Александр Косенков

Далеко от неба

© Косенков А.Ф., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2021

Сайт издательства www.veche.ru

Часть I

Треть небольшого храма, где в этот час шла утренняя служба, занимали леса: в Серафимовском пределе художник подновлял настенную роспись. Лик архистратига Михаила, освещенный дымным солнечным лучом, проглядывал сквозь перекрестье досок нахмуренно и устало. Словно был недоволен слабыми старческими голосами добровольных певчих, темной сутулой группой сбившихся на клиросе.

Отец Андрей оглянулся на замешкавшегося дьякона, и тот, выступив вперед, стал читать Символ веры. Немногие присутствующие на службе прихожане вразнобой подхватили: — Верую во единого Бога Отца…

В это время в храм вошли четверо. Не перекрестившись, стали оглядываться по сторонам. Лик архистратига Михаила погас.

Отцу Андрею показалось, что он узнает плотную фигуру низко опустившего голову человека, стоявшего чуть впереди вошедших. Но в это время служка отворил врата, и отец Андрей, подняв для благословения крест, поклонился и, повернувшись, ушел в алтарь.

Служба закончилась. Быстро переодевшись, отец Андрей перекинул через плечо сумку и пошел к выходу. Четверо по-прежнему стояли посреди храма. Тот, который показался ему знакомым, сложив как положено руки, сделал шаг навстречу и тихо сказал: — Благословите, отец Андрей.

Это был Сергей Проценко, с которым они когда-то вместе сдавали кандидатский минимум.

— Давно веруешь? — подойдя вплотную, но не поднимая для благословения руки, спросил священник.

— Осознал, крестился, верую, — улыбаясь, сказал Проценко.

Глаза их встретились, и отец Андрей угадал в чуть прищуренном взгляде бывшего завлаба института полупроводников затаенную иронию, с которой тот воспринимал и свою просьбу, и заметное нежелание священника сказать привычные слова благословения.

— У меня к тебе еще одна просьба, — торопливо перекрестившись, сказал Проценко, придержав Андрея за плечо.

— Извини, очень спешу, — сказал тот, делая шаг в сторону.

— Подвезу. Тебе куда?

— Спасибо, мне рядом.

— Изложу все до ворот…

Они вышли из церкви и пошли по направлению к воротам. Трое шли следом.

— Открываю филиал. Возле Дворца спорта. Бывшее ПТУ.

— Поздравляю.

— Спасибо. По православному обычаю требуется освятить.

— Мне?

— Тебе.

— Почему?

— Хотя бы потому, что бывшие коллеги должны помогать друг другу. С начальством твоим я договорился. Назвал тебя — никаких возражений. На мой взгляд, Владыка к тебе прекрасно относится. Ты всегда был на хорошем счету — и в институте, и в этом своем новом качестве. Честно говоря, для всех, кроме меня, это была полная неожиданность.

Андрей остановился.

— Я все понял. Если тебе интересно — у меня нет ни малейшего желания освящать твой филиал.

— Догадывался. Поэтому принял соответствующие меры.

Отец Андрей оглянулся на стоявших чуть в стороне «провожатых».

— За кого ты меня принимаешь? — Проценко снова растянул в улыбке толстые губы. — В шестнадцать ноль-ноль машина будет ждать у твоего дома. Серый БМВ. Вон тот. Прихватывай соответствующую атрибутику. После банкета привезем в целости и сохранности.

Помнишь нашу столовку в институте? Кто тебе всегда одалживал «рваный» до зарплаты? А зарплата все откладывалась и откладывалась. Там, кажется, и сейчас дела не лучше. Так что, старик, мы оба поступили весьма мудро, сменив стезю на более отвечающую нашим способностям и возможностям. Как там у вас? — «Не суди и не судим будешь»? А если насчет прессы, слухов и всего прочего — не бери в голову. Обычная суета вокруг того, кто вырывается вперед. Одни завидуют, другие придерживают, третьи стараются столкнуть в кювет. В нашей прежней научной среде разве не так было?

— Нелегко, значит, даются филиалы? — не выдержал отец Андрей.

— Заметно?

— Постарел. Много лишних слов говоришь.

— Все мы не без греха. Значит, жду?

— Постараюсь отказаться. Но если не примут во внимание — буду.

— Я уже всем нашим сообщил. Плюс пресса, телевидение. Не стоит упускать возможность засветиться. Даже тебе.

Андрей еще раз пристально посмотрел в глаза собеседнику, но, не разглядев в них ничего, кроме почти не скрываемой иронии, отвернулся и быстрым шагом пересек свободную в тот момент от движения транспорта улицу.

* * *

Отец Павел — протоиерей главного городского храма и духовный наставник Андрея — сидел, низко опустив голову. Он не смотрел на отца Андрея, слышал только его голос.

— Я уже не говорю о том, каким путем достался ему этот капитал и все эти его «заведения». Не буду говорить о том, что он за человек — я-то его хорошо знаю. Он ведь нисколечко не верит ни во что. Просто пыль в глаза пустить хочет. Модно это сейчас в их кругу.

Отец Павел поднял голову и сумрачно посмотрел на стоявшего перед ним отца Андрея.

— Не пойму, что в тебе говорит? Раздражение? Или, хуже того, — зависть? Вы, кажется, друзьями были?

— Не были мы друзьями. И быть не могли.

— Почему?

— Не могли. Разные слишком.

— О своей душе ты подумал, спасаться стал. А о его?

— Нельзя спасти того, кто не хочет спасаться.

— Уверен в этом? Досконально уверен? Ведь он к тебе пришел. Не к пастору, не к раввину, не к шаману какому-нибудь. К тебе!

— Он за мной пришел, а не ко мне и не в церковь. Доказать хочет.

— А ты пользуйся! И другим покажи, что ты наш, а не их.

— Не должен я там быть. Нельзя грех освящать. Одно название «культурный центр». Рулетка, ресторан, компьютерные игры, еще там что-то…

— А ты крест туда! Крести и молитву! И слово Господне! В миру не спасаются, а спасают. В этом служение. Отстраниться — куда как легче. В самое пекло шагнуть, как Господь, — вот сила. Хоть одну душу спасти, пример подать. Обличать легче, обличителей сейчас сколько угодно. Спасти, указать, руку протянуть, защитить…

* * *

Перед высоким, разукрашенным разноцветными шарами и флагами крыльцом «филиала» толпился народ. В толпе сновали журналисты желтых газетенок. Камеры телеоператоров медленно панорамировали по лицам гостей и заканчивали панораму на крупных буквах, сверкающих мозаикой разноцветных огней. Арка из букв составляла слово «ВАВИЛОН». Хозяин и самые именитые из приглашенных стояли на крыльце, на котором был установлен микрофон. Некоторые уже нетерпеливо поглядывали на часы. Наконец Проценко разглядел пробирающегося сквозь толпу отца Андрея, сделал кому-то знак — музыка стихла. Щелкнул по микрофону, улыбнулся оглушительному звуку удара и, не отрывая глаз от поднимающегося на крыльцо отца Андрея, заговорил: — Дамы и господа, уважаемые товарищи, братья и сестры! Позвольте приступить к долгожданной процедуре, к которой мы готовились без малого два года. Чуть позже вы оцените дела рук наших и нашего, не побоюсь похвалиться, творчества. А сейчас, по старому российскому обычаю — освящать всякое новое дело, предоставляю слово священнику — отцу Андрею. Кстати говоря, моему старому доброму другу, с которым мы в свое время съели не один пуд соли на поприще бывшей советской науки, ныне, как все вы прекрасно знаете, почивающей в бозе. Но, как говорится, нет худа без добра. Не сядь наша наука на голодный паек, не было бы вот этого замечательного культурного центра, не было бы благословения моего друга, который теперь напрямую общается не с завлабами и академиками, а с самим Отцом Небесным.

Тихо добавил остановившемуся рядом отцу Андрею:

— Начинай, Андрей, заждались.

Микрофон усилил шепот до самых задних рядов собравшихся. Кое-кто с пониманием улыбнулся, остальные с любопытством смотрели на происходящее. В визире одной из телекамер в резком наезде укрупнилось и застыло лицо отца Андрея. Он стоял, опустив голову, и ничего не говорил. Стоявшие на крыльце недоуменно переглядывались. По толпе побежал шепоток.

Медленно, словно размышляя, священник заговорил. Мощный микрофон явственно доносил до собравшихся каждое его слово.

— Что такое освящение? Дух Святой призвать на помощь благому делу, благословения попросить, чтобы не было от этого дела ни заблуждения, ни зла, ни погибели ближним. — Поднял голову, повернулся к стоявшим рядом на крыльце. — Бога обмануть хотите? Да если бы у вас хоть капля веры была, знали бы — не обманете! Вы его, как эти шарики, использовать решили, в рекламных целях. А потом забудете, как и не было. Потому что и быть его не может, и не будет никогда в этом месте. Очень точное название выбрали. Молиться буду, чтобы та же судьба постигла. Не будет ни вам, ни тем, кто придет сюда, ни света, ни веры, ни надежды. Заблудились во тьме и грязи, там и оставайтесь, пока конец не настигнет.

Отец Андрей спустился по лестнице и пошел сквозь расступающуюся молчаливую толпу.

Проценко, уцепившись за стойку микрофона обеими руками, с ненавистью смотрел ему вслед.

— Еще одно подтверждение того, что Бог и его служители — это не одно и то же. Где, спрашивается, прощение, милосердие, доброта? А мы, между прочим, бесплатный игровой зал для подростков, чтобы они по улицам не шатались. Раз в неделю бесплатный сеанс для инвалидов и участников войны, дискотека… А вы? Вы что?

Грянула музыка. Толпа хлынула ко входу. И только несколько человек в раздумье остались на месте, да двое-трое повернулись и пошли прочь.

* * *

— Ты подумал обо мне? О дочери? О том, что будет с нами со всеми? — тихо спросила Марина.

Отец Андрей, сидя за кухонным столом, бесцельно водил ложкой в тарелке с супом. Марина стояла у окна, смотрела ему в спину.

Молчание становилось невыносимым.

— Я никуда не поеду, — наконец сказала она.

Он по-прежнему молчал, глядя в тарелку.

— Не понимаю! — со слезами в голосе продолжала Марина. — Не по-ни-маю! Собираешься спасать неизвестно кого. Неизвестно, хотят ли они спасаться. И можно ли их спасти. Ради этого готов погубить себя, меня, ребенка. Это по-божески, да, по-божески?

— Я никого не собираюсь спасать, и никого не собираюсь губить, — наконец выдавил из себя отец Андрей.

— Да? — уже не могла остановиться Марина. — Скажи, я возражала, когда ты выбрал этот свой путь? Бросил все, начал с нуля. Я беременной голодная сидела, работала до последнего, в роддом сама пешком ушла, потому что у тебя служба.

— Я не знал, — совсем тихо сказал отец Андрей.

— Звонила, умоляла…

— Как только служба кончилась, мне передали. Я сразу побежал.

— А если бы я умерла? Свалилась на улице?

— Бог помог…

— Бог? Бог… Я сама себе привыкла помогать. Все эти годы — сама, сама, сама.

— Я тебе бесконечно благодарен за все. Если бы не ты…

— Благодарен? Не смеши. Только-только свет увидели — не выдержал, снова нас подставляешь. Куда мы поедем? Что мы там делать будем? Катька еще после болезни не отошла, ветром качает. Светится насквозь. А ты ее в дыру эту неведомую, на погибель. Я отцу Павлу звонила, говорю: побойтесь Бога! Пожалейте! Знаешь, что он мне ответил? «Мы ему прекрасный приход предложили, рядом, в соседнем городке. Час езды. Никого слушать не стал». Там даже церкви ещё нет.

— Есть.

— И жить негде.

— Я сначала один. Все устрою, потом вы приедете. Если захотите.

— Не захотим, не надейся даже. На себя я уже рукой махнула, а ребенка не дам погубить.

— Там чудесный воздух, тайга, тишина…

— Ничего ты не понял, отец Андрей, — безнадежно сказала Марина. — Ей не тишина нужна. Ей нужны хорошие врачи, хорошее питание, хорошие учителя, книги, общение. Она должна жить нормальной жизнью. Я все узнала. Там всего три тысячи населения, и все поголовно алкаши. И самый высокий процент сумасшедших и самоубийств на душу населения в области. Андрей, ещё есть время, одумайся.

Отец Андрей закрыл глаза, и хотя его губы не шевелились, видно было, что он читает молитву.

Марина отвернулась к окну, плакала.

* * *

Разбитая таежная дорога тянулась вдоль берега, послушно повторяя его повороты. Свернуть было некуда. Слева, почти вплотную, река, справа — сплошной неровной стеной скалы. Лишь изредка, когда скалы непроходимо упирались в стремительную темную воду, дорога, вильнув, начинала круто подниматься вверх. Но река не исчезала из виду, только шире и просторнее распахивалась заречная таежная даль, замкнутая по горизонту синей цепью острых гольцов.

Лесовоз, надсадно взвывая перегретым мотором, медленно полз в гору. Позади непроглядно висела долго не оседающая красноватая пыль.

— Думаешь в дождь лучше? — весело спросил Михаил Тельминов, повернув к отцу Андрею запыленное лицо, на котором струйки пота проложили грязные борозды. — Тоже загребень. В дождь на этом подъемчике неделю прокукарекаешь.

В кабине лесовоза кроме молчаливого хмурого шофера их было еще двое. Михаил сидел у дверки, отец Андрей расслабленно и устало покачивался в середине. Ему уже начинало казаться, что дороге никогда не будет конца.

— Если интересуетесь, гражданин священник, могу изложить некоторые интересные статистические данные насчет нашего отдаленного места существования. Чтобы вам было легче ориентироваться в предстоящей обстановке. Желаете или как?

— Излагайте, — согласился отец Андрей и закрыл глаза.

— Тогда докладаю… По секретным данным последней переписи населения, которыми по знакомству поинтересовался в районной прессе… Раньше она называлась «Путь к коммунизму», теперь просто «Путь»… население нашего района на сегодняшний день составляет 4 211 человек. Семьдесят процентов мужского населения — потомственные и неизлечимые алкоголики. В районе числится 372 руководителя районного и местного управления и самоуправления. Получается, на каждых одиннадцать и три десятых члена простого народонаселения приходится по одному руководителю. Ничего, живем. Хреново, конечно, а где сейчас лучше? У нас хоть воздух свежий.

Тельминов сплюнул в открытое окно черную от пыли слюну.

— Рыба, правда, тоже неизвестно куда подевалась, но воздух свежий… Когда ветер…

Последние слова Михаил произнес, сильно высунувшись из окна. Подъем заканчивался. Впереди на краю дороги стоял человек.

— Тормози! — закричал Михаил и, снова чуть ли не по пояс высунувшись из окна, восторженно взвыл на всю окрестную тайгу: — Здорово!

Человек заскочил на подножку и сунул для пожатия руку счастливо улыбающемуся Михаилу. Отец Андрей открыл глаза и внимательно посмотрел на нового пассажира, уверенно устроившегося на подножке.

Тельминов захлебывался словами: — Заезжал в твое заведение повидаться, а они мне: «Отбыл в неизвестном направлении». По секрету добавили: «в тундру подался». Соображаю — на хрена Василию Михайловичу Боковикову тундра, когда здесь волчары в беспредел обнаглели? На ходу глотку рвут, хоть вовсе с проживанием завязывай. Попом у нас будет, — объяснил он, поймав взгляд Василия на отца Андрея. — Арсений, как обещал, церкву построил, все путем. Слыхал, что у него дочка пропала? Сначала пропала, потом отыскалась. А что толку? Не говорит, не помнит ни фига. Он вот не верит, что у нас такие происшествия случаются. У нас тут такое происходит… Как вас все-таки по батюшке? Гражданин, или товарищ, или еще как?

— Просто «отец Андрей».

— Так вот, Андрей батькович, у нас тут случается — «Войну и мир» писать можно. На кладбище каждая вторая могилка — «трагически погиб». На позапрошлой неделе Венька Синцов сначала бабу свою из карабина, потом Петровича в ногу достал — маленько тот за баньку не успел схорониться. Потом топиться побежал. Так разве по пьянке утонешь? Леспромхозовские его с моторки словили, набуцкали как следует. Не помню, кричит, гад, ни хрена.

— Мать у Витальки? — не поворачивая головы, спросил Василий.

— Была у него, — посерьезнел Михаил. — Сейчас все больше у Арсения. За дочкой его приглядывает.

— Ивана где схоронили?

— С отцом рядом, где еще.

Василий неожиданно свободной рукой сгреб Тельминова за ворот и рывком подтянул к себе. — А вы, суки, что?! В штаны наложили?

— Что я?! Что я?! — тоже закричал Михаил. — Я даже рядом не находился. В психушке сидел!

Василий отпустил Михаила: — Ботало.

— Не веришь, да? На полном серьезе. Достал гад!

— Кто?

— Артист, кто еще! Сначала выговор залепил ни за что, потом дрова заготовлять. Я ему охотник или бич — дрова пластать? Сам, говорю, заготовляй. Снова достает: — Какой ты охотник — план ни разу не выдал. Сам, падла, который год самый худший участок выделяет. На Сухой. Там же гарь одна. Ну, я ему доказал.

— Как? — неожиданно для себя спросил отец Андрей.

— Так. Беру мелкашку — и к нему. Спрашиваю: значит, хреновый я охотник? Он по первости пересрал, потом видит, что свидетелей полная контора, лыбится: мол, безо всяких сомнений. Завязывай, говорю, глаза. Он в ржачку — ты, говорит, из своей пукалки в столб через дорогу не попадешь. Завязывай, говорю, на звук стрелять буду. По этой самой… по интуиции. Промажу, на год дровишек заготовлю, попаду — отдаешь мой старый участок. Помнишь?

Василий кивнул.

— Цель, спрашивает, я выбираю? Выбирай, говорю. Мужик он заводной, когда выгода корячится. Показывает на Шуркиного кота, гад. Он у нее завсегда в это время на верее сидит дурак. Никак отучить не могут. Метров с полста от нас. Завязывай, говорю. Поскольку у меня тоже расчет на его психологию и на этого кота был. Он на этого кота давно бочку катил.

— За что? — не выдержав, улыбнулся отец Андрей.

— Дорогу перед его иномаркой перебежал, после чего он в поворот перед базой не вписался. Пьяный в жопу был, а кот виноват. Я так и рассчитал, что он кота приговорит. Мол, одному из двух все равно пропадать. Или мне, или коту.

— Не жалко кота было?

— При чем тут кот? За котом в следующем дворе его красотка стояла, которой он неимоверно гордится, употребляет только в целях собственного выпендрежа.

— Кто такая? — не выдержал уже и Василий.

— Вольва. Зад у неё не хуже, чем у Катьки моей, с закрытыми глазами не промахнешься.

— Не промахнулся? — хмуро спросил Василий.

— С двух выстрелов без обозрения оставил.

— Как это? — все больше заинтересовывался отец Андрей.

— Зеркала с двух сторон кокнул, — неожиданно вмешался в разговор шофер, и его грязное лицо тут же осветилось доброй детской улыбкой.

— Дурак! — коротко прокомментировал Василий.

— За это в психушку? — не поверил Андрей.

— Кот, понятное дело, как сидел, так и сидит. Артист сперва ржал полчаса, аж на карачках ползал, а как дошло, в чем дело, давай в милицию звонить. Хотели оформить как вооруженное нападение. Хорошо свидетели были. Я теперь на всю оставшуюся жизнь усек — без свидетелей и без справки я с этими волчарами больше не играю. Окрестная обстановка не позволяет. Медицину привлекать стали в своих целях.

— Каким образом? — все больше заинтересовывался отец Андрей.

— Сделали справку, что у меня шизофрения на почве алкоголизма. Под это дело все оружие, вплоть до капканов, конфисковали. Главное дело, сам алкаш беспробудный, который справку выдавал. Терапевт наш. Какой он певт, когда пьет, как лось. За водяру мужику аборт сделает. В прошлом году бабу свою заместо антенны на крышу загнал. В полном голом виде. Она у него хоть и дура набитая, все-таки учительница младших классов. Ученики видят…

— Веселая у вас жизнь, — сказал отец Андрей.

— Обхохочешься, — согласился Михаил. — Не знаем только, когда смеяться, когда плакать. Моя крик подняла. Езжай, говорит, в город, доставай другую справку, что не алкаш и не шизофреник.

— Достал? — без интереса, не глядя на Михаила, спросил Василий.

— Целый этот собрал… Как его? Консилиум. По всем статьям оправдали. Терапевту теперь такую клизму зам…чат. Он выводы насчет меня права не имел делать. Специальность у него совсем в другом направлении…

Вдали показался поселок. Вдоль дороги тянулась свалка. За ней засинело пирамидками обширное кладбище.

— Тормозни! — приказал Василий и, не дождавшись остановки, на ходу спрыгнул. Пыль скрыла его высокую сухощавую фигуру, а когда пыль осела, стало видно, что он уже подходит к кладбищу, широко шагая через зацветающие стебли кипрея.

— Кто там у него? — спросил отец Андрей.

Тельминов глянул на него, словно впервые видел, ничего не ответив, выпрыгнул из кабины и, чуть не упав, побежал вслед за скрывшимся за кладбищенскими соснами Василием.

Отец Андрей перекрестился.

* * *

Лесовоз остановился у магазина в центре поселка. Неподалеку была столовая. Правее — «Промтоварный». Наискось через пыльную узкую улицу скособочилось высокое крыльцо почты. Двухэтажное деревянное здание гостиницы тоже рядом. За гостиницей, за углом, отделенное от прочих строений небольшой площадью, в центре которой, полускрытый чахлыми топольками, уродливо серебрился недавно выкрашенный памятник Ленину, неуютно возвышалось кирпичное здание местной администрации.

Несмотря на самый разгар рабочего дня, у местных торговых точек толпился народ. Бабы у «хлебного» ждали, когда из пекарни привезут последнюю выпечку. Мужики сидели в тени на завалинке «Культтоваров» — месте, с давних пор облюбованном для делового и полуделового общения, дележки местными новостями, но чаще всего для совместного уничтожения периодически то одним, то другим участником посиделок приобретаемых спиртных напитков. В иные дни тут собиралось до двух-трех десятков увильнувших от повседневных обязанностей мужиков, и тогда, прислушиваясь и приглядываясь, без особого труда можно было получить вполне достаточное представление о подробностях и особенностях поселковой жизни.

Остановившийся и напыливший на полпоселка лесовоз привлек всеобщее пристальное внимание.

— Что, Леха, не подфартило? — крикнул кто-то из толпы мужиков устало спрыгнувшему на землю шоферу. — Без пассажиров нынче?

— Как там городские? Воюют? — подойдя к шоферу и снисходительно протягивая руку, спросил Степка Добрецов.

В поселке Степку побаивались. Из-под густых волос, почти закрывавших низкий лоб, с сумасшедшей похмельной веселостью щурились выцветшие, почти белые глаза с черными точками судорожно вздрагивающих зрачков. Долго смотреть в эти зрачки было невозможно — становилось неуютно и жутковато. Казалось, вот-вот Степка выкинет что-нибудь неожиданное и страшное. Степка видел, что его боятся, и ему это нравилось.

Шофер нехотя пожал протянутую руку и громко сообщил: — Василий прибыл. Боковиков. У кладбища сошел. К Ивану, говорит, пойду.

На улице сразу стало необычно тихо. Даже женщины перестали переговариваться и все, как одна, повернулись к лесовозу. Кое-кто из мужиков даже приподнялся с насиженных мест.

— Не трепись! — сказал сразу расставшийся со своей нагловатой улыбкой Степка Добрецов. — Ему еще два года кантоваться.

— Пересмотр был, — вдохновенно сымпровизировал возбужденный всеобщим вниманием шофер. — Свидетели отыскались.

— Если свидетели, по новой бы суд был, — авторитетно заявил неплохо разбирающийся в законах Шубин. — А никаких таких сведений не поступало.

После этих слов Шевчук, который уже начал было осторожно уходить в сторону, чтобы побыстрее смотаться с этой вестью к тому, кто был в ней кровно заинтересован, тормознул. Не хватало еще притащить явную лажу.

— Мишка Тельминов тоже с ним, — спокойно продолжал шофер. — Справку привез, что не псих и не алкаш. Лучшие профессора обследовали.

Мужики ворохнулись, поглядев друг на друга, а Шевчук крепко пожалел, что задержался, увидев, что кое-кто уже двинулся, как говорится, «на выход». А Басинская теща так та по наглянке рванула к конторе. Чешет, не оглядывается. Толпа у магазинов на глазах редела. Тогда Шевчук, оттолкнув кого-то, побежал через дорогу на почту, надеясь на служебный телефон для предупредительного звонка пока еще ничего не подозревающему хозяину.

— А еще поп приехал. У мостков вышел.

Степка сплюнул, подумал несколько секунд и тоже куда-то побежал.

* * *

Василий сидел на корточках внутри тесной могильной оградки, низко опустив голову. Тельминов, наблюдавший за ним из-за сосны, переминался с ноги на ногу, собираясь с силами, чтобы подойти…

Внутри ограды стояли две пирамидки. Пооблезлей, со звездой и выцветшей любительской фотографией — отца, поновее, с крестом и новой цветной фотографией — брата. Иван весело улыбался. Чуть раскосые глаза его смотрели насмешливо и прямо.

Михаил все-таки решился, подошел и, кашлянув, положил сорванный по дороге букетик кипрея к пирамидке Ивана. Василий, чуть приподняв голову, посмотрел на цветы.

— Мы с Егором Рудых свое расследование провели, — глядя в сторону, сказал Тельминов.

Василий еще немного приподнял голову.

— Соображаю, за это дело меня в психи и определили. Бзднул кто-то, что концы отыщем.

— Отыскали?

— Не отыскали, а кое-чего сообразили. По кругу он шел.

— Ну?

— Спрашивается: почему? Два раза прошел. Где лежал, следы, конечно, никакие, стоптали. А дальше — нормально.

— Ну?!

— Я и говорю. Не был он пьяный. Положить на их стебаную экспертизу. Ослеп он! Поэтому по кругу шел. Шаг короткий — туда-сюда. На деревья натыкался. Пьяный так не пойдет — свалится и заснет. А он всю ночь ходил. Зимовье — вот оно, рукой достать. Хоть в драбадан будешь — видно. Значит что? Не видел! Два раза прошел — и не видал! Ослеп!

— С хрена ослеп-то?! — закричал, вскакивая, Василий.

— Отравили, — просто и тихо сказал Михаил. — Яд такой, говорят, имеется. Сперва ослепнешь, а потом — концы.

Василий долго молчал. Михаил, не отрываясь, смотрел на него, ожидая главного вопроса. Но Василий вопросов больше не задавал. Он потянулся за сумкой, висевшей на оградке, достал бутылку и, сковырнув ногтем пробку, тихо сказал: — Помянем.

Михаилу налил в стакан, стоявший за пирамидкой, а сам, запрокинув голову, выпил, не отрываясь, оставшуюся в бутылке водку.

* * *

Разбежавшись, отец Андрей с головой ушел в воду…

Быстрое течение довольно далеко снесло его от места, где на пустынном берегу у полузатопленной лодки он оставил свою сумку и одежду. Противоположный крутой таежный берег нависал, казалось, над самой головой. На этом берегу за поворотом реки начинался поселок, но здесь было тихо и пустынно. Солнце серебрило холодную воду, высокая нетронутая трава от несильного ветра волнами текла под ноги. Одинокий куличок торопливо бежал по свею, оставляя на мокром песке сразу исчезающие крестики шагов.

Отец Андрей хорошенько обтерся полотенцем, достал и надел чистую майку, легкие темные брюки, потом осторожно расправил и надел рясу, перекрестившись, надел крест. Расчесывая густые длинные волосы, почувствовал чей-то взгляд, повернулся и увидел стоявшую поодаль и с удивлением смотрящую на него белобрысую девочку лет пяти-шести. Отец Андрей улыбнулся и поманил её рукой. Девочка попятилась и чуть не упала.

— А я знаю, как тебя зовут, — серьезно сказал отец Андрей. — Света.

— Не знаешь.

— А как же тогда?

— Анжелика.

— Думал, такая светленькая, значит, Света.

— Светка бояка. Её бабка на речку не пускает. Говорит, там Лохмак живет. Ты не Лохмак?

— Кто такой Лохмак?

— Не знаю. А ты зачем платье надел?

— Разве это платье?

— Не знаю. Так дяденьки не одеваются.

— Понятно. Знаешь, где у вас церковь построили?

— Не.

— Пойдем со мной, будем её искать. Пойдешь?

— Пойду.

Отец Андрей накинул на плечо ремень тяжелой сумки, взял девочку за руку, и они стали подниматься на взлобье небольшого холма, у которого река поворачивала к поселку. Сверху поселок открылся, как на ладони, и отец Андрей сразу увидел на противоположном его конце деревянный шатер небольшой церкви, над которым ярко сверкал на солнце крест.

Идти пришлось почти через весь поселок. Люди останавливались и долго смотрели им вслед. Лишь одна старушка поклонилась и, перекрестившись, закрыла рот рукой.

Церковь стояла в глубине обширного, заросшего травой двора. Дверь её была распахнута настежь и изнутри доносилось громкое пение буддийских лам.

— Я туда не пойду, мне страшно, — сказала девочка.

— Беги домой, — согласился отец Андрей. — Придешь в следующий раз, я тебе все расскажу и покажу.

Девочка убежала. Отец Андрей хотел перекреститься, раздумал и решительно вошел в храм.

После яркого вечернего солнца глаза не сразу привыкли к полутьме. Оштукатуренные белые стены, чисто вымытые окна, небольшой иконостас. По недавно выкрашенному полу проложена дорожка из газет к большой грубо сколоченной стремянке, на которой сидел худой, заросший человек в перепачканной краской джинсовой куртке и по набросанному углем рисунку раскрашивал изображение Пресвятой Богородицы, державшей на вытянутых руках плат Покрова. Рядом с художником стоял магнитофон, и внутри пустой церкви низкое горловое пение тибетских монахов казалось не только неуместным и чуждым, но и, действительно, страшноватым.

Приглядевшись, отец Андрей понял, что его сразу неприятно резануло при первом взгляде на раскрашиваемую фигуру Богородицы. Неканонический рисунок и локальная, не иконная яркость первых наложенных на штукатурку красок подсказали ему первоисточник, который явно послужил примером для художника. Оставив сумку у порога, он подошел к стремянке, на которой ничего не замечающий вокруг художник торопливо накладывал большой кистью мазки. Отец Андрей выключил магнитофон. Художник вздрогнул и испуганно оглянулся. На заросшем густой бородой лице глаза у него были такие большие, светлые и по-детски растерянные, что отец Андрей, уже заготовивший гневную тираду, растерянно замолчал. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Я подумал, если церковь Покрова, то надо Богородицу с Покровом… Арсений Павлович согласился. А вы, наверное, отец Андрей, да? Арсений Павлович поехал вас встречать, а у Маши опять припадок. Пришлось вернуться. Он там, а я сюда. Хотелось к вашему приходу… Я вижу, вам не нравится. Что именно?

— Всё!

— Всё, всё?

— Всё, что вы тут намалевали.

— Написал.

— Намалевали. Рерихом увлекаетесь?

— Он был православным человеком.

— Вот именно — был. Слезайте оттуда. Слезайте, слезайте.

Художник неловко спрыгнул на пол.

— Как прикажете вас величать?

— Олегом. Олег Викторович. Просто Олег.

— Крещеный?

— Хочу.

— Веруешь?

— Конечно.

— В кого?

— Честно говоря… До сих пор сомнения. Но во все чистое, светлое и хорошее хочу верить. Ей-богу!

— Все чистое, светлое и хорошее и есть Бог. Художник?

— Окончил художественное. Потом медицинский три курса. В милиции год. Потом сюда.

— Почему в милиции? Сидел?

— Участковым работал. Самый тяжелый участок в городе достался. Думал, ещё год поработаю — вообще ни в кого верить не буду. Хорошо Роман Викентьевич подвернулся. Только здесь тоже…

— Что?

— Далеко от неба.

— Думаешь, в Тибете до него ближе?

— Если бы знать. Вы, наверное, устали, не ели ещё ничего. Идемте к Роману. Идемте, идемте, он ждет.

— Хорошо, пойдем. А это все придется убрать. — И он показал на рисунок.

— Все?

— Все.

— А мне нравится. Роман Викентьевич тоже не возражал.

— Что он за человек?

— Кто?

— Этот… Роман.

— Роман Викентьевич? Так вот сразу не скажешь. Другой.

Отвечая, Олег переодевался и сейчас замер в задумчивости, так и не засунув одну ногу в штанину.

— Другой — это как?

— Ну, все здесь такие, а он другой. Поэтому непонятно — зачем он здесь. Нет, сейчас понятно зачем. А зачем раньше — непонятно.

— А сейчас зачем?

— Он вам сам расскажет. Хотя, может, и не расскажет. Пока своими руками их не уничтожит. Или я, говорит, или они. Такая вот цель. Вы, конечно, осуждать будете.

— Буду.

Продолжая разговор, они вышли из церкви. Олег запер входную дверь.

— А я не знаю. Если каждому щеку подставлять, они только рады будут. Беспредел начнется.

— Кто «они»?

— Карма у здешнего народа просто катастрофическая. Поколение за поколением все хуже и хуже. Поэтому вырождение. Я давно уже пришел к выводу — единственный выход в самосовершенствовании. Вы не согласны?

Олег забежал вперед и заглянул в глаза отцу Андрею.

— Сколько вам лет, Олег?

— Двадцать семь. А что?

— Вспомнил, какая у меня в голове в эти годы каша была…

На выходе со двора им встретился спешивший куда-то старик Шабалин. Он остановился и угрюмо посмотрел им вслед. Почувствовав взгляд, отец Андрей оглянулся. Шабалин отвел глаза и, опираясь на тяжелую палку, заспешил дальше.

— Кто это? — спросил отец Андрей.

— Это? Это бывший хозяин здешних мест и всей окрестной тайги. А может, еще и не бывший. Разные тут разговоры ходят, наслушаетесь еще…

* * *

Мать трех сыновей Боковиковых — Виталия, Василия и погибшего Ивана — невысокая седая женщина с тяжеловатым лицом чалдонки и настороженным ускользающим взглядом, сидела в ногах Машиной постели и растирала пальцами и ладонями какую-то сухую траву, ссыпая труху в большую глиняную миску, стоявшую у неё на коленях. Маша — худенькая девушка с красивым нежным лицом и испуганными неподвижными глазами — сидела на кровати, прижавшись в стене и поджав ноги.

— И отец у моего Михаила Касьяновича такой же был. Заработок получит — и за водкой. Видишь, идет с бутылью — тогда такие трехлитровые бутылки были — все, загулял Касьян, лучше не подходи. Будет пить, пока всю не кончит. Пьет и на лошадях катается. Лошадей не распрягал даже. Один пьет, сроду никого не позовет. Помаленьку пьет. Целый месяц пить может. А тетя Поля — свекровка моя — одна пластается. Слова никогда никому поперек не скажет. Работала с темна до темна. В таком широком фартуке все ходила, хлеб серпом жать нанималась. По сорок соток жала на чужих людей. Ей хлеба надают, сколько унесет, она его в фартук сложит и несет домой. Детей у них четырнадцать было — кормить-то надо. Э-э, девка, да ты опять сомлела. Неинтересно тебе про жизнь про нашу. Конешное дело — это когда было-то. А как ни крути, все оттудова пошло… Может, песню спеть?

Маша чуть заметно склонила голову.

— Я тебе её уже сколь разов пела. Видать, на сердце легла. Иван её тоже уважал. Спой, говорит, мама, отцову любимую. Васька — тот сам пел, а Иван — чтобы я…

Негромким приятным голосом запела:

— Сине море без прилива, моряк плавал по волнам…

Окна в комнате завешены тяжелыми шторами — свет едва пробивается. На столе — отключенный компьютер, стопки книг экономического вуза, большой букет свежих полевых цветов. На стене — фотография весело смеющейся Маши. Другой стол весь заставлен яркими детскими игрушками — видно, что к ним давно не прикасалась ничья рука. Резким контрастом ко всему — современный пятизарядный карабин, пристроенный у дверей под большими оленьими рогами.

Пение оборвали стук в ворота и хриплый яростный лай заметавшегося во дворе Кармака. Аграфена Иннокентьевна торопливо отставила миску с травой, подошла к окну и осторожно выглянула. В двухэтажном особняке Аркадия Зарубина комната Маши была наверху, и сверху можно было разглядеть стучавших. Это были Олег и отец Андрей. С противоположной стороны улицы уже выглядывали из-за заборов и приоткрывшихся калиток соседи…

— Господи, дождались, — перекрестилась Аграфена Иннокентьевна и, тяжело ступая по крутой лестнице, стала спускаться вниз.

Как только она скрылась за дверью, Маша метнулась к карабину, умело передернула затвор, заскочила с карабином на постель и, направив ствол на дверь, стала ждать.

Аграфена Иннокентьевна оттащила Кармака от ворот, зацепила цепь за крюк у сарая и отодвинула тяжелый засов калитки. Олег и отец Андрей еще не успели зайти во двор, как у ворот резко затормозил запыленный уазик, и из него торопливо выпрыгнул Роман Зарубин. Он хлопнул Олега по плечу, крепко и внимательно пожал руку отцу Андрею.

— Простите великодушно, батюшка. Спешил вас перехватить — говорят, в церковь пошел. Я туда — никого. Так, конечно, долгожданных гостей не встречают, еще раз прощения прошу. Заходите, заходите…

Все вошли во двор. Захлопнувшаяся калитка и высокий забор отрезали их от любопытных взглядов.

— Проходите в дом, — пригласил хозяин. — Олег, показывай дорогу.

Олег и отец Андрей поднялись на крыльцо, вошли в дом. Зарубин придержал Аграфену Иннокентьевну.

— Как она?

— Роман, ты б её сейчас не ворошил. Я в погреб спустилась картошки набрать, а она спугнулась чего-то. До сих пор не в себе.

— Срок подошел, Иннокентьевна, начинать надо. Не вовремя батюшка приехал, ну да что теперь.

— Ты же срок на осень считал. Случилось чего?

— Еще не случилось, но может. Очень даже может. А ты давай сейчас к себе беги. Беги, беги. Василий вернулся.

Аграфена Иннокентьевна охнула, приложила руку ко рту, как-то жалко, неверяще посмотрела на Зарубина: — Правда, что ль?

— Правда, правда, своими глазами видел.

Аграфена Иннокентьевна с неожиданной легкостью сорвалась с места…

* * *

Она торопливо шла по узкому деревянному тротуару, иногда даже пробегала несколько шагов и чувствовала, что чуть ли не каждый, кто попадался навстречу, останавливался и смотрел ей вслед. Взгляды были любопытные, неприязненные, иногда злые, иногда сочувственные. Но Аграфене Иннокентьевне почему-то они все казались испуганными, и она, с неожиданным для себя ожесточением, шептала: — Теперь посмотрим, как оно все обернется… Теперь все разберем…

— Слышь, Аграфена, — окликнул её от магазина старик Шабалин. — Поди-ка сюда!

— Чего надо? — так и вздернулась она вся, с ненавистью глядя на тонкие синюшные губы бывшего властителя этих мест.

— Твой интерес, потом, смотри, не пожалей.

Аграфена Иннокентьевна нехотя сделала несколько шагов к кучке мужиков, как всегда, окружавших высокую худую фигуру хозяина.

— Пенсию который месяц не везут. Чем Василия встречать будешь? Какая радость на пустое брюхо и сухую глотку? Так?

— Моя забота, — огрызнулась Аграфена Иннокентьевна.

— Понятное дело, твоя. Только мы не по нынешним, а по прежним нашим законам проживать должны. Как тогда провозглашали? — Человек человеку кто?

— Друг и товарищ, — услужливо подхватил Шевчук.

— Во. Правильные лозунги были. Мне, старику, деньги девать особо некуда. Сама знаешь — живу тихо, незаметно. — Он протянул Аграфене Иннокентьевне деньги. — Держи. Разбогатеешь — вернешь, не сможешь — поминать не буду. Держи, держи!

Аграфена Иннокентьевна руки навстречу не протянула, шага вперед не сделала. Рискнула глянуть в мертвые глаза Шабалина.

— Чего это ты раздобрел? То в упор не видишь, то последнее отдаешь.

— Интерес имею, — не смутился тот. — Кто раз одолжится, глядишь, во второй раз заглянет. А мне, старику, добрый гость в радость. Я ведь тебя не в первый раз выручаю. Не забыла еще?

— На том свете помнить буду.

— На том — ни к чему, а на этом — в самый раз.

— Боишься, что ль, чего?

— Чего нам с тобой бояться? Не сегодня-завтра из списков вычеркнут.

— С каких таких списков?

— Жильцов. Которые последние денечки на этом свете доживают.

— Не нужны нам твои деньги.

— Тебе не нужны, а Василию, пока оглядится да поймет, что к чему, еще как понадобятся. Не ждала, что срока не досидит? Или знала?

Иннокентьевна догадалась, что это и был тот вопрос, который вывел Шабалина ей навстречу, и еще больше насторожилась.

Их разговор привлек всеобщее внимание. Подходили, вытягивали шеи, прислушивались.

— А что, тетя Феня, может, сбежал Васька? У него не заржавеет, — выкрутился откуда-то сбоку Степка Добрецов.

— Какой он тебе Васька! — оборвала Аграфена Иннокентьевна. — Забыл уже, как я тебе занозы из задницы вытаскивала?

— Это по какому случаю такое происшествие? — без интереса спросил Шабалин и сделал Степке знак, чтобы уходил, не нарывался. Степка сплюнул и, ни слова не говоря, пошел прочь, замахнувшись на ухмылявшегося парня. Тот шарахнулся в сторону и чуть не упал, оступившись с деревянного тротуара.

— За нашими девками в бане подглядывал. А Вася его застал. Ну и посадил голым задом в шипишник. Если бы не я, еще неизвестно, какой мужик из него получился.

— А он до сих пор девками особо не интересуется, — сунулся было кто-то из подошедших мужиков, но, осаженный тяжелым взглядом Шабалина, спрятался за чью-то спину.

— Ты вот что, Аграфена, — по-прежнему спокойно, но уже с вполне уловимой угрозой не то в голосе, не то в выражении глаз тихо сказал Шабалин. — Насчет денег, как желаешь — понадобятся, в любой момент выдам. А Василию скажи, пусть забежит. Для его же пользы разговор будет. Передай — Шабалин все и про всех знает. А то наломает дров, потом не поправишь. Передашь?

Последние слова отдавали явной угрозой.

— Чего не передать, — тихо согласилась Иннокентьевна. И, словно спохватившись, громко добавила: — Только у него своя голова имеется. Чего ему меня аль тебя слушать? Сам говоришь — не жильцы уже.

Шабалин долгим злым взглядом посмотрел ей вслед, подозвал Шевчука, с опозданием притащившего ему новость о возвращении Василия, вцепился корявой сильной пятерней ему в плечо, так, что Шевчук испуганно поморщился, и приказал:

— Беги к Чикину. Скажи, чтобы наготове был в случае чего.

— В каком случае, Илья Семенович? — попытался уточнить Шевчук.

Шабалин посмотрел ему в глаза и тихо сказал: — Много будешь знать, сдохнешь в два счета. Понял? И к Игорьку на всякий случай наведайся. Пускай ко мне вечером заглянет.

* * *

Резкими рывками одну за другой Василий оторвал и отбросил в сторону доски, которыми была заколочена дверь их старой избы. Потом тронул большой замок, поднял валявшуюся у крыльца железяку, подсунул под пробойник, надавил — железяка легко согнулась. Василий зло откинул её в сторону, обвел глазами заброшенный, заросший травой двор, сел на крыльцо и, прислонившись спиной к закрытой двери, закрыл глаза…

Словно во сне, он увидел, как бесшумно открывается перед ним дверь, как, двумя шагами преодолев темное пространство сеней с косым солнечным лучом поперек, падающим из маленького пыльного оконца, он открывает другую дверь и видит в залитой солнцем комнате за праздничным столом всю семью: пьяно и весело рассказывающего что-то громадного отца, повернувшуюся на скрип двери маленькую улыбающуюся мать в светлой мешковатой блузе, худого, по-мальчишески нескладного Ивана, исподлобья глядящего на отца, горбатенькую Поленьку на руках у нахмурившейся тетки Тамары; а чуть подальше, у выбеленного солнцем окна, стоял Виталий. Его фигура казалась темным силуэтом на ослепительном фоне. Но вот он шагнул навстречу, солнечный свет лизнул его широкие материнские скулы и блеклые отцовские глаза, широкий рот растянулся невеселой улыбкой, и Василий отчетливо услышал, как, вырвавшись из общего неразборчивого шума, его хрипловатый голос достиг открывшейся двери, у которой он так и застыл, не переступив порога, — не то в нынешнем своем виде, не то одиннадцатилетним подростком только что вернувшимся с реки и еще переполненным ощущением недавней свободы.

— А мне батя ружье купил…

Похваляясь, Виталий вскинул ружье к плечу и прицелился прямо ему в лицо. За столом все разом стихли, медленно одна за другой погасали улыбки, зазвенел разбитый стакан. Все повернулись и смотрели на старшого, на Виталия, который старательно целился в него. Так и сидели все неподвижно, словно навеки застыли на старой выцветшей фотографии. И только Иван вырвался из этой общей неподвижности — медленно-медленно он поднимался, раскрыв в беззвучном крике рот и протягивая тонкую мальчишескую руку навстречу так и не прозвучавшему выстрелу…

Василий слепо нащупал рукой замок и что было сил рванул его. Замок вылетел вместе с пробойником. Василий толкнул болезненно взвизгнувшую дверь, пересек темные сени, открыл вторую печально застонавшую дверь и вошел в избу.

Здесь было почти темно, пыльно, пусто; краски вещей были неразличимы; пахло сухими травами, пучки которых висели на протянутых через горницу веревках и сейчас с тихим, почти неуловимым шорохом закачались от сквозняка, роняя невесомые лепестки, листочки, пыль. Розоватый луч вечернего солнца, чудом протиснувшись сквозь щели ставни, тускло оконтурил розоватой пылью большую стопу посуды, стоявшей на столе, и отдельно, у края, большую отцовскую чашку с отбитым краем.

Снова натужно застонала, словно от боли, входная дверь. Василий оглянулся. На пороге стояла мать.

* * *

— Пока живите у меня — места хватит. Можете здесь, можете с Олегом в летнике, там тоже не тесно. Оглядитесь, с людьми познакомитесь. Дом для вас мы к зиме сгоношим — не проблема. Можно по моему проекту, можно по вашему. Место сами выберете. Не желаете ждать — приобретем что-нибудь готовое. Сейчас многие рады отсюда в двадцать четыре часа без оглядки.

— От себя не убежишь, — неожиданно сказал Олег, отодвигая от себя стакан с вином.

Они сидели втроем в большой уютной гостиной. Наспех, по-мужски накрытый стол с грубоватой обильной едой, почти нетронутая бутылка вина.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но от себя бегать вообще не следует, — сказал Зарубин, не отводя глаз от опустившего голову отца Андрея. — Обстоятельства надо подчинять себе, а не убегать от них. Вы согласны, отец Андрей?

Андрей отозвался не сразу.

— Должен ответить, что обстоятельства зависят не столько от нас, сколько от воли Господа. Но очень важно, что от нас тоже. У человека всегда есть выбор. Только от него зависит, что он выберет, куда пойдет.

— Имеете в виду — к злу или к добру?

— Иногда думаем, что к добру, а получается — ко злу.

— А как не ошибиться? Как? — вдруг вздернулся Олег и даже встал со стула. — Я Богородицу, как Мать мира, Вселенной, с космической энергетикой хотел. Чтобы сразу ощущали, как войдут, как глаза поднимут. А вы говорите — неправильно.

— Это не я говорю. Она у тебя сверху вниз взирает, из космической дали, отрешенно. А у нее самое главное и великое — доброта. Безмерная доброта. И прощение. Она рядом должна быть, в глаза смотреть. Только тогда спасение разглядишь.

— Считаете прощение высшей добродетелью? — нахмурился Зарубин.

— Так заповедано.

— А вы, лично вы, могли бы простить того, кто на вашу мать руку поднял, дочку изнасиловал, вас жизни лишить собирается. Могли бы?

Повисло тяжелое молчание.

— Не знаю, — выдавил наконец из себя отец Андрей. — Наверное, не смогу. Но пытаться буду. Не простить, нет. Помочь.

— Помочь? Чем?

— Осуждением.

— Они человеческого суда не боятся, а на Божий суд им вовсе наплевать.

— Откуда нам знать…

— Да тут и знать нечего.

— Откуда нам знать, что мое осуждение или ваша месть не есть тот самый Божий суд?

Зарубин осекся. С интересом посмотрел на отца Андрея. Разлил по стаканам вино, не приглашая остальных, залпом опустошил свой стакан и лишь потом сказал:

— А вы, оказывается, не так просты, отец Андрей. Я уж было испугался — не приживетесь вы на здешней таежной неудоби. Тут без стержня первым ветерком в осадок сдует. Не привык еще наш народ к доброте, не привык. И в церковь они еще нескоро пойдут. Да и пойдут ли?

— Зачем же вы её тогда построили? Наняли бы на эти деньги других бандитов, чтобы они расправились с вашими обидчиками.

— Знаете про обидчиков? Не скрою — была такая мысль. Только я не для них строил, для себя… Для старух, для детишек, для вас. А с обидчиками я сам, своими руками. Чтобы осечки не вышло.

Разговор в гостиной, спрятавшись наверху за приоткрытой дверью, слушала Маша.

* * *

Прижимая к груди стеклянную банку с парным молоком, Аграфена Иннокентьевна пробиралась через огород к баньке, над трубой которой чуть курился теплый угасающий дымок, а небольшое оконце тускло светилось в сумерках позднего летнего вечера. Неожиданно из соседнего огорода её окликнул Бондарь. Делать ему на огороде в это позднее время было нечего, и Аграфена Иннокентьевна догадалась, что поджидал он её специально.

— Слышь, соседка, — со своей обычной нагловатой фамильярностью позвал он. — Я ваше положение в настоящий момент, конечно, понимаю. На немедленном сроке не настаиваю, но через недельку — будьте добры. Потребую освободить для личных целей. Племяшу семейную жизнь устраивать требуется. Так что поимей в виду и своего меньшого в известность поставь. Пускай шибко надолго не располагается.

— Ты об чем? — замерла Иннокентьевна.

— Тебя что, Виталька не проинформировал? — притворно удивился Бондарь. — Купил я вашу гнилушку.

— Когда? — еле выдохнула Иннокентьевна.

— Разговор, сама знаешь, давно был. Сегодня рассчитались.

У Аграфены Иннокентьевны враз ослабли ноги.

— Он что сделал-то? — тихо сказала она. — Он что у меня-то ничего не спросил? Василий тоже свою долю имеет. Ему где жить-то теперь?

— Ты, баба Груня, радуйся, что купили. Кому по нонешнему времени такая развалюха нужна? Сейчас вон какие хоромы ставят. Если бы не племяш, я бы за неё и штуки не дал. Одна выгода, что рядом. Смахнем её к хренам в два счета. Ваське тут все равно не жить. Хорошо, ежели сам уедет, пока добрые люди не помогли. Так и передай.

Иннокентьевна выпрямилась и сверкнула на Бондаря таким обжигающе-злым взглядом, что тот невольно попятился.

— Сам и передай, я его кликну сейчас.

— Успеется, — сказал Бондарь, отходя в глубь огорода.

— Что, в штаны наложил? И думать забудь! Я своего согласия не дам. А деньги тебе Виталька сегодня возвернет.

— А я не возьму! — отозвался Бондарь, уже едва видный в сумерках. — Назад такие дела не поворачивают.

— Повернешь. Ещё как повернешь! — закричала Иннокентьевна. — Не говори только, что сам покупать надумал. Знаю, какой змей тебе нашептал. А то ты для племяша копейку выделишь! Тебе хоть одна холера поверит, нет?

Прижимая одной рукой к груди банку с молоком, а другой вытирая слезы, Иннокентьевна добралась до баньки, поставила на порог предбанника молоко, сняла с плеча и повесила на гвоздь полотенце — прислушалась. В баньке было тихо, только догорающие в каменке угли потрескивали, да чуть слышно капала вода.

— Вась, а Вась… — позвала она и, не дождавшись ответа, сказала: — Я тут тебе молочка парного принесла… Полотенце еще одно — голову оботрешь. Долго-то не сиди, а то сердце зайдется…

Василий, согнувшись, сидел на полке, весь в крупных каплях пота. Он не отозвался на голос матери ни малейшим движением и, только услышав, что она уходит, еще ниже опустил голову.

* * *

Ему отчетливо вспомнилась небольшая неуютная комнатка Красного уголка зоны, где заседала комиссия. Трое офицеров сидели за столом, один на стуле у двери. На столе — груды папок — личные дела заключенных. На стене над головой майора распластал крылья тяжелый чугунный орел. Майор, сидя, зачитывал Указ о награждении:

— За проявленное в ряде оперативных боевых столкновений с противником личное мужество, находчивость, умение качественно ориентироваться в сложной боевой обстановке, выразившиеся в полном уничтожении группы боевиков на территории Усть-Мартановского района, наградить старшего сержанта Боковикова Василия Михайловича высшей наградой России — орденом Герой России.

В связи с Указом об амнистии участников боевых действий вы, Василий Михайлович, освобождаетесь от дальнейшего отбывания наказания. Награда вам будет вручена в военкомате по месту жительства. В решении об освобождении было также учтено заявление пострадавшего и свидетелей, что взаимные враждебные действия с вашей и их стороны были спровоцированы действиями неизвестного, выразившимися в приписываемом вам поджоге зимовья и потоплении двух моторных лодок типа «Кама» и «Обь»…

* * *

Василий вышел в предбанник, не вытираясь, натянул штаны и сел на порог. Рядом стояла банка с молоком.

Уже погасла за огородами река, на фоне потухающего неба расплывчато горбились заречные сопки. Высоко над головой колко проклюнулась первая звезда. В домах светились окна, во дворах то и дело взлаивали собаки, неподалеку сонно промычала корова, на поскотине в еще не остывшей траве вовсю стрекотали кузнечики.

Подсвеченного светом, падавшим из полуоткрытой двери остывающей баньки, его хорошо было видно издалека.

Неожиданно Василий улыбнулся. Качнул головой, словно пытался стереть эту неуместную улыбку, и — снова улыбнулся.

Звук выстрела был негромким, Василий его почти не услышал. Банка с молоком разлетелась вдребезги, и молоко залило босые ступни Василия. Броском он исчез из освещенного проема двери, присев за куст, стал вглядываться в сторону двора Бондаря — стрелять могли только оттуда. Потом, пригибаясь, несколькими стремительными прыжками пересек огород, перемахнул заплот, на ходу выдернув из него подпиравший кол, и застыл, прислушиваясь. Показалось — неподалеку скрипнула дверь. Он метнулся в ту сторону и оказался перед глухой стеной бани Бондаря. Прислонившись к ней, он немного переждал и осторожно выглянул — никого. Дверь в баню плотно закрыта, но внутри слышно какое-то движение. По-кошачьи неслышно и гибко он скользнул вдоль стены, стал сбоку от двери и, выждав секунду, рванул её, согнувшись, нырнул во влажную духоту, прижался к боковой стене, выпрямился и замер…

Любаша — жена Бондаря — только что ополоснувшая в тазу длинные густые волосы, выпрямилась и удивленно уставилась на него. Вода стекала с её волос на плечи, на крупную грудь, блестела на животе, бедрах, сверкающими каплями стекала по ногам. На несколько секунд она застыла в растерянности — то ли закричать, то ли метнуться в угол. Но, узнав Василия и успокоившись его неподвижностью и слишком явным замешательством, она, не сводя с него глаз, нащупала за спиной на полке ковшик и, улыбаясь, протянула непрошеному гостю: — Стоишь, как пень. Подкинь. Париться, так париться.

Василий машинально взял ковшик, посмотрел в глаза Любаше. Его судорожно сжавшиеся пальцы смяли ковшик, как бумажный.

— А вы не ждали нас, а мы приперлися, — раздался тенорок Бондаря, и он возник на пороге с полотенцем, веником и тазом.

Василий отшвырнул смятый ковшик и, отодвинув плечом окаменевшего от неожиданности Бондаря, вышел. За спиной он услышал звонкий смех Любаши, оборванный тяжелым ударом и грохотом свалившихся на пол тазов. Потом они закричали друг на друга, щедро сдабривая руганью оправдания и обвинения. Что-то снова загрохотало, разбилось. Пронзительно завизжала Любаша.

Василий стоял посреди огорода, не зная — то ли вернуться и вмешаться, то ли плюнуть на все. Потом посмотрел в сторону своего двора. Отсюда отчетливо был виден яркий квадрат двери баньки, порог, на котором он сидел несколько минут назад. Прямая недавнего выстрела уходила в темноту за забором Бондаря.

* * *

Тельминов сидел за накрытым столом и громко рассказывал:

— Требуется тебе, говорит, полное обследование, экспертизу произвести, чтобы никаких сомнений не оставалось. Полагается на это дело дней пять, не меньше. И поверх очков зыркает. В точности, как росомаха.

— У росомахи отколь очки-то взялись? — подала голос возившаяся у плиты Аграфена Иннокентьевна.

— Видишь, тетя Груня, и ты на этот мой тест клюнула.

— Тесто какое-то приплел! — хмуро огрызнулась Иннокентьевна, то и дело поглядывавшая на дверь — ждала Василия.

— Да не тесто, а тест! Проверка такая. Они там сейчас в основном по тестам соображают, как у тебя мозги с окружающей действительностью сопрягаются. Тут смотри, какое дело: вот ты мне сразу вопрос — откуда у росомахи очки? А я имею в виду, что она, паразитка, умная, глядит вроде как исподлобья. И профессор этот такой же. Поместим тебя, говорит, в палату и будем проверять. Дело серьезное, промашки быть не должно. И задает мне вопрос — сколько было вождей пролетариата? Хрен, думаю, не подловишь. — Вождей, говорю, было несколько. Но лично я уважаю только одного — Кампанеллу. Гляжу, дядя обалдел маленько. По-новой — зырк-зырк на меня. — При чем тут, больной Тельминов, Кампанелла? Отвечаю: пока проверка не закончена, я еще не больной. А Кампанеллу уважаю за то, что Город Солнца придумал, великую мечту угнетенного человечества. Он, значит, снова поверх очков на меня глядит, лысиной вертит. У меня даже недоверие появилось — может, не того профессора подсунули? И тогда он врезает мне по этим самым… Сама понимаешь. У меня аж дыхалку прихватило.

— Говорят, они молоточками все стукают. Неужто прям по ним?

— Я, тетя Груня, в переносном смысле обозначил. В том смысле, что он очередной вопрос красиво поставил. Вроде как шах и мат. И правду сказать неудобно, и соврать боязно — догадается, спрашивать больше не будет. А мне, сама понимаешь, без справки в родные края лучше не заявляться.

— Что за вопрос-то? — безразлично спросила Аграфена Иннокентьевна. Михаила она слушала вполуха, снимала со сковороды блин за блином и то и дело оглядывалась на дверь и на звуки за приоткрытым окном.

В избе было прибрано. Травы она убрала, на окна повесила занавески, на стол скатерть накинула, постель застелила, вымытый пол укрыла половиками…

— Вопросик — я тебе дам! — заорал Михаил и в восхищении ударил кулаком по столу. — Мне такой никто в жизни не задавал. Потому что внешностью абсолютно не соответствую. А он, гад, догадался! Догадался и врезал. Стихи, говорит, пишешь?! Сечешь, тетя Груня? Мне, Мишке Тельминову, такой несоответствующий вопрос!

— Послал бы ты его! — в сердцах на безостановочную болтовню Михаила посоветовала Аграфена Иннокентьевна.

— Не имел такого морального права. Мужик, можно сказать, гениально ухватил самую суть моего существования. Подумал я, тетя Груня, подумал и — признался.

— Как это?

— Пишу, говорю.

— А он чего? — уже заинтересованно спросила Аграфена Иннокентьевна и еще раз глянула на дверь.

— Иди, говорит, в восьмую палату. Там у нас два писателя и один народный артист находятся. Ты, говорит, вполне с ними общий язык найдешь.

— Взаправду, что ль, пишешь?

— Пишу!

— А на кой?

— Поэтам такие вопросы не задают. Они пишут, потому что не могут не писать. Это мне там писатель сказал. Исключительно умный мужик.

— Заснул он, что ль? — в сердцах сказала Аграфена Иннокентьевна, посмотрев на ходики. — Блины стынут.

— Знаешь, что он мне объяснил? Если то, что написано, к людям не выпускать, может внутри колоссальный взрыв произойти почти ядерной мощности. Начинает тогда человек на частицы распадаться, не имеющие между собой никакой связи. И эта атомная пыль не дает правильно оценивать окружающую действительность. Ему там, видать, долго еще кантоваться. Боятся, что он такую книгу напишет, после которой придется переоценивать всю прежнюю литературу.

Я, тетя Груня, один стих про Василия написал. Раньше бы у себя зажал, в загашник, а теперь, если хочешь, могу… Не возражаешь? Значит так…

Мальчишкой он любил собак и птиц,

И никогда не плакал он от боли,

И кто б его по жизни ни неволил,

Всегда он вырывался из границ.

Поняла, какие границы? Кто-то там решает, а ты должен существовать. Туда или туда. А я, к примеру, туда не желаю. И он не желает. Положили мы на их границы. Поняла?

Жизнь приготовила такие передряги —

Хоть волком вой, хоть в омут головой.

Другой ушел бы в воры иль бродяги,

А он тянулся и во сне домой.

Тут все понятно.

Во тьме кромешной снилися распадки,

Реки таежной гулкий перекат.

Там солнце рыжее с сосной играло в прятки

И освещало выводок опят.

Мне в этой восьмой палате тоже снилось…

Седой глухарь ронял перо тугое,

Закат кровавый крался по гольцам.

Еще приснилось зимовье в Верховье

И старенькая тозовка отца.

Остальное пока еще не придумал.

Он мне чего писал-то? — тихо сказала Аграфена Иннокентьевна. — Мама, только дом не продавайте. Вернусь, весь переберу по бревнышку. Ворота новые поставлю, забор сменим, огород насадим. Невесту найду. Заживем с тобой, как люди.

— Все правильно. Чего плакать-то?

Но Аграфена Иннокентьевна не плакала. Она с удивлением смотрела мимо Михаила на неслышно раскрывшуюся дверь. Михаил оглянулся — в дверях стоял Виталий.

— Виталию Михайловичу пламенный пионерский привет! Один ноль в мою пользу. Быть, говорю, того не может, чтобы родной братан не объявился по случаю досрочного возвращения. Хотя у некоторых тут были сомнения. Просто сведения до тебя не сразу дошли. Теперь дошли, и ты дошел. Извиняюсь, пришел.

— Кончай выступать! — хмуро буркнул Виталий и спросил у матери: — Где он?

— Ты чего уделал-то? — вместо ответа спросила мать, и её глаза заблестели слезами. — Если свои так-то будут делать, чего про чужих говорить? Где ему притулиться теперь, а?

Виталий молча прошел к столу и выложил большую пачку денег.

— Своих еще столько же приложил, — сказал он, глядя в сторону. — На первое обустройство в любом месте хватит. Еще останется. Здесь ему все равно не жить. Если не хочет, чтобы как с Иваном. Я, например, не хочу.

— Пожалел? — спросил появившийся в дверях Василий.

Виталий резко обернулся.

Василий спокойно прошел к столу, скинул с шеи на спинку стула мокрое полотенце и попросил: — Налей, мать, чайку. Молоко я того… Руки мокрые, не удержал…

— Так, может, это… — дернулся было Михаил, протянув руку к бутылке. Но тут же отдернул. — После баньки… За возвращение.

— Возвращаются, когда есть куда. А тут сходу деньги на обратную дорогу. Немало вроде?

— Не хватит, добавлю, — стараясь казаться спокойным, сказал Виталий.

— Чего стоишь? — не отводил от него глаз Василий. — Садись, старшой, поговорим маленько. Сколько мы с тобой не видались?

— Не считал, — сказал Виталий и сел. — Нормальный вариант предлагаю. Здесь тебя все равно достанут.

— С какого х…ра меня доставать будут? — делано удивился Василий. — Дом вот поправлю, бабенку какую-нибудь найдем, охотиться буду. Ни я никому, ни мне никто. Все чин чинарем. Правильно, мать?

— Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою, — тихо и непонятно к чему сказала Аграфена Иннокентьевна.

— А то у него получится «чин чинарем»! Такое тут нам всем наклепает, рады убежать, да поздно будет, — зло сказал Виталий.

— За себя или за меня труса давишь? — насмешливо спросил Василий.

Михаил, молча переводивший глаза с одного на другого, не выдержал: — Если насчет избу починить, я подмогну — делов-то. Она еще ничего. Крыша разве только…

— Крыша точно, крышу менять надо, — задумчиво сказал Василий и залпом выпил налитый матерью стакан чаю.

Не выдержав нависшего молчания, Виталий сорвался: — Насчет Ивана, поумней нас с тобой разбирались. Нет ничего! И причины никакой. Ваню самый последний гад уважал. Какая-то ошибка произошла.

— Ошибка? — вскинул голову Василий. Скулы его закаменели.

— Где-то что-то не так, а по Ивану хлестануло. Значит, судьба. Что теперь — всех под подозрение?

— Зачем всех-то? — тихо сказал Василий. Было заметно, что он с трудом сохраняет спокойствие. — Тебя со счетов надо скинуть. Или как?

Теперь закаменели скулы и у Виталия. Сразу стало заметно, не смотря на внешнюю непохожесть, их кровное родство. Мать угадала назревающий взрыв, подалась вперед, рот уже раскрыла, чтобы сказать, вмешаться, но старшой опередил её: — Не научили тебя, смотрю.

— Чему? — сквозь зубы спросил Василий.

— Сначала думать, потом рот разевать.

— Меня другому учили. Хоть раз перед паханом пасанешь, потом весь срок сапоги лизать будешь.

— Ты это к чему?

— Как все вы тут, на карачках ползать не буду.

Виталий опустил голову, сломанный силой ненависти, прозвучавшей в словах брата. Тихо и печально сказал: — Нет никаких концов. Нет.

— Я все говорить не хотела… — вмешалась вдруг в разговор братьев мать. Оба одновременно повернулись к ней. — Верхонку одну при нем так и не сыскали.

— Ну? — подался к ней Василий.

— Со старой куртке выкроила и пришила. Хорошо пришила. Так я потом этого просила, что приезжал… Следователя. Сыщи верхонку-то. Слушать не стал. Мне-то сразу в голову запало — как так? Одна пришитая, а другой нету.

— При чем тут верхонка? — с прежней усталостью в голосе сказал Виталий. — Зацепился где-нибудь — и все дела. Я им объясняю: — Да когда он так-то пил, чтобы не соображать ничего? И не слушают. Наследственное, говорят. Ему много не надо было. Объясняю — я же не пью. Смеются гады. Да чего с ними говорить — бесполезное дело. Пьяный был — и все. Так и списали.

— Я к чему вспомнила-то, — продолжала Аграфена Иннокентьевна. — Про верхонку. Они с Васькой, когда малыми были, играли все. Записок понапишут каких-то, планов понарисуют, в рукавицу или варежку сунут и спрячут, чтобы другой отыскивал. Большие уже были, а все друг другу записочки прячут.

— Мать, ты молоток! — сказал Василий. — Я тебя вот как уважаю! Теперь там каждую ветку… Землю рыть буду!

— Почему мне не сказала? — тихо спросил Виталий.

— У тебя семья. Райка давеча жалилась — не спишь по ночам. Чуть задремлет, говорит, стонет или криком кричит. А тебе еще девок своих поднимать.

— Правильно, мать, без него разберемся.

Василий взял бутылку и разлил водку по стаканам.

— Не пропадать добру. Сегодня отмечусь, с завтрашнего дня на прикол. Пока все концы не сыщу.

— Свой отыщешь, это точно, — хмуро сказал Виталий.

— Тьфу на тебя! — вскинулась мать. — Как язык-то повернулся!

— Самое главное — причину сыскать, — вмешался Тельминов. — Будет причина, будет и личина. Нормальная рифмочка. Найдем гада!

— Судьба это! Судьба! — сказал Виталий и одним глотком выпил водку. Поперхнулся, закашлялся. Отдышавшись, сказал: — Не пошла у нашей семьи жизнь. С отца не пошла. Так и идет с тех пор. Я тоже хожу, оглядываюсь. А! … Мать тебе все расскажет. Пойду.

Он тяжело поднялся и пошел к двери.

— Дом кому продал? — спросил Василий.

— Соседу. Юрке Бондарю.

— Сам или даванули?

— Не хочу, чтобы с тобой, как с Иваном. Уезжай! Тебе еще жить да жить.

— Договорились. Ты мне вот еще что скажи. С кем его в тот раз забрасывали? Кто в вертолете кроме него был?

— Никого не было. Вертолет на задание летал. Иван к ним случайно приткнулся.

— Какое задание?

— Аркадию на базу продукты забрасывали.

— А на базе кто был?

— Зарубин. Он говорит, Иван не выходил даже.

— И все?

— На Старый прииск еще вроде залетали.

— Зачем?

— Хрен их знает. Вертолет приисковые нанимали. Иван в последнюю минуту напросился. Даже за собаками не успел сбегать. Нет концов, Васька, нету. Были бы, сам карабин зарядил, не сшел бы со следа.

— Если нет, чего за меня переживаешь? Чего выпиниваешь?

— Потому и выпинываю, что нет концов. Начнешь дергаться туда-сюда, шуму понаделаешь, зацепишь кого не следует. А мужики у нас, сам знаешь, серьезные.

— Я тоже серьезный.

— Вот и получится всерьез, а не понарошку. Ладно, пошел. Сам думай. Я тебе больше не помощник. Даже не заходи. Райка к тебе, сам знаешь… Боится. Говорит, будешь приваживать или помогать, соберу манатки и к своим вместе с пацанками. А мне уже жизнь менять поздно.

Он вышел.

Василий посмотрел на стакан с водкой, который до сих пор держал в руках, и отставил его в сторону.

— Моя Катерина тоже мне ультиматум предъявляет, — сказал Михаил.

— Лично про тебя примерно в том же духе. Я ей дверь открыл, чемодан кинул — чеши, говорю, по холодку на все четыре. Я теперь со своей справкой любую бабу уговорю. Так она…

Дверь открылась. На пороге стоял Виталий.

— С Зарубиным поговори. Был у него с Иваном разговор какой-то, когда на базу залетал. Кричали друг на друга. Зарубин говорит — ничего серьезного, так. А вертолетчик, механик, говорит, кричали. Роман Викентьевич, конечно, мужик хороший. Только чтобы Иван кричал, сам знаешь…

Он пожал плечами и вышел.

* * *

Над тайгой опрокинулось переполненное звездами небо. Наконец-то наступила ночь. То на одном, то на другом конце поселка, заводя друг друга, заполошно взлаивали собаки. Протрещал и захлебнулся за околицей мотоцикл. В домах, где еще не спали, телевизоры дружно сотрясались от очередного полицейского сериала: звучали выстрелы, кто-то истошно вопил, что-то взрывалось, выли сирены…

В летнике, во дворе у Зарубина, все еще горел свет. Отец Андрей, стоя в углу, беззвучно читал молитву и изредка крестился на небольшую привезенную с собой икону. Олег сидел за столом и что-то старательно срисовывал из большого альбома по древнерусской иконописи. Дверь летника была широко раскрыта в огород.

Олег то и дело поглядывал на спину молящегося отца Андрея и заметно томился необходимостью молчать. Наконец отец Андрей перекрестился с поклоном в последний раз и устало опустился на стоявшую рядом койку.

— Вы как хотите, Олег, а я на покой. Устал до полного отупения. Вам, я вижу, не терпится разговор наш продолжить, но вы уж простите меня, грешного, — не в состоянии.

— Без проблем, отец Андрей. Одна дорога чего стоит. Я когда сюда добирался, думал — все, не выбраться мне теперь отсюда до конца дней моих.

Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Я сейчас закругляюсь и тоже на боковую.

Отец Андрей снял рясу, аккуратно повесил её на спинку кровати. Олег отложил в сторону свой рисунок.

— Буду лежать и размышлять, как вы меня сегодня «приложили». Можно сказать, со всего размаху. Я уже хотел манатки собирать.

Отец Андрей, снявший штаны и собравшийся было нырнуть под одеяло, замер.

— Надеюсь, раздумали?

— Со своей точки зрения, вы, конечно, безусловно и стопроцентно. Только здесь сейчас не доброта нужна.

— Доброта нужна всегда.

— А вот увидите и поймете.

Послышались чьи-то тяжелые шаги. Олег испуганно посмотрел на раскрытую дверь. Сначала в дверях появился Кармак, затем вошел Зарубин. В одной руке он держал бутылку и три стакана, в другой — охотничье ружье и патронташ.

— Что, уже? — тихо спросил Олег и оглянулся на отца Андрея.

— Не уже, а уже, — невразумительно ответил Зарубин, сел за стол и разлил вино по стаканам. — Вино настоящее, не крепленое, друзья из Абхазии с оказией прислали. Ощущаете запах? Хмель никакой, а сны будут сниться веселые и светлые. Так создатели этого вина говорят. Мне, правда, все равно не помогает — ни хмеля, ни светлых снов. Но аромат вкушаю сполна. Запахи, говорят, самый лучший стимулятор воспоминаний. А хорошими воспоминаниями надо дорожить.

Вообще-то, я к вам по делу. Вино — это так, для контраста с реальной действительностью. Ну… Пить не неволю, а пригубить советую.

— Если действительно сны светлые обещаете… — улыбнулся отец Андрей.

Олег с торопливой готовностью передал ему стакан с вином.

— На хорошее не загадываю, о плохом думать не хочу, — сказал Зарубин, поднимая стакан.

Злобное рычание Кармака задержало поднесенные к губам стаканы. Все, как по команде, оглянулись на дверь, открытую в ночь. Пес поднялся, готовый кинуться в темноту, но Зарубин придержал его за ошейник: — Сидеть!

Олег сорвал с гвоздя ружье, переломил, проверяя, на месте ли патроны, снял с предохранителя и поставил рядом под руку, у стены.

Кто-то шел к ним через ночную темноту огорода. Сначала в полосе света обозначилось белое пятно рубахи, через несколько секунд на пороге остановился Василий.

— Здорово, — сказал он, пытаясь улыбнуться.

Был он крепко на взводе, но смотрел с пронзительной пристальностью человека, твердо знающего, что он сделает в следующую минуту.

— Заходи, — не сразу отозвался Зарубин и погладил заворчавшего Кармака.

— Хороший кобель, — сказал Василий. — А у меня Гамма. Была. Такая сучонка умная, по глазам все понимала. Мать говорит, отравили. Выместили сволочи! Собака-то в чем виноватая?

Василий вошел и тяжело сел на кровать рядом с отцом Андреем.

— Угощаете или через одного? — спросил он.

Зарубин протянул свой стакан Василию.

— Перебора не будет?

— Мой перебор до завтрашнего утра. Развязал маленько, чтобы от вольной жизни сразу не задохнуться. Что, другого стакана, что ль, нет?

— А я из горла, — серьезно отозвался Зарубин. — На правах хозяина. Насчет вольной жизни — согласен. Её сейчас лучше мелкими глотками потреблять.

— Осторожно или поменьше? — заинтересовался Василий.

— И осторожно, и поменьше. Чтобы не захлебнуться большими возможностями.

— Точно, возможностей сейчас по горло, — Василий одним глотком выпил вино. — Несерьезный напиток, — сказал он, посмотрев на дно стакана. — Баловство. Церковное? — спросил он у отца Андрея.

— Самое что ни на есть мирское, — улыбнувшись, сказал тот и сделал глоток, пробуя.

— Действительно — аромат.

— Ароматов у них там хватает, — сказал Василий, поглядев на бутылку. — Не знаешь, то ли нюхать, то ли блевать бежать. Особенно, когда фугас метрах в пяти и кишки на деревьях.

— Все у тебя? — тихо спросил Зарубин.

— Начать и кончить, — сказал Василий неожиданно трезвым голосом. — Поговорить надо.

— Надо, — согласился Зарубин. — Даже очень. Только в абсолютно трезвом виде.

— Это у меня камуфляж… — Василий правой рукой очертил свою фигуру. — Для тех, кто меня на халяву взять рассчитывает. Насчет соображать — в полном порядке, не сомневайся. Так, расслабился слегка… Причин много.

— У меня их тоже не меньше. И тоже сейчас не в форме. Поэтому говорить будем поутрянке, без соплей и перегара. На полном серьезе. От этого разговора у нас с тобой вся дальнейшая жизнь обозначится.

Желваки на скулах Василия закаменели. Он долго молчал, сжимая и разжимая кулаки, наконец выдавил: — Не держал бы я тебя, Роман Викентьевич, за настоящего мужика, другой бы разговор у нас получился. За мать большая тебе благодарность. Пойду… — Он встал. — Только один вопросик все равно имеется. Чтобы душа в норму, а то заснуть не смогу… Кричали, говорят, вы с Иваном друг на друга. В последний раз когда… Чтобы Иван закричал на кого, много надо было. Очень много.

— Был у нас разговор, — помолчав, сказал Зарубин. — Можно считать, действительно последний. Только безо всякого крика. Карту он у меня на Дальний участок просил. Вертолет не глушили, слышно плохо, со стороны могло показаться, что кричали. Как я соображаю, тебе такую полуправдивую информацию со смыслом подсунули.

— Дал?

— Карту? Нет.

— Пожалел, что ль?

— Об этом завтра. Разговор долгий.

— До завтра еще дожить надо, — не согласился Василий. — Здесь как? Закон — тайга, прокурор — медведь. А Бог у нас еще не каждому помогает. Видать, на всех силенок не хватает. Или нагрешили на сто лет вперед. Так, гражданин священник? — повернулся он к отцу Андрею. — Вот и приходится теперь самим управляться.

— Как мы о Боге, так и он о нас, — не выдержав, вмешался в разговор Олег.

— Дьякон, что ль? — покосился на него Василий.

— Кому дьякон, кому пономарь, кому Олег Викторович.

— Понятно, — согласился Василий. — Ты, Олег Викторович, знаешь хоть, с какого конца оно заряжается? — Он кивнул в сторону стоявшего под рукой у Олега ружья. — Отодвинь подальше, а то, неровен хрен, пальнешь с перепугу не в ту сторону.

Олег дернулся было ответить позабористее, но Зарубин положил руку ему на плечо и слегка прижал к скамье: сиди, мол.

В это время Кармак снова заворчал, но не зло, как прежде, а словно давая знать, что подходит кто-то знакомый. Зарубин торопливо поднялся с явным желанием выйти навстречу и предупредить чье-то нежелательное появление, но женский голос, раздавшийся из темноты, остановил его.

— Мужик нынче пошел — ни встретить, ни пригласить… Приходится слабому полу самостоятельно инициативу проявлять. Крапиву бы повыдернули, хозяева, обстрекалась вся…

Из темноты возникла Надежда Домнич. В блестящем нарядном облегающем праздничном платье она настолько не совпадала с окружающей обстановкой, что человеку, не знакомому со здешними людьми и обстоятельствами, появление её в таком месте, таком виде, да еще в такое неурочное время, могло показаться не только неожиданным и экзотичным, но и несуразным, поскольку подыскать ему какое-нибудь подходящее объяснение так вот сразу было весьма затруднительно.

Отец Андрей торопливо накрыл свои голые ноги одеялом, Олег поставил на стол так и не пригубленный стакан с вином и даже отодвинул его от себя, словно взял по ошибке. Василий прищуренными злыми глазами уставился на сверкающее чудо, не то не узнавая, не то не решаясь узнать. Зарубин неловко застыл посередине комнаты, придерживая за ошейник потянувшегося к Надежде Кармака.

— Ого, сколько вас тут, — приглядевшись после темноты, сказала Надежда. — Один одного лучше. Может, пригласите одинокую и пока еще симпатичную женщину в свою компанию?

Она перешагнула порог и остановилась перед Зарубиным.

— Ну что, заходить или уходить?

— А мы не ждали вас, а вы приперлися, — не утерпел Василий, кажется, окончательно разобравшийся, кто пожаловал.

— Про себя, что ль, Васенька? — не спустила Надежда и уверенно уселась на скамейку рядом с Олегом, который неловко подвинулся и чуть не уронил ружье.

— Обо мне пускай теперь твой мужик частушки исполняет, — хмуро огрызнулся Василий.

— Так они с Чикиным уже во всю их распевают, — с готовностью продолжила пикировку Надежда. — Мой — чтобы твоего духу в ближайшее время тут не было, Чикин — будет сделано, к исполнению принял.

— Пусть попробуют, — с затаенной угрозой сказал Василий.

— А наш Чикин, Васенька, пробовать не любит. Забыл, что ли? У нас, у ментов, как? Сначала сделаем, потом думать начинаем.

Зарубину, завязавшийся между неожиданно заявившимися гостями разговор, судя по всему, был неприятен.

— Значит так, — сказал он, забирая у Надежды стакан с вином, который она уже поднесла ко рту. — Отец Андрей ночь не спал, да еще дорога наша, сами знаете…

— Так вы, значит, поп наш будете? Ой, как интересно! Такой еще молодой, красивый. Бабоньки наши со своими грехами теперь к вам очередь занимать будут. Чур, я первая. У меня грехов — за ночь не перескажешь. Как считаете, простит меня Господь или еще хуже накажет? — ерничала Надежда, глядя почему-то не на отца Андрея, а на Зарубина.

— А то он тебя не наказал, — не выдержал Василий.

— Тебе, Васенька, домой лучше по берегу подаваться. Или задами. Слух был, у магазина тебя старые знакомые дожидаются. Бондарь уже всем собакам рассказал, что ты к его бабе полез. Быстро ты огляделся. Оголодал, видать. Так у нас в поселке одиноких баб девать некуда. Любаша, правда, ничего не скажешь, при достоинствах, есть за что подержаться. Грубая только. Моего так «приложила» — месяц согнувшись ходил. Я не выдержала, поинтересовалась: «Чего ж она так-то? Не удовлетворил, что ль?» Молчит, морду воротит.

— Неплохая ты девка была, а такой сукой стала! — сорвался Василий.

— Ты со мной еще в баньке не мылся, чтобы такие выводы делать, — все еще улыбалась Надежда. — И не придется, не надейся. Я вот все Романа Викентьевича соблазнить пытаюсь, а он никак. Предпочитает гордое одиночество.

— Мотай отсюда! — сказал Василий.

Надежда, прищурившись и не переставая улыбаться, смотрела на него снизу вверх.

— А помнишь, Вася, как мы с тобой на выпускном вальс танцевали? Потом ты меня на речку уговаривал, в лодке посидеть. Так и не вспомню, сидели мы тогда, нет? Вроде не получилось ничего.

Она с нарочитой веселостью рассмеялась, и Василий, не выдержав, круто повернулся и вышел.

— Пойдем, — сказал Зарубин Надежде.

Она медленно поднялась и протянула руку хозяину. Только сейчас стало заметно, что она сильно пьяна.

— Веди меня, я вся твоя…

— Мужики, не спите, — сказал Зарубин. — Вернусь — договорим.

— Спите спокойно, — помахала рукой Надежда. — До утра не отпущу.

Зарубин перехватил её руку и вывел из летника.

— Еще больше удивитесь, — сказал Олег вопросительно смотрящему на него отцу Андрею. — Капитан районного отделения милиции, жена директора коопзверпромхоза, вдобавок ко всему любимая и единственная дочка бывшего начальника коопзверпромхоза Шабалина. Помните, мы его, выходя из церкви, повстречали? Делает вид, что влюблена в Романа Викентьевича, а, по-моему, они её специально засылают — разузнать, что и когда.

— «Они» — это кто?

— Сразу не сформулируешь. Но по моему разумению — все зло, которое здесь копилось годами… Даже, десятилетиями.

— А «когда» — это насчет чего?

— Боюсь, что не «когда», а «уже».

И взяв в руки ружье, он любовно провел по его стволам ладонью.

* * *

Не выпуская руки своей спутницы, Зарубин провел её по тропинке сквозь густую поросль неразличимых в темноте кустов, толкнул ногой калитку в ограде, отделявшей просторный двор от огорода, пошел было через двор к дому. Свет от единственного освещенного окна отчетливо высветил их почти не видные до сих пор в темноте фигуры. Надежда, которая до этого покорно шла рядом, неожиданно остановилась.

— В дом не пойду, — прошептала она. — Даже не мечтай. Это во мне злость и хмель… Наговорила там, самой противно.

— На кого злость? — тоже остановился Зарубин.

— На всех. Мой под видом пьянки целое совещание срочно собрал. Первым делом как Василия устранить…

— Именно «устранить»?

— Именно. А потом про тебя…

— Я-то с какого боку? — делано удивился Зарубин.

— Непонятный ты для них человек. До сих пор непонятный. После того, что с вами случилось, ни к кому за помощью не пошел. Даже в милицию не обратился. Попа зачем-то пригласил.

— Какая церковь без батюшки?

— Кто его знает, батюшка он или еще кто?

— Пуганая ворона куста боится.

— Да нет, Рома, их так просто не напугаешь. Думаю, кто-то сигнал им дал. Мой предлагает из города «крутых» на разборку звать, а батя ни в какую. Не таких, говорит, ломали, сами управимся.

— С кем?

— Они, похоже, сами еще не знают. А тут Шевчук прибежал, докладывает: — Васька к Роману пошел. Они, как услыхали, вовсе сдурели. Представляешь? Муж и отец родной к любовнику посылают. Ну, думаю… — А что, говорю, и пойду. Коньяку стакан хватанула и ручкой помахала: — До утра не ждите.

— Какие мы любовники? Доиграешься ты, Надежда.

— Так это они так считают. Что до меня — я хоть сейчас, сам знаешь. Ты ведь не против?

Она вдруг приникла к нему всем телом, обхватила руками.

У одного из темных окон, выходящих во двор, стояла Маша. Ей хорошо были видны две обнявшиеся фигуры. Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

* * *

Через огороды Василий вышел к реке, серебрившейся от выбравшейся из-за сопок луны. Остановился посреди луговины.

Было тихо и чисто вокруг. Чуть слышно плескалась о пологий галечный берег вода, пахло сырой травой и дымом костра, далеко-далеко тарахтела моторка, ныли комары. И вдруг впервые за все последние после освобождения дни Василий почувствовал себя по-настоящему свободным. Можно было лечь на траву, раскинуть руки и лежать неподвижно до самого утра, глядя в небо и ни о чем не думая. Он глубоко вдохнул холодеющий ночной воздух, неторопливо намотал на руку широкий ремень с тяжелой солдатской пряжкой и быстрыми решительными шагами пошел в поселок.

Плохо освещенная редкими фонарями, длинная, с деревянными тротуарами улица, начинаясь у маленькой площади с памятником Ленина, уходила в темноту. В этот час на ней не было ни души.

Василий неторопливо шел по деревянному тротуару. Гулкие шаги еще больше подчеркивали его одиночество и настороженную окрестную тишину.

Он заранее наметил несколько мест, где его могли поджидать. Если, конечно, Надежда всерьез раскололась.

«Зачем ей, спрашивается, придумывать? А зачем предупреждать? Мечется бабенка — всегда шальная была. Никто ни в чем никогда не отказывал».

Первое место, которое он наметил — высокое, покосившееся крыльцо почты.

«Трое-четверо за ним запросто, если пригнутся. Остальные могут с той стороны подбежать. Вроде шевельнулся кто-то… Ну, Надька, проверим сейчас — окончательно ты или нет? Меньше пяти они вряд ли рискнут. Выйти на середку — окружат. Преимуществ им лучше не давать».

Он уже подходил к крыльцу. Ухватился за перила и махом легко перекинул тело сразу на верхнюю ступеньку. Метнулся к противоположной стороне, заглянул вниз. Никого! Спустился с крыльца, пошел дальше.

«Тогда у магазина. Там за воротами целая рота укроется. Ворота не заперты. Значит, там!»

Поравнялся с воротами и резким ударом ноги распахнул одну их половину, почти одновременно что было сил толкнул рукой вторую. Ворота с грохотом распахнулись до упора, но за ними никого не было.

«Так… Прикупила Надеха. На испуг брали. Чтобы задумался. Спешат. А если спешат, значит, боятся. Боятся, значит, есть чего. Есть — отыщу. Из-под земли вырою».

Почти не опасаясь, пошел дальше. До дома уже недалеко. С одной стороны — глухие заборы, с другой — болотистая поскотина, за которой снова заборы. А там и дом.

На поскотине они и поджидали. Сразу всей толпой кинулись, окружая полукругом.

«Пятеро! Уважают! Ага, еще один! Крепко уважают. Ну что, посмотрим, мужички, что вы умеете!»

Он спокойно стоял на месте, повернувшись спиной к забору и внимательно оценивал расстояние до каждого нападавшего. Было заметно, что они заранее распределили роли.

«Распределились, козлы. Тем лучшей. Я им сейчас разом козыря перепутаю. А самостоятельно соображать кодла никогда не умела. Начнут суетиться, что и требуется. Ну, кто первый?»

Первый, как, очевидно, и было между ними сговорено, метнулся в ноги.

«На дурака!» — успел подумать Василий и, чуть откачнувшись, сильным и резким ударом носка тяжелого ботинка поймал скулу кинувшегося.

«Этот надолго успокоился». — И коротким ударом обмотанной ремнем правой руки достал слишком близко сунувшегося долговязого неловкого парня. Тот, хрюкнув, согнулся пополам и присел на корточки. Можно было бы тоже ногой добавить, чтобы больше не возникал, но заходивший легким крадущимся шагом слева, явно требовал усиленного внимания. В руке у него что-то блеснуло.

Еще можно было убежать: нападавшие, заходя с двух сторон, открыли центр. Там только этот на карачках сидел, блевать собрался. Перепрыгнуть его — и на поскотину, ловите хоть до утра.

«Не получится, мужики», — продолжал он свой внутренний монолог. «Если я с первого разу слабину дам, вы потом в наглянку попрете. Я здесь для того, чтобы вы меня боялись, а не я вас. Так и запишем. Придется теперь дорогого старлея Бровина вспомнить. Приемчики для дураков, какие они и есть. Кроме того, слева. Тот посерьезней. Вроде на Степку Добрецова смахивает. Поглядим. Не забывай о нем, Васька, не забывай!»

Он прыгнул к тем двоим, что заходили справа, увернулся от прямого удара в лицо, перехватил занесенную руку с цепью, легко заломил её и, приподняв обвисшее тело, отшвырнул его под ноги тому, который был слева. В это время тот, от удара которого он отклонился, достал — левую скулу обожгло.

«Тоже, гад, не пустыми ручками размахивает. Уважают! Ну, сейчас я тебя приложу…»

Он согнулся, сделав вид, что удар серьезней, чем на самом деле, и когда нападавший раскрылся в развороте для нового удара, в прыжке точно попал каблуком в колено.

«Теперь пора о том, что слева думать. Где он? Ага, уже сзади. Если бы я не прыгнул, он бы меня уже подколол. Руку уже заносил. Теперь мы с тобой «тет-а-тет», как говорил старлей. Куда, пидор, пятишься? Мне тебя чуть поближе надо».

И вот тут он дал маху. Шестой, который в сторонке, в тени где-то держался, труса из себя разыгрывал, непонятно, как рядом оказался. Удар железным прутом пришелся бы по голове, не дернись он в последние полсекунды, Бог знает как угадав почти неслышное движение позади себя. Но плечу досталось так, что левая сразу онемела — не поднять, а в глазах от боли на раз-два-три — круги поплыли.

«Водочка, Вася, водочка…» — сказал он себе, в падении едва увернувшись от повторного удара.

В это время тот, что был слева, замахнулся ногой в лицо. Блок одной рукой — «несерьезно, но придется еще покататься по травке. А теперь — вот так…».

Подсечка получилась коронная.

«Молодец, старлей, не жалел времени, ни своего, ни моего. Вслепую учились, на звук. Теперь ты покатайся, а мне пора».

Но подняться не успел. Один на ноги навалился, а тот, который с прутом, — на горло. Прутом на горло! Хорошо руку успел подставить. Левую. А она еще почти в отрубе.

«Ничего, мужики, ничего… Силенки у вас не на мой размер. Сейчас на бок… и я вам устрою классику… Придется кое-что посерьезней, раз вы так. Только бы тот гаденыш с ножичком не приполз. Надо было ему повыше подсечку… Приготовились… Ра-аз!»

Ослепительный свет, скрип тормозов, чей-то неразборчивый крик, торопливые убегающие шаги, черные тени, растворяющиеся в темноте. Но того, с прутом, он придержал. Когда ноги освободились — делать нечего: сначала в замок, потом через себя. Хрястнуло на совесть.

«Не меньше чем на час мужик вырубился. С последующим обязательным лечением. Теперь на помощников можно поглядеть. Никак мусора приступили к исполнению служебных обязанностей? Черт, свет… Ни хрена не видать. Могли бы и не объявляться, сам уже справился».

Но это была не милиция. Из потрепанного местными дорогами «уазика» вышел незнакомый человек и с интересом оглядывал Василия, все еще жмурящегося на свет фар.

— Интересуюсь, кому помог? Им или тебе?

— У нас приучены в чужую драку не лезть, — прохрипел еще не продышавшимся горлом Василий.

— Не люблю, когда пятеро на одного, — не согласился человек.

— Шестеро.

— Не по-мужски.

— По-мужски у нас только водку хлещут. Все остальное — по-волчьи.

— Это как?

— Стаей, сзади, из-за угла.

— Волков обижаешь. Волк — животина по-своему даже благородная. Тебя что, не предупредили?

— О чем?

— Василий? Боковиков?

— Ну.

— Должны были предупредить.

— Не понял, — угрюмо сказал Василий.

— Хочется?

— Что?

— Понять.

— Не откажусь.

— Тогда садись, прокатимся.

— Куда?

— К хорошему человеку.

— Есть, что ль, такие?

— Кому как повезет.

— Это как?

— Один в людях хорошее видит, другой — плохое. Кому как повезет. Ну что, едем? На сене поспим, в реке искупаемся, утром — назад. На сене давно спал?

Василий молча подошел к машине, открыл дверку и сел на переднее сиденье. Человек зашел с другой стороны, сел за руль.

«Уазик» задом докатился до памятника, объехал его и погас в темном конце улицы, выезжая из поселка.

* * *

Когда Зарубин вошел в летник, отец Андрей лежал на койке, отвернувшись к стене и закрыв глаза. Олег по-прежнему сидел за столом и расставлял перед собой ровным рядком вынутые из патронташа патроны.

— Спит? — шепотом спросил Зарубин.

— Ждал. Потом даже я поверил.

— Чему?

— Что до утра.

— Не понял ты ничего.

— Что видел, то и понял. Мутная ситуация.

— Хочет помочь.

— Зачем?

— Вопрос сложный. Честно говоря, сам еще не разобрался.

— Не пойдет она против своих. Вот увидите.

— Увижу, конечно. А может, и не увижу.

— Не понял. Вы про что?

— Про то.

— Начинаем?

— Не боишься? Подумай, пока не поздно.

— Да вы что, Роман Викентьевич! Да я за вас за Машу… Даже не думайте. Зубами грызть буду.

— Не надо зубами. Тебе вообще ничем не надо. Это дело целиком и полностью мое.

— Не понял.

— А тебе — самое важное в настоящий момент. Считай, свою жизнь тебе вручаю. Даже больше. И чтобы ни одна душа.

— Совсем ни одна?

— Совсем.

— Когда? Что?

— Как только светать начнет. Казанка на острове. Там все, что надо. До острова вплавь — лодку могут увидеть. Машу по дороге подхватишь. Скажу где. Спуститесь без мотора до Убиенки. Озеро пройдешь под самыми скалами. На всякий случай — лучше ночью. Хотя там сейчас никого быть не должно. Казанку спрячешь в устье и выйдешь на хребтик со стороны соседнего района. Там вас будут ждать.

— «Вас» — это меня и…

— Машу. Она все знает, готова, ждет. Надеюсь, понимаешь, если узнают, где она…

— Понимаю. Кто будет ждать?

— Друг. Он вас отведет на заимку, о которой никто не знает.

— А вы?

— Если все пойдет как надо, приду за вами. Там у нас рация… На связь выходить в самом крайнем случае. Если будет совсем плохо, Никита знает, что делать.

— Никита?

— Да, друг. Твоя обязанность, чтобы даже догадок с их стороны не было. Искать её будут крепко. Тем самым себя проявят. Это уже мои дела.

— Мне бы лучше с вами… Нет, надо, так надо.

— Вот еще что… Маша… Не возражает, но что-то не то. По глазам вижу. По-моему, она сама хочет. Понимаешь? Сама… Отомстить. Не оставляй одну ни на секунду. Карабин забери себе. Успокаивай, что все будет хорошо. В крайнем случае — держи силой. Все. Через два часа выходим.

— А он как же? — Олег посмотрел на спящего отца Андрея.

— Просчитался я маленько. Надо его было сразу к Зинаиде. Тут ему нельзя — сам понимаешь. Проснется — извинюсь. Пока они будут считать, что Маша здесь — мой дом самое опасное место в области. Крестом здесь не защитишься.

Отец Андрей по-прежнему лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Но глаза у него были открыты, и он слышал каждое слово этого тихого разговора.

* * *

Проснулся Василий поздно и некоторое время лежал неподвижно, глядя на приоткрытую дверь сеновала, за которой была видна часть заросшего муравой двора. За оградой раскачивающиеся ветви притулившейся к человеческому жилью лиственницы и тусклая рябь реки подсказали ветреное утро и возможное скорое ненастье.

Во дворе слышались невнятные голоса невидимых собеседников. Неожиданно заплакал ребенок. Василий озадаченно приподнялся, прислушиваясь. По его разумению, ребенка в этом месте никак быть не должно. Он перекатился с разостланной на медвежьей шкуре чистой простыни на сено и неслышно соскользнул вниз. Брюки висели рядом с развешенной на крючьях лошадиной сбруей, выстиранная рубашка распята на крестовине из двух жердей. Василий торопливо оделся и, не надевая ботинок, выглянул из сарая.

Мужиков он узнал сразу — вчерашний знакомец, назвавшийся Родионом Ермаковым, и Егор Рудых, хозяин здешней давно заброшенной деревни, в которой он проживал в единственном числе уже бог знает сколько лет. Доверие и даже интерес к человеку, который сманул его сюда после драки, появились у Василия, как только он узнал, к какому «хорошему человеку» они направляются. А вот пацан лет четырех, который стоял перед присевшими на корточки здоровенными мужиками и отчаянно ревел, размазывая по щекам слезы и сопли, был явной непонятностью, которая могла помешать отложенному на утро серьезному разговору.

Василий, с наслаждением ступая по траве босыми ногами, вдруг легко перекувырнулся через голову и, став на руки, направился к не сразу его заметившей мужской компании. Рев, как по команде, прекратился. Василий, сделав сначала мост, выпрямился и, показав пацану язык, тоже присел перед ним на корточки.

— Чего не поделили? — спросил он всех сразу.

— Не желает умываться, — объяснил Ермаков.

— Понятно. А мы с ним купаться пойдем. Пойдем?

— Пойдем, — согласился пацан. — А ты кто?

— Герой России. А ты кто?

— Сашка.

— Залазь, Сашка, на спину. Пойдем воду греть.

— Чем греть? — спросил Сашка, забираясь на шею Василия.

— Сначала ногами, потом пузом, — объяснил Василий и направился к воротам.

— Ты там, герой, мужика мне, смотри, не утопи, — хмуро сказал Егор Рудых. — А то меня Татьяна со свету сживет.

— Понятно, — согласился Василий. — Я Татьяны тоже ужас как боюсь. Шибко злая? — спросил он расплывшегося в блаженной улыбке Сашку.

— Не, мамка хорошая.

— А она нас не завернет?

— Она в больнице, сестренку мне рожает.

— Понятно, — с облегчением вздохнул Василий и побежал к реке.

— Уверен? — спросил Ермаков, выпрямляясь.

— Васька-то? Шебутной, конечно, но лучше не сыскать, даже не думай.

— Я к тому, что дело больно серьезное.

— Без серьеза Героями России не становятся.

— Так то там, а то здесь.

— Не боись, здесь, может, еще почище придется. Видал, как они вскинулись? А он еще пальцем не шевелил, приехал только.

— Кое-чем он уже пошевелил. Думаю, сегодня в больнице несколько бюллетеней точно выпишут. Надо бы поинтересоваться — кому?

— Бандит нынче хлипкий пошел, чуть что — в больницу. Скоро там коек не хватит.

— А вот это пока ни к чему, — задумчиво сказал Ермаков. — Рановато еще.

Ваше мнение, Егор Егорович?

— По мне — в самый раз. Куда тянуть-то?

* * *

«Казанка» с Олегом и Машей медленно шла против течения небольшой, но своенравной таежной реки. Олег сидел на моторе, который чуть слышно урчал на малых оборотах, и внимательно следил за частыми поворотами, мелями, плывущим навстречу всяческим таежным сором — сломанными ветвями, бревнами, а то и целыми торфяными островками, сорванными с места еще по большой весенней воде и до сих пор то бесприютно притыкающимися к берегу, то медленно кружащими над бочагами. Маша в накомарнике и мужской егерской «спецуре», напряженно выпрямившись, неподвижно сидела на дне лодки, среди тяжелых рюкзаков и держала на коленях карабин, который, несмотря ни на какие уговоры, категорически отказалась отдать Олегу. За всю дорогу она не произнесла еще ни одного слова и так же внимательно, как Олег, смотрела вперед.

Перед очередным перекатом Олег заглушил мотор и, выпрыгнув из лодки, по пояс в воде повел её бечевой, чуть приспустив к крутому берегу, где было поглубже. Маша поднялась и, взяв весло, сноровисто отталкивалась от острых камней.

Миновав перекат, они пристали к берегу в тихой заводи. Олег привязал лодку к огромной коряге и тихо сказал: — Маленько передохнем — и дальше. Есть хочешь?

Маша молча покачала головой.

Олег растянулся на песке и закрыл глаза.

— Я её ненавижу, — вдруг услышал он голос Маши. — Она подлая и хитрая.

Олег вздрогнул, открыл глаза, сел. Испуганно посмотрел на Машу. Она сидела к нему спиной. Он не сразу догадался, о ком речь, но спросить так и не решился. Когда понял, хмыкнул:

— Вообще-то, у меня мнение аналогичное. Роман Викентьевич, насколько я знаю, иллюзий тоже не питает. Ты отца за сохатого не держи. Другая порода.

— Какая? — повернулась к нему Маша.

Сетка её накомарника была приподнята, и Олег увидел огромные, полные слез глаза.

— Ну… Если по-честному — наверное, тигр. Или что-то вроде того.

— Значит, я тоже?

— Что?

— Ничего, — очень тихо сказала Маша и опустила сетку накомарника.

* * *

Василий с Сашкой еще плескались в реке, когда во дворе сразу с трех сторон появились трое. Один, держа на локте полусогнутой руки карабин, вошел в ворота. Второй, легко перемахнув через заплот, сделал несколько шагов и остановился у сарая, выпростав из-под полы куртки обрез. Третий неслышно возник из-за дома и прислонился к его стене. Ермаков угадал его присутствие по взгляду, который кинул в ту сторону подходивший от ворот.

Были все трое давно небриты, темны от загара и грязи, одежда от долгой жизни в тайге и полного к ней невнимания выглядела полным рваньем, но на самом деле была удобна, не стесняла движений, а в серой полутьме таежной чащи скрывала обладателей не хуже любого камуфляжа.

— Вот, Егор, и свиделись, — прохрипел подходивший от ворот и чуть повел карабином в сторону Ермакова, словно приказывая тому оставаться на месте. Был он постарше, покрупнее своих подельников и, судя по всему, верховодил в их группе. Со старым, перепоясанным солдатским ремнем пиджаком, и грязными до потери цвета адидасовскими штанами забавно контрастировала почти новая зеленая шляпа, какие были в моде лет сорок назад.

— Хоть ты мне дорожку к себе строго-настрого заказал, да только по нужде и посеред улицы сядешь. В дом пойдем или здесь побалакаем?

— Зачем дом поганить? — сказал Егор Рудых и сплюнул прямо под ноги подходившему. — Стой, где стоишь, а то до беды недалеко.

Лицо вожака перекосила недобрая ухмылка.

— Как там в народе говорят? Не плюй в колодец, как бы не свалиться. Прав ты, Егор, рядышком беда-то. Может, еще век проживешь, а может, раз — и ваши не пляшут. Внучок твой там купается, жизни радуется. А речка, она у нас коварная — нырнул и не вынырнул. Ищи потом виноватого.

Рудых потемнел лицом, сжал огромные кулаки и, проглотив комок в горле, спросил: — Чего надо?

— Надо о гостях твоих побалакать. Живешь, как бирюк, близко никого не пускаешь. А тут гостей полон двор. Да гости-то все непростые. Интересные гости. Особенно вот этим интересуемся.

Он круто повернулся к Ермакову, и дуло карабина уткнулось тому в горло.

— Что, следак, думаешь, не узнал? Да я тебя на том свете без собак сыщу, по одному запаху твоему ментовскому. Чего лыбишься? Егор не скажет, ты у меня запоешь. Не хуже кедровки трещать будешь.

— Дурак ты, Пехтерь, — спокойно сказал Ермаков, отстраняя от себя ствол. — Живете спокойно, пиратствуете помаленьку, золотишко моете, шкурки в заначке наверняка имеются. А случись что со мной, вас из-под земли выковырнут и на сучках развесят. Думаешь, норы ваши не знаем? Все как одна на карте помечены. Не веришь, могу показать. Давай лучше спокойно поговорим. Из-за меня вы бы на рожон к Егор Егорычу не полезли. Себе дороже. Так? Выкладывай, какое шило в задницу укололо?

* * *

Поднимая на мелкоте фонтаны брызг, Василий делал вид, что убегает от визжавшего от восторга Сашки. Он не смотрел на берег, но давно уже заметил, что около его одежды с ружьем на коленях сидит незнакомый человек и явно дожидается, когда он обратит на него внимание. Наконец он увидел то, что нужно — круглый, тяжелый, удобный для руки камень. Упав с размаху в воду, он сжал камень в руке и, дождавшись, когда Сашка, запнувшись о его ногу, плюхнулся в воду, резко выпрямился и почти неразличимым от быстроты замахом метнул камень в сидящего человека. Тот без звука опрокинулся навзничь.

Василий подбежал к лежавшему, схватил ружье, проверил заряд, вернулся, схватил Сашку под мышку и, пригибаясь, побежал к заплоту. Сашка от неожиданности пока молчал, но в любую минуту мог поднять крик. Очень кстати неподалеку оказалась перевернутая старая лодка.

— В прятки любишь играть? — тихо спросил он пацана.

— Люблю. А деда не любит. Он кого хочешь отыщет. Ему без интересу.

— Я тебя сейчас так спрячу, он ни за что не отыщет.

— Отыщет.

— Спорим?

— Спорим.

— Я вот лодку приподниму, лезь под неё и лежи не дыши. Он же не догадается, как ты под неё попал. Вон она какая тяжелая… Лезь. А когда не найдет, мы у него что хочешь в награду потребуем.

— Ружье.

— Ружье, так ружье. Сиди тихо, он сейчас придет, искать будет.

Сашка затих под лодкой, а Василий, низко пригибаясь, а где и ползком, обежал открытое пространство и, выглянув из-за лиственницы, оглядел двор. Уяснив расположение незваных гостей, он добежал до сарая, закинул ружье на спину и, приставив к стене тяжелое бревно, почти забежал по нему на крытую потемневшими от времени досками крышу. Бесшумно поднялся по ним до верха, выглянул. Тот, что с обрезом, стоял почти под ним, стараясь не упустить ни слова из разговора Ермакова с Пехтерем. Прятавшийся у стены дома тоже вытянул шею, прислушиваясь. Прямо над его головой висело на гвозде старое цинковое корыто.

Василий, почти не целясь, выстрелил в корыто, с грохотом упавшее тому на голову, и тут же, спрыгнув с крыши, обрушился сверху на так ничего и не понявшего мужика с обрезом. В то же самое мгновение тяжелый кулак Егора Рудых надолго вывел из строя Пехтеря. На лету подхватив вылетевший из его рук карабин, Ермаков подскочил к оглушенному внезапностью происходящего и упавшим на голову корытом пирату. Тот повернулся и, расставив ноги, торопливо оперся руками на темные бревна стены.

— Грамотный, — усмехнулся Ермаков и, нашарив под одеждой пленника пистолет и внушительных размеров тесак, легким отработанным ударом обездвижил кулем осевшего мужика. Василий тем временем спеленал своего подвернувшейся под руку веревкой и подтащил его к все еще неподвижно лежавшему Пехтерю.

— Вроде еще один должен быть для ровного счету? — спросил его Ермаков.

— Лежит. Там… — И Василий кивнул в сторону реки.

— Сашка где? — спросил Егор Рудых.

— Под лодкой. Иди освобождай. Нормальный пацан. В деда верит, как я в нашего старлея. С этими чего делать будем?

— Сделали уже. Пускай гуляют. Они теперь стойбище Егора Егоровича по кругу обходить будут.

— Раньше они так не наглели.

— Любопытство мужиков одолело: по какой такой причине мы тут с тобой оказались?

— Ну? — помедлив, спросил Василий. — По какой?

— Разговор долгий и не очень простой. Пойдем в избу, я тебе всю здешнюю диспозицию изложу.

— А надо? — снова помедлив, спросил Василий.

— По желанию. Хочешь разобраться, в какой капкан твой братан угодил…

— Пошли, — оборвал его Василий и, не оглядываясь, пошел в избу.

Егор Рудых сгрузил «пиратов» в старую телегу-бестарку, выкатил её за ворота и чуть подтолкнул под откос к реке. Телега, набирая скорость, покатилась вниз и, основательно подскочив на уступе берега, со всего размаху въехала в воду. Все еще не очухавшийся после удара камнем четвертый налетчик, мимо которого со скрипом и матом невольных пассажиров пронеслась телега, посмотрел ей вслед и спросил неизвестно кого: — Чего это?

Увидев, как его подельники с кряхтением и стонами вываливаются из телеги в воду, он, пошатываясь и держась за голову, поплелся к ним.

— Чего было-то? — плачущим голосом спросил он Пехтеря. Тот, развернувшись, так «приложил» его, что вторично пострадавший отлетел чуть ли не на середину реки.

— Дед, — спросил освобожденный из-под лодки Сашка. — Ты меня сам нашел или дядя сказал?

— Сам ты что по такому случаю соображаешь?

— Мамка говорит, я еще плохо соображаю. Наверное, дядя сказал.

— Почему так считаешь?

— Мамка говорит, ты тоже не соображаешь. В этом…

— В чем? — грозно нахмурился Рудых.

— Воспитании.

— Та-ак. Мамка у тебя хорошая?

— Хорошая.

— А кто её воспитал?

— Не знаю.

— Я и воспитал. Значит, соображаю маленько. Вернется, мы с ней еще потолкуем, кто чего не соображает.

* * *

Ермаков и Василий сели друг против друга за стол и некоторое время молча смотрели друг на друга.

— С чего начнем? — спросил наконец Ермаков.

— С вас, — ответил Василий и, вспомнив, что еще вчера они договорились говорить на «ты», поправился: — С тебя.

— Логично, — согласился Ермаков. — Бывший мент, следак, майор, между прочим, хотя тоже бывший — Родион Ильич Ермаков. Можно просто — Ильич.

— Добровольно «бывший» или как?

— Зришь в корень. В основном — добровольно. Надоело за ментовскую зарплату исправлять неисправимое. Решил разбогатеть сразу и навсегда.

— Здесь, что ли?

— Смешно, конечно, но именно здесь. На этом самом месте. Вернее, поблизости. В радиусе, скажем, семидесяти — восьмидесяти километров.

— Клад хочешь отыскать?

— Снова в «десятку». Клад! И еще какой!

— Подставил тебя кто-то. В наших местах клады даже по причине белой горячки не брались отыскивать. Богатеев тут сроду не водилось.

— Не скажи, Василий Михайлович, не скажи. Богатеев не водилось, а золотишко было. Было?

— Кошкины слезы, а не золотишко. Пираты шерудят на старых отвалах помаленьку на опохмелку, и то, если другое чего не подвернется. На ягоде больше возьмешь, чем на нашем золотишке.

— Про Чикойское золото слышал?

— Кто про него не слышал. Сказки все это. Для детишек.

— Для детишек, говоришь? А вот у меня вполне достоверные сведения имеются, что братишка твой его отыскал. Или вплотную подошел, что, в принципе, одно и то же. Продолжать?

Василий долго молчал, переваривая услышанное. Потом с трудом выдавил: — Кто же тебя, Родион Ильич, такими сведениями снабдил? И какая нужда была именно тебе их сообщать?

— Такими соображениями, Василий, я с ним поделился. А почему именно с ним, я тебе как-нибудь по отдельности обскажу, — сказал, входя в избу, Егор Рудых.

Он поставил на стол большую миску с малосольным хариусом, вынес из-за задосок кастрюлю с дымящейся картошкой. Сашка тащил следом стопку тарелок и вилки.

— Голодное брюхо к истине глухо, — пробасил хозяин и неизвестно откуда извлек бутылку «Московской». — Берег на скорое прибавление семейства. Но раз такое дело — оскоромимся. Долгий разговор посуху не ходит. Начинать-то, знаешь, откуда надо?

— Откуда? — вмешался Сашка и, заинтересованно подперев кулачонком подбородок, приготовился слушать.

* * *

На сорок третий день войны в четвертом часу в райкоме, казалось, не осталось ни души. Даже обычно дремавшей в это время за стеклянной загородкой уборщицы и сторожихи Дарьи не было. Подалась в потребиловку: слухи дошли, в складах по сусекам прошлогоднюю заваль подскребли и, чтобы окончательно не сгинула от мышиного своеволия, решили обменять на последние припрятанные рубли у испуганного населения, готового в ожидании еще худших времен отовариваться чем попало.

Иннокентий Рудых, привязав лошадь к райкомовскому забору, неторопливо поднялся на крыльцо, затушил пальцем недокуренную цигарку, аккуратно пристроил её на угловатый выступ балясины и вошел в высшее районное управление. Его тяжелые шаги гулко бухали в пустых коридорах. Он неторопливо заглядывал в каждую комнату и, убедившись, что там никого нет, осторожно прикрывал дверь. В те двери, которые были заперты, он деликатно стучал согнутым пальцем и, не дождавшись ответа, шел дальше. Оглушительно зазвонивший в одном из самых начальственных кабинетов телефон озадачил его своей долгой настойчивостью. Иннокентий подождал, не возьмет ли кто трубку, чтобы податься на зазвучавший голос, но трубку так никто и не взял. Звонок обиженно оборвался. Посетитель двинулся было дальше, но за одной из последних не проверенных дверей, раздался стук, словно на пол уронили что-то тяжелое. И тут же из-за этой двери высунулась голова взъерошенного человека в очках и испуганно уставилась на Иннокентия.

— Интересуюсь, где в настоящий момент руководство находится? — стараясь придать своему простуженному голосу вежливо-просительную интонацию, спросил Иннокентий.

— Вам чего, товарищ? — словно не слыша вопроса, спросил человек. Иннокентию показалось, что он изо всех сил сопротивляется кому-то, кто хочет вытолкать его в коридор.

— Мне бы самого главного, — стараясь как можно отчетливее выговаривать слова, прохрипел Иннокентий. — Дело наиважнейшее.

— На сегодня все дела сняты с повестки дня. В полном составе отбыли на заготовку оставшихся кормов и проводы добровольцев. Приходите завтра.

— Завтра? Завтра мне уже желательно за реку переправиться. Сегодня решить, во что бы то ни стало необходимость крайняя. Дело государственное…

— Ничем не могу помочь, — каким-то сдавленным голосом проговорил человек и скрылся за дверью.

— А мне помогать не надо, — после некоторого озадаченного молчания загремел Иннокентий уже в полный голос. — Я, может, сам помочь желаю. По причине, что драпаем по всем направлениям, заместо «стальным кулаком по территории противника».

— Это кто тут пораженческую пропаганду разводит? — раздался за спиной голос первого секретаря, только что вернувшегося от военкомата, где длинной напутственной речью он проводил старенькую полуторку с двумя десятками добровольцев на сборный пункт в соседний район. — Не драпаем, а отходим на заранее подготовленные позиции. А потом уже стальным кулаком. Ты, что ль, Иннокентий? Лучший охотник в районе, а разобраться в простой тактике не можешь. Говори, чего пришел? Мне еще в МТС надо успеть.

— Чего там разбираться? Заготовленные позиции уже под Смоленском оказались. Ты мне лучше вот что скажи, товарищ первый секретарь нашей районной руководящей партии. Сколько в танковом полку должно боевых машин находиться? И сколько, к примеру, золотишка потребуется, чтобы их изготовить в полном комплекте? Чтобы они от нонешних позиций в самое логово врага двинулись.

— Зачем это тебе?

— Ты поначалу скажи, а потом уже я объяснения дам.

— Ну, если честно, не знаю я, сколько в танковом полку техники находится. Десятка три, меньше вряд ли. На танковую колонну пожертвовать хочешь? А что, мысль интересная. В соседней области колхозники на самолет личные средства вложили. Если поднатужимся, на танк вполне наскребем. Надо будет на бюро обсудить. Оформим как почин лучшего охотника района. Какой взнос делаешь?

Иннокентий что-то подсчитывал в уме, загибая пальцы. Потом сказал: — Ежели тридцать, по килограмму за штуку, считай, почти два пуда. Может, еще и на самолет останется. Объявляй, товарищ секретарь, на своем бюро, что Иннокентий Рудых тридцать килограммов золота на оборону Советского Союза от немецких фашистов безвозмездно передает. Сообщай, куда и в какое время доставить? И охрану, после того как передам, обеспечь. Мало ли чего.

Секретарь подошел к Иннокентию вплотную, потянул носом.

— Вроде трезвый… Неудачное ты время для шуток, дорогой товарищ, выбрал. Я сейчас мужиков на фронт провожал. По-хорошему — духовой бы оркестр, лозунги соответствующие. Так куска сатина для оформления не отыскали. Все подчистую выгребли со складов для победы. А ты — золото. Сколько, говоришь? Тридцать килограммов? Да весь наш район со всеми потрохами… Три кило хватит. Не знал бы я тебя за серьезного мужика, попер бы отсюда, чтобы душу не травил. Чего тебе в голову стукнуло? Об сучок, что ль, приложился?

— Нелюбитель я шутковать. Если по правде речь вести, не навались немец такой силою, хрен бы я тебе слово сказал. Пускай бы себе лежало, где лежит, до справедливого времени. Его бы, ежели по-хорошему, не на танки, а народу на облегчение от нашей такой беспросветной жизни. Только без танков полный шандец может получиться. Тыщи народу уберегут. Готовь охрану, секретарь, через неделю тридцать килограммов прямо тебе в кабинет доставлю. Меньше чем через неделю не управлюсь.

— Ты что, никак Чикойское золото отыскал?

— Его.

— Давно?

— Порядком.

— Знаешь, что за сокрытие государственных кладов полагается? — почему-то шепотом спросил секретарь.

— Какое такое сокрытие, ежели я его на сопротивление фашизму передаю? — тоже понизил голос Иннокентий.

— А если там больше, чем тридцать килограммов?

— Может, и больше.

— А ты только тридцать?

— Ну.

— Остальное пусть лежит?

— Пускай.

— Про запас?

— Про запас. Мало ли чего. Сколь у нас с начала веку потрясениев разных было. А до конца еще далеко. Глядишь, снова пригодится.

— Вот что, гражданин Иннокентий Рудых… Прикажу я тебя сейчас под арест, а потом под конвоем до самого… Где оно там у тебя?

— Кто ж его знает? Под конвоем и вовсе в другую сторону можно наладиться.

— Ясно. А если я с тобой? В единственном числе. Для партийного контроля. Чтобы все до грамма…

— У меня на этот случай, гражданин секретарь, свой контроль имеется.

— Интересно. Кто такой?

— Совесть.

— Ты еще Бога помяни.

— Чего его без дела поминать. Он и так все видит.

— Ты это серьезно?

— Серьезней некуда.

— Не думал я, Иннокентий, что ты такая запутанная личность. А я тебя еще в партию намечал принимать.

— Без надобности.

— Думай, что говоришь.

— Без надобности я ей. Сроду, кроме себя, никем не руководил. Да и сам в поводырях не нуждаюсь. Ну, нести золотишко или повременить еще, пока немец под самую Москву не подойдет?

— Быстрее чем за неделю не обернешься?

— Дожжь наладится, и за неделю не обернусь. Места наши — сам знаешь: не болотина, так осыпь. Да и вода нынче дурная — прет почем зря. Ты бы мне коня доброго приказал. Карька моя все ноги посбивала.

— Возьми на конном. Сошлешься на меня.

— Ну и ладно. Быстрей не быстрей, а через неделю буду.

Иннокентий повернулся уходить, но секретарь придержал его за плечо.

— Знаешь, что я с тобой сделаю, если все, что ты мне тут наплел, провокация?

— На хрена она мне?

— Вот и я так думаю. Только учти, за такие шуточки статья без снисхождения.

Иннокентий высвободил плечо из-под цепкой секретарской руки и пошел по коридору к выходу.

В комнате, из которой высовывалась голова взъерошенного человека в очках, было слышно почти каждое слово разговора. В ней вплотную к двери, сдерживая дыхание, стояли двое — уполномоченный по заготовкам из области Виталий Васильевич Горнов и главный счетовод райкома Вера Степановна Шабалина. Когда шаги секретаря затихли за дверью его кабинета, Вера Степановна, не первой молодости, но все еще симпатичная и статная женщина, осторожно убрав руку Горнова со своей талии, прошептала: — Ну Кешка… Скажи кому — не поверят. Все они Рудых с придурью. Что батя был, что братаны оба.

— Отсутствие соображения, без сомнения, налицо. Только говорить об этом, Верочка Степановна, ни в коем случае не следует. Еще неизвестно, чем этот странный, я бы сказал, инцидент закончится. В случае чего на «вышку» потянуть может.

* * *

Егор Рудых разлил по стаканам водку и сказал: — За помин души дядьки моего Иннокентия. Правильный был мужик. Таких сейчас, считай, и не осталось. За свою праведность и сгинул.

— Убили? — вскинулся Василий.

— По моим предположениям — в обязательном порядке, — сказал Ермаков. — Но вот Егор Егорович возражает. Считает, не могли лучшего охотника в округе, как лося, завалить. Резон в его рассуждениях имеется. Пока до золота не дошел — убивать смысла не было. А если на обратном пути с грузом подкараулили, тогда тоже вопрос возникает — куда этот груз подевался? Бесследно исчезнуть такое богатство категорически не могло. Секретарь, когда минули все сроки, дал знать куда следует. Шума не поднимали, но прошерстили все на десять рядов. Не только мужской, но и женский пол досконально проверили на предмет присутствия и отсутствия в эти дни. Тайгу по недельной окружности по сосенке перебрали. Бесполезняк. Сгинул. Сгинул, как и не было никогда. И как считали Чикойский клад бабьей выдумкой для пацанячьего развлечения, так и оставили. А Иннокентий Рудых, мол, пропал в тайге по собственной неосторожности. То ли на осыпь попал, то ли в озере утонул, то ли болотина засосала. Косолапого людоеда в тот же ряд зачислить можно. Мало ли здесь таких ЧП каждый год случается.

— Батя и дядька с таких вот лет. — Рука Егора Рудых опустилась на светлый затылок Сашки. — В тайге, как у мамки за пазухой. С закрытыми глазами наскрозь пройти могли, не споткнулись бы.

— Что тогда? — с подначкой спросил Ермаков.

— Золото убило.

— Ну, если в переносном смысле, готов согласиться.

— Твоего согласия никто не спрашивает. Ежели, как считаешь, убили — конь где? А главное дело — Малыш с ним был.

— Кто? — переспросил Василий.

— Кобель. Такой кобель был бесценный — чужого в тайге за тыщу шагов чуял. Близко не подпустил бы никого. Тоже не вернулся. Всех троих — и думать нечего, чтобы изничтожить без следа. Быть такого не может, и не было никогда. Не в человечьих это силах. Да и мужиков к тому времени в поселке, можно считать, не осталось. Одни старики, инвалиды да ребятня.

— Значит, еще одна версия. По сегодняшнему времени очень даже подходящая. Поразмышлял по дороге твой дядька хорошенько — а мужик он, судя по всему, был не дурак, — понял, что его танковая колонна немцу, что слону дробина при тогдашнем положении дел на всех фронтах, оставил драгоценные пуды в длительной заначке и подался от греха подальше новую жизнь себе устраивать. Что ему секретарь в награду обещал? Не то срок, не то «вышку»? Думаешь, они тридцатью килограммами ограничились бы? За него такие бы мастера принялись, все бы до грамульки притащил, да еще бы виноватым остался. Не поверила бы тогдашняя власть, что он в личных целях килограