди дальше, с особой силой делая ударение на слово «сэр», сбрасывает с глаз очки, и те повисают на ремешке, почти не подпрыгивая. Джейд знает, потому что смотрит именно на них, не на лицо шерифа.

Он тоже смотрит на нее.

– «Слэшер?» – наконец спрашивает Харди.

Мысленно давая задний ход, Джейд натыкается на яму, в которой всегда собиралась похоронить свой школьный аттестат, и достает последний козырь – все, что у нее есть для спасения своей жизни в Пруфроке.

– Летнее задание для Шерлока, – бормочет она, глядя на черные-пречерные воды озера Индиан.

Аве, Мария, лети в небеса, пончики верят в твои чудеса – ничего другого у Джейд в этом мире сейчас нет. Так звучит ее первая, она же последняя молитва.

– Насколько я знаю, Мед… мистер Холмс не позволяет ученикам так себя называть. – Харди придерживает для нее дверцу машины, ведь полицейским положено регулировать движение на дороге. – К бывшим ученикам это тоже относится.

– Я не совсем бывшая. – От смущения голос Джейд понижается до самых нижних октав. – Мне для аттестата не хватает зачета по истории.

– Ты же была на церемонии, – возражает Харди, объясняя использование слова «бывшая».

Джейд садится в машину.

Харди не купился на ее лепет, стоит снаружи и внимательно листает распечатанные страницы, повергая Джейд в трепет, потому что где-то там, она сама не помнит, где именно, как она эти листы скрепляла, есть строчка: «Здравствуй, Лета Мондрагон», и письмо настолько убийственно, что Харди, скорее всего, целиком прочтет его вслух, приобщая к вещдокам.

– «Как… как насчет того, чтобы считать это самым концом моей… – читает он, делая вдох перед следующей фразой, – школьной карьеры с дополнительными баллами, мистер Холмс». – Он повторяет фразу с изумлением: – «Самым концом»? – Потом собирает листы в стопку, разглаживает края, словно что-то прикидывая, взвешивая. – И сколько длится эта карьера?

– У него на столе корзинка стоит, – сообщает Джейд. – Специально для заданий, которые дают дополнительные баллы.

Плечи Харди вздрагивают – молодец учитель истории, – но виду он не подает, захлопывает пассажирскую дверцу «Бронко» и садится за руль.

– Значит, решила сыграть на том, в чем здорово поднаторела. – Шериф заводит машину. – Кровь и кишки, оборотни и зомби.

– Только слэшеры, – бормочет Джейд, возможно, Харди ее даже не слышит.

Он сдает «Бронко» задом, разворачивается, выезжает на асфальт и включает фары. Джейд не знает, куда он ее повезет: обратно в больницу в Айдахо-Фолс, в камеру или куда еще, но все становится ясно, когда он сворачивает на ее улицу. Шериф останавливается перед ее домом, не выключая передачу, и все в зеркальце Джейд окрашивается в красный цвет.

– Я не скажу Конни, что ты пользовалась краской для принтера и бумагой, – обещает он, возвращая Джейд эту самую бумагу с краской. – А вот у Медведя, когда встретимся с ним в следующий раз в баре, спрошу, школьная это работа или личная.

Грейди «Медведь» Холмс, он же «Шерлок», летающий преподаватель истории и тайный фанат сигарет. Гребаный Айдахо!

Радио под приборной панелью Харди верещит, и Джейд снова вздрагивает, а ведь она, как любитель ужастиков, могла бы уже привыкнуть к таким неожиданностям. Может, именно поэтому они пугают ее не меньше, а то и больше, чем других.

Голос Мэг Кениг звучит невнятно, но деловито. Харди убавляет звук и наклоняется над рулем, обнимает его, прижимая к себе обеими руками, – изучает фасад дома Джейд, не глядя при этом на ее профиль.

– Он сейчас работает на той стороне озера? – спрашивает он об Открывашке.

Джейд коротко кивает.

– Ладно, тогда увидимся… – Харди умолкает, глаза сужаются в щелки, что-то прикидывает. – С пятницы приступаешь к общественным работам. Что скажешь?

– Жду не дождусь, – отвечает Джейд. – Одеться надо похуже?

Харди хмыкает, снимает микрофон с крючка у зеркальца заднего вида, но, прежде чем нажать на выключатель, говорит:

– Помогаешь Мэг, чистишь кофеварку, все такое. Она найдет, чем тебя занять. Скажем… час в день в течение следующих двух недель, пойдет?

Мэг Кениг, мама Тиффани Кениг.

– Куда деваться.

– Харди слушает, – говорит он в микрофон, прямо как в кино… Или в кино все как в жизни?

Джейд выходит из машины, захлопывает дверцу, Харди ждет, пока она поднимется на крылечко – убедиться, что точно пойдет домой. Джейд стоит и смотрит на заляпанные грязью отцовские ботинки – грязь свежая? – и тут дверь, на которую она смотрит, вспыхивает красно-синими отблесками – Харди включил ближний свет, ударил по газам и, взвизгнув колесами, скрылся за поворотом, понесся по срочному вызову.

В Пруфроке, в два часа ночи?

Джейд спускается с крылечка, чтобы проследить за ним, но его уже и след простыл, и она идет до конца улицы, откуда видно и озеро, и Терра Нову.

Все те же сверкающие огни, что и последние несколько недель: гигантская яхта, ночная стройка.

– Ага. – Джейд смотрит на свой затянутый мрачной пеленой квартал, на погруженный во тьму город.

Наверное, это Блонди, решает она в конце концов. Девушка из Голландии. Приплыла, наконец.

Джейд смотрит на страницы, что развеваются на ветру в ее руке. Открывает стопку посредине и видит восьмилетнюю Стейси Грейвс: эта девочка живет, будто кошка, в стародавней версии Пруфрока и все время смотрит на колышущиеся воды озера – вдруг покажется мама, которая ее покинула?

Так ли это было, кто знает?

В жизни все не так, как в природе. В документальных фильмах, которые учителя показывают на уроках биологии, говорится про инстинкты: крольчиха встает на защиту своего крольчонка, когда появляется змея, койот или ястреб – готова биться за детеныша, хотя у нее нет ни малейшего шанса отвадить хищника, но все равно всем тельцем бросается прямо в когти, на клыки и бьется насмерть за себя и своего малыша, который и есть для нее вся жизнь…

– Едва ли, – бормочет Джейд и даже рада, что не получила дурацкий аттестат, ведь это все равно что в тесте согласиться с утверждением: «вот так крольчиха защищает своего детеныша», хотя она вовсе так не думает.

Да пошло оно!

Далеко не все мамы такие, как Памела Вурхиз, которая кидается на всех вожатых подряд, потому что по недосмотру одного из них ее малышка утонула. Впрочем, Джейд уже не малышка.

Она идет вперед и вперед, буравит глазами озеро, пытается представить картину, которую однажды на уроке нарисовал им Холмс: пожар тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, огонь на той стороне бушует у самого берега, Пруфрок затаил дыхание, весь штат Айдахо готовится сгореть в огне…

Но не сгорел.

Живучий.

Джейд пожимает плечами, типа, погодите, еще не время, поворачивается на каблуках армейских ботинок и, втянув голову в плечи, идет назад по своей улице и усмехается. В общем и целом ночь закончилась удачно. Харди запросто мог конфисковать ее бумаги, и тогда ей пришлось бы залезать в одну из школ, где есть принтер, чтобы снова все распечатать из почты, и, кто знает, она вполне могла бы наткнуться на Фарму, протиравшего объективы своих невидимых камер.

Нет уж, не надо!

Джейд с независимым видом пересекает лужайку перед домом – как Холден Колфилд из «Над пропастью во ржи». Насколько она знает, никто в их школе не перенял ни походку, ни стиль этого персонажа – походкой а-ля Холден Колфилд пользуется только она.

Джейд поднимается на обшарпанное крылечко, бредет через гостиную, словно через полосу препятствий – отец демонстративно ставит на паузу «Ночь охотника», давая ей пройти, – а потом у себя в комнате напяливает на голову наушники, придвигает ближе маленький телевизор и включает кассету с «Попутчиком». Потом можно поставить «Школьный бал-2», но ее так и тянет вернуться в гостиную, хоть краешком глаза глянуть на «Ночь охотника», может, тамошний замшелый проповедник похож на Иезекииля? Может, его появление на экране в ее доме – не случайно, и ей не стоит сбрасывать со счетов Утонувший Город, вдруг слэшер явится оттуда? На своем тринадцатидюймовом экранчике она ставит на паузу «Попутчика» Рутгера Хауэра и пытается подслушать, что там вещает Роберт Митчем на экране в двадцать семь дюймов, но это не так просто, и какая-то ее часть словно переносится на кушетку в гостиную, где отец осторожно укрывает ее одеялом.

Джейд решительно трясет головой, отгоняя эту картинку, и ищет среди своих видеокассет ту, на ребро которой много лет назад приклеила желтую тыквочку, – это «Хеллоуин», именно его она посмотрит перед тем, как уйти в небытие, именно под него заснет. Когда она открывает глаза, за окном почти полдень, значит, вылазку по протыканию мусора она проспала. Да и хрен с ней. Один день мусор обойдется и без нее. Вряд ли Фарма следит, отмечается она или нет. Камеры Фармы больше интересуют ее округлости. Джейд ежится, представляя его похотливые глазки.

Она берет картонную коробку и без особой спешки – в доме пусто, как в могиле, – заворачивает в старые штаны драгоценную кассету «Кровавый залив», обвязывает розовой ленточкой, чтобы не загремела под ногой Тиары Мондрагон, если та ее пнет, как таракана.

Джейд сворачивает в стопку свои бумаги, и вместо того, чтобы спрятать внутри кассеты с «Кровавым заливом», сует толстую пачку под бантик ленты, как подробное письмо, какими обмениваются пылкие словоохотливые девушки – про парней, про косметику… о чем там нормальные девушки болтают. Потом она одевается, топает по грязи вокруг озера, по хребту плотин, и через сорок пять минут, запыхавшись, поднимается на причал Терра Новы, готовая стучать во все, похожее на дверь.

Но где же яхта… Ее нет?

Джейд медленно оглядывает озеро. Где можно спрятать такую громадину?

Оказывается, в Кровавом Лагере, которому она салютовала по пути сюда, с вершины обрыва.

– Не поняла, – бурчит Джейд с искренним возмущением, – с чего их понесло в Кровавый Лагерь?

Она подходит к краю причала, будто лишние десять шагов помогут ей разобраться, и наконец понимает, что стройка в Терра Нове совершенно опустела. Второй четверг перед Четвертым июля – неужели в Айдахо какой-то праздник? Вроде бы нет, а хоть и праздник, Основатели с радостью заплатят по праздничному тарифу.

Куда же все подевались?

Джейд прикрывает глаза и щурится, чтобы лучше видеть, – яхта пришвартована прямо у пристани перед Кровавым Лагерем, той самой, с которой ныряли дети, чтобы заработать значок ныряльщика.

Смысл? Ноль целых ноль десятых. Джейд рассеянно оглядывается по сторонам, видит почтовый ящик – именно в него сует почту Дэн Дэн, именно сюда он тащится через все озеро. Джейд запихивает в ящик, как бомбу, штаны, ленту и пачку листов – задание выполнено. Теперь надо выполнить другое задание, кое-что разведать.

Через двадцать минут она, запыхавшись, залезает на меловой обрыв позади Кровавого Лагеря и смотрит вниз. Там Харди, его глиссер, как обычно, вонзился в берег, и два его помощника рыскают вокруг с мешками для мусора. Тут же полиция штата, какой-то долговязый малый в одежде смотрителя парка, а на пристани, завернувшись в одеяло, сидит Лета, сбоку ее обнимает Тиара.

Джейд наклоняется вперед, оглядывая открытое пространство. Она и правда, когда училась в средней школе, закопала здесь тяжелый двузубый топор, так сказать, впрок. И еще потому, что украла его. Вряд ли Харди стал бы поднимать все наличные подразделения и привлекать гражданских из-за того, что недоучившаяся уборщица из Пруфрока посоветовала заглянуть под половицы в хижине номер шесть.

Или стал бы?

Джейд высовывается еще дальше, мягкий мел осыпается под правым ботинком и… Лета в одеяле, ненавистная мачеха ее утешает.

Почему?

Что стряслось?

Еще одно убийство, предполагает Джейд и чувствует на себе чей-то взгляд.

Она смотрит вниз, по сторонам, и наконец обнаруживает Тео Мондрагона в шортах цвета хаки и расстегнутой рубашке, словно он не успел привести себя в порядок. Словно выбежал, услышав крик. Джейд так и видит, как он направляет свою чудовищную яхту через озеро, не тратя времени на проверку глубины, не заботясь, что кувшины и стаканы в каютах сыплются на пол.

И вот он стоит возле Кровавого Лагеря, прижав к уху телефон, и смотрит на Джейд, на ее обесцвеченные волосы. Фиолетовый оттенок смылся, наверное, она превратилась в пепельную блондинку, чем и привлекла его внимание.

Джейд отступает, и снова, балансируя, как на канате – ухватиться не за что, – перебирается через хребет плотины, бежит до самого дома, и грудь вздымается в такт шагам… весь следующий час она красит волосы в иссиня-черный цвет сапожным кремом: ничего более подходящего дома не найти. На выходе – сущий кошмар. Раковина выглядит так, будто в ней взорвался демон, будто решить эту проблему может только звезда ужастиков Бен Аффлек.

Да только где он, Бен Аффлек? Откуда ему здесь взяться?

Джейд достает принадлежности для уборки и целый час в кои-то веки наводит порядок. По идее, волосы должны высохнуть, но они липкие и жирные. Она выходит во двор, берет шланг, уксус, втирает в голову спирт, но ничего уже не исправишь. Вороново крыло вкупе с бесцветным, выгоревшим крысиным гнездом, в которое превратились ее волосы, дало диковинный оттенок оранжево-коричневого, смесь моркови с блевотиной. Кое-где пробиваются черные усики, и скальп похож на старую лакированную туфлю, такую дешевую, что на солнце она полопалась.

Да какая разница!

Вот и пусть все опускают глаза, шипит Джейд, подбадривая себя, и бредет в свою комнату, роется в поисках бумаг, которые стоит подсунуть Лете, а потом, потом – надо решить, какой фильм будет следующим в спецкурсе «Последняя девушка».

Джейд надевает наушники и до вечера смотрит «Кровавую вечеринку», «День дурака» и «С днем рождения меня», в какой-то момент отрубается и приходит в себя, когда экран уже с шипением демонстрирует свою голубую душу. Как экран телевизора Кейси Бейкер в начале фильма «Крик». Что это значит? Начинается собственный фильм Джейд, слэшер из Пруфрока официально стартует, и все предварительные этапы наконец пройдены? Если купить такой же попкорн, как у Кейси Бейкер, будет ли он лопаться на плите с такой же скоростью? Движется ли Кейси навстречу смерти в реальной жизни, или это всего лишь кино?

Стоит проверить, для этого подойдет и обычный попкорн для микроволновки. Только на кухне сейчас отец жарит яичницу, взгляд какой-то осоловелый.

Он потирает лицо рукой, стараясь взбодриться.

– Как раньше, уже не работает, – сетует он на трюк, который позволял ему протрезветь быстро. Отец улыбается левой стороной рта, как бы приглашая ее улыбнуться в ответ – вот, мол, какое мерзкое утро. Джейд едва не поддается, но все-таки уводит взгляд в сторону, к входной двери, та приоткрыта, чтобы впустить в дом воздух, так всегда делала ее мама, когда утром вставала раньше всех и суетилась по хозяйству. На миг Джейд вновь ощущает себя десятилетней.

Отец в кои веки угадал ее настроение и, переложив яичницу со сковородки на тарелку, начинает рассказывать историю, хорошо Джейд известную, – она слышала ее совсем девчонкой, когда время до ее рождения было окутано тайной, – отец к тем временам потому и возвращается, что прежде был титаном размером с десятиэтажный дом.

– В такие дни мы прятались под пирсом, рядом с каждым плавает упаковка из шести бутылок пива. – Он поднимает воображаемую пивную бутылку на уровень груди.

– Мы? – задает наводящий вопрос Джейд, хотя ответ ей известен: Фарма, Клейт, еще какой-нибудь придурок, у которого хватит ума прицепиться к лодке.

Отец продолжает:

– Это было прежде, чем помощник шерифа Харди обзавелся своей болотной посудиной.

Повышать шерифа в звании Открывашка Дэниэлс отказывается наотрез – он так и остался для него помощником шерифа.

– Слушай, на этот раз история наверняка выйдет что надо, но мне… – начинает Джейд.

– Департамент тогда пользовался длинной двухмоторной лодкой, – продолжает отец, шаря по шкафчику в поисках перца, не замечая его на стойке. – Если завязать узел как следует, запросто могла дом с корнем вырвать.

– И вы…

– Мы сидели там целыми днями, привязав к лодке канаты, ждали, когда твоя мама или еще кто позвонит и скажет: на том берегу что-то случилось.

– По расписанию, что ли? – Задать этот вопрос раньше Джейд в голову не приходило.

– Нет, когда оказывалась поблизости. – Отец откидывается назад и вилкой поддевает кусок текучей глазуньи. – Кимбэт знала, что мы там, и мучила нас – нет бы сразу позвонить.

«Кимбэт» – это Кимми плюс Бэтмен, потому что сумочку мама носила на поясе – для Джейд это все давно поросло быльем.

– А потом шериф… – подсказывает она, стараясь поскорее с этой историей разделаться.

– Помощник шерифа, – поправляет отец и проводит вилкой горизонтальную черту.

Джейд самым своим нудным и скучным голосом заканчивает рассказ:

– И он, как сумасшедший, несется по вызову на другую сторону озера, а ты, Фарма, Клейт и кто там еще сидели под пирсом с канатами в руках, босиком чиркали по воде следом за лодкой, пока он не оглянется и всю вашу ораву не спалит.

– Будь тогда в телефонах камеры, – отец подносит тарелку прямо ко рту, потому что желток слишком жидкий, никак не подцепишь, – или хотя бы телефоны, – добавляет он, улыбаясь и поднимая бровь. И Джейд готова поспорить на что угодно: именно этой улыбкой он и заманил маму в Кровавый Лагерь на вечеринку, в самое подходящее-неподходящее время для зачатия.

С этого всегда и начинается. Какой-нибудь похотливый козел, вместо того чтобы валить куда подальше, давай подкатывать. Даже когда она ищет в интернете старые сказки про индейцев, всегда найдется какой-нибудь придурковатый старый хрен, будет тебе улыбаться, точь-в-точь как Открывашка Дэниэлс, когда отскребает мир от клейкой грязи, вешая на уши лапшу ондатрам и бобрам, уткам и воронам, да всем, у кого хватает дури его слушать.

– Хочешь сказать, рыбацкая лодка может вытянуть троих охламонов? – спрашивает Джейд у отца.

– Тогда мы весили поменьше.

Джейд качает головой, прищуривается, смотрит на входную дверь и говорит себе – не надо, нечего с ним общаться, даже по случаю. Тут же прицепится.

– Ну и зачем об этом опять рассказывать? Как была хрень, так и осталась.

Отец поддевает вилкой еще кусок, демонстративно жует, глотает.

– Между прочим, язык у тебя еще тот.

– Как и колено. А в комнате и мачете найдется.

Отец улыбается, мол, подумаешь, напугала, со звоном швыряет тарелку в раковину, где та будет лежать несколько дней, пока Джейд не вымоет. А не вымыть – тогда что? Через полчаса остатки яичницы застывают не хуже суперклея. Джейд терпеть не может, когда он дома и слышит, как она моет за ним посуду. Тарелок у них не так много, и оставлять их в раковине – тоже не дело.

– Я все к чему: главное в моей истории сегодня – канат. – После паузы слова отца звучат весьма значительно.

– При чем здесь канат?

– Как думаешь, какая у него длина?

– Мне-то что?

– Семьдесят футов, – заявляет отец и запускает руку в штаны, чтобы почесать бедро, не сводя при этом глаз с Джейд. – А то и семьдесят пять.

– Понятия не имею, к чему ты клонишь. Оно мне надо?

– Зря ты так. Я всегда держусь подальше от закона, ясно тебе? Семьдесят пять футов – в самый раз. Так было в школе, так и сейчас.

– Спасибо, что просветил.

– А дорога перед нашим домом гораздо ближе. Хочешь, пойдем измерим?

Джейд прокручивает фразу в голове, переводит на человеческий язык.

– Ты про то, что меня вчера подвез шериф Харди?

– Я про то, что ты притащила закон прямо к моей двери. Такого я не потерплю.

– Да я просто…

– А что я мог подумать, увидев тебя с помощником шерифа Харди? Собственная дочь на меня стучит.

– И о чем же? Что ты бухаешь на работе? Тоже мне, великая тайна!

– Так спокойнее.

– Как?

– Будешь якшаться с законом – вали отсюда.

– Не имеешь права. – В глазах Джейд загорается недобрый огонек. – Мне нет восемнадцати.

– Школу окончила, так что ищи себе местечко, как в свое время твоя мама.

– Я что, много места занимаю?

– Ты притащила закон к моей двери! – Отец подходит ближе, и Джейд знает, что на этом расстоянии уже может врезать ему коленом.

– Тебя вообще здесь быть не должно!

– Я у себя дома.

– Почему ты не на работе? Алкотест не прошел?

– Всех распустили – один из наших богатеньких богатеев сыграл в ящик, – сообщает отец, передразнивая объявление, а потом, чтобы последнее слово осталось за ним, лезет в холодильник за молоком, или за пивом, или хрен знает за чем. Джейд уходит из гостиной, сердце стучит как молот – от гнева, от страха, но, главным образом, от того, что он только что сказал: один из Основателей сыграл в ящик!

У себя в комнате она листает новости и наконец в ленте Айдахо-Фолс – у Пруфрока своей ленты нет – находит сообщение: один из обитателей Терра Новы погиб в результате «трагического несчастного случая», «оставайтесь с нами», «следите за новостями».

Ни слова о том, кто именно из отцов-Основателей, но ясно, что не Тео Мондрагон. Джейд видела его совсем недавно. Значит, кто-то из остальных четырех. Всего их пятеро, домов там десять, значит, скоро нагрянут и другие магнаты. Или они ждут, пока достроят дворцы? Наверное, погиб кто-то из них, заглянувший проверить, как идет стройка.

И все-таки – кто? Лета наверняка знает. Она же в эпицентре этого урагана. Она – в фокусе, звезда, героиня. А что до Джейд… ее место на периферии. Лично ей ничто не угрожает, она словно наблюдает за происходящим через телескоп.

Что за бред, она же главная фанатка слэшеров во всем Пруфроке!

Джейд натягивает бейсболку на слипшуюся копну волос, напяливает комбинезон – пусть Мэг Кениг знает, что она при исполнении, – и, едва темнеет, направляется в контору шерифа за четырнадцать часов до начала своей смены. Потому что она – настоящая трудяга, ага. На самом деле ей нужны новости.

СЛЭШЕР 101

Прежде чем взяться за отработку пропущенных часов, то есть получить недостающие сорок баллов по истории, хочу еще раз сказать, мистер Холмс, и даже написать: эксклюзивный материал с Кристин Джиллетт – никакая не выдумка. Да, я не сделала запись, но лишь потому, что у меня в телефоне нет места, и это вовсе не значит, что она все выдумала. Даже сломанные часы два раза в день показывают правильное время. Не беспокойтесь, сэр. У меня для вас сюрприз – еще один свидетель истории со Стейси Грейвс. Я побеседовала с самым надежным историческим персонажем в городе, если считать, что жетон полицейского – гарантия правды.

Представляю вам достопочтенного шерифа Харди, чью речь я переписываю с прилагаемой записи. Если в итоге набежит больше страниц, чем надо, можете добавить мне пару баллов, возражать не буду.

Теперь говорить будет он. Там, где говорю я, использованы заглавные буквы.

– Лагерь Виннемукка? Лагерь Винн-е-МУКК-а. Именно так надо произносить, слегка растягивая в конце. Это старое индейское слово, так они и говорят. Немного неуместно для школьной работы, тебе не кажется? Погоди-ка. Пятидесятая годовщина, верно? После этого ты считаешься пожилым. Пятьдесят лет (бранное слово). Я тогда еще пешком под стол ходил, а Дон Чемберс еще носил звезду шерифа. Отец Элисон Чемберс, которая вела у вас гимнастику.

ВИДИТЕ, СЭР, ЕГО БРАНЬ Я УБИРАЮ.

– Так или иначе, лагерь работал всего один раз, тем летом. После того (запикано), что случилось, желающих повторить не нашлось. Вроде как там водились привидения и всякая такая чушь. Нечего было туда лезть, бла-бла-бла, сама знаешь, что в таких случаях говорят. Но само слово индейское, как и озеро. Мой отец рассказывал, когда оно стало наполняться, из-за деревьев на другой стороне долины появились индейцы с луками и стрелами, на размалеванных пони, в гривы вплетены перья. Лошади и полуголые смельчаки. Прискакали посмотреть на ручей, они всегда знали, что тот разольется. Тогда-то все и стали называть это озеро Индиан, а не Глен, как поначалу собирались. Прежде чем спросишь, скажу – нет, шошонов, гуляющих по местным просторам, не было. Но в Айдахо (запикано) – извини мой французский, девочка, места хватает. Тут и сейчас есть племена, которые про ав-то-мо-биль слыхом не слыхивали. Ладно, хрен с ними – извини, это вычеркни, – я же хотел рассказать про слово «Виннемукка». На дорожном знаке хорошо смотрится, как думаешь? Будто едешь далеко, не просто на другую сторону озера. Будто возвращаешься назад, в историю. Во времена, когда вся эта земля принадлежала индейцам…»

ВОЗМОЖНО, ЗДЕСЬ Я НЕМНОГО ПРОСВЕТИЛА ЕГО НАСЧЕТ СЛЭШЕРОВ. МОЖЕТЕ ПОДАТЬ НА МЕНЯ В СУД!

– Лагерь с ночевкой, так это называлось. В статье, которую ты нашла, все как есть. Четыре подростка. Вспомню ли с ходу их имена… два парня, Стокс, Хауэрт, третья – Уокер, и четвертая – ТРИГО! Дело было пятьдесят лет назад, моя милая. Виннемукка тогда считалась землей шошонов, но в статье про это не написано. Тебе мог бы рассказать кто-нибудь из твоих прапрапрадедушек. Этих индейцев тогда называли змеями. Как они называли себя сами, точно не знаю. «Виннемукка» по-английски – «плохое лицо». В те времена давали совсем другие прозвища. А ты что думаешь?

МОЙ ОТВЕТ НА ЭТОТ ВОПРОС СЕЙЧАС, КАК И ТОГДА, БЫЛ: «ДА УЖ, СЭР». СОВСЕМ ДРУГИЕ. ОТЦА СТЕЙСИ ГРЕЙВС ЗВАЛИ «РАСПУТНЫЙ ГРЕЙВС». ПРЯМО КАК ЗЛОДЕЯ, КАКИХ ИГРАЛ БОРИС КАРЛОФФ. НО ДАВАЙТЕ ПРОМОТАЕМ ВПЕРЕД, КАК ВЫ ГОВОРИТЕ, ЧТОБЫ УТОЧНИТЬ ВАЖНЫЕ ПОДРОБНОСТИ, ВЕДЬ ОТМАТЫВАТЬ И ПЕЧАТАТЬ ПРИХОДИТСЯ МНОГО.

– Короче, я был в лагере одним из вожатых. А сейчас я, надо полагать, вожатый на весь наш (запикано пик-пик) округ, верно? Забавно выходит. Тогда каждому отряду полагался отдельный вожатый, чтобы те, кто постарше, не издевались над теми, кто помладше. За теми четверыми присматривал не я, уж извините. Если не путаю, им было двенадцать, двенадцать, четырнадцать и шестнадцать. Ну, Джефферсон приехал в лагерь в четырнадцать лет, а на второй день ему исполнилось пятнадцать. Как раз в тот день мы решили поплавать на каноэ. Во время прогулки он не утонул, только здорово вымок, как и все остальные. Вот уж повеселились. Если к концу дня приходишь мокрый до нитки, получаешь в награду значок.

НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ, МИСТЕР ХОЛМС, НАГРАДИТЕ МЕНЯ ТАКИМ ЗНАЧКОМ, И ЖУТКИХ РОЗЫГРЫШЕЙ В НАШЕЙ ШКОЛЕ НИКОГДА БОЛЬШЕ НЕ БУДЕТ!

– Так вот, Джефферсон Стокс. Никто из нас не знал, что делать… Как быть, если мальчишка вдруг превращается в труп и у него не просто осиное гнездо во рту – оно вместо рта. Возможно, отец Элисон Чемберс сказал ей: Джефферсон лежал на спине. В воде. Осы воды избегают. У них вроде крылья от воды слипаются. Или просто боятся, как пакетов с водой, которые вешает у себя во дворике Дороти. Знаешь Дороти? В Дотсе работает. Ты еще до кофе не доросла? Подожди годик. Все мы тогда были глупыми (запикано) детьми. Никого не хочу обидеть. Значит, после Джефферсона, следующий… Сейчас вспомню. Крейн Хауэрт. В жизни не видел, чтобы кто-нибудь так мастерски забрасывал мяч в корзину. Наверное, после школы продавал бы страховки или крутил баранку грузовика. Но в баскетбол играл – засмотришься. С изяществом, как говорится. Выпрыгивал с мячом и р-раз его точно в корзину, ты ничего понять не успел, а мяч уже там.

ИГРЫ С МЯЧОМ СОЙДУТ ЗА МЕСТНЫЙ КОЛОРИТ, СЭР? ЕСЛИ НЕТ, МОГУ ПРЕДЛОЖИТЬ СТРЕЛЬБУ ИЗ ЛУКА.

– Нет-нет, никаких стрел. Так написано в статье? Нет, Крейна нашли у подножия обрыва, наверное, пытался залезть. Может, не стоит это печатать? Короче, взбираешься на обрыв, а кто-то из твоих друзей говорит всем остальным: «Вот, посмотрите, какая луна выглянула, какая большая» – и все задирают голову, а ты уже спустил штаны – полюбуйтесь на настоящую луну… Сам-то я так никогда не развлекался. Ну, а после Крейна лазить на этот обрыв запретили. Я бы вообще все это место закрыл, если кому охота знать мое мнение. Кто-нибудь обязательно там шею свернет.

ИЛИ ЗАБЕРЕМЕНЕЕТ, МИСТЕР ХОЛМС. ВПРОЧЕМ, ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ ИНТЕРВЬЮЕРА ВРЯД ЛИ ИМЕЮТ ЗНАЧЕНИЕ. ЧЬЯ БЫЛА ХИЖИНА, Я ВСЕ РАВНО НЕ ЗНАЮ, ПОЭТОМУ ИМЯ НАЗВАТЬ НЕ МОГУ. ЗАТО Я ЗНАЛА, ПРО КОГО НАДО СПРОСИТЬ У ШЕРИФА СЛЕДУЮЩИМ.

– Нет, правильно говорить «Брошмеир», как «брошь» и «мэр», оба слога чуть помягче. Но она была… мы знали ее, как чудаковатую племянницу Ремара Ланди. Наверное, когда они жили в лесу, среди деревьев, кто-то из ребят постарше рассказал ей об Озерной Ведьме, точно не знаю. И она, наверное, приняла легенду близко к сердцу. Я все к чему: с головой-то у нее беда. Да и мы у костра те еще байки травили – все юные детективы, и все готовы биться об заклад, что Джефферсона и Крейна прибрала Стейси Грейвс. Это случилось сразу после большого пожара 1965 года, Медведь вам рассказывал? Хорошо, хорошо. Учите историю (запикано), спички детям не игрушка. То есть у всех нас уже тогда дури в голове хватало. Ну и вообще, жизнь в лагере – это же кайф. Да, прежде чем спросишь, опознал ее в присутствии Дона Чемберса именно я. Но это было потом. Две трагедии спустя, так сказать. Первая – Антея, Антея Уокер. Шестнадцати лет, росточку невысокого. Наверное, ей было суждено свалиться в большой кухонный котел. Только она туда не падала, все мы знали. Как можно упасть во что-то, куда едва помещаешься? Насколько мы поняли, она залезла туда на спор – писать об этом, конечно, не надо. Мидж и Ган Сэддлбэк – как раз они и пытались в то лето раскрутить лагерь в Виннемукку – заливали нам вот что: Антея в хижине номер два вытащила короткую соломинку, значит, ей выпало сбегать в столовую и посмотреть, что за таинственное мясо готовят к завтрашнему обеду. Но Антея – все звали ее Тея, она дружила с Брошмеир, понимаешь? Наверное, поэтому Эми Брошмеир и смогла подойти к ней сзади так близко – и толкнуть в котел.

ТУТ ДЛЯ НЕМЕСТНЫХ НАДО ПОЯСНИТЬ: КОГДА ШЕРИФ ГОВОРИТ, ЧТО ВСЕ БОЯЛИСЬ ОЗЕРНОЙ ВЕДЬМЫ, ОН НАМЕКАЕТ НА ТО, ЧТО НАМ С ВАМИ ИЗВЕСТНО. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ПРУФРОКА НИКТО НЕ В КУРСЕ, КАК СТО ЛЕТ НАЗАД МАЛЬЧИШКИ И СТЕЙСИ ГРЕЙВС ИГРАЛИ В «ВЕДЬМУ» НА МЕЛКОВОДЬЕ ОЗЕРА, В КОТОРОМ ПОДНИМАЛАСЬ ВОДА, И ЕЕ СХВАТИЛИ И КИНУЛИ В ВОДУ ПОДАЛЬШЕ, ЧТОБЫ ОНА ДОКАЗАЛА, ЧТО НЕ ВЕДЬМА, ПОТОМУ ЧТО ВЕДЬМЫ НЕ ТОНУТ, ЭТО КАЖДЫЙ ЗНАЕТ, И ВОТ ЧУДО, ВОДА ОТКАЗАЛАСЬ ЕЕ ПРИНИМАТЬ – СТЕЙСИ ПРОСТО БУХНУЛАСЬ СВЕРХУ, ВЫГНУЛА ПО-КОШАЧЬИ СПИНУ, ЗАШИПЕЛА НА МАЛЬЧИШЕК СКВОЗЬ ПАТЛЫ И КИНУЛАСЬ НА ЧЕТВЕРЕНЬКАХ НА ДРУГУЮ СТОРОНУ ОЗЕРА К СВОЕЙ МАМЕ, КОТОРУЮ К ТОМУ ВРЕМЕНИ УЖЕ УБИЛ ЕЕ ОТЕЦ И ГДЕ-ТО СПРЯТАЛ. ВОТ ТАК И РОЖДАЮТСЯ ЛЕГЕНДЫ, СЭР.

– Так вот, это было вечером в пятницу. А в субботу вечером (запикано короткое слово) я увидел то, что увидел. Не знаю, надо ли пересказывать, даже для истории. Но… (снова запикано). Вообще-то Медведь, твой учитель, его по-другому и не зовут, все это знает. Он был в четвертой хижине, с шестиклассниками. Так что ничего страшного. Не будет же он эту статью вешать на стену, еще чего не хватало.

ВОТ СЕЙЧАС БУДЕТ ПОЛНЫЙ ОТВЯЗ!

– И кому ты поверишь, журналисту или очевидцу? Никто не видел то, что видел я. Это была она, Эми Брошмеир, тут никакой ошибки (запикано) нет. Одно дело, когда сидишь в кресле перед телевизором. А я стою там, юная мисс, и ком в горле – размером с дыню. Вечер субботы, наш последний вечер перед отъездом. Даже не знаю, почему мы по домам не разъехались, дети-то умирали налево и направо. Я вышел отлить, но сортир (запикано) был на другой стороне лагеря. Поворачиваю за угол и вижу… сначала я решил, что это барсук. До сих пор забыть не могу! Барсук, когда ест, сгибается пополам, будто трахает еду. Вычеркни, не пиши, зря я это сказал. Так уж они едят, так у них глотка устроена. Пища там бродит вдоль позвоночника и выползает назад быстрее, чем ее успевает прогнать пищевод.

ДУМАЕТЕ, ТУТ Я ЧТО-ТО СКАЗАЛА ПРО ЧЕЛОВЕКА-МНОГОНОЖКУ – ОШИБАЕТЕСЬ. ПРОСТО НЕ ХОТЕЛА ЕГО ПЕРЕБИВАТЬ.

– Триго, да-да. Номер четыре. Она переехала в Пруфрок за две недели до окончания учебного года. Ее отец был новым смотрителем плотины. Перед Йенсеном, который там служит сейчас, сменилось человека два или три. Смотритель дамбы – все равно что смотритель маяка. Не знаю, что думал ее отец, когда на эту работу подписывался. Из Монтаны приехали. Она была то ли итальянка, то ли индианка, так я и не узнал. Но коготки, если надо, могла показать. И могла испепелить тебя взглядом. Я такой взгляд потом видел только раз, за все эти годы. В тот день родилась моя дочь. Не важно… Стокса одолели осы. Хауэрт сорвался вниз. Уокер сварилась в котле. Но Эми Брошмеир… она ела, это без шуток. А потом подняла голову, оторвавшись от Триго. От того, что от нее осталось. Волосы у Эми перепутались, ночнушка вся в клочья, нижняя часть лица – черная, от (сильно запикано) того, что она сделала с дочкой смотрителя дамбы. Представляю, что было бы, если бы я подбежал к ней, оторвал Эми Брошмеир от ее жертвы. Сразу она не умерла, нет… Я про дочку смотрителя. Но не могла и слова вымолвить. Ее горло… именно я подтвердил, что это Эми Брошмеир, что я видел ее – такие волосы в лагере были только у нее. На следующий вечер мистер Триго заперся в комнатке управления дамбой. Совсем тронулся, все клял себя, что привез дочь в богом проклятое место – сама знаешь, как оно бывает. В ту ночь озеро вышло из берегов и докатилось прямо до здания банка, и только тогда Дон Чемберс пальнул в окно. А озеро тем временем залило тротуары, поднялось до второго кирпича. В жизни не видел, чтобы вода так свирепствовала, буквально жаждала всех нас проглотить. Услышав, как Дон Чемберс вышибает стекло, я впервые прочувствовал, что такое звезда шерифа. Он смотрелся как Маршалл Диллон в «Дымке из ствола»! Вылитый Чак Коннорс.

ДЖЕЙД ПРЕДПОЧИТАЕТ УЖАСТИКИ, А НЕ КРИМИНАЛ.

– Тебя тогда еще на свете не было. Так вот, статья про Эми Брошмеир. В больнице она съела одеяло. Говорят, у нее из глотки вытащили два фута одеяла. По мне, другого доказательства и не требуется. Как я уже сказал, мы всю неделю у костра только и говорили, что про Озерную Ведьму, и тут я первым делом про нее вспомнил. Потому и не кинулся оттаскивать Эми от девчонки Триго. Но (запикано) мне тогда было одиннадцать лет, и мочевой пузырь требовал – опорожни меня. Вот я и дунул (запикано) на своих ходулях прямиком к воде. Мы же знали, Стейси Грейвс туда нельзя: Иезекииль под водой уже затянул свою песнь дьявола, а к ведьмам он, как известно, относился без большого почтения, поэтому там я и спрятался и ни разу не оглянулся, закрыл лицо руками, затаил дыхание, насколько смог, а в голове так и стояла картинка: ведьма скребется и царапается на поверхности воды прямо у меня за спиной, но вода ее не пускает. Говорю тебе, мне было всего одиннадцать. Стейси Грейвс – просто страшилка, чтобы вечером загонять детишек домой. Впрочем, реальный мир не лучше, если в нем попадаются такие экземпляры, как Эми Брошмеир. Извини, детка, если развенчал твои фантазии насчет Озерной Ведьмы (запикано). Мой жетон говорит, что я должен полагаться на улики, а не на городские легенды. И запомни, показания очевидца хороши, если у него нормально с головой, я же был одиннадцатилетним мальчишкой. Дон Чемберс мне растолковал, что именно я видел, после его слов все прояснилось, он мне все хорошенько объяснил. И когда он пересказал мои же слова, тогда и я услышал их, как очередную байку у костра. В этой байке были факты, которые могли ему пригодиться, например, всклокоченные волосы, ночнушка, ему все это пригодилось, чтобы нас же обезопасить, вот так оно и было в лагере Виннемукка. Оно и к лучшему. Дурные воспоминания.

ДУРНЫЕ, СЭР, – ПОНЯТИЕ ОТНОСИТЕЛЬНОЕ.

– Ты на него похожа. Тебя воротит от этого рассказа? Круги под глазами появились.

ВЫ ЕЩЕ УДИВЛЯЕТЕСЬ, ЗАЧЕМ Я ТАК СЕБЕ ГЛАЗА МАЛЮЮ.

– Да, я заметил. А газета, между прочим, подробности печатать не стала. Фамилия отца была Триго, как, понятное дело, и девочки, и ее все так и звали, наверное, потому что мисс Спелмен в первый день прочитала фамилию в журнале. Но у нее было имя… и звали ее Мелани. Мелани.

СИМПАТИЧНОЕ ИМЯ, СЭР.

ОЧЕНЬ ДАЖЕ СИМПАТИЧНОЕ.

Не ходите в лес… одни!

В «Кошмаре на улице Вязов» отец Нэнси – детектив из отдела убийств, поэтому у нее, можно сказать, неограниченный доступ ко всему участку. Она заявляется туда, как к себе домой, свободно общается со всеми полицейскими, как и Татум из «Крика», где у героини в полиции работает старший брат Дьюи, и другие полицейские ее спокойно пропускают.

Только Джейд – не Нэнси.

Мэг останавливает Джейд у прямоугольной стойки для посетителей и не пускает ее вглубь здания – там кабинет Харди, комнаты с архивами и вещдоками, две камеры предварительного заключения, и единственное помещение, к которому у Джейд есть доступ раз в две недели: инвентарная для уборки.

– Общественные работы, – объясняет Джейд, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал небрежно, будто есть другие двадцать мест, где она с удовольствием бы оказалась.

– Что за работы, дорогая? – Мэг дважды хлопает накладными ресницами.

– Ну… вы же знаете. – Джейд закатывает левый рукав комбинезона и показывает свой красный от ярости шрам, к которому она недавно пририсовала лапки сороконожки, мол, самоубийство – это насекомое, оно ей совершенно нипочем.

Мэг втягивает воздух сквозь зубы и быстро отводит взгляд. Джейд и сейчас слышит, как ее дочь Тиффи блюет в высокую траву. Яблочко от яблони.

– Шериф сказал, что я могу помочь вам с архивными документами, – объясняет Джейд елейным голоском.

– В рабочее время – сколько угодно, – отвечает Мэг с той же приветливой фальшью.

– Но вы уже здесь.

– Сейчас особые обстоятельства.

– Домой мне пока нельзя, – признается Джейд, пожимая плечами, мол, у меня тоже обстоятельства, но рассказывать о них не собираюсь, она намеренно отводит взгляд, что значит – углубись она в эти самые обстоятельства, и ее фасад крутой девчонки рассыплется в пух и прах.

Мэг прикусывает губу, крутится вместе со стулом, делая пол-оборота, постукивает колпачком ручки по верхним зубам, и Джейд воспринимает это как напоминание – грызть ручки в офисе шерифа нельзя.

– Почему все здесь? – Джейд не в силах удержаться от вопроса, потому что Мэг еще пару раз неторопливо постукивает по своим зубкам. – Кто-нибудь умер?

Ни один мускул на лице Мэг не дрогнул, она просто смотрит вокруг, думая, чем занять Джейд. Что поручишь девчонке с нулевым, вернее, с отрицательным доступом, то есть девчонке с липкими пальцами, жадными глазами и к тому же недовольной властями. Ее нужно держать на расстоянии вытянутой руки, чтобы не было беды.

– У тебя вроде была другая рабочая одежда. – Мэг многозначительно прижимает указательный палец к кончику носа.

– Та сейчас в стирке.

– Что под комбезом?

– В каком смысле…

– Под ним ты прилично одета?

– Я уборщица, что тут такого?

– Слишком много карманов, – объясняет Мэг, заглядывая Джейд прямо в душу, – слишком просторный. В таком ловкая девушка семнадцати лет от роду может целую вешалку с одеждой вынести.

Джейд медленно расстегивает молнию, глядя Мэг прямо в глаза. Снимает комбинезон, скатывает в рулон и аккуратно, чтобы не перевернуть ящички с почтой и коробочки с карандашами, кладет его на стол Мэг. Она осталась в футболке с рекламным постером музыканта Раймонда Петтибона, на нем изображена мертвая девушка по имени Джейни с обнаженной грудью, а ее друг спрашивает стоящего рядом Иисуса, почему же, если он Христос, ему не воскресить Джейни?

Мэг неодобрительно поджимает губы.

– Могу снова надеть, – предлагает Джейд, садится и, ссутулившись, подается вперед с видом заправской преступницы. – А там, кто знает, могу и все степлеры спереть и толкнуть по хорошей цене на улице. В наши дни у детишек с канцтоварами туго, Тиффи наверняка вам говорила.

– Разложи почту по конвертам. – Мэг встает, изображая из себя строгую училку.

– Рада послужить обществу. – Джейд подбирает комбез и тащится вслед за Мэг… к соседнему столу?

– Я буду за тобой приглядывать, – поясняет Мэг.

– Да я только рада, – заверяет Джейд, надеясь устроиться на пустом вращающемся стуле, но Мэг откатывает его в сторону и заменяет на раздолбанный табурет.

– Для осанки полезно, – сообщает Мэг и заводит руку за спину Джейд, помогая ей выпрямиться, но не касаясь, ведь это чревато обвинением в домогательствах ко временному сотруднику.

Джейд послушно выпрямляет спину, садится на табурет верхом, берет у Мэг конверты и листовки, терпеливо выслушивает инструкции: что с этим делать, какой нужен результат, бла-бла-бла. Листовки бледно-зеленые, насчет общественного опроса, призванного ограничить воздушное движение над Пруфроком.

Обхохочешься!

– Извините, Шерлок. – Джейд облизывает конверт номер один, кладет в сторонку – запечатанные будут в отдельной стопке. Потом берет второй, отчаянно стараясь, чтобы сгиб получился аккуратным.

Конвертов примерно сорок или около того. Мэг пристально наблюдает за ней, хмыкая, когда Джейд тормозит, и одобрительно мурлыча, когда работа двигается успешно. Солнце садится, и верхний электрический свет затмевает дневной. Телефон звонит, попискивает радиосвязь, шаркают по полу ноги, а волосы Джейд, намазанные кремом для обуви издают едкий, дурманящий запах, от которого ее клонит в сон.

На цифре сто четырнадцать Джейд касается лбом крышки стола, надеясь передохнуть, но Мэг откашливается, типа, не спать, и Джейд вздрагивает, откидывается назад.

– Сколько времени прошло?

– Работай, пока работается, – велит Мэг. – Будем надеяться, твоя нагрузка шерифа устроит.

– Прекрасно. – И Джейд случайно-нарочно надрывает листовку, которую старается аккуратно сложить.

– В утиль. – Мэг жестом посылает Джейд к урне на другом конце комнаты, рядом с принтером – та же модель, что и в библиотеке, возможно, заказывали у одного поставщика, и Джейд, волоча ноги к своему табурету, понимает: рвать листки нет смысла, если всякий раз придется таскаться к урне. Но спине и правда лучше. Может, табурет – не такое вредное изобретение, как ей всегда казалось.

– Чем пахнет? – спрашивает Мэг несколько минут или часов спустя, прерывая сон, в который медузой погрузилась Джейд. – Ты, случайно, не пролила бензин на… – Кнопкой своей ручки она тычет в свернутый комбинезон.

– Машину я не вожу, – отвечает Джейд скрипучим голосом. – А газонокосилку мне не доверяют.

– Пожалуй, разумно, – соглашается Мэг и вновь погружается в компьютер.

Через сто тридцать заклеенных конвертов, когда на столе опасно громоздятся уже четыре стопки, в комнату, распахнув двери, как в салуне на Диком Западе, входит Харди.

– Меган, мне надо… – начинает он и осекается, увидев Джейд.

– Шериф, – приветствует его Джейд, платя той же монетой – он напугал ее вчера вечером.

– Чем ты здесь занимаешься?

– Общественными работами, – выпаливает Джейд.

– Она раскладывает листовки по конвертам, сэр, – поясняет Мэг, глядя на Харди поверх очков и давая понять, что здесь он только мешает, в приемной ему делать нечего.

– Ясно, ясно. – Шериф потирает нос тыльной стороной ладони, выросшая за шесть часов щетина шуршит о жесткий воротник рубашки.

– Все норм… – спрашивает Мэг, заканчивая предложение глазами.

– Из штата понаехали. – Харди пожимает плечами, словно браться за дело о смерти Основателя ему не хотелось. Чтобы показать, насколько спокойно он к этому относится, Харди вешает коричневую куртку на не украденную Джейд вешалку, сверху водружает официальную шляпу с плоскими полями, срывает с себя ремень и швыряет на боковую стойку с документами с такой силой, что Джейд становится страшно: вдруг его служебный револьвер выстрелит ей прямо в живот.

– Можешь идти, – разрешает Харди. – Ночь предстоит длинная.

– Как же я весь кайф пропущу? – усмехается Мэг.

– Не знаю, что бы я без тебя делал. – Проходя мимо ее стола, Харди достает из кармана рубашки что-то кургузое и черное, кладет в стаканчик для карандашей из проволочной сетки на столе Мэг и для верности дважды хлопает по ребру стаканчика. – Если позвонят…

– Перенаправить через коммутатор, – заканчивает Мэг. – Узнать, кто звонит, и сообщить вам.

– Моя верная Пятница, – говорит Харди и несется дальше.

Джейд понятия не имеет, что это за порнографическая кличка, да оно ей и ни к чему.

В коридоре Харди останавливается, ослабляет узел коричневого галстука, который Джейд заметила только сейчас.

– Ты вроде должна начать завтра, – вспоминает он, и голос его гремит на весь участок.

– Я ранняя пташка, – парирует Джейд, сверкая зловещей улыбкой.

– Ну и ешь своих червячков… – Харди исчезает в конце коридора, на ходу развязывая галстук.

– Разве так себя ведут приличные девушки? – с укоризной замечает Мэг, не удостаивая Джейд взглядом.

– Я женщина, услышь мой рев! – цитирует Джейд австралийскую певицу Хелен Редди и страстно облизывает очередной конверт, представляя, что язык изодран в клочья, а по зубам сочится кровь.

Через час Джейд уже на седьмой пачке, и работе не видно конца и края. Стоит поднять голову, ей мерещатся бледно-зеленые листовки. Угол стены возле принтера – гигантская складка, и сама Джейд словно находится внутри белого конверта. У табурета, к которому она приклеилась, липкая поверхность, потому что ее облизал огромный язык. А Мэг – жирная копна черных волос, они упали вниз, спутали все бумаги, и Джейд не может их ни подцепить, ни оттолкнуть прочь.

Она поднимает руку, и Мэг тут же откликается.

– Да?

– Туалет?

– Спроси как следует.

– Могу ли я посетить кабинку в женском туалете, который знаю так хорошо, что лучше некуда? – спрашивает Джейд, полностью признавая поражение. – Ту, которую я мою последние несколько…

Мэг проводит ее по коридору.

– Секретарша и по совместительству дежурный конвой, – язвит Джейд. – Обслуживание по полной программе.

– Не стесняйся, лезь прямо через окошко, – парирует Мэг, – решетка проржавела насквозь.

– Ночь – эмбрион, – декламирует Джейд и заходит в кабинку. Потом моет руки, мельком видит свое отражение в зеркале. – Девочка-ужастик спешит на помощь, все выше и выше…

Мэг отводит ее назад в приемную, и Джейд кажется, что это камера, а ее город – тюрьма.

Отличный был план – нарыть в участке информацию о том, что творится в Терра Нове, ага. Но проходя с мрачным видом мимо стола Мэг, Джейд все-таки засекает, что на проволочном стакане для карандашей, куда Харди положил неизвестно что, написано: РАСШИФРОВКА.

Так-так-так!

– Может, я что-нибудь другое поделаю? – скулит Джейд.

– Закончишь с объявлениями – налепишь марки, – отвечает Мэг, глядя прямо на Джейд, возможно, хочет, чтобы та отвела взгляд.

– Значит, лижем дальше. – И Джейд опять садится на табурет.

Еще две стопки – она будет орудовать до седьмого пота, фантазирует Джейд, и тогда клейкую сторону марки можно увлажнять у себя под мышкой, а потом лепить марку на конверт. Развлекаемся как можем!

Теперь вымазанные пальцы Джейд оставляют на непорочно белых конвертах серые разводы – ничего страшного, жители Пруфрока поймут, что конверты заклеивал человек, а не машина…

Хотя кому какое дело? Кого вообще волнует вся эта канитель?

Немного погодя Джейд вновь опускает голову на стол, чтобы хоть на миг вырваться отсюда, забывает, что и не думала спать, и вдруг видит, что она в полном одиночестве, будто ее засосало в какое-то пространство, где заправляет слэшер Фредди.

Она смотрит на дверь – нет ли там блеющей овечки? На другую – не выползает ли через нее мешок для трупов? Переводит взгляд на бачок с питьевой водой – есть ли там вода?

Пока есть.

Джейд правой ногой постукивает по полу, проверить.

Это не овсяные хлопья. Все тот же пол.

Может, это ей не снится? То есть… то есть на сей раз Мэг не стала ее будить? Джейд напрягает слух – ага, Харди в своем кабинете вещает менторским тоном, Мэг внимает, в паузах поддакивает, периодически наступает тишина – наверное, кто-то что-то сообщает по двусторонней связи.

Джейд пытается проскользнуть к вожделенному стакану для карандашей на столе Мэг и с опозданием понимает – ноги продолжают спать, она кренится набок, задевает коробочку со скрепками и отправляет ее в полет.

Джейд делает нырок – чтобы скрепки не рассыпались по полу.

Она аккуратно кладет их на место, проверяет коридор – Мэг может появиться в любую минуту, – садится в кресло Мэг и выуживает из стакана для карандашей диктофон, который туда бросил Харди.

Диктофон, который пахнет самим Харди, уютно втыкается в компьютер Мэг, будто сам знает нужное гнездо, и Джейд понимает, что значит «моя верная Пятница». Но в ту же секунду – конечно же – голос Харди в кабинете становится громче, значит, разговор, который он и Мэг ведут неизвестно с кем, завершен.

– Блин, блин, блин! – шепчет Джейд, жмет на клавишу в поисковике Мэг, входит в свою школьную почту, вводит пароль раз, другой, вспыхивает предупреждающий сигнал – еще одна неудачная попытка, и ее заблокируют до завтра.

Действуя очень аккуратно, она вбивает буквы «Хаддонфилд» задом наперед, заменяя гласные символами и цифрами. На экран выпрыгивает ее почта. Джейд открывает на диктофоне единственный файл и отправляет его себе письмом в ту самую минуту, когда дверь в конце коридора закрывается, и слышно энергичное постукивание – туфли Мэг, она спешит по коридору. Но файл еще не загрузился, слишком тяжелый, блин, блин, блин!

Джейд все равно нажимает отправку, немного выжидает, потом выдергивает диктофон из гнезда – на экране вспыхивает надпись УСТРОЙСТВО ИЗВЛЕЧЕНО С ОШИБКОЙ, но Джейд двигает его по столу, двигает… Поднять руку и перевалить диктофон через металлическое кольцо стакана для карандашей с надписью РАСШИФРОВКА нельзя. Станет ясно, чем она тут занималась.

Неужели попалась? Сейчас ее схватят и притащат туда, где она и так сидит, сорвут с нее маску? Вряд ли. Во всяком случае, сначала она прослушает запись.

Если поднять руку, закрывающую диктофон, Джейд сразу себя выдаст, поэтому она оставляет руку рядом со стаканом, наваливается на стол, будто переутомилась, а рука оказалась там совершенно случайно.

– И что мы здесь делаем? – интересуется Мэг, внезапно появившись рядом.

Джейд притворно вздрагивает, мол, подумаешь, вздремнула. Мышка в ее руке машинально открывает последнее письмо от мистера Холмса – верхнее сообщение в почтовом ящике. Оно открывается, и можно предположить, что письмо пришло недавно.

– Просто… – Джейд сглатывает, призывая на помощь всю свою смекалку, – мистер Холмс написал. – Она откидывается назад, протягивает руку, приглашая Мэг заглянуть в ее почту. – Мой отец в интернет не верит, – добавляет она, съеживаясь от того, что вынуждена разыгрывать такую убогую карту.

Мэг проглядывает письмо. Речь идет о вольностях, которые себе позволила Джейд с библиографией в последней работе, и самая большая из них – библиографии нет вообще.

– Я… – снова мямлит Джейд после затянувшейся паузы. – Спросите шерифа Харди. Я вовремя работу не сдала, он хотел, чтобы я все-таки ее написала.

– Шериф?

– Мистер Холмс. По истории.

– Разве ты не окончила школу?

– Все сложно.

– Охотно верю, – говорит Мэг, придвигаясь, но пока не вытесняя Джейд, на что Джейд реагирует слишком бурно, задевает проволочный стакан для карандашей, и тот падает со стола, следом за ним птицей пикирует цифровой диктофон.

– Блин, блин, извините! – Джейд подскакивает так, что кресло на колесиках ударяется о шкафчик с документами.

– Вот почему все должны находиться на своих местах! – шипит Мэг, собирая разбросанные предметы, и поднимает диктофон. – Если он сломался…

Джейд кивает, мол, виновата. Только в этом, больше ни в чем.

– Пиши ответ, – велит Мэг, указывая на электронное письмо на экране. – Не хочу препятствовать учебному процессу. Летом учителя просто мечтают получать письма от своих учеников. Особенно пенсионеры.

Джейд кладет пальцы обеих рук на клавиатуру и пишет как можно короче: «Только что закончила, завтра к полудню пришлю – док или пдф?» Она отправляет письмо с самым торжественным видом – так пианист, беря последнюю ноту, нажимает на белую клавишу, но, фантазируя на фортепианную тему, случайно открывает файл, прикрепленный выше. Джейд в ужасе – вдруг из колонок Мэг раздастся невнятное бормотание Харди? Но у компьютеров свои приколы – цифровые байты просто объединяются, открывая текстовый документ.

– Ему и печатная копия нужна? – спрашивает Мэг, возможно, из опыта Тиффи, ведь она знает: цифре Холмс всегда предпочтет бумагу.

Возможно, чтобы читать работу, покуривая у себя на крылечке.

– А можно? – спрашивает Джейд.

Мэг кивает – продолжай, и так ясно, от тебя одни хлопоты, Джейд нажимает клавишу «печать», и – блин, блин, блин – вот попала! Это один из ее списков, либо итальянские ужастики, сначала самые длинные названия, потом покороче, либо «Актеры, сыгравшие свою первую роль в слэшере»!

Если честно, оба списка так себе.

Валик принтера оживает, поднимается и начинает выплевывать страницы – не одну, если бы это был список итальянских ужастиков, а трех- или четырехстраничный документ, тут тебе и Том Хэнкс и Джордж Клуни, Дженнифер Энистон и Дафна Зунига, все звезды первой величины, и Мэг просто не может обойти их молчанием.

Мэг, читая служебную записку, подходит к Джейд, берет распечатанные листы и бегло просматривает.

– Джонни Депп?

– «Кошмар на моей улице», – бормочет Джейд, прикусывая верхнюю губу.

Мэг делает глубокий вдох и медленно выдыхает, затем отдает Джейд распечатку.

– За использование служебного оборудования мы вычтем из отработанного тобой времени пятнадцать минут.

– Спасибо. – Джейд аккуратно закрывает почту и поворачивается в кресле, как бывалый местный клерк, на коленях у нее чудом оказывается ее комбинезон.

– Он клевый, надо отдать ему должное, – бросает ей вслед Мэг.

Джейд оглядывается. Кого она имеет в виду?

– Джонни Депп. – Мэг игриво вскидывает брови. – Раньше у меня на стене висел его постер.

– А Брэд Питт снимался в ужастике «Сокращая класс», – сообщает Джейд.

Мэг обдумывает обе реплики, не видя прямой связи, и заключает:

– Ясно, у вас свои дела. В смысле, у тебя с мистером Холмсом.

– И со школьным округом, – добавляет Джейд, скатывает список дебютных слэшеров в трубочку и легонько хлопает им по столу, видимо, подавая Мэг сигнал – выведите меня отсюда, пожалуйста.

– Неужели двенадцать часов прошло? – спрашивает Джейд как бы в шутку, толкая дверь.

– Погоди, – говорит Мэг, выставляя из участка ходячую проблему по имени Джейд, – доживешь до моих лет, отдашь что угодно, лишь бы вернуть эти самые часы.

Джейд сует комбинезон под мышку вместе с распечаткой и, шагах в пятнадцати от здания, когда все ее внимание приковано к телефону – звуковой файл скачивается, – вдруг слышит звук, хуже которого и не придумать: в темноте справа блеет овечка.

Джейд вздрагивает, хватает ртом воздух, заходится кашлем и наклоняется, упираясь руками в колени, борясь с рвотными позывами.

Блеянье раздается вновь, теперь чуть протяжнее, будто чудовище сознает, какую может вызвать реакцию. Глаза Джейд привыкли к темноте, она различает фигуру, которая выходит на свет, и поскольку Джейд есть Джейд и знает то, что знает, то готова биться об заклад своим последним вздохом – который только что выкашляла, – что объятая тенью фигура на кривых ногах сейчас затопает к ней, растопырит руки, и пальцы-ножи на правой оцарапают стену, дерево, ее горло – да что угодно!

– Эй, полегче! – восклицает этот Фредди.

Этот голос знаком Джейд еще с детского сада.

– Бэннер? – спрашивает она. Неужели Бэннер Томпкинс?

Он делает шаг вперед, переворачивает в руке песочные часы… только это не песочные часы, а манок – есть такие баночки с воздушным механизмом внутри, когда ее переворачиваешь, раздается крик оленя. У Бэннера через плечо винтовка, под глазами боевая раскраска, охотничьи штаны заправлены в сапоги.

– Джейд, – приветствует ее он, и оба поднимают глаза, потому что мир становится галогенно-белым: с визгом подъезжают два пикапа, первый передним колесом заезжает на траву. В кузовах сидят несколько охотников.

– Что? – интересуется Джейд скорее для проформы.

– Пока! – Бэннер касается края соломенной ковбойской шляпы и прыгает на сиденье первого грузовичка, который тут же отъезжает.

– Кто? – спрашивает Джейд, потому что первый вопрос дал поразительный результат.

Она отходит в сторону, пропуская машины, и видит насупленные лица выпускников средней школы и их отцов, они сидят друг напротив друга на скамейках, приклады винтовок упираются в колени, длинные стволы направлены к небу – солдаты, что ли? Прямо война.

С кем – с оленями?

Последний, кого видит Джейд, – Ли Скэнлон. Он оглядывается, держась за откидной борт кузова, губы крепко сжаты, глаза смотрят на нее с мольбой, типа, его похищают и надо, чтобы кто-то об этом сообщил властям.

Джейд следит за габаритными огнями, около выезда на шоссе они утекают направо. Но дороги там только для лесовозов, все они сходятся у Старого моста, в двух милях ниже по ручью. И мост ведет к Национальному заповеднику Карибу-Тарги, на другой стороне озера…

– «Челюсти», – наконец соображает Джейд, запоздало опознавая оба грузовика. Есть в «Челюстях» одна комическая сцена, где лодки борются за место на воде, за право доставить акулу-убийцу на остров Эмити.

В реальной жизни это совсем не смешно. Во взгляде Ли Скэнлона, который Джейд видела полсекунды, явно читался страх. Вряд ли акулы водятся в горах. И вряд ли такая разношерстная команда селян способна убить слэшера – вспомним четвертый «Хэллоуин».

Джейд вспоминает стадо погибших лосей на лугу «Овечья голова», на другой стороне озера. А ведь лоси куда выносливее людей… У нее мелькает мысль: не вернуться ли в участок, не попросить ли Мэг передать Харди, что на бензоколонке творится что-то странное? Как бы люди не пострадали.

Впрочем, слэшер все равно сделает то, что задумал. Большие и неподвластные времени колеса не остановишь, они так и будут перемалывать тех, кого суждено перемолоть. Что остается? Смотреть в оба – вдруг такое колесо катится прямо на тебя?

Джейд вставляет наушник в одно ухо, потом в другое, покачивает головой, проверяет шнур – в уши течет монотонное журчание Харди:

«Тот, что был похож на Джорджа Пеппарда в молодости? Или он для тебя староват, Меган?»

Джейд украдкой оглядывается – никого рядом нет? В ухо шепчет Харди, и ей уже не так одиноко. Она сразу замечает, что Харди говорит о ком-то в прошедшем времени. Он сказал «был похож», а не «похож». Динь-динь-динь, готовьте человеку надгробие, свое отплясал.

Джейд понятия не имеет, кто такой «Джордж Пеппард», хотя ей нравится, как Харди делает ударение на втором слоге. Ей даже охота это слово повторить, но только он, понятное дело, ее не ждет, знай себе бубнит. Быстро-быстро она ставит диктовку на паузу, ищет в интернете «Джорджа Пеппарда» и понимает, что Харди прав. С фото глядит один из Основателей, щегольская улыбочка, роскошная копна волос, мягкая обходительность – спутники больших денег.

Дикон Сэмюэлс.

Чтобы убедиться, Джейд находит в телефоне и его, сравнивает с Пеппардом – да, все правильно.

Харди молодец, заработал очко.

– Спасибо, сэр, – благодарит она и снимает его голос с паузы.

«Разрешения как такового у него не было, нет, вычеркни, вычеркни, удали. Пиши, я его предупреждал, так лучше? Да, видно, кто-то решил устроить фейерверк, бах, пшик, бах, пшик, оранжевые шары дугой взлетали из старого лагеря и с шипением гасли в озере».

– Значит, это был ты, – обращается Джейд к Дикону Сэмюэлсу и поднимает голову, словно отсюда можно увидеть Кровавый Лагерь. Но если обитатели Терра Новы облюбовали старый лагерь для пальбы с фейерверком, где теперь будут тискаться, лобызаться и бухать детишки из Пруфрока? И самое главное для Джейд: ей-то где пересидеть пару ночей, когда понадобится?

«Только это не был фейерверк. – Харди говорит тише, будто прячется в спортзале на переменке. – Понимаешь… у него там стояло ведро с бензином, на стартовой площадке для гольфа, он там подстриг траву, чтобы не мешала махать клюшкой. Стартовая площадка – это как, черт… извини, извини. Это как «база» отбивающего в бейсболе, такая лужайка вокруг лунки. Ясно выражаюсь? Короче, что он придумал… Погоди, мне надо распорядиться, иначе в небо рванет его задница, а не… Сейчас, все растолкую.

Короче, у него были дорогущие мячи для гольфа, «Диксон файерс», никак не иначе, а в паре шагов стояла зажженная свеча – чтобы мог дотянуться при замахе, не двигая ногами, стоя на месте. Знаешь, про что я, твой Дон играет, сто раз видела, как он лупит в сетку на заднем дворе. Что же этот Сэмюэлс придумал? Окунать головку клюшки в ведро с бензином – а клюшка у него, чтоб я сдох, Меган, ручной работы японской фирмы «Маруман», может, они делают и самурайские мечи? Эти клюшки – такие же смертоносные. Одна стоит, как два моих грузовичка, либо половина моего дома – и головку такой клюшки он макает в бензин! Если кто спросит, клюшка сейчас – вещдок. Будем надеяться, никто не спросит. Знаешь, бирки иногда отваливаются, вещички теряются. Город маленький, за всем не уследишь, людей не хватает. Клюшка-то хорошая, из высокой травы можно шибануть мяч ярдов на десять дальше, чем обычной. Мы с Сэмюэлсом примерно одного роста. Вернее, были. Извини, опять забегаю вперед.

Короче, он шуровал головкой клюшки в ведерке с бензином, выуживал оттуда мокрый мяч, тот держался прямо по центру, точно на логотипе, а потом, чтоб я пропал, принимался его подкидывать, жонглировать им, как мячиком на ракетке, прямо великий гольфист Тайгер Вудс – только клюшка не с широкой головкой, а с узкой, горбатой. Вот это зрелище! Когда я первый раз увидел, просто обалдел. Еще подумал: может, рекламу снимают? И я заодно прославлюсь.

Что он делает дальше? Подкидывает диксоновский мячик, примерно на уровень выше головы, а сам, пока мяч опускается, головкой клюшки машет над пламенем свечи, та вспыхивает оранжевым светом, но с ритма он не сбивается и успевает поймать на клюшку падающий мяч.

Соображаешь? Теперь головка «марумана» горит, искрит, и мяч тоже загорается, скачет вверх-вниз, вверх-вниз. Когда я туда приехал в первый раз, думал, загляну тайком в пятую хижину, наверное, отец тебе про нее рассказывал, ладно, это я отвлекся, так вот, когда я увидел его маленький фокус, просто рот раскрыл. Дикон Сэмюэлс – на всех обложках журналов про гольф, так? И дело не в том, что у него деньги из ушей лезут. Просто кому-то это дано. Или было дано.

Короче, он, как Тайгер Вудс, подбрасывает мячик, подбрасывает, прямо сливается с ним в одно целое – как Чеви Чейз, помнишь тот фильм? Ладно, забудь. Тебя тогда и на свете не было. И вот Сэмюэлс жонглирует, жонглирует, колени вверх-вниз вместе с мячиком, типа, а потом как махнет «маруманом», как жахнет по мячику – в жизни такого красивого удара не видел, чем хочешь клянусь, и вот он весь подался вперед, как бы завершая удар, и я сразу понял: он не просто гольфист, в детстве наверняка играл в бейсбол.

И мячик, Мэг, летит, как огненный шар, только искры сыплются, всякий раз, как он лупит по мячу клюшкой – и взмывает, что твой метеор, прямо над озером, потом хлюпается в морозилку Иезекииля, вдогонку к другим мячам, которые он туда уже забабахал.

Как я его за такую красоту штрафовать буду, Мэг? Или за то, что он держал там целое сокровище – ведро с фейерверками «Диксон файерс»? Блин, «Диксон файерс» будто меня услышал, да и загорелся. Это в сводку не записывай. Еще чего не хватало! «Шериф проявляет благосклонность к богатым жителям на другой стороне озера, наверное, его можно подкупить» – спасибо, не надо! Я ведь его предупреждал. Хотя, если бы он позволил мне тоже запулить мяч в озеро, тогда другое дело. Но он вроде как не предлагал, давай на том и остановимся».

Возле аптеки Джейд сворачивает за угол, отбрасывая перед собой тень в свете одного из двух фонарей, которые установил банк для защиты своего банкомата. Ведь Пруфрок кишмя кишит детишками из «Терминатора», да-да. Что еще важно – во всей Плезант Вэлли нет ни одного поля для гольфа. А хоть бы и было, Джейд в гольфе все равно не рубит, тут у нее пробел размером с озеро Индиан. Все же у нее сердце замирает, когда она представляет, как пылающие мячи зависают в воздухе над темной водой.

Так можно запросто влюбиться в богатых людей. В Терра Нову.

Мистер Холмс прав, на все сто.

Ему еще повезло, думает Джейд, что один из гольф-метеоров не прожег его шелковые крылья, когда он летал под небесами.

Хотя он и сам летает с зажженной сигаретой. Если разобраться, кто вообще придумал эти фейерверки над озером, кто, в ответ на предупреждение, попросил провести общественный опрос насчет пользования воздушным пространством?

Она кивает в знак солидарности с мистером Холмсом, возвращает запись на двадцать секунд назад, поправляет левый наушник – не пропустить ни слова.

«В любом случае можно дать долбаную гарантию, что этим Сэмюэлс и занимался, когда угробил сам себя. Ведро с неэтилированным бензином там было? Было. Клюшка в траве валялась? Валялась, ждала, пока ее пометят и упакуют. Свеча, которой он пользовался, догорела, слава богу, не сожгла всю чертову долину. Свидетелей, конечно, нет. Нашла его дочка Мондрагона, знаешь ее, самая старшая из детишек? Чернокожая. Эдакая модель с обложки».

Джейд вскидывает в воздух кулак и победно им трясет. Конечно, следующую жертву нашла именно Лета, кто еще? У последних девушек безошибочный нюх, вечно они натыкаются на выпотрошенные тела, отрезанные головы. Это все ступеньки на пути к предначертанной ей миссии.

«Говорит, что пошла туда, когда огненные шары перестали летать. Она сидела с двумя девушками на причале… погоди, я записал. Да, близнецы Бейкер, может, родители оставили их погостить на недельку, не знаю точно. Может, их подвез Сэмюэлс, когда ездил в город, этого они не сказали. Короче, дочка Мондрагона оставила… вот, их зовут Синн и Джинджер, девчонок Бейкер, оставила их на причале, а сама пошла посмотреть, не взорвался ли Сэмюэлс, или бултыхается в озере, пытаясь погасить пламя. Нет, «бултыхается» она не сказала, можешь пометить. Я так понимаю, что Синн – сокращенное от Синнамон, корица. Едва ли их можно считать свидетелями.

Короче, дочка Мондрагона топает туда вдоль берега, дорога занимает пятнадцать минут, даже в темноте, и… боюсь, ей понадобится доктор, Меган. Хорошо, что ее отец может себе это позволить. Ведь Сэмюэлс… не хочу тебе все описывать… давай просто скажем, что мешок для упаковки трупа, какой я держу у себя в лодке, чтобы напихать туда льда для пива на Четвертое Июля – так вот, он не пригодился. Пришлось попросить жену Мондрагона, Куини, или как там ее, сгонять на кухню их большой яхты и принести несколько пакетов для сэндвичей, на молнии. И вот, пока я стоял и ждал пакеты, предаваясь воспоминаниям, а в мыслях так и мелькала пятая хижина, я разглядел то, что было у меня прямо перед носом, Меган, черт меня дери!

Четкий отпечаток медвежьей лапы, раза в два больше обычного, чтоб мне пропасть! Земля влажная, и когти отпечатались тоже – на два-три дюйма дальше подушечек лап. Здоровенный самец, и, судя по состоянию Сэмюэлса, чем-то сильно недовольный. Рекс Аллен хотел было пошутить, мол, медведь Смоки просто сделал свою работу, открытый огонь и все такое, но я быстро это пресек и тут же просигналил в лесничество.

Их люди скоро приехали – знаешь Сета Маллинса, с двумя «л»? И решили со мной поделиться маленькой тайной – бродит тут мусорный гризли, куролесит вплоть до границы с Вайомингом. Некоторые медведи внезапно проникаются любовью к человечине. И знаешь что? В сумке для гольфа у Сэмюэлса лежал бумажный пакет с выпечкой. Я ее унюхал еще до того, как увидел, сама знаешь, если в комнате пончик, я сам не свой.

Конечно, в наших краях живется скучновато, и маленькая загадка помогает взбодриться, но если какая загадка и была – не считая человека, которого распихали в пакеты для сэндвичей, – то она разрешилась через пять минут, или сколько мне понадобилось, чтобы дойти от растерзанного тела до медвежьего отпечатка.

Приехали детективы из штата, у них и дипломчики что надо, и всякая техника на тысячи долларов, давай искать следы, а там только наши и дочки Мондрагона, она шла босиком. Одно дело, когда босиком идет девушка, другое дело – медведь… сама понимаешь. Еще мы, конечно, натоптали, но, чтобы разрешить загадку, хватило единственного следа медведя, который, как оказалось, не дает покоя Федеральной лесной службе… Выходит, полицейская работа не такая уж и трудная, верно, Мэгги? Кому трудно, так это…»

Джейд вынимает из ушей наушники, наклоняется, чтобы перевести дыхание. Выходит, Бэннер Томпкинс, Ли Скэнлон и остальные поехали охотиться на медведя-хулигана. Медведя-убийцу. Настоящее чудовище! Она копается в телефоне, и тот выплевывает следующую информацию: «Гризли», фильм тысяча девятьсот семьдесят шестого года. «Иногда его называют слэшером с медведем, на самом деле это просто «Челюсти» на суше минус охотник на акул Квинт». Значит, облом.

И все же унывать пока рано. Если бы на куски для морозильника порубили кого-то из пруфроковцев, Джейд точно знала бы: слэшер проснулся из-за преступления двадцатилетней давности, может, даже из-за утонувшей Мелани Харди, и тогда в список подозреваемых мог запросто попасть отец Джейд, что, конечно, было бы просто здорово.

Однако жертвой стал неприкасаемый Основатель, и это другое дело. Что, если его не просто убили, а таким образом, что убийство можно повесить на медведя? Сколько сил надо положить на то, чтобы заманить сюда медведя и тем самым замести следы? Еще важнее – кому это понадобилось? Горожанину, затаившему злобу на того, кто затеял стройку? Таких полно. Терра Нова помешала тому, кто мечтал выйти на пенсию и тихо сидеть на заднем крылечке? Если какой-то из этих вариантов верен, тогда почему сейчас, а не несколько месяцев назад? Или это случилось вчера вечером, потому что кто-то знал: Дикон Сэмюэлс будет один, как всегда?

– Кто ты? – спрашивает Джейд у озера Индиан.

Есть над чем подумать, она с головой уходит в эти мысли, и тут в руке звонит телефон и выскальзывает на землю, она роняет комбинезон, путается в нем и падает, листы разлетаются во все стороны, локоть скребет по асфальту, и в телефон она отвечает резко:

– Вам чего?

– Мне кажется, мы знакомы, в женском туа…

– Ты получила посылку, – напоминает Джейд, ложась прямо на землю, под звездное небо. – Ты нашла… их обоих. Парня в озере. И Основа… Дикона Сэмюэлса. Значит, все и правда началось.

Снова молчание.

– Тебе вернуть штаны? – спрашивает Лета Мондрагон, и Джейд будто видит ее губы, по которым бродит улыбка.

– Мне надо многое тебе рассказать. Я буду твоим… как звали этого чувака типа Пиноккио, с длинным носом? С любовными письмами?

– Сирано де Бержерак?

– Если объединить все, что я знаю, с твоим… всем остальным…

– О чем ты говоришь?

– Вот-вот кое-что начнется. Уже началось – вот что хочу сказать. Ты сама все видела, чем не доказательство?

Лета ничего не отвечает.

– Я не знала, – продолжает Джейд, – что оно переберется через озеро… в Терра Нову. Извини, мне очень жаль.

– У меня много вопросов.

– Я девушка, которая знает все ответы.

– Скамейка, – говорит Лета Мондрагон, в голове у Джейд прокручиваются все возможные скамейки в Пруфроке, наконец она останавливается на той единственной, которую можно считать главной: памятная скамейка Мелани Харди рядом с пирсом. Для Леты, которая весь последний семестр приплывала в школу на «Умиаке», эта скамейка наверняка самая главная.

– Ты на той стороне, – догадывается Джейд. – Хорошо. И пока не знаешь, можно ли мне доверять. Конечно, надо быть осторожной, вдруг все – моих рук дело. Блин, я об этом не подумала!

– Отец считает…

– Родители в слэшерах либо алкоголики, либо хотят поставить решетку на окно в твоей комнате. Иногда – то и другое.

Лета делает глубокий вдох, потом выдыхает, кажется, вот-вот заплачет. Джейд смотрит на другую сторону озера, где пришвартована яхта.

– Это был не медведь. Думаю, ты и сама знаешь.

– Кто-то загасил свечу, – говорит Лета, совсем негромко, будто ее слова предназначены только для Джейд.

– Разве она не сама потухла? – спрашивает Джейд.

Лета не отвечает, и в тишине Джейд вертит головой и мысленно бранит себя: на чьей она стороне? Похоже, не на своей.

– Не важно, – добавляет она.

– Ладно, – робко соглашается Лета.

Джейд подходит ближе к воде, делает еще шаг – и уже стоит в воде по голени, а вокруг плавают ее распечатанные страницы.

– Если свечу погасили, значит, это сделал местный, – заключает Джейд, тоже едва слышно. – Нас всех с яслей учили – в Национальном заповеднике ничего не жечь.

– Но тогда…

– На вашей стороне тоже никому неохота сжигать свой дом, – добавляет Джейд. – А шериф… он спрашивал, ты была в туфлях, когда?..

– Не спрашивал, – отвечает Лета, едва дыша.

– По телефону ничего не получится.

– В три?

У Джейд в это время обед – им можно пожертвовать. Хоть тысячей обедов! Хоть всеми, сколько ей осталось!

– Какое из окон твое?

В ответ одно из тридцати с лишним светящихся окон темнеет, потом снова светлеет.

– Пополудни, – подтверждает встречу Лета.

Джейд кивает и отключается не попрощавшись, прижимает теплый экран телефона к груди, ногам в воде даже не холодно. Она мысленно говорит мистеру Холмсу – если думаете, сэр, что я влюбилась в Терра Нову, вы ошибаетесь.

Если и влюбилась, то не во всю.

СЛЭШЕР 101

Знаю, чтобы получить дополнительные баллы, я обещала написать продолжение или вторую часть моей работы – вот она, и теперь, пожалуй, интервью можно назвать «Проект Мясорубка». Если вам кажется, что круче будет «Душегуб», я не против. Я все еще старшеклассница, так что вот. И это к лучшему, ведь тот, кто сделал для себя маску Кожаного Лица из съедобных трусиков, что продаются в придорожном кафе, а потом носился по коридору, всех пугая, смылся через коридор для младшеклассников, а не для старших, то есть это наверняка и был кто-то из младших классов. Могу добавить, что все так называемые улики должны быть съедобными.

Вторая часть – это маски и камеры, значит, нам надо в Италию.

Пока на экранах торжествовал «Психо» и срывал огромные сборы в шестидесятые, о чем, я уверена, вы знаете не понаслышке, под красным соусом тушилась еще одна традиция – каблук итальянского сапога, или, может быть, часть ноги, и я имею в виду вовсе не географию. Я про «джалло», сэр, то есть про итальянский «ужастик с кучей трупов». Как вы уже поняли, «джалло» – прародитель слэшера. Как динозавры для птиц.

Почему «джалло» так важен? Потому что именно там впервые появилась работа с камерой, какую потом в семьдесят восьмом году перенял Карпентер в «Хэллоуине». Убийцы в «джалло» маски не носят, сэр. Или носят, но на руках. Что такое «маска на руках», спросите вы? Это просто… ПЕРЧАТКА. Все убийцы в «джалло» носят черные перчатки. Эти перчатки похожи на балахон Призрачного Лица в «Крике». Они скрывают пол и расу, и тип тела, и брачный статус, и татуировки, и число пальцев, и волосы на костяшках, привет тебе, Памела Вурхиз! Камера в «джалло» всегда смотрит на перчатки, делающие свою кровавую работу, сверху вниз. И поскольку ты видишь только то, что видят глаза убийцы, черных перчаток вполне достаточно, чтобы скрывать личность вплоть до финального разоблачения.

В заключение – быстро я до него добралась – скажу так: черные перчатки лихих шестидесятых благодаря камере режиссера Джона Карпентера в семидесятые превратились в маску для глаз, в нашем исследовании мы называем это камерой слэшера, то есть, к примеру, то, что видит Билли в «Черном Рождестве» или акула в «Челюстях» – это не просто фильм о морском чудище, но и слэшер, вот так-то!

Не важно, что в начале «Хэллоуина» нож держат руки Дебры Хилл, а не Майкла Майерса. Обратим внимание на другое: что надето на руки. Значит, я права, утверждая, что Джон Карпентер знал итальянскую традицию «джалло» с кучей трупов. Только перчатки у него белые, сэр. Карпентер дает понять, что знает, откуда тянется кровавая традиция, хотя и переворачивает ее на свой манер, поднимает на другой уровень, сэр. Это не единственная причина, по которой «Хэллоуин» был, есть и навсегда останется великим фильмом, но вторая страница моей второй части заканчивается, поэтому я могу рассказать только о первых пяти минутах. Но не волнуйтесь, «я еще вернусь»!

С днем рождения меня

Джейд просыпается и тут же хватает телефон, лихорадочно меняет пароль школьной почты на, на… на S@v1N! пусть будет такой, не важно. Любой, кто хоть что-нибудь смыслит в ужастиках или знаком с ней, может угадать его с третьей попытки, но, главное, пароль не тот, каким был вчера вечером или сегодня утром. Компьютер в участке мог его сохранить, тогда Мэг получила бы доступ к почте Джейд.

Пронесло!

Джейд лежит на спине и с неистово бьющимся сердцем смотрит, как солнце поднимается по полотну шторы. Постепенно, удар за ударом, сердце успокаивается, потому что Джейд знает: на другом берегу озера Индиан, может быть, на полпути к Кровавому Лагерю, этот же пронзительный свет сочится на слэшера, может быть, его лицо в маске сейчас обращено к загорающемуся горизонту, а глаза все еще укрыты тенью.

Не в силах сдержать улыбку, Джейд пружинящей походкой идет на улицу.

Через два часа она затирает граффити, нацарапанное в мужском туалете средней школы – все-таки она сюда вернулась, – а через четыре часа, уже на другом конце коридора, у «Станции шалавы», красит ресницы, следя за отражением в зеркале, вдруг Фарма включил свой небесный глаз? Через шесть часов после начала дня она идет обедать. С косметикой все как надо, измученные волосы спрятаны под другой шапочкой, и… блин, шипит она, поймав свое дрожащее отражение в стекле двойных дверей, через которые собирается пройти.

Джейд натягивает шапочку пониже, чтобы волосы не выбивались, и прекрасно понимает: она просто тянет время, здесь, посередине нестрашного дня, ей страшно. Она боится не Леты Мондрагон, а предстоящего разговора…

Вдруг она засмеется, когда Джейд скажет, что она – последняя девушка? Вдруг за завтраком с тостом Лета Мондрагон прочла ее письмо вслух Синн и Джинни, и они так хохотали, что им пришлось выйти из-за стола? Конечно, всякие ужасы Лету не привлекают, что типично для последних девушек, и в итоге от этого еще страшнее, но… Вдруг возможность того, что слэшер появится прямо здесь, в Пруфроке, ее ничуть не заинтересует, покажется неудачной шуткой?

– Значит, она меня пожалеет, – бормочет Джейд. Ведь это не лучше, чем когда над тобой смеются. Это хуже.

Может, вообще не ходить на встречу? Если Лета – подлинная и истинная последняя девушка, она восстанет, когда придет время восстать, поборется за правое дело ради всех остальных. Либо так, либо спустится в подвал проверить, что там за странный шум, где ее выпотрошат, обезглавят, разделают, расчленят, и тогда… Джейд не знает наверняка: может, чтобы поставить точку в серии убийств, из «Утонувшего Города» явится Иезекииль? Считать ли злого проповедника добрым, если он останавливает убийцу, который готов вырезать целый город?

Джейд качает головой: нет, такого допустить нельзя. Значит, остается одно: убедить Лету в том, что она – последняя девушка, и это ее предназначение. В слэшере каждому отведена своя роль – чем не строчка из Библии? Не чрезмерно жестокая роль, которую прописали Крэйвен и Карпентер, с резней и реками крови, а совсем другая, не менее жестокая, просто другая. Та, где месть приходит не в виде жуткой громадины, что таится в полутенях и косит всех подряд, а в виде серии казней, что поначалу кажутся случайными, но потом все больше похожи на правосудие, будто весы приходят в состояние равновесия.

Все то же самое, только под другим соусом.

Джейд мысленно похлопывает себя по спине за блестящую мысль и сворачивает в переулок у аптеки, ведь исполнители приговора прячутся именно в переулках, именно там толпы из ужастиков проводят свои темные мессы. Кстати, у банка стоит белый «Бронко» шерифа Харди.

Ярдах в семидесяти пяти Джейд видит Лету Мондрагон, она уже сидит на скамейке Мелани, и у причала покачивается «Умиак». Значит, богатенькой дочери Терра Новы позволяют водить яхту, доверяют эту «сигару» стоимостью триста тысяч долларов.

Джейд задается вопросом: приходилось ли такой девушке, как Лета, когда-нибудь чистить туалет? Наверное, для тех, у кого денег куры не клюют, туалеты одноразовые. Марио и Луиджи из сериала всегда наготове, меняют туалет на новый после каждого подхода.

– Хватит тянуть время! – бормочет Джейд.

Она робко ступает на парковку перед озером, тут же встряхивается и решительно идет к скамейке – пусть подавятся своими лодками-торпедами! Прогретый гравий хрустит под ногами, ведет ее вперед.

Лета просто сидит и смотрит в одну точку – наверное, на свой дом? Скорее всего, для нее это летняя база, где можно расслабиться между семестрами. Собирать грандиозные тусовки на весенние каникулы, если папа с мачехой отчалят на недельку на Бали, или просто разрешат устроить вечеринку.

Если, конечно, озеро Индиан не будет навевать дурные воспоминания, что практически предрешено. И ничего тут не поделаешь. Хороший слэшер развивается по своей программе: первые пару смертей к кругу последней девушки отношения не имеют – парень и девушка из Голландии, – потом тень подбирается все ближе к ее дому. От Дикона Сэмюэлса до спальни Леты можно добраться в два прыжка. Потом она окажется в эпицентре. Все ее обожаемые зверюшки станут достоянием истории, а дальше… Тео Мондрагон? Тиара? Если выбирать одного из них, конечно, это Тиара – вторглась в семью, возможно, Лета не чает от нее избавиться. Дополнительный плюс – если клинок проткнет именно Тиару, Лета с отцом вполне могут сблизиться, вместе переживут утрату, а Тиара получит по заслугам. Джейд сочувствует Лете – ведь у человека должна быть мама, – но не она устанавливает правила. Она просто их знает.

Но с этого начинать разговор не стоит. Если сразу наехать, ее это отпугнет. Нет, таких, как Лета, надо заманивать, как птичку на заднем дворе, рассыпая потихоньку крошки белого хлеба.

Всеми фибрами души Джейд хочет оглянуться – вдруг Харди уже сел за руль «Бронко» и наблюдает, как одна колоритная девушка присела отдохнуть на скамейку, ставшую для него святыней, а другая понурая девушка готова разрушить эту идиллию раз и навсегда. Тем не менее Джейд не оглядывается, потому что другой вариант еще хуже, мысленно сообщает она Харди. Позволить Лете витать в облаках, грезя об идеальном мире, подпитанном молодежной рекламой, и не предупредить о том, что на нее наползает зловещая тень – разве это не более жестоко?

– Привет. – Джейд кладет руку на спинку скамейки.

Лета ест молодую морковку из пакетика. Ломтики морковки, ага.

– Вот и ты, отлично. – И жестом приглашает Джейд сесть рядом, мол, я подвинусь, хотя и так оставила свободное место, словно приглашая кого-нибудь пообщаться.

Джейд садится, принюхивается – куда ветер понесет суровый запах, все еще исходящий от ее волос? Если что, во всем виноват комбинезоны или работа.

– Теперь можем и поздороваться. – Лета, вытерев пальцы после морковки, протягивает руку.

Джейд пожимает ее и говорит:

– Городской выкидыш, рада познакомиться.

Ямочки Леты чуть втягиваются, она решительно качает головой, перекладывает пакетик с морковкой на другую сторону и добавляет:

– Джейд Дэниэлс, местная легенда.

Джейд от удивления мигает, опускает взгляд в колени. Нога Леты совсем рядом.

– Отличные штаны, – одобряет Джейд.

Те самые, в которые была завернута кассета с «Кровавым заливом», именно благодаря им она и отправила свою посылку. Лета подвернула их чуть ниже колена, и они, слегка мешковатые, выглядят просто супер. Особенно на Лете – закачаешься.

– Мне их дала подруга, – объясняет Лета, похлопывая Джейд по тыльной стороне ладони. – И… я не в том смысле, что… ничего плохого не имею в виду, – добавляет она. – Знаю, это выставляет меня в невыгодном свете, показывает, откуда я и как живу. Но все равно скажу: ты первая коренная американка, с которой я познакомилась!

Джейд облегченно вздыхает и чуть расслабляется. Где-то в городе слышны удары топора по дереву, потому что в этих широтах зима наступит обязательно.

– На пирсе один индейский чувак сдавал тягач назад – и бултых в воду, – сообщает Джейд с гордостью.

– Твой родственник? – спрашивает Лета, и по ее тону ясно: этим словам Джейд она рада.

Джейд разглядывает «Умиак». Вообще-то умиак – эскимосская лодка из шкур, для охоты на китов, если верить словарю в ее телефоне. Ловить гигантскую рыбину, что, возможно, проплывает мимо окон где-нибудь в Утонувшем Городе.

– Я получила твое письмо, – сообщает Лета, давая понять – вводная часть окончена.

Джейд кивает, она вполне готова.

– Я… – начинает Лета, не зная, с чего начать, куда повернуть разговор. – Стейси Грейвс, – наконец выпаливает она, хлопая роскошными ресницами. – Ты ведь хотела, чтобы я о ней прочла?

– И не только о ней. Мои заметки могут спасти тебе жизнь, – мямлит Джейд.

– Почему эта девочка… – продолжает Лета. – Почему она так важна, вот что я хочу спросить!

– Тот, кто это делает, наверное, одевается, как…

– Почему она так важна для тебя? Я прочла твое письмо шесть раз, прямо у почтового ящика. К концу просто заплакала.

Джейд поджимает губы, чтобы не расплыться в идиотской улыбке. Если плачешь, когда пишешь, есть надежда, что кто-то прослезится, когда будет это читать. На такое она и рассчитывать не могла!

– Корзинка с мусором в Айдахо-Фолс… – В голосе Леты звучит сочувствие.

Джейд смотрит на морковку, но видит лишь верхнюю часть пакетика. Он открыт, значит, морковка теряет сочность. Пруфрок ее убивает.

– В смысле, я читала между строк, – поясняет Лета.

– Мистер Холмс просит печатать через два интервала, – откликается Джейд, не понимая слов Леты.

– Читала то, что ты на самом деле хотела сказать. – Лета снова кладет руку поверх руки Джейд. – И… нелегко обратиться за помощью, особенно к незнакомому человеку… Для этого нужна смелость.

Джейд поднимает голову, надеясь по лицу Леты понять, что та хочет сказать.

– Когда мы сюда переехали, я не знала зачем. Последний год учебы, все друзья остались там… но теперь поняла. Я здесь ради тебя, Джейд!

– Потому что я – часть Пруфрока, и Терра Новы, и озера Индиан. Да, последние девушки сражаются за всех и…

Лета пытается погладить Джейд, утешить, протягивает руку, но Джейд смущенно отстраняется.

– Я написала просто потому, что ты должна знать, – сообщает ей Джейд очевидную вещь. – Могу… если позволишь, рассказать обо всем, что нас ждет, могу…

– Я могу помочь, Джейд, – заверяет Лета, и все тревоги Джейд улетучиваются.

– Нет, это я могу помочь – тебе. Я смотрю такие фильмы с младших классов.

– Учебник, типа. Что ж, разумно.

– Это точно про тебя, – настаивает Джейд, пытаясь пробиться сквозь участливый тон Леты. – Любой, кто ужастики видел, хоть сколько, даже плохие, сразу скажет, кто ты – и что ты.

– Я – друг, – говорит Лета, излучая искреннее желание помочь, касаясь предплечья Джейд теплой ладонью. Прямо как в воскресной школе, и Джейд чувствует, что черный лак с ее ногтей вот-вот слетит.

– Ясное дело, – соглашается Джейд, потихоньку пытаясь высвободить руку. – Друзья – супер, но чуть позже. Мы – ты и я, через десять лет придем на встречу выпускников для сиквела, как тебе такое? Тогда Иезекииль наконец-то поднимется из озера. Мы с тобой встаем спина к спине посреди спортзала, вокруг нас в замедленной съемке порхает креповая бумага, и… у тебя в руках меч из трофейной витрины, а я оторву клинок от ножа для резки бумаги в приемной, и мы, мы…

– Только не злись на меня, ладно? – просит Лета, стреляя глазами поверх головы Джейд и вправо.

Джейд перехватывает этот взгляд – это еще что такое? Решетка радиатора «Бронко», в четырех шагах от скамейки! Как же она не услышала хруст шин? Наверное, совсем поплыла, вот просто молодец, девочка-ужастик! Как по команде, будто все отрепетировано, с водительского сиденья тяжело – видно, ночной недосып – выбирается Харди. Снимает хромированные очки от солнца, моргает, давая глазам привыкнуть к яркому свету, переводит внимательный взгляд на Джейд, будто видит ее впервые в жизни.

– Это как понимать? – спрашивает Джейд у Леты, мигом подобравшись: либо бить, либо бежать. Лета молчит, и все становится ясно. А вот и мистер Холмс, вылезает из «Бронко» с правого переднего сиденья.

Джейд поднимается, по очереди смотрит на взрослых, потом на Лету.

– Ты… ты?.. – с трудом выжимает из себя она.

– Джейд, я должна была сообщить в полицию, – оправдывается Лета, чуть выпятив нижнюю губу, как бы объясняя – все только к лучшему.

Джейд готова дать стрекача, но болтающиеся шнурки спутывают ей ноги в ту самую секунду, когда она пытается нашарить кнопку перехода в гиперпространство. И она падает лицом вниз, обдирая руки о гравий у скамейки.

Лета тут как тут, обнимает ее за плечи, проверяет, не сильно ли Джейд ушиблась.

– Ты им показала? – спрашивает Джейд, надеясь, что без крика, каким наполнена ее голова.

– Кому – им? – Лета озабоченно поднимает голову, оценивая ситуацию.

Подушечкой указательного пальца Харди проводит по спинке скамьи своей дочери, не глядя на позорное состояние Джейд, а Холмс просто стоит, край коричневого галстука развевается на ветру, суровый взгляд устремлен, как всегда, на ту сторону озера.

– Нет, конечно, – уверяет Лета Джейд. – Я просто… прочитала ему по телефону, шерифу, чтобы… показать. Доказать. Чтобы он мог помочь.

– От полиции в таких делах никакого толку! – восклицает Джейд, пытаясь подняться.

– Знаю, что тебе так кажется. Ты слишком долго носила это в себе. Как я могу жить, зная, что отказала человеку, который просил о помощи? Человеку, у которого хватило смелости попросить о помощи?

– Это не мне придется быть смелой! – парирует Джейд с дрожью в голосе.

– Всем нам нелегко, – вступает в перепалку Харди.

– Дженнифер. – Холмс решил поздороваться, но как-то неохотно, типа, извиняясь.

– Джейд, – машинально поправляет Джейд. Эту сценку они разыгрывают не один год.

– Мисс Мондрагон поступила так, как сочла нужным, – поясняет Харди, почему-то держа шляпу в руках, хотя он почти лысый, а солнце жарит вовсю.

– Это просто… личное письмо и мои старые задания по истории, – говорит Джейд. – Не знаю, что вы там надумали…

– Джейд, – окликает Лета таким тоном, что Джейд вынуждена на нее обернуться.

– Скажи им! – умоляет Джейд.

– Я уже все сказала.

– Она уже все сказала, – подтверждает Харди.

– Значит, все в курсе? – спрашивает Джейд. – Прекрасно, тогда играем в открытую! Впрочем, это ничего не изменит. Она – последняя девушка, это факт, и где-то неподалеку бродит слэшер. Не хочу ни о ком говорить плохо, но после Дикона Сэмюэлса, скорее всего, пострадает кто-то с той стороны…

– Раньше, – перебивает ее Лета. – Перед этим.

– Ладно, ладно. – Джейд обращается к Харди. – Помните, как вы поймали меня у принтера в библиотеке?

– Задание для дополнительных баллов? – спрашивает Харди, почесывая голову.

– Мистер Холмс наверняка сказал вам, что я соврала, – продолжает Джейд, – зачем ему скрывать? Но меня за это уже не накажут. Да, задолженность по истории ни при чем. Мистер Холмс уходит на пенсию, зачем ему напоследок читать мой бред? Ну и ладно, не в том дело. Просто я должна была сказать Лете, что здесь произойдет. Я должна ее защитить. Оградить человека от опасности – не преступление! А за бумагу я могу заплатить, пусть Конни не беспокоится…

– Конни знает, что ты целых три года сидела в библиотеке после закрытия и делала домашние задания. – После этих слов Холмс поджимает губы и смотрит Джейд прямо в глаза.

Джейд открывает рот, чтобы что-то сказать, но сказать нечего. Значит… значит, Конни всегда знала, что Джейд прячется по ту сторону прохода с аудиокнигами, когда в библиотеке гасят свет?

Вдруг до Джейд доходит то, что уже ясно остальным: школа окончена, вываливать на мистера Холмса свои теории о слэшерах она больше не может, вот и хочет зацепиться за кого-то другого, показать кому-то, что по части слэшеров ей нет равных.

– Нет-нет! – Джейд отступает от всех троих и едва не падает в озеро. – Голландец, которого она нашла в воде, он и его девушка… это же кровавое жертвоприношение, разве не ясно? Они были первыми, значит, будут и другие, а они – это так, закуска перед обедом. Так всегда и случается. Они что-то нарушили, залезли туда, куда залезать не положено, за что и поплатились. Так всегда и случается, уж извините. Потом – Основатель, Дикон Сэмюэлс. Он… это и есть доказательство, что все началось, неужели не ясно?

Харди теребит край шляпы. Наконец он поднимает глаза и говорит:

– Ты хочешь сказать, что медведь…

– Это не медведь, шериф, – убеждает Джейд его, их всех. – Медведи не мстят. Медведя просто подставили, но никто не поверит до…

– Вечеринки, – догадывается Лета, значит, хотя бы одну из заметок Джейд прочитала.

Джейд смотрит Лете в глаза, медленно кивает и медленно, осторожно задает наводящий вопрос:

– И что за большая вечеринка бывает здесь каждый год?

Лета не отвечает, тогда Джейд поворачивается к Харди, к мистеру Холмсу:

– Она не местная, не знает.

– День независимости? – Харди пожимает плечами.

Джейд победно щелкает пальцами.

– Четвертое июля? – обращается Лета ко всем сразу.

– Сама увидишь, – обещает Джейд.

Тут в разговор включается Холмс и спрашивает у Джейд:

– Это тот же слэшер, что убил стадо лосей в Овечьей голове?

– Овечья голова? – не понимает Лета.

– Так называют долину старожилы, – поясняет Холмс и пожимает плечами, будто эта информация большого значения не имеет.

– Я же просил это не показывать! – возмущается Харди. – Не подогревать воспаленное воображение.

– Не обзывайтесь, шериф! – Джейд показывает на свой висок, ага, воспаленное воображение.

– День независимости, – повторяет Лета мягко, но слова вдруг звучат внятно и отчетливо.

– Я понимаю, ты думала, так будет лучше, – обращается к ней Джейд, ошарашенная тем, что пути назад уже нет. – Ты же знаешь, что взрослые – полиция, преподаватели, родители – не могут в это поверить и врубаются, когда уже слишком поздно. Но ты готова помочь, дать отпор, все остановить – вот что самое главное! Это и есть наше оружие, этим мы…

– Мы и правда можем это остановить, – говорит Лета.

– Ты можешь, – уточняет Джейд.

– Потому я и позвонила шерифу Харди, – продолжает Лета извиняющимся тоном.

Джейд поворачивается к Харди.

– Я привез мистера Холмса, потому что знаю… – Шериф слегка запинается, как ему свойственно. – Он был твоим любимым учителем. Не был, а есть, он и сейчас твой любимый учитель.

Джейд смотрит на мистера Холмса, во взгляде – мольба. Он пожимает плечами, пальцы ног в кожаных сандалиях елозят по гравию.

– Я подтвердил, что ты без ума от этого поджанра кинематографа. От фильмов ужасов этого типа. От этих… слэшеров.

– Я должна сказать спасибо?

– Но… вот что хочу добавить. – Холмс растопыривает пальцы и подносит к груди, как бы обвиняя себя. – Я и не думал, что мисс Мондрагон… Я знал, что ты не хочешь писать об истории, только мне и в голову не приходило, что у тебя своя история, которой ты не хочешь делиться. Поэтому твои доклады об ужастиках…

– О слэшерах.

– Кишмя кишат всякими страшилами, – подхватывает мистер Холмс.

– Он просто хочет сказать, что не должен был поддерживать твое увлечение, – объясняет Харди, давая понять: он говорит от имени Холмса то, что тот сам сказать не может.

– Ты имел в виду «подогревать», Энгус, – резко бросает Холмс.

– Шериф, – поправляет Харди.

Холмс пожимает плечами, и Джейд понимает – он здесь против своей воли. Но ей от этого ничуть не легче.

– Дело не во мне! – В голосе Джейд звучит мольба, за что она себя презирает. – А в парне, которого прибило к берегу, в Основателе, которого прихлопнули шикарной клюшкой…

– Чем? – спрашивает Харди.

– И не только в этом, – поправляется Джейд, не считая нужным вдаваться в детали. – Очень интересно, кто наведался в «Семейный доллар» и купил там длинный черный парик, и почему ему надо было маскироваться, и как ему удалось сделать вид, что он идет по воде, может, привязал к ногам чудо-сандалии – ничего этого мы пока не знаем!

– То есть ты хочешь сказать, кто-то специально нарядился в Озерную Ведьму и разыгрывает фильм ужасов? – вносит ясность Холмс.

– Слэшер, – уточняет Джейд.

– Если выражаться по-твоему, – вмешивается Лета и касается руки Джейд, – то да, мистер Холмс уверен, что речь на сто процентов идет о страшилище.

Джейд отдергивает руку и поглаживает ее, будто обожглась. Она пытается улыбкой отогнать обвинения, показать, как они нелепы, и тут же понимает: ее деланая улыбка их еще больше напугает, это все равно что Майкл Майерс из «Хэллоуина» будет ухмыляться, глядя на доктора Лумиса. И, сдается, эту троицу не убедить. Но, может быть… хоть одного из них? Самого главного? И она поворачивается к Лете.

– Пойми, если тебе дорога твоя семья, Терра Нова, ты должна…

– Я умею читать между строк, Джейд, – повторяет Лета размеренно, чтобы Джейд наконец ее услышала. – Ты скрываешь это изо всех сил, пытаешься спрятать даже от себя самой, но… вот, я кое-что подчеркнула. – Из заднего кармана штанов она достает набранное на компьютере письмо и находит нужную страницу. «Я была в Айдахо-Фолс, у врача, которого в Пруфроке не оказалось».

Повисает тишина, шириной с озеро Индиан.

– Это же просто… – начинает Джейд, сбивается, начинает снова: – Мама не хотела, чтобы доктор Уилсон…

– Потому что он местный? – спрашивает Лета.

– Нет. – Джейд отступает, оглядывая лица своих якобы присяжных. – Я просто… просто объяснила тебе, где нашла «Кровавый залив»! У каждого слэшера своя история. Возьми Джейсона, Фредди, Майкла, Чаки – у каждого в прошлом что-нибудь случилось. Но у каждого фильма-слэшера тоже своя история! Когда ты его в первый раз посмотрела, как он к тебе попал. Вот и все, что я хотела… я писала не о себе, а о «Кровавом заливе».

Джейд по очереди смотрит на каждого – неужели до них не доходит? Разве то, что она говорит, не логично?

– «Пока мама сидела в машине и не могла решить, будет или не будет». – На сей раз Лета зачитывает, цитировать по памяти – слишком большой кусок.

Джейд смотрит на нее изумленно:

– И что ты хочешь сказать? Это же… это же просто бензоколонка, я случайно заглянула в корзинку для мусора…

– Ты была сама не своя. – Кажется, Лета вот-вот расплачется. – И ухватилась за первое, что попалось под руку, прижала к себе как броню. Чтобы защититься. И оно тебя защитило, разве не так?

– «Кровавый залив»?

– Слэшеры, – уточняет Холмс.

– И чтобы все не выплыло наружу, она специально вела себя плохо, – вынужден добавить Харди.

– Что… что… – В голове у Джейд вихрь, до рта добираются лишь отдельные слова. – Что вы хотите сказать? Моя мама что-то мне сделала?

– Твой отец, – едва слышно произносит Лета.

– Отец? – фыркает Джейд.

– Такое случается чаще, чем хотелось бы, – вздыхает Лета. – А среди коренного населения процент очень…

– Думаете, к доктору в Айдахо-Фолс я поехала из-за него? – Теперь уже Джейд допрашивает свой суд присяжных.

Да, отвечают все трое, не произнося ни слова. От боли Джейд закрывает глаза, впивается пальцами в свои испоганенные волосы и тянет их, потом отворачивается и… Ей не хотелось до этого доводить, не хотелось применять ядерное оружие, но что еще остается?

– Вы ведь сами отец, шериф, – напоминает она не громче, чем требуется. – Вы бы поступили так со своей дочерью? С Мелани?

– Дженнифер, – укоряет мистер Холмс.

– Джейд, – шипит она, резко обернувшись. – Разве не вы, сэр, учили нас читать между строк? Примерьте на себя. Все обвинения, все высосанные из пальца улики в моем письме – может, я все это накатала нарочно? Стала бы такая, как Лета, обращать на меня внимание, если бы не прониклась жалостью? Для того я и накатала письмо, чтобы затронуть в ее душе нежные струны, чтобы она мне посочувствовала! Чтобы приехала сюда, чтобы купилась на мою бредятину про слэшеров и последних девушек!

Холмс молча переваривает услышанное.

– О чем говорила твоя мама в машине в тот день? – наконец спрашивает он с невозмутимым видом. – Не думай, просто ответь.

– Жить одной без моего неудачника-отца – или остаться с ним! – выпаливает Джейд на одном дыхании.

И, не давая мистеру Холмсу возможности пытать дальше, вновь отворачивается и, скрестив руки на груди, злобно смотрит на воду, блестящую на солнце.

– Извинись перед шерифом, – велит мистер Холмс.

Джейд опускает голову, закрывает глаза и произносит:

– Извините, шериф. Это уже перебор.

– Ты испугалась, – вздыхает Харди, и Джейд зажмуривается, потому что знает – на эту приманку клевать нельзя. Если согласно кивнуть, тогда возникает следующий вопрос: чего именно испугалась? Правды? Если сказать, что не испугалась, то получится, что с Харди она обошлась жестоко.

Так и так она в проигрыше. Как обычно. На что она вообще надеется?

– Мы просто хотим тебе помочь, – вставляет Лета.

Джейд поднимает веки, свет лупит ей по глазам, и по щекам катятся слезы. Которые она, блин, ненавидит лютой ненавистью!

Вместо того чтобы их вытереть, она вытягивает правую руку, потому что чувствует запах табака. Мистер Холмс сует ей недокуренную сигарету.

– Ты ни в чем не виновата, – повторяет Лета, она все еще здесь.

– Ни в чем, – соглашается Джейд, выдыхает дым и наконец поворачивается к ним – пусть видят ее лицо, пусть видят, до чего ее довели. – Вы не правы. Отцы с дочерьми так не поступают, даже такие засранцы, как мой, даже такие индейцы, как мой. По-моему, вы смотрите слишком много фильмов про «настоящую жизнь», а раз так, то не вам упрекать меня за любовь к ужастикам!

На лице Леты появляется улыбка. Джейд подмигивает ей, снова как следует затягивается и, прежде чем выдохнуть, возвращает сигарету мистеру Холмсу.

– Дело вот в чем, – Харди тоже закуривает, чуть склонившись вперед и прикрыв огонек рукой, как в ковбойских фильмах, – это многое объясняет. Вся эта твоя… готика, весь твой прикид, отношение к жизни, вечные неприятности…

– Я такая, какая есть, – перебивает его Джейд, выдыхая дым и как бы подчеркивая свои слова. – Ужастик – не симптом, это любовь.

– Хочешь сказать… – начинает Лета, и Джейд заканчивает за нее: – Я бы все равно стала такой!

Она поднимает взгляд на мистера Холмса и понимает – Лета ее спровоцировала. Так бывает, когда нетрезвого водителя останавливает полицейский и просит прочитать буквы алфавита в обратном порядке, а тот утверждает, что он и трезвый на такое не способен. То есть Джейд этой троице сейчас сказала вот что: даже если бы отец не сделал это со мной, когда мне было одиннадцать, я все равно стала бы девочкой-ужастиком…

Пытаться сейчас отыграть назад – точно будет чересчур.

– Тогда спросите у моей мамы! – Джейд выдергивает эту мысль буквально из воздуха, не прокалив предварительно на огне.

– У Кимми? – спрашивает Харди.

– Она сейчас на работе, – сообщает Джейд, указывая на магазин «Семейный доллар».

Все трое смотрят в ту сторону, и Джейд понимает: она может броситься наутек, даже с расшнурованными ботинками, и никто ее не догонит. Ненависть в ней так бурлит, что она, пожалуй, промчится по поверхности воды – Иезекииль не заберет ее к себе, не позволит загрязнять озеро.

Но мама – ее козырная карта.

– Стала бы она его выгораживать! – добавляет Джейд, чтобы вышло убедительнее.

Харди все еще смотрит в направлении магазина.

– Она права, – соглашается Холмс. – Мама бы все знала.

– Дом маленький, – напоминает Джейд. – Все слышно.

– Не нравится мне эта идея. – Харди подходит к остальным. – Она может его предупредить. Я про Кимми. Что, если она предупредит Открывашку?

– Открывашку? – переспрашивает Лета.

Никто ей не отвечает.

– Он индеец, но это не значит, что он может исчезнуть как дым, – возражает Джейд. – Если во что и превратится, то в пивную лужицу. Да и о чем его предупреждать? Просто ложные обвинения.

– Насколько я знаю, они не разговаривают, – добавляет мистер Холмс, обращаясь к Харди.

– Ты только признай – и можно запускать процесс, – уговаривает Лета, будто читая инструкцию.

– Знаю, ты хочешь помочь. – Джейд изучает гравий между ботинками. – Я тебе благодарна, честно. Я для тебя чужой человек, никто, городской выкидыш, чокнутая девчонка, ходячая самоубийца, индианка, которой и на свете-то быть не должно, а ты – совсем другое дело. Знаешь, ты все не так поняла, правда.

– Существуют же тесты, анализы. Есть специальные комплекты, в больнице можно…

– Проверить, девственница я или нет? – насмешничает Джейд. – Думаешь, в городе найдется хоть один человек, который сомневается в том, что уборщица, которая каждую неделю красит волосы в новый цвет, ни разу в жизни не раздвигала ножки?

Харди и Холмс не находят, что возразить.

– Я поспрашивала, – признается Лета, будто кладет на стол карту, которую хотела придержать. – Ты ни с кем не встречалась, у тебя не было пар…

– Может, парни не по моей части, – перебивает Джейд.

– Дело в другом, – частит Лета, пытаясь вернуться в отправную точку. – Естественно, ты стремишься его защитить, ведь… ты считаешь себя соучастницей, просто потому что это случилось. Однако участие – еще не соучастие, не по доброй воле, ведь ты просто не можешь сказать родителям «нет». Родители – хорошие, они всегда правы, они для нас как боги, и все, что делают – правильно. Ошибаться могут твои чувства. Но некоторые – не просто родители, лишь носят маску. Среди них попадаются монстры. Теперь, когда прошло столько лет…

– Родители? – переспрашивает Джейд. – Во множественном числе?

Все глаза смотрят на Лету.

– Всем нам кажется, что родители – идеал. – Лета моргает чуть быстрее обычного, и Джейд это замечает. – Они нас кормят, одевают, охраняют…

– Приводят новую маму, когда настоящая… – Джейд намеренно делает паузу, давая Лете возможность заполнить пробел: что же случилось с твоей настоящей мамой, последняя девушка?

Лицо Леты превращается в маску. Вроде бы почти ничего не меняется, но теперь это маска, под которой она прячется. И Джейд понимает – раскрыть правду Лета пока не может. Всему свое время и место, как сказано в обеих Библиях.

– «Семейный доллар», – напоминает Джейд, чтобы разрядить обстановку. – Смена до десяти, можете к ней наведаться.

Это, конечно, ложь, но ложь отменная, потому что Харди в жизни не задаст такого вопроса, если явится в мамин магазин официально.

– Поедем на моей… – объявляет он, хлопает машину по капоту и надевает шляпу, но Джейд уже прошла мимо, следом за ней Лета, а потом Джейд слышит, как хрустит гравий – Харди и мистер Холмс идут за ними, и вчетвером они похожи на классических ковбоев, как в «Перестрелке в О. К. Коррал»: глаза Джейд прищурены и готовы пускать стрелы, Харди крепче напяливает шляпу, волосы Леты развеваются при каждом шаге, галстук мистера Холмса неудачно пытается улететь через правое плечо, и сам он хмурится, но на губах играет усмешка – прекрасно понимает, насколько абсурдна их затея.

Джейд хорошо справляется с прогулкой, пока они не выходят на главную улицу, и теперь на них через зеркальные стекла витрин могут глазеть все. Как обычно, когда она оказывается в центре внимания, Джейд впадает в ступор, чувствует себя роботом, которому надо давать точные инструкции – бедрам, коленям, лодыжкам и ступням, даже рукам, которые больше не знают, как качаться. Интересно, как Майклу Майерсу в «Хэллоуине» удается идти своей плавной походочкой? Специальная съемка? Идет весь такой неумолимый, неудержимый, уверенный в себе, никогда не колеблется и выбирает верную линию поведения.

Почему он может так идти, а она нет? Объяснение простое: голова у него ничем не занята, у него есть четкая цель – следующая няня. В то время как голова Джейд забита всякой дрянью, о которой и думать противно, и теперь туда прибавились: искренняя жалость Леты, хоть и не по делу, неуверенная подозрительность Харди – вдруг Лета права? Мистер Холмс тут вообще против своей воли, типа, хоть на пенсии оставьте человека в покое. И последний удар под ребра: в ответе ли сама Джейд за все жизни, которые заберет слэшер, и сколько еще заберет, если она не подготовит Лету?

Тут у нее легкая нестыковка: вроде бы должна радоваться, что появятся порезанные глотки, отрубленные конечности, дымящиеся от съеденных деликатесов кишки. Пруфрок этого заслуживает!

Но этого не заслуживает Лета. Кто его знает. Может, у каждой последней девушки была своя девочка-ужастик, которая ей что-то нашептывала с другой стороны экрана? Может, это не отклонение от нормы, а как раз норма? Есть некий персонаж, о котором никто не знает, и в нужную секунду он врывается в самый эпицентр кошмара?

На том и порешили, кивает себе Джейд.

Вот и хорошо, что она остается за кулисами. Разве что пьеса, в которой она играет, – о роботах, тогда ее руки и ноги к этой роли уже готовы.

В общем, думать, как она выглядит со стороны, – только расстраиваться.

Обстановка вокруг них, вокруг всего Пруфрока накаляется. Будто надувают шар, и они шагают внутри его. Выпускной клапан вроде бы предусмотрен: входная дверь в «Семейный доллар».

Джейд взмахивает рукой, чтобы распахнуть дверь, чтобы мука скорее кончилась, но на плечо ей ложится мясистая лапа Харди. Он не позволяет ей войти в магазин?

– В чем дело? – Джейд уворачивается, может, слегка переигрывая с возмущением.

– Подожди здесь со своим любимым учителем истории. – В голосе Харди нет и намека на уступчивость, он протискивается в магазин, напоследок протягивает руку – отдать желающим, если таковые найдутся, свою сигарету.

Проявляя солидарность или пытаясь ее проявить после очевидного предательства, Лета тоже проскальзывает в закрывающуюся дверь и успевает кивнуть Джейд: мол, я присмотрю, чтобы все было по закону, не допущу, чтобы ты осталась без поддержки.

Джейд в отчаянии хватает сигарету Харди, глубоко затягивается, наклоняет голову и выпускает идеальное, но сердитое колечко дыма. Мистер Холмс стоит рядом, он явно не знает, как себя вести, и Джейд предлагает ему затянуться.

– Сейчас можно. – Она имеет в виду сигарету. – Вы не учитель, я не ученица.

Он отворачивается и вдоль главной улицы смотрит на озеро.

– Вы ее жутко ненавидите, да? – спрашивает Джейд. – Терра Нову?

Он просто пожимает плечами.

– Что у нее за история, учитель?

– Никакой истории там нет.

– История есть всегда, – возражает Джейд. – Эту идею моей неокрепшей душе кое-кто внушил в последнем классе средней школы. Ничего не бывает просто так. Все имеет свою причину. У всего есть своя история. Вопрос в том, хотим ли мы в ней копаться.

Мистер Холмс довольно качает головой, он явно под впечатлением.

– Не скажу, что ты была моей лучшей ученицей, – говорит он, тщательно взвешивая слова. – Но тебя я точно не забуду.

– Мне светит умереть в фильме ужасов?

– Я не понимал, что именно ты хочешь мне сказать. Прости, Дженнифер!

– Джейд!

– Я должен был понять. И мог бы это прекратить…

– Историю надо документировать, иначе она не станет историей, – с блеском в глазах цитирует Джейд. – Документы, свидетельства, артефакты – вот она, святая троица. Иначе это просто сказочка. Убедительная, но пустая. Ваши слова, так?

– Мы еще не спросили его. – Холмс облизывает губы, видимо, в предвкушении, и Джейд понимает: учитель хочет ее защитить от «него», то есть от ее отца. В ней просыпается какое-то чувство, но сейчас оно неуместно.

Джейд затягивается и спрашивает:

– Вам не интересно, почему эту принцессу Терра Новы корежит от мысли, что здесь, в Пруфроке, есть отец – Честер Растлитель из комикса? Или, в нашем случае, Фарма…

– Морская свинка, – вставляет мистер Холмс. – Для итальянца это страшно оскорбительно. Его унижали в школе, потому что был жирный.

– У меня мурашки по коже не потому, что он итальянец. А потому что похож на Крюгера.

– Ты про «Кошмар на улице Вязов» или другой… «Последний дом слева»?

– Старый добрый маньяк из Спрингвуда собственной хитромудрой персоной. – Джейд удивлена, что мистер Холмс держит в голове столько названий. – Фред, Фредди, мистер Роджерс с улицы Вязов. Он обожал деток.

– А другой был насильником?

– Симпатичных злодеев в ужастиках мало.

– Считаешь, Фарма из них. – Холмс пожимает плечами. – Можно спросить, почему твои мысли текут именно в этом направлении?

– Что бы я ни сказала, все равно не поверите.

– Все равно не поверю? – переспрашивает мистер Холмс. – Только что мисс Мондрагон привела довольно веские доводы, разложила все по полочкам. Симптомы налицо, Дженнифер.

– Если у тебя пятна, еще не значит, что ты леопард, – напоминает Джейд. – Где я слышала эту оригинальную мысль?

– Будь мне все равно, я бы не пришел.

– Летали бы себе на самолетике. Понимаю.

Мистер Холмс хмыкает, будто в чем-то уличенный. И говорит, словно сдаваясь:

– В детстве у нас там был форт.

Он вскидывает подбородок в сторону озера Индиан, в сторону Терра Новы.

Джейд еще раз затягивается и задерживает в легких дым – не разрушать магию минуты.

– Мы построили плот, сшили пиратский флаг, все как положено, – продолжает мистер Холмс. – Встречались на этой стороне, у нового пирса – тогда он был новым – в полночь, со свечами и все такое, родители спали, а мы плыли на веслах к нашему тайному клубу.

– Значит, выстроив там крутые дома, они испоганили ваши детские воспоминания? – Джейд отворачивается, чтобы выдохнуть дым.

– К тому времени, когда Тео Мондрагон и его… дружки, так называемые промышленники, туда добрались, форт давно обветшал. Детство проходит быстро, глазом моргнуть не успеешь, как уже пора платить ипотеку. Но и форта давно нет. Сгорел.

– Пожар, – кивает Джейд, незаметно стряхивая пепел, постукивая по сигарете указательным пальцем, как делают в кино. И в реальной жизни тоже.

– Могу кое-что предложить. – Мистер Холмс поднимает глаза, чтобы поймать ее взгляд, дать ей понять, что не шутит, это не просто их обычная пикировка и «обмен любезностями». – Давай заключим сделку. Рассказываем друг другу все как есть. Никто этого уже не знает, кроме…

Он чуть кивает, имея в виду «Семейный доллар» Шерифа Харди.

– Он тоже входил в вашу пиратскую братию? – спрашивает Джейд.

– Тот пожар… – Рот и шея мистера Холмса дергаются, потому что после стольких лет он говорит об этом вслух. – Виноваты мы. Разожгли ночью костер. Горело девять дней. Погибли двое туристов из Канзаса. И местный пожарный – отец одного из них.

Джейд изумленно раскрывает рот:

– Старый проказник! По логике слэшера, по правильной логике, один из Основателей, этих воротил-промышленников, мог пятьдесят лет назад жить в Пруфроке и быть одним из пиратов. Может, от него они и узнали про заповедный берег… хотя вряд ли. От отца-Основателя, значит?

Мистер Холмс качает головой:

– У тебя на уме только одно?

– Похоже, саму возможность вы не отрицаете.

– Теперь твоя очередь.

Мистер Холмс забирает у нее сигарету и дрожащей рукой подносит ко рту, потом выбрасывает и растирает окурок подошвой сандалии – дольше, чем нужно, чтобы выдавить из него все соки, но ровно столько, сколько надо, чтобы увековечить грандиозное признание.

– В смысле, «моя очередь»? Сдать еще одну работу?

– Строить из себя дурочку можешь с ним – да с кем угодно! Твое дело. Но я-то знаю, Дженнифер. Ты далеко не дурочка.

– Ну спасибо.

– Я раскрыл тебе неприятную правду, теперь твой черед.

– Баш на баш, – усмехается Джейд. – Quid pro quo.

– Надо же, латынь. Не перестаешь меня удивлять, Дженнифер.

– Или разочаровывать, – добавляет Джейд. – Кстати, я Джейд.

– Твой черед.

– Никаких костров, которые видны из космоса, я не разводила.

– Когда мы сюда шли, меня вдруг осенило. Об одном жанре ужастиков ты в своих работах, очерках и статьях не писала никогда. Я подумал – это не случайно.

– Меня интересуют слэшеры, сами знаете. Других поджанров, о которых я не пишу, хватает. Изгонять дьявола – скучно, перепев западной религии, вампиры и оборотни – сплошь легенды и предания, так что им и веры нет, не важно, сколько они глоток перерезали, а уж дома с привидениями – вообще суррогат…

– Я про месть за изнасилование, Дженнифер.

– Меня зовут не так.

– Почему ты никогда не углублялась в этот поджанр?

Джейд позволяет взору затуманиться, так легче понять суть вопроса: месть за изнасилование, это когда женщину изнасиловали, оставили умирать, но она возвращается в мир живых и жестоко мстит обидчикам, часто окрашивая возмездие в поэтические тона, обычно под дикие вопли.

– Ну, допустим… если месть за изнасилование идет как слэшер, – прикидывает Джейд такую возможность, – тогда выходит, что изнасилование – розыгрыш?

– Тебе виднее.

– Хотите сказать, женщина становится воплощением мести? Не хватает только… маски…

– Ей она ни к чему, – возражает мистер Холмс. – Она же мертва. А насильникам до ее лица вообще нет дела. Разве что надела маску по необходимости – синяки, подтеки под глазами, разбитая губа.

– Ладно, ладно, – соглашается Джейд. – Но в таких историях все происходит сразу. В пятницу изнасиловали, в субботу и воскресенье она давай их месить. Никаких перерывов на пять или десять лет, когда про свое преступление вообще забываешь.

– Они забыли в ту же минуту, когда с ней покончили, – подхватывает мистер Холмс, видимо, готовый ко всему, что предложит Джейд. Значит, раньше он не просто молчал, а думал об этом. Готовился. И правда, старый проказник.

– Допустим, – признает Джейд, хотя знает, что он ведет ее в ловушку.

– Но если ты вообще исключаешь изнасилование из слэшеров, – продолжает мистер Холмс, – если, по-твоему, оно совсем с другой полки, то выходит, что преступление как таковое – еще не основание для мести. Изнасилование может сойти с рук. Сексуальное насилие не связано с весами правосудия, о которых ты все время твердишь, этим весам оно не подвластно.

Джейд смотрит на птичку, которая пытается что-то вытащить из решетки канализации.

– Либо так, либо выходит, что несовершеннолетняя мстить не может, – негромко добавляет мистер Холмс.

Вот к чему он все время вел! Джейд готова его возненавидеть. Впрочем, это вовсе не значит, что он победил.

– Месть за насилие не может быть слэшером, потому что тогда убийца и последняя девушка – одно и то же лицо, – говорит Джейд, отталкиваясь от фасада «Семейного доллара». – Фокус в том, что последняя девушка и дух возмездия находятся в разных лагерях, у них разный прикид. Все равно что Бэтмен снимет свою маску и окажется Джокером. Думаете, такое сработает?

Мистер Холмс смотрит на нее молча. Джейд качает головой.

– Что мне сказать, чтобы вы поверили – она ошибается?

– Она – это она. – Мистер Холмс кивает в сторону магазина, имея в виду Лету.

– И другой быть не может, – фыркает Джейд.

– Одно меня смущает, – продолжает мистер Холмс после долгой паузы. – Ты спрашивала про документы или файлы в моей почте. Когда я получал диплом, последним препятствием на пути оказались устные экзамены. Та часть, где я должен был отвечать вслух.

– На уроках я слушала, честно, но все даты в голове не удержишь.

– Всего один вопрос. Без дат.

– Берете мой аттестат в заложники? – уточняет Джейд, переваривая услышанное.

– Это было бы неэтично. – Холмс разглядывает улицу, сложив руки за спиной, значит, в нем снова проснулся учитель. – Ты просила разрешить тебе компенсировать пропущенные восемь недель.

– Я имела в виду, что напишу еще несколько работ.

– Можешь рассказать мне о слэшерах.

– Шутка такая?

– Подарок.

Джейд делает глубокий вдох, мотает головой – не может быть, это не шутка, а ловушка, и все же… Один вопрос – и она получит аттестат?!

– Погнали, – соглашается она.

– Только чур отвечать честно.

– Поклясться родным отцом?

Мистер Холмс хмыкает – и задает свой вопрос:

– Не могла решить, будет или не будет – о чем речь? Твоя мама. В Айдахо-Фолс, когда в мусорной корзине ты нашла кассету.

– «Кровавый залив», – уточняет Джейд.

– Я рассчитываю на другой ответ.

Джейд впивается в него взглядом, взвешивает в голове все «за» и «против», ненавидит себя за то, что позволила загнать себя в угол, но не успевает ничего изобрести, «толкнуть ему товар», как он написал на полях одного из ее сочинений, как стеклянная дверь «Семейного доллара» распахивается и оттуда, вместе с волной кондиционированного воздуха, вытекают Харди с Летой.

– Ну что? – обращается Джейд к Харди и Лете. – Я образцовая жертва внеклассных мероприятий или просто такой уродилась?

– Не все так однозначно, – отвечает Лета.

На это Джейд и рассчитывала.

Харди медленно надевает очки от солнца и сообщает:

– По словам твоей матери, которая обещала предоставить мне подтверждающие документы… визит к врачу в Айдахо-Фолс был совсем не для… того, о чем мы подумали, исходя из твоего письма мисс Мондрагон. Да, ты была там по особой причине, но совсем по другой. Тебе делали промывание желудка, верно?

Джейд сглатывает, и звук громко отдается в ушах.

– Промывание желудка – не самая приятная штука, – признает она.

– Это еще не все, – сообщает мистер Холмс лично Джейд, имея в виду, что экзамен с одним устным ответом еще впереди, и, возможно, вопрос будет задан неожиданно, чтобы наверняка получить правдивый ответ.

– Чего уж тут приятного, – продолжает Харди о промывке желудка, не сводя глаз с Джейд. – Было бы приятно, стала бы ты глотать целый пузырек аспирина?

– Он был со вкусом вишни, – бормочет Джейд.

– Так это вышло случайно? – спрашивает Лета.

Джейд сглатывает, снова громкий звук в ушах, и протягивает, будто значок, свое запястье самоубийцы.

– Думаете, это первая попытка, так? – интересуется она, изображая самую снисходительную и авторитетную усмешку, на какую способна.

Глаза Леты влажно блестят, она так взволнована, что вот-вот расплачется. Мистер Холмс просто смотрит сквозь входную дверь «Семейного доллара», наверное, думает, здорово бы сейчас оказаться в воздухе, на высоте двухсот футов. У Харди глаза вообще скрыты хромированными линзами, значит, витает мыслями вообще неизвестно где. Хоть за тысячу миль отсюда. Взрезает гладь озера Индиан на своем глиссере, который так и прыгает над поверхностью, касаясь воды каждые тридцать футов или около того.

Вот она, победа, говорит себе Джейд. Ее душа ликует, ведь результат достигнут, она едва не плачет от радости, но в остальном все как обычно. Отправьте ее на десять или двадцать минут отмывать непристойные надписи со стен в туалете, и вся радость улетучится, а Пруфрок вновь станет обычным отстойным Пруфроком.

Этот обеденный перерыв явно прошел не по плану.

Сейчас Лета должна сидеть на скамейке с отвисшей челюстью, веря на все сто, что слэшер реален, озеро Индиан под угрозой, и именно ей предначертано остановить резню. А Лета просто стоит перед ней, скрестив руки на груди, правая ладонь тревожно прикрывает рот, брови озабоченно приподняты. Беспокоится о Джейд.

Но разве Лета виновата? Джейд могла бы предвидеть ее реакцию. Человек она хороший, чистый, как подобает последней девушке, и, если есть хоть мизерная вероятность, что насчет Джейд она права, то обязательно попытается все исправить. Ведь чего хочет слэшер? Привести мир в порядок, отомстить за несправедливость – вот и весь его интерес. Да, слэшер тоже вершит справедливость, но последняя девушка вершит справедливость над ним, именно она ставит точку в серии убийств, которая угрожает выйти за всякие рамки и превратиться в кровавый разгул. Значит, последняя девушка – тоже символ справедливости, она тоже хочет победить зло, когда оно возникает на ее пути. Даже если оно читается между строк в письме, если как следует напрячь зрение.

– Это еще не все, – кивает Лета и берет Джейд за руки, словно собирается вести ее на танцпол.

– Тут ты права. – Джейд вспоминает трек «Важный взгляд» и старается принять соответствующий вид, растрепанные черные пряди лезут в глаза. Она убирает челку, поворачивается, чтобы с мрачным видом уйти, потом медлит и заставляет себя сказать им всем: – Спасибо. Знаю, вы хотели мне помочь. Но я правда люблю ужасы. Не надо во всем искать тайные причины. И с розыгрышами я завязала.

– А попытка убедить нас, что поблизости гуляет слэшер – это что? – не сдерживается мистер Холмс.

– Это не шутка, – отвечает Джейд.

– Я ее отвезу, – объявляет Харди, снимая напряжение, и на правах полицейского берет Джейд под левый локоть – направить в нужную сторону.

Джейд не возражает, только оглядывается на Лету, та смотрит ей вслед, и ее глаза говорят: я сделала не все, что могла, я должна сделать больше, почему я допустила, что все заканчивается вот так?

Все только начинается, мысленно уверяет ее Джейд, стряхивает с локтя руку Харди и, опережая его, сама распахивает пассажирскую дверцу.

– Днем у меня работа в школе, – сообщает ему Джейд, едва они выезжают с парковки.

Харди уже начал поворачивать налево, но тормозит и разворачивает машину в другую сторону.

– Джейд, не важно, что нам сказала твоя мама. Если отец когда-нибудь…

– У Леты Мондрагон – воспаленное воображение! – Джейд использует его же слова против него. – Материнский комплекс курицы, ей позарез надо обо всех заботиться. А я – тот самый птенец, у которого шансы выжить минимальные, значит, меня надо спасать в первую очередь.

Харди вздыхает:

– Наверное, ты имеешь в виду курицу-наседку?

Джейд сутулится и упирает колени в теплую приборную панель.

– Она права, – продолжает Харди. – Это еще не все.

– А я что…

– У меня еще остались к тебе вопросы.

Джейд поворачивается к нему, но все внимание шерифа сосредоточено на дороге, будто он не ездил по главной улице десять тысяч раз. Перебирает руками руль, кивает сам себе, видимо, картинка у него в голове наконец сложилась.

– Ты знала про клюшку «маруман» в старом лагере, значит, была там, когда все случилось, или сразу после либо к тебе каким-то образом попала расшифровка Мэг.

Джейд молчит.

– Если все-таки была, – Харди берет что-то с заднего сиденья и бухает на консоль между ними, – то я знаю в чем.

Это грязные ботинки ее папаши, с крыльца.

– Я скорее застрелюсь, чем надену его ботинки!

Чтобы доказать, насколько те ей противны, Джейд отпихивает их локтем.

– Неоднократные попытки самоубийства, – напоминает Харди.

Джейд хочется спросить, почему бы ему не взять отца за шиворот и не притащить в участок, раз ботинки – его? А если это просто отвлекающий маневр? Ведь Открывашка Дэниэлс на роль слэшера не тянет. Слэшеры по-своему чисты, не меньше, чем последние девушки.

– Что? – спрашивает Харди, отпуская педаль газа, давая Джейд возможность высказаться.

Джейд лишь качает головой – сказать нечего.

– В любом случае это не самое худшее, – продолжает он, второй раз за месяц останавливаясь у дорожки, где родители напоследок обнимают детишек перед школой. – Ты сказала, что там был не только парень из Голландии, но и девушка. Нам известно только о парне, по его челюсти можно определить, что он из Европы, по крайней мере, так сказано в отчете судебно-медицинской экспертизы, который прислали мне на почту два часа назад. Выходит, тебе известно то, чего не знаем мы.

– Они ездят парами, – объясняет Джейд. – Это всем известно. Кейси и Стив в «Крике», Барри и Клодетт в…

– И все голландцы?

– Я сказала так потому, что он блондин. Как на банках с краской.

– Значит, ты там была.

– Да, на вечеринке. А что, нельзя ходить на вечеринки с бывшими одноклассниками?

Харди не в восторге от ответов, но он все равно ее не расколет, Джейд в этом уверена.

– Ты наверняка знаешь, что мы составили список всех, кто был в тот вечер у Томпкинсов. Твоего имени там нет.

– Я ушла пораньше.

– При этом оставалась до конца? Чтобы посмотреть, какого цвета волосы у утонувшего парня?

– Я как раз уходила.

– Не сомневаюсь, что младшая Кениг или кто-нибудь еще это подтвердят.

– У Тиффи воспоминания о вечере могут быть… сумбурными.

Харди качает головой, наверное, знает, что Тиффани Кей тогда напилась, и Джейд набирает пару очков, но шериф продолжает гнуть свою линию:

– Либо ты была на вечеринке, либо… – Он умолкает, прищелкивает пальцами, словно пытается отыскать нужные слова в воздухе. – Либо о событиях, связанных с этим утопленником, ты узнала с нарушением закона. Как и про клюшку для гольфа.

– Поверите, если скажу, что мою улику раздавил автобус, или это чересчур, как если бы мою домашнюю работу съела собака?

– Не понял.

– В смысле, третий вариант. – Джейд открывает дверцу и ногой нащупывает твердую почву.

– Я что-то…

– Насмотрелась ужастиков, – объясняет Джейд. – Вот и швыряюсь дерьмом направо и налево, потому что мой папочка здорово искупал меня в дерьме.

Харди держит ногу на тормозе, глаза спрятаны за хромированными очками.

– Хочешь сказать, дочка Мондрагона права? – спрашивает он наконец.

– Хочу сказать, шериф, на нас что-то надвигается. – Джейд полностью вылезает из машины. – По какой причине, кто за этим стоит – не знаю, зато знаю, когда оно случится.

– Четвертого июля, – подхватывает Харди. – Кстати, о Четвертом июля.

Джейд останавливается. Потом соображает, куда он клонит.

– Меры безопасности – пустая трата сил. Это ничего не…

– Если разобраться, твое письмо – реальная угроза предстоящему празднику, – утверждает Харди, переходя на официальный язык. – Если ты появишься и попробуешь исполнить свое маленькое пророчество, значит, я проявил халатность, все проморгал, будто я не шериф, а деревенский увалень.

– Но…

– Говорю прямым текстом. – Харди смотрит ей прямо в глаза. – Твое присутствие в праздничный вечер не требуется, мисс Дэниэлс. Если появишься, Рекс Аллен и Фрэнси тебя выпроводят.

– Вы не посмеете! Я ждала этого всю свою…

– Так будет лучше, – чеканит Харди, словно бросая ей вызов.

Я ждала этого всю свою жизнь, хочет сказать Джейд, но не может. И что ей остается? Стоять на тротуаре перед своей бывшей школой и смотреть, как мир рушится, разваливается на куски. Харди приподнимает шляпу и легкой походкой удаляется, а Джейд даже не в силах бросить ему вслед какую-нибудь колкость. Она в ступоре.

– Я тебя уже отметил. – Фарма тащит на плече какую-то развалину трубу, с обоих концов сочится непонятная дрянь. – Отблагодаришь потом, ладно?

Ему она тоже ничего умного ответить не может, и молчание он, скорее всего, понимает по-своему, типа, согласна: он отмечает, что Джейд пришла на работу вовремя, а уж она ему потом…

Но сейчас Джейд не до того, словно все происходит не с ней, а с какой-то другой девушкой.

Через полчаса она вовсю вкалывает, оттирает непристойные слова со стен туалетных кабинок. Ближе к вечеру она берет канцелярский нож и на темно-синей металлической стене возле писсуаров вырезает зловещую надпись собственного сочинения, причем каждая буква высотой в фут процарапана до голого металла.

РЕЗНЯ ОЗЕРНОЙ ВЕДЬМЫ.

Именно так это и назовут на следующее утро, когда увидят: в воде лицом вниз плавают тела, из боков сочится кровь, напоминая распростертые крылья.

Та еще будет картинка!

СЛЭШЕР 101

Счастье в том, что вы можете уйти в учительский отпуск на ВЕСЬ МОЙ УЧЕБНЫЙ ГОД и по возвращении обнаружите, что правила жанра слэшера ничуть не изменились, так что можно сказать – ваша учеба закончена, сэр. Точнее, ваш «Ночной полет». Не слэшер, конечно, зато это выдумка короля ужасов Стивена Кинга, у которого в книгах и фильмах полно трупов и его Фредди Крюгер – Танцующий Клоун из «Оно», его Чаки – Гейдж из «Кладбища домашних животных», его последняя девушка – Кэрри, а его Джейсон Вурхиз – собака, пусть никто из них и не тянет на настоящего слэшера. Сказать по правде, если сравнивать мистера Кинга со всем известной старушкой, то она, вероятно, сделала гораздо больше для того, чтобы слэшер обрел плоть и тайное лицо. Я имею в виду Агату Кристи и следующий важный компонент слэшера – разоблачение.

Но сначала мое собственное разоблачение, если вы не против. Сейчас только вторая неделя занятий, и эти две странички в вашей коробке для заданий с дополнительными баллами – мой банковский вклад. Не успеем оглянуться, как нагрянет «Хэллоуин»!

Итак, разоблачение в слэшере – это когда говорят вслух громко и ясно, кто все устроил, почему и как именно. Упомянув миссис Кристи, я прежде всего имела в виду книгу, которую читала под названием «Не осталось никого», хотя названий у нее не меньше, чем у фильма «Кровавый залив». Короче, люди там умирают, и все время висит вопрос, кто же убийца, кто же он, а потом бац – СЮРПРИЗ! Всю дорогу это был один и тот же чувак, в конце он показывает свое тайное лицо, и мы узнаем, зачем он всех убивал.

Если вам больше по душе псина по имени Скуби-Ду, тогда имейте в виду – это то же самое. Я знаю, что для вас он собака-хиппи, но ведь он сталкивается с призраками и оборотнями, которые в конце снимают маски и объясняют, ПОЧЕМУ они все это делали, у них был большой денежный интерес, хотя им приходилось решать кучу проблем, как в случае с Джокером.

В слэшерах, где шеи реально попадают под топор, это работает так: представьте себе, что все, кого в фильме укокошили, вдруг оживают на пять минут в гостиной, туда заходит слэшер и объясняет, почему он так с ними поступил, а они переглядываются, кивают и говорят: «Да, похоже, мы это заслужили». Конечно, им пришлось хреново, у них вообще были другие планы, и их семьи теперь страдают, и кому теперь кормить их собаку, но думать об этом следовало раньше, прежде чем устраивать гадости тому, кто не мог себя защитить и даже близко не просил, чтоб с ним такое учинили. И тут любой порядочный слэшер достает свое мачете и убивает их всех по-новой, окрасив гостиную в красный цвет.

Заметьте, это относится лишь к слэшерам, где главное – тайна, вроде «Крика», а не где происходит что-то сверхъестественное, как в «Кошмаре на улице Вязов». Билли Лумис в «Крике» открывается только в самом конце, а Фредди в «Кошмаре» делится с нами постоянно, все время насмехаясь, и когда Тина стягивает с него лицо, обнажая плюшевую черепушку, Фредди и правда больше похож на себя, только это никакое не разоблачение, скорее усиление эффекта.

Если уж мы заговорили об Агате Кристи, мистер Холмс, то стоит поговорить и о приманках. Особенно об отвлекающих маневрах. Следите за обновлениями в ближайшем ящике для дополнительных баллов!

Часы посещения

За граффити в туалете, которые Джейд должна стирать, а не царапать новые, ее увольняет не Фарма (для этого есть Харди), хотя настучал на нее наверняка он, ведь на церемонии выпуска лишился из-за нее момента славы, или из-за того, что она никогда не переодевает рубашку под его шпионскими камерами.

Ничего хорошего, понятное дело. Денежки ку-ку, значит, нечем платить за телефон, и еще она рассчитывала добраться до тайных записей Фармы, которые помогут опознать слэшера, по крайней мере зафиксировать момент убийства, пусть и в размытой черно-белой съемке.

Но это работа для Леты, напоминает себе Джейд, глядя на другую сторону озера. Харди тем временем поправляет настольный календарь и бубнит, мол, как можно портить собственность города, веры ей больше нет, о втором шансе не может быть и речи, пора повзрослеть и хоть как-то отвечать за свои действия, где ее гражданская гордость, как можно так распорядиться оборудованием, выписанным на ее имя, и выданными ей ключами, почему она не заботится о добром имени школы, и в какой-то момент Джейд перестает слушать и отплывает в безмолвное путешествие по остатку воскресенья, волна выносит ее на берег утра в понедельник, мысленно проигрывает один слэшер за другим, пытаясь определить свое место в этой истории. На каждый – не более десяти минут. Джейд пытается себя убедить, что ищет фильм, который соответствует ее нынешнему настроению, но почему-то ни один не подходит, хотя раньше годились все.

Значит, «Вторник», мысленно говорит она и оглядывается. Занятий в школе нет, работы нет, все дни недели теперь на одно лицо. Джейд прячет голову под подушку, спит до полудня, потом еще. Во всяком случае, лежит в постели, пялится в потолок, мечтает о стакане воды, чтобы разлепить губы, но никакого желания идти за стаканом нет. Никакой она не победитель по жизни, мысленно обращается Джейд к шерифу, просто плывет себе по течению, а куда такие попадают? Вот именно, в сток. В тот самый, куда стекала вода из душа, который принимала Джанет Ли в черно-белом фильме «Психо».

В конце концов Джейд садится в постели и думает, что делать дальше. Отец, наверное, на весь день укатил в Терра Нову, а мама… Зачем Джейд вообще о ней думает? Из-за того, что суббота пошла наперекосяк? Точно. Джейд увидела маму глазами Леты: такой в будущем станет и сама Джейд. Нет, она такой не станет! Чтобы она спелась с типом вроде своего папочки, чтобы ей по пятьдесят раз на дню отвечать на один и тот же вопрос: «Если ваш магазин называется «доллар», то почему это стоит два доллара?» Ни за что на свете!

Как-то раз мистер Холмс сказал классу, истомившемуся на седьмом уроке: «То, на что ты надеешься, о чем мечтаешь и в чем уверен в семнадцать лет, что тебе дорого и кажется жизненно важным и подлинным – все улетучится, когда перешагнешь порог двадцатилетия». Ко мне это не относится, подумала Джейд, и тут же усомнилась в своей оригинальности. Не так ли считает каждый ученик в классе?

Впрочем, какая разница? В последний день июля ей стукнет восемнадцать – и иди, Джейд, на все четыре стороны. Ее ждет Бойсе, столица штата, но в Бойсе надо ехать автобусом, то есть покупать билет, а платить ей, блин, больше никто не собирается!

В таком настроении сбросить с себя одеяло не хватает духа. В итоге ее мысли кружатся вокруг водостока из «Психо», а в голове крутится список потерь: уборщица – до свидания, выпускной класс – прощай, последняя девушка – всего хорошего, вечеринка в честь Четвертого июля – поминай как звали, быть кому-то полезной, даже себе – не в этой жизни.

Может, оно и к лучшему. Разве в слэшере есть место индейцам? Хотя в первом фильме «Пятница, 13-е» вожатый Нед носит головной убор индейского воина, издает боевой клич и выкидывает коленца, он просто паясничает как всегда. В пятом «Хэллоуине» индейский головной убор появляется вновь, но это так, на втором плане. Один индейский чувак мелькает в фильме «Милые шестнадцать лет». Точнее, два индейских чувака считая его дедушку. Кстати, кроме шестой части «Лепрекона», где еще есть чернокожая последняя девушка? Обычно в слэшерах им отведена роль подружки. Например, вторая часть «Крика», «Я все еще знаю, что вы сделали прошлым летом». А то, что они появляются в продолжениях – вынужденная мера, своего рода лейкопластырь.

Джейд перебирает видеокассеты – может, найдется еще что-нибудь стоящее, годное для Леты, от чего та сможет оттолкнуться, взять за образец. Увы, ничего достойного нет.

Поэтому ей нужна я, говорит себе Джейд. Как же заставить Лету слушать?

Сейчас как раз та часть фильма, где Джейд должна собраться с силами. Не хандрить и надувать губы, а включать высокую передачу, сыпать порох в лампочки, забивать гвозди в головку биты и все в таком роде.

Увы, объектив камеры на нее не смотрит. И никогда не смотрел.

Это вовсе не значит, что насчет предстоящей бури она ошибается, – буря уже началась, но как быть? Просто сидеть невинной девочкой и из своего уголка наблюдать за накатом волны, так? Типа, я же говорила? Может, поэтому Джейд и не удается вникнуть ни в один из своих любимых слэшеров: те меркнут перед фильмом, в котором она уже участвует!

Пусть Харди и думать забудет, что в субботу не пустит ее на озеро! Она сядет в первом ряду, запасется попкорном, может, наденет полиэтиленовое пончо и очки-консервы, чтобы защититься от кровавого дождя.

Но чем себя занять до этого? Джейд надеялась, что будет готовиться к встрече со слэшером вместе с Летой и неделя пролетит быстро. Но этого нет, тыкать палкой в мусор не надо, приходить на работу вовремя не надо – неделя растянется на вечность.

Дети, не суйте нос куда не надо, ага! Это вам говорит бывшая зануда уборщица, у которой голова пухнет от идей. Пожалуй, можно вернуться на общественные работы, но теперь Мэг и подавно глаз с нее не спустит. Конечно, до потайных видеокамер Фармы ей далеко, но такое внимание Джейд тоже ни к чему.

Чтобы хоть чем-то себя занять, Джейд делает сэндвич с колбасой и намазывает его горчицей (любимой горчицей отца, которую тот держит для себя), ест на кухне полуголая, стараясь не обращать внимания на свое отражение в стекле духовки, в украденной салфетнице, в хромированном кране. Не всем же выглядеть как Джули Джеймс из «Прошлого лета» или кантри-певица Сара Дарлинг, по крайней мере без личного тренера, диетолога, фотошопа. Конечно, есть индейские девицы, что сидят на пестрых одеялах, какие продаются на автозаправках, крутобедрые, эдакие принцессы из диснеевского мультика, только Джейд с ними не по пути – она из другого племени.

Сидя за просевшим кухонным столом, Джейд кладет сэндвич на колени, откидывает голову, перестает жевать. Допустим, она подавится и задохнется в одиночестве – что пронесется в мозгу в последнюю минуту? И вдруг – дребезжит сетчатая дверь! Джейд соскакивает со стула, ныряет за холодильник и сидит не дыша – в руке недоеденный сэндвич, в глазах ужас. Входная дверь распахивается, и в гостиную, рыгнув, вваливается Фарма. Оо, эта отрыжка, Джейд узнает ее из тысячи.

– Чувак, – упрекает отец приятеля и кладет в карман ключи, слышно, как они звякают.

– Подумаешь, великое дело, – бормочет третий голос, незнакомый Джейд.

Зашибись. Значит, отец не вкалывает на Терра Нове за пятнадцать баксов в час, и Фарма, которому больше не за кем следить, тоже решил отдохнуть. Пьянка-гулянка, «вспомним школьные денечки». Супер. Классно. Боковая дверь из кухни ведет в коридор, и эти трое вполне могут свернуть туда, потому что там туалет.

А еще могут войти прямо сюда, в кухню.

Сердце в груди стучит молотом. Мало того, что на ней всего лишь лифчик и трусики, так еще и не самые лучшие, можно сказать, самые фиговые.

Голоса приближаются. Похоже, развалиться на кушетке и часик-другой смотреть вестерн они не намерены. Пришли зарядиться, подбросить угля в топку. И гостиная им ни к чему, значит, сейчас притопают сюда.

И что дальше?

Кто-то из них застукает Джейд – в бельишке, корчится за холодильником, в руке полсэндвича с колбасой, глаза горят от ужаса, на голове – воронье гнездо!

Блин. Блин, блин, блин.

Джейд прикидывает расстояние до одной двери, до другой… Нет, не успеет!

Задняя дверь?

Шаги хрустят по коридору, гулко звенят по пустой гостиной, откуда прямая дорога к ней, и выбора не остается: сгорбившись, она ныряет к задней двери, скидывает хилую задвижку и тихо-тихо выскальзывает из дома, аккуратно закрывая за собой дверь.

Голоса слышны из кухни.

Открываются две банки пива, потом третья. И – нет, только не это! – дверная ручка, которую Джейд еще сжимает, крутится в ее руке.

Дверь с силой открывается, Джейд откидывает в сторону, и она наполовину зависает в воздухе, рядом с цементной ступенькой перед дверью, вжимается в стену дома и дрожит осиновым листом, а кто-то из них выпускает бледно-желтую струю – прямо в траву, пожухшую от тысячи таких струй.

Джейд опасливо поднимает голову и смотрит в оконце задней двери… Клейт Роджерс? Может, Харди позволит ей снова взяться за швабру, если она шепнет ему, что в город вернулся убийца его дочери? Или Харди и без нее корежит всякий раз, когда Клейт пересекает границу округа?

Струя ослабевает. Клейт, отстрелявшись, довольно хрюкает и тянет дверь на себя – и Джейд прыгает в колючие сорняки возле дома, стараясь превратиться в невидимку, – не хватало только, чтобы ее увидели через окно соседи.

Еще пара секунд, шаги громыхают по кухне, через оконце над раковиной вылетает сигаретный дым – и Джейд видит, что спасена: на бельевой веревке висит комбинезон, который Харди забыл у нее забрать. В отличие от Майкла Майерса, чтобы напялить комбинезон, ей не надо убивать механика.

В тени дома она одевается, падает, как тюфяк, из-под ноги выпархивает бурая птичка. Взмахивает крылышками прямо у Джейд перед носом, воздух перед глазами колеблется, и Джейд непроизвольно вскидывает руку. Она шарит по земле – вдруг птичка не одна? Потом натягивает комбинезон до конца, крадется к фасаду дома, достает из кузова отцовские сменные ботинки, в которых он месит грязь на стройке, – вот бы Харди порадовался, узнай он о них.

Через квартал, почти около озера, до нее вдруг доходит, что она до сих пор сжимает в руке сэндвич с колбасой. Джейд откусывает его, но отцовская горчица слишком острая, к тому же теплая. Джейд бросает сэндвич на землю и топчет, впечатывая в бетон, потом через спортзал прокрадывается в школу, к которой Харди запретил ей приближаться.

Будто не знает, что лучше приглашения и не придумаешь.

Джейд проходит через уголок растеряшки, где лежат носки без пары, конфискованная зеленая футболка с тачкой на груди, потом начинает краситься перед зеркалом, по привычке показав средний палец всем камерам Фармы.

– Теперь можешь меня сдавать, – говорит ему Джейд, четко выговаривая все слова на случай, если ему вздумается читать по губам. – И я спрошу у Харди, откуда ты узнал, что я здесь.

Она подводит глаза – гуще некуда.

Следующие три часа Джейд бродит по коридорам, играя в «Резню в школе». По крайней мере прокручивает этот фильм в голове. Но в итоге превращается в Джона Бендера из «Техасской резни бензопилой», сбегает из заточения в библиотеке и, приняв страшный облик, расстреливает обручи в спортзале.

Вот и класс истории мистера Холмса – уже бывший.

Сейчас там пусто – учителя нет. На стенах висят его затертые плакаты, в углу доски осталась дурацкая цитата, которыми он потчевал их каждый день. В ящиках стола нет ничего, разве что зажимы для бумаги да скрепки.

Джейд хочется плакать.

– Хрен тебе!

Прогоняя слезы, она уходит, но не как обычно, а швырнув в стеклянные двери урну для мусора – и выныривает в возникшую дыру.

Вот тебе выпускной, говорит она себе, пролезая сквозь стекло, как четверо неприкаянных из «Колдовства» на обложке кассеты. Такая церемония ей по вкусу.

Стемнело. Скоро на улицах Пруфрока станет тихо, погаснут огни. Джейд высовывается на полкорпуса, оглядывает пустынные улицы. Умереть и попасть за грехи в ад она не боится, потому что живет в аду уже семнадцать лет.

Глубоко засунув руки в карманы комбинезона, она пробирается сквозь темноту.

Оно того стоило, говорит себе Джейд. Что ее уволили. За то, что на стенке в туалете она увековечила озерный слэшер.

Кто-то должен был это сделать, так?

Так или иначе, «Резня Озерной Ведьмы» – просто убойное название для того, что происходит, что уже началось. Она улыбается и находит пачку сигарет в нагрудном кармане комбинезона. Вот, блин, спасение. Спасибо вам, маленькие пернатые карманчики!

В переулке за аптекой Джейд закуривает. Сквозь дым видит пришвартованный у пирса «Умиак», рядом с ним глиссер Харди выглядит карликом. Похоже, в город пожаловали двое Основателей. Они только что приплыли и идут от пирса. Лета и Тиара в капитанской рубке, или как там это называется, Тиара даже напялила капитанскую фуражку, будто снимается для разворота «Плейбоя». Джейд во все глаза смотрит на Основателей. Кажется, так близко она их еще не видела. Глаз не оторвать. Только посмотреть, как они идут, сразу ясно – по сравнению с Пруфроком у них совсем другая налоговая шкала. Походка пружинистая, явно дружат с йогой, можно сказать, изящные, будто сошли не с яхты-сигары, а со страниц модного журнала.

Джейд прижимается к стене аптеки, щурит глаза, принимает самый мрачный вид, на какой способна – и смотрит, как они подходят к стоящим тут же «Порше» и «Рендж-Роверу».

Тео Мондрагона среди них нет, его узнаешь сразу – у него плечи футболиста, ходит враскачку. Значит, Марс Бейкер? А второй либо Росс Пэнгборн, либо Льюэллин Синглтон, этих двух она издалека не различает. Наверное, приехали почтить память Дикона Сэмюэлса, вот и собрались в Терра Нове, только не похоже, что они сильно переживают: спины прямые, признаков печали или огорчения нет и в помине. Шаги упругие, широкие, можно подумать, Основатели в восторге от того, что на тот свет отправился кто другой, а не они.

– Еще успеете, – утешает Джейд, выпускает кольцо дыма и быстро отворачивается – не попасть в плен их сияющей орбиты, блеска, далекого от реальной жизни существования.

Она решает навестить Кровавый Лагерь и держится в стороне от дороги из города, но в итоге попадает на стройку Терра Новы. Почему бы нет? Переступает через панельный забор и быстро идет среди бульдозеров и ковшовых погрузчиков. Вот бы вскарабкаться по огромным шинам, сесть на сиденье из потрескавшегося винила и возомнить себя Годзиллой, праведно побуянить на центральной улице.

Но теперь у нее взрослые обязанности, шериф, так? Гордость за родной город и прочая хрень. В доказательство Джейд бросает сигарету, топчет ее ботинком, как положено достойному гражданину, и идет дальше, дергает за дверцу запертого склада, через мусорную свалку подбирается к другому складскому помещению, с виду более подходящему – вдруг там подвернется что-нибудь острое или бензопила, которые в субботу сыграют важную роль. Не успевает она пройти через свалку, как справа вспыхивает свет фар. Джейд замирает: если не шевелиться, ее вполне можно принять за сломанный поддон или кусок термоусадочной пленки.

Открывается водительская дверца, и Джейд понимает две вещи сразу. Во-первых, это не «Бронко» Харди или другая полицейская тачка, которую Основатели арендовали для охраны своей территории. Иначе дальний свет или луч мощного фонаря тут же пригвоздил бы ее к месту. Во-вторых, она в этой машине уже ездила.

– Помощь требуется? – спрашивает Стрелковые Очки. За ослепительным сиянием возвышается его неброский силуэт.

– Вы здесь взрывчатку держите? – отвечает Джейд вопросом на вопрос, прикрывая глаза рукой. – Или подсвечники, свинцовые трубки, кинжалы?

– Кого собралась убивать в этот раз? – интересуется Стрелковые Очки.

В этот раз. Потому что в прошлый раз жертвой была сама Джейд.

– А если всех сразу? – Джейд старается держать равновесие, чтобы не подвернуть лодыжку, чтобы не схватила судорога.

– Думаешь, они заметят? – Стрелковые Очки приглушает свет до оранжевого.

– «Мертвы и похоронены», тысяча девятьсот восемьдесят первый год, – сообщает Джейд вместо ответа. – Целый город покойников, которые не знают, что умерли. Так бывает.

Стрелковые Очки демонстративно тянется пальцем к дверной кнопке. Джейд подходит к машине с пассажирской стороны и сообщает:

– Есть фильм, называется «Трупы детям не игрушка». Если сделать продолжение, можно его назвать «Не садитесь, дети, в украденные машины».

Стрелковые Очки наклоняется над рулем и спрашивает:

– Еще один из твоих слэшеров?

– Если бы. – Джейд устраивается на сиденье. – Вообще-то этот режиссер потом снял «Черное Рождество», так что, если не очень придираться, генеалогическую связь найти можно.

– Тоже восьмидесятые?

– Тот и другой – грязные семидесятые, – поправляет Джейд, следя, как тусклые огни фар бродят вдоль забора стройки. – Но восьмидесятые – действительно крутые! Тогда…

Стрелковые Очки прерывает ее, пытаясь завести уже заведенную машину, и слышен металлический скрежет, какие-то детали трутся друг о друга и – что важно – на проезжающей мимо машине вспыхивают тормозные огни.

– Приятно, ничего не скажешь, – ворчит Джейд, глядя перед собой, и ждет, когда другая машина проедет.

– Такая тихая, что не поймешь, включен мотор или нет, – оправдывается Стрелковые Очки.

– В восьмидесятые, – продолжает Джейд, наконец найдя благодарного слушателя, – слэшеры были во всей своей чистоте! В смысле, самые грязные, самые дешевые. Цены на производство бросовые, диалоги сляпаны наспех, актеры вообще никакие, одни и те же съемочные площадки – лишь бы сделать бабки по-быстрому. И как раз поэтому восьмидесятые стали Золотым Веком, когда появились и Джейсон, и Фредди, и Чаки – Чаки, правда, кукла, но не важно. Каждую пятницу появлялся новый слэшер, а то и два, или те же самые, что вышли несколько месяцев назад под другим названием. Вот времечко! Жаль, что я родилась слишком поздно.

– Коди тоже так всегда говорит. – Стрелковые Очки кивает на задние габаритные огни, которые наконец покидают Пруфрок.

– Коди? – переспрашивает Джейд. – Аа, тот самый индеец?

– Он тоже считает, что поздно родился. Мол, родись он сто лет назад, все бы сложилось иначе.

– Рада за него. А у меня вряд ли что-то поменялось бы.

Стрелковые Очки смотрит на нее искоса.

– Городские парни сыграли бы со мной злую шутку, швырнули бы меня в воду, я бы сбежала и превратилась в легенду.

– Извини, если что, но с такими, как ты, я в жизни не разговаривал.

– Достроили ваш замок Камелот? – спрашивает Джейд, указывая подбородком в сторону озера.

Стрелковые Очки сдает назад, разворачивается, и теперь они смотрят на стройку за забором со стороны озера. Дальше посверкивает огнями Терра Нова.

– Возникли проблемы с фундаментом, – признается Стрелковые Очки.

– Почва каменистая, – объясняет Джейд. – Поэтому кладбище – на этой стороне. А на той только заброшенные шахты. Мой учитель истории говорит, что скалы все изъедены пещерами. И, – Джейд закрывает глаза, чтобы все сказать правильно, – до появления озера по ночам там сверкали искры – это желающие разбогатеть долбили мотыгами землю.

– Разбогатели?

– Сам как думаешь?

Стрелковые Очки поднимает банку «Доктора Пеппера», сплевывает в нее, сбивает пальцем слюну и ставит банку обратно в держатель.

– Мне нравится, как ты косишь глазом, когда сплевываешь. Типа, знаешь, что невежливо.

Стрелковые Очки выключает парковочные огни, и вместе с Джейд остается в кромешной тьме. Зато из виду скрылся забор, что уже отлично.

– Почему ты хочешь всех убить?

– Кого-то больше, кого-то меньше.

– Обойдемся без имен.

– Сказал угонщик машин!

Стрелковые Очки виновато ухмыляется.

– Слышал про парня, которого на той неделе вытащили из озера? – спрашивает Джейд, любовно поглаживая приборную панель. – Наверняка где-то здесь есть его отпечатки. И ее тоже.

– Кого – ее?

– Подружки того парня. Она тоже сгинула. Скорее всего, отправилась в Утонувший Город.

– Это старый город, который под резервуаром…

– Под озером, – поправляет Джейд. – Ага.

– Я слышал, кто-то из них про это говорил. Вроде космонавт?

– Марс Бейкер? По-моему, он адвокат.

– Хочет запустить туда подводную лодку с дистанционным управлением, поснимать видео.

Джейд смотрит себе в колени, одновременно удивившись и огорчившись.

– Некоторые вещи лучше не раскапывать.

– Хочешь сказать, что не стала бы смотреть такое видео?

– Смотрела бы, пока в объективе камеры не появится разложившееся личико той девушки.

– Это было в «Челюстях». – Стрелковые Очки смотрит ей в глаза, ожидая подтверждения.

– У Спилберга прокатило, а я чем хуже? – откликается Джейд.

Стрелковые Очки молчит. То есть никуда не уходит, не сбегает, чтобы шепотком доложить корешам, какая она чокнутая со всеми киношными воспоминаниями, ужастиками и запекшейся кровью. Джейд бросает в жар, и, молясь, чтобы не дрогнул голос, произнеся это несколько раз в голове, она выдавливает из себя:

– Ты мне нравишься. – Стрелковые Очки смотрит на нее, ожидая продолжения, держа банку «Доктора Пеппера» у нижней губы, и она быстро добавляет: – В том смысле, что с тобой приятно поговорить.

– Где я был последние четыре года? – перевирает он строчку из какой-то песни.

– Зачем ты сюда приехал, включил фары? – спрашивает Джейд. – Знал, что это я?

– Говорят, тут медведь бродит. Мишки обожают помойки.

– Этот, похоже, любитель человечины.

– Похоже?

– Это все подстроено, отвлекающий маневр.

– Я думал, тут только форель водится.

Джейд снисходительно усмехается.

– Мне даже не разрешили прийти сюда в субботу, – сообщает она огорченно, меняя тему.

– На День независимости? Когда на озере будут фильм показывать?

– Фильм покажем мы.

– Мы?

Джейд чувствует, что Стрелковые Очки снова на нее смотрит.

– Очень многие, – она поднимает голову, чтобы увидеть его реакцию, – умрут.

– Сказала девушка, которая ищет орудие убийства на мусорной свалке.

– Ты прав, – признает Джейд. – Я первая подозреваемая, но это отвлекающий маневр, копченая селедка.

– Хорошо, что не форель.

Джейд бьет его по руке тыльной стороной ладони, и он отклоняется к своей дверце, но банку-плевательницу держит крепко.

– Ты рассказала шерифу про резню в заповеднике, про которую не знает никто, кроме тебя?

– Он не поверил.

– Из-за твоих волос и твоей… истории.

– Идиотских причин хватает.

– Твои киношные интересы? – угадывает Стрелковые Очки.

– Киношные интересы у меня – что надо! – Джейд гневно сверкает взглядом и вдруг замечает их отражение в лобовом стекле: двое взрослых деток придуриваются, пикируются, а сами строят друг другу глазки.

Кстати, она даже не знает, как его зовут.

Стрелковые Очки поднимает руки, признавая поражение.

– Если не ты, – продолжает он больше для поддержания разговора, – тогда кто же? Может, тот уборщик, который сгорел при пожаре? Кропси?

– Кропси – это Стейтен-Айленд, – объясняет Джейд. – Нью-Йорк Сити.

– Тогда Джейсон, Фредди, кто там еще?

– Майкл.

– Нет, другой, который людоед.

– Кожаное Лицо. Извини, это не слэшер. Там нет ни мести, ни повода для нее. На кого ему охотиться? На экономику Техаса, которая довела его семью до каннибализма?

– Я про другого людоеда.

– Ганнибал Лектер, – догадывается Джейд. – Увы, тоже не слэшер, хотя он и надевает лицо, срезанное у другого человека. Просто ему нравится пробовать людей на вкус, понимаешь? Кто еще, пока мы не перешли к главному? «Терминатор», «Чужой», «Роковое влечение»?

– Чувствую, тебя хватит на всю ночь.

– Я что пытаюсь сказать, – продолжает Джейд, – тому, кому нужно знать про слэшеры больше всех, я уже все объяснила.

– И он в это дело въехал?

– Она. – Джейд грустно качает головой, нет, Лета не купилась. – Хотя погоди-ка! Слэшер наверняка вырядится, как наша местная легенда, Стейси Грейвс.

– Имечко вполне себе, – одобряет Стрелковые Очки и в очередной раз сплевывает в банку, пуская длинную струю слюны.

– Кстати, об именах. – Джейд смотрит, как ловко он управляется с банкой, потом переводит взгляд на его желтоватые глаза.

Он понимает намек, улыбается и спрашивает:

– Грейсон?

– Грейсон Браст, – заканчивает Джейд, показывая, что с памятью у нее все в порядке. – Я так и не узнала, чем все закончилось.

– Вроде я тебе начал рассказывать?

– Ничего я не слышала.

– Потому что выскочила из машины?

– Пришлось, – признается Джейд. – Ты собирался выложить все, а я была не готова слушать.

– Думаешь, это важно?

– Сейчас мы не знаем, что важно, а что нет.

– Но, по-твоему, то, что случилось с Грейсоном, важно?

– Хватит тянуть резину! Что с ним стряслось? Почему ты виляешь? Есть причина?

Стрелковые Очки опускает взгляд на заплеванное отверстие банки и пожимает плечами.

– Типа того.

– В смысле?

– С одной стороны, выходит, что мы его просто продали.

– За сколько?

– По восемьсот на брата. Церковник отстегнул нам наличными, а мы подписали отчет о несчастном случае, который он накатал.

– Церковник? – переспрашивает Джейд. – Старый дяденька-священник, седой, с безумными глазами, здоровенными ручищами, рифмуется с Безекиилем?

– Что? Нет, другой, которого медведь…

– Дикон Сэмюэлс, – вставляет Джейд. – Никакой он не церковник, не дьякон. Его церковь – купи-продай.

– Он нам заплатил. Если сейчас что-то вякнем, это будет считаться лжесвидетельством.

– Не уверена, что это действительно так работает.

– У него сработает именно так.

– Так и сказал вам?

– Намекнул.

– Но он уже на том свете.

– На отчете стоит моя подпись. – Стрелковые Очки упирается подбородком в рулевое колесо с мягкой обивкой.

– То есть все объяснение – липа?

– Вроде это ничего не меняло, – объясняет Стрелковые Очки. – Мы думали, он умрет по дороге в больницу, но Грейсон…

– Нравится мне это имя.

– Можешь забрать себе. – Стрелковые Очки откидывается на спинку и смотрит в окно, в стекле Джейд видит его отражение. – Ему оно больше не нужно.

– Тут ты мне все и расскажешь.

– Гипнотизируешь?

– Предлагаю обмен.

Он смотрит на нее и, помолчав, интересуется:

– Что получу я?

– Не то, о чем ты думаешь. – Джейд сверлит его взглядом. – С тех пор как мы познакомились… в ту ночь. Тебе хотелось узнать, почему я на такое решилась.

– Можешь не рассказывать. Знаю, причин всегда много.

– Попробуй угадать.

Он обдумывает ее слова, кивает, снова сплевывает, стараясь выиграть время.

– На месте Грейсона мог быть любой из нас, верно? Мы выравнивали площадку под большой дом. Дом дракона.

– Мондрагона.

– Ну да, Мондрагона. Тот, где…

– Где будет жить та горячая штучка и долго мыться под душем, – заканчивает за него Джейд.

Судя по ямочке на его щеке, она угадала.

– Чтобы поверхность получилась ровной, бетон надо лить аккуратно, – продолжает Стрелковые Очки и проводит рукой слева направо, объясняя наглядно. – С фундаментом легче. Там особая точность ни к чему. Прежде чем заливать бетон, копают углубление. Лучше всего в скальной породе, хотя там, как ты знаешь, совсем неглубоко.

– Ты имеешь в виду залегание породы, – уточняет Джейд.

– Да, а что?

– Озеро там как раз глубокое – противоположная часть долины круче. Ладно, извини, не важно.

Жестом Тео Мондрагона она приглашает его продолжать.

– Экскаватором управлял не я, а Телли. Выскребаешь дно ковшом, сдвигаешь с места большие куски породы, потом двигаешь их в сторону, чтобы не мешали. Пару раз они покатились по склону и упали в озеро. Получалась такая игра. Еще у нас была штука типа воздуходувки для опавших листьев. Очищать дочиста поверхность после того как Телли удалит грунт. Чтобы мы видели, сколько еще работы осталось.

– И куда вы втыкали эту воздуходувку?

– Она на бензине.

Джейд кивает, браня себя, что снова его перебила.

– Короче, Грейсон в защитных очках берется за дело, после того как Телли вынул очередную глыбу… – В тесном пространстве кабины Стрелковые Очки изображает трубу, водит ею взад-вперед на уровне ног, словно гоняет воздухом мышей. Картинка получается такая яркая, что Джейд невольно улыбается. – Я стою рядом с его дурацкой задницей, понимаешь. И глаза зажмурил, потому что Грей дует мне на ноги. А ему смешно. Всегда дурака валял, вечно напрашивался на неприятности. Ну я стою, глаза зажмурил, эта хрень мне по ногам хлещет. И вдруг в брючины ничего не летит. Тут я сразу понял – что-то не то. Сначала решил, что бензин кончился.

– Это все средь бела дня? – уточняет Джейд, не в силах поверить, что слэшер до того обнаглел, что уделал человека в открытую, у всех на глазах.

Стрелковые Очки кивает, будто эта так, мимоходом.

– Он упал вниз. Наверное, мы стояли на краю пещеры. Не знаю, как ковш Телли ее целиком не выскреб. Грейсон провалился в трещину, а воздуходувка застряла и продолжала работать. А его как ветром сдуло. Рухнул, блин, в тартарары или куда там.

– И вы кинулись его выручать?

Стрелковые Очки морщится, вспоминать об этом ему неприятно.

– Мы бросили ему фонарь. Глубины всего футов пятнадцать, понимаешь? Может, даже меньше. Так себе впадина, примерно пятнадцать на пятнадцать. Твой учитель истории прав – там сплошь пещеры. Просто швейцарский сыр, мать его.

Джейд знает, почему в швейцарском сыре отверстия, но не говорит – гниль разъедает все изнутри.

– Но вы его вытащили?

Стрелковые Очки кивает.

– Как?

Стрелковые Очки невесело хмыкает.

– Пришлось накинуть на него петлю, как на свинью, чтоб ей пусто было. – Он утирает губы рукавом. – Грей… все пытался удрать от луча фонаря. Типа, на четвереньках, будто забыл, что он – человек.

– Голову зашиб?

– В общем, мы направили все фонари в угол, куда он забился. А он давай бегать от света по всей яме. Мы набросили грузовую сетку, он и запутался. И рвался изо всех сил, издавая такие звуки, что и не опишешь.

– Его кто-нибудь укусил?

– Чего? Нет. Блин, не знаю! Кому там кусаться? Он прямо задохся. Гипо… нет. Как это называется?

– Гипервентиляция.

– Вот, точно. Дышит быстро-быстро, как кролик, кажется, сердце вот-вот разорвется. Сжался в комок, бьется как в припадке, пальцы скрючились, но не сломаны. Вряд ли он их переломал. Помнишь день, когда «Скорая» приехала?

Джейд отрицательно мотает головой.

– Когда это было?

Стрелковые Очки пожимает плечами, копаясь в памяти.

– До тебя… до той ночи.

– До того, когда я у воды запястье порезала?

– Может, неделей раньше.

– А тачку ты нашел на следующее утро?

Он смотрит на нее с удивлением, мол, как она узнала?

– Досказывай, – велит она ему.

– Что?

– Грейсон Браст. Где Дикон Сэмюэлс его прятал?

– В каком смысле?

– Укрывал, хранил, складировал, – перечисляет Джейд, не зная, как лучше объяснить.

– В доме престарелых в…

– Плезант Вэлли!

– Когда мы к нему поехали в тот вечер, он… Господи! Он все еще ползал на четвереньках, будто считал себя тараканом!

– В тот самый вечер?

– Когда мы мусор жгли, помнишь? Ты еще нам лекцию прочитала про… как их там?

– Про слэшеры.

– Он, типа, замирал, когда мы к нему обращались, но наших слов не слышал. А что слышал, один Бог ведает.

– Грейсон Браст, – вновь повторяет Джейд, смакуя имя.

Неужели в пещере его кто-то укусил, он чем-то заразился, каждую ночь вылезает через окно палаты в Плезант Вэлли и убивает кого ни попадя – хоть лосей, хоть людей? Неужели это сверхъестественный слэшер? Хотя Золотой Век прошел так давно, что его можно считать Бронзовым? Сердце Джейд радостно подпрыгивает.

– Думаешь, это он? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Надо на его ноги посмотреть. Чтобы его навестить, записываться в журнале посетителей не обязательно, не помнишь?

– Уже нет.

В голове Джейд проносятся разные мысли: Грейсон Браст воет на луну, морда окровавлена, острые пальцы того и гляди что-нибудь разорвут…

– Погоди. – Она откидывается на спинку сиденья. – Ты же сказал, что, когда вы пришли его в тот вечер навестить, он ползал на четвереньках?

– В тот вечер, да, – соглашается Стрелковые Очки. – В марте. А концы отдал в апреле.

– От чего он умер?

Стрелковые Очки пожимает плечами – теперь-то какая разница?

Наверное, он прав.

– Восемьсот баксов, – повторяет Стрелковые Очки. – Мы его продали за вонючих восемьсот баксов на брата.

– Что сказал Дикон Сэмюэлс?

– Насчет Грейсона?

– Насчет всего.

Он кривится.

– Велел ничего не говорить тому, другому.

– Тео Мондрагону.

– Да, потому что это был фундамент для его дома, – поясняет Стрелковые Очки таким тоном, словно это само собой разумеется. – Мистер Сэмюэлс сказал, что у каждого дома – своя история. Только знать ее целиком ни к чему. Меньше знаешь – крепче спишь.

– А что стало с пещерой?

Стрелковые Очки снова включает парковочные огни, и ограждение из проволочной ромбовидной сетки перед ними омывается бледно-желтым светом.

– Техника для фундамента там уже была, заливать собирались через пару дней. И тут особых сложностей не возникло. Мы просто… – Он показывает, как в трещину в земле направляет серую жесткую трубку, и через нее ползет цемент. Точно так же Грейсон Браст, должно быть, орудовал воздуходувкой, только теперь из нее шел не воздух, а цемент.

– Вы ее залили? – спрашивает Джейд.

– Если есть полость, ее обязательно нужно залить.

– Может, это он, – размышляет Джейд.

– Грейсон? – удивляется Стрелковые Очки. – Я же сказал, он…

– Знаю, умер.

Джейд умалчивает о Тео. Незачем все валить в одну кучу. Тео облапошили, поставили его дом на хлипком фундаменте. Значит, ему есть за что сводить счеты с Диконом Сэмюэлсом. Да, Грейсон Браст – это прекрасное имя для слэшера. Но и Тео Мондрагон ничуть не хуже. Если это он, тогда в сюжете возникает дополнительная фишка, человек-страшилище оказывается отцом последней девушки – классный ход для мистического слэшера, никакая сверхъестественная хрень из Золотого Века не требуется.

Не сказать, что это полный супер, даже дурно попахивает, зато все концы сходятся. Тем более что Джейд сразу заподозрила: с Тео Мондрагоном дело нечисто. И вовсе это не бред! Он не станет первым чернокожим слэшером – до него были и Кэндимен, и Джимми Боунс, и Мачете Джо, – но всех их переплюнет.

– Ты там дышишь? – спрашивает Стрелковые Очки со своего конца машины, до которого сейчас не меньше четырнадцати миль. У Джейд и правда перехватило дыхание. За последние два дня она совсем истомилась – Лета отказалась брать на себя роль последней девушки. И что теперь делать? Зато этот поворот сюжета все меняет!

До субботы осталось три дня, значит, у нее один день на сбор разведданных, день на то, чтобы прокрасться в Терра Нову и выяснить, чем занимается Тео Мондрагон, точит ли лезвие, и еще день на то, чтобы это лезвие предъявить Лете.

Она снова в деле – это так круто!

Конечно, Джейд скисла, когда ей запретили появляться на большой вечеринке на озере, даже чувствовала себя предательницей – как слэшеры справятся без нее? Оказывается, на то была причина – теперь она, по указанию свыше, задействована в реальном слэшере. Пусть не в главной роли, но и не статистка. Где-то в серединке – самое подходящее для нее место. Сколько слэшеров она пересмотрела, сколько написала домашних работ, которые сама себе и задавала – но всегда видела лишь то, что лежит на поверхности, что открыто для всех, последняя версия. А теперь она обшарит потаенные уголки, нащупает нить, что связывает сюжет воедино. Заберется в самое нутро, в истинную терра нову!

– Пересмотреть несколько фильмов, кое-что записать, – говорит она поставленным голосом проповедника.

– Все нормально? – спрашивает Стрелковые Очки.

Тот вопрос он задал ей в прошлый раз, перед тем как она слиняла. Сейчас Джейд снова держится за дверную ручку.

– Я это сделала не потому, что хотела умереть. – Бугорок шрама на левом запястье практически светится под рукавом ее комбинезона. Они смотрят на призрачную версию друг друга в лобовом стекле. Дунь – и исчезнут. – Мне хотелось попасть в кино, стать его частью. В какой день это случилось, не помнишь?

– В пятницу, мы как раз не работали.

– Когда именно?

– В марте?

– Число!

Стрелковые Очки щурится, роется в памяти и наконец достает волшебное зерно:

– Пятница, тринадцатое. Еще по радио об этом говорили.

Джейд коротко кивает:

– Джейсон Вурхиз должен был возникнуть у меня за спиной и перевезти через Хрустальное озеро. Сейчас все становится на свои места.

– Ты про старый лагерь?

Подбородком Стрелковые Очки указывает на водную гладь:

– Более или менее.

– Но в таких фильмах все умирают.

Он включает фары и озаряет озеро ослепительно белым светом.

– Сначала-то они живут. – Джейд толкает дверцу, собираясь исчезнуть в ночи. – Помни, что я тебе сказала: в субботу держись отсюда подальше, ясно?

– А ты?

Джейд поджимает губы и выходит из машины, готова хлопнуть дверцей и поставить точку – чем не идеальный жест, как в кино? Вместо этого она вздрагивает и оборачивается.

Это не Харди – после библиотеки она так и ждет, что шериф явится откуда ни возьмись, – а долгий бесконечный крик.

Кто-то кричит – не рядом, но достаточно близко.

Стрелковые Очки тоже вылезает из машины.

– Они крутят мою музыку, – говорит ему Джейд и, так и не хлопнув дверцей, со всех ног бежит к пирсу, и Стрелковые Очки в тяжелых рабочих ботинках топает следом. За аптекой она врезается в своего отца и Фарму, которые несутся наутек с выпученными глазами. У Фармы в руке бутылка пива, джинсы на отце мокрые… или он весь мокрый?

Они сбивают Джейд с ног, но отец не останавливается, и вот его уже нет.

– Кто это? – Стрелковые Очки протягивает ей руку, Джейд отводит ее в сторону, с отвращением вытирается и встает сама.

– Городские алкаши, – презрительно бросает она.

Стрелковые Очки тоже поворачивается, будто что-то можно увидеть – растворяться как дым индейцы умеют, – Джейд бежит дальше и оказывается у пирса одной из первых жителей Пруфрока. В окнах и на крылечках вдоль берега начинают вспыхивать огни. Тяжело дыша, Джейд опускается на колени и смотрит во все глаза, пытаясь понять, что произошло.

«Умиак» еще здесь, такой огромный, что даже не покачивается, и тут же раздается крик. Да, крик.

Это Лета, она уже не держит штурвал, а стоит у кормы большой белой яхты. Тиара пытается ее приобнять и оттащить от того, что находится под ними в воде, но Лета отпихивает ее, сейчас ей не до прикосновений. Она словно пытается свернуться калачиком, отгородиться от мира.

Джейд кивает – ей все понятно. В одной из работ для мистера Холмса она объясняла: последняя девушка поначалу сама невинность и нейтральность, потом на ее пути возникает серия постановочных смертей, угроз, опасностей – эдакая комната смеха, в которой ужасы становятся все ужаснее, она свертывается калачиком и замыкается в себе. Как куколка насекомого. А потом выбирается из кокона ангелом смерти.

Лета уже наткнулась на голландца в озере, чья кожа осталась в ее руках, потом на Дикона Сэмюэлса, вывернутого наизнанку в Кровавом Лагере, – возможно, Лета на него наступила, даже не осознав, что именно произошло.

– Не забывай про лося, – бормочет Джейд.

– Что там? – Стрелковые Очки подходит ближе, чтобы разглядеть получше.

Джейд хватает его за локоть и отодвигает назад.

– Нам тут делать нечего. – Она кивает в сторону Леты. – Ей и карты в руки.

Лета отступает, за перилами ее не видно. Появляются жители Пруфрока – кто в халате, кто в бигуди, кто с обрезом, кто с каминной кочергой, а кто и со стаканом виски.

– Теперь-то шериф тебе поверит? – спрашивает Стрелковые Очки у Джейд, кивая на густо-красную кровь, которая пенится в воде под жесткими лучами прожекторов «Умиака».

Джейд медленно качает головой – все равно не поверит.

Где-то на палубе Тиара в дурацкой капитанской фуражке наконец понимает, что надо заглушить двигатель. «Умиак» со вздохом прижимается обратно к пирсу, натянутый канат провисает, и тут до Джейд доходит, что именно случилось: ее отец со своими придурками-друзьями, которые так и не выросли из школьных штанишек, втроем забрались под пирс, привязали к яхте веревки и ждали, когда та отплывет, веревки натянутся и прокатят их по поверхности озера.

Потом их за это упекли бы в тюрьму, но поймать такой кайф – наверное, оно того стоило.

Да вот незадача. Эта яхта – здоровенная посудина, сзади целая куча гребных винтов, отличный инструмент для рубки мяса. Не окажись один канат привязанным к пристани, они вполне могли бы прокатиться с ветерком. Значит, Лета забыла отшвартоваться? Или Тиара? Забыли про один канат? Но яхта и была пришвартована на одном канате. Зачем они вообще включили мотор, если им просто надо было высадить пару Основателей?

– Кто это? – спрашивает Стрелковые Очки.

– Кто это был, – поправляет Джейд, уводя его подальше от толпы. – Наверняка этого типа звали Клейт Родж…

Она умолкает, заметив за спиной громоздкую тень – только что там никого не было, там и не должно быть ничего… кроме памятной скамейки…

– Нет! – Джейд холодеет. И дело не в том, что Стейси Грейвс должна являться вовсе не ей… Никакая это не подделка под озерную ведьму в черном парике и прогнившем платье. Перед ней возникла стена цвета хаки.

Она снова хватается за Стрелковые Очки, чтобы не упасть.

Должно быть, все это время шериф Харди сидел на скамейке своей дочери, куря последнюю сигарету, как и каждый вечер.

– Кто там, говоришь? – спрашивает Харди как ни в чем не бывало, на миг поднимает на нее глаза и тут же отводит – она не успевает ничего понять.

– Никто, – бормочет Джейд.

Шериф растирает сигарету между пальцами, кладет окурок в нагрудный карман и похлопывает по нему, словно веля оставаться на месте.

– Это вы про что? – восклицает Стрелковые Очки, когда Харди ступает на пирс.

– «Кровавый залив»… – отвечает Джейд.

Грудь ее вздымается, в голове полная неразбериха, лицо окаменело. Теперь, отойдя от воды подальше, Стрелковые Очки наверняка все видит: пенистая кровь Клейта Роджерса плещется о корпус глиссера Харди, к борту льнут какие-то обрубки. Они гораздо ниже надписи с названием глиссера, «Мелани», но вот Харди проходит мимо, и вода чуть поднимается, делая залив действительно кровавым – в нем плавают останки парня, который был с Мелани в тот день, когда она утонула.

СЛЭШЕР 101

Ладно, прежде чем говорить о «копченой селедке», то бишь отвлекающем маневре в слэшере – хотя сейчас не рыбный сезон, а сезон индейки, – хочу заметить, во-первых, что сезон слэшеров не прекращается никогда, потому что всегда есть «Кровная ярость» за обеденным столом «Дома, милого дома», особенно в «День убиения» самой индейки, а во-вторых, привет вам, мистер Холмс! Никогда не думала, что мне будет так не хватать ваших уроков! Раз я уже свое отсидела, могу сказать честно: за то, что я отрезала пальцы на фальшивой перчатке (вернее, перчатка была настоящая, но без моих пальцев, там была зеленая слизь, также известная как кошмарное топливо, как кровь Фредди), мне надо дать премию за научное открытие, а не отстранять от учебы. Когда-нибудь слышали про выпускной розыгрыш? Я выпускница. И это был мой розыгрыш. Кто виноват, что Тиффи упала в обморок и сломала свой телефон? Возможно, он и так был сломан, и ей захотелось свалить вину на другого.

Можете проверить, сэр. Розыгрыши – моя любовь. А ей мама все равно купила новый телефон, получше.

Итак, вернемся к копченой селедке. Откуда она вообще взялась? Когда убегаешь от собак, идущих за тобой по следу, кладешь на него дохлую рыбу, и у собак пропадает нюх. У Агаты Кристи копченая селедка – персонаж, который по всем признакам и уликам есть убийца; на самом деле миссис Кристи – умелая фокусница, что трясет одной рукой, отвлекая внимание от другой.

Именно такой фокус проделывает Уэс Крэйвен в «Кошмаре на улице Вязов», когда всем полицейским и родителям ясно: убийца – Род. По крайней мере до того, как его самого убивает Фредди, – в общем, вонючая рыба, чтобы замести след. И вот что странно: возможно, впервые в истории слэшеров, в «Пятнице, 13-е: Новое начало», часть пятая, сам Джейсон Вурхиз и есть эта копченая селедка. Все думают, что убийца – он, и тут такой сюрприз, все гораздо менее интересно. Даже Рэнди в «Крике» говорит, что он и есть главный подозреваемый в убийстве Кейси Бейкер и Стивена, поскольку в любом видеомагазине сразу отправляется в уголок с ужастиками, но это уже после того, как Билли со Стю нарочно подставили Билли.

На что надо обращать внимание, сэр? На фокус, который происходит на ваших глазах. Агата или Уэс просто водят рукой по кругу, сбивая ваш нос со следа, если вы собака и все выходит так натурально, что пропитанная кровью вечеринка вообще не вызывает подозрений. Хотя порой они прямым текстом говорят: «Смотрите, что происходит, неужели не видите?!», мы уже столько раз обжигались и знаем, что это неправда, и просто смотрим в другую сторону.

Слэшер превращает всех нас в полицейских и родителей, которые на все сто уверены: свою подружку Тину убил Род, в пятой части «Пятницы» во всем виноват Джейсон, и в итоге слэшер делает с нами что хочет, поскольку в слэшере от полиции и родителей толку ноль.

Вот и с нами так же, только резать на части манекен и разделывать индейку – не одно и то же, если не считать конечного результата.

Приятного аппетита, мистер Холмс.

Страх сцены

В четыре утра Джейд стоит на пороге отцовского дома – входить, не входить? Делать следующий шаг или нет? На диване и в кресле сидят отец с Фармой, ровно там же, где сидели тем вечером, который, наверное, можно назвать «Вечер морковки», – отец тогда отпустил шутку насчет ее оранжевых волос. Сейчас оба уже отключились. Пускают слюни, храпят, дергаются, Фарма – в обнимку с подушкой.

Джейд переносит вес тела на ногу – лишь бы половица не скрипнула! На сей раз ее молитва услышана. Если не услышали, как распахнулась дверь, значит, действительно в отключке.

Она вернулась со стройки, где сидела со Стрелковыми Очками, пока к Терра Нове не начала подтягиваться следующая смена. Он откупорил банку – сделать утренний глоток – потом открыл дверцу и кивнул Джейд на прощание.

– А как же отдохнуть? – спросила Джейд.

– На том свете отосплюсь. – Он сплюнул, крутнулся на пятке и якобы направил на нее шестизарядный ствол. – Сэм Эллиотт, «Дом у дороги», восемьдесят восьмой год.

На самом деле восемьдесят девятый, но у Джейд не хватило духу его поправить, она поднесла пальцы ко лбу в знак прощания и поплелась к дому – руки в карманах, плечи сгорблены, на лице легкая улыбка. Всю ночь они проболтали не пойми о чем, так, ничего конкретного. Одна глупость, сними кто про них фильм, вышел бы скучнейший артхаус: парень с девушкой что-то бубнят после того как рядом погиб человек, оба стесняются взяться за руки, но вообще все было почти идеально.

И вот другой конец шкалы: на диване постанывает и почесывается ее отец, и по тому, как он шевелится и вздрагивает, ясно – в любую секунду может открыть глаза. Джейд замирает. Красться дальше, чтобы не попасть в его размытое поле зрения? Или осторожно выйти обратно за дверь. Главное, не встретиться с ним взглядом, когда он хватается за передок штанов.

Он фыркает, глубже зарывается лицом в диванную подушку, вновь погружается в неверный сон. Джейд позволяет себе перевести дух и представляет, что если… что если она – слэшер? Ее вырастил Иезекииль, она слушала его черные мессы, постигала его уроки, а потом ее обменяли на девочку из Пруфрока. Будь она слэшером, распрямила бы крючок-вешалку, подкралась бы к этим подонкам и воткнула острый конец в ухо сначала одному, потом другому, подождала, когда начнет сочиться кровь, вытерла ее. Вряд ли Харди затеет вскрытие, просто избавится от поганого отребья.

Как все просто!

Джейд разжимает и сжимает правую руку, как бы репетируя, облизывая в предвкушении губы.

Только… ее едва не стошнило, когда она проткнула мусорной палкой мертвую птицу, так? А чтобы добраться до мозга человека, придется протыкать какую-то мембрану или даже кость?

Да, она тащится от кровавых слэшеров и ужастиков, чем жестче, тем лучше, давай, киска, быстрей, убивай, еще убивай и еще, только все это на экране. На каком-то уровне Джейд всегда помнит, что киношная кровь – всего лишь кукурузный сироп.

И все же, говорит она себе, ей это по плечу…

Но не сегодня.

Лучше в другой раз, когда у нее будет железное алиби. И, может, не обоих сразу, может, Фарму вообще не трогать, он и так осознает жизнь не больше, чем медуза или гриб. Ухлопать одного не особо подозрительно, так? Тем более что этот один после страшной аварии в школьные годы, можно сказать, живет взаймы. Как в «Пункте назначения» – смерть зовет к себе. И сунуть ему крючок в ухо – просто довершить начатое.

Джейд согласно кивает, отчасти понимая, что обдумывала свой план уже раз двадцать, а то и пятьдесят. Еще с младшей школы прикидывала, что из домашнего инвентаря сгодится: отвертки в ящике с инструментами, грабли, лопаты и мотыги в сарае.

Но сейчас – шутки в сторону.

– Бах. – Она направляет указательный палец на отца и тут же видит себя, свою позу, как бы со стороны – так это будет выглядеть в глазах Харди или мистера Холмса: еще одна малолетка, живущая в плену у ненавистного отца. Именно эту картинку они увидят, без вариантов, для нее это заколдованный круг, «Уловка-22».

И все же Джейд упрямо направляет ствол-палец на другую мишень, всаживает пулю в Фарму и замирает – Фарма, словно в ответ, задирает ногу в непристойной позе.

Джейд смотрит вверх, сквозь потолок, подальше от убийственной минуты, и прислушивается. Чуть наклоняет голову: высоко над Пруфроком дербанят воздух крошечные винты мистера Холмса. Либо действительно он, либо в небо поднялся спасатель. Если так, кто же стал жертвой на сей раз? И насколько спасатель опоздал?

Пусть с этим разбирается Лета. Пусть станет свидетелем. Пусть в ее голове все сложится, это ей нужно, как топливо для большого разворота.

А Джейд нужно поспать…

В гостиной дрыхнут двое выживших, которые своими глазами видели, что случилось с Клейтом Роджерсом. Вот придурки! Только они могут сказать, был «Умиак» привязан к пирсу или нет. Отец промок насквозь, значит, это он шарил у корявых опор, пытаясь нащупать крюк на шикарном белом корпусе, а Фарма сухой, значит, стоял на стреме. Клейт тем временем подпрыгивал под пирсом, настраивался на прогулку с ветерком. Точнее, вливал в себя очередную банку пива.

Теперь какая разница?

Но если Джейд начнет приставать с расспросами¸ Открывашка Дэниэлс заважничает. Она же поклялась себе – ни о чем его не просить ни при каких обстоятельствах.

Джейд вновь переводит взгляд на лицо спящего отца. В изгибе локтя виднеется бутылка пива, длинное горлышко спряталось под мышкой. Отец шевелится, пиво сочится на рубашку, и на ней постепенно распускается темный цветок, удачно дополняя вылинявший рисунок. Джейд представляет, что она – Рипли из «Чужого», подкрадывается к представителю иной цивилизации. Или Сидни, склоняется над потерявшим сознание Призрачным Лицом. На самом деле ей просто не хочется, чтобы отец проснулся от того, что весь мокрый.

Лучше пусть спит.

Вместо того чтобы отхлебнуть теплого пива, она ставит бутылку на замотанный клейкой лентой столик рядом с пустыми сородичами. Еще одно обещание, еще одна клятва, которую она себе дала: никогда не пить пиво, как он. Курево не страшно, оно не превращает тебя в придурка, просто убивает. А если она пристрастится к питью, в один прекрасный день начнет бухать с папашей, чего Джейд не позволит себе ни за что на свете.

Наверное, можно пихнуть локтем Фарму. Выудить из него, что же случилось с Клейтом – проще простого. Но тогда придется с ним разговаривать, а это ей не надо. Особенно в четыре утра.

Но что полезного могут рассказать о Клейте Роджерсе Фарма или отец?

Она и так все знает.

Это ее любимая часть в любом слэшере. Уже все ясно, трупы появляются один за другим, кто-то решил: у него достойные причины, чтобы лишать людей жизни. Теперь надо понять, есть ли у мертвецов что-нибудь общее, где их тропинки могли пересечься. Дальше – отъехать в прошлое и разобраться, кто где был во время розыгрыша или несчастного случая. Кто вышел попудрить нос, договориться насчет лошади, позвонить?

Во всяком случае, до «Крика» вычислить слэшера можно было именно так. А потом… кто вышел из комнаты, чтобы напялить маску – Билли или Стю?

Но рядом был только Харди, стоявший возле скамейки Мелани. Докурил сигарету и протопал к останкам идиота, позволившего его дочери умереть.

Так это он?

Шериф не меньше других претендует на то, чтобы вернуть Стейси Грейвс. Насколько знает Джейд, кроме Кристин Джиллетт – его тетушки, – он единственный, кто реально видел Стейси Грейвс. Интересный поворот, как в «Незнакомце»: слэшер – сотрудник правоохранительных органов. Прямо как отец Нэнси в «Кошмаре на улице Вязов», который после линчевания Фредди испытывает страшное чувство вины перед законом, надевает помятую шляпу, усыпляет чем-то детей – пусть думают, что это им снится, – и идет наказывать жителей квартала за совершенное ими преступление.

А как Харди мог уделать Клейта Роджерса? Его глиссер был привязан к пирсу, значит, шериф запросто мог болтаться возле «Умиака», типа, что-нибудь забыл – да хоть зажигалку, чтобы выкурить последнюю сигарету, так? Если бы Лета или Тиара его окликнули, мол, зачем он их привязывает, сказал бы, понятия не имел, что на борту кто-то есть, просто не хотел, чтобы такую большую красивую лодку унесло течением. Но он не сказал бы им главного: если есть возможность разделаться с подросшим парнем, по чьей милости утонула твоя дочь, ты эту возможность непременно используешь, даже если ввязался во что-то посерьезнее.

Одним трупом больше, одним меньше – разница невелика, так?

Джейд кивает и говорит вслух, будто бросает пробный шар:

– Так.

Никто из спящих в гостиной не возражает. Значит, надо обмозговать эту идею. Может, курнуть напоследок, чтобы было не так одиноко?

Она достает из-под лампы полпачки сигарет, выходит на заднее крылечко, садится у открытой двери и выкуривает две сигареты подряд, потом – бог любит троицу – еще одну.

План такой: завтра тайком пробраться в Терра Нову. Вернее, уже сегодня. Давно перевалило за полночь, так? До того как кровавые обрубки Клейта Роджерса прибило к берегу озера Индиан, Джейд считала – за всем стоит Тео Мондрагон. Его и сейчас нельзя сбрасывать со счетов. Может, насчет Харди она и ошибается. И Тео Мондрагон, затаившись на «Умиаке», приготовил смертельную ловушку для кого-нибудь другого, к примеру, для Основателей, которых должен был отвезти, а Клейту просто не повезло, оказался поблизости. Харди ему не помешал, но это вовсе не значит, что ловушку подстроил он.

К тому же у Тео серьезный мотив – его дом, точнее, его крепость. Поскольку второе пришествие пока не ожидается, мотив очень важен. Мотив – самое главное. У Харди утонула дочь, поэтому он мог позволить Клейту Роджерсу погибнуть под винтами, но какой ему резон убивать Дикона Сэмюэлса? Этот орешек так просто не раскусишь.

Хотя шериф мог положить глаз на его клюшку для гольфа. Можно убить человека ради клюшки для гольфа? Джейд хочется сказать «нет», но… Джейсон из «Пятницы, 13-го» убил парня за то, что тот мусорил.

Если считать мотивом жадность, зависть и наживу, тогда в Пруфроке разворачивается «джалло», а вовсе не слэшер с местью. Впрочем, тут вам не Италия шестидесятых, поэтому надо искать другой мотив, более праведный, наверное.

И что дальше?

Значит, она еще не все разложила по полочкам, так?

Но пытаться-то надо.

Что еще ей остается?

Тогда план такой: немного поспать, потом добраться до Терра Новы в обход озера, может, остановиться и поглазеть на пятна, оставшиеся от Дикона Сэмюэлса за порхающей желтой лентой в Кровавом Лагере, и тогда она либо решит, что права и слэшер – Тео, либо, наоборот, вычеркнет его из списка подозреваемых. Очень просто, раз-два – и готово!

Джейд выпускает в ночь струйку прозрачного дыма, давит окурок ботинком и вспоминает еще одну работу, которую написала для мистера Холмса: почему последние девушки так часто падают, когда убегают? Да потому, что они словно птицы, которые хлопают крыльями, будто их ранили, – отгоняют хищников от гнезда.

Ту работу она не сдала. Написала до половины, сожгла и пепел смыла в унитаз, потому что на самом деле мамы так себя не ведут.

А как насчет Леты? Будет весь субботний вечер падать, чтобы отогнать слэшера от плавающего народа? В воде наверняка будет много детей. Ни в чем не повинных.

Джейд уже собирается на боковую, в последнюю секунду подхватывает сетчатую дверь, чтобы от стука не проснулись в гостиной, и вдруг замирает: с неба кувырком летит малюсенькая, жалкая, бутылочная ракета. Точнее – зажженная сигарета.

– Обязательно расскажу вашей жене, – с улыбкой сообщает Джейд мистеру Холмсу, а когда сигарета падает в высокую траву и отправляет вверх струйку дыма, Джейд подходит ближе и топчет окурок, возможно, спасая целый город. Так оно и работает, мысленно обращается она к Лете и оставляет мистера Холмса в небесах – пусть наживает рак легких и воюет с летучими мышами.

На кухне никого, в гостиной – сонное царство. Джейд проходит к себе в комнату, поставить какую-нибудь кассету и рухнуть под нее…

Блин! Неужели?

Все видеокассеты, одежда и плакаты собраны в две мусорные корзины и стоят прямо на кровати.

Джейд смотрит на них во все глаза, и наконец до нее доходит: отец узнал о ее прогулке по главной улице с Харди, как в «Перестрелке в О. К. Коррал».

– Но сюда я его не приводила! – восклицает Джейд, роется в куче кассет и выуживает «Перед самым рассветом». Она не потащит Лете целую сумку, как последнее напутствие, но одну кассету передаст. По хронологии следующим уроком в обучении будет, скорее всего, «Хэллоуин», если пропустить «Черное Рождество»… Хотя говорить о полном курсе уже не приходится. Скорее интенсив, вечерние занятия для подготовки к экзаменам. Если выбирать для Леты последнюю девушку, это будет не тот фильм, где героиня прячется в шкафу, не трогает нож убийцы, не тот, где в конце ее спасает какой-нибудь чувак с пистолетом. Нужен другой, где героиня заводится по полной, лезет верхом на тупорылую машину-убийцу и по локоть всаживает руку, блин, прямо ему в глотку и смотрит ему прямо в глаза.

Значит, «Перед самым рассветом». И еще…

Джейд шарит под кроватью, из углубления под матрасом достает мачете. С блошиного рынка в Айдахо-Фолс, даже заводской значок остался. Джейд смотрит, что еще ей может понадобиться, наконец решает переодеться. Мало ли что.

Надеванные вещи она не бросает в угол для грязного белья, а запихивает в сумку.

После этого остается только одно: найти на кухне пищевой краситель, покрасить волосы в раковине, не забыв запереть дверь.

Пищевой краситель темно-зеленый, в результате получается скорее аквамарин с оттенком бирюзового, хрен эта краска продержится долго. Но хоть что-то, так?

По пути к наружной двери – в каждом кармане по свежему сэндвичу, на плече поблескивают два мешка для мусора – она показывает средний палец гостиной и, пятясь, не опуская палец, выходит с крылечка.

Прощайте, школьные денечки.

Вместо того чтобы храбро ринуться сквозь деревья и вздыбленную породу – все-таки темно, хоть глаз коли, и где-то бродит шальной медведь, – Джейд просит Терра Нову подождать до рассвета, что изменится? А она пока прикорнет где-нибудь в складском сарае. По дороге туда она видит…

Экран для большой гулянки в честь Четвертого июля уже натянут, чтобы смотреть фильм прямо с озера. Сейчас его надувают заранее, а когда Джейд училась в шестом классе, экран готовили после полудня, и компрессор громыхал прямо во время кино, потому что в «холсте» появились новые дыры, и все очарование от просмотра «кино на озере» было погублено. Скорее получилось «кино, которое заглушил компрессор».

У экрана ей делать нечего, хотя он уже натянут. И посверкивает.

Похоже, на экране – увеличенный в миллион раз экран ноутбука. Не обычного, а «Макинтоша». Джейд отходит в тень и смотрит – два Основателя, которых привезли сюда раньше, вернулись на палубу «Умиака», может, возятся с кабелем или переходником для проектора, он старенький, а у них все причиндалы – нового поколения.

Джейд приглядывается. Это Марс Бейкер и Льюэллин Синглтон. Маленький экран ноутбука подсвечивает их лица, точь-в-точь пара двенадцатилеток, которые не могут оторваться от видео на перемене. Поодаль от них, держась руками за поручень, стоит Лета Мондрагон, глаза скрыты за квадратными очками от солнца а-ля Джекки Онассис, на плечах серая накидка – самое то для девушки, которая с момента приезда в город наткнулась на три трупа.

Если ты в трауре, убита горем и вообще не в себе, очки от солнца в ночную пору – это круто. Видит ли Лета Джейд? Джейд отступает подальше, кладет мешки в кусты, оставляя при себе только мачете, держит его, как положено, вдоль правой ноги.

Черные окуляры Леты поворачиваются в сторону главной улицы, и Джейд машинально смотрит туда же. Это всего лишь кошка, переходящая улицу под фонарем, но что может быть страшнее для обывателей?

Джейд благодарно кивает Лете за этот кадр из нового ужастика, и тут на большом экране наконец вспыхивает то, над чем колдовали Марс Бейкер и Льюэллин Синглтон.

Конечно, бормочет Джейд, само собой.

На экране – слайд-шоу из жизни Дикона Сэмюэлса. Вот он в светло-серой шляпе с жесткими полями разрезает ленточку, открывая какое-то важное мероприятие. Вот он на обложке журнала для гольфистов. Вот он со своей знаменитой женушкой, Мадам. Вот он развлекается на своей белоснежной яхте, вокруг озеро Индиан, типа, место, о котором мечтал всю свою жизнь.

Зачем они проверяют это сейчас? Наверное, хотят запустить в субботу перед главным фильмом. Это проще, чем приглашать в Терра Нову весь город – будут тут пялиться да глотать местный свежий воздух.

Еще прикол: «Умиак» под Основателями и часть пирса огорожены желтой лентой Харди. Рыбы еще не доели Клейта Роджерса, так? Куски побольше выудили за считаные минуты: пару раз забросили сеть, вот тебе и улов – в ведерко, в холодильник, а на ведро приклеить надпись «Не пейте, братцы, это не коктейль «Маргарита»!

Слайд-шоу окончено, а дальше… опять не удивили: видео с остальными Основателями. Похоже, тусуются на яхте, в каюте из красного дерева. Льюэллин Синглтон, Марс Бейкер, Росс Пэнгборн и председатель правления, подальше от камеры, значит, центральная фигура – Тео Мондрагон.

Джейд хочется заглянуть за экран, за «Умиак», не стоит ли там эта яхта? Ее взгляд возвращается к экрану – тот, кто снимает, дает крупные планы каждого из Основателей.

На сей раз никакого дорогущего, но демократичного прикида, в каком они обычно щеголяют, – все четверо только что искупались. Вокруг шеи полотенца, волосы взбиты, то ли сами по себе, то ли специально для съемки, а надеты на них… не плавки. Скорее велосипедные шорты в обтяжку. И не облегающие мужские трусы, и не пляжные шорты.

Ясное дело, они могут себе позволить столь безжалостно крутейшие шорты. Когда Марс Бейкер покашливает в руку, видно, что качок, да и у Тео Мондрагона фигура что надо, думает Джейд и отворачивается.

Конечно, поминки по другу – еще один способ показать, как далеко до них простым людям, лишний раз напомнить им, кто тут хозяин жизни.

Слэшеру пора бы до них добраться.

Джейд готова уйти, чтобы ее не затянуло это зрелище – спасибо, что предупредили, мистер Холмс, – и тут в динамиках раздается треск. Джейд тормозит, руки сжимаются в кулаки, она внимательно слушает.

Уж извините, мистер Холмс.

Джейд смотрит через плечо, слайд-шоу продолжается, но теперь Марс Бейкер и Льюэллин Синглтон вывели на экран другую картинку: Дикон Сэмюэлс живьем. Похоже, он с кем-то общался по «Скайпу» и случайно нажал кнопку «запись». На Диконе кепочка для гольфа, низко надвинута, эдакий член студенческого братства, хотя почему «эдакий»? Он опускает пластиковый стаканчик, явно смакуя содержимое, видимо, это конец дня, хотя… Что за дрянные деревянные панели у него за спиной? Что за тусклый светильник висит на дешевой латунной цепочке… Где она это видела?

Джейд всматривается и кивает. Дикон Сэмюэлс – в номере мотеля «Конец тропы», чуть в стороне от трассы, в трехстах ярдах от места, где сейчас стоит Джейд. Чтобы не было сомнений, она опирается о дерево и даже встает на цыпочки, да, вон большой плакат с умирающим индейцем, заманивать путешественников – примерно по такой схеме на заборе вешают мертвых койотов, отпугивать их живых собратьев, – а индейцев не подпускать.

Выходит, он там останавливался?

«У меня только что был долгий и замечательный разговор с джентльменом, который работает на бензоколонке, кажется, его зовут… Лонни, да, именно так. Очевидно, его семья жила здесь еще до появления электричества, он так и выразился».

Глаза Джейд скользят по воде, где в субботу будет плескаться толпа, и она поджимает губы, радуясь за Лонни в прорезиненном комбинезоне – все-таки из динамиков звучит его имя. Дикон Сэмюэлс ничего не говорит о том, что Лонни заикается, хотя человек с обложки журнала для гольфистов вполне мог бы отпустить на эту тему пару шуточек. Но он этого не делает. Даже не упоминает про заикание. И все, кто в субботу будет смотреть видео, поднимут пивные бутылки за Лонни и, может, даже наградят его бурными аплодисментами, скорее всего, первыми в его жизни.

«Знаете, что он потом сделал? – спрашивает Дикон Сэмюэлс. – Я уже забыл, что в мире такое бывает, что он до такой степени тесен. Лонни… вышел на улицу и помахал кому-то, кто пил кофе в этой отличной маленькой закусочной, «Дотс». – Аудитория наверняка снова разразится аплодисментами. – И человек, которого он приветствовал, оказался агентом по продаже недвижимости, миссис Кристи».

Миссис Кристи раскланивается со своей плавучей платформы.

«Разумеется, здесь есть свободные участки земли, хотя сейчас я не об этом. Я о совсем другом… Взгляни, Тео, какая здесь чистая вода. Это тебе не Бостонская гавань! А воздух, Лью, думаю, для твоего Лемми будет очень полезен. Марс, я знаю, что Мэйси любит наблюдать за птицами. Кстати, твои девочки – будущие пловчихи? А Галатее, Росс, любительнице фотографировать, вот уж будет раздолье! Дело не в том, чем здесь можно заниматься, занятие человек находит себе где угодно, но в этих краях… Помните старый фильм «Земля, забытая временем»? Тео, я знаю, ты помнишь, и теперь такая земля у тебя есть. Маленькая идиллия, безопасная и первозданная частичка мира, где, по сути, не ступала нога человека. Не хочу строить планы, хотя, мне кажется, если объединить наши ресурсы, использовать наши связи… Марс, это больше по твоей части, мы можем…»

У Джейд отвисает челюсть.

Это говорит Дикон Сэмюэлс, который колесил по всей Америке, и вот наткнулся на Пруфрок, влюбился в него и хотел даже… не продать его своим друзьям, а заставить их взглянуть на это место его глазами!

Вообще-то он торгует недвижимостью, напоминает себе Джейд. И все же…

«Разве мы могли сказать «нет»?» – слышится другой голос.

Льюэллин Синглтон, банкир. Он отходит от шкафчика из красного дерева, к которому прислонялся, и камера берет крупный план. Основатель теребит скрученные концы полотенца, свисающего с шеи.

«В этом месте было и есть все, о чем говорил Дикон, – продолжает Льюэллин, – и даже больше. Да, высокогорный воздух сотворил чудо с легкими моего сына. Кто бы мог подумать, что лекарство девятнадцатого века не утратит целительных свойств в двадцать первом? – Он улыбается, пожимает плечами. – Оно пошло на пользу и мне. Я чувствую, что наконец обрел дом, знаю, вам это покажется… Большинство из вас прожили здесь всю жизнь, это ваш дом, мы понимаем. Но… – он втягивает губы, уводит взгляд куда-то вдаль, будто ищет какую-то точку, – не знаю, как определяете «дом» вы… Я хорошо разбираюсь в процентных ставках, в долгосрочных перспективах и прочих подобных радостях. Моя собачка, прожившая четырнадцать лет принцесса Лея, в прошлый приезд мы брали ее с собой, похоронена здесь, в Терра Нове. Вот так я и определяю, что такое дом».

Он пожимает плечами, делает шаг назад, и Джейд скрещивает руки на груди. Потому что все это ей не по нраву.

«Привет, – говорит Росс Пэнгборн, поднимая руку и выступая на передний план, видимо, следуя указаниям того, кто снимает. Он становится ближе к центру кадра, снова машет рукой. – Во-первых, позвольте сказать, что личных сообщений я не читаю, – сообщает он с виноватой улыбкой, имея в виду недавний скандал, разразившийся в его социальной сети из-за вмешательства в частную жизнь. Джейд не может удержаться и улыбается вместе с ним. Он такой неловкий, ранимый, никакой не яростный магнат, от власти сорвавшийся с катушек. – Во-вторых, и это гораздо важнее, хочу поблагодарить вас – вы приняли нас не только в свой прекрасный город, но и в свою жизнь. Хочу лично извиниться за то, что по ту сторону озера идет стройка, которая оставляет на земле шрамы. Мы хотим, чтобы вы знали: следующим летом там будет парк, открытый для всех, и округу не придется тратить деньги на его содержание. Этим займемся мы. Кто-нибудь из нас будет работать там каждые выходные – собирать фантики от жвачки, бутылки от газировки. Это мы гарантируем. Спасибо».

Джейд качает головой, нет, не может быть, неужели это ей не снится?

Мистер Холмс прав. Иначе и быть не могло. Основатели – зло, они – живое воплощение капитализма и явились в Пруфрок по одной простой причине: для людей с их доходами городишки в горах нынче в моде.

«Не волнуйтесь, я прослежу за тем, чтобы все было по закону, – вступает Марс Бейкер с улыбочкой, которую не в силах сдержать. Джейд знает, это точка в шоу перед показом фильма, когда все на воде радостно засмеются: высокооплачиваемый адвокат напоминает им, что готов взяться за черновую работу по подготовке контракта. – Если серьезно, – переходит он к окончанию своей адвокатской речи, – вы пока этого не видите, но мы сказали рабочим, которые возводят наши дома, что ни одно дерево не должно пострадать. К тому же мы не поставим никаких заборов. Здесь все равно будет национальный заповедник, эта земля так и останется землей шошонов, и все мы должны об этом помнить. Право на собственность в ваших горных краях возникло совсем недавно. Хотя мы предпочитаем другой термин: право на управление, патронаж. Если сюда забредет олень и сгложет сад Мэйси до последнего корешка, тогда, что ж, мы пойдем к «Дотс» и закажем салат, верно, миссис Дороти? – Марс Бейкер подходит ближе и, прикрыв рот рукой, добавляет: – Только не говорите об этом Мэйси, она уже совсем помешалась на кабачках и стручковой фасоли…»

Джейд смотрит в небо и напоминает себе, что однажды Мэйси Тодд убила в гостинице своего парня и тут же взяла в прокате кучу фильмов на два дня.

Пока она смотрит вверх, слово берет Тео. Это ясно по нависшей тишине: медийный магнат знает, как держаться перед камерой.

«Многим из вас известно: моя дочь навсегда останется выпускницей средней школы Хендерсона, класс 2015 года! – Он вскидывает вверх кулак, как бы поздравляя Лету. Поздравляя их всех. Потом кладет руку на плечо Льюэллина Синглтона и смотрит прямо в душу собравшихся. – Не знаю, что добавить к словам этих выдающихся джентльменов, – (тут Росс Пэнгборн толкает его, будто «джентльменов» – оскорбление, неудачная шутка, но в итоге все выглядит так, будто они – мальчишки, что пихаются в школьной раздевалке. Такие же, как и все, кто сейчас собрался на озере и внимает их речам), – потому что уже все сказано, причем гораздо лучше, чем вышло бы у меня. Да, мы любим это место. И вовсе не хотим прятаться здесь от современного мира, мы совсем не так воспринимаем ваш город, озеро, долину. Мы хотим пустить здесь корни, хотим, чтобы здесь росли и наши дети, и дети наших детей. Только, тсс, никому, кроме вас, мы не хотим об этом рассказывать! – Здесь, уверена Джейд, последует смех. Уверена, потому что сама чуть не лопнула от смеха. – Где еще в Америке есть город, который может собраться на воде и смотреть фильм о людях в воде! – Тео повышает голос, и Льюэллин подносит к нему сзади резиновую акулу, о чем Тео не подозревает. – И, да, повторю в сотый раз, нам очень не хватает нашего друга Дикона! – Акула уходит на дно. Опускает голову и Тео. – Он был лучшим из нас. Ведь это место нашел именно он. И обращаться сейчас к вам должен был именно он».

Раздевалка из красного дерева, где расположились Основатели, исчезает, а на смену ей приходит… блин!

Снимки озера Индиан и Пруфрока, которые Дикон Сэмюэлс сделал в свой первый приезд. На некоторых из них он бежит, пытаясь попасть в кадр, но толком у него не получается, и картинка от этого в тысячу раз выигрывает. В конце концов он делает селфи: он и Лонни у бензоколонки, губы Лонни, как обычно, плотно сжаты, так он борется с заиканием, Дикон Сэмюэлс улыбается во весь рот, в правой руке очки от солнца, вокруг глаз вороньи лапки – от всех часов, проведенных на поле для гольфа.

Наконец изображение гаснет и исчезает, и вновь появляется раздевалка из красного дерева: Тео Мондрагон, Льюэллин Синглтон, Росс Пэнгборн и Марс Бейкер толпятся в кадре, как друзья жениха. Тео Мондрагон делает глоток из пластиковой бутылки с водой, смотрит в камеру, чуть склоняется и говорит: «Мы должны влиться в местное общество – мы хотим стать его частью. Росс, ты ведь это хотел сказать? Мы не захватчики, мы должны… мы должны им как-то доказать, правда? Ведь намерения у нас серьезные, нам не все равно».

Текст явно подготовлен заранее, Джейд уверена, что Тео Мондрагон мог бы сыграть эту роль получше, он явно недотягивает, но все равно результат сносный.

«Хочу, чтобы вы знали, – сообщает Тео, – это была не наша идея. Это все Дик… в смысле, Дикон. Он не хотел ничего отсюда выкачивать, наоборот, хотел стать источником, из которого местные жители смогут черпать себе на благо».

«Он хотел вдохнуть сюда жизнь, по-настоящему вложиться», – уверяет Льюэллин Синглтон, банкир.

«Его рассказ о Пруфроке помог нам заключить эту сделку», – признается Марс Бейкер, адвокат.

«Он всех нас заставил нажать кнопку «лайк», – с улыбкой добавляет Росс Пэнгборн.

Четверка дружно поднимает бутылки с водой, завершая тост, и Джейд знает – в субботу вечером все пивные банки поднимутся в ответ.

«Исходя из сказанного, – продолжает Тео, – мы делаем постоянное предложение каждому выпускнику средней школы Хендерсона, начиная со следующего года. – Он торжествующе оглядывает трех других Основателей, как бы ища у них поддержки для своей безумной идеи. Возражений нет, он вновь смотрит в камеру и сообщает: – Мы предлагаем учредить стипендиальный фонд, который будет оплачивать четыре года учебы в колледже любого университета штата».

«Каждому выпускнику!» – добавляет Марс Бейкер.

«Только штата?» – спрашивает у остальных Росс Пэнгборн. Судя по всему, это самая прописанная сценарная линия на данный момент, и Пэнгборн продает ее с явным нажимом – гулять так гулять.

«Куда захотят!» – добавляет Льюэллин Синглтон, типа, где наша не пропадала.

«Мемориальная стипендия четы Сэмюэлс», – говорит Тео на прощание, и, поскольку ставки подняты до максимума, Основатели замирают в кадре, обнимают друг друга за плечи, улыбаются фальшивыми улыбками, черные и белые вперемешку, а над ними, набранная изящным и достойным шрифтом, горит надпись «Мемориальная стипендия четы Сэмюэлс».

Вот так и покупают город в горах.

Джейд уже ясно – в эту ночь весь город перепьется. Деньги на колледж потратят на яхты, грузовики, веселые отпуска. Душа Джейд кипит ненавистью, она стоит у кромки деревьев, и на глаза набегают слезы. Не от счастья, ей бы родиться чуть позже: стипендия будет работать со следующего года, к ее с Летой классу это не относится.

Джейд издает болезненный смешок и с отвращением качает головой, презирая всех Ястребов, которым повезло отстать от нее всего на год – теперь им открыта дорога в мир. Отчасти она презирает и себя: раньше ее гнев на Основателей был праведным, как у мистера Холмса, а теперь… стало сложнее. Что за хрень!

Хуже другое, теперь надо принять в расчет, пользуясь банковской терминологией Льюэллина Синглтона, что один из богатых болванов – слэшер. По идее, звучит убедительно, прямо-таки железобетонно. Ясно, что это один из них. Но на самом деле… вот она их видела, слышала… Росс не подходит, Льюэллин тоже не тянет. Дядечки вроде Билла Гейтса – какие из них головорезы? Все зло, которое они способны причинить, делается на клавиатуре компьютера. Если кто на такое и способен, так это Марс, все-таки адвокат, сердце у него черное, наверняка ведет тайную игру, все просчитывает на четырнадцать шагов вперед. А Тео Мондрагон в этой компашке по одной простой причине – именно благодаря ему все выглядит чистенько, скромненько и изящненько, рука руку моет.

Надо туда пробраться, все увидеть своими глазами. Если не Тео Мондрагон, тогда кто? Фарма? Только он всегда на четырнадцать шагов сзади. Кто остается? Харди и Холмс, работают на пару, как Билли и Стю. Или даже ее папаша, хлопнет кого-нибудь между бутылочками пивка, да тут же и новую откроет, отпраздновать новую смерть, или присосется к горлышку прямо по ходу убийства. Еще, конечно, остается Дикон Сэмюэлс, разложенный по пакетам. Интересно, как его опознали? По клюшкам для гольфа? Вдруг он подсунул медведю двойника, чтобы не платить комиссии по ценным бумагам, или еще кому, а сам жив-живехонек и знай себе рубит головы?

Хреново одно: если Джейд ошибается насчет Основателей, возможно, она ошибается и насчет других. Как в полицейских сериалах: прокурор вдруг оказывается негодяем, и все остальные, кого он упек за решетку, выходят на свободу. Может, Джейд сейчас и есть такой прокурор? Может, ее мама заслуживает второго шанса? А отец? И это она – в роли няни Майкла, правда, в ее случае «няня» – это все взрослые, а раз в руке у нее нет мачете, она пускает в ход язык, обвинения и подозрения?

– Есть у меня мачете! – шипит Джейд, вонзает его в ближайшее дерево, и зона вокруг нее вдруг зажигается галогенной белизной. Она сдувает с глаз челку и смотрит на верхушку дерева – уличный фонарь? Нет. Джейд козырьком прикладывает руку к глазам и всматривается в свет, пригвоздивший ее к месту.

Харди. Конечно. На своем «Бронко».

Она кидается в сторону, не успев отдать ногам команду, при этом рука сжимает рукоять мачете, а клинок воткнут в дерево, и плечо едва не выскакивает из сустава, оба ботинка взлетают в воздух – как в мультике, участвовать в котором она не желает.

– Джейд, погоди! – кричит ей Харди через громкоговоритель, но Джейд не может ждать.

Она падает – мачете вырывается из дерева с отчетливым звуком, какие слышишь в ужастиках, – и катится вниз. Джейд бежит по склону к озеру Индиан со всех ног, бежит, опережая собственные мысли: что теперь делать, щучкой нырять с пирса и плыть к Кровавому Лагерю? Просить у Леты убежища на «Умиаке»? Надеяться, что Харди махнет на нее рукой, как все полицейские, когда преступники с оружием в руках пускаются в бега?

Почему она вообще бежит? Из-за Харди, так?

Блин. Блин, блин, блин!

Она хочет, чтобы было как в «Крике», и пытается спарить Харди с Холмсом, но не может стряхнуть с себя странное ощущение: голос Харди из темноты в тот вечер, рядом с библиотекой. Вот он отходит от скамейки Мелани, из руки летят искры, Клейт Роджерс красным пятном распластался на поверхности озера. Кстати, дочь Харди умерла в пятидесяти ярдах от места, где они находятся сейчас, а к праотцам отправился тот, с кем выпивал отец Джейд, и у Харди есть некая связь со Стейси Грейвс, потому что в детстве он слышал стишок про нее от своей тетушки, и он нашел Дикона Сэмюэлса, он разжег костер, в котором сгорел его собственный дядя, и еще у него есть глиссер, на котором можно высадиться на берег в любой точке и тут же слинять. Или, если ты на воде, Харди запросто может оказаться рядом, даже не подняв волну, потому что большой двигатель выключает за сто ярдов и просто подплывает – слышно лишь мягкое шлепанье лопастей.

С другой стороны, Харди спас Джейд, когда она истекала кровью, подкинул ей работенку уборщицы после окончания учебного года, всякий раз сажает под замок ее папашу, когда есть за что – разве враг ее врага может быть слэшером?

Джейд этого не знает, зато знает другое – остановиться она не может. Бежит себе, склон ей в помощь. Может, швырнуть мачете как можно дальше в воду, избавиться от улики, чтобы у него не было причин отправить ее за решетку. Ну выкинет мачете, а дальше что? Куда пойдет, что будет делать, где спрячется?

Пробежав половину пирса, она вдруг видит Лету – та стоит, перегнувшись через поручень, и наблюдает за безнадежными потугами Джейд.

Джейд перехватывает рукоять мачете, движение легкое, но последствия серьезные.

– Лета! – орет она, и Лета вскидывает на лоб пучеглазые темные очки – другого приглашения Джейд не требуется. Она резко тормозит, армейские ботинки крепко впиваются в поверхность – и что есть силы швыряет мачете.

Оно кувырком летит в ночь, за полетом следит обернувшийся на крик Марс Бейкер, визжат шины Харди, а все надежды и молитвы Джейд в эту секунду – на летящее лезвие.

Выше, выше, кажется, сейчас оно воткнется в грудь Леты! Но та выбрасывает руку, точно в духе последней девушки, и хватает мачете за рукоятку – движение настолько точное и ловкое, что Джейд приходит в себя, лишь когда ей на плечо ложится рука Харди.

СЛЭШЕР 101

Вот вам, сэр, запоздалый подарок на Рождество, заключительный эпизод слэшера, который нам снова покажут через десять коротких месяцев, к тому времени вы будете получать информацию о слэшерах от другого фаната ужастиков, потому что ваша сегодняшняя наставница окончит школу и исчезнет навсегда.

В жизни не угадаете, если только вы не Клэр Риверс из «Пункта назначения», хотя этот эпизод связан со случаем в кафетерии, как раз перед зимними каникулами. В свою защиту скажу, хотя директор Мэнкс в это не поверит, что меня и правда вывернуло наизнанку, потому что внезапно затошнило. Я вовсе не думала плеваться гороховым супом, как Риган в «Изгоняющем дьявола». И это не был розыгрыш, сэр. Думаю, если бы вырвало кого-то другого, администратор столовой отвел бы несчастного к медсестре, а меня потащил к директору, мол, я уже не раз устраивала из школы цирк. Но это, как говорится, было в прошлом году. Да, так и говорится, только с этим не согласен Билли Лумис или, еще в 1958 году, Памела Вурхиз.

И замечательные шутки, сэр, вам придется брать из другого источника, уж извините.

Раз уж разговор зашел о тошниловке, скажу честно, у последних девушек с этим дело обстоит куда лучше, чем у меня, я имею в виду «Залежи трупов», часть третья. Вскрытием не доказано, но мне кажется, что у последних девушек в пищеводе есть дополнительный клапан, вот они и не блюют. А как еще объяснить, что они не исторгают свой ланч, когда через две трети или даже три четверти слэшера они вдруг начинают натыкаться на умерщвленные и искореженные тела своих друзей и членов семьи? Вспомните, к примеру, Лори Строуд из «Хэллоуина», которая, к своему удивлению, находит трупы друзей в подозрительных позах, в спальне на другой стороне улицы, – эту модель, конечно, можно взять за образец не только для Золотого Века, но и для наших дней. Не буду вас утомлять и дальше, потому что вы всегда говорите, что это все статисты, как куча тел в бассейне в фильме «На греческой улице», о котором я и вспоминать не буду. Эти «залежи трупов» – очень важная часть становления последней девушки. Увидев, с какой жутью столкнулась, она напрочь рубит правила своего некогда вполне здравого мира. Ее выкидывает за край пропасти, а когда ей удается выкарабкаться, она – уже другой человек, куда более опасный.

Вопрос без ответа, который вы сейчас наверняка себе задаете, сидя за своим столом: зачем слэшер вообще все это делает? Почему и где он выучился всем этим трюкам, как затягивать узлы и взводить пружины, чтобы тела летели с потолка? Если так думать, тогда и Майкл Майерс никогда бы не выучился водить машину, которую он угоняет, чтобы вернуться в Хаддонфилд, поэтому думать так не хочет никто, сэр. И прежде всего – ваша непокорная слуга.

На самом деле, сэр, причина, по которой слэшер делает такое доброе дело, есть, но поскольку я уже подошла к концу второй страницы и исчерпала свой лимит, объяснение оставлю на потом, это будет «Мой кровавый Валентин», думаю, специально для вас. Но не считайте себя обманутым, ведь в каждое из этих сочинений я вложила свое трепещущее сердце!

Не заходи в дом

Когда в «Кошмаре на улице Вязов» Рода обвиняют в убийстве Тины, он не догадывается, что спать нельзя. Засыпает, и Фредди делает из простыни удавку и вешает его, будто это самоубийство, типа, Род признал свою вину, по крайней мере, для полицейских и родителей.

Только Нэнси знает, как оно есть на самом деле.

И Джейд знает.

Всю ночь в камере, всякий раз, когда голова клонится и велит ей уснуть, Джейд подскакивает и проверяет прутья решетки и шлакоблоки – не прячется ли там чье-то лицо, смотрит в сток посреди камеры – не торчат ли оттуда кончики лезвий. В таком месте нужно опасаться не только Фредди. В проходе между стенами может запросто возникнуть «Исполнитель желаний» и голосом наркоторговца спросит ее: не хочет ли она выйти на свободу сквозь эту плотную решетку? И если Джейд будет усталой, она может повестись на такое предложение, забыть об осторожности, в итоге ее вытянут сквозь стальные прутья как какую-нибудь тянучку.

Спасибо, не надо.

Но как бодрствовать без телефона? Без копья, на которое она накалывает мусор? Без скорбных излияний мистера Холмса по поводу Терра Новы. Без видеокассет. Без альтернативного рока группы «Фугази», что течет ей в уши. Без кричащей в ночи Леты.

А ведь шикарно все вышло, так? Лета выбросила вперед руку и поймала мачете за рукоять, словно оно свалилось с небес. Если она – не последняя девушка, тогда последних девушек вообще нет, и Джейд все выдумала от начала до конца.

Только она ничего не выдумала.

Джейд поднимается, делает пару шагов от одной стенки до другой – не разгуляешься, – мрачно смотрит в пол, как настоящая заключенная, но эту роль трудно играть, когда организм требует пи-пи. Удобств в камерах нет, только ночной горшок, примерно тысяча восемьсот девяносто девятого года. В него, наверное, по очереди писали еще Хендерсон и Голдинг.

Джейд разрешили воспользоваться женским туалетом в передней части здания, но только один раз – один поднос с едой назад, куда, между прочим, вошли два пакета апельсинового сока.

Важнее другое: если четверг уже клонится к вечеру, в чем она не сомневается, значит, большая резня не за горами.

– Шериф! – вопит во всю глотку Джейд, будто кричит в мегафон, при этом находясь внутри его. Не давая эху толком отразиться после первого крика, она кричит вновь и вновь, громче и громче, пока ключ в замке не заявляет о себе, давая ей шанс замолчать – и дверь открывается.

В камеру неторопливо вплывает Харди, на щеке призрачно отпечаталась перевернутая цифра «четыре» – он спал на своем настольном календаре.

– Либо предъявляйте мне обвинение, либо отпускайте, – требует Джейд, выкапывая нужные сведения из своего словаря «Закон и порядок».

Харди глубоко вздыхает, не спеша выпускает воздух обратно.

– Как колбаса? – спрашивает он и, не успевает Джейд достойно ответить, развивает мысль: – Есть такая старая песня Тома Холла, он сидит в каталажке и каждый день ест подогретую колбасу. – Харди похлопывает по стене из шлакоблока, словно проверяя на прочность. – И она начинает ему нравиться.

– В чем меня обвиняют? – спрашивает Джейд, пытаясь пригвоздить его взглядом.

Харди хмыкает, выуживает из-за пояса ключи, распахивает дверь и торжественным жестом предлагает Джейд выйти наружу – мир тебя ждет. Джейд проходит через порог, ни на секунду ему не веря. Харди потирает рот рукой, пряча улыбку.

– Это для твоего же блага.

– Сидеть в кутузке?!

– Отец показал мне твою комнату.

– Неужели он пустил вас в дом?

– Что тут такого? Теперь это официально, Джейд, ты уж извини. Ты – беглянка.

– Мне почти восемнадцать.

– Это значит… дай мне вспомнить арифметику, дай мне… значит, пока тебе семнадцать, и на тебя распространяются совсем другие законы.

– Никуда я не убегаю.

– Я уже не говорю о покушении на жизнь Леты Мондрагон, – продолжает Харди, лениво двигаясь перед ней к своему кабинету.

– Я ей кое-что передавала, а не пыталась навредить, – бурчит Джейд.

– А если бы она это «кое-что» не поймала?

– Я знала, что поймает.

– Скорее, тебе просто повезло, – вздыхает Харди, выводя ее в коридор.

– В туалет можно? – спрашивает Джейд, потому что дверь в туалет – вот она.

– Чуть позже.

– Это жестоко и недостойно!

– Блин, только не надо меня заводить, – откликается Харди с ухмылкой и предлагает ей сесть по другую сторону стола, куда сажают нарушителей, а сам стоит и ждет, когда она устроится. В гнездо у края стола воткнут шнур – подзаряжается ее телефон – кажется, единственное, что Джейд сейчас видит.

– Мне правда надо пописать.

– Горшок тебе чем не угодил? Обошлись бы без лишних споров. – Харди достает из держателя серебристую ручку с забавным узором и прокатывает ее по костяшкам пальцев. – Сама знаешь, какие нынче пошли детишки. Да, именно, детишки. Тебе все еще семнадцать, юная леди. И ты пустилась в бега. Твои вещички я нашел в лесу. Тут, как говорится, ничего личного, свои обязанности я должен выполнять.

– То есть я здесь не из-за того, что могла видеть той ночью? – Джейд старается подбирать слова.

Харди откидывается на спинку скрипучего кресла и внимательно изучает потолок, давным-давно изученный.

– Что такого ты могла видеть? Если хочешь, могу взять у Мэг свой диктофон, сделаешь официальное заявление. Или нет – взять диктофон можешь ты. Ты же знаешь, где он, верно?

Он нависает над ней и смотрит в лицо, сжимает и разжимает губы, будто только что помазал их и хочет, чтобы крем разошелся по всей поверхности и сделал свое дело.

– Ничего, – наконец выдавливает Джейд. – Вообще ничего не видела, шериф.

Джейд гадает, не эти ли самые слова в свое время произнес тринадцатилетний Клейт Роджерс, и если да, то не допустила ли она сейчас грубейшую ошибку?

– За последние пару недель смертей здесь произошло больше, чем за предыдущие сорок лет. – Харди подается вперед и упирает локти в стол. – Тут мне попадается местная фанатка ужастиков, бегающая по ночам с мачете, на клинке которого нацарапано имя.

– Джейми Ли Кертис.

– Знаю, «Голубая сталь». Там вроде никаких страшил нет.

Джейд оценивает эту реплику по достоинству, но не подает виду.

– Она последняя девушка, понимаете? – Джейд старается говорить без нажима, будто они просто болтают о кино, и шериф не перебирает свои карточки с записями, ведь на одной из них написано то, что она ему недавно сказала – про Мелани.

Харди просто смотрит и ждет, что Джейд продолжит распинаться о Джейми Ли Кертис, мол, она навсегда останется последней девушкой. Но это было бы слишком легко. И ей жуть как охота писать.

– Так вы меня за это упекли? – уточняет Джейд. – За оружие? Решили, что я сбежала?

– Бегать нельзя даже с ножницами, а уж с мачете и подавно, как считаешь?

– Потом спасибо мне скажете, что я ее вооружила.

– Из-за того, что ты говорила? – спрашивает Харди и снисходительно пожимает плечами. – Медведь меня чуток просветил насчет… Скуби-Ду?

– В стиле Скуби-Ду, – с отвращением фыркает Джейд. – Кто-то в маске. Возможно, ее отец.

– Ее – это…

– Леты.

– В субботу, – уточняет Харди, глядя ей в глаза.

Джейд отворачивается, смотрит в сторону озера. Мистер Холмс борется с ветром на своей стрекозе.

– Наверное, тут я должна сказать: закройте все пляжи.

– Это из «Челюстей».

– На воде будут дети.

– В видеоиграх они и не такого насмотрелись.

– Вы знаете, о чем я.

– Им угрожает опасность.

Джейд готова развить эту мысль, но Харди смотрит ей прямо в душу.

– Медведь также объяснил мне, с чего ты все это взяла… насчет субботы.

Джейд будто слышит это слово впервые: «Медведь». Ведь Дикона Сэмюэлса убил вроде бы медведь.

– Знаю, для тебя все по-настоящему. – Харди отходит к окну, видимо, это его обычное место, он стоит там, будто часовой, охраняя покой округа Фримонт, штат Айдахо.

– Дело не только во мне. Еще парень с девушкой в марте…

– Парень – да, а про девушку я слышал только от тебя.

– Еще Дикон Сэмюэлс.

– На него напал зверь.

– А Клейт Роджерс?

– Несчастный случай на воде.

– Несчастный случай на воде, – машинально повторяет Джейд.

Ей кажется, или Харди действительно распрямил спину? Задержал дыхание и боится выдохнуть?

– Ну этот сам напросился, – бормочет Джейд, вставая. – Возможно, он даже не входит в общий цикл. Так, случайное дополнение.

– Думаешь? – спрашивает Харди, не оборачиваясь. – Случайное дополнение?

– Все смерти, сколько есть, вешают на слэшера, это факт. Историю пишут победители, а слэшер победителем не бывает.

– Он не пишет почти ничего, – замечает Харди.

– Зато подписывается кровью, – подхватывает Джейд.

Далеко над озером видна стрекоза мистера Холмса, летит почти на бреющем полете.

– Это он прячется от ветра, – поясняет Харди, кивая подбородком в сторону мистера Холмса. – Интересно, что думают рыбы, когда видят его тень? Что прилетел главный коршун и им теперь хана?

Шериф поворачивается к ней и с бесстрастным лицом осведомляется:

– Кто-то швырнул урну, пробив дверь школы. Ничего про это не слышала?

– Школа закрыта на летние каникулы, – нараспев произносит Джейд.

– Дело в том, – добавляет Харди, – что все осколки стекла – на тротуаре. А не внутри, у трофейной витрины.

– Это меня уже не колышет, – заявляет Джейд. – Я больше там не убираюсь.

– Я просто так, к слову.

– А я просто так слушаю, – парирует Джейд. – Зачем, сама не знаю.

Харди качает головой. Похоже, она его убедила.

– Твой отец тоже так начинал, в один совсем не прекрасный день. Сидел на этом самом стуле, когда ему было восемнадцать. Я ему сказал тогда, либо он…

– Я – не мой отец! – обрывает его Джейд.

– Нет, конечно, – примиряюще говорит Харди. – Видела бы ты его в старших классах! Мальчик для битья. Только и нужен был, когда играли в ковбоев и индейцев, представляешь?

Джейд просто смотрит в окно, следя за тем, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул.

– Потому что уже тогда был ничтожеством.

– Потому что всегда ходил либо с синяком, либо с разбитой губой. – Харди не дает увести себя в сторону. – Ему всегда доставалось от ковбоев.

– Ваш тур по закоулкам прошлого должен быть мне интересен?

– Просто послушай. Ты еще не родилась, а я ему уже сказал: тронет тебя хоть пальцем, все грехи ему припомню, тогда его заднице не позавидуешь.

Джейд сглатывает, моргает.

– Вижу, насчет Леты до вас все-таки дошло. И на том спасибо.

– Я…

– Руку на меня он никогда не поднимал, – заверяет Джейд. – Вы спасли меня, шериф, благодарю от всего сердца.

Харди просто ждет, позволяя Джейд вариться в собственном соку.

– Во сколько здесь кормежка? – спрашивает она, чтобы выбраться из ямы, которую вырыла сама. – Кстати, чем будут потчевать? Подогретой колбасой?

Харди не отвечает, похоже, следит за пируэтами мистера Холмса. Тот жужжит над Терра Новой. Маленькое сердитое насекомое взмыло вверх и воюет с потоками воздуха.

– Они злятся, когда он над ними летает. – Харди указывает подбородком в сторону воды. – Сейчас будут звонить.

– А он злится на них, – парирует Джейд. – Весы уравновешены, так?

Харди тяжело плюхается в скрипучее кресло, сплетает пальцы в замок и смотрит на Джейд.

– Короче, ты надеешься, что права и много народу умрет – или надеешься, что ошиблась?

– Люди уже умирают, – напоминает Джейд. – На что надеюсь, значения не имеет, сама я ни в чем не участвую, просто предсказываю.

– Прекрасный ответ, прекрасный, – хвалит ее шериф. – Теперь послушай меня. Я опасаюсь, что, если не посадить тебя под замок, вот сюда, ты найдешь способ испортить субботу всему городу. Как минимум мне и моим помощникам.

– Шериф, вы ведь не можете…

– Знаю, надо либо предъявить тебе обвинение, либо отпустить на все четыре стороны. Передать в службу детской опеки… или не передавать. На решение у меня сорок восемь часов, верно? Можешь не отвечать. Все сорок восемь часов я должен точно знать, где ты и чем занимаешься. Часы начали тикать вчера вечером, на пирсе. И твои сорок восемь часов начнутся примерно в десять вечера в пятницу, когда рабочий день закончится. Короче, конец недели ты проведешь здесь, Джейд. Всю праздничную тусовку пропустишь, уж извини.

– Что за хрень?!

– А где «сэр»?

– Что за хрень, сэр?! Вы не можете…

– Ты права, – соглашается Харди. – Если придут твои мама или папа, сядут туда, где сейчас сидишь ты, и станут за тебя просить, мне придется к ним прислушаться.

Джейд внимательно смотрит в озеро.

Мистер Холмс пулей летит обратно к Пруфроку, как бобслеист, что со скрежетом несется по желобу, только нет ни скрежета, ни трения, он раскачивается из стороны в сторону, глаза в консервах прикованы к дому.

– Если бы мне было восемнадцать… – начинает Джейд, сама не зная, что имеет в виду.

– Это для твоего же блага, – поясняет Харди. – И для блага всего города.

– Я в этой истории не убийца, шериф! Я не слэшер.

– Зато ты хочешь, чтобы он испортил всем праздник.

Джейд изо всех сил пытается сделать так, чтобы взгляд потускнел, чтобы глаза заволокло дымкой. Другой брони у нее нет.

– Право на звонок у меня есть? – Она тянется к своему телефону, но вдруг ее что-то отвлекает… на озере?

Именно так Джейд всегда представляла себе чудо-рыбу – вырастает на глазах, буравит поверхность озера, выпрыгивает из воды, хватает птицу, другую, третью, а потом со шлепком уходит назад, в глубину. Чего не представишь себе, лишь бы развеять скуку. Но это уже слишком.

– Шериф! – Джейд визжит, как самая глупая и непоседливая чирлидерша.

Харди подскакивает, опрокидывая стул, и успевает захватить самый конец: стрекоза мистера Холмса уже не летит над озером на бреющем полете, а скачет по воде. Один рикошет, другой – с третьего раза стрекоза врезается в воду, маленькое тело мистера Холмса пробивает фиолетовое крыло и парит в воздухе, парит и, перевернувшись кубарем, пробивает суровую поверхность воды.

Харди исчезает из кабинета с невероятной для шестидесяти одного года скоростью, оставив за собой вихрь метнувшихся в воздух документов. Потому что, понимает Джейд, на дно озера уходит последний член шайки пиратов из его детства.

– Держитесь, сэр, – шепчет она, засовывая в карман телефон и зарядное устройство, потом прижимает кончики пальцев к окну, по-своему молясь за мистера Холмса: чем дольше она продержит пальцы на стекле неподвижно, тем больше у него шансов спастись.

Постепенно до нее доходит, что она одна. Никому нет до нее дела. Джейд в изумлении оборачивается – в дверях стоит Мэг.

– Я должна отвести тебя назад, в камеру.

– Но мистер Холмс…

– Этим займется шериф, дорогая.

– Но я не могу…

– Придется, ты уж извини.

Джейд разочарованно качает головой, что поделаешь, и, выходя из кабинета, напоследок бросает взгляд в окно – Харди запустил свой глиссер, врубил скорость на максимум и несется над озером.

– Может, подождем, посмотрим, как он…

– Мне нужно звонить в аварийные службы, нужно звонить…

– Ладно, ясно. – Джейд выходит следом за Мэг в коридор.

– Сколько раз мы ему повторяли – эта машина смерти до добра не доведет, – бормочет Мэг у Джейд за спиной, словно обращаясь к себе самой, она явно выбита из колеи. В приемной звонят, как минимум два телефона, значит, свидетелем аварии стала не только Джейд.

– Ой, ой, – вспоминает Джейд. – Шериф… мне надо пописать, а в ту штуку я не могу… Шериф разрешил мне сходить в туалет.

– Дженнифер, мне некогда!

– Пожалуйста!

– Потерпишь.

– И так истерпелась.

– Послушай…

– Вы бы сами туда смогли?

– Хорошо, – сдается Мэг и распахивает дверь в туалет.

Джейд заходит внутрь – Мэг, конечно, не дает двери захлопнуться – и делает вид, что возится со сложными застежками на комбинезоне. Мэг наверняка помнит, что сказала на прошлой неделе про окно в туалете, мол, крепеж проржавел и ничего не стоит его открыть.

Вдруг над дверью с улицы звонит колокольчик – это Лонни, хочет, волнуясь, сказать хоть кому-то, что минуту назад видел на воде, но заикается, выговорить все не может, и…

Джейд закрывается в кабинке, нарочито громко щелкает задвижкой и во все глаза глядит на кусочек тени, видимой через щелку между дверцей кабинки и самой кабинкой. Это край двери, которую Мэг держит открытой. Слышно, как Мэг постукивает ногой по полу.

И вот растаяло то и другое – стук исчез и превратился в легкий топот, а потом и тень расплывается, дверь со вздохом закрылась – Мэг побежала ко входу, успокаивать Лонни.

Джейд застегивает молнию куда быстрее, чем расстегнула – и вылезает через окно, не успела Мэг сказать Лонни, что шериф в курсе, он уже там, все под контролем, спасибо.

За зданием участка – сплошные деревья. Джейд пробирается сквозь заросли, прикрывая руками лицо: может, слэшеры носят маски, чтобы не исцарапаться? Еще через пять минут, когда совсем приперло, она заходит за дерево и садится на корточки – справить нужду. Она не врала, ей и правда позарез хотелось писать.

Еще пять минут – и она стоит на берегу, у причала Бэннера Томпкинса, сжимает и разжимает правую руку. Все яхты, которые владельцы успели поднять по тревоге, уже на озере, там, где рухнул мистер Холмс, значит… что именно это значит? Зачем им вообще там быть? Сердце Джейд екает, взлетает к горлу, а брови сходятся к переносице буквой V – это дурацкое выражение лица она терпеть не может.

– Только не он, – говорит Джейд, и в голове мелькает сотня седьмых уроков, – ну, пожалуйста, он здесь вообще ни при чем, – и вдруг подносит руку ко рту, для полноты кошмара не хватало только этого. Справа от нее, на берегу, что-то замяукало, заскрипело – зверь?

Медленно, не опуская руки ото рта, она поворачивает голову. Это… это… У Джейд перехватывает дыхание, может быть, раз и навсегда. Это тень на четырех лапах, тянется к сумке, тень небольшая… Не собака, не кошка. На лице Джейд – не сразу – расплывается улыбка: это медвежонок. Он просто играет.

Джейд трясет головой: окружающий мир знает, как довести ее до инфаркта.

Сумка цепляется за что-то, торчащее из гравия, медвежонок, бросается наутек и проскакивает мимо, но возвращается, хватает зубами сумку, и девочка-ужастик умиляется.

– Иди, – велит Джейд медвежонку. – Иди к маме, прижмись к ней поближе. Тут бродит жуткий медведь, любитель лакомиться такими малышами, как ты.

Медвежонок замирает, услышав ее голос, и Джейд уже готова выйти из-за деревьев, может, щелкнуть его на камеру телефона, но останавливается.

Она теперь беглянка, так?

Отступая в густую тень, она нащупывает ногой сухие ветки и уже потом ступает в полную силу.

Озеро отсюда видно хорошо. По крайней мере ту его часть, которая ей интересна. На одной из лодок зажигаются огни – дело идет к сумеркам. Джейд трясет головой, этого не может быть, и пробегает по датам истории Айдахо, которые узнала на уроках мистера Холмса – вдруг поможет? Племя не-персе на севере, шошоны на юге, экспедиция Льюиса и Кларка, тысяча восемьсот пятый год, Орегонская тропа, с тысяча восемьсот сорок шестого по тысяча девятьсот шестьдесят девятый… нет, блин, по тысяча восемьсот шестьдесят девятый год. Золото в горах, в тысяча восемьсот шестидесятые. Хендерсон-Голдинг, это тысяча восемьсот шестьдесят девятый год. Вождь Джозеф из не-персе, тысяча восемьсот семьдесят седьмой год. Айдахо становится штатом – тысяча восемьсот девяностый год.

– Я все даты помню, сэр, – шепчет Джейд.

Свет на лодках не гаснет, моторы не жужжат, никто возвращаться в Пруфрок не собирается, значит, дело плохо, так? Держась ближе к деревьям, поглядывая, не явятся ли медвежата – да кто угодно! – Джейд скользит по городу, крепко стиснув губы, чтобы не расплакаться по мистеру Холмсу.

Ну не идиот ли, возмущается она. Преподает в старших классах, сам уже немолод и носится по небу в каком-то паланкине, чтобы курить там тайком от жены? На что он рассчитывал? Ответ на вопрос она знает: хотел глотнуть свободы, оторваться. А ей, если честно, слэшеры нужны разве не для этого? Разве Харди рассекает на глиссере не для того, чтобы сбежать от действительности?

Не в силах отогнать эти мысли, она находит ответ и для отца: глотать пиво, вспоминать школьные денечки. А что у мамы? Мама что делает, чтобы оторваться?

– Клиенты «Семейного доллара», – бормочет Джейд, пытаясь хитро ухмыльнуться, но получается скорее гримаса при запоре.

За эти мысли она ненавидит себя не по-детски, а сама уже в третий раз проникает за забор стройки. Там взад-вперед снуют люди, отдают команды, что-то складывают в штабеля, сворачивают рабочий день. Они на другой стороне жизни, на активной. А здесь, на мертвой стороне, Джейд совсем одна.

Она выбирает заброшенный складской сарай, отодвигает в сторону лежащие перед дверью поддоны, заходит, включает лампочку телефона и осматривает новое жилище. Просто хлам, заросший паутиной. Но кое-что из хлама, бог знает зачем, прикрыто жестким брезентом. Джейд снимает его, сворачивает и устраивается на нем, как на спальном коврике, не позволяя себе ни фыркать, ни думать о том, как мистер Холмс поднимет голову от стола, когда она снова войдет в класс после звонка, а потом сделает вид, что запишет ей опоздание. Да, опоздала, под замок за это не сажают, так?

Ну и черт с ним!

По крайней мере здесь нет окон. А что? Это, конечно, сарай, но его запросто можно принять за хижину в лесу. Все, что ей сейчас нужно – голова Памелы Вурхиз в окружении мерцающих свечей на перевернутой катушке. Или, еще лучше, голова ее отца. Мечтать не вредно, так?

В любом случае она теперь знает: мистер Холмс не работал с Харди на пару, чтобы вытурить отсюда обитателей Терра Новы. Он их ненавидел, тут сомнений нет. И хотел отомстить, ведь местная община – для него вся жизнь. Может, в ненависти учителя было что-то личное, о чем Джейд без понятия.

– Или я с самого начала была права, – говорит себе Джейд, сидя в темноте. Что, если крушение самолета мистера Холмса – инсценировка, чтобы отвести от него подозрения? Очередной зубец шестеренки, часть их плана, элемент декораций для субботнего театра ужасов «Гран-Гиньоль», пруфроковская версия итальянских «Демонов»?

– Размечталась, – бормочет Джейд в брезент.

Зато при таком раскладе понятно, почему Харди позволил ей оставить в широченных карманах комбинезона сплющенные сэндвичи: знал, что она сбежит, и решил, что ей понадобятся калории, дотянуть до субботней вечеринки на воде. Потому что… потому что ему нужно, чтобы она там была? Нужна им обоим? Но зачем? Чтобы свалить все на нее? Нет, это ерунда в чистом виде.

И все-таки… неужели розовый телефон достался ей в нужный момент по случайности? И убедил ее в том, что это всерьез? Кто в Пруфроке, кроме нее, разбирается в слэшерах лучше мистера Холмса? За четыре года Джейд преподала ему полный курс по последней девушке – Лете.

Джейд не знает, в какую версию мистера Холмса верить: гибель на воде или желание с помощью клинка свести счеты. Она даже не знает, какого цвета этот брезент. Вряд ли «цвета пыли», хотя вдыхает она именно пыль, вся ею покрывается. Какая разница?

Она засыпает, не перечисляя, как обычно, итальянские «джалло», а делая вид, что слышит, как дети играют в парке, – когда-нибудь его здесь построят. Будь тут парк в ее детстве – может, на ее жизнь это повлияло бы? Нет, ей все равно суждено сидеть одной на качелях в три часа ночи и дымить сигаретой, так?

– Беги, медвежонок, – шепчет она вновь в пыльный хруст брезента.

Джейд просыпается в четыре утра – приехала смена, но никто не открывает дверь, чтобы бросить на нее кусачки или монтировку, никому не нужен брезент, чтобы накрыть оборудование, а Стрелковые Очки на сей раз не ловит ее своим радаром. Что она скажет ему, открой он сейчас дверь? Проблеет какую-нибудь чушь – не объяснять же, что теперь она бездомная… бездомная, безработная, да еще, типа, сбежала из тюрьмы.

Перед рассветом – «Перед самым рассветом», говорит она себе, постукивая по захваченной из дома кассете, – Джейд грызет второй сэндвич (либо первый был закуской, либо этот – десерт) и сквозь темные деревья идет к дамбе, пробирается по узкой кромке. Будь у нее время подготовиться, взяла бы бинокль и побольше сигарет. А если вообще все продумать заранее, можно было бы, не боясь темноты, пойти в Кровавый Лагерь и прилечь там на койке, вместе с другими призраками, а под рукой – украденный топор. Тогда она уже была бы рядом с Терра Новой. Хотя в заброшенном лагере нет розеток, чтобы зарядить телефон, в сарае – тем более.

Значит, это надо сделать в Терра Нове, в первую очередь. Прокрасться внутрь, найти розетку, за которой никто не следит, вдохнуть в телефон жизнь, затем осмотреться и разузнать про Тео Мондрагона.

Или она наслаивает одну задачу на другую, чтобы отложить поиски Тео на потом?

Джейд смущает, что вот она устроится на дневное дежурство, а все пойдет как обычно: яхтсмены займутся своими яхтами, работяги-строители будут ворчать насчет строительных проблем, природа вокруг – сама чистота и непорочность, а Тео Мондрагон прогуливается себе по палубе или на пристани, ведет важные телефонные разговоры.

Если так, то… что? Кто остается, кто вообще годится на эту роль?

Джейд ходит и думает, думает и ходит, и, хотя есть предупреждающие знаки и ее могут заметить, она все же запрыгивает на бетонный хребет дамбы, помня, что надо держать равновесие. Но сначала она, для полной уверенности упершись ногами в перемычку, зажигает сигарету. Тут нет ни ограждения, ни перил, поскользнешься – улетишь налево вниз, футов на двести. А примерно на полпути – будка управления дамбой, ее надо как-то обойти и не сорваться.

Она ступает осторожно, следя за развязанными шнурками, сейчас ей не до мистера Холмса. Сосредоточенно, сбавив обороты до минимума, она идет вперед, изо всех сил стараясь думать о том, о чем не думается, – в слэшерах так всегда и бывает.

Вот что ей приходит в голову: «Волк-одиночка» и «Все парни любят Мэнди Лейн», то есть она допускает худший из вариантов: это сама Лета. Что, если последняя девушка находит тела именно потому, что знает, где их оставила? Разве это не лучшее прикрытие? Что, если Лета отчаянно противилась переезду в эту глушь, в Айдахо, и теперь винит всех в Терра Нове – из-за них она потеряла друзей, достойный круг общения, любимого парня?

Джейд готова принять такой вариант… если бы не сама Лета. Ведь она позвонила Харди – наверное, звонок дался ей нелегко, – чтобы спасти девочку-ужастик, эту грустную девушку, она… Рэгмен с озера Индиан, ага. «Кошелек или жизнь», восемьдесят шестой год. Алекс. Сверстники Рэгмена его ненавидят, постоянно к нему цепляются. Но что с того? У него есть металл, быстрее, жестче, круче, и, наконец, у него возникает желание встретиться со слэшером, без которого ему, как он считает, теперь не обойтись.

И слэшер пытается его убить.

Тут есть о чем подумать.

Нет, только не Лета, не последняя девушка. Был момент, когда все перевернулось с ног на голову, но этот момент давно прошел. А Лета чиста, в любом случае – даже слишком. Она не станет так называемой последней девушкой, о которой мечтал Лесли Вернон из «Под маской», которая машет над головой своими трусиками. Нет, Лета девушка начитанная, целомудренная, у нее длинные ноги – ей как раз бежать сквозь медовые цвета в духе «джалло» Дарио Ардженто. Она бежит прямо через Золотой Век, проносится над «Криком» – бум конца девяностых, – и делает остановку, чтобы заявить о себе, здесь, в Пруфроке.

Она убийца, да, но лишь после того как ее к этому подтолкнут. Когда с мясом сорвут с нее личину хорошей девочки.

Джейд подкрадывается к окну кабины управления дамбой, ничего не видит сквозь темное стекло и пытается ее обойти, но за спиной хлопает дверь, и надо бежать, бежать, уже не думая о равновесии, только вперед, пока несут ноги, и вокруг со всех сторон – небо.

Она падает на колени на другой стороне и, хотя дышать совсем нечем, улыбается во весь рот. Вот почему ей нравится обходить озеро именно так, а не делать крюк в две мили к мосту: тут всегда риск, всегда адреналин.

И именно там, где она сейчас, состоится последний акт спектакля под названием «Залежи трупов», часть третья. Возможно, Лета уже кричит, завидев труп, что свисает с потолка, другой вываливается из шкафа.

Джейд даже начинает идти вприпрыжку – вдруг увидит эту картину издалека?

Она подбирается к вершине мелового обрыва над Кровавым Лагерем – выбора у нее нет: туда не попадешь, не петляя почти всю дорогу вокруг Терра Новы. Еще две-три минуты – и она видит яхту, как обычно, на причале, а дальше, в его тени, «Умиак», он за пределами плавучего загончика. Видимо, это первая яхта, на которой кто-то намерен прокатиться, остальные прячутся на своих стоянках, хотя все Основатели в кои-то веки – все-таки пал один из них – находятся здесь.

Наверное, длинная плоская баржа, на которой строители пьют кофе и которая курсирует здесь каждое утро до восхода солнца, уже вернулась в Пруфрок. Она занимает десять или двенадцать причалов, и Терра Нова просто арендует эту береговую зону длиной в четверть мили.

Ох эти дома, черт бы их подрал.

В каркасы, крыши, подъездные дорожки, весь этот ландшафтный дизайн словно подмешали фирменный садовый бренд «Миракл-Гро». Джейд они больше напоминают мультик, чем закрытый поселок: очертания домов здесь были с самого начала, но понадобилась умелая рука, которая опрокинула мешок с чернилами в дымоход, и цветовая гамма расползлась по всем линиям, охватила все углы, заполнила собою все окна.

Все десять домов будут готовы к первому августа, фантазирует Джейд и вдруг понимает, что просто стоит на фоне яркого неба, как последняя идиотка, можно сказать, напрашивается на то, чтобы ее окликнули, спросили, что она здесь делает.

Джейд тихонько приседает, пытается обшарить глазами ту сторону озера, не направил ли Харди на нее свои окуляры? Но весь Пруфрок отсюда – только формы и тени. Может быть, у флагштока перед зданием школы собрались ученики – почтить память мистера Холмса?

Джейд закрывает глаза, думать об этом не хочется.

– Не всякому дано жить, – бурчит она себе под нос, уверенная, что на расстоянии в пятьдесят ярдов ее шепот развеется и вертеть головой никто не будет. Да и нет там никого.

Но это значит… что строители уже взялись за интерьеры? Логично, в списке дел внутренняя отделка жилья стоит на последнем месте. Прежде чем обивать стены гипсокартоном, надо их защитить от сил природы.

И все же: вообще никого?

Джейд похлопывает себя по карману, прекрасно зная, что второй сэндвич уже отправился вслед за первым. Не сказать, что она его ищет, скорее, хочет показать миру, что проголодалась, что не станет возражать, если мир подкинет ей наггетсы, буррито или рыбные палочки. Она никому не расскажет.

Вместо еды она зажигает еще одну сигарету, осталось три, и курит, лежа на спине, отмахиваясь от дыма и разрывая его в клочья, надеясь, что ни одно пахучее облачко не осядет между домами. А хоть и осядет, кто-нибудь из бригады его разгонит.

Вдруг раздается резкий стук, Джейд подскакивает и снова во все глаза глядит на склон. Звук мог прилететь откуда угодно.

Блин!

Так это и есть «наружное наблюдение»? Если да, то наблюдателю полагаются кофе и фисташки. Увы, Джейд не в том положении, чтобы куда-то лезть с вопросами.

Уперев подбородок в скрещенные руки, Джейд укладывается животом на грунт и траву и рассказывает себе истории о том, что эти дома – не виллы, а хижины, и вообще здесь лагерь «Паканак Лодж» из «Пятницы, 13-го», часть вторая, продолжение «Кровавого лагеря», ха.

Она – Джейсон, смотрит через единственный глазок наволочки. Наблюдает за купанием нагишом, сквозь марлевые занавески видит соблазнительные формы. Половина вожатых набились в легковушку и грузовичок и уехали отрываться в местном кабаке, а другая половина либо уже на том свете, либо на полпути туда.

Здесь похоронены все тела. Мистер Холмс всегда говорил им – здесь. Пока тут не появилось озеро, отделяющее одну сторону долины от другой, тела тех, кто получал пулю в брюхо или киркой по голове, обычно тащили сюда и запихивали в шов, щель, трещину. И все бы хорошо, если бы не грифы. По словам мистера Холмса, когда Хендерсон-Голдинг процветал, главным занятием шерифа была слежка за грифами.

Джейд переворачивается, смотрит на небо, на положение солнца: она либо спала, либо ее забрали инопланетяне, «Огонь в небе».

Наверное, уже полдень, а то и час дня, блин!

Она как полицейский, которому поручили охранять дом последней девушки: задремала при исполнении. А потом – снова стук!

– Как в «Резне пневматическим молотком», Алекс, – бормочет Джейд.

Вот где она слышала этот стук! Сев, Джейд подается вперед и снова глядит на Терра Нову, настроившись на поиски пневматического молотка. И то, что она видит, заставляет ее сердце замереть – неужели мечты сбываются?

Высокий мужчина идет точь-в-точь как в фильме «Незнакомец», от одного почти готового дома к другому, и его не смущает ни дневной свет, ни то, что сейчас не восемьдесят первый год. Поначалу Джейд кажется, что на нем армейский шлем, как у настоящего «Незнакомца», или мотоциклетный, обмотанный изолентой, как у Буббы в «Пневматическом молотке», но это всего лишь… черная кепка для гольфа, надетая задом наперед. Поверх кепки пристегнут противогаз с двумя трубчатыми, прилегающими к лицу фильтрами, они свисают под углом друг к другу и придают голове продолговатую форму, как у гигантской мыши.

– Не может быть! – Джейд качает головой, отказываясь верить своим глазам. Неужели это происходит на самом деле?

И он несет тяжелый пневматический молоток, безо всякого напряга, будто это пистолет. Значит, дело сдвинулось с мертвой точки. Сдвинулось. С мертвой точки.

– Все логично, все логично, – убеждает себя Джейд, и голос ее дрожит. В «Кровавой жатве» погоня идет через дорожную стройку, герои вооружены огромной и жутко опасной пилой для резки бетона, она вращается куда быстрее любой бензопилы. Понятно, что «Незнакомец» внизу подберет все, что попадется под руку. Было бы удобное и смертоносное. Оно всегда смертоносное, когда попадает не в те руки, хоть намерения и благие.

Джейд знает – вот оно, ее счастье. Вот оно, доказательство, именно этого она всегда хотела. Надо достать телефон, сделать снимок для Харди, но пока она возится со сложным карманом комбинезона, Терра Нова вновь замирает – неужели «Незнакомец» был плодом ее гиперактивного, пропитанного кровью и воспаленного воображения?

Если бы она его выдумала, во-первых, на нем, скорее всего, были бы мотоциклетные ботинки с крутыми металлическими пряжками с храповиком. Во-вторых, ему зачем-то нужен противогаз – просто пугать народ. В «Моем кровавом Валентине» противогаз нужен, потому что дело происходит в шахте, а в настоящем «Незнакомце» шериф ходит с закрытым лицом, потому что он бывший солдат, которому на поле боя пришлось иметь дело с горчичным газом или чем-то вроде того.

Джейд принюхивается, но никаких посторонних запахов – горчица, хрен – нет, и вдруг понимает: с одной стороны, ей жутко хочется, чтобы слэшер появился вновь и доказал, что он настоящий, а с другой – пусть лучше будет только у нее в голове.

Это противоречие раздирает ее, сколько… два часа? Разве слэшер может быть таким медлительным? Понятно, в кино время сжимается, на самом деле все тянется дольше, но два часа – явный перебор, какие только оправдания она не придумала для этого типа в противогазе с пневматическим молотком и в капюшоне, как в фильме «Июль». Нет, она все равно должна бдеть, быть начеку.

И вот наконец: стук!

Адреналин вновь захлестывает ее, обостряет все чувства. Но постепенно оставляет ее в покое, и она ищет логическое объяснение. Если бы слэшер пытался кого-то прибить, бегая за ним по комнате, был бы не стук, а целая канонада! Или этот тип действует тоньше. Как в кино, когда двое прячутся по разные стороны стены и каждый ждет, когда другой себя обнаружит.

Наверное, терпения ему не занимать.

Только… не слишком ли рано? По плану все намечено на завтрашний вечер. Джейд готова встать, замахать руками, эй, вы там, притормозите, куда такая спешка, отстреляете всю обойму, в нужный момент окажется, что патронов не осталось.

Интересно, как далеко гвоздь из пневматического молотка может пролететь по воздуху? Справа вдалеке возникает какое-то движение – это яхта.

Тиара Мондрагон. На ней черное бикини, шляпа от солнца и очки, под мышкой – книга.

Ни о чем не подозревает.

Плавной походкой идет… как называется возвышение на яхте, башня? Проходит примерно две трети вдоль борта и исчезает в башне. И вот она уже на верхней палубе, ближе к солнцу, в руке бокал.

Звонить Харди! Звонить девять-один-один! Джейд пытается посылать Тиаре мозговые волны, напрягаясь изо всех сил, как в канадских «Сканнерах».

Но что она скажет по телефону? Что тут бродит подозрительный тип в противогазе? Что походка у него слэшерская? Что он вооружен суперопасным пневматическим молотком?

Так или иначе, Джейд достает телефон и… Надо было как следует подзарядить его вечером. Все, чем он подпитался у Харди, пропало. Джейд трясет телефон, надеясь выжать из аккумулятора хотя бы один звонок, но тщетно.

Одна надежда – на Тиару. Та устраивается на полотенце, наверное, расстелила его, пока Джейд в панике пыталась оживить аккумулятор. По верхней палубе прогуливается один из Основателей, Льюэллин Синглтон, поглядывая в газету. На корме две девочки, Синнамон и Джинджер, одна зеркальное отражение другой, хихикая, кидают что-то в воду через перила, там и коротышка, голова едва торчит над перилами, наверное, Галатея Пэнгборн.

Никто из них не знает. Пока.

Включая Лету.

– Где ты? – шепчет ей Джейд. Еще важнее – где шляется слэшер? И шляется ли? Им ведь тоже полагается вздремнуть?

– А пошел ты! – Джейд встает в рост. Ничего не происходит. Гвозди со свистом не вспарывают ей живот.

– Что ж, представление начинается, – объявляет она и спускается по склону размеренно и неторопливо – карманы застегнуты, губы сжаты в тонкую линию. Когда до ближайшего дома остается ярдов двадцать и она идет мимо кромки деревьев, которые Основатели обязались не рубить, губы ее изгибаются, как у Чарли Брауна из «Мелочи пузатой». И вокруг глаз, как у мультяшного персонажа, появляются скобочки.

Джейд так близко, что уже не видит все входы и выходы, поэтому уверена лишь на восемьдесят процентов – даже на семьдесят, – что слэшер вышел именно из этого дома. Значит, возможно, туда и вернулся.

Джейд кивает себе – соберись с силами, кто в этом жанре разбирается лучше? Перехватив в руке телефон, она пробегает через последний открытый участок, уверенная, что, если обернется, увидит надвигающийся на нее противогаз.

Она пробует дверь – не заперта, так она и думала, открывает ее как можно тише, быстрее и захлопывает за собой. В коридоре темно, издалека сочится свет… оказалось, из кухни. Она хлопает себя по карманам в поисках шнура для зарядки, почему-то не находит, но знает – раз это слэшер, любая здешняя розетка оживить ее телефон не сможет и позвонить с просьбой о помощи не получится.

Раз телефон, как средство связи, не работает, Джейд держит его, будто рукоятку мачете – прямо перед собой. Она вслушивается, вдруг кто-то идет, дышит, ползет? Нет, она абсолютно одна, так и должно быть, ведь слэшер отсюда удалился решительной походкой. Но Джейд хорошо знает: в подобной обстановке из темноты выпрыгивают злодеи и пугают тебя до смерти.

Она обследует первый этаж, комнату за комнатой, дальше есть выбор: подняться наверх, как, по мнению Сидни, поступают все дурочки в ужастиках, или спуститься в подвал, именно подвал, настаивает Джейд, а не в погреб. Тем более не погреб с фруктами, как в «Зловещих мертвецах», потому что это уже чересчур.

– Блин, блин, блин, – бормочет она и смотрит вверх, потом вниз, еще раз вверх и вниз. И вдруг видит знак: из рамы двери в подвал торчит позолоченный гвоздь.

Лицо ее холодеет, дыхание учащается.

Джейд судорожно сглатывает, в ушах звучит оглушительный гром. Шагнув с правой, будто это важно, слегка шаркая, она спускается по лестнице, открывает дверь в подвал, представляя: там находится сеть туннелей, подвалы в домах Терра Новы соединены между собой, чтобы жители могли общаться друг с другом зимой, перетекать из одного дома в другой, не выходя на улицу.

Хотя почва здесь каменистая, напоминает она себе.

В смысле, если им и правда придет в голову соединить подвалы, придется прогрызаться сквозь трупы, останки убиенных в девятнадцатом веке, эти покойники вросли в скальную породу, скопились в пещерах, поднимают головы на ненавистные звуки сверху.

– Заткнись, заткнись, – шипит Джейд и робко входит в подвал, в последнюю минуту решив свет на лестнице не зажигать – иначе заявит о своем присутствии, что может запросто окончиться плачевно. И все по ту сторону озера вздохнут с облегчением – вот счастье привалило.

У слепого поворота посреди лестницы Джейд на девяносто девять процентов уверена: если внизу кто-то есть, он наверняка слышит, как колотится ее сердце. Но вот она внизу, и выбирать не приходится – на стене она нашаривает выключатель. Сейчас не помешали бы надежные очки ночного видения, как у Джейма Гамба в «Молчании ягнят».

Вспыхивает свет, мгновенно ее ослепляет, почти посылает в нокаут, она отчаянно размахивает разряженным телефоном, будто он на что-то способен. Наконец, после стольких лет, она понимает Лори Строуд: ты корчишься, падаешь, визжишь и плачешь не потому, что этого хочешь или так задумала – просто ты перепугана до смерти. Тело ведет себя естественно, как ему положено, и ты вопишь не по своей воле.

Постепенно зрение возвращается – никакой мебели, только бесконечный выложенный плиткой пол, обитые тканью стены, значит, подвал готов к сдаче целиком и полностью. Ближе к потолку – небольшие окна, то есть Джейд не совсем под землей, но достаточно глубоко, чтобы ощутить вязкий холод, гнетущую тишину.

Если сюда и вколачивали гвозди, то она слышала совершенно другой звук.

Доказательство – на стене у нее за спиной. От пояса и выше, до самого потолка, тянется змейка-молния из гвоздей – футов двенадцать, – похоже на лесенку для мыши, которая готовится в акробаты. Лесенка начинается в углу, значит, мишень убегала в другую сторону.

Джейд внимательно слушает скрипы над головой, с неменьшим рвением глядит в оконца – вдруг оттуда на нее смотрят глазницы противогаза? Не уверенная, что делает правильный выбор, Джейд идет туда, куда ведет лесенка из гвоздей.

Неизвестно почему, она опять начинает движение с правой ноги. Все, что казалось логичным, когда она смотрела слэшеры, не имеет ни капелюшечки значения теперь, когда она идет через слэшер собственной персоной, так?

Хуже того, сегодня, блин, только третье июля, объявляет она вслух, будто фиксирует фол. То есть ничего этого происходить не должно!

Сколько концовок было в «Крике-4»? Может, раз слэшер орудует почти четыре десятилетия, единственный способ для него кого-то удивить – нарушить собственные правила?

Еще одна приманка для глаз – опять позолоченная, в форме гвоздя, в дверной раме. Либо шкаф, либо туалет. Или, раз она в подвале – кладовка? Котельная или печь?

– Есть кто-нибудь?

Тишина.

Она постукивает по двери телефоном, соображая, кого за этой дверью быть не должно – все, кого она знает, сейчас в Пруфроке, а кого видела на яхте, там и остались.

– Вхожу! – объявляет Джейд как можно более внятно, поворачивает дверную ручку левой рукой, распахивает дверь, отскакивает назад, приняв оборонительную позу, и тут же резко оглядывается – слэшер всегда у тебя за спиной, когда ты этого совсем не ждешь.

Никого нет.

Не доверяя пространству впереди или сзади, она поворачивается спиной к двери, которую открыла. Это туалет, совмещенный, какие устанавливают в Камелоте. Насколько она знает, отец привозил сюда на тележке ванну, а устанавливал ее сантехник.

И в этой ванне лежит тело!

Ноги свесились через край, руки в стороны, глаза раскрыты, но уже ничего не видят.

– Коди, – шепчет Джейд с болью в голосе.

Ковбойские Сапоги. Они еще на нем, а между глаз – золотой гвоздь, из-под него выползает кровавая лента и, вихрясь по лицу, утыкается в рот, хотя могла бы собраться в лужицу в выемке шеи. Джейд снова резко оборачивается, но в подвале, кроме нее, никого нет.

И в эту секунду гаснет свет!

Джейд едва удается устоять на ногах. Она слышит лишь звук своего дыхания. Оно прерывистое, обрывочное, а потом никакое – она вся превратилась в слух.

– Коди, – произносит она наконец, – Коди, Коди, Коди.

Но тот не отвечает. Оно, конечно, к лучшему, хотя индейцы должны держаться вместе. И все-таки…

Теперь ясно – она не Джейм Гамб. Она Кларисса, которая идет на ощупь, растопырив пальцы.

Свет с шипением загорается вновь. Джейд съеживается – вот до нее и добрались.

Вдруг она понимает, в чем дело. Выключатель активировала она сама. Он реагирует на движение, чтобы экономить энергию. Свет гаснет сам, когда выключатель думает, что в комнате никого нет.

Джейд вновь смотрит на Коди.

Он все там же. Такой же мертвый.

Джейд опирается на стену напротив двери и сползает вниз.

– Прости! Не знаю, почему досталось тебе, чувак. Ты вообще здесь ни при чем.

Он оказался здесь случайно? И кто-то разминался перед завтрашним вечером? Коди наводил в доме порядок перед большой вечеринкой? Что такого он сделал, за что заслужил гвоздь в лоб?

– Ни за что, – говорит ему Джейд.

Хм. Может, дело в том, что в марте он разговаривал с ней? И для слэшера это серьезная причина? Она разбирается в жанре, предсказала день, когда все произойдет, втягивает в эту историю Лету – может, так она нарушила планы слэшера? Как ей теперь вообще думать, когда в голове полный хаос, когда рядом – труп? Кстати, важно: найти Коди должна была Лета, а не Джейд. Этак весь план пойдет насмарку.

– Я здесь никогда не была, – произносит Джейд вслух, поднимается и, как может, устраняет следы своего присутствия: плотно закрывает дверь в туалет, очищает плитку от грязи, что сюда натащила, на лестнице опускает кнопку выключателя.

В следующую минуту она понимает: огни в высоких оконцах подвала не светят ровно, а словно мигают, подавая слэшеру сигнал. Сейчас день, наверное, еще нет и четырех. И тот, кто играет в слэшера, наверняка следит за окнами и ждет, когда свет в них погаснет. С другой стороны, зачем следить за комнатой, в которой ты уже кого-то убил? От такой слежки трупов не прибавится.

– Прости, – говорит Джейд Коди в последний раз и, ссутулившись, поднимается наверх.

Она смотрит в окно задней двери, наверное, минут двадцать – никого, ничего – и выходит, в точности повторяя путь слэшера, который из этого дома шел к следующему.

На сей раз первый этаж и подвал пусты, боковая дверь в гараж словно застыла в широком зевке – заходите, кому надо. Гвоздей в дверных косяках нет, кровавых пятен на стенах тоже. Спокойно и на втором этаже.

Джейд заходит в комнату – видимо, через месяц-другой здесь будет кабинет, – устраивается перед широким окном, чтобы видеть, что делается снаружи, не привлекая внимания извне невнятными очертаниями. Типа, стену еще не доделали. Или окно косо завесили брезентом.

Отсюда яхта видна гораздо лучше. Тиара покачивает бедрами вдоль перил, исчезает за какой-то дверью. Никто больше не читает газету, никто не бросает цветочные лепестки в озеро.

Может, все уже получили по гвоздю в лоб?

Наконец что-то мелькает.

Это Стрелковые Очки. Карабкается по крыше через два дома от нее, как Джесси Пинкман из «Во все тяжкие», сползает в будущий передний двор, прыгает и перекатывается, гася отдачу. Джейд смотрит на окно, куда он, наверное, собирается нырнуть, но тут распахивается входная дверь дома.

Это он – незнакомец, убийца, слэшер!

Грудь вздымается, лицо неподвижно, еще в противогазе, у бедра – тяжелый и смертоносный пневматический молоток.

Стрелковые Очки оглядывается, качает головой – не надо! – поднимает руки, пытаясь защититься от летящих гвоздей, что-то говорит и еще говорит, но это ничего не меняет.

Убийца сходит с крылечка и хладнокровно поднимает оружие.

– Нет, нет! – слышит Джейд свой крик и, прижавшись к окну, хлопает тыльной стороной ладони по стеклу.

Слэшер замирает, оборачивается, сквозь затененные окуляры устремляет взгляд в ее сторону, и Джейд надеется, что за бликами солнца ее не видно, тем более что затененные линзы – не бинокль.

Джейд отходит от окна, и все внимание слэшера – вновь на Стрелковых Очках, а тот пустился наутек. Он два раза падает по пути к пирсу, но добегает туда очень быстро. А слэшер надвигается на него, спокойно и неуклонно, и Стрелковым Очкам ничего не остается, как кинуться в озеро, даже не нырнуть, а прыгнуть от отчаяния, и вода его не держит, когда он хочет по ней пробежать.

Он скрывается под поверхностью, и очередь из гвоздей прошивает воду вокруг него. Незнакомец заходит по колено и продолжает стегать гвоздями полотно озера, пока не опустошает всю обойму. Смотрит на оружие и отбрасывает его в сторону, пневмомолоток с тяжелым всплеском идет ко дну.

Убийца поднимает голову и смотрит на яхту. У поручней стоит Лета и окликает его. Она не визжит, не кричит, не плачет, не спрашивает, что или почему.

– Ти задремала! – объявляет она громким шепотом, во всяком случае, Джейд ее слышит.

Под Летой, по колено в водах озера Индиан, Тео Мондрагон снимает с себя противогаз и капюшон.

– Ты их всех ухлопал? – спрашивает Лета, видимо, забыв, что секунду назад просила отца не будить Тиару.

Тео Мондрагон отрицательно качает головой, будто разочарован собой, потом поднимает руку и разглядывает.

– А осы кусают или жалят? – уточняет Лета, перегибаясь через перила, совсем не думая о законе всемирного тяготения.

Тео Мондрагон смотрит на предплечье, может, на какой-то рубец, который Джейд издалека не видит, и демонстративно пожимает плечами.

– Осторожнее надо! – пеняет ему Лета, в ее голосе Джейд слышит легкое возбуждение.

Значит, ее отец хотел разгромить осиное гнездо, а то и не одно. Отсюда и противогаз, и капюшон. Только в понятие «осы» он включил и Ковбойские Сапоги, и Стрелковые Очки. Разные Перчатки тоже?

Джейд оборачивается – вдруг он сидит здесь, в углу, из брюха торчат гвозди, а пальцы шевелятся, будто нажимают на кнопки аккордеона.

Но с какой стати? Зачем Тео Мондрагону отстреливать своих работников?

Нет, не стыкуется. Какой из них объект мести? Значит, жертвами слэшера они быть не должны.

Но и Клейт Роджерс вроде тоже ни при чем. А уж мистер Холмс точно должен быть здесь – кто еще запишет эту прискорбную историю для потомков?

Если прикинуть, кто такой участи не заслужил, парочке из Голландии тоже досталось почем зря. Единственный, кто тянет на реальную мишень – это Дикон Сэмюэлс.

Что, если Тео Мондрагон увидел ее через оконное стекло? Что, если это – версия «Незваного гостя» в непролазной глуши и следующим объектом на отстрел в «Зове долга» будет она?

Джейд холодеет, дышать совсем нечем.

По крайней мере, это не будут гвозди. Пневматический молоток покоится на дне озера.

И, как в случае с Нэнси Томпсон из «Кошмара на улице Вязов», ее шансы здорово вырастут, если она не даст себе уснуть.

Впереди еще целая ночь. А потом весь завтрашний день. До которого еще надо дотянуть.

– Держи! – кричит Лета вниз отцу. Чем-то ему машет, что-то предлагает, тюбик неизвестно с чем. Крем от укусов, лосьон, Джейд со своего наблюдательного пункта не видно.

Лета примеривается к броску раз, другой, чтобы Тео Мондрагон действовал в такт, потом отпускает тюбик, и тот летит, пару раз перевернувшись. Тео Мондрагон выхватывает его из воздуха, как настоящий спортсмен, каким когда-то был.

Он благодарно кивает и начинает мазать себя кремом. На нижней палубе, под Летой, появляется Марс. В руках у него двустволка, он передергивает затвор. Лета перегибается через перила еще больше, но он смотрит не на нее, а вниз, на Тео Мондрагона.

– Вот чем тебе надо вооружиться. – Марс вскидывает двустволку и целится в утку, что летит над поверхностью воды. Он делает вид, что стреляет в нее, имитирует отдачу и все такое.

– Что на обед? – спрашивает у них Тео, словно не убивал никого направо и налево.

– Только не утка! – кричит ему Тиара.

– Утка нырок, – бормочет Джейд себе под нос и опускается ниже уровня окна, чтобы Тео Мондрагон случайно ее не засек, когда пойдет к пирсу.

Он вешает противогаз на стойку, толстовку с капюшоном обматывает вокруг шеи и, основательно потрудившись за день, небрежной походочкой поднимается к яхте, будто все в этом мире в полном порядке. Абсолютно все.

Еще пара минут – и он исчезает в недрах яхты, у перил тоже никого, а тело Стрелковых Очков, прошитое гвоздями раз пятьдесят, даже не всплывает на поверхность, только вода окрасилась в красный цвет.

Наверное, пригвоздило ко дну озера.

СЛЭШЕР 101

Ладно, в качестве подарка для «Моего кровавого Валентина», или даже просто для «Валентина», а также чтобы загладить вину за мой идеальный прикол для альбома выпускного класса – я была в команде, но на случай, если вы этого не видели и моего присутствия не заметили, – я взяла шесть фальшивых игл для подкожных инъекций, приклеила их к предплечью в стиле «Воинов мечты» и на каждой написала «Алгебра», «Английский», «Физкультура» и так далее, не забыв, конечно же, «ИСТОРИЮ», но раз я в тот день пропустила контрольную, отплачу вам с лихвой, слегка просветив насчет того, как миру не хватает замедленной съемки, когда последняя девушка наконец перестает бежать и поворачивается, чтобы сразиться с неубиваемым убийцей, а еще расскажу, почему он ведет себя с ней так мило (через слэш – злодейски). Обратите внимание на слово «слэш».

Сначала представьте, что творится у нее в голове. Она видит, как убивают ее друзей, членов семьи и питомцев, а потом вынуждена бежать по коридору, где их всех распихали по разным бандурам, типа, как чертиков по табакеркам.

В какой-то миг последняя девушка понимает, что все дело в ней. Что ее друзья, семья и домашние животные были бы живы, если бы слэшер просто начал с нее, а не стал к ней подбираться, все круша на своем пути. И она чувствует себя виноватой, типа, она сама убийца и все эти трупы на ее совести.

Что хочу сказать, сэр, – сама судьба готовит ее к тому, чтобы все скрытое и лучшее в ней вышло наружу. Ведь слэшер мог запросто начать с нее – чем нарезать круги, он мог войти прямо в центр, чикнуть клинком, и дело сделано, можно расходиться, все свободны.

Нет, не свободны. Это было бы слишком просто.

Ведь выступление слэшера – как танец, понимаете? Представьте себе танцпол в школьном спортзале, свет приглушен, кругом украшения из гофрированной бумаги, домашний пунш, все расфуфыренные, в клевых курточках, платьицах и туфельках, туда даже войти страшно, я знаю, вы за такие вечера отвечали. И вот вам слэшер, он хочет потанцевать с тихой девушкой в другом конце спортзала, но подойти к ней напрямую не может, ему надо к ней подобраться, потанцевать с одной, с другой, иногда случайно прикоснуться к рукаву последней девушки, когда звучит какой-то медляк, их глаза встречаются и становится ясно, что это судьба, но он ждет последнего танца. Медленного, как в замедленной съемке. Этот танец и есть самый главный. Ты идешь домой не с тем, с кем танцевала три танца назад. Ты уходишь с тем, чью руку держишь, когда звучит последний аккорд.

Но тут не любовь, я вас совсем не к этому подвожу. Даже не ненависть. Это нечто более глубокое.

Я много таких фильмов насмотрелась, много чего узнала, и вот вам моя теория: слэшер способен распознать, у кого из девушек есть потенциал последней девушки, поэтому и оставляет ее напоследок. Но хочет ли он ее убить? Сильно сомневаюсь, сэр. Думаю, что слэшер, одержимый жаждой мести, на самом деле жутко страдает и знает, что обычному человеку положить этому конец не под силу. На такое способна лишь одна, особая девушка. Только последняя девушка. Но сразу она к этому не готова, не доведена до нужного состояния. Нет, слэшер сначала должен помочь ей измениться, и для этого надо убить всех ее друзей, членов семьи и домашних животных, всех, кроме Дьюи из «Крика», потому что Дьюи практически неубиваем.

И вот наконец наступает супермомент, поданный в замедленной съемке, когда начитанная и замкнутая тихоня останавливается среди бури безумия, крови и слез, берет мачете или бензопилу, а то и просто вскидывает руки, как Констанс из фильма «Перед самым рассветом», – и со всей яростью бросается на слэшера, и вот вам причина, сэр, по которой слэшеры носят маски.

Чтобы вы не увидели, как они улыбаются.

Последний экзамен

Тщательно обшарив карманы комбинезона и найдя шнур для зарядки, Джейд вставляет его в розетку, но маленькая молния в углу экрана не вспыхивает – стоит ли удивляться? Это вам не романтическая комедия. Но потом, будто кто-то решил над ней подшутить, она выкручивает лампочку в бра на стене над розеткой – и случайно нажимает на кнопку выключателя.

Вот оно, чудо! Живительная сила начинает поступать в телефон. Пока он заряжается, Джейд ходит взад-вперед по коридору неизвестно чьего дома. В Терра Нове – над всей Плезант Вэлли – наступают сумерки, свет становится зернистым, озеро темнеет до чернильного цвета. Каждые несколько минут она, как параноик, проверяет, не стоит ли телефон на вибрации, вдруг он зазвонит и выдаст ее? С телефоном все в порядке, но теперь ее мучает другое – входная дверь вот-вот откроется, в дом ворвется Тео Мондрагон с какой-нибудь косилкой, отбойным молотком, а то и просто доской. Доской два на четыре жертву можно отделать так, что мало не покажется. Или накинуть ей на голову мешок из химчистки, как в «Черном Рождестве».

Кстати, никто не снимал слэшер про День независимости?

Было такое: «Я все еще знаю, что вы сделали прошлым летом». А также: «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Интересно, почему Четвертое Июля имеет для Тео Мондрагона особое значение? Джейд стучит по лбу костяшкой большого пальца, уговаривая себя дождаться завтрашнего вечера, ведь все откроется в момент разоблачения, дурочка, разбираться в этом – не твоя забота.

Сейчас самое важное, чтобы ее не заметили – просто и ясно. С этим проблем быть не должно, вот-вот стемнеет. Хотя тогда возникнет соблазн включить фонарик телефона.

– «Одни во тьме», восемьдесят второй, – бормочет Джейд, обращаясь к пустому дому, проверить, вдруг кто-то ее услышит.

Полная тишина. Отлично!

Джейд обещала себе не пользоваться телефоном, пока он не зарядится до десяти процентов, если ниже, может отрубиться сразу, и все же звонит при восьми процентах и набирает номер, даже не проверив уровень сигнала.

Телефон сообщает ей, что сотовые данные временно недоступны.

– С какой стати? – недоумевает она, поднимая телефон и поднося его ко всем углам комнаты. Ни единого всплеска, ни малюсенькой точечки, которая могла бы превратиться в строку.

Потому что это фильм ужасов, напоминает она себе, хотя помогает слабо.

Джейд ловко разворачивается в конце коридора, бросает взгляд в большое окно второго этажа и тут же прячется – вдруг кто заметит?

Но… разве Тео Мондрагон не разговаривал по мобильнику в Кровавом Лагере? Разве Лета не звонила с яхты той ночью? Как Основатели вообще звонят с пруфроковской стороны озера, чтобы их перевезли?

Джейд изучает настройки – вдруг сама что-то напортачила? Нет, она ни при чем. Встряхивает телефон, вроде надежный способ, и тут же качает головой – что за глупости!

Короче, вызвать кавалерию она не может. В любом случае это предательство. Разве индейцы прибегают к помощи кавалерии? Нет, они от нее удирают. Хотя… разве не индейцы из племени Черноногих помогли найти генерала Кастера? Точно Джейд не помнит, а в интернете сейчас не проверишь.

Так или иначе, то было сто пятьдесят лет назад. Сейчас – другое дело. Джейд не может оставаться здесь всю ночь. Ведь в слэшере, если сидеть на месте, только и дождешься, что в дверь, к которой ты прислонился, воткнется клинок и выйдет у тебя изо рта.

Двигаясь медленно и прекрасно понимая, что шансов никаких, Джейд осторожно, по одной ступеньке, спускается по лестнице и наконец ступает в утопающую в тенях кухню, проверяет шкафчики – вдруг что-нибудь осталось от обеда, припрятали пакет с вяленым мясом, не стали выкидывать полпакета чипсов. Она пьет из крана, не сразу понимая, что кран выдвижной, как там он называются, съемный, с маленьким удобным шлангом, который можно направить куда угодно. Джейд снимает его с магнитной базы, направляет туда-сюда по комнате… Хорошо, что в ее детстве таких штуковин не было – наверняка выросла бы слишком наивной и доверчивой.

Она возвращает кран на базу, гладит, как любимую собачку, и вдруг мимо кухонного окна, не потрудившись заглянуть внутрь, решительно проходит чей-то силуэт.

Подноси Джейд чашку с кофе к губам, наверняка разбила бы ее вдребезги о дорогую кафельную плитку. Но она просто стоит и секунду спустя понимает: это ее и спасло, она не попала в периферийное зрение Тео Мондрагона. Джейд быстро приседает, касаясь пола кончиками пальцев, ноги готовы к прыжку в любом направлении. Проходит десять секунд, двадцать, двери со скрипом не открываются, давление воздуха в доме остается прежним – оно изменилось бы, откройся дверь, – чуткий, как у летучей мыши, слух не улавливает, как половицы прогибаются под новым весом, как в них врезаются резиновые подошвы. Она спешит в комнату примерно в той стороне, куда шел Тео Мондрагон – убедиться, что он уходит дальше, а не приближается.

Через окно Джейд видит – Тео заходит в дом, в котором она уже была. Через две минуты он появляется и за правую ногу тащит Ковбойские Сапоги – Коди, Коди, Коди! – все остальное укрыто тусклым пластиком, так Фредди тащил Тину.

Тео Мондрагон вглядывается в темноту секунд тридцать, потом достает телефон, открывает его, трясет, как и Джейд. То же самое – нет сигнала. Он улыбается, кивает, убирает телефон в карман и удаляется от Терра Новы, под деревьями включает то ли фонарик, то ли прожектор. Еще несколько шагов свет мерцает, затем полностью гаснет.

Джейд хочет идти следом, хочет узнать, что он сделает дальше, но ноги не слушаются.

Тогда она начинает считать, и на счет шестьсот сорок один Тео вновь возникает в поле ее зрения. Минут через десять. Он знает какую-то пещеру, куда можно спрятать тело? Неужели с тысяча восемьсот восемьдесят второго года ничего не изменилось?

Джейд отступает от кухонного окна, следя за тем, чтобы тень не отпечаталась на фоне серебристого холодильника. Но он не идет в ее сторону. У него на уме другое.

Тео заходит в третий или четвертый дом, его налобный фонарь диском желтого света обшаривает комнату за комнатой, наконец выходит на крылечко, выключает свет, грудь его вздымается, дышит неровно.

Он смотрит на яхту.

Убедившись, что никого нет, через входную дверь он вытаскивает Разные Перчатки. Тащит его, в отличие от Коди, лицом вниз. Потому что вся спина Разных Перчаток щетинится тупыми позолоченными гвоздями. Лицо шлепает по ступенькам, движению что-то мешает, и Тео Мондрагон вынужден сильнее дернуть за лодыжку – Разные Перчатки зацепился за перекладину верхней челюстью.

Джейд моргает, стараясь отогнать слезы, и презирает себя за них. Она знает, что Разные Перчатки, и Коди, и Стрелковые Очки напрасно продали своего друга за восемьсот долларов на брата – именно поэтому Тео Мондрагон с ними и расквитался. Узнал про несчастный случай, который от него скрыли, и первым делом убрал Дикона Сэмюэлса. А сейчас – остальных свидетелей. Если история твоего большого и прекрасного дома никому не известна, он может и дальше оставаться большим и прекрасным. Убей тех, кто мог бы выдать тайну, и дело с концом.

Да, но теперь все известно Джейд. Не из первых рук, но все-таки.

– Прости, Лета, – говорит Джейд и съеживается, потому что за спиной раздается голос, от которого мурашки бегут по коже:

– За что?

Лета стоит в дверном проеме у холодильника, в руке на уровне груди – ароматическая свеча, и тени на лице падают снизу-вверх. От этого зрелища Джейд бросает в дрожь, которую она изо всех сил пытается скрыть.

Уж не описалась ли она? Чуть-чуть – или сильно?

– За то, что вперлась без приглашения, – едва лопочет Джейд.

Лета входит в кухню и спрашивает:

– Что ты здесь ищешь?

Либо ее вопрос – безобидный и невинный, во что Джейд хочется верить, либо это кошка играет с будущей жертвой, то есть Лете прекрасно известно, что ее отец отстреливал совсем не ос, а избавлялся от другой напасти. И, кстати, Марс Бейкер прав – с двустволкой было бы меньше хлопот.

– Медведя.

– Неужели он еще неподалеку?

Лета то ли шокирована, то ли прикидывается, отводит свечу в сторону, опирается на раковину и оглядывает утонувшую во тьме Терра Нову. Диск света от отцовского фонаря только что скрылся среди деревьев. Или не скрылся, но Лета не подает виду.

– Не знаю, – отвечает Джейд. – Вот и ищу.

Каждое следующее слово, что вылетает из ее рта, глупее предыдущего.

– Ты сбежала, да? – Лета, поворачивается к Джейд, в глазах горит сочувствие мощностью сто ватт. – Шериф объявил тебя в розыск.

Лета ставит оплывшую свечу на раковину между ними.

– В р-розыск? – заикается Джейд.

– Ну да?

– Но…

Джейд достает телефон, будто хочет показать – связи нет.

– Не работает?

Лета вытаскивает свой телефон и качает головой – вот, мол, какая глупость.

– Мы… – начинает она, тщательно подбирая слова. – Строители вовсю сидели в своих телефонах, что-то вешали в инстаграме. Мистер Бейкер сказал, что они делают селфи, а на фоне – наши дома, поэтому…

Фраза повисает в воздухе.

– Поэтому? – подсказывает Джейд.

– Мистер Пэнгборн установил глушилку. Яхту она не покрывает, зато все дома – да, хотя не знаю, как именно она работает.

– Глушилка, – повторяет Джейд.

– Как большой зонтик, только защищает от…

– Ясно. Это вообще законно?

– Здесь эту услугу никто не гарантирует. – Лета пожимает плечами. – Все-таки вокруг дикая природа.

Как их называют, эти глушилки? Она в интернете читала. Палатка для изнасилования? Что-то в этом роде. Жертву лишают возможности позвонить в полицию. Или потенциальную жертву.

– Харди тебя предупреждал обо мне?

– Нет, нет. – Лета касается предплечья Джейд, отметая такую возможность. – Он боится, что ты во что-нибудь вляпаешься.

– Думала, у него других дел хватает.

– Ну, из участка позвонили.

– Мэг.

– Мама Тиффи?

– Ты вчера здорово мачете поймала.

– У меня за спиной Ти стояла, – объясняет Лета. – Оно могло… она могла пораниться.

– Оно пригодится тебе завтра вечером, – сообщает Джейд. – Харди не забрал?

– Я сказала ему, что отец запрет в сейф. Иначе… нельзя, сама понимаешь.

– Упек меня в тюрьму, для моего же блага, мол, я – угроза для общества.

– Он правда о тебе беспокоится, Джейд.

– Вот, бери. – Джейд достает из коробки кассету «Перед самым рассветом». – Не могла заскочить к тебе, поэтому… и пришла сюда.

Она протягивает Лете фильм «Перед самым рассветом».

– Видеокассета. – Лета смотрит на нее так, будто увидела незнакомого жучка.

– Да, иначе как передашь…

– На яхте видеокассетника нет, – поясняет Лета извиняющимся тоном.

Джейд морщит нос и уточняет:

– Погоди, так ты и «Кровавый залив» не посмотрела?

– «Залив», ну, конечно. Нет, не смогла. Но кассета у меня…

Она идет, держа Джейд за кисть, будто арестовала, но так, неназойливо.

– Нет, нельзя, твой отец… – Джейд умолкает, не зная, как сказать то, что сказать нужно.

– Он возражать не будет, – обещает Лета и тянет Джейд за собой. – Да он и не узнает, что у меня кто-то есть! На яхте сегодня полно народу, все собрались праздновать Четвертое июля. Ну и из-за мистера Сэмюэлса. Каюта отца на носу, а мы будем…

– Не могу, мне надо…

– Ходить вокруг озера в темноте, когда тут медведь бродит? – спрашивает Лета и тащит Джейд в гостиную. – Конечно, если хочешь, могу позвонить шерифу, пришлет за тобой катер.

– Значит, или – или. А ты не можешь…

– Мачеха мне не разрешает управлять лодкой по ночам, – перебивает Лета с наигранным отвращением. Они идут через входную дверь и оказываются на крылечке.

Джейд сразу замечает черные деревья, из-за которых того и гляди выйдет Тео Мондрагон, этот грациозный здоровяк – лампа в налобном фонаре погашена, но еще теплится.

– Ладно, – уступает Лете Джейд, понимая, что сопротивление бесполезно, и идет с ней в ногу – сначала нужно выйти на пирс, потом подняться на яхту, и, чем быстрее, тем лучше. Может, Тео Мондрагон и правда не узнает, что у его дочери на ночь осталась гостья? Вполне возможный вариант. Во всяком случае, гораздо лучше другого: Тео Мондрагон хватает ее в лесу обагренными кровью руками.

– Где ты провела день? – спрашивает Лета, чтобы поддержать беседу.

– В Кровавом Лагере, – монотонно отвечает Джейд, оглядываясь – в окне кухни маяком горит свеча.

– В том старом…

– Угу.

– Там не страшно?

– Сама как думаешь?

– Я туда больше ни ногой! – Лета содрогается, наверное, воспоминая Дикона Сэмюэлса.

– Насчет завтра я на полном серьезе, – напоминает Джейд.

– Ты про слэшера? – Лета снисходительно сжимает губы. – Слушай, а из… А из Кровавого Лагеря, – меняет она тему, потому что они почти у пирса, – озеро видно?

Она подбирает слова с трудом, и Джейд слышит то, о чем Лета пытается умолчать, вдруг Джейд не в курсе: мистер Холмс.

Лета отворачивается, быстро хлопает ресницами, в глазах трагедия.

– Занятно, – говорит она, обеими руками берет Джейд за предплечье, прижимает к себе, как лучшую подругу, и шепчет: – Занятно не в смысле занятно, а есть тут какая-то ирония.

– Какая ирония? – Джейд не уверена, что хочет услышать ответ.

– Мой отец всегда говорил, вот бы лупануть по нему из духовушки. – Лета умолкает, позволяя Джейд додумать остальное. Но у Джейд есть кое-что, о чем Лета не знает: Марс Бейкер заметил летящую над водой утку и сказал Тео Мондрагону, мол, двустволка была бы в самый раз. Марс Бейкер говорил это человеку, который только что держал в руках пневматический молоток!

Джейд смотрит в сторону деревьев.

– Медведь? – спрашивает Лета, приобнимая Джейд.

Джейд качает головой. Если «медведь» – это тот, кто убил Дикона Сэмюэлса, тогда да. Тот, кто поставил самодельную глушилку, а над ним в сто первый раз пронесся на легком самолетике учитель истории. У Тео Мондрагона под рукой не было духовушки или двустволки, но он мог воспользоваться тем, что под рукой: пневматическим молотком, который здорово выплевывает гвозди. Почему бы не выпустить в небо, где куражится надоевший до чертиков Холмс, золотой гвоздь? Типа, в знак протеста. Гвозди – это же не стрелы, для полетов не предназначены. Тем более – рвать крыло из дакроновой ткани.

А если ему удалось попасть в цель, так? Каковы шансы – один на миллион? Люди, подобные Тео Мондрагону, всю жизнь только и делают, что ловят такие шансы.

Что, если через шестьдесят секунд после выстрела Тео Мондрагон, стоя в окружении трех работяг, вдруг увидел: маленький самолетик, который он только что подстрелил, кувыркнулся в воздухе и спикировал прямо в озеро вместе с пилотом?

То есть Тео Мондрагон случайно, средь бела дня, угробил человека, да еще в присутствии трех свидетелей? И потом, наверное, сделал то, что до него проделал Дикон Сэмюэлс: всучил им кучу наличных, сказал, что это несчастный случай, неудачная шутка, но человеку его положения внимание прессы ни к чему, они ведь все прекрасно это понимают. Утра дожидаться не стал, скорее всего, не спал вообще. Заснешь после такого.

Что придумать в два часа ночи, чтобы разрулить ситуацию? На следующий день явиться на стройку, отправить всех, кроме этих троих, на другую сторону озера. И вот он, бизнесмен до мозга костей, анализирует риски, сопоставляет убытки и прибыли, подводит суровый баланс и выстраивает бизнес-план. Если стрекот пневматического молотка кто-то услышит на яхте, и бровью не поведет. В домах Терра Новы это обычное явление.

Если смотреть его глазами, это единственный выход. Иначе Стрелковые Очки, Разные Перчатки и Коди зарубят под корень весь его бизнес. Не только бизнес – всю его жизнь.

– Что такое? – спрашивает Лета, глядя Джейд прямо в глаза.

– Просто… думаю об этой духовушке, – откликается Джейд.

– Отец ее и в руки не возьмет, – заверяет Лета. – Он ненавидит огнестрельное оружие.

Ага, еще как ненавидит, мысленно отвечает Джейд. Слэшеры все такие. Она стремительно вскакивает – среди деревьев запрыгал лучик света. Лета оборачивается посмотреть, что привлекло ее внимание, но Джейд тащит ее вперед.

– Проголодалась, – поясняет она. – Не ела с тех пор, с тех пор как…

Да ей бы кусок в горло не полез! Как выяснилось позже, полез: Лета приносит две тарелки с копченой семгой, крекерами, остатками подогретых в микроволновке картофельных шкурок прямо к себе в комнату, потому что Джейд не хочет никого пугать своим видом: на яхте она одна щеголяет в комбинезоне, а волосы – будто на дне коробки расплавились цветные мелки.

Семга, оказывается, высший класс, да и картофельные шкурки, хоть и числятся в объедках, упруго трутся о язык, когда их прокусываешь. Они чуть царапают десны, и всякий раз Джейд морщится – удовольствие такое, что ей даже неловко.

– Можно еще, если хочешь, – предлагает Лета в своей легкой манере, ничего не навязывая.

Из напитков – шипучий виноградный сок. Алкоголь последние девушки не употребляют.

– Так что ты там делала? – интересуется Джейд между укусами и глотками.

Лета тычет вилкой в картофельную шкурку на тарелке – наверняка положила себе просто так, чтобы Джейд не ела одна.

– В домах? – уточняет Лета, похоже, стараясь выиграть время.

Джейд, не прекращая жевать, кивает.

Лета пожимает плечами, оглядывает стену своей роскошной комнаты, с ответом не торопится, и поначалу Джейд приходит в голову, что она тоже участница отцовской охоты – принесла ему работяг на тарелочке, выманила их в безлюдное место.

– Тебя искала, – признается Лета едва слышно, втянув голову в плечи.

– Меня?

– Шериф о тебе беспокоится, Джейд.

– Значит, он позвонил.

– Сначала мама Тиффани. Я тебе не врала.

– Наверное, считает, что я – угроза для общества.

– Ты ни за что…

– И ты вышла искать меня со свечкой?

– Дома еще не заперты. – Лета вновь пожимает плечами. – И… ты уже приходила оттуда, когда оставляла мне штаны.

– В смысле… ты догадалась, что я могу прийти с той стороны озера? – уточняет Джейд, пытаясь понять логику Леты.

– Мне не спалось, я все думала, как ты там, одна, испуганная, без одеяла.

– Спасибо, – произносит Джейд непривычное для себя слово. – Не так чтобы я сильно устала…

– И я не хотела, чтобы тебя увидел отец, – добавляет Лета, отводя взгляд.

– Он не любит чужих на своей территории?

– Вообще он – человек закрытый, я бы так сказала.

– Я слышала от Харди, что кое-кому самолетик мистера Холмса встал поперек горла.

Лета пытается сдержать улыбку, встает, вынимает из ушей сережки, кладет на туалетный столик и качает головой.

– Он, типа, подглядывал.

– За кем?!?

– Моя мачеха… – Лета закрывает глаза, так легче объясниться. – На верхней палубе… запирала дверь и подставляла солнцу свою… в общем, всю себя.

– Без лифчика загорала, – подсказывает Джейд, а потом, уже про мистера Холмса: – Старый пес!

Лета, энергично хлопая ресницами, наносит на них какое-то средство.

– Она не любит белые полоски на загорелом теле.

– Белая женщина замужем за черным мужчиной, – предлагает свою версию Джейд. – Хочет с ним сравняться.

– Разве она белая? – Лета повышает голос, будто это для нее новость.

Джейд молчит, смотрит в сторону, поражаясь ее вопросу.

– Не хочет в спальне светить своими белыми фарами, – объясняет Джейд, подносит руки к груди и изображает яркие лучи, а Лета следит за ней в зеркало.

– Хватит! – Она хихикает, и Джейд спрашивает себя: наверное, такие отношения и бывают с лучшей подругой, которая спокойно наносит на лицо увлажняющий крем, не стесняясь тебя, будто вы дружите с детского садика.

– Чем пахнет? – вдруг спрашивает Джейд.

Лета наклоняет голову, принюхивается:

– Ой, у тебя аллергия?

– На что?

– На лаванду и мелатонин. – Лета садится на кровать, поджав под себя ногу. – Это ароматизатор воздуха. Помогает мне заснуть. Включается автоматически.

– Цветы. – Джейд хлопает себя по карманам – где же зарядный шнур? Остался на втором этаже последнего дома, куда она заходила.

– Лаванда. – Лета пожимает плечами. – Окрашивает мысли в сиреневый цвет.

– У тебя зарядного устройства, случайно, нет?

Есть, конечно, только для модели нового поколения, а у нее – старье.

– Могу спросить у мистера Пэнгборна, – предлагает Лета, порываясь идти. – У него любые переходники, какие есть на свете и какие только будут в следующем году!

– Ладно, обойдемся. – Джейд моргает от снотворного, рассеянного в воздухе.

– Посплю на матрасе. – Лета стаскивает с кровати запасное одеяло и подушку.

Джейд протестует, но Лета непоколебима.

– Который час? – спрашивает Джейд, точно зная, что еще нет и семи.

– Можем посмотреть кино, – предлагает Лета и направляет пульт на плоский экран на стене.

– Что у тебя есть?

– Всё, – отвечает Лета, и правда, ведь ее отец – медийный магнат. Она бросает пульт Джейд. – Просто скажи название.

– Кому? Пульту?

Да, пульту.

Джейд смотрит на устройство, ищет в нем микроскопическое отверстие, не находит и робко, проверяя Летино «всё», произносит:

– «Дом, где падает кровь».

На экране появляется фильм под своим другим названием, «Шалости», курсор наведен на клавишу «воспроизведение».

– Это про что? – спрашивает Лета.

– Про белого бычка, ясное дело, – отвечает Джейд, а сама мысленно перебирает видеополки в своей голове, ведь это ее единственный шанс, надо выбрать фильм, который научит Лету, как сражаться, как выжить, как победить в завтрашнем бою. Кассета «Перед самым рассветом», можно сказать, уже крутится в ее кармане. Нет, не то. Хоть фильм и снят в восемьдесят первом году, для неофита сильно отдает семидесятыми. Нет, Лете нужно что-нибудь такое, в чем она узнает себя, где убийца – не мультяшная карикатура, где…

– «Кристи», – уверенно произносит Джейд в микрофон пульта.

На экране появляется список актрис с этим именем.

– «Кристи», две тысячи четырнадцатый, – поправляется Джейд.

Тот же результат, только лица перетасованы иначе.

– Что ищешь? – интересуется Лета, закутавшись в одеяло.

– Другой дом, где тоже падает кровь, – говорит Джейд, листая электронные страницы. – Что-нибудь из списка канала «Лайфтайм».

– Типа, фильмы про любовь? Как на канале «Холлмарк»?

– Больше маньяков и чокнутых бабушек.

Но «Кристи» в списке нет. Версию, которую Джейд смотрела, она скачала на телефон понемногу, за пять вечеров, и там было два комплекта титров разного цвета, оба нечитабельных, так что они только мешали.

Хотя это именно то, что надо. Джастин, девушка из «Кристи», дает отпор. По жанру ближе к вторжению в дом, чем к слэшеру, но Лете на данном этапе мотивы или подводка не нужны, что считать «домом», не важно. Ей просто надо понять девушку, которая отстаивает право на жизнь, ухитряется пережить ночь, а потом, словно в замедленной съемке, перестает бежать и поворачивается лицом к тому, кто на нее нападает.

– Погоди! – Лета скатывается с матраса, достает телефон и набирает номер, прежде чем Джейд успевает ее остановить. – Папа? – Она повторяет название фильма и год выпуска, добавляет: – Ну, пожалуйста! – и даже хлопает ресницами, хотя собеседник ее не видит. – Мы очень-очень хотим это посмотреть…

В ответ на реплику отца она выпрямляет спину. Сидит прямо и смотрит на Джейд, типа, ай-ай-ай.

– Просто… нет, конечно, нет, Джинн уже и так напугалась. Я сейчас говорю по другой линии, па. Мы хотим посмотреть фильм одновременно… школьная подруга… нет, это не… это фильм из списка «Лайфтайм». Спасибо, просто поставь галочку, спасибо!

Она отключает сигнал, садится, обнимает подушку руками, а на лице написано: «Ох уж эти родители», и прежде чем Джейд успевает спросить, о чем у них шла речь, плоский экран на стене вспыхивает, оживает – Тео Мондрагон открыл им доступ к каналу, и вот тебе картинка.

– Где он? – спрашивает Джейд.

– Скорее всего, на верхней палубе. – Лета пожимает плечами. – Иногда спит прямо там.

Конечно, думает Джейд, прямо там. Потому что, если выползать из своей каюты и тащиться по коридору, кто-нибудь наверняка заметит. А перелезть через перила, когда ты уже и так наверху – плевое дело. Возможно, пользуется надувной лодкой «Зодиак» с электромотором. Да и переплыть озеро может, если что, а уж обойти – тем более.

– Как он это устроил? – спрашивает Джейд, потому что по экрану уже идут начальные титры фильма «Кристи».

– Так вся сеть – его. Родительская компания, не знаю толком. Какая разница?

– Ясно, – восхищенно бормочет Джейд, устраивается перед экраном поудобнее, прижимает к себе подушку, которая тянет минимум на пару сотен долларов.

– Пойдешь завтра фильм смотреть? – спрашивает Лета и нехотя садится, чтобы выполнить последнюю вечернюю обязанность – перед сном надо обязательно привести волосы в порядок.

Джейд этого не понимает и просто отвечает на вопрос:

– Ни за что в жизни не пропущу.

Через полчаса Лета спит, мирно посапывая и подтянув ногу к животу. Джейд думает, может, все-таки ее разбудить, пусть «Кристи» преподаст ей урок выживания. Или пусть последняя девушка спит, набирается сил для завтрашнего боя? Наверное, лучше пусть спит, потому что, когда доходит до резни, в каждую следующую минуту организм выделяет адреналина в два раза больше, чем в предыдущую, и, если не просто убегать от слэшера, а вступить с ним в бой, организму еще труднее.

Джейд еще не устала, но выходить на воздух и пускать к звездам клубы дыма тоже не готова. Во всяком случае, на данном этапе стоять одной в темноте – официальное приглашение к тому, чтобы тебе отрубили голову. Покурить, конечно, дело хорошее, но все-таки лучше, когда голова с телом составляют одно целое.

Поскольку руки не знают покоя, она начинает шарить по прикроватной полке – Летино чтение перед сном. Тут все сочинения Джейд по истории, которые она писала для дополнительных баллов. Целая стопка. Джейд открывает их, готовая порадоваться – Лета не погнушалась ее трудами, ведь последние девушки всегда отличницы. Увы, похоже, Лета их не читала. Джейд проверяет третью страницу в каждом: точно. Если не считать письма, которое Лета, наверное, перепечатала в компьютер, сочинения лежат в том же порядке: месть, розыгрыши, последние девушки, провальное интервью: короче, полный краткий курс по слэшерам на тридцать страниц. Краткий курс, на который Лета пока не клюнула, наверное, письмо Джейд оказалось более увлекательным, более «откровенным».

Джейд невесело ухмыляется.

Она снова взвешивает все «за» и «против» – стоит ли разбудить Лету и преподать ей краткий курс прямо здесь и сейчас, но в итоге достает свой телефон. Лета не врала: сигнал в полном порядке. Три черточки, как в Пруфроке. Не сказать, что связь ей что-то дала, просто Джейд видит: новых сообщений нет.

Она открывает свою фотогалерею, пролистывает снимки и наконец находит то, что ищет: статья в местной газете, которая подвернулась в лечебном центре, в Айдахо-Фолс. Материал про мистера Холмса. И его фото в самолетике на фоне ясного неба.

Джейд ставит под фотографией сердечко (будет легче найти ее в следующий раз) и старается не заплакать.

Сейчас – не лучшее время.

Она сортирует события дня, подгоняя их то под один, то под другой слэшер – прикинуть, что может подойти, и вскоре снова выходит на «Крик». Не убийство Кейси Беккер, а когда Сид охвачена страхом и в ней проявляются первые признаки настоящего бойца: вызвать полицию по телефону не выходит, и она догадывается, что это можно сделать через компьютер.

Между тем телефон Джейд заряжен, сигнал хороший. Значит, можно прямо сейчас позвонить Харди. Как-никак здесь трупы. И она свидетель, по крайней мере, убийства Стрелковых Очков. Хотя бы ради него она обязана сдать Тео Мондрагона. Но тогда завтрашняя ночь пройдет не так, как ей полагается.

Джейд изучает «стену памяти» Леты – сплошь фотографии с друзьями. Они танцуют, карабкаются по скалам, просто гуляют по улицам, которые ничего не значат для Джейд, но, наверное, много значат для Леты. И, конечно, она позирует с отцом, с Тео Мондрагоном, оба в очках для подводного плавания, поднятых на лоб, позади голубеет бесконечная водная гладь.

Если Джейд позвонит Харди, Лете придется убрать это фото, и не только его. И винить она будет Джейд?

Вероятно, да. Очень может быть.

Через полчаса «Кристи» достигает прекрасной кульминации – убивать убийцу так приятно, – затем идут титры, и Джейд отдает должное Джастин, она – крутой боец, но вот что интересно: неужели со всей этой беготней она ни разу не пописала?

Джейд как раз хочется писать, да так сильно, что она дрыгает ногами, невольно заматываясь в простыню, что усугубляет и без того критическое положение.

Вместо того чтобы разбудить Лету, поставив титры на паузу – если резко выключить звук, она встрепенется, – Джейд отматывает фильм до сцены в бассейне, и на то, чтобы пописать, у нее почти сорок минут. Судя по тому, как пожелтели белки ее глаз, времени ей понадобится не меньше. Про туалет Лета сказать не забыла – по коридору справа.

Джейд тянет на себя дверь, выглядывает в узкий коридорчик, как в «Мертвом штиле» или в «Морской прогулке». Как она и надеялась, там пусто, и, раз она попала в «Мертвый штиль» или в «Морскую прогулку», это, по крайней мере, значит, что она – на поверхности воды, а не под ней, когда на тебя давит водная масса, как в «Глубоководной звезде шесть» или в «Левиафане». Хотя наверху происходит действие и «Треугольника», и «Корабля-призрака» и «Вируса». Джейд выходит в тесный коридор – нет, так она совсем беззащитна. Нырнув назад в каюту, через мгновение она выходит оттуда в итальянском шелковом халате Леты, вокруг головы – полотенце. Лета достаточно высокая, халат длинный, и армейские ботинки Джейд из-под него не видны. Один балл в пользу хороших парней.

Джейд быстро доходит до первой двери справа, ныряет внутрь и включает свет, закрыв за собой дверь.

Прямо напротив нее – противогаз.

Джейд вздрагивает, она еще не готова умереть! Но маска не вскидывает к ней руки. Она просто висит, вместе с… полным костюмом для подводного плавания, в комплекте с очками, тут же дождевик, который пришелся бы по вкусу Крейтону Дюку из «Пятницы, 13-го»… чего нет, так это хоккейной маски. Или фетровой шляпы. Просто стойка с баллонами для подводного плавания – хотя зачем держать их здесь, внизу, а не на палубе? Может… их кто-нибудь прячет?

Но зачем?

Ну, конечно, спохватывается Джейд: из-за Скуби-Ду. Когда доходит до разоблачения, тебе во всех подробностях показывают, как ложный призрак или не важно кто все проворачивает. Возможно, баллоны как раз и нужны для разоблачения. Кто-нибудь, хоть и Джейд, потянет за фиксирующий ремень – и баллоны покатятся прямо во время решающей исповеди.

Джейд точно знает – сейчас все это ей ни к чему. Рано. Впрочем, она хорошо помнит третий «Крик», поэтому сует руку во все, что висит – вдруг, едва она отвернется, оттуда кто-нибудь вылезет. Она выключает свет, прислушивается, не идет ли кто по коридору, не дышит ли, опять выходит в коридор и стрелой несется в туалет – он справа от комнаты Леты, только на левой стороне.

Сделав свое дело, она возится с застежками комбинезона, запахивает до жути мягкий халат, и тут ее внимание привлекают стойка и раскиданные по ней косметические принадлежности. Это не просто рабочий верстак, это мастерская художника. Она трогает вымазанную чем-то губку, проводит пальцами по ребристой щеточке, и… Это еще что такое?

Электрический цилиндр, но ведь это не…

Джейд аккуратно поднимает предмет: ножницы. Фу! Значит… она смотрит на дверь, думает обо всех коридорах по ту ее сторону, вспоминает слова Леты о том, что на яхте сегодня полно народу – съехались в город почтить память Дикона Сэмюэлса и отпраздновать Четвертое июля.

Но ножницы – мужские. Точно предназначены для больших рук, женщиной тут и не пахнет. И… единственный из Основателей с кокетливой бородкой, за которой, наверное, все время надо ухаживать, – Марс Бейкер. Значит, Марс Бейкер, раз он тоже пользуется этим туалетом, где-то неподалеку.

Джейд сглатывает, смотрит на себя в зеркало, прикасается к волосам. Вид у них такой, будто череп она вымазала клеем, а потом сунула голову в мусорный бак после новогодней вечеринки.

От прикосновения пальцы становятся маслянистыми. Наверное, она испортила Летину дорогущую подушку.

– Ну и хрен с ней! – Недолго думая Джейд берет ножницы, отстегивает предохранитель и, глядя на себя в зеркало, состригает одну прядь за другой. Она должна превратиться в Рипли из третьей части «Чужого», там дело было в космических вшах, но в итоге у нее получается какой-то колючий хаос, почти как у Томми Джарвиса из «Пятницы, 13-го», а череп заляпан пятнами обувного крема. Такие головы в детском саду ваяют из глины на уроках лепки.

– Что хотела, то и получила, – бурчит она и включает кран – смыть волосы в сток. Тот быстро забивается, и ей приходится лезть рукой в омерзительную воду, которая пузырится от выплюнутой пасты – зубы чистило человек десять, – Джейд хватает маслянистый клок волос и вышвыривает в мусорный бачок, как утонувшую крысу.

Наконец вода с бульканьем и фырканьем убегает вниз, оставляя на крутых боковинах раковины отрезанные кончики волос. Джейд снова включает кран, чтобы смыть остатки, ее старания почти увенчались успехом, улики уничтожены, и вдруг кто-то трясет дверную ручку, напирая на металлическую дверь плечом.

– Да?

– Побыстрее, – шепчет чей-то голос, хорошо, что женский, а не мужской, какой-нибудь старческий и сварливый.

И все же кто-то стоит и ждет по ту сторону двери.

– Сейчас, сейчас, – обещает Джейд, подражая, насколько может, сонному голосу Леты, хотя сделать это сложно – последние девушки не огрызаются, даже если огорчены или плохо держатся на ногах.

Джейд моет руки, вытирает их о нежнейшую полу халата, обматывает полотенцем колючий череп – совершенно новое ощущение – и выключает свет. Набирает в легкие воздуха, раз, другой, и на третьем выкатывается из туалета, стараясь держаться спиной к желающему ответить на зов природы и даже заталкивая его – или ее – в туалет, раз человеку приспичило.

Краем глаза она видит – это одна из близнецов, Синнамон либо Джинджер, и это лучшее, на что она могла надеяться: дети. Не Марс Бейкер, не Мадам Сэмюэлс или Мэйси Тодд, не Росс Пэнгборн или Льюэллин Синглтон, не Лана Синглтон, не… Как зовут жену Росса Пэнгборна? Донна?

Еще ее устроил бы Лемми, Лемми Синглтон. Он или Галатея. С детьми она справится. Детям можно навешать лапши на уши.

– Спасибо, – благодарит Синнамон или Джинджер в спину Джейд, заходя в туалет, Джейд просто кивает и идет по коридору, наверняка ей больше никто не встретится до самой…

Перед ней возникает другая близняшка, Синнамон или Джинджер.

Она смотрит Джейд прямо в лицо, не узнавая.

– Ты… ты кто?

– Подруга Леты, – бормочет Джейд.

– Тут волосы! – объявляет первая близняшка из туалета.

– Ее отец знает, что ты осталась на ночь? – спрашивает вторая.

– Он заказал нам кино, – поясняет Джейд, поворачиваясь боком, чтобы проскользнуть мимо.

– В туалете даже пара нет, – удивляется другая близняшка, видимо, недоумевая, почему голова Джейд обмотана полотенцем.

Джейд ничего не объясняет, просто идет к комнате Леты, ныряет туда с колотящимся сердцем, чувствуя себя, как Джастин в «Кристи», – та все время прячется за дверью, в раздевалке, потому что за каждым углом ее караулит смерть.

Она нащупывает замок на двери, запирается и падает на кровать. Сердце бьется спокойнее, волны адреналина гаснут, их вытесняют лаванда и мелатонин, которые так и лезут в нос. Джейд изо всех сил гонит эти запахи, а тут еще Лета посапывает.

– «Пятница, тринадцатое», – шепчет она в пульт, и ставит «Последнюю главу», которая оказалась не последней – будет считать, сколько раз Джейсона ударили мачете по голове, глядишь, и не заснет. Именно эту сцену она всегда хотела посмотреть в компании одноклассников, в чьем-нибудь гараже, все считают вслух, сколько еще будет ударов, кто-то вовсю подыгрывает, и они убивают Джейсона вместе, иначе с ним не справиться.

Джейд досматривает до конца, считает в уме, потом переключается на третью часть, мотает взад-вперед, доходит до стойки на голове, пожалуй, никакого секса тут нет, но, когда Джейсон разрубает парня от промежности до головы, половина Джейд словно отпадает вместе с ним, и – поскольку снято все так, чтобы был эффект трехмерного изображения, – Джейд следит за этой половиной. И добирается взглядом до своего телефона, каким-то образом включившегося в ее руке.

Нет, не каким-то образом. Очень даже не случайно.

Вот оно, решение, которое ей никак не хочется принимать! Волосы она, конечно, отрезала, но главного не забыла. Если и забыла, то не совсем. Даже Джейсон не смог полностью ее отвлечь.

Всего один звонок – и она спасет много жизней. Набрать номер?

Но тогда… тогда все мечты Джейд о слэшерах не сбудутся. А если сбудутся, и все умрут – разве она будет счастлива? Мало того, пресеки она эту историю со слэшером в зародыше, отдай тогда розовый телефон – может, мистер Холмс не закончил бы жизнь в водах озера Индиан?

Серьезный аргумент.

Джейд звонит в участок, звонит Харди. Не в службу спасения, где ответит диспетчер и будет мотать ей нервы, а прямо в участок.

Три звонка, четыре, и на пятый…

– Служба шерифа округа Фримонт, – отвечает Мэг, бодрая, как ясный день.

– Миссис Кениг? – уточняет Джейд негромко.

– Кто это?

– Я хочу вам что-то сообщить.

– Пожалуйста, представьтесь.

– Я видела… видела, как кто-то умер. В смысле, как его убили.

Минуту на том конце тишина, потом, неожиданно бойко:

– Где ты, дорогая?

– На той стороне озера, – сообщает Джейд очевидное. – В Терра Нове.

– И кого же убили?

– Не важно. Это… это сделал Тео Мондрагон.

– Что-что?

– Он убил. Тео Мондрагон.

– Это Джейд Дэниэлс, – объявляет Мэг, кажется, перекладывая телефон от одного уха к другому.

– Я звоню анонимно.

– У нас определитель входящих звонков, дорогая.

От бессилия Джейд закрывает глаза.

– Прости, но шериф дал четкие инструкции, если ты позвонишь. Сказал, это будет твой очередной… что за слово он использовал? Да, вспомнила. Гамбит. Твой очередной гамбит. Смесь азартной игры с военной хитростью означает…

– Я знаю, что это означает.

– Да, конечно. Грейди… говорил, что ты – ходячий словарь.

Грейди, Медведь, Шерлок, Холмс, Пират озера Индиан, Ночной пилот – у некоторых преподавателей истории имен не меньше, чем у «Кровавого залива».

То есть было. Имен у некоторых преподавателей истории было не меньше.

Важно другое.

– Он говорил с вами обо мне? – спрашивает Джейд, прекрасно понимая, что полностью себя выдает.

– Учитель тобой очень гордился, – заверяет Мэг, прижав телефон ближе ко рту, но Джейд слышит лишь то, что она говорит в прошедшем времени.

– Никакой это не гамбит. Я видела своими глазами, вы должны мне поверить!

– Как в слэшере?

– Из-за того, что я… это вовсе не значит, что ничего не было! И если вы не… поймите, завтра многих ждет смерть!

– Шериф предупреждал, что ты так скажешь. Что-нибудь насчет «закрыть все пляжи».

Джейд опускает телефон на листы бумаги, смотрит за тем, как ее большой палец прекращает этот идиотский, дурацкий и обреченный на неудачу разговор, считает секунды – за сколько времени экран телефона в два раза убавит яркость, а потом и вообще погаснет: пятнадцать, тридцать. Для верности она повторяет операцию, на сей раз получается пятнадцать и тридцать два, и для полной гарантии начинает считать по новой, и в этот раз – или в следующий? – тьма окутывает не только экран, но и ее веки. Она проваливается в сон и говорит себе: не страшно, угрозы нет. Дверь заперта, на яхте тихо, как на кладбище, одеяло мягкое и теплое, близнецы не подняли тревогу и, самое главное, слэшер не орудует там, где живет. Тео Мондрагон наверняка это знает, это самые азы. Ей важно одно – обязательно проснуться до рассвета, прошмыгнуть через лабиринт коридоров и унести отсюда ноги раньше, чем Лета позовет ее завтракать вместе со всеми на палубе.

Первая мысль, с которой Джейд просыпается – кажется, сон длился мгновение, – заглавие еще одной работы для мистера Холмса: «Удивительная алгебра ужаса». Ее главный пример, из которого и вышел заголовок, гласит: если ранить слэшера в ногу, это его не остановит, наоборот, он будет действовать еще быстрее, хотя и с пугающей хромотой. Но главная идея, подкрепленная многими примерами – чем ближе ты к последней девушке, тем меньше у тебя шансов остаться в живых. В смысле, у мухи на стене есть шанс, что ее не прибьют – взять Теда из второй части «Пятницы», любителя розыгрышей, он по умолчанию должен умереть, причем тяжелой смертью. Но он отправляется бухать в город и в мясорубку не попадает, просто потому, что от последней девушки держится на почтительном расстоянии. Хотя мог бы, скажем, спать с ней рядом.

Джейд роскошно зевает, так недолго и челюсть вывихнуть, и мысленно извиняется перед мистером Холмсом – выходит, в той работе она дала маху, ведь сейчас ей ничто не угрожает. Но… что именно ее разбудило? Какой-то звук? Да, что-то режущее слух. Нехороший звук. Можно назвать его «внезапным», но он не повторяется, вокруг тишина.

Она вся превратилась в слух. Именно потому, что она напряженно вслушивается, внезапный топот у двери звучит как гром среди ясного неба. Она запрыгивает на угол кровати, глаза распахнуты, во рту пересохло, мышцы напряжены до крайности.

Еще мгновение – и дверная ручка бешено трясется, кто-то шлепает по двери, ближе к косяку, так стучит полицейский.

На матрасике всполошилась Лета.

– Ч-что такое? – выдавливает из себя она, не в силах полностью открыть глаза, возможно, веки ее склеились от распыленного в воздухе мелатонина. Она трет их кистью, и в эту секунду стена дюймах в шести над ее головой рушится от мощного удара, какой могла нанести только двустволка Марса Бейкера.

Или хотя бы один ствол.

Лета, словно ужаленная выстрелом, отскакивает от стены, вжимается в пол, и тут гремит выстрел из другого ствола – там, где она только что лежала, в воздух взлетают кусочки пены. Повисает зловещая тишина, из дырки в матрасе рвется одинокий огонек, сквозь дыру в стене слышен крик, какое-то бульканье, потом оно резко обрывается.

– Мэйси? – окликает Лета.

Джейд уже рядом с ней на полу, тянет к себе, дышит быстро и прерывисто, но, увидев ее, Лета отшатывается и пытается убежать.

– Это же я, я! – орет Джейд, проводя рукой по черепу, силясь доказать, что это она, только волос стало меньше.

– Джейд? – спрашивает Лета, постепенно врубаясь.

– Надо отсюда уматывать, – шипит Джейд, прекрасно понимая, что ее голос слышно через отверстие в стене.

– Но…

Лета смолкает – кто-то колотит в дверь. Уже не шлепок, а решительные удары ребром ладони.

– Где мачете, которое я тебе дала? – спрашивает Джейд, шныряя глазами по сторонам. – Твой отец и правда спрятал его в сейф?

Лета смотрит на нее, как на говорящего зверька, словно пытается прочитать по губам, понять, как животное может исторгать человеческие звуки.

Джейд встряхивает Лету.

– Знаю, ты еще не готова. Но придется. Все уже началось.

– Но… это же…

– Знаю, знаю. Я говорила, что завтра, во время вечеринки, значит, ошиблась. Прости!

– Насчет резни?

– Она уже началась.

– Но кто…

– Тебе лучше не знать. – Джейд поднимается и увлекает за собой Лету. – Где мачете?

Тупо, по-коровьи выкатив глаза – Джейд корит себя, что плохо ее подготовила, – Лета движется по комнате, опускает руку за туалетный столик и из этого прекрасного тайника достает мачете. Протягивает его Джейд, но Джейд отходит в сторону и поднимает руки.

– Это тебе, – объясняет она. – Я его возьму, тут мне и крышка. У Индианы Джонса кнут, у Тора боевой молот, у Чувака домашний халат. Пользователь всегда один.

Она направляет мачете в сторону Леты.

– Я не знаю, что с ним делать. – Лета пытается понять, куда пристроить пальцы, как держать равновесие, какая сторона лезвия острая. И это после того как она поймала мачете в воздухе, будто ниндзя, проткнувший муху на лету!

– Разберешься, – заверяет Джейд, делает шаг вперед и, хоть и презирает себя за слабость, прижимается ухом к двери, слушает. Она знает, чем это может закончиться, отчасти, даже не против – в череп сбоку вонзится нож Призрачного Лица. Впрочем, какие у нее варианты? Выйти в коридор, не зная, что там ждет?

– Все чисто, – объявляет она, выждав, и сигналит Лете – приготовься!

– Мы вообще куда?

– Не куда, а откуда – с яхты, – шипит Джейд и резко открывает дверь.

В коридоре лежит Мадам Сэмюэлс – глаза распахнуты, рот открыт широко – подбородка нет, челюсти тоже, может, нет и горла, будто кожа сложилась в складки. На двери, как раз на уровне лица Джейд – кровавые отпечатки пальцев.

Лета вскрикивает, но Джейд оборачивается и зажимает ей рот рукой, смотрит прямо в глаза – кричать нельзя! Она кивает Лете, та кивает в ответ, и Джейд медленно убирает руку.

Лета сжимается, кажется, готова снова кричать, чтобы все на яхте знали, где они, и тут ее выворачивает наизнанку, на пол летят картофельные шкурки.

Джейд не хватает ее за волосы, не хлопает по спине. Просто делает шаг в коридор.

– К выходу куда?

Лета плачет, наверное, ее напугал вид Мадам Сэмюэлс, и Джейд повторяет, более жестко:

– Куда нам, Лета?

Девушка слабым жестом показывает в сторону, откуда они пришли, мимо туалета. Джейд берет ее за кисть, потом за руку и ведет за собой, они осторожно переступают через Мадам Сэмюэлс.

– Это чьих рук дело? – спрашивает Лета, не в силах оторвать взгляд и быть хоть как-то полезной.

– Скоро узнаешь.

Они добираются до лестницы, и там их ждет еще одно тело: Росс Пэнгборн. Его разорвало на части, туловище подлетело к верхней палубе, а ноги играют с ним в догонялки, хотя догнать уже не получится.

– Что же это такое? – Лета готова упасть на колени, сдаться.

– Двустволка, бензопила, – сообщает Джейд, не позволяя Лете сдаться, втягивая ее в водоворот событий еще глубже.

– Но чем… чем он такое заслужил? – спрашивает Лета, и Джейд позволяет себе мрачно улыбнуться: если Лета связывает эти смерти с предыдущими событиями, значит, надежда есть.

Джейд обводит их вокруг Росса Пэнгборна, стараясь не наступать в кровь – тогда останутся красные следы.

– Мы не можем просто взять и… – начинает Лета.

– Надо! – перебивает Джейд, ведь они уже поднялись к башенной части яхты, сейчас им наверняка попадется разбитая двустволка, они перешагнут через нее и увидят…

Лета отскакивает, трясет головой, нет, нет, и Джейд тоже не хочет смотреть, но приходится: Марс Бейкер от мощного толчка вышиб головой большое окно, ему тоже оторвало челюсть, и рот застыл в вечном крике.

Лета отскакивает, и теперь наизнанку выворачивает Джейд. Она пытается удержать все во рту, но не может, и семга, картофельные шкурки, лаванда и мелатонин дружно вырываются наружу, забрызгивая ее ботинки и босые ноги Леты, и вся эта блевотина совсем не сиреневая, ее глаза пышут жаром и дают течь, Джейд плачет, и рвота жжет нос, и конца ей нет, а на спине – рука Леты, так она пыталась помочь Тиффани Кей, когда ту рвало.

Джейд тянет руку и упирается в синее колено Летиной тонкой рубашки.

– Кто это натворил? – В голосе Леты слышна собранность, по глазам видно, что она почти готова дать бой, будто внутри сработал какой-то рычаг. Она дошла до крайней точки, ее уже ничем не удивишь.

– Где мачете? – спрашивает Джейд.

Лета смотрит на свою пустую руку, и они слышат, как над ними что-то скребется. На башенном этаже кто-то есть!

– Отец! – Лета увлекает Джейд наверх, выяснить, что там.

Обе смотрят во все глаза и видят, как над перилами, отчаянно крутя ногами и размахивая руками, словно надеясь за что-нибудь ухватиться, пролетает Тиара.

– Ти! – кричит Лета, несется к перилам и врезается в них, будто, подоспей она на секунду раньше, могла бы ухватить Тиару за край рубашки.

Тело Тиары тряпичной куклой падает на столб собранного из модулей пирса. Столб не острый, а плоский и тупой, пробивает грудную клетку Тиары насквозь, лицо Тиары шлепается в настил из дерева, пластика или деревопласта, как там оно называется, и у Джейд от сочувствия дергается щека.

– Этого не может быть, – говорит Лета.

– Надо линять с яхты. – Джейд тянет Лету за собой, готовя к следующему испытанию – что ждет их дальше? Надо выбираться. Джейд подходит к перилам со стороны озера, смотрит вниз. До поверхности далеко, даже голова кружится. Не яхта, а монстр.

– Тут глубоко?

– В воде?

– В воде, – подтверждает Джейд, готовая вести последнюю девушку за собой.

– Долина с этой стороны круто обрывается. – Лета почти цитирует обрывок лекции мистера Холмса. – Это значит… значит…

– Что тут глубоко, – договаривает Джейд и встает на перила, держась за руку Леты, чтобы не упасть.

– Нет, если мы…

– Здесь оставаться опасно! – Джейд тянет Лету наверх, на перила, едва не теряя равновесие.

С изяществом спортсменки Лета встает рядом.

– А как же отец? – спрашивает она, глядя с более высокой точки на палубу, откуда только что вылетела Тиара.

– За него не беспокойся, – убеждает Джейд, радуясь, что не столкнулась с ним, когда по дороге в туалет вошла не в ту дверь. – Самое главное для него, чтобы ты пострадала. Он бы и сам тебя бросил в воду, будь это единственный способ спастись.

Лета неотрывно смотрит вниз, на поверхность озера.

– Будь он сейчас здесь, сказал бы тебе: самое главное – выжить, – уверяет Джейд, и не успевает Лета ответить, как Джейд крепко тянет ее за руку, теперь либо прыгать, либо падать, тянет так крепко, что пути назад уже нет, и вот она летит, размахивает руками и крутит ногами, как Тиара, делая огромные глотки воздуха, потому что дышать практически нечем. В полете, когда опора под ногами пропала, она тут же теряет кисть Леты – может, оно и к лучшему, так они не плюхнутся друг на друга.

Несколько секунд – и Джейд пронзает воды озера, шлепок такой, что все мысли из головы вон, она вторгается во владения Иезекииля, все запасы воздуха вмиг исчезли, вода вокруг совсем не густая, сплошь пузыри, скорость и вихрь, но все в замедленной съемке, будто она упала не в озеро, а в бассейн из страшного сна и на поверхность уже не выбраться.

Она ударяется о скошенное дно, царапает лицо о камень и рвется наверх, цепляясь за воду в поисках воздуха, на все сто уверенная: сейчас огромная рука схватит ее за лодыжку смертельно холодными пальцами. Вот и поверхность, Джейд наполовину выныривает из воды, словно не человек, а хватающая воздух машина. Пять или шесть секунд она барахтается, барахтается, поднимает голову – и видит Лету, та еще на перилах, как на насесте, в ночной рубашке в обтяжку и пижамных штанах.

Конечно, она удержала равновесие. Разве может тупица вроде Джейд утащить за борт такое величавое создание, как Лета Мондрагон? Теперь Джейд пускает пузыри, а Лета спокойно смотрит на нее сверху вниз, склонив голову, как Майкл, как Джейсон, словно Джейд уже покойница или вот-вот отдаст концы.

Она резко оборачивается в воде – что еще ей приготовила судьба?

Ничего.

И вдруг – только не это…

– Сзади! – орет Джейд во всю глотку, показывая обеими руками и едва не уходя с головой под воду.

Над перилами палубы выше Леты виден силуэт – на ветру развеваются длинные волосы.

Они – не настоящие, хочет крикнуть Джейд, но сейчас это не имеет значения. Росс Пэнгборн мертв, Марс Бейкер мертв, Дикон Сэмюэлс отправился на тот свет еще до начала этой ночи, Льюэллин Синглтон вряд ли тянет на слэшера. Остается лишь один кандидат, одетый, как Норман Бейтс из «Психо», в шикарном парике: Тео Мондрагон. Кто еще мог подойти к Тиаре так близко, чтобы вышвырнуть ее за борт? У кого еще столько силы?

– Прыгай! – кричит Джейд Лете, та оборачивается, видит лицо в маске – и срывается вниз.

Падение такое, что она должна переломать ребра о перила одной из трех палуб, что ниже, разбиться напополам, а если повезет, остаться лежачей до конца жизни, но Лета есть Лета: босой ногой она находит прочные перила, с которых только что соскользнула, изо всех сил отталкивается от них – и летит не прямо вниз, а по дуге, тело вытягивается и совершает нырок, настолько идеальный, что Джейд от изумления открывает рот.

Через три секунды Лета уходит под воду, пройдя как нож сквозь масло, и выныривает дельфином футах в двадцати, значит, она не уходила на глубину, чтобы не расшибить нос о каменистое дно, просто плыла у поверхности.

Молодец, мысленно хвалит Джейд. Задай им жару, последней девушке это явно под силу!

Джейд хлопает по воде, как бобер хвостом, привлечь внимание Леты, та отбрасывает волосы с глаз, смотрит по сторонам, полностью придя в себя. Длинными легкими гребками она плывет в сторону Джейд, и, когда она совсем рядом, Джейд отталкивается ногами от носа яхты, чтобы вылезти на берег подальше от пирса.

– Кровавый Лагерь, – успевает она крикнуть Лете. – Нам надо…

Лета замирает, перестает грести.

– Нам туда, – повторяет Джейд, вращая руками, чтобы удержаться на плаву.

– Нет, – говорит Лета, и по ее решительно поджатым губам Джейд понимает – она снова видит Дикона Сэмюэлса. В Кровавом Лагере.

– Но…

– Не могу. – Это не мольба, просто констатация факта.

– Блин!

Джейд в отчаянии шлепает по воде, потом поворачивается в другую сторону, к тыльной части яхты, где темнее. Где им спрятаться, если проскользнут к деревьям? Может, заночевать в лесу, обойти Пруфрок кружным путем, через Национальный заповедник? И объявиться только в начале августа…

– Куда мы? – Лета гребет медленнее, чтобы не обгонять Джейд.

– К суше, – отвечает Джейд, пробиваясь сквозь воду.

Они почти у цели, как вдруг волосы Джейд лезут ей в глаза, чего раньше не было, и она вспоминает, что волос у нее нет. И это не волосы – лицо накрыла густая пленка, какие-то лохмотья, будто в озеро вылили консервированный собачий корм и он расползся по воде тонким слоем. Она смотрит на Лету – в лунном свете такие же лохмотья отсвечивают красным на плечах ее светлой рубашки. Следующий неловкий гребок – и рука попадает в теплую полость, словно тут плавает горшок с овсяной кашей, и этот горшок… вдавленное лицо Льюэллина Синглтона? Что это, кадр из итальянского ужастика Фульчи?

Не дыша, она подныривает под плавающим телом, кончиками пальцев касается дна. С камня на камень вылезает на мелководье, подальше от плавающих трупов.

Лета уже здесь, грудь вздымается, во все глаза смотрит на бледное пятно позади – тело Льюэллина Синглтона.

– Теперь все?

– Это только начало, – заверяет Джейд, и они тащатся через ил и водоросли, наконец, держась за руки, вылезают к деревьям, идут на ощупь сквозь тьму, когда луна исчезает за деревьями, и… Так чувствовала себя Стейси Грейвс сто с лишним лет назад, когда выбиралась из нового озера? Ей тоже было так страшно?

Она, кстати, моложе нас, напоминает себе Джейд.

И боялась самой себя…

Но то было тогда, а это – сейчас. Нет, Лета, это еще не все.

– Надо идти, надо идти, – подгоняет Джейд и тянет ее подальше от яхты.

Вдруг Лета хмыкает, и Джейд понимает, что это неспроста, поворачивает голову туда, куда смотрит Лета: к просвету между деревьями. Если там что и было, оно уже переместилось, так? Джейд смотрит на два дерева правее, дальше от озера, потом на три дерева вглубь, выхваченных зубцом лунного света, и…

В полной тишине, крадучись, от одного черного дерева к другому, как Призрачное Лицо, юркнула сгорбленная тень.

– Он идет! – Джейд хватает Лету за руку.

– Он? – В голосе Леты слышна дрожь.

– Бежим!

И они бегут, Лета по-спортивному впереди, тянет за собой Джейд, и… Ее спасает последняя девушка, так? До сих пор Джейд маячила на периферии событий, наблюдала, как слэшер делает свое черное дело на большом экране для автомобилистов, то были отдаленные надежды вкупе с домашней работой, которую она сама себе задавала, но сейчас она – в эпицентре! Это страх и ужас, потому что любая минута может оказаться последней, но она здесь, в эпицентре урагана, мертвые тела разбросаны по коридору, еще одно торчит из окна, другое падает с неба – о таком чуде она не могла и мечтать, так?

Ботинок Джейд цепляется за камень, левая нога застряла, тело движется вперед. Лета не удерживает руку Джейд и плюхается в ил, чуть выставив пальцы, чтобы не забрызгаться. И тут же смотрит по сторонам, может, думает, что позади выросла стена из рыболовных крючков, они вонзились в лицо Джейд и рвут ее душу на части?

Нет, поправляет себя Джейд. Такие мысли могут прийти в голову только девочке-ужастику. Для последней девушки что «Восставший из ада», что «Ганнибал» – пустые звуки, иначе и быть не может.

– Нога, – шипит Джейд, ощупывая руками лодыжку.

Она зацепилась не за корень.

– Вот, блин! – восклицает Лета.

Медвежий капкан. Ну, конечно!

– Какого хрена! – Джейд пытается просунуть пальцы между металлическими зубьями.

– Мы думали, медведь может вернуться, – объясняет Лета, опускаясь на колено.

– К этому дереву?

– Помнишь мертвых лосей?

Джейд кивает.

– Отец попросил работников сложить их в кучу.

– Интересно, – замечает Джейд, имея в виду нечто противоположное и все еще пытаясь разомкнуть металлические зубья.

– Сейчас. – Лета делает из рук зацеп, набирает воздух для предстоящего усилия. – Синн и Джинн сюда не доберутся, исключено.

– А я добралась, – бормочет Джейд и судорожно втягивает воздух, когда Лета сует пальцы ей под лодыжку. Похоже, там кровь. Но капкан защелкнут не спереди-сзади, а с одного бока на другой, значит, кость, скорее всего, цела, пострадали только мышцы.

– Давай, – шипит она, оглядываясь.

Между деревьев на уровне головы скачет луч света, приближаясь к ним извилистой линией.

– Раз, два, – начинает Лета и на счет три налегает на медвежий капкан, задействуя все свои мышцы, вес и усилия, – и он, на удивление, со скрипом поддается. Джейд хочет вытащить ногу, но ботинок не пускает.

– Давай… тяни. – По плечам Леты пробегает дрожь.

– Тяну. – Джейд судорожно развязывает узел из шнурков, возит ногой взад-вперед, все-таки протаскивает ее через зубцы – и пружина капкана с жестким клацаньем защелкивается.

– Куда теперь? – спрашивает Лета, передавая Джейд ботинок.

– Кружным путем к Пруфроку. – Джейд завязывает шнурки, с помощью Леты поднимается, пытаясь опереться на правую ногу.

Перелома точно нет, но бежать она не сможет. Скакать кружным путем вокруг озера – тоже.

– Блин! – ругается она, пытаясь сделать шаг.

– Давай! – Лета подныривает под Джейд, заменяя собой костыль, пусть и слишком высокий, зато Джейд с ее помощью делает пару прыжков. И тут же останавливается.

– Что?

– Знаешь, как перезарядить капкан?

Лета оборачивается. Лучше бы ей не видеть фонарь. Но она чувствует опасность – та буквально разлита в воздухе. Случиться может что угодно, и, скорее всего, случится.

– Зачем?

– Сама не догадываешься?

Лета что-то обдумывает, потом мягко оставляет Джейд, лишает ее опоры. Вместе – хотя главным образом орудует Лета – они разжимают стальные челюсти, на сей раз достаточно далеко, и спусковой крючок встает на место.

– Мышеловочка, хуже не придумаешь, – заверяет Лета, отступая в сторону, капкан гудит от напряжения.

– Не хуже, а лучше, – поправляет Джейд, потом неуклюже наклоняется, хватает цепь капкана и тащит на другое место, медленно, чтобы пружина не сработала, не цапнула ее за бедро.

– Это еще зачем? – спрашивает Лета.

– Кое-кто наверняка знает, где он стоял, так?

Лета смотрит на дерево, где был свет, потом на другое, где он сейчас, видит разницу и все равно пожимает плечами, типа, не важно, вновь ныряет Джейд под руку, для опоры. Джейд украдкой оглядывается – налобный фонарь, как шахтерская лампа на шлеме маньяка Гарри Уордена из «Моего кровавого Валентина», явно стал ближе.

– Идем, идем, – торопит она Лету, и они скачут вперед, Лета вместо костыля, скачут медленно. Джейд знает: будь у нее хоть десять процентов того, чем сильна последняя девушка, толкала бы Лету вперед, мол, спасайся, ты обязана выжить, нечего подвергать себя опасности ради той, чьи часы тикают в обратном направлении.

Но, оказывается, Джейд совсем неохота умирать. Вообще никак. Уж точно не здесь, в темноте, каким бы жутким строительным инструментом Тео Мондрагон ее ни огрел.

Кстати…

Джейд косится за спину Леты, на ту сторону озера. Не на баржу, которая днем курсирует по озеру, нет. Она просто представляет себе, как та плывет. Чем не вариант?

Завтра праздник, и для всех моторных плавучих средств озеро закрыто. Только весла и лопасти. И все, кто не заселился в Плезант Вэлли, завтра вечером будут смотреть фильм со своих надувных лодок, каноэ и нарядных гребных шлюпок. Если, конечно, до той стороны не долетит весть о бойне в Терра Нове. Тогда запрет Харди нарушат правоохранители из штата, не заставят себя ждать и журналисты.

Джейд прихрамывает рядом с Летой, оглядывается – света нет, но это в пятьдесят раз хуже, она лезет в карман и достает телефон. С корпуса стекает озерная вода. Джейд отводит руку в сторону, роняет телефон и поясняет:

– Улика.

Лета согласно кивает – мысль верная, хлопает себя по карманам пижамных штанишек в поисках телефона, но его там нет.

– Ого! – восклицает Джейд, когда они, спотыкаясь, снова выходят на лунный свет. Это луг, который им когда-то показывал мистер Холмс. Овечья голова или типа того.

– Тут не спрячешься. – Лета зыркает по сторонам, как суслик, который все время помнит о ястребе, и Джейд соглашается, позволяет Лете вести их в обход линии деревьев, и тут… снова свет.

Еще ближе!

Если так плестись, он настигнет их через пару минут, а то и меньше.

– Нет, нет. – Джейд ведет их в другую сторону, через луг. Но пересечь его они не успеют.

– Это мой отец? – спрашивает Лета, поднимается на цыпочки и кричит: – Папа, папа!

Джейд морщится, Лета это чувствует, в глазах вопрос.

– Это он, – говорит Джейд.

Лета всматривается в лицо Джейд, потом в свет, он приближается, можно сказать, по прямой линии – они себя выдали криком. Возможно, думает Джейд, Тео Мондрагон их даже видит. Раненую утку с подбитым крылом и бритой головой и родную дочь, по непонятной причине все еще живую.

– Ты ведь не хочешь сказать… Да он никогда… он не может…

– Может, – уверенно заявляет Джейд. – И давно. Прости, я сама видела.

– Но Тиара…

– Почему Тиара, пока не знаю.

– Мистер Пэнгборн, мистер Бейкер, – перечисляет Лета. – Мадам, миссис Тодд, мистер Синглтон…

– Дикон Сэмюэлс, – добавляет Джейд. – Парочка из Голландии.

– Парочка?

– Девушка… еще где-то там плавает.

Джейд кивает в сторону озера.

– А тот… кого пропеллером?

Клейт Роджерс.

Джейд моргает, снова глядит назад, видит прыгающий луч света.

– Помаши еще раз, – предлагает Джейд. – Сама увидишь.

Лета смотрит на Джейд пристально и серьезно, поворачивается и опять зовет отца, на сей раз негромко и с легким сомнением:

– Папа! Папа!

Свет все ближе, ближе, и вдруг…

Щелк!

Да.

Сработал медвежий капкан.

Лета поворачивается к Джейд, сильно ее толкает, и та пластом падает в высокую траву.

– Ты меня использовала! – почти кричит она, понимая, что именно случилось. – Использовала, чтобы ранить моего отца!

– Чтобы он не ранил нас.

Где-то среди деревьев рычит ее отец.

Лета делает шаг вперед, но Джейд хватает ее за коленку.

– Если это он, а это точно он, тогда, стоит к нему подойти, нам обеим хана! Если не он, а мы остаемся здесь, тогда… у него кости крепче, чем у меня, так? Выдержит.

– Да, просто я…

– Пять минут, – просит Джейд, не отпуская Лету.

Тео Мондрагон высвобождает ногу через две минуты.

Бензопила в его руках ревет, и Лета непроизвольно отступает.

– Как звали того, на лестнице? – спрашивает Джейд, хотя знает ответ. Просто Лете нужно вновь увидеть две половинки Росса Пэнгборна, понять, что с ним случилось.

– Не может быть, – потерянно говорит Лета, обращаясь к самой себе.

– Хочешь подождать и узнать наверняка? – спрашивает Джейд, а Тео Мондрагон размахивает перед собой бензопилой, будто Кожаное Лицо исполняет свой последний танец. Он рубит кусты и корневища, после медвежьего капкана его пошатывает.

– Блин! – Лета оглядывается по сторонам: что делать, куда бежать, как спастись?

– Там эта штука застрянет наверняка, – кивает Джейд в сторону.

Лета смотрит туда, сначала не понимает, потом до нее доходит.

– Ни за что!

– Других вариантов нет.

– Но можно… – не соглашается Лета.

– Нельзя, – обрывает Джейд, ведь любая альтернатива не учитывает ее раненую ногу.

– Вдруг он сразу туда и сунется?

– Ты бы сунулась?

Лета не отвечает, и они бегут к горке из протухших лосей. Да, гора тухлятины. Это уже не поле боя, а холм из трупов, думает Джейд, наверное, их так сложили, чтобы упаковать плотнее, потом подцепить ковшом экскаватора в несколько заходов, ведь после тяжелой техники остаются глубокие колеи – все-таки здесь Национальный заповедник.

– А как мы… – спрашивает Лета, и тут же они видят ответ: в куче есть подобие туннеля, его проделала свежесрубленная сосна. Вот и бензопила пригодилась. Но зачем Тео Мондрагону бурить временный туннель в горе гнилого мяса и костей, рогов и копыт?

Размышлять некогда. Он вот-вот выберется из-за деревьев, бензопила с визгом рубит ночь напополам, перед ним сочится струя едкого выхлопа.

Джейд толкает Лету вперед, не потому, что набралась смелости, а чтобы быть сзади – вдруг Лета в последнюю секунду струхнет, пустится в бега?

Может, это не так плохо? Убежит от родного отца, он же прихрамывает, вряд ли ее догонит.

Но все уже идет как идет. Как бы то ни было.

Джейд ладонью тычет Лету в поясницу, но мышцы Леты напряжены, и Джейд уже чувствует причину: из туннеля жутко смердит, это и правда пасть дьявола. Запах пряный, рот Джейд заполняет густая маслянистая пленка, от свежего воздуха ничего не осталось. Хуже того, они не видят, что трогают, только слышат, как что-то хлюпает, прилипает к пальцам, лезет в губы, застилает глаза.

И оно теплое, потому что…

Джейд с трудом вспоминает: когда тело разлагается, оно выделяет метан, так? Рука сама достает зажигалку, палец тянется нажать клавишу и осветить им дорогу.

Блин. Блин, блин, блин.

Они сделали в туннеле десять, двенадцать шагов. Держат кучу всего два срезанных ствола деревьев, они стоят буквой Х, как сгорбились.

Может, это его логово злодея? У Джейсона, по крайней мере, были свечи. У Фредди – своя тема. Джейд некогда об этом думать – налобный фонарь Тео Мондрагона уже обшаривает лосиную гору, бензопила отдыхает. Джейд догоняет Лету и крепко закрывает ей рот, вжимает ее в стену из плоти и кожи.

На руку Джейд падают слезы Леты, но она не отталкивает Джейд и тоже прикрывает рот руками – поверх руки Джейд.

Свет заглядывает внутрь, но щетинистый туннель – не прямая линия, скорее, уходящая направо запятая. Тео Мондрагон хрюкает, и Джейд понимает, зачем ему противогаз. От запаха воротит даже его.

– Держись, держись, – шепчет она Лете, та кивает, и когда свет на секунду озаряет ее прекрасное лицо, Джейд видит, зачем Тео Мондрагону понадобилось бурить эту лосиную могилу: слева от Леты в стену из мяса и костей втиснут Коди, справа на кривых лосиных рогах висит Разные Перчатки, бархатный край одного рога, почернев от запекшейся крови, торчит у него изо рта.

Тео Мондрагон, продолжая звать дочь, уходит.

Джейд отпускает рот Леты, и та судорожно глотает воздух.

– Теперь можно… – шепчет Лета, отталкиваясь то ли от Разных Перчаток, то ли от Коди, хочет выбраться из этой зловонной клоаки, но Джейд ее останавливает.

– Слэшеры всегда только делают вид, что ушли.

Лета застывает, видимо, все-таки хочет наружу, потом со всхлипом откидывается назад.

Нормальная реакция. Кто сказал, что Джейд не годится на роль лучшей подруги? Которой, если честно, у нее никогда не было. Во всяком случае, сейчас она думает не о том, как утешить Лету. В голове крутится сочинение, написанное для мистера Холмса, – как последние девушки сначала уходят в себя, сворачиваются в куколку, а уже потом обретают силу подлинного убийцы. Куча из лосиных туш – чем не камера для перерождения, созданная под конкретные обстоятельства, так?

Все работает отменно. Да, тут не самый приятный запах, тут опасно, жара почище, чем в аду, но именно это нужно Лете, чтобы обрести свое истинное «я».

– Нам нужен школьный ежегодник, – вспоминает Джейд. – «Хендерсонские Ястребы, тысяча девятьсот восемьдесят…» – когда твой отец окончил школу?

– Хочешь меня отвлечь?

– Нет…

– Ну, продолжай.

– Наверное, он учился здесь год или семестр, – предполагает Джейд. – И… не знаю. Пока он жил здесь, что-то случилось. Может, что-нибудь услышал на уроке истории, может, кто-нибудь из четверых, сгинувших в Кровавом Лагере, приходился ему родственником, может, он был там, когда дочь Харди…

– Я искала не тебя, – признается Лета.

– Что-что? – переспрашивает Джейд, всматриваясь в темноту.

– Раньше, в доме Пэнгборнов, я сказала, что искала тебя, – объясняет Лета, всхлипывая, но уже негромко, и на том спасибо. – Я… шериф и правда позвонил, только…

– Шшш, шшш. – Джейд снова хочет прикрыть ладонью рот Леты, но упирается в ее дрожащее плечо. Лета хватает ее руку обеими руками.

– Прости, прости!

– Ты искала отца? – спрашивает Джейд, подсказывая Лете выход из трудного положения, стараясь вести себя как подруга.

– Я хотела все это сжечь!

Джейд переваривает услышанное и уточняет:

– Свечой?

Она чувствует, как Лета кивает.

– Зачем?

– Нам здесь не место. – Лета дрожит, подносит ко рту пальцы Джейд и выдыхает в них тепло.

– В Пруфроке?

– На этой стороне озера, – шепчет Лета, и приглушенные слова по руке Джейд долетают до ее шеи, груди.

– Но…

– Я имею в виду людей, – продолжает Лета. – Эта сторона озера – не для людей.

– Почему?

– Я ее видела, – говорит Лета еле слышно и вдруг притягивает Джейд к себе.

– Нет, нет! Сейчас же не Золотой Век, сейчас… это был твой отец, в парике. Я тоже его видела, с воды. Так оно и происходит…

– На воде, – поправляет Лета.

По коже Джейд бегут мурашки.

– Доска для серфинга, – предполагает она.

– Он не умеет, – отвечает Лета.

– Где твоя мама? – Джейд почти касается губами шеи Леты.

Лета замирает, отталкивает руку Джейд.

– Думаешь, она умеет грести на доске? – спрашивает Джейд, и воображение рисует ей картинку: настоящая мама Леты, покинутая миссис Мондрагон, брошенная в мире мертвых миссис Мондрагон, едет за своим распутным мужем и дочерью, которую он хитростью заманил с собой, в тихое местечко в горах – и начинает мстить, глотка за глотку, возможно, даже варит кролика, как в «Роковом влечении».

Все сходится! И никакой парик не нужен.

– Думаешь, это она?

– Нет. Я была на ее похоронах… – выдавливает из себя Лета, оживляя воспоминание.

Как будто слэшер не может восстать из могилы!

– Следующим кандидатом буду я, да? – предполагает Лета, но Джейд видит ее в спальне с мачете – она совершенно не умеет с ним обращаться.

Кстати, мачете так и осталось в спальне. Случайно или специально?

Джейд закрывает глаза, нет, такого быть не может!

– Это не он, – утверждает Лета более уверенно.

– Я просто… – начинает Джейд, но не заканчивает – оказывается, Тео Мондрагон неподалеку.

– Ли! Ли! – зовет он хриплым голосом.

– Это он! – удивляется Лета с детской непосредственностью.

– Он – не твой отец. Уже нет.

Наступает тишина… Лета хочет понять, что имеет в виду Джейд: убийца выдает себя за ее отца? Или ее отец больше не тот, кем был раньше?

– Он всегда меня так называет, – говорит Лета, садясь, и Джейд отодвигается от нее.

– Ли! – зовет Тео Мондрагон совсем рядом.

– Я должна… – Лета бросается вперед, и Джейд, не видя, понимает, что происходит полсекунды спустя: вместо того чтобы легко проскочить через влажный туннель из сгустков крови, Лета врезается в перекрестье из двух сосновых стволов, которые и держат лосиную могилу.

От ее толчка стволы падают.

– Нет! – кричит Джейд, пытается подскочить, но уже поздно. Им на головы обваливается потолок из мяса. Взрослый лось весит шестьсот-восемьсот фунтов… Сколько их насчитал мистер Холмс? Девятнадцать? Да хоть сколько, туши над Джейд и Летой падают, будто настал день Страшного суда, падают почти беззвучно, воздух перед лицом Джейд пропитан гнилью, на щеке – пальцы Леты.

Только пальцы неподвижны. И чересчур плотные… Это пальцы Коди или Разных Перчаток. Наверное, все-таки Коди, ведь Разные Перчатки носил перчатки, так?

Джейд полной грудью вдыхает гнилой воздух и тут же исторгает его прочь, пытаясь крикнуть изо всех оставшихся сил.

Но сил не хватает…

СЛЭШЕР 101

Если не возражаете, мистер Холмс, давайте считать эту работу последней в серии для дополнительных баллов. Прежде чем начну, позвольте сказать: знаю, вы не обязаны мне верить, вам легче верить Мэнкс и Тиффани Кей, а также Грете, которая вообще появилась в самом конце, но я стояла на унитазе в последней кабинке вовсе не потому, что искала на потолке крюк, на котором можно повеситься. А черная мантия и маска Призрачного Лица, которая на мне тогда была? Открою секрет, мистер Холмс: когда я стояла на унитазе в кабинке, это был эпизод из «Крика», отметить наступающие каникулы. Не весенние, не день уплаты налогов через две недели после них, хотя из этого мог бы получиться шикарный слэшер «Вот идет налоговый инспектор» – дзинь-дзинь, моя идея, спасибо, – а слэшер, который будет на этой неделе: «Пятница, 13-е». И да, я тянулась к потолку, но только чтобы достать из тайника сигареты, снять стресс, накопившийся за день, неделю и год, думаю, кому-кому, а вам эта привычка очень даже понятна.

В любом случае, раз вы летом будете снова смотреть фильм вместе со всеми, позвольте добавить еще балл в копилку за мое вчерашнее трагическое отсутствие в кабинете медсестры – я скармливала акулу кошке, хотя на самом деле все было наоборот.

Я говорю о «Челюстях» семьдесят пятого года, сэр.

Это фильм о монстрах, но в нем бьется сердце слэшера. Вы прекрасно его помните, потому что смотрели его каждый год, наверное, начиная с семьдесят пятого, наверное, даже были с Квинтом на «Индианаполисе» и можете подтвердить: у этого фильма есть все признаки слэшера, сейчас я их перечислю. Как и в случае с Майклом Майерсом и Джейсоном Вурхизом, тут есть музыкальная тема, две повторяющиеся ноты. Как и у Фредди Крюгера, у «Челюстей» есть фирменное оружие – акулья пасть. В «Челюстях» тоже развлекаются, потягивают пиво, детишки жгут костер, готовясь к кровавому жертвоприношению, есть бесполезные, почти до конца, полицейские, есть большая вечеринка, как в «Крике», выпавшая на Четвертое июля, есть разоблачение, когда речь заходит о шхуне побольше, есть даже отвлекающий маневр, копченая селедка, когда в желудке тигровой акулы нашли номерной знак.

Очень важно, что «Челюсти» прекрасно сняты, съемка такая, как в итальянских джалло или слэшерах, только тут – под водой. В «Челюстях» есть и запекшаяся кровь, и череда смертей, и убийца, который хранит молчание, и залежи трупов. Где-то в середине есть одна голова, но все равно считается. И если, чтобы попасть в слэшерлэнд, нужна нагота, «Челюсти» предлагают ее с самых первых кадров. А продолжения, сиквелы? Когда «убийца» появляется вновь и вновь, хотя в каждой серии его убивают? Проверьте. Есть ли тайное преследование? Есть. А расчлененка? Да, да. А прыжок-пугалка! Тут он такой, что любой ужастик позавидует, кроме третьей части «Изгоняющего дьявола». Есть ли тут чокнутый Ральф, который прекрасно знает, что такое настоящий ужас? Есть, в образе Квинта, он отлично разбирается в акулах, потому что привык с ними сражаться, а у Хупера на теле шрамы от акульих укусов.

Где же обещанная месть, Джейд, спросите вы? Отвечу, только надо заглянуть в книги по истории, но тогда мне придется написать еще одну страницу, если что, добавьте мне еще пару баллов. Я сейчас об истории, которую Квинт рассказывает под палубой, как «Индианаполис» затонул в океане, на него накинулись акулы, пожрали много моряков и солдат, но что он не рассказал? Что это судно везло атомную бомбу под названием «Малыш». То есть корабль, так думают многие, уже есть, за что наказывать, он нарушил закон. Казалось бы, какое акулам дело до бомбежек городов, до разрушенных культурных памятников? Никакого, сэр. Им просто дорога репутация, а она пострадала, когда они скопом накинулись и принялись жрать ноги матросов и солдат, что барахтались в воде, вот и началась другая война, люди развязали войну против акул. Если акулам надо защитить свою репутацию, они жаждут справедливости и звереют.

И еще – почему именно эта акула? Я думаю так: раз в мире «Челюстей» мы не знаем, сколько акулы живут и умирают ли они вообще, возможно, большая белая, которая напала на остров Эмити, могла быть среди напавших на «Индианаполис», а тогда с защитой от радиации дело обстояло куда хуже, чем сейчас, и акула запросто могла стать жертвой ядерного излучения, вот и выросла большой и умной. И у нее хватило ума, чтобы проплыть половину земного шара и отомстить матросу-солдату, который ускользнул от ее зубов в сорок пятом году, а теперь клевещет на акул, мол, у них застывшие бессмысленные глаза и их, едва увидишь, надо убивать, хотя они хотят просто плавать и питаться рыбкой.

Поэтому «Челюсти», мистер Холмс – точно слэшер. Ко всем внешним признакам добавим внутреннюю и самую важную черту – месть, к тому же здесь тоже есть последняя девушка, но в обличье мужчины, это шеф полиции Броди, хотя поначалу он мягок, трусоват и колеблется, зато потом смелеет и готов биться насмерть в полном опасностей открытом море.

Так оно происходит в слэшерах.

До встречи в воде!

Адская ночь

На тыльной стороне шеи Джейд что-то извивается, множество влажных существ, но руки зажаты, и добраться до них нельзя. Она знает – это личинки. Но разве они виноваты? Просто голодные дети, толкаются локтями в очереди в кафетерий, ждут, когда откроют двери, когда мясо будет совсем теплым.

Джейд хихикает и тут же понимает, что давящий сверху вес не дает ее грудной клетке расшириться. Слабость такая, какой она не испытывала никогда.

Сколько же она была в отключке, отключалась ли вообще? На нее навалилась тьма из кровавого месива и сразу начала вжимать ее вниз, вниз, еще раз вниз, обнимать всю ее целиком, она даже заскрежетала зубами. К счастью, в последний миг голова дернулась в сторону, видимо, машинально, иначе зубы хрустнули бы от тяжелого удара, или она просто задохнулась.

Воздух, которым она дышит, все тот же, на восемьдесят процентов это запекшаяся кровь и гниль плюс острые лосиные волосы – во всяком случае, острые для ее губ и глаз. Полное ощущение, что она утонула, и паника ничуть не придает ей сил. Джейд не может и шевельнуться. Чтобы не сбрендить окончательно, она начинает считать трупы, оставшиеся после их с Летой кошмарного пробега по судну «Лазарь» из сиквела «Джейсон штурмует Манхэттен», хотя этот кошмар Джейд представляла себе иначе.

Сначала… первой была Мадам Сэмюэлс в коридоре, потом Росс Пэнгборн на лестничной площадке, затем Марс Бейкер в окне, и Тиара, крутящая по воздуху педали, и Льюэллин Синглтон на мелководье. Наверное, еще и Мэйси Тодд в комнате за стеной. На самом деле первой стала она. Если не считать Разных Перчаток, и Коди, и Стрелковых Очков. А теперь, напоследок – во всяком случае, для них, – Джейд и Лета. Если Лете повезло, ее раздавило мгновенно или раздробленное лосиное ребро избавило ее от мучений – воткнулось в глазницу и отключило рубильник ее мозга.

Чем быстрее, тем лучше.

Джейд прикидывает: ее череп найдут через много лет, когда детишки, пока не родившиеся, будут возиться в этой груде костей, даже не подозревая, что наткнулись на последнюю жертву «Резни Озерной Ведьмы».

Тогда она и станет частью этой истории, так?

Смеяться нельзя, предупреждает себя Джейд. Любое пространство, которое освободят ее ребра, назад не вернешь.

Ей осталось недолго. Вариантов нет.

Разве что… может, по Терра Нове с собаками и камерами уже снует полиция? И страна вновь озаботилась озером Индиан, раз концы отдал не один Основатель, а вся их шатия?

Хорошо, если так.

Но сюда собаки и камеры пока не добрались. Может, полицейские уговаривают Лемми и Галатею вылезти из шкафов на яхте, куда они забились от страха, и теперь им оттуда не выбраться, даже если жить им еще много лет. Или звонят Синнамон и Джинджер на телефоны, но длинноногие близняшки уже рванули с яхты, вприпрыжку несутся с горы и не остановятся, пока не добегут до Техаса. Может, думают, что Лета еще в воде и ее надо оттуда выудить. А как насчет Донны Пэнгборн, Ланы Синглтон и, насколько известно правоохранителям и журналистам, Тео Мондрагона?

Не исключено, что Донну и Лану порубили в конце коридора, когда Джейд и Лета еще не проснулись, до того как Тео ворвался в комнату рядом с комнатой Леты, либо им досталось по паре пуль из двустволки Марса Бейкера. И детишек сложили в кучу в конце того же коридора… Нет, дело не в детишках. Даже голландская парочка, с которой все началось, сколько им было? Минимум девятнадцать. Иначе кто бы им дал в аренду американскую машину? После них были Дикон и Клейт, строители-работяги и все на яхте, отнюдь не детишки.

Может быть, Тео – Джейсон наших дней?

Кстати, Джейсон никогда не трогал детей – почему? У Джейд есть на этот счет свое мнение: он испытывал к ним смутную близость. Не просто по уровню развития… его последние хорошие воспоминания относились к лагерю. Хотдоги в столовой, поджаренный на костре зефир, негромкий смех с берега после отбоя.

С другой стороны, если дети для Тео неприкосновенны и последняя девушка – его собственная дочь, она навсегда будет для него ребенком, так? И как это сработает на воде, когда будут показывать фильм? Сможет ли он сдержаться, отшвырнет ли ее в сторону, чтобы вскрыть еще пару глоток, разрубить еще несколько плеч, отсечь еще побольше рук для подводной морозилки Иезекииля?

Если бы Джейд еще могла загадывать желания, если бы не потратила их все на то, чтобы привлечь на озеро Индиан слэшера, тогда она попросила бы только об одном – пожить еще немного. Побыть вместе с пруфроковцами, когда начнется фильм. Насладиться бойней, мысленно ее комментировать, но… теперь, когда она умирает, можно признаться, по крайней мере себе: слэшер в городе нужен ей для того, чтобы во время кровавого разгула он разделался с ее отцом. Не получится – Джейд убьет его сама, а Харди пусть думает, что это дело рук слэшера. Вероятно, Харди спустит все на тормозах, он недавно воспользовался той же уловкой, к тому же Открывашка Дэниэлс не дружит с законом.

Сейчас Джейд задохнется. Разве что грудная клетка сомнется раньше и осколки проткнут легкие насквозь. Она изо всех сил сжимает кулак – надо же так вляпаться! – стискивает зубы до крови. То ли собственной, то ли лосиной.

На глазах слезы – вот оно и пришло. Трудно себе в этом признаться, но, наверное, это конец. Скорее всего.

А все потому, что Джейд не довела дело до конца. Могла бы приложить больше усилий. Могла бы настаивать, а не сюсюкать и нянчиться, тогда ей удалось бы подготовить Лету гораздо лучше. Лету надо было просто похитить, привязать к стулу в Кровавом Лагере, включить телевизор и видеокассетник и заставить будущую последнюю девушку посмотреть все слэшеры, какие нужны, чтобы не сгинуть в пещере из гнилого мяса, которая вот-вот рухнет и погребет их заживо. Ведь слэшеры – просто прекрасные сказки, где принцесса оказывается упрямой воительницей, но как раз этого Лета и не увидела, так? Джейд вообще ничего не смогла ей показать, если честно.

Ты все равно лучше любой из них, мысленно говорит ей Джейд. Лета Мондрагон запросто запустила бы в слэшера мачете, лишила его бессмертия и справилась бы лучше любой последней девушки.

Но похитить ее Джейд не додумалась и теперь сидит здесь вместе с ней – или с ее трупом. Для Леты это благо. Может, оно и правильно, что судьба отвела Джейд еще несколько минут жизни, чтобы она пропиталась этим прогорклым рагу, которое вполне заслужила, утонула в этой каше из своей несостоятельности.

– Что поделаешь, – бормочет она с трудом, и ей приходит в голову немыслимое: всем было бы лучше, если бы она истекла кровью в том каноэ, в пятницу, тринадцатого числа. Или нет, другая фантазия, более реальная: награду за школьные успехи ее отец получает за неделю до того, как улыбнется Кимми Дэниэлс. Тогда Джейд вообще не появилась бы на свет, и всем жилось легче. Она никогда не попала бы под ослепительно холодные брызги глиссера Харди, не нашла бы в мусорном баке кассету с «Кровавым заливом», не посещала бы «Станцию шалавы», не оставалась после занятий в наказание за плохое поведение, не маялась на уроке истории, не сбегала бы в Кровавый Лагерь, не возвращалась бы, понимая, что ничего не пропустила, – и не лишила бы жизни многих людей, накликав на эту прекрасную маленькую долину слэшера.

Джейд дышит быстро и беспорядочно. Вот и конец. В глазах начинает мерцать. Ни факты из жизни слэшеров, ни запоздалые извинения последний вздох не отсрочат. Вот еще одно подтверждение тому, что ее затягивает в другую, более жестокую реальность – тяжелый труп, в который она впечатана, вдруг извивается по синусоиде, потому что готов подняться и убежать в загробный мир лосей, где сплошь трава и холодный солнечный свет.

Только это не лось, а Коди, теперь они с Джейд – еще двое на кладбище разгромленных индейцев. Их вместе уносит в воронку истории, а в другую воронку, где играют арфы и кормят ангельскими сладостями, улетают Лета, Стрелковые Очки и Разные Перчатки. Что ж, да будет так. По крайней мере, Джейд не одна. Глаза Коди открыты, голова его трясется, словно его ухватил лапой изголодавшийся зверь, и Джейд, чья голова тонет в тумане, воображает себя Алисой в конце первой «Пятницы», Джинни в конце следующей, Нэнси в заключительной сцене «Кошмара», когда законы реальности ослабевают, в нее просачивается мечта…

Ее рука светится? Касается лица Коди? Шевелится?

Наверное, на этом этапе перехода в загробный мир возникает жнец с косой, либо полуживой мертвец, который распределяет стоящих в очереди на группы. Нет, говорит себе Джейд, не жнец, а «Рикер», так называется тот фильм.

Или индийский «Алекс», две тысячи пятого года, хрипло шепчет она. По крайней мере, губы шевелятся.

Нет, скорее всего, это «Антропофагус», восьмидесятого года. Тогда точно крышка, какие ей сейчас бега? Она и голову поднять не может. Джейд хочется верить в одно: сейчас из песка выскочит перчатка с пальцами-ножами, утащит ее в вечный «Кошмар», и тогда она попадет на небеса через черный ход.

Джейд даже улыбается – какая изысканная и немыслимая жуть лезет ей в голову! Вдруг Коди отпадает в сторону, полоска сочащегося света становится больше, от яркой вспышки Джейд едва не слепнет, поднимает голову – кто это? Ангел в ослепительном венчике, волосы влажные от сгустков крови, лицо красно-черное от запекшейся жижи, судорожно вздымается грудь, пальцы сжимаются и разжимаются, будто когти хищной птицы… Почему будто?

Это же Лета, мать ее, Мондрагон, возродилась к новой жизни!

– Ты! – шепчет Джейд, кажется, на последнем издыхании.

– Я, – отвечает Лета и обессиленно падает в кучу рядом с Джейд.

Их руки находят одна другую сквозь гниль и кровь, пальцы сплетаются, Джейд открывает рот навстречу небу, вдыхает хрупкую свежесть.

Они живы, вопреки всему. Они пережили эту ночь. Они – в сердце Джейд на миг просыпается надежда – оказались на другой стороне, и солнце поднимается над Вудсборо, а Гейл Уэзерс из «Крика» пересказывает жуткие события прошлой ночи.

– Где он? – задает главный вопрос Джейд, пытаясь подняться, но ей мешает комбинезон, насквозь пропитанный ссохшейся кровью, и она сдирает его с себя по кусочку, освобождает одну конечность за другой.

Лета, как бы между делом, из вежливости, отворачивается, и они смотрят на безмятежный луг, за которым сверкает озеро Индиан, уходящее в бесконечность.

Уже Четвертое июля, даже не полдень, день клонится к вечеру, скоро сумерки. Сколько Джейд провела без сознания – часов двенадцать? Серьезно? Неужели дышать личинками можно так долго?

А как насчет пописать? Не проверять же прямо сейчас. Но освободиться от мочи, что скопилась за столько часов, все равно надо.

Лета перестает зыркать по сторонам, наконец уловив суть вопроса Джейд.

– Ты про моего отца? – спрашивает она с обидой в голосе.

Джейд кивает и вместе с кивком чуть не падает вперед.

– Это не он! – настаивает Лета.

– Раз его здесь нет, он нас просто не нашел. – Джейд указывает подбородком в сторону воды. – Он уже там, готовится к вечернему шоу. Акваланг, водонепроницаемая бензопила, ружье для подводной охоты, электродрель…

– Прекрати! – Лета выбирается из гниющей массы. – Знаешь, сколько я тебя откапывала?

Джейд встает в полный рост, тело затекло, покрыто синяками, ей трудно держать равновесие, кровь неуютно мечется, пытаясь восстановить привычный ход.

Обе девушки с головы до ног – в запекшихся кровоподтеках.

Джейд хлопает себя по карману и достает последнюю сигарету, пытается прикурить, но та побывала в озере, пропиталась кровью, раздавлена. Джейд отправляет ее щелчком в лосиное кладбище, и сигарета разваливается в полете, посыпая гору трупов последним подношением.

– Почему до сих пор нет шерифа, как думаешь? – спрашивает Лета. – Я все ждала, когда он появится.

– А почему он ему не позвонил? – отвечает Джейд вопросом на вопрос.

Лета прекрасно ее слышит и все же уточняет:

– Ты про моего отца?

– Именно.

– Который никогда ничего такого не сделал бы!

– Тогда кто это устроил?

Лета садится на землю и беззвучно плачет.

– Близняшки, – всхлипывает она, вспоминая резню на яхте. – И Лемми. Гал.

О себе, понятное дело, последняя девушка думает в последнюю очередь.

– Если тебе станет легче… подозреваю, с ними все хорошо.

– Почему так думаешь?

– Дети верят в жутких монстров. И умеют прятаться.

– Я думала, ты скажешь, что мой отец на такое не способен.

– И это тоже, – добавляет Джейд на всякий случай.

– Что дальше?

– Хочешь посмотреть со мной ужастик? – предлагает Джейд.

Лета просто смотрит на нее, осмысливая вопрос, проверяя: она серьезно?

– Там будет Харди.

– Я знаю, где ключи. – Лета дергает подбородком в сторону яхты. – Можно…

– Вернуться туда – подписать себе смертный приговор. Убийца, кто бы он ни был, затаился там и ждет. Знает, что нам нужен телефон. Все остальные, скорее всего, уже за бортом.

Лета оглядывает себя: на ней изодранная кофточка и пижамные штаны. Босая. Одежда прикрывает ее чисто символически, на нее налипло столько слизи и запекшейся крови, что в таком костюме впору сражаться с Ван Даммом – вылитая инопланетянка, однако тепловизора у Тео Мондрагона все равно нет, есть только слэшерские очки-консервы.

Вполне могла успеть пробраться на яхту, чтобы переодеться, но почему-то этого не сделала.

– Спасибо, что откопала меня, – благодарит Джейд. – Могла и не стараться, знаю. Я этого не заслуживаю.

– Заткнись, пожалуйста.

– Могла бы слинять.

– Джейд, ты… Не твоя вина, что твой отец… Что ты – это ты.

– Знаю, просто жуть и кошмар.

– Я не это хотела сказать. Просто ты такая, какая есть, и это круто.

– Надо двигаться, – говорит Джейд, закрывая тему.

Она ступает на раненую ногу, хочет пройти мимо Леты.

– У каждого свои проблемы с отцом, так? – бормочет она, не сдержавшись, и морщится, едва слова слетают с ее губ.

– Мой отец не такой…

– Тогда почему он тебя не откопал? – Джейд поигрывает зажигалкой, всей душой мечтая о сигарете.

– Он просто не знал, что мы здесь! – Лета уже полностью пришла в себя, в голосе звенят нотки обиды.

– Если он учуял, услышал или унюхал, что эта груда рухнула, – объясняет Джейд, наконец отрегулировав пламя зажигалки, и смотрит на высокое пламя, – тогда… Либо он считает, что нас задавило насмерть, что означает один балл в пользу хороших парней, либо побежал за помощью.

– Вместо того чтобы нас откапывать?

– У тебя вот сколько времени ушло?

Лета, сощурившись, смотрит на озеро, задумывается.

– Ему пришлось бы сделать полный круг, – находится она с ответом.

– А нога у него сейчас, как у меня, – добавляет Джейд, пожимая плечами.

– Когда-то он увлекался футболом. Рассказывал, что однажды ему вышибли коленную чашечку, а он продолжал играть.

– Тем более. – Джейд водит зажигалкой взад-вперед, рискуя загасить пламя. – Подумай, почему же здесь до сих пор никого нет?

Лета отводит глаза.

– Не знаю, во что ты веришь, во что не веришь, не хочешь верить, но нам надо на ту сторону озера. Оставаться здесь нельзя. Здесь все накрылось.

– Терра Нова.

– Да, Терра Нова накрылась.

Лета проходит мимо Джейд в сторону яхтенных гаражей.

Джейд пожимает плечами и, когда Лета отходит на достаточное расстояние, швыряет горящую зажигалку в лосиную гору, надеясь, что скопившийся метан поймает язычок пламени и со свистом вспыхнет, а Джейд развернется и эффектно пойдет прочь.

Ничего подобного не происходит, зажигалка просто прилипает к стене из мяса и волос, вяло подмигивая огоньком.

– Спасибо, – вздыхает Джейд и идет за Летой сквозь деревья.

Длинные ноги Леты стремительно уносят ее вперед, Джейд хромает следом. Лета сбавляет шаг, ждет, когда Джейд подтянется, и подставляет ей плечо.

– Ладно тебе, – отмахивается Джейд, но поддержку принимает.

– Я тебя не брошу! Знаю, ты думаешь, что мы попали в какой-то суперужастик и тебе надо выбрать смерть, но… тут все на самом деле. Это трагедия, причем настоящая, и никаких правил для нее нет.

Джейд не спорит, пусть события идут своим чередом и докажут, что она права.

– Мне надо пописать, – спохватывается она.

Лета освобождает плечо, отходит, вежливо отворачивается, но Джейд этого мало. Она хромает к дереву, отталкивается от него и идет к следующему и к следующему, отходит от Леты шагов на двадцать или тридцать, и только тогда сквозь запекшуюся кровь нащупывает застежки и склеившуюся молнию окровавленного комбинезона.

Вдруг до нее доносится стон. Джейд наводит на звук свои радары, и остальной мир уходит в небытие. Шагах в пятнадцати от нее среди деревьев лежит что-то длинное. Тео Мондрагон!

Его ногу – ту же самую или другую? – сжимает медвежий капкан. Видимо, высвободиться у него не хватило сил. Похоже, он без сознания – от потери крови, от усталости, от горя? И что теперь с коленной чашечкой?

– Какая разница, – шепчет себе под нос Джейд. – Рано или поздно очухаешься.

А если это не он, звучит в ее голове голос Леты.

Тем не менее Джейд знает наверняка: гвозди в Стрелковые Очки, Коди и Разные Перчатки вогнал именно Тео. Она ни за что не расскажет о своей находке Лете, иначе та со всей решимостью последней девушки кинется разжимать челюсти медвежьего капкана. В таких случаях говорят: пусть все идет своим чередом. Вот и пусть!

– Порядок? – спрашивает Лета, встречая Джейд на полпути, чтобы поддержать, и тут Тео, как назло, опять стонет, громче и протяжнее.

– А у тебя? – откликается Джейд, но вслед за Летой вынуждена остановиться.

– Слышишь?

– Горный крокодил. – Бровями Джейд показывает, что она не всерьез. – Наверное, я его спугнула. – Пусть Лета попробует возразить!

Лета обдумывает ее слова, прислушивается, но больше никто не стонет, и они идут дальше. Вдоль берега тянутся гаражи, Лета заглядывает в один, другой и третий и всякий раз качает головой: этими лодками уже никто не воспользуется, они разбиты вдребезги. Моторы на месте, а вот корпуса… Лодки набрали воды, здорово просели, держатся лишь на причальных тросах или ремнях.

– Он хочет, чтобы мы шли пешком, – поясняет Джейд.

– Ты не сможешь.

– Давай вплавь.

Лета кивает, она об этом уже подумала.

– Яхта, – предлагает она наконец. Снова чертова яхта!

– На Четвертое июля пользоваться моторным транспортом на воде запрещено, – цитирует Джейд.

– Придется сделать исключение.

– Я на ту лодку не вернусь!

– На яхту.

– Хоть как. Кстати, а где «Умиак»?

– Хм. – Лета озирается по сторонам.

– Он ее уже утопил, так? – предполагает Джейд.

– Вон она… – говорит Лета – и правда.

«Умиак» дрейфует между Терра Новой и Кровавым Лагерем, но сидит в воде как-то странно. Теперь это шхуна из фильма «Косатка» после нападения акулы.

Лета разочарованно качает головой.

– У них там хот-доги, – напоминает Джейд про праздник в Пруфроке.

– Я не хочу… Не хочу идти через заброшенный лагерь, понимаешь?

Джейд кивает, не объясняя, что они пройдут по краю обрыва, а Кровавый Лагерь останется внизу.

– Не пойдем – фильм пропустим… – Джейд умолкает на полуслове, потому что Лета стоит на месте, молчит и смотрит куда-то – что там такое?

В высокой траве покачивается голова. Неужели страус?

– Привет, – говорит Лета страусиной голове, толкая Джейд вперед. – Только педали, никакого мотора.

Джейд пытается вникнуть в смысл этих слов, и вдруг все становится ясно: лодка-лебедь, та самая, на которой был Дикон Сэмюэлс, в слайд-шоу его памяти! Они идут к ней вброд, потом Лета толкает и тянет, чтобы отвязать ее от берега, – и эта лодка цела! Единственная из здешних.

Джейд оглядывается на Лету – неужели они и правда поплывут на этой посудине? Но Лета исчезла. Джейд готова удариться в панику, и тут Лета выныривает из воды – она хочет отмыть лицо.

Джейд следует ее примеру и опускается под воду, вертит головой влево и вправо, выныривает, чтобы вздохнуть, смывает с себя грязь и слизь – кажется, слегка очистилась. По крайней мере, для предстоящей бойни сойдет.

Лета уже забралась на стеклопластиковое сиденье лодки. Она опускает руку и тянет отяжелевшую от воды Джейд столь же легко, как и все, что она делает. Лодка-лебедь кренится и покачивается, но у нее нет корпуса, куда может залиться вода, нет даже дна, с которого надо вычерпывать воду. Только пространство для ног, омываемое водой. Джейд топает тяжелыми ботинками по жиже, смотрит, как озеро вокруг ее ног окрашивается в красный цвет.

– Тебе лучше разуться. – Лета смотрит на ботинки Джейд. – Вдруг придется плыть.

Джейд смотрит на армейские ботинки, которые каждое утро надевала для битвы под названием «школа». Лета права. Надо было их скинуть еще вчера. Поэтому Лета плыла куда быстрее Джейд.

Она развязывает шнурки, стягивает ботинки, мягко опускает прямо в озеро. Оно принимает их, как и все, что ему предлагают.

– А… – Лета тянет несуществующую молнию на груди, намекая, что Джейд, стоит освободиться и от комбинезона.

Джейд решительно качает головой – нет. Может, чем меньше на Лете одежды, тем убийственнее она выглядит, но Джейд без своего комбинезона – никуда. Она собирает в горсть воротники и стягивает их вместе, словно стремится себя защитить.

– Боюсь, в этой штуке нас точно заметят.

– Вот и хорошо. – Лета начинает крутить педали, вспенивая воду.

Джейд соображает, как попасть ногами в педали, которые уже крутятся, как вписаться в ритм. Тут есть нечто вроде руля, эдакий джойстик, с ручкой-яйцом из стекловолокна, видимо, соединенный с лопастью под хвостом, где бурлит вода.

– Не так я представляла свое возвращение, – бормочет Джейд.

– Черный лебедь подошел бы больше? – Лета не улыбается – сейчас не до улыбок, – но видно, что потихоньку она приходит в себя.

– Ты так озеро переплывала? – уточняет Джейд. – На педалях?

– Прорвемся. – Лета налегает на педали, вынося лодку на несколько футов вперед. – А не здесь ли… Ну ты поняла.

Джейд поворачивает левое запястье, показывая шрам.

– Озеро меня не приняло, – вздыхает она.

– Почему?

– Внизу сидит проповедник Иезекииль, он очищает воду, – объясняет Джейд. – Поэтому тут хоронят только христиан, а я, как ты знаешь, индианка.

– И ты, и твой отец.

Чтобы зарубить возможные обвинения Леты на корню и увести ее от темы, Джейд говорит:

– Жаль твою мачеху. Она этого не заслужила. Да и никто из них.

– Мне давно надо было сжечь здесь все. Зря мы сюда приехали!

– А я рада, что приехали, – слетает с языка Джейд. – Даже несмотря на трагедию.

Лета снимает руку с рулевого яйца, находит руку Джейд и по-сестрински пожимает. Над темной водой Джейд смотрит на Кровавый Лагерь, притаившийся на берегу озера Индиан, как инфекция, как дурное воспоминание.

Скоро там объявится Тео Мондрагон. И приведет за собой кучу призраков.

– И мой топор в придачу, – задумчиво довершает Джейд картинку.

– Что-что? – не понимает Лета.

Джейд трясет головой – так, ничего. Просто было бы жуть как круто: слэшер хромает по узкой белой дамбе каньона Глен и тащит за собой тяжеленный топор с обоюдоострым лезвием и длинной ручкой – этот топор она припрятала во время очередного побега. Ладно, топор – дело десятое. Если он хочет успеть на праздник, ему придется туда допрыгать, пока идет фильм, так?

Даже в дурацкой лодчонке-лебеде они поспеют туда на полчаса раньше, чем он. Самое малое. Нет, их не ждет увеселительная прогулка по озеру. Во-первых, дует ветер. В городе на него не обращают внимания, а ты попробуй погрести или покрутить педали против ветра, тут он тебе и покажет. Даже Лете.

– Скоро стемнеет, – торопит Джейд.

– Стараюсь как могу.

Джейд пытается крутить педали, но быстрее не получается, скорее наоборот.

– Смотри! – восклицает Лета.

Вдали виднеется надувной киноэкран. Через дюны, разбрасывая на ходу одежду, бежит Крисси.

– Эй! – Лета встает и машет руками, а лебедь кренится то в одну сторону, то в другую.

– Звук врубили на полную, – объясняет Джейд, следя, чтобы они не опрокинулись.

По ту сторону экрана, как и следовало ожидать, Пруфрок утопает в кромешной тьме. Не блестят даже экраны мобильников: никому не охота выронить телефон за борт, если лодку качнет, или жители начнут соревноваться, кто кого лучше обрызгает.

– У вас такое каждый год? – спрашивает Лета, запыхавшись.

– Хэллоуин на воде. Все украшают лодки, как на параде. Харди закрывает глаза даже на пиво.

– Ты веришь, что он за тебя переживает?

– Помню, когда была в третьем классе, кто-то из старшеклассников оделся, как Пила, и я…

– Это из «Кровавого залива»?

Джейд пропускает вопрос мимо ушей и продолжает:

– Я глаз от него не могла оторвать!

– Или от нее.

– Пила – это он. Мужского рода, он же в маске.

– До второй части, да, – соглашается Лета. – А после четвертой?

Джейд озадаченно смотрит на нее, и Лета пожимает плечами, лодка под ними чуть кренится.

– Какая, блин, у тебя проблема? – цитирует Джейд прямо из фильма.

– Моя проблема – это ты, – с идеальной ухмылкой подхватывает цитату Лета.

– Я не знала, что ты…

– Помнишь вечеринку у Баннера? – Лета вновь налегает на педали, вцепившись в руль, чтобы их не унесло куда не надо.

– Костер, – мечтательно говорит Джейд, словно пересказывая сон. – Голландец в озере.

– В гараже у Баннера мы смотрели именно «Пилу». Только не до конца, а мой психотерапевт считает, что не доводить историю до конца вредно для здоровья. Мол, если не узнаешь, чем кончилось, история будет тебя преследовать, особенно, если учесть… какую травму я получила той ночью.

– Вы смотрели первую серию?

– Я сказала отцу, что хочу досмотреть в своей комнате. Он прислал мне все семь серий.

Лета смущенно пожимает плечами.

– Ну ты даешь! – восхищается Джейд.

– Это ерунда по сравнению… вон с тем. Как думаешь, кто порешил всех лосей?

– Медведь, наверное.

Лета ждет, когда Джейд скажет то, что думает: это был Тео Мондрагон, либо он таким убийственным путем мастурбировал – не на людей, на животных, – либо решил испытать свои блестящие игрушки для убийства, проверить, хватит ли у него духа изрубить в клочья живую плоть. Сначала их надо усыпить, к примеру, добавить кетамина в солонец, но…

Джейд пожимает плечами, обе какое-то время хранят молчание. Лицо Леты блестит от пота.

– Отдохни, – предлагает Джейд, Лета качает головой и все же берет паузу.

Висит звенящая тишина. Наверное, они слишком далеко от динамиков, звук до них не доносится даже по воде.

– Надо же, ты знаешь про Пилу, – возвращается Джейд к интересной теме. – «Пила» – это как «Топор». Ею курс надо заканчивать, а не начинать.

– Если что, этот фильм я не видела. – Лета кивает в сторону натянутого экрана.

– Ты вроде из Бостона? – спрашивает Джейд. – Действие, если не путаю, происходит в тех краях.

– Ты смотрела все фильмы про человека с горы? – интересуется Лета.

– Хороший вопрос.

Лета вновь налегает на педали.

– Поверить не могу, что мы это обсуждаем: кто что видел, чего не видел. Как мы вообще можем о чем-то говорить, когда…

Она глазами показывает на яхту.

– В жизни больше не притронусь к лосятине, – заверяет Джейд, и с губ срывается смех.

Лета тоже улыбается, смущенно прикрывает рот рукой и быстро качает головой – нет, лосятины в ее меню больше никогда не будет.

– И к личинкам тоже, – не сдерживается Джейд.

– Прекрати! – умоляет Лета.

Джейд моргает, отгоняя неприятные чувства.

– В этой части фильма лодки идут на таран, – усмехается она и показывает подбородком на экран. Охотники за трофеями сгрудились на лодочных дорожках в гавани Броуди, все хотят поймать акулу-убийцу и получить вознаграждение. И на озере какой-нибудь семиклассник наверняка бросит в воду петарду, имитируя динамит, который есть у рыбаков из фильма. Даже взрослые приносят с собой ведра с подкормкой: красное желе, пропущенное через блендер.

– Почему именно этот фильм? – спрашивает Лета, крутя педали медленнее, она то ли устала, то ли отвлеклась. Затишье разрывает ракета-фейерверк, взмывающая в бархатистое небо со снопом искр. Приглушенный хлопок отдается у Джейд в груди.

– Так ведь Четвертое июля, как и в «Челюстях».

– Может, уместнее фильм про медведя-монстра?

– «Пророчество», семьдесят девятый год, – вспоминает Джейд. – Медведи у нас и так водятся. Медведи – часть нашей жизни, а акулы – нет. Акулы – вымысел. И покричать о них прикольно.

– Прикольно?

– Ну да. – Джейд ухмыляется в темноте и подавляет соблазн прочесть лекцию о месте «Челюстей» в эволюционной схеме слэшеров.

Лета вновь берет руку Джейд и не отпускает, Джейд не отстраняется, просто смотрит на экран. Фильм для них перестал быть немым, они слышат отдаленное бормотание. На пирсе наверняка стоит Харди и смотрит: кто там запускает фейерверк с берега?

– Знаешь, я уже думала, что умерла, – выпаливает Джейд, сама себе удивляясь.

– Я бы этого не допустила, – заверяет Лета так категорично, что Джейд вынуждена усмехнуться, чтобы разрядить обстановку.

– А сама как выбралась?

Лета молчит, Джейд бросает на нее мимолетный взгляд и видит: она хлопает ресницами быстрее, чем раньше, – как только что хлопала Джейд. Только вот Джейд старалась не давать волю эмоциям, так? Джейд мысленно возвращается на неделю назад, вспоминает скамейку Мелани. Когда такой же вопрос ей задала Лета.

– Что? – спрашивает Лета.

– Как ты выбралась из лосиной кучи? – слышит Джейд свой вопрос, и ее омывает волной холода, эта волна подбирается к сердцу, заливает лицо, рука соскальзывает на колени. Даже не вспомнить, сколько раз «эврика» – когда гадаешь в слэшере, кто же убийца – приходила именно так: глупый, вроде бы неуместный вопрос раскрывает пробел в логике.

– Меня завалило не так сильно, как тебя. – Голос Леты звучит словно издалека.

– Наверное, ты двигалась быстрее, – говорит Джейд, заканчивая фразу вместо Леты. – Ты почти выбралась, когда эта штуковина рухнула.

– Значит, повезло.

Джейд смотрит в темноту позади них, будто сейчас увидит Тео Мондрагона: сутулясь, он идет вдоль берега и тянет за собой блестящий топор. Она шарит глазами по берегу в поисках мельчайшего проблеска, вдруг топор возьмет и сверкнет, что ему стоит? И станет ясно, что она совсем тронулась, потому что давно не ела, толком не спала, получила по голове – и все напридумывала. А на самом деле за всем этим стоит та, кто сейчас рядом с ней…

Допустим, Лета тоже видела своего отца в медвежьем капкане – и спокойно ушла? Тогда все это – отвлекающий маневр? Неужели она откапывала Джейд целый день? Или время ушло на то, чтобы продырявить корпуса лодок? Появилась ли лодка с лебедем случайно? Вдруг под сиденьем спрятано мачете?

– Что с тобой? – замечает Лета.

– Кто-то же вышвырнул за борт твою мачеху! – выпаливает Джейд, ухватившись за бесспорный факт. Это никак не могла быть Лета. А как подделать выстрел из двустволки в стену? Причем совсем рядом – зачем? Чтобы в чем-то убедить девочку-ужастик, которую она могла просто укокошить?

Нет, не могла. Девочку-ужастик надо подставить.

Сделать из нее козла отпущения – эта роль уготована Джейд с самого начала.

Кстати, почему Лета не трясется от страха, не заливается слезами – как может праздно болтать о фильмах ужасов?

– Отец никогда бы так с ней не поступил, – заверяет Лета, имея в виду полет Тиары в замедленной съемке. – Не только с ней – ни с кем.

– Тебе понравились «Пилы?» – интересуется Джейд.

– Я смотрела вот так! – Лета прикрывает пальцами глаза, изображая охваченного ужасом хлюпика.

Джейд делает глубокий вдох, один, другой, а на третий спрашивает:

– Это Майкл Майерс? – И, когда Лета подается вперед, к царственно выгнутой шее лебедя, и видит, что Джейд показывает на Харди, следящего за фейерверком с пирса, Джейд тихонько соскальзывает за край и без единого всплеска уходит под воду, точно зная, что поступает правильно.

Ее план прост: когда Лета поймет, что она исчезла, то еще полминуты или минуту будет стоять в лодке и звать ее, а уже потом нырнет в воду, на поиски. Но озеро Индиан большое, темное и спокойное, и глотать тела приучено с незапамятных времен.

Джейд переворачивается на бок, делает правой рукой мощные гребки, будто собирает воду в набедренный мешок, кажется, легкие вот-вот разорвутся. Наконец она выныривает – вокруг никого. Ей холодно, зато она одна, над водой торчит лишь коротко остриженный череп да глаза.

Прости, мысленно говорит она в спину Лете Мондрагон.

Да, Джейд мечтала и молилась о том, чтобы в один прекрасный день в их город забрел слэшер, но подплыть к праздничной толпе, крутя педали на пару с этим слэшером – уже чересчур!

Одно «но» – это не может быть Лета, так?

Ты просто чокнулась, говорит себе Джейд, неспешно выписывая руками восьмерку. Чокнулась и сдурела! Поэтому с тобой никто не хочет дружить. Поэтому все тебя ненавидят.

До Пруфрока – не больше четверти мили. До «Челюстей».

Джейд оглядывается – нет ли рядом лебедей размером со страуса, которые плавно движутся в ее сторону? Она плывет к светящемуся экрану, стараясь не выдать себя белыми всплесками, и молит небеса: дайте добраться до цели, прежде чем она переохладится.

Она преодолела полпути, ей уже слышен диалог фильма. Квинт стреляет в акулу из третьего ствола и уверяет Броди и Хупера, что нет рыбы, которая такое выдержит. Джейд оборачивается, чтобы проверить, не плывет ли за ней желтая бочка, хотя это чистый идиотизм. Впрочем, весь город считает ее настоящим чудовищем.

Вместо желтой бочки она видит тупой серебристый нос невесть откуда взявшейся лодки, которая беззвучно надвигается прямо на нее. Не успев схватить ртом воздух – нет времени, – Джейд ныряет, машинально прикрыв голову руками, чтобы волосы не запутались в лопастях, и тут же понимает, что череп голый.

Небольшая лодка с электромотором проплывает мимо, буравя воду, поднимает легкий вихрь из пузырьков прямо у лица Джейд. Будто в озеро беззастенчиво ворвался утилизатор отходов – последнее, что видит Джейсон в «Новой крови». Джейд крутится в воде, следит за лодкой, пока та не исчезает во тьме, и… полторы недели назад, когда она стояла в тени, следя за вечеринкой у Баннера Томпкинса… она была права, так? Именно на этой лодке с моторчиком Тео Мондрагон под покровом ночи перебрался на другую сторону озера. Если плывешь на такой штуковине, а борта затемнены, может показаться, что ты идешь по воде.

Джейд выныривает через секунду после того, как алюминиевый остов исчез, хватает ртом воздух, зрение плывет от нехватки кислорода, но она уверена в своей правоте, ей сразу стало легче.

Это он! Джейд ошиблась насчет Леты, все просчитала неправильно. Но сейчас это не важно.

– Как раз вовремя, – бросает она вслед Тео Мондрагону и смотрит, как тот совершает невозможное: поднимается на носу лодчонки, как Джордж Вашингтон, переправляясь через Делавэр, – такой плакат висит в классе мистера Холмса, так и висит, даже после того как Джейд пририсовала ему глаза сиротки Энни. На плакате вдоль ноги Джорджа Вашингтона, готовая к бою – длинная искривленная сабля.

У Тео Мондрагона в руке – мачете, Джейд забыла сказать Лете, что таким же, спасая «Косатку», орудует Квинт. Мало того, что Тео Мондрагон стоит, не управляя мотором, – сама лодка, в отличие от посудины Джорджа Вашингтона… идет под воду?

Потому что, понимает Джейд, он плывет на лодке с пробитым корпусом. Перенеси он центр тяжести к корме, нос задерется над водой и большая дыра окажется в воздухе. Видимо, Тео Мондрагон решил, что лодка и так вырулит. Ведь всякий раз, когда он рискует при покупке акций, при очередном слиянии, поглощении, на заседании совета директоров, его риск окупается.

Лодку затапливает, и он делает шаг вперед, хочет двигаться дальше, идти по воде и начать кровавую жатву, значит… Что это значит, Джейд понятия не имеет.

Человек стоит на поверхности озера! Ее мир готов рухнуть, но, по счастью, удержать равновесие человеку не удается, он падает в воду, и его голова, как и голова Джейд, движется к берегу. Он опережает ее ярдов на сорок, и его подбородок, наверное, пока не дрожит от холода.

Джейд пытается не потерять его из виду, отследить, в какую часть толпы он вплывет, но потом снова дергает головой назад – вдруг большой белый лебедь размолотит ее педалями? Повернувшись к толпе, она находит в воде голову-поплавок, но рядом с ней – еще две…

– Нет! – кричит Джейд, пытаясь выбраться из воды.

На мгновение она увидела – на девяносто процентов – блеск очков на лице, которое едва держится над водой. Желтые очки-консервы.

Стрелковые Очки!

Неужели он тогда ушел на глубину, и золотые гвозди Тео Мондрагона его не достали? На той стороне озера дно круто уходит вниз. Просто обрывается.

Он жив!

Рядом еще две детские головки, он тащит их за собой – это близняшки, Синнамон и Джинджер. Дочери Марса Бейкера. И Стрелковые Очки спасает их, плывя через озеро неизвестно сколько часов, потому что… он ведь не последняя девушка, так? Не потому, что парню быть последней девушкой не положено, а потому что… Если человек с мачете – все-таки Тео Мондрагон, значит, и Лета может быть тем, кем ей быть суждено. По крайней мере по замыслу Джейд.

Тут в голове Джейд всплывают слова Леты: это настоящий мир, а не кино. Настоящий мир не живет по строгим правилам. Он живет так, как живет. И ты не можешь выбрать жанр на свое усмотрение. Разве не этим Джейд все время занимается? Громоздкую вереницу из трупов пытается превратить в кино, чтобы и ей досталась хоть эпизодическая роль? Чтобы и от нее хоть что-то зависело?

Если так, все ее сочинения насчет слэшеров – самообман, а не подготовка к ночи, которую она должна пережить. И если она спасется, то будет знать: никакого цикла слэшеров никогда не было, самих слэшеров не существует, они лишь выдумка – и что это будет за жизнь?

Джейд закрывает глаза, яростно мотает головой, сжимает кулаки у лица и уходит под воду, не зная, плачет она или нет. Когда висишь под поверхностью воды, кажется, что в мире полная тишина… Что это она слышит?

Хор? Иезекииль еще там, в Утонувшем Городе, проводит последнюю мессу? Но если это правда, если Джейд на самом деле слышит музыку, тогда… Тогда правдой может быть и все остальное, так?

Она тянется вверх, борется с водой, выныривает в третий раз, легкие изголодались, перед глазами туман, из носа течет, кожа онемела.

Джейд барахтается, барахтается, хочет подпрыгнуть, чтобы лучше видеть, а зубы стучат то ли от холода, то ли от возбуждения.

Стрелковые Очки почти добрался до толпы. Слева от него ярдах в двадцати, не подозревая о чудесном его спасении, тоже на краю толпы – Тео Мондрагон. И Лета, должно быть, уже там, ее неуправляемый лебедь – еще один нелепый поплавок в ночи нелепых поплавков. На экране кричит Квинт, огромная разъяренная акула откусывает от него кусок за куском, ногу за ногой, заставляя его замолчать навсегда.

– Эй, люди! – кричит Джейд, хлопая рукой по воде, но не зря же она всегда говорила, что этот фильм – с приветом! А эту сцену все просто обожают: пруфроковцы дружно горланят песню английских моряков «Прощайте, испанские леди», они сцепили руки над кромками бортов, через носы суденышек – может, Джейд из-под воды именно это и слышала? И вообще, не была ли она там всегда – под водой? Вечный изгой, всегда по ту сторону, и никто ее криков не слышит. Никто не слышит, как она плачет!

Джейд яростно вопит, но желающих пробить тьму фонариком, указать ей дорогу запыленным лучом света нет… Она, как может, подплывает ближе и отчетливо слышит слова из динамиков.

И – вот блин!

Этого не может быть, так?

Каждый год буквально в последний момент выбирают тему праздника, обсуждают в коридорах обеих школ, пишут о ней на стенах туалетов, шифруют на доске объявлений в аптеке: во что одеваемся в этом году. Игра, в которую играет весь город.

В год, когда старшеклассник вырядился в костюм Пилы, он выделялся из толпы, потому что остальные были в костюмах монашек.

В этом году многие вновь надели черные монашеские балахоны, слегка переделали, добавили маски ведьм либо просто размалевались под зомби, а сверху напялили патлатые парики в стиле японских ужастиков.

Тема этого года – «Озерная Ведьма». Стейси Грейвс!

Когда Джейд добирается до последней линии поплавков, озерная ведьма пролетает на фоне экрана – еще одна традиция: наряжаешься и, отталкиваясь шестом, прыгаешь с берега в воду, для прыжков специально оставляют свободной часть озера, чтобы прыгуну было куда плюхнуться.

Поскольку качки и парни в черных футболках – не любители трезвонить о событиях местной светской жизни, Джейд не знает, кто будет прыгать от их школы. Она не видит, кто это, может, Ли Скэнлон? Его силуэт четко виден на ярко освещенном экране, на нем распахнутый драный балахон, ничуть его не прикрывающий – типа, вернулась Стейси Грейвс.

Тем лучше.

Слэшер этого цикла – более понятный, более земной. Более реальный. Прости, Стейси, в сердцах говорит Джейд, но убийцу этого года она уже видела, и он скорее из эпохи Призрачного Лица, чем Золотого Века.

Но это вовсе не значит, что клинок у него менее острый.

Джейд цепляется за первую подвернувшуюся лодку и подтягивается, вылезая из воды. Это поплавок библиотекаря: лодка сделана из папье-маше в виде гигантской раскрытой книги, но клейкая бумага уже мнется под рукой Джейд.

Библиотекарь Конни оглядывается, подносит палец к губам, мол, не шуми.

Джейд как раз хочет поднять шум: надо очистить пляжи, театр горит, в метро оборотень! У нее не хватает дыхания, а Конни просто играет роль, которая более или менее соответствует ее поплавку. В такую ночь заставить людей замолчать – дело безнадежное. Как и всякий раз на Четвертое июля, младшеклассники привязали к спинам акульи плавники, на лицах маски и трубки для подводного плавания, ребята постарше бродят по воде от одной лодки к другой, ищут знакомых и пугают друг друга, только дай повизжать; старшеклассники тискаются в воде, выпускники милуются у бортов под одеялами, отцы держат руки в воде, охраняют пиво, которое опустили в озеро на веревке, а их жены, укрывшись от посторонних глаз, опустошают вторую за день бутылку вина.

Джейд знает: где-то среди них – герой в желтых очках-консервах. Он хочет спасти двух оставшихся без отца девочек, чья жизнь превратилась в кровавый кошмар, наверное, сейчас клацают зубами от холода – они же совсем худенькие. Джейд себя хорошим человеком не считает, никогда им не была и не будет, меняться уже поздно, но все равно попробует их отыскать, вытащить на лодку, на пирс, пусть Харди накроет их хрустящими серыми одеялами.

Стрелковые Очки, Стрелковые Очки…

Она поднимается на плот в виде гостиной, с диваном и лампой. На диване сидит мужчина в комичных боксерских трусах поверх плавок – Лонни с бензоколонки. Он пьяно смотрит на нее, в знак приветствия поднимает пиво, как бы говоря: смотри, вот и я выбрался из своей камеры. Джейд кивает ему и, держась за фонарь, оглядывает плавучие средства. Через три-четыре лодки от них – рыбацкая шхуна, в виде люльки, возможно, возвещает о рождении ребенка, дальше глиссер Харди, привязан к пирсу, эдакий сторожевой пес, а это… тьфу!

Отец с Фармой в деревянной лодке с веслами, задрапированной позорного вида старыми лосиными шкурами, которые хлюпают на воде. Кого волнует их дурацкая лодка? Джейд морщится, глядя на их идиотский вид: отец разрисовал лицо, как Джонни Депп в «Одиноком рейнджере» – наполовину черный, наполовину белый, эдакий «индеец» – уже как следует набрался, снял рубашку, мол, холод нипочем. Чтобы лучше видели его пузо, кожа натянута барабаном, ребра зачем-то прорисованы желтым. Может, это ему во сне подсказал орел: если покрасишь ребра в желтый цвет, то вольешь в себя не две или три бутылки пива, а целую дюжину.

Отличная работа.

Фарма и того хуже… Может, потому что белый? По его головному убору ясно, что вождь их племени из двух человек – он, но если считать символом статуса и признаком процветания пивное пузо, мол, на буйволятину хватает, тогда головной убор из индюшачьих перьев ему вообще не нужен. Повязка на глазу совершенно не вяжется с нарядом а-ля Хэллоуин, а на плече сидит кукла-обезьянка – при чем тут индейцы?! Хотя что от этой парочки ждать?

От Фармы – точно ничего.

А от отца, который все-таки индеец?

Джейд с отвращением отводит глаза, на миг задерживает взгляд на чирлидершах в одинаковых бикини, сидящих на гигантской акуле, которую смастерили над каноэ, – вполне оригинально, девочки на акуле, как-никак «Челюсти», раньше до такого никто не додумался. Кстати, о каноэ: как и каждый год, в прозрачном каноэ из пластика сидит директор школы Мэнкс, один, и вид такой, будто его несет течение, будто, если сильно поверить, что ты в лодке, она поплывет в дальние края. И…

– Стрелковые Очки! – кричит Джейд и тут же подносит руки ко рту.

Потому что понимает – она даже не знает, как его зовут. Что для него это, скорее всего, просто защитные очки. Может, он никогда не стрелял из настоящего оружия, знаком разве что с пневматическим молотком. И куда ближе, чем хотелось бы.

Он не реагирует на ее вопль, подсаживает на пирс то ли Синнамон, то ли Джинджер, но с той стороны нет лестницы, Джейд знает точно, а когда дерево мокрое, поскользнуться на нем – раз плюнуть. И все же он ее выпихивает, и девчонка, карабкаясь и цепляясь, выбирается наверх, за ней лезет вторая близняшка… Блин, девчонка на пирсе, которая тянет другую, – вовсе не близняшка! Это Галатея Пэнгборн. Тогда где другая сестра? Джейд украдкой глядит на озеро, будто ее мысленный взор способен пробуравить недра яхты и вытащить оттуда близняшку, погибшую в бойне. Или она там просто прячется, потому что Джейд и Лета не взяли ее с собой?

Словно извиняясь, Джейд смотрит на пирс – давайте все переиграем, она приплывет и наведет порядок. Только она всегда и всюду опаздывает, так? Отец свои опоздания всегда объяснял очень просто – есть «индейское время». Она росла и считала, что «индейское время» значит «еще одну кружечку», и Открывашка Дэниэлс опаздывает всегда – чтобы опорожнить еще одну банку, требуется время. Может, теперь этого времени не хватило ей, чтобы забрать перепуганную девчонку и спасти от опасности на той стороне озера?

Хотя кто сказал, что на этой стороне безопасно?

Джейд поднимается в воде как можно выше, привлечь внимание Стрелковых Очков, но он… уже привлек внимание других, так? На нем сошлись лучи трех или четырех фонариков, помогая ему вытащить детей, которые, вероятно, свалились в воду. Все бы хорошо, все бы замечательно, только он – Джада Пинкетт Смит в кинотеатре, во втором фильме «Крик», так?

Может, в этот раз обойдемся без смакования смерти?

Синнамон либо Джинджер уже почти выбралась на пирс.

Тут чутье Джейд, как у «Паучка», заставляет ее повернуть голову… и ее взгляд падает на Тео Мондрагона.

Он качается на воде, чтобы лучше видеть, хватается за лодку-люльку и наконец видит того, на кого смотрят все: Стрелковые Очки. Которого Тео вроде бы отправил на тот свет.

– Не может быть, – бурчит Джейд, но, оказывается, может: когда Тео Мондрагон ныряет-выныривает, на поверхности озера мелькает острие мачете, как длинный бур на плакате «Кровавой вечеринки». Именно сегодня никто не обратит на это внимания, все примут мачете за бутафорию. Наверное, нечто похожее есть, блин, на каждой третьей лодке.

– Вот он! – Джейд шлепает рукой по воде, и тут раздается первый крик. Она оглядывается и видит: чирлидерши соскальзывают с акульей спины и одна за другой, как в хореографическом танцевальном номере, падают в воду.

Но почему?

Джейд вновь залезает на поплавок Лонни в виде гостиной, цепляется за фонарь, дергает цепочку, и лампа загорается. Значит, на этом плоту есть аккумулятор – куда Лонни без него?

Она попадает в луч света, и ее видит Тео.

– Ты, – произносит он, и Джейд каким-то образом его слышит.

– Иди к черту! – кричит Джейд в ответ и наклоняет фонарь. Тот падает в воду, Лонни бросается следом.

Джейд тоже ступает в озеро, не обращая внимания на холод. Она вся кипит от жара, и ясно, что надо отвлекать Тео Мондрагона как можно дольше, чтобы Стрелковые Очки успел укрыться в безопасном месте, чтобы последняя девушка собралась с духом, обрела себя и…

Чирлидерши снова кричат?

Джейд резко поворачивает голову.

Это… Джослин Кейтс? Королева красоты Пруфрока, бывший член олимпийской команды по плаванию – в свое время запросто тянула на последнюю девушку (если бы двадцать лет назад в Пруфроке появился слэшер). Она встает во весь рост в лодке с розовыми оборками, и кровь Джейд холодеет, на градус или два – на все возможные градусы!

Джослин Кейтс кричит, потому что у ее мужа, стоящего рядом с ней, на груди расплывается чернота. Она наползает со стороны лица, рта. Точнее, оттуда, где раньше был рот.

Нижняя челюсть оторвана. Все фонарики в пределах доступа нацелены на него, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Все видят, как он медленно оседает и падает.

Что называется, паника на дискотеке.

На шхуне в виде люльки ревет подвесной мотор, нарушая обещание, которое будущие мама с папой дали Харди. Лодка подскакивает в воде и пытается крутнуться, но места нет. Аккуратно развернуться не выходит, гребной винт врезается в соседний поплавок в виде класса – изобретение школьных учителей, – и все учителя, сидящие за «партами» на привинченных к плоту стульях, хватаются кто за что, а в воздух, заливая все вокруг, взлетают припрятанные бутылки с пивом, бокалы с вином и…

Среди них человек, которого Джейд никак не рассчитывала в этой жизни увидеть. Остальные звуки отступают. Мистер Холмс!

Он сидит в инвалидном кресле, правая нога в гипсе, обернута мусорным мешком, торчит перед ним, в руке, спрятанной за спицами, – сигарета. И вот в поплавок, на котором он находится, вгрызается запрещенный пропеллер, который визжит все выше, все безумнее, все быстрее и быстрее.

– Сэр! – кричит Джейд и, не думая, просто бежит к нему, пролетает через гостиную Лонни и тут же снова падает в воду, ударяется подбородком о твердый борт чьей-то лодки, и кашеобразный картон прилипает к лицу, она ныряет и плывет под поплавком.

Всплывает – навстречу полному безумию.

На экране тонет «Косатка», рядом с ней – косатка поменьше. Акула из папье-маше пустилась в свободное плавание, на нее сыплются удары, и… господи. Господи, господи!

Нижняя челюсть мужа Джослин Кейтс зацепилась за полупустую упаковку из шести банок пива и плывет вместе с ней, мимо Джейд.

Это чем надо было такое вытворить? Петарду ему в глотку запустить?

Раздумывать некогда.

Джейд отворачивается, ищет мистера Холмса. Подвесной двигатель шлюпки-люльки уже кашляет, возможно, подавился содержимым учительского поплавка, что намоталось на винт. Джейд слышит его, но не видит. Она оглядывается по сторонам, ищет, за что зацепиться, на что забраться – пирс!

Синнамон или Джинджер держит на бедре Галатею. Они ждут Стрелковые Очки, тот тоже пытается вылезти из воды, и Джейд видит – из его спины торчат гвозди. Тео Мондрагон все-таки прошил его очередью, хотя и не угробил окончательно.

Пока не угробил.

Джейд отчаянно трясет головой, все происходит у нее на глазах, но что она может сделать? Тео Мондрагон скользит прямо к пирсу – в невидимом каноэ директора Мэнкса. Как на доске для серфинга, заметь, Лета. В руках у него настоящее весло.

Надеть на него балахон, парик – вот тебе и Стейси Грейвс.

Он движется беззвучно, весло, погружаясь в воду, утопает в брызгах, в отзвуках «Челюстей», все еще звенящих в колонках, во всеобщем крике. Стрелковые Очки точно его не слышит – до последней секунды.

Тео Мондрагон резко, что есть силы, дергает его назад, и гвозди в спине Стрелковых Очков вонзаются в грудь и живот Тео Мондрагона, оба заваливаются на бок и падают в воду, а невидимое каноэ, наверное, продолжает свой невидимый путь.

Джейд поднимает голову к пирсу, откуда вниз смотрит Синнамон или Джинджер, наверное, девочке лучше видно, что творится прямо под ней, но теперь там стоит Тиффани Кениг.

Она нацелилась телефоном вниз и снимает происходящее, возможно, всю эту катастрофу.

Джейд неистово машет Тиффи, но ее рука – лишь одна из сотни. Когда она вновь вылезает из воды и видит основание пирса, ей мешает затонувшая лодка-библиотека.

– Черт! – Джейд вцепляется в вымокший картон и ушибает кисть об алюминиевую обшивку лодки.

Она отдергивает руку, на секунду прижимает к себе, чтобы унять жжение, и пытается вспомнить – у Тео Мондрагона, когда он накинулся на Стрелковые Очки, мачете было?

Нет! Длинное весло он держал обеими руками, так?

– Ну, пожалуйста, – просит она, и на плечо ей ложится тяжелая рука, кто-то отодвигает ее в сторону, стремясь уйти прочь, подальше от всего этого. Не успев глотнуть воздуха, Джейд вновь летит в воду и тут же, фыркая, выныривает.

Справа от нее, размытые и тусклые, как в чахлом тумане, на плоту Лонни суетятся пруфроковцы, их много, плот идет ко дну, и фонарь, который водрузили на место, мигает желтым светом.

И крики, боже… Джейд едва слышит свои мысли.

Все рты открыты, каждое второе лицо – это Стейси Грейвс, и ночь уже не ночь, а череда сердечных приступов, которые ждут своего часа.

Тут Джейд замечает своего отца, он спокойно стоит в лодке. Левую руку держит на пристегнутой к поясу игрушечной сабле из «Семейного доллара», правой сжимает горлышко пивной бутылки. В воде у его ног – Элисон Чемберс, плавает лицом вверх, грудь разворочена. Это ее так подвесным мотором от лодки-люльки? Но если во всем виноват мотор, как мужу Джослин Кейтс оторвало челюсть? Ведь ее оторвало раньше, когда мотор еще не заработал.

В воде стоит Джадд Тэмбор и держит над бурлящей пеной ребенка. Эта картинка в голове Джейд переплетается с другой – на выпускном вечере Джадд тоже держал ребенка над головой, и все аплодировали Джейд.

Сейчас – никаких аплодисментов, хотя все ее пророчества сбылись.

Она отступает назад, пробует воду кончиками пальцев – и вдруг им становится тепло.

Джейд поворачивает голову – тепло исходит из груди Мисти Кристи. Ее дочь, которую Джейд спасла от автобуса, барахтается в воде, пытаясь приподнять голову своей мамы, но дыхательные пути Мисти Кристи в воздухе уже не нуждаются.

Джейд подтягивает Мисти Кристи к себе.

– Иди! – велит она девочке. – Найди шерифа, я пока ей помогу.

Девочка едва не плачет, мечется в воде и, как мелкая рыбешка, которую несет к берегу, топает на поиски шерифа или еще кого-нибудь, кто спасет ее маму.

Джейд отпускает Мисти Кристи, проводит рукой по воде, очищая ее от крови. Из-под руки выплывает почтальон Дэн-Дэн, его лысая голова торчит нервным перископом, мимо жесткой змеей скользит шест для прыжков, чье-то суденышко толкает Джейд в спину. Она оглядывается – кто ее ударил? Дороти, из «Дотс», держится за резиновую камеру в форме кофейной чашки, ее фирменный знак. Держится и бьется в конвульсиях. Хватает Джейд, опирается на ее плечо, и тут Джейд видит лицо Дороти.

Правого глаза нет, куска черепа тоже.

Джейд отшатывается, хватает ртом пропитанную кровью воду, не успев сообразить, что делать этого не надо.

На поверхности творится полное безумие, и Джейд целиком, не считая глаз, уходит под воду, пробирается от одной лодки к другой, то сквозь кровь, то сквозь желеобразную массу. Главное – незаметно добраться до края этой вакханалии, а потом тихонько выплыть в более глубокие, более тайные воды. Только ее ноги в чем-то запутались…

Она дергается, тянет, наконец ныряет и смотрит, что там такое.

Это спицы инвалидного кресла.

Мистер Холмс…

В условной тишине Джейд смотрит в воду, но дальше своих рук ничего не видит. Сплошь кровь, ил, пузырьки. Поднимает голову, и тут в нее что-то врезается – кто-то летит на пушечном ядре? Кого-то выкинули за борт? Протерев глаза, она видит перед собой мистера Холмса, он пытается плыть на спине, но в его рту плещется озеро, а тяжелый гипс тянет вниз.

На голове учителя, у линии волос, зияет рана, наверное, это постарался нос рыбацкой шлюпки, даты и исторические факты вместе с мозгами вытекают в воду. Неверной левой рукой он нащупывает правую руку Джейд, и она тянет его к себе, оглядывается по сторонам – нет ли новой опасности?

Он смотрит на нее, выплевывает воду и, улыбаясь, произносит:

– Дженн… Дженнифер.

– Джейд, – как обычно, возражает Джейд, а в глазах стоят горячие слезы.

– Я… – лопочет он, – я…

Он проводит пальцами по ее бритому черепу, Джейд слегка отстраняется, но его руку не отбрасывает.

Травма головы заставляет его дергаться. Мозг отказывает.

Джейд тянет его к себе, хочет приподнять.

– Сейчас, сейчас… – бормочет она. – Я приведу…

Она солгала дочери Мисти Кристи, лжет и сейчас. В уголках глаз мистера Холмса – легкие морщинки, будто за эти слова он ей благодарен.

– Будет она или не будет – кем? – удается ему вымолвить, и бойня, в которой они участвуют, на миг превращается в немой фон, как фильм, что идет в соседнем зале.

Будет или не будет, повторяет про себя Джейд, пытаясь вникнуть в смысл этой фразы.

Откуда это? Она знает, конечно, она…

Нет.

Она закрывает глаза.

Она сама рассказала Харди, Лете и мистеру Холмсу, как ее мама спрашивала себя, сидя в машине на бензоколонке в Айдахо-Фолс, так? И она написала об этом в письме Лете.

Она договорилась с Холмсом, чтобы получить аттестат. Надо сдать устный экзамен. Ответить ему на этот единственный вопрос честно, как он честно рассказал ей, что устроил пожар в 1965 году.

Его пальцы сжимают ее руку.

Джейд открывает глаза, все еще качая головой.

– Будет она или… – начинает Джейд, глубоко дыша, чтобы наконец-то произнести это после стольких лет, – будет она или не будет… бабушкой до тридцати лет. Доктор… должен был сказать, залетела я от этого… или нет.

Джейд только казалось, что раньше она плакала. Это сейчас все ее лицо потекло, и слезы катятся из какой-то немыслимой глубины.

Наконец она сказала об этом вслух! Наконец она это сказала. Теперь оно живет не только в ней, оно вышло в мир, это реально, это было на самом деле. Она приехала в Айдахо-Фолс не для того, чтобы выкачать детский аспирин из желудка, детский аспирин – первое, что попалось маме на глаза на полке для скидочных товаров у кассы, вот она и выкрутилась. На самом деле они ездили туда проверить… есть ли у нее что-то внутри.

Мистер Холмс закрывает глаза, будто от этого ему больнее, чем от травмы головы, ноги, чего угодно.

– Я… я должен был… – Левой рукой он притягивает ее лицо к своей шее, и Джейд чувствует, как его трясет, как в фильме «Нервное подергивание смерти», да. Он же «Кровавый залив».

Спасибо тебе, режиссер Марио Бава.

Джейд обнимает мистера Холмса, прижимает к себе, но поделать ничего не может. Он умирает. Прямо сейчас, в эту минуту, у нее на руках – умирает.

– Но кто-то ведь должен, кто-то должен… – говорит он.

И Джейд бормочет ему в шею, прижимаясь губами к шершавой коже:

– Кто-то обязательно это сделает, сэр.

Она поднимает голову и видит – глаза остекленели, мистера Холмса больше нет, он… Скажи как есть: он стал историей.

Джейд позволяет ему уплыть, вернуться в бурлящую кровь, крики, хаос – все звуки, словно после поворота рычажка, включились на полную громкость. Она смотрит на своего отца, который так и стоит в лодке среди этого безумия, нетронутый, черно-белая боевая раскраска даже не потекла.

Пока не потекла.

– Ты забираешь не тех людей! – кричит Джейд Тео Мондрагону, который сейчас неизвестно где и неизвестно кого сейчас потрошит.

Джейд уже не движется украдкой. Больше скрываться незачем. Вокруг полный хаос, воздух наполнен кровью, его прорезают крики, они только нарастают. Лета была права, комбинезон тяжелый, но пальцы Джейд онемели, с промокшей молнией не справиться, и она плывет как есть.

По пути к отцовской лодке она подбирает обломок деревянного шеста – похоже, ребро от чирлидерской акулы. Ее отец – не вампир, но если воткнуть в сердце кол, результат для всех одинаковый. И этот кровосос точно должен умереть! В такой бойне никому не будет дела до лишнего трупа, плавающего лицом вниз. Этот урок она усвоила от шерифа.

– Это за тебя, – говорит Джейд себе одиннадцатилетней, полный бред, конечно, но она должна что-то сказать.

Она подбирается к отцовской лодке и залезает в нее, незаметно, как настоящий слэшер. Вокруг и так все качается, дополнительной тряски – от того, что она взбирается на борт – он даже не заметит. Не пытаясь себя отговорить, Джейд решительно ступает вперед, согнув руку крюком, берет его сзади за шею – и вгоняет острие шеста ему в спину. Грудь отца вздымается от боли, но она держит крепко, и вырваться он не может.

Из всех реплик, какие Джейд готовила для этой минуты, ей приходит в голову только одна:

– Я была тебе не нужна, папа.

– Д-Дженнифер? – В голосе отца звучит неподдельное удивление, он понимает, что это она, что это не конец, как он уже подумал, и Джейд, как в плохо сляпанном флешбэке, позволяет себе поверить: в ту ночь он был слишком пьян и даже не помнит, что натворил. Последние шесть лет он жил как ни в чем не бывало. Не заморачивался.

Но это не значит, что ничего не было.

Какая разница, твердит себе Джейд, какая разница! Помнит он, что сделал, или не помнит – ведь оно все равно было.

Отец изворачивается, пытаясь увидеть ее лицо, но она крепко сжимает руку на его горле, проталкивает обломок шеста глубже – и кровь теплой струей выплескивается ей на руку.

Перед ее мысленным взором возникает душ, где все и произошло. Водонагреватель не работает, поэтому они торопятся. Отец моет ее, рядом с шампунем стоит бутылка водки, он моет ее, а потом… потом…

– А если Джанет Ли из «Психо» сама ждала Нормана? – спрашивает Джейд сквозь внезапные слезы, вернее, пытается спросить, но ее горло сжимается, тело дрожит, съеживается от тесного контакта с ним, и… ей хочется дернуть головой, как в «Лестнице Иакова», выкинуть воспоминания об этом «Шоссе в никуда», она хочет все помнить по-своему, стереть из памяти тот год, когда училась в шестом классе, размазать его в безвкусную пасту, и она еще не вонзила острие на нужную глубину.

– И я смогу! – Она заставляет себя сказать это вслух, чтобы не отступить.

Но… она не может?

Джейд опускает взгляд на руку – рука ее предает? Нет. Дело в голове. Ее предает голова. И сердце.

Она не может этого сделать. Она не убийца.

– Дженнифер? – В голосе отца слышна уверенная усмешка, от которой ее едва не выворачивает наизнанку.

– Нет, – раздается голос из-за его спины, – ее зовут Джейд!

Голова Открывашки Дэниэлса заваливается набок. Джейд отпускает его, и он мешком падает в воду, заливаясь кровью.

Лета. Это же Лета!

В руках у нее доска с гвоздем, но она шваркнула ею, как бейсбольной битой. И этот взбесившийся гвоздь оторвал височную кость от черепа – кусок щеки, носа, может быть, даже бровь висят на самом острие.

– Больше он никогда тебя не обидит! – заверяет Лета, тяжело дыша, и мир враз превращается в белое обжигающее полотно. Лета исчезает в нем, а Джейд падает на колени, закрывая лицо, пряча свой беззащитный череп.

Над водой разносится урчание, оно везде, в нем таится опасность, будто надвигается громадная газонокосилка размером с автомобиль.

Это глиссер Харди.

Он включил мотор на полную мощность, фары буравят туман и брызги, поднятые огромными лопастями.

Но вдруг мотор замирает.

Сквозь свет проносятся чудовищные тени, Харди корчится – с ним что-то случилось, рукой он еще держится за высокое капитанское кресло, но живот открыт ночному воздуху, другая рука метнулась к источнику боли. Но накрыть его она не может. Сначала кровь сочится сквозь пальцы, а потом выплескивается наружу вязким потоком, блестит серебром.

Джейд тяжело дышит.

Она оглядывается на Лету, та стоит на месте, доска с гвоздем – вдоль ноги… На Харди напала не она, Лета была здесь и сделала то, на что у Джейд не хватило духу. А на пирсе возвышается громадная фигура Тео Мондрагона, одной рукой он держит свой гвоздомет, другой прикрывает глаза от света проектора, а позади него, на экране – огромный Броди, он в последний раз прикладывается к кислородному баллону.

– Я не… это не… – Джейд протягивает руку, пытаясь удержать Лету, и вдруг за ее спиной возникает детская рука, берет за подбородок и с чудовищной силой сворачивает набок. Лета вскидывает руки, пытаясь спасти лицо, но даже последней девушке это не по силам.

Ее челюсть отрывается, голова тянется следом, глаза широко распахнуты, потому что этого просто не может быть! Наконец рефлексы и мышцы помогают ей вцепиться в того, кто творит с ней этот ужас, и она всем телом противится, не позволяет содрать с себя кожу.

Но челюсть отделяется от лица и открывает кричащий, неестественно искривленный рот – темную пропасть, какую Джейд видела сотни раз в фильмах, но сейчас, вблизи, это впечатляет кудао сильнее. Ряды верхних и нижних зубов должны идти параллельно друг другу, но нижние зубы Леты отлетают в сторону, и отчетливо слышно, как трещит шарнир челюсти, как рвется кожа. Крови еще нет – все происходит как в замедленной съемке – кожа расходится, кости врезаются в мышцы, связки и сухожилия лопаются, как резинки…

Потом мгновение настигает само себя, и Лету отшвыривает в сторону, ее тело кувыркается по остаткам гостиной Лонни, бьется о борт беспечно плывущей, совсем пустой лодки-люльки и безо всякой помпы идет ко дну.

Последняя девушка мертва.

Джейд смотрит туда, где только что стояла Лета, и переводит взгляд на слэшера, совершившего немыслимое.

Это маленькая девочка с длинными черными волосами, с мертвенно-бледной кожей, в подгнившем и утыканном лосиными волосами платье, с вечно потрескавшимися губами и поломанными ногтями, от чернющих глаз расползаются тонкие черные прожилки.

Это Стейси Грейвс, Озерная Ведьма.

Она открывает рот, собираясь издать шипение, но ее челюсть с одной стороны отходит и выпадает из сочленения, стягивая сухую кожу на этой стороне лица. Она вскрикивает, тянет руку вверх, чтобы остановить боль, со знанием дела поворачивает голову и вставляет челюсть на место.

– Ты! – Джейд отшатывается, задевает борт, и в этот миг все становится на свои места: маленькая девочка боится того, что она такая, какая есть, удирает по озеру Индиан на четвереньках, прочь от мальчишек, сыгравших с ней злую шутку, от города, который никогда не кормил ее, от отца, которому она никогда не была нужна. Она хочет одного – найти маму, спрятанную в расщелине, глубоко, чтобы не добрались грифы, потому что Летчу Грейвсу внимание шерифа не требуется.

Но Стейси Грейвс – не гриф, она ищет маму несколько недель и наконец находит ее у самой кромки воды.

Стейси Грейвс забивается вместе с мамой в неглубокую пещеру, обхватывает себя мамиными руками и засыпает, но вскоре с негромким журчанием к ним подкрадывается ненавистная вода. Поскольку вода надвигается сама, а не Стейси Грейвс вторгается в чужие владения, ей удается уйти под воду и быть там с мамой – именно этого она всегда хотела.

И вдруг, прерывая сон, ее настигает острый черный крюк.

Стейси всплывает, освобождается, снова ищет маму, по пути убивает всех, кому вздумалось охотиться на той стороне озера, и делает эти леса такими запретными, что они сами собой превращаются в национальный заповедник. Ей удается снова найти маму, ее выудили вместе со Стейси, и она плавает на поверхности озера.

Стейси ведет ее в пещеру получше, повыше, куда поющей воде не добраться, закладывает вход камнями, и так оно остается на десятилетия, пока лес не превращается в раскаленную печь, искры летят врассыпную, добираются до их пещеры, и ссохшаяся кожа ее мамы начинает шипеть, воспламеняется, вспыхивает.

Стейси Грейвс гасит огоньки и ждет, когда утихнет большое пламя, выбирается наружу и идет на поиски первых попавшихся грешников. Она находит их на краю озера, в маленьких домиках – это не город, который она ненавидит, но сойдет.

Вернувшись в пещеру, она спит в маминых объятиях сном покойника, надеясь, что это уже навсегда, но тут к ним кто-то заходит. Она шипит, царапается, внезапно в пещеру врываются потоки густой серой воды. Только это вовсе не вода, а расплавленный камень.

Стейси Грейвс успевает вылезти наружу, прежде чем серая масса окаменеет, и той же ночью забирает первые попавшиеся ей жизни: сначала лось, под покровом темноты он кормится у берега. Но это не все. На воде слышны голоса. Кто-то смеется, кто-то счастлив.

Такого она не потерпит!

Она бросается к зеленому каноэ и заставляет тех двоих умолкнуть навеки, потом ищет другую пещеру, чтобы провести там остаток своих дней, и прячется от солнца – от него шипит кожа, тлеют глаза, от губ и из-под ногтей идет пар. Но пещеры нет, и она укрывается внутри убитых ею лосей, чьи колючие волосы впиваются в ее гниющую ночную рубашку. Здесь так хорошо, темно и уютно, будто она вновь в объятиях мамы, и ей этого хватает на недели и месяцы – но идиллию гниющей пещеры, обжигая ее светом, с визгом и скрежетом разрывает пила.

Стейси Грейвс вжимается в гниль, с силой отталкивается, вылетает на воздух и слышит грохочущий, отвратительный звук мотора, наверное, ее покой нарушил именно он: это яхта. Стейси Грейвс несется к ней, сметает все на своем пути в узких коридорах, прорубает себе дорогу на скользких палубах, выламывает одну дверь за другой, на весь день снова прячется от солнца, а потом… начинается вечеринка на воде, которая мешает ей спать, вторгается в озеро. Это озеро – ее.

Джейд уверена, что все так и есть, не потому, что сходятся даты или складывается логическая цепочка – просто эта маленькая покойница стоит там, где недавно стояла Лета – прямо на воде.

Значит, это не Тео Мондрагон, он не мог сразу орудовать и здесь, и там. Это маленькая покойница, порхающая по поверхности озера от одной жертвы к другой, маленькая покойница, которой не надо сбавлять скорость, двигаясь вброд или вплавь – так у нее при всем желании не получится, потому что это христианское захоронение не примет ее индейскую сущность, не позволит шагать сквозь себя.

Стейси Грейвс готова кинуться на Джейд, но обеих останавливает неистовый рев.

Это Тео Мондрагон.

Он стоит в глиссере Харди и смотрит на лодку-люльку, возле которой только что погибла Лета. Смотрит на воду, куда только что погрузилась его единственная дочь, а потом – на Стейси Грейвс.

Он достает мачете, наверное, держал его сзади, за поясом.

– Ты! – кричит он Стейси Грейвс, и она наклоняет голову, наверное, удивляясь, что ее кто-то окликает, а не бежит от нее прочь.

Понимает ли она слова или ей доступна лишь смерть?

Кажется, понимает – когда Тео Мондрагон направляет на нее мачете.

Стейси Грейвс бросается вперед, Тео Мондрагон отводит мачете для удара, чтобы разрубить ее пополам, но в последнюю секунду она уворачивается, скользит под замахом и оказывается у него за спиной.

На миг он сбивается с ритма, потому что лодка качнулась, и Стейси Грейвс, обхватив его сзади, тянет за челюсть, как и Лету. Она швыряет Тео в сторону, даже не пытаясь разорвать ему лицо пополам, и он врезается в край пирса, футах в пятнадцати от лодки.

Тео Мондрагон машет руками и ногами, напрягает плечи, тело смыкается вокруг неподвижного пирса, слышен хруст. Наверное, сломался позвоночник, ведь человек так складываться просто не может.

Тео Мондрагон падает, и на миг кажется, что его примет пустое зеленое каноэ, но туда летит лишь его мачете.

Стейси Грейвс, проследив, как он медленно, по капле, стекает в открывшую ему объятия воду, может быть, даже оценив это по достоинству, оглядывает красную кромку воды – и оборачивается к Джейд.

– Нет, – невольно шепчет Джейд, будто способна ее остановить. Она и не пытается. Скорее просто молится.

В ответ на ее мольбу ночь раскалывается надвое – от выстрелов?

Четыре пули четко ложатся в спину Стейси Грейвс, швыряют ее тельце вперед, и она боком скользит по поверхности озера Индиан, вопреки всем законам физики.

Это шериф Харди. Умирая, он спасает Джейд, он не позволит ей погибнуть в озере, как погибла его дочь.

Так поступают отцы, ведь это их прямая обязанность.

Выстрелив четыре раза, Харди мешком падает в воду, а Стейси Грейвс уже над озером, в котором он только что исчез. Как в Кровавом Лагере в тот год, когда Харди было одиннадцать лет, она хочет добраться до него, прорваться сквозь воду и снова не может. Пытаясь сохранить себе жизнь, Джейд отталкивается и уходит под воду, отчаянно сучит ногами, выныривает и оказывается среди плавающих мертвецов. Рядом, лицом вверх, – мистер Холмс. И Мисти Кристи. Мимо на доске для серфинга проплывает Лаки, водитель школьного автобуса, что есть силы гребет длинным голубым веслом, вперед, подальше отсюда. На пару секунд он ловит взгляд Джейд, умоляя ее молчать, не шуметь, позволить ему ускользнуть незамеченным, но врезается в зеленое каноэ на пути, теряет равновесие и плюхается в воду.

Падая, он ударяется подбородком о доску, его язык пляшет на зернистой поверхности. Когда Лаки появляется над водой, чтобы глотнуть воздуха – подбородок в крови, глаза мечутся в панике, – Стейси Грейвс тут как тут, дыры в груди и плечах даже не кровоточат, зияющие кратеры просто почернели по краям.

Она поднимает Лаки за хлипкие волосы и медленно, нацеленно, будто ставя эксперимент, сует другую руку прямо ему в грудь и вращает влево-вправо как бур, чтобы легче проникнуть внутрь. Но не вытаскивает сердце Лаки, просто сжимает, и вот он уже обвис, окончательно превратившись в мертвый груз.

Отпустив тело Лаки обратно в воду вместе с его сердцем, Стейси Грейвс смотрит на Джейд, ступает по кровавой воде, а вокруг Джейд – ее мертвые друзья и враги… Не может быть, она ведь не последняя девушка… она лишилась девственности шесть лет назад, почти семь. Но кроме нее сделать это просто некому. Она единственная, кто может дать бой слэшеру?

То есть последняя девушка – это она?

Джейд трясет головой, это неправильно… но Стейси Грейвс жила в докиношную эпоху, когда не было ни Джона Карпентера, ни Уэса Крэйвена, ни Джейсона, ни Призрачного Лица, и ей не понять, что именно, по мнению Джейд, идет не так.

Я не готова, хочет сказать ей Джейд. Я не могу… не смогу… я никогда…

Но это не имеет значения.

Стейси Грейвс бросается вперед, хочет схватить Джейд за волосы, как только что Лаки, но у Джейд нет волос, и Стейси Грейвс не за что ухватиться. Пальчики скребут по щетинистому черепу, но Джейд удается ускользнуть. Она ныряет и погружается в мир безмолвия. Над ней Стейси Грейвс грызет поверхность воды, кажется, визжит, как во время нападения на Харди. Ее челюсть снова выходит из сочленения, и она встает, чтобы вправить ее на место.

Джейд тем временем отплывает дальше, под лодкой из обмякшего картона. Как можно тише поднимает голову над водой, сбоку от лодки-библиотеки. Сомнений нет – с борта, опустив лицо в воду, словно что-то уронила и хочет найти, свешивается Конни.

Джейд дышит глубоко и медленно, вдруг снова придется нырять, борется со слепой паникой. Неужели роль, отведенная Лете, досталась ей? Лета бы точно справилась, а Джейд, она… просто девочка-ужастик, фанатка фильмов ужасов.

Услышав шум, Джейд поднимает голову. По мелководью удирает Ли Скэнлон, бежит в сторону главной улицы.

Стейси Грейвс несется по поверхности озера, босые ноги издают хлюпающие звуки, платье рвется у нее за спиной, потому что зацепилось за мачете, торчащее в высоком борту зеленого каноэ, именно так мачете оставил Квинт – нет, так его уронил Тео Мондрагон.

Сейчас не время искать параллели между кино и реальным миром, говорит себе Джейд.

Она слышит первый, если не последний крик Ли, выныривает, хватает мачете за рукоять, выдергивает его – это не так легко, как кажется, – и снова кидается в воду, словно зачехляя лезвие в ножны.

Ты сможешь, твердит она себе, сможешь. Ты справишься со Стейси Грейвс. Ты должна! Она убила мистера Холмса. Она убила Тео Мондрагона. Она убила Лету, настоящую последнюю девушку.

Стараясь не поднимать волн, Джейд по-собачьи гребет вдоль борта, подальше от места, где ее караулит Стейси Грейвс. Первое тело, на которое она натыкается и под прикрытием которого решает двигаться дальше, – Джослин Кейтс, она жива, но прикидывается покойницей и глазами яростно сигналит Джейд – плыви дальше, меня здесь нет, ничего не говори.

Джейд отпихивает ее – человек, которого она приняла за мертвеца, строит ей глазки? И тут же понимает свою ошибку: Стейси Грейс замечает даже это едва уловимое движение и несется сюда, как психопатка из «Занавеса», точно и мягко стелясь над водой.

В фильме, кстати, эпизод идет в замедленной съемке, все очень красиво и безмятежно. А в жизни, на озере Индиан, все укладывается в две жуткие секунды.

Джейд вновь ныряет, но Стейси Грейвс удается схватить ее за плечо и вонзить острые пальчики в кожу, поймать сухожилие и кость. Она тащит Джейд вверх, и прогорклый запах – гниль, разложение, лосина – врывается в нос, рот, легкие Джейд.

Стейси Грейвс тащит ее все выше, выше, возможно, плохо представляя рост жертвы, плечо буквально вопит от боли, как и шея, и первый порыв Джейд – детская реакция: вытянуть руку и схватить Стейси Грейвс за запястье, ослабить хватку, как это хотела сделать Лета.

Но у Леты ничего не вышло, так?

И Джейд обеими руками обхватывает рукоять мачете, зная, что нанесет всего один удар, – и рубит справа налево, вкладывая всю силу, что копилась в ней последние шесть лет, все крохи гнева и неприятия, всю несправедливость и обиду, и слышит свой крик, так кричит в роковую минуту настоящая последняя девушка, не специально, это выходит само собой, вся ярость, что сидит у нее внутри, рвется наружу, она – Констанс из «Перед самым рассветом», она наконец созрела для борьбы и не хочет отдавать свою жизнь, отказывается умирать, не будет больше терпеть даже малое издевательство, и, и…

Мачете еще хранит фабричную заточку, Джейд крепко сжимает рукоять, и Стейси Грейвс становится все труднее удерживать Джейд, она ведь маленькая, как и положено восьмилетке.

Джейд больше не кричит, ярость не застилает глаза, она вновь обретает способность видеть – и вгоняет острие мачете примерно на дюйм в ребра Стейси Грейвс, но толку от укола не больше, чем от пуль Харди. Скорее, меньше.

Стейси Грейвс смотрит вниз, отпускает Джейд, чтобы извлечь из себя источник беспокойства, и Джейд уходит под воду – наверное, в последний раз. Стейси Грейвс отвлекаться больше не на кого. Теперь она по-детски, как ей и положено, присядет на корточки, подождет, когда оставшаяся в живых девушка вынырнет глотнуть воздуха, так? Будь у Джейд все мачете мира, это ничего не изменит, так?

Но… почему столько лет назад крюк пробил защиту Стейси Грейвс, а мачете нет? Потому что Джейд – не настоящая последняя девушка? Из-за этого нож в ее руках перестает быть ножом? Что-то здесь не стыкуется.

Сталь, спохватывается Джейд. Сталь, чтоб ей пусто было!

Мачете делают из стали, потому что оно должно быть острым. И сейчас – двадцать первый век. Кристин Джиллетт рассказывала, что купила железный крюк за два доллара в жестяной лавке. Ключевое слово: железный!

Материя, из которой соткана Стейси Грейвс, поддается железу. А стальному мачете – нет.

Будто у Джейд под водой найдется что-нибудь железное.

Вот и все, это конец. Джейд ни перед кем не извиняется, ни о чем не сожалеет, ни к кому не обращается с последним словом. Но она точно не позволит Стейси Грейвс себя выпотрошить! Не доставит ей такого удовольствия. По крайней мере, говорит себе Джейд, моя челюсть останется при мне… Она выдувает из себя весь запас воздуха, взмахивает руками в стиле баттерфляй – и уходит вниз, еще ниже, в непроницаемую тьму.

Секунд через тридцать ее тело взбрыкивает, рот открывается, глотает изрядную порцию холодной воды, и – что тут сделаешь – она борется за жизнь, цепляется за поверхность…

Джейд хватает ртом воздух, но не успевает толком вдохнуть, потому что извергает из себя воду, тело брыкается, руки вылетают из воды, пальцы пытаются за что-нибудь зацепиться…

И находят… лодыжку Стейси Грейвс!

Джейд смотрит на прогнивший балахон, а Стейси Грейвс – на нее, сверху вниз.

Она вновь вставляет челюсть на место, изящно сбрасывает руку Джейд, садится на корточки и смотрит Джейд прямо в глаза, исторгая острый, маслянистый запах опасности.

В киноверсии этой истории Джейд нашла бы на дне озера крюк для выемки грунта, взмахнула бы им и вонзила острый конец прямо Стейси Грейвс в висок. Но Лета права: в реальной жизни все иначе.

Стейси Грейвс наклоняет голову, смотрит не на лицо Джейд, а на ее… череп? Никогда не видела лысых девушек, так?

Джейд закрывает глаза, не в силах прервать этот осмотр: Стейси Грейвс шмыгает носом, обнюхивает ее череп, стараясь понять, что это за странное существо женского рода. Джейд знает, что сопротивляться бесполезно, но все равно сжимается и скользит под самой поверхностью, и ей кажется, что она – Харди в одиннадцать лет, прячется под водой, а Стейси Грейвс стоит прямо сверху, не в силах до него добраться, потому что озеро для нее проклято, проклято нечестивым хором Иезекииля, которому не нужны порочные гости вроде этого маленького монстра в детском обличье.

И тогда Джейд находит в душе точку покоя.

В ее голове, на последних каплях кислорода, проносится мысль. Нет, образ: мальчишки, крича от радости, швырнули Стейси Грейвс в озеро, и она висит над водой, отскакивает как мячик, потому что для нее эта поверхность – твердая. Но если охотник на лосей, мистер Билл, много лет назад зацепил ее под водой крюком, значит, чехол, в котором она пряталась, погрузился в озеро, когда поднялась вода, то есть она может быть под водой, просто… ей не попасть туда самой. А принять ее в свои воды озеро может! Ведьму нельзя туда швырнуть, нельзя бросить, но…

Джейд ждет, и вот нос Стейси Грейвс оказывается прямо над ее лбом. Правой рукой, не той, что предназначалась для самоубийства, она взрезает поверхность воды и цепляет пальцами почерневшие корешки зубов Стейси Грейвс, потому что единственная слабина Озерной Ведьмы – кроме, пожалуй, железных крюков – ее свернутая челюсть.

И Джейд, собрав последние силы, резко дергает ее за челюсть вниз и слышит, как в маленьком черепе Стейси Грейвс скрипят кости. Не ослабляя хватку, Джейд тянет ее в озеро, снова толком не выдохнув, и – да, да, да! – лицо Стейси Грейвс погружается под воду, а за ним и все тельце.

Острые сломанные зубы вгрызаются в пальцы Джейд, кажется, даже прокусывают их. Она продолжает тянуть, тащить, и ярость Стейси Грейвс уступает место страху, с воплями она уходит под воду, пытаясь за что-нибудь уцепиться и остаться наверху.

Джейд тянет ее глубже, еще глубже, обе замирают, и Джейд прижимает Стейси к себе, крепко обнимает руками и ногами, заключает в клетку. Поначалу маленькое тельце бьется и извивается, но потом, благодарно и медленно, затихает, затихает настолько, что… сквозь воду Джейд слышит музыку – или это конец фильма?

Она отпускает Стейси Грейвс, и та просто висит, неподвижно уткнувшись в ил.

Вдруг в мутной воде возникает большая бледная рука, хватает тонкую лодыжку Джейд и тянет ее прочь, вниз, в реальный и вечный мрак морозилки Иезекииля.

Джейд в панике, последний глоток воздуха давно израсходован, и она трепыхается, не может подняться на поверхность, и все же оно того стоило. Убить слэшера – и умереть. Взаправду, по-настоящему стать последней девушкой, прямо здесь, в самом-самом конце!

Тело Джейд бьется в конвульсиях, предатель-рот открывается и глотает воду, озеро запускает ей в грудь ледяные пальцы, и какая-то часть ее понимает: вот и смерть, она приходит не легко и просто, сначала тебя охватывает паника, и ты…

Джейд видит еще одну руку… не снизу, а сверху! Не успевает Джейд что-то понять, как рука хватает ее за комбинезон – и выдергивает на поверхность.

Это Лета Мондрагон!

Она не идет в замедленной съемке по коридору школы Хендерсона, волосы, вымытые лучшим шампунем из телерекламы, не развеваются сверкающим ореолом. Нет, сейчас она задыхается, кровь струйками стекает по лицу из выемки, которая раньше была бровью, и глаз больше не двигается вместе с другим, но самое страшное – ее челюсть. Она вывернута с корнем, треснула, и подбородок висит низко и криво. И если челюсть хоть как-то держится, не оторвалась и не улетела в сторону, то исключительно благодаря регулярным маскам из увлажняющего крема – кожа до того эластичная, что держит всю челюсть.

Если она пережила такое насилие, что ей удар головой о борт лодки? Некоторые девушки просто не умеют умирать.

Джейд хочет прижаться к Лете, но не может, потому что в груди разливается обжигающий холод – это воздух, прекрасный воздух, вытесняющий озерную воду. Джейд выворачивает прямо на Лету, и та не против, не возражает, не отталкивает ее. Она держит Джейд столько, сколько может, потому что отдала себя всю без остатка, и силы ее покидают.

Джейд тянется к ней, чтобы тоже ее спасти, но в этом нет нужды: Лету подхватывает Бэннер Томпкинс – это он здесь настоящий спасатель, и поднятая им волна отталкивает Джейд.

– Она… Она смогла! – восклицает Бэннер, поворачиваясь, чтобы все, кто еще остался, увидели подлинного героя – Лету Мондрагон, последнюю девушку. – Ей это удалось! – восклицает Бэннер, уже громче, поднимается с Летой, держит ее, как трофей, как героя, а Лета, человек воспитанный, качает головой, воздавая должное слэшеру, раз он этого заслуживает, но освободиться из объятий Бэннера и переключить внимание на Джейд не может. Лета замирает на вздымающейся груди Бэннера, ее длинные волосы свисают до самой воды, отчего сцена лишь выигрывает, становится более совершенной.

Джейд не будет плохим парнем, который разрушит идиллию – нет, она будет совсем плохим парнем.

Еще хуже, чем о ней думает Пруфрок.

Она опускается в холодную воду, чтобы исчезнуть, и плывет по-лягушачьи в сторону, пробираясь сквозь полузатонувшие поплавки, сквозь свисающие с них холодные мертвые руки, сквозь кровь, что клубится вокруг ее вытянутых пальцев.

Слезы под водой не видны.

Но там холодно.

Джейд выныривает, глотает ночной воздух, который не согревает, и ищет опору, чтобы удержаться на поверхности.

Городское каноэ!

Джейд карабкается через борт, забирается внутрь, плечо болит, хоть кричи, пальцы пульсируют, раненая нога затекла и отяжелела. Она падает на сиденья, прижимается лицом к зеленому стеклопластику, смеется, рыдает, ненавидит всех и вся, но все это любит и ни на что не променяет.

Наконец она переворачивается на спину, над головой – лишь звезды. Так она и плывет, покачиваясь, отстраненная от жизни, вымотанная до предела, представляя себя на плоту мертвецов, а на ее фоне идут заключительные титры…

Под скамейкой ее рука натыкается на мачете. Джейд поднимает его, осматривает, словно какую-то диковинку и, стараясь быть крутой, вроде Квинта, втыкает его в борт каноэ. Мачете падает, она пробует еще раз, встает для замаха, и ей все-таки удается вонзить острие мачете в лодку как полагается.

Джейд садится в каноэ боком, перебрасывает ноги через борт, свешивает голову через другой борт, и в тысячный раз представляет себя Алисой в конце фильма «Пятница, 13-е», когда уже никто не кричит, и Алиса, тяжело вздохнув, начинает грезить о том, как двери ее сна открываются для Фредди, для всего Золотого Века.

Еще секунда – и из воды выпрыгнет Джейсон, обхватит ее сзади, и тогда – жизнь удалась, так? Абсолютно удалась, да. С ужасом покончено, долгая ночь подошла к концу, и пока нет никаких трудных вопросов, которые ждут ответа.

Это лучшая затравка за всю долгую и богатую историю затравок.

Джейд делает вдох, чтобы подготовиться к следующей части, рука машинально нащупывает рукоятку мачете.

– Последний испуг, – цитирует она.

Как по команде позади раздается сильный всплеск, и, поскольку Джейд готова, поскольку знает этот хренов жанр как свои пять пальцев, она встает на колени и резко оборачивается, заносит мачете и кричит что есть мочи.

Но ей так и не удается никого разрубить. Возможно, мачете для этого не приспособлены. Они вонзаются на несколько дюймов – и замирают.

Только… только это не Стейси Грейвс!

Это отец Джейд, Открывашка Дэниэлс, каким-то образом доплыл сюда, борясь за жизнь, глаза и части головы нет, он судорожно вцепляется в Джейд, норовя утащить ее с собой в прошлое. Потому что Летина доска с гвоздем его не убила, ведь Лета – существо слишком чистое, чтобы убивать вот так, без причины. Мир не позволит ей нанести смертельный, окончательный удар.

Это удел таких, как Джейд.

Мачете даже не пробивает ему шею, но и этого достаточно. На сей раз кровь – жизнь – вытекает из него по-настоящему, она обволакивает лезвие, единственным глазом он смотрит на Джейд, и она говорит ему то, что всегда хотела сказать, единственное и сокровенное:

– Я доверяла тебе, папа.

Она отводит мачете назад, и он проваливается под воду – озеро Индиан заглатывает его, Утонувший Город зовет к себе, а Джейд, теперь уже преступница, индианка, прижавшая ухо к железнодорожным путям, как в фильме «Останься со мной», смотрит в сторону, и чувства ее обострены до предела.

Она гораздо ближе к пирсу, чем предполагала, так?

Ей не случайно показалось, что за ней наблюдают – это Тиффани Кени.

Она продолжает вести съемку своим телефоном.

– Нет, – пытается объяснить Джейд, но голос звучит слишком тихо, – ты не понимаешь, он… он…

Она сдается.

Что толку?

Джейд закрывает лицо руками и кричит, кричит и дергает ногами, а когда в следующий раз поднимает голову, ее уже отнесло от пирса, в Пруфроке горят красные и синие огни, над деревьями стрекочут вертолеты.

Понеслось!

Джейд внимательно смотрит, всем сердцем тянется к той стороне озера, но ее обагренные кровью руки остаются здесь. Одной она хлопает себя по нагрудному карману в поисках сигареты, которой там точно нет, снимает крышку с мини-холодильника и начинает ею грести: два натужных гребка справа, два слева, и так постепенно и бесшумно, прикладывая неимоверные усилия, она пересекает темную гладь.

Она снова плачет, потому что час пробил. Час ее последнего бегства. После того, что Тиффи записала на свой телефон, назад пути нет. Джейд никогда не везло, и все истории о ночной резне замкнутся на ней, окажется, что она убила не только своего отца, но и всех остальных, кровь на воде – это ее заранее спланированная месть городу, который ее отверг, как в свое время не принял и Стейси Грейвс. Доберутся и до сочинений по истории, которые она посылала учителю. Вот они, доказательства, куда уж больше.

Тео с Летой и не думали подставлять Джейд, она все делала сама, все эти годы.

Пути назад нет. Это конец. Так и должно быть. Мистер Холмс мертв, шериф Харди мертв, а она теперь вполне официально – убийца.

Даже если Пруфрок ее примет, что ей там делать?

Джейд опускает весло – крышку мини-холодильника, проводит пальцами по нашивке с именем на комбинезоне, отстегивает обе сережки. Одна с лицом комика, другая с лицом трагика, сложи их вместе – вот тебе и слэшер. Чем не тема последней работы для мистера Холмса? Слэшер – окровавленная монета, подброшенная в воздух, то улыбается, то хмурится, потом снова улыбка.

Только бы эта монета никогда не приземлялась!

В последний раз Джейд сжимает в кулаке сережки – тыльная сторона пальцев сочится от укуса Стейси Грейвс, – вытягивает руку над водой, разжимает и, вслушиваясь в легкий всплеск, закрывает глаза – мысленно увидеть, как сережки кружатся и тонут, одна смеется, другая плачет.

На берегу – вереница темных домиков на меловом обрыве. Кровавый Лагерь. Будь рядом лучшая подруга, хоть какая-нибудь подруга, Джейд показала бы губами на это место, поведала, как однажды веселой ночью у костра ее там зачали, в этом она почти уверена. А теперь… теперь в одной из этих темных хижин ее найдут голодной и замерзшей, так. Девочка-ужастик превратится в усохшую мумию, ею полакомятся черепахи, еноты и вороны, она застынет, прижав колени к груди, а сердце наконец упокоится там, где ему и положено быть.

Но свою роль Джейд все-таки сыграла. Она завопила как оглашенная и, собрав все силы, вогнала руку в глотку убийце. Может, в ту минуту она и стала последней девушкой? Ненадолго, но все-таки?

Пожалуй.

Джейд сбрасывает за борт свою именную нашивку, и «ДД» тоже тонет, потом вылезает из комбинезона, рубашек и белья, выкидывает их за борт, сначала ежится от холода, потом берет крышку мини-холодильника и начинает грести. Ей не хочется умирать здесь, в зеленом каноэ, ее место там, наверху.

– Мамочка, я иду домой, – поет она, продолжая грести, зубы стучат, плечи дергаются, руки онемели, а у мамы, к которой она обращается, за поясом охотничий нож, мама, с которой она разговаривает, готова порешить целый лагерь вожатых, если кто-то не так посмотрит на ее дочь.

Джейд энергично гребет к берегу.

Скорее бы!

Последняя глава

Из хижины Джейд заставляет выйти вовсе не рассвет, который занимается над Терра Новой, а зарево пожара.

Скорее всего, устроила его именно она, бросив зажигалку в гору лосиных туш. И огонек все-таки уцепился за горстку волос, переметнулся на шкуру, нашел траву, на ощупь добрался до деревьев… и вот национальный заповедник Карибу-Тарги охвачен огнем. Впервые за пятьдесят лет. Главный кошмар для любого жителя Айдахо ползет с одного дерева на другое, кроны швыряются друг в друга искрами и угольками, будто в расход пустили гигантскую коробку спичек.

Джейд, извиняясь, сочувственно качает головой, но на губах играет улыбка – его величество случай, так?

Или это постарались боги слэшеров?

– Фильм «Сожжение», – говорит она очевидное. – Восемьдесят первый год, Алекс.

Пожалуй, это главный слэшер, где действие вращается вокруг пожара, однако настоящий лесной пожар, а не вышедший из-под контроля розыгрыш, показан гораздо раньше, в фильме «Добыча». Действие начинается с пожара, в котором горит ни в чем не повинная семья, одна из жертв изуродована почище Кропси, появившегося несколькими годами позже, там группа подростков собралась на пикник. «Добыча» шла на экранах не больше недели, году так в восемьдесят третьем или восемьдесят четвертом. Между прочим, фильм сняли в семьдесят восьмом году, то есть, в отличие от других слэшеров Золотого Века, «Добычу» не слепили по лекалам «Хэллоуина», скорее она принадлежит к той культурной волне, что сочетала в себе «фильмы второго класса» семидесятых и итальянского джалло шестидесятых плюс работы в духе Хершелла Гордона Льюиса – был такой режиссер Шон Каннингем, в начале семьдесят девятого он дал объявление в журнале «Вэраэти» с предложением профинансировать небольшой фильм ужасов, действие которого происходит в пятницу, тринадцатого.

Но дело не в названии. Просто когда снимаешь слэшер, нельзя жестоко обращаться с животными (кстати, вспомните несчастную змею из «Пятницы, 13-го»), точно так же нельзя поджечь лес для пущего эффекта. А ведь Джейд знала, что этим кончится, так? Вот и цитирует, сидя здесь, в Кровавом Лагере, знаменитые эпизоды из слэшеров, так?

Кому ее слушать, кроме нее самой?

Джейд всегда мечтала быть Рэнди из «Крика» (Сидни из второго «Крика», примерявшая на себя роль Кассандры, понимающе бы кивнула, ведь в третьем «Крике» она станет настоящей Кассандрой-на-видео), но на деле она скорее Безумный Ральф из «Пятницы, 13-го».

Ей точно не стать «Девушкой, которая спасла Пруфрок». По крайней мере большую часть Пруфрока.

Она ежится от холода – перед рассветом всегда холоднее – и отводит глаза от пламени, пожирающего Терра Нову и Национальный заповедник, а может, и весь Айдахо в придачу. Наверное, и Пруфрок сейчас следит за трагедией с другой стороны озера.

В озере плавает десять или пятнадцать порубленных на куски трупов, казалось бы, куда больше, так нет – получите вдобавок лесной пожар.

– Ну, извините, – обращается к горожанам Джейд и думает: был бы здесь мистер Холмс, покачал бы головой, мол, ту еще шутку она отколола, всем шуткам шутка.

Она поворачивается к зареву спиной, чтобы хоть немного согреться, и видит белый меловой обрыв за Кровавым Лагерем. Харди говорил, что в его времена это считалось отличной шуткой: забраться на самый верх и показать оттуда голый зад – всем сразу.

Да, номер что надо.

Джейд виновато ухмыляется – для улыбок время не самое подходящее – и, покачиваясь на пятках, представляет себе гигантский водоем слева от обрыва. Когда-то она мечтала спустить воду и залить всю долину, так, смеха и забавы ради, но еще и потому, что очень хотелось увидеть Утонувший Город, а не просто мастерить его диораму на уроке рисования.

Если огонь сожрет эту сторону озера, пронесется через Кровавый Лагерь и доберется до Пруфрока, следующие поколения школьников будут делать диорамы Плезант Вэлли, потому что все остальное сгорит дотла.

Итог предрешен: ветер дует именно туда, небо чистое, ни облачка, и надежды на то, что природа все зальет своим огнетушителем, нет.

Можно взобраться на утес, когда пламя подберется ближе, но… так ли ей этого хочется? Лучше просто сидеть в хижине, обняв колени, и покачиваться. Можно представить, что мерцание на окнах – это просто горящий в ночи лагерный костер. И призраки погибших здесь детей, почуяв тепло, запоют у костра какую-нибудь песню, сочинят на ходу про то, как обрушилась дамба, и…

Джейд перестает качаться взад-вперед.

Она снова смотрит на меловой обрыв.

Харди не просто так рассказал ей про номер с голой задницей, так? Еще он вспомнил… Когда это было? Год назад, она готовила интервью по второму разу. Блин!

Харди рассказал ей про другого шерифа, который тогда спас Плезант Вэлли от пожара, он вышиб окна будки управления дамбой, поднял уровень воды в озере, и пламя удалось погасить.

Джейд снова смотрит на откос.

Что, если?

Если ветер понесет огонь к озеру, а озеро поднимется… Может, сработает?

Харди нет, он не приедет к дамбе, окна в будке управления не вышибет. А в Пруфроке все горюют из-за погибших друзей и родственников, кто-то в спешке пакует вещи в легковушки и грузовички, потому что на них катится великая беда, Плезант Вэлли приходит конец, тому, что когда-то затеяли Хендерсон и Голдинг, конец.

А если нет?

Джейд встряхивает руками, словно подгоняя кровь к кончикам пальцев, и в пятидесятый раз с тоской вспоминает об утопленном комбинезоне. Вчера вечером это был красивый и даже необходимый жест, но как быть на следующее утро?

Зато это придает ей сил, так? Да, она скинула с себя броню, принесла ее в жертву озеру, но последний бой впереди. Джейд ненавидит Пруфрок всеми фибрами души, у нее не хватит пальцев рук и ног, вообще не хватит никакой арифметики, чтобы посчитать, сколько раз она его ненавидит, но это вовсе не значит, что она позволит ему сгореть прямо у нее на глазах.

Прихрамывая, она идет к хижине номер шесть, где хотела устроить себе «Мавзолей», «Морг на горе», «Могильный холм», поднимает разболтанную половицу и достает новенький обоюдоострый топор, который украла в далеком детстве, чтобы отделать любого, кому вздумается последовать за ней в ее пристанище.

Джейд не волочит его за собой, хотя смотрелось бы круто, просто держит у бедер и бежит к обрыву. Нижние десять футов усеяны старыми ржавыми прутьями, вбитыми в скалу для подъема. Джейд проверяет их, опирается всем весом – плечо молит о пощаде, пальцы кричат от боли – и начинает карабкаться на гору в одном нижнем белье, при ветре двадцать миль в час.

Прутья кончились, теперь вся надежда на пальцы рук и ног – порода крошится, ломаются ненадежные корни, через правое плечо перекинут топор, нижний край втыкается ей в спину всякий раз, когда приходится тянуться.

Джейд знает – Лета Мондрагон с такой задачей справилась бы как нечего делать, но ей сейчас оказывают медицинскую помощь в палатке, репортеры уже делают из нее героиню, запечатлевают ее подвиги в камне.

И Джейд глубже вгоняет окровавленные кончики пальцев в расщелины, усерднее скребет коленями по поверхности скалы. Есть! Она переваливается через край обрыва и ложится на спину, задыхаясь, прижимая топор к груди.

Но это не все.

Она опирается на колено, потом на три точки, боясь, что, если сразу встанет, просто свалится вниз с обрыва, и что есть силы бежит вперед, держа топор обеими руками.

Десять-двенадцать минут – и перед ней дамба, как большая игрушка, что свалилась с орбиты, верхняя бетонная губа не ниже футов двадцати. Значит, и воду можно поднять до такого же уровня, если убедить Дженсена Бэнкса, смотрителя, вывести рукоятки на панели управления в крайнее положение.

Может, он ее вспомнит – все-таки столько сделал докладов для младших классов? Джейд неимоверно страдала на его выступлениях от скуки, издавала громкие стоны, не заботясь, что ее услышат.

Хоть бы вспомнил!

Бежать становится труднее, постепенно Джейд обволакивает дымом, она сгибается и кашляет с самого дна легких, будто вдыхаешь пачку сигарет сразу, а потом, не успев отдышаться, – еще одну.

Девушка с черными легкими упрямо движется к цели.

Девушка с ежиком на голове не останавливается.

Наконец она выбегает на ровный хребет дамбы, с трудом удерживая равновесие из-за громоздкого топора. Рухнешь на сухую сторону дамбы – и лететь тебе вниз не долететь.

Джейд откидывает топор за спину, придерживая рукоятку.

Так лучше, но все равно не очень.

Приходится перейти на шаг – до будки ярдов пятьдесят, Джейд старается идти размеренно и ровно, Дженсен, наверное, уже прилип к дверному глазку – что за девица пожаловала сюда в нижнем белье, да еще левую ногу подволакивает?

Она стучит по двери тыльной стороной топора, но в ответ ни звука, и она стучит сильнее, настойчивее.

Все равно тишина.

Надо было проверить, стоит у дороги грузовик Дженсена или нет. Дженсен наверняка увидел аварийные огни внизу, в Пруфроке, так? Увидел и поплелся туда, посмотреть, может ли чем-то помочь. Либо так, либо его предупредила Служба лесничества, мол, пожар, огонь идет в его сторону, он перевел управление дамбой в автоматический режим и покинул пост.

Так или иначе, Джейд достает из-за спины топор, из последних сил замахивается – сейчас разнесет дверь в щепки, как Джек Торранс в «Сиянии».

На двери остается лишь легкая вмятина.

Дверь из металла, прочного и плотного.

Новый замах, Джейд хочет сшибить ручку двери – мимо, но со второй попытки попадает.

Дверная ручка с грохотом летит в озеро.

А дверь, как была надежной и прочной, так и остается.

– Блин, блин, блин! – негодует Джейд, обращаясь ко всему вокруг, ко всей природе, которую тоже надо спасти.

Ей очень не хочется, но она втягивает воздух и, как канатоходец, начинает обходить будку управления. Окна есть на всех стенах, но единственное, к которому можно подобраться, встать возле него – напротив двери.

На полпути босая нога Джейд натыкается на острую крошку гравия, ржавую шляпку гвоздя, или еще невесть что, и она раскидывает руки в стороны, чтобы не упасть, начисто забыв о топоре.

И топор падает, падает, острием цепляет бетонный выступ как раз между ног Джейд, хотя логичнее было бы в одну из них вонзиться, он отскакивает в сторону и летит назад в суперзамедленной съемке – так медленно, что даже неспортивная девочка-ужастик успевает плюхнуться на задницу, свесить ноги над водой, правой подтолкнуть к себе головку топора и схватить обеими руками.

Падение отсюда ее не убьет, но как выбраться из воды, если до ближайшей суши – четверть мили?

Медленно, осторожно ступая пораненной правой ногой, Джейд поднимается, судорожно вцепившись в топор и следя за равновесием.

Удача на ее стороне, почти.

Она огибает угол, тут хребет дамбы чуть шире – и стучит по оконному стеклу топором.

Дженсена внутри нет.

– Ну, извините, – обращается она к смотрителю и ждет, когда дым слегка рассеется, чтобы получше замахнуться, но тщетно. Дым валит вовсю, как от поезда в туннеле, все гуще и гуще.

И Джейд все сложнее держать равновесие.

Всякий раз, когда доктор Уилсон проводил медосмотр в начальной школе, пока она еще на этот медосмотр ходила, ей никогда не удавалось устоять на одной ноге, закрыв глаза.

Она шаталась и едва не падала.

Вот и сейчас. Глаза открыты, а что толку?

Джейд стучит топором по стеклу, не замахиваясь, просто ждет, что большое окно разлетится вдребезги, ведь оно знает, что это топор, так?

Что за дурость.

Она чуть отходит назад, не зная точно, верно ли действует, вообще верно ли все это.

В замах она вкладывает всю накопившуюся в детстве злость, все шесть лет, когда родители других детей насмехались над ней, а учителя за то, что ее тошнило, отправляли к директору – чего только не было. А потом – домой, к Открывашке Дэниэлсу и его грязной посуде.

Джейд, сама себе удивляясь, орет во всю мочь, переносит вес тела вперед, и…

Топор отскакивает, с такой силой, что летит ей прямо в лицо. Она успевает увернуться и видит, как топор крутится вдоль сухой стороны огромной дамбы, возможно, даже ее не задевая.

– Как так? – изумляется Джейд.

Хотя все понятно: в это окно однажды стреляли, а раз в лесу со стороны Пруфрока полно охотников, окна армированы, так?

Ну, конечно!

Но ее усилия не пропали даром: в центре окна возникла трещина. Такие бывают на лобовом стекле машины, когда отлетит камешек. Сквозь клубящийся дым Джейд подносит руку к рассыпчатой выемке, нажимает указательным пальцем, будто это пусковая кнопка, – и окно проваливается внутрь.

Джейд кивает – спасибо, боги слэшеров! – и через дыру лезет внутрь, на стол возле окна, собирая коленями и ладонями осколки и крошки, а сама рыщет глазами – где тут циферблаты и переключатели, рычаги и колесики?

Все здесь, и их больше, чем хотелось бы.

А инструкции нет…

– Блин, – шипит Джейд.

Тут никакой слэшер не поможет.

Кажется, есть фильм про подводную лодку или маяк, но какая от него помощь? «Я тону! Спускайте воду!» – эту дежурную шутку всегда вспоминали перед лекциями Дженсена Бэнкса.

Что она может сделать? Лучше хоть что-то, чем ничего. Самое простое – надавить на большой центральный рычаг и из положения «три четверти вниз» перевести его в положение «до упора вверх».

Повернув два колеса на задней стенке почти до конца направо, Джейд решает, что теперь их надо перетащить до упора влево. Ведь дамба – это гигантская затычка. Разве нет?

В доказательство того, что она все делает правильно, лампочки начинают дружно мигать, подавая сигнал тревоги, сверху раздается голос робота, который не спрашивает, любит ли она фильмы ужасов – сколько раз она мечтала услышать этот вопрос! – а велит Дженсену привести в действие уровни «1» и «2», иначе сток воды сократится и, если не принять мер, возникнет обратное избыточное давление.

– Именно! – радуется Джейд, кивая на дело своих рук.

Она проводит пальцами по приборной панели, словно проверяя, что еще можно сделать. Нажимать больше не на что, поворачивать нечего, и она плечом открывает дверь изнутри.

Ее буквально выбрасывает наружу, но Джейд этого ждала и знала, что надо крепко держаться за дверную ручку. Будет здорово, если будка управления взорвется, оставив после себя огромное грибовидное облако, когда она будет уходить от нее по дамбе.

Сколько времени надо озеру, чтобы подняться?

Будет ли это быстро? До какого кирпича на берегу Пруфрока доберется вода?

Быстро, решает Джейд, и до последнего кирпича.

Увы, будка не взрывается – там нет взрывчатки, но Джейд все равно идет дальше, сжав руки в кулаки, сквозь дым смотрит на белый обрыв Кровавого Лагеря и вдруг останавливается…

Ничего себе дела!

От пожара улепетывает гризли. Не мусорный медведь, который угробил Дикона Сэмюэлса, мелькает в ее голове, нет, этого медвежонка она уже видела, и вот он изо всех сил старается не отстать. От мамы.

– Беги! – поторапливает Джейд и вдруг понимает, куда они бегут: прямо к ней, поверху, вдоль дамбы.

Она поворачивается и на всех парах несется назад, у нее один шанс из тысячи – поймать босой ногой круглую дверную ручку изнутри, потому что дверь осталась распахнутой.

Дверь качается под весом Джейд, больно хлопает ее ниже спины и пытается столкнуть вниз, выпихнуть наружу. Джейд все же подтягивает туловище, стараясь вылезти на плоскую крышу будки.

Она елозит взад-вперед, тяжелая дверь ударяет по болтающимся ногам, но… она карабкается, цепляется, все-таки переваливается на посыпанную гравием крышу и резко подтягивает ноги, чтобы острые зубы не успели их зацепить.

Когда она поворачивает голову, чтобы вглядеться в клочья дыма… мама-медведица с детенышем не прошли до будки и половины пути.

– Только не упадите, – шепчет Джейд, не желая выдавать свое укрытие, девять футов для медведицы, по крайней мере такой рослой – совсем немного… Почему они остановились?

Джейд смотрит им за спину, вдоль линии дамбы… Оказывается, они удирают не от огня, а от того, что тоже бежит от огня: мусорный медведь, здоровенный лохматый самец, его мех опален и дымится, морда в шрамах от когтей и зубов или от битвы с мусорными баками, какая разница.

Важно другое: как и в случае с хомяками, Джейд знает… все в Пруфроке знают – при удобном случае папа-медведь съедает малыша-медвежонка. Малыши – легкая добыча, к тому же вкусная.

Джейд стоит, трясет головой – нет, только не это, пожалуйста!

У края дамбы воздух прозрачнее, и медведь-громила виден хорошо: стоит, рассекая воздух массивными когтями, и ревет так, что все вокруг цепенеет, а потом… потом происходит то, что Джейд всегда считала ложью, во что никогда не верила, о чем всегда врали в передачах о дикой природе, от чего ее сердце начинает тарахтеть, как бензопила: мама-медведица подпихивает детеныша под себя, делает шаг вперед – и рычит еще громче этого мусорного гризли, губы ее трясутся, в ярости она брызгает слюной, и Джейд, хоть и не говорит по-медвежьи, прекрасно все понимает.

Эта мать говорит: если злодей хочет заполучить малыша, ему придется иметь дело с ней. Джейд, чтобы не разреветься, поднимает глаза к небу, и на мгновение дымовая завеса слабеет, сквозь нее просачивается зернистый солнечный лучик и падает в протянутую ладонь Джейд, она тянется к свету, стараясь удержать это чувство как можно дольше.

Послесловие

Прежде всего хочу поблагодарить служащего видеопроката из Уимберли, штат Техас, примерно в 1985–1986 годах. Это вы каждую пятницу, когда уроки заканчивались, тайком давали ораве восьмиклассников по пять или шесть фильмов про Фредди, Майкла и Джейсона, под обещание вернуть их первым делом с утра в субботу, без этого… даже не могу себе представить, какой тусклой и неприглядной была бы наша жизнь. Далее, хочу поблагодарить одного из пап тех восьмиклассников за то, что он всегда ждал, пока мы посмотрим две или три кассеты, а уже потом стучал по металлической двери гаража, где мы смотрели фильмы, пальцами Фредди. Мы соскакивали с провисшего дивана, где сидели дружной кучей, вылетали через боковую дверь и бежали так, как я не бегал больше никогда, из глаз моих катились слезы, рот буквально болел от широченной улыбки, а перед глазами зияла кромешная тьма.

Я бежал в эту тьму – и бегу до сих пор.

Дальше хочу поблагодарить тебя, читатель, за то, что бежишь вместе со мной.

Если бежать в меру быстро, если зажмуриться в меру крепко, если стиснуть кулаки в меру сильно и податься вперед в меру далеко, то мы вспомним, каково это – не просто испытывать ужас, но быть в ужасе до такой степени, что начинаешь хихикать, а потом и смеяться, и тогда, убежим мы или нет, уже не имеет значения, ибо то, от чего мы бежим, не способно согнать с наших лиц улыбку.

Далее, хочу поблагодарить некоторых писателей, которые, сами того не зная, приложили руку к написанию книги «Мое сердце – бензопила». Первый из них – это, конечно же, Стивен Кинг. Его рассказ «Плот» пронизывает «Бензопилу» насквозь. Думаю, никто не прочел этот рассказ столько раз, сколько его прочитал я. А «Моя любимая вещь – монстры» Эмил Феррис – это вообще что-то святое, Бэтмен: эта книга направляла меня, когда я писал «Бензопилу», что тут скрывать? Кстати, о комиксах, возможно, я протащил в свой роман некую сцену из оригинального выпуска «Тайных войн» (#4). В основном потому, что этот выпуск больше, чем любая другая книга, повлиял на мою жизнь. Сюда надо отнести «Тринадцать историй, тринадцать эпитафий» Уильяма Воллманна, а также роман Дж. Р. Анджелеллы «Зомби», роман С. Эллиота Брэндиса «Молодой слэшер», книгу Захари Оберна «Руководство по инопланетянам Звездного пути: следующее поколение», то есть: я слегка подворовывал. Добавим сюда роман Джеффри Евгенидиса «Девственницы-самоубийцы». Я был настолько очарован подачей от первого лица множественного числа, что просто сгорал от желания переделать ее в слэшер. И вот в 2013 году, примерно недели за три, я это сделал. Я только что закончил мой второй слэшер «Последняя последняя девушка» и решил, что это будет легко. Но я ошибся. «Бензопила» тогда называлась «Доступ только к озеру». Озеро Индиан и Пруфрок там уже были, а Джейд – еще нет.

Наверное, стоит сказать, что «Джейд» – это имя той, кого уже нет с нами, той, кто много значил для кого-то, кто много значит для меня, а Лета – девушка, с которой я был знаком в старших классах, мне тогда было семнадцать, я жил в домике на колесах с другой командой ужасов, на свалке в Мидленде, штат Техас, и все мы мечтали быть либо Джорджем Линчем, либо Джоном Бон Джови. Что до изысканной фамилии Леты… Я был Джонс, а окружали меня Стоунсайферы, Аутлозы, Ледбеттеры и Мондрагоны. Но я был и Джейд, и поднимался над собой во всех школах, где мне пришлось учиться, по всему Техасу и Колорадо. В первой версии «Моего сердца – бензопилы» повествование Джейд еще не вела. Эта обязанность была возложена на мальчика в железной маске, мальчиком был я, списанный с рассказчика в «Жестяном барабане», а выглядел он как на обложке альбома «Метал Хелс» группы «Куайет Райот». Неудивительно. Вся история тогда висела на черепашьем панцире, другими словами – сюжет не работал. И я отложил эту книгу до лучших времен – может, когда-нибудь научусь писать. Через четыре года, после выхода «Полукровок», я решил, что писать более или менее научился. Опять ошибочка, чувак. Я начисто переписал «Доступ только к озеру», убрал рассказ от первого лица множественного числа, убрал черепах, ввел Джейд и Лету, Харди и Кровавый Лагерь, но роман не работал. Поэтому я взялся писать что-то другое. В частности, появились «Только хорошие индейцы» – тоже слэшер.

Сердце «Бензопилы» забилось вновь, как всегда происходит с сердцем Джейсона.

Я завел новый файл, в очередной раз начал с нуля, и хотя хорошим писателем еще не стал – всегда есть к чему стремиться, верно? – я уже знал: если будут хорошие первые читатели, что-нибудь сфабриковать удастся. Поэтому от всего моего слэшерского сердца я благодарю Мэттью Придэма, Кристу Дэвис, Майкла Соумса, Кару Элберт, Пола Тремблея, Келли Лоунсом, Эдама Чезаре, Мэтта Серафини, Джесси Лоренса – кажется, Джесси прочел и более ранние версии. Как, впрочем, Маккензи Кера и мой агент Би-Джей Роббинс. Оба подпихивали меня, заставляли что-то менять к лучшему, когда мне казалось, что работа завершена. Сейчас я знаю, что они были правы и я могу ошибаться. К счастью, есть люди, которые иногда мне об этом напоминают. Я благодарен Билли Стрэттону, за готовность всегда подробно обсудить Джейсона Вурхиза, благодарен Тео за то, что позволил мне протащить в книгу его имя (это я так прошу разрешения, Тэд), спасибо Джо Ферреру, который всегда по мере надобности подбрасывал мне слэшеры, спасибо Робу Уэйнеру, у которого всегда были в запасе еще одно заглавие, еще один ужастик, который, не напомни он мне о нем, мог бы остаться за бортом. Спасибо Сэнди Смит за то, что помогла с трудными апострофами и многим другим, спасибо Джессике Гусс за веру в слэшеры – это так много для меня значит… Спасибо Джейсону Хеллеру за то, что помог мне с одной упомянутой в романе футболкой, спасибо Уолтеру Чоу за то, что всегда говорил о хорроре содержательно, искренне, ничего не утаивая, спасибо Дэну Мак Кейтану за подробности о доме престарелых, которые поначалу были важной частью «Бензопилы», спасибо Винсу Лиагуно за то, что подключился буквально в последний момент, и спасибо моей сестре Кэти за то, что ближе к концу помогла с оборудованием.

Может показаться, что я делаю вид, будто в голове у меня случайно зажглась лампочка и в этом светящемся конусе явилась Джейд. Нет. Было иначе: сначала я написал первую, неудачную версию слэшера, где действие разворачивается у озера Индиан, но сюжет пытался закрутить вокруг парня в железной маске, и это не сработало. Мне казалось, что история безнадежна, блеска много, а по сути пустышка. Потом – не могу найти эту статью и не хочу ее искать – я наткнулся на рассказ об индейской девушке из Аризоны, которая покончила с собой после того как стала объектом домогательств родного отца (представителя коренного населения). Я отчетливо помню, как перечитывал статью снова и снова, пытаясь вникнуть в ее смысл. Ничего не получалось. Тот, кто ее написал, основательно поработал, собрал статистику, и… девушка была далеко не единственной. Таких случаев в индейских общинах больше, чем где-либо.

Не буду врать, что я скомкал статью, выбросил в мусорную корзину и открыл на компьютере новый файл, чтобы привести роман в порядок. Но теперь у меня появился антигерой: отец, который никогда не был отцом. Стало ясно, как поступить с героиней: Джейд встает на мелководье около пирса, смотрит по сторонам и ищет первую жертву в своем списке. Единственным настоящим руководством для меня стал рассказ Моны Симпсон «Лужайки», Дэвид Кирби выбрал его нашему выпускному классу для домашнего чтения на весь семестр. Поэтому спасибо и вам, Дэвид Кирби и Мона Симпсон. А еще благодарю Тони Ирли, за дамбу на озере Индиан, эта дамба есть в его «Пророке с Юпитера», для меня это первая и единственная описанная в литературе дамба, и, если быть совсем честным, именно в этом рассказе я нашел Харди. Конечно, тут мне помог и «Вой». Еще есть стихотворение в старой антологии «Основные признаки», которое важно для озера Индиан – чтобы Джейд была Джейд, – но это станет важно позднее, поэтому, если не забуду, скажу об этом потом. Еще спасибо учителю английского языка, который был у меня в выпускном классе средней школы Роберта Ли в Мидленде, штат Техас, его имени я не помню, потому что за весь год был у него на уроке только однажды. В день, когда я соизволил прийти, у вас была сломана нога после аварии на мотоцикле, а еще я отметил… не знаю, какие-то искорки юмора в ваших глазах, вспомнил доктора Джонни Фивера из комедийного сериала «Радио Цинциннати» и сразу понял: если останусь в вашем классе, вы узнаете меня, настоящего, поймете, кто скрывается за рваными джинсами, серьгой в виде гремучей змеи, крашенной прядью в волосах. Поэтому я смылся, исчез, сбежал. Но я вернулся и позволил остаться Джейд, и это очень много для меня значит. Практически все, сэр. Вы были готовы ей помочь, когда больше никого рядом не было. Спасибо вам за это.

И, конечно, огромное спасибо Кэрол Кловер – она прорисовала образ последней девушки для всех нас. И спасибо Кевину Уильямсону – он подарил ей идеальную историю. И Райану Ван Кливу – в январе 1997-го в зимние каникулы он постучал в дверь моей квартиры в Таллахасси, штат Флорида, и заставил меня пойти на фильм, который, по его словам, я должен увидеть. Я не хотел идти, я хотел писать, но ты настоял, старик, и я пошел. Этим фильмом оказался «Крик». Я смотрел его сам шесть вечеров подряд, напитываясь им. Я чувствовал, как извилины в моем мозге движутся, ухмыляются. Вдруг стало ясно: годы, ушедшие на сбор и осмысление материала, не потрачены впустую.

И – Уэс Крэйвен. Я редко делаю селфи, по крайней мере по своей инициативе, но одно я точно сделал, и оно у меня есть по сей день, это Солт-Лейк-Сити, штат Юта, 2015 год, на мне маска Призрачного Лица – в этот день скончался Уэс Крэйвен. То есть на то, почему действие «Моего сердца – бензопилы» разворачивается там, где разворачивается, есть своя причина.

Спасибо вам, мистер Крэйвен.

В 1984 году вы изменили мой мир, а в 1996 году изменили его еще раз. Без вас я был бы другим человеком.

А сама «Бензопила» была бы другой, не будь у меня такого суперредактора, как Джо Монти. Спасибо ему и всей команде в издательствах «Сага» и «Саймон и Шустер»: Лиза Литвак – за потрясающую обложку и всю тяжелую работу по дороге к этой обложке; Шерри Вассерман и Дэйв Коул – ваша литературная редактура просто спасла мне жизнь; Хаиме Путорти – за дизайн этого потрясающего интерьера; Кейтлин Сноуден, менеджер по производству – за то, что все колесики крутились исправно; Мэдисон Пенико – за то, что выверяла рабочие версии, делала рукопись более читабельной, готовила все мои бумаги, которые я сам подготовить не смог бы; Кэролайн Паллотта, Эллисон Грин и Айрис Чен – за руководство работой редакции; и издатель Дженнифер Бергстром, и помощник издателя Дженнифер Лонг, и Салли Марвин, вице-президент по рекламе и маркетингу – лучшую команду просто не придумаешь. Спасибо Лорен Джексон, самой удивительной волшебнице маркетинга, рекламы и статистики, с такой кипучей энергией я раньше не встречался. Но Джо Монти: он легко мог заставить меня перекроить роман так, чтобы принадлежность Джейд к Черноногим стала отдельной линией, а не случайным совпадением. Однако Джо, мне кажется, об этом даже не думал. Вместо этого он поступил так, как поступают хорошие редакторы: забрался внутрь этой истории, огляделся, понял, на что она нацелена, и предложил список улучшений, чтобы сделать основную мысль более ясной. Он привел «Бензопилу» в порядок, как до этого – «Только хороших индейцев», бывают такие сказочники. И история, она просто… вся разложилась по полочкам. Мне оставалось только писать, чтобы за ней поспеть. Помните, как в «Колыбели для кошки» Воннегута вся вода превращается в термостойкий лед? Это произошло с «Моим сердцем – бензопилой» после того как я вставил в рукопись замечания Джо.

Спасибо, Джо Монти. Ты снова меня спас.

Спасай и дальше.

Я порылся в своей почте. Набрал «Доступ только к озеру», прежнее название «Бензопилы». Впервые оно появилось 15 июля 2010 года. Оно стоит вторым в списке из четырех названий, которые, как я полагал, в один прекрасный день станут написанным мною слэшером.

Этот день наступил.

Опять же, спасибо тебе, читатель, что проделал со мной весь путь до озера Индиан, где воздух свеж, а вода обагрена красным, спасибо моим детям, Рейн и Кинси, за то, что всегда смотрят со мной слэшеры, обсуждают со мной слэшеры, и одеваются как слэшеры. Это для меня ценнее всего на свете. Настоящее сокровище. Не знаю, многим ли отцам повезло так, как мне – наблюдать, как вы растете у меня на глазах. Спасибо моей жене, Нэнси. Помнишь, когда в 1999 году я писал «Теорию демонов», мой первый слэшер, и видеопрокат в Лаббоке, штат Техас, давал ужастики на просмотр за 99 центов, и из вечера в вечер я приходил домой со стопкой кассет с Джейсоном, Майклом и Фредди, но боялся смотреть их в одиночестве? Это был первый наш общий дом, помнишь? Старый дом твоих дедушки и бабушки. Я хорошо помню, как в 1991 году стоял в дверях этого дома и знакомился с ними, а за спиной у них на консольном телевизоре наяривал на аккордеоне Лоренс Уэлк. Восемь лет спустя этот дом достался нам с тобой, Нэн, телевизор висел на том же месте, только вместо Лоренса Уэлка там были бензопилы и мачете, маски и крики, а я сидел в кресле и впитывал все это до глубокой ночи, а тебе надо было в пять утра вставать на работу кассиром в энергетической компании, но ты в сиянии телеэкрана спала на старой кушетке, потому что знала: если меня оставить с этими страшилками один на один, мне угрожает опасность.

Спасибо, Нэнси, за то, что охраняла меня все те ночи. Я много ошибался в жизни, но точно не ошибся, когда сказал тебе: давай попробуем жить вместе и состариться, держа друг друга за руку.

Да, мое сердце – бензопила, но включаешь ее ты.

Стивен Грэм Джонс

Болдер, штат Колорадо

27 ноября 2020 года

Content

Стивен Грэм Джонс
Мое сердце – бензопила

Вечерняя школа

Перед самым рассветом

Резня в школе

Кровавое посвящение

День окончания школы

Занавес

Безмолвный гнев

Не ходите в лес… одни!

С днем рождения меня

Часы посещения

Страх сцены

Не заходи в дом

Последний экзамен

Адская ночь

Последняя глава

Послесловие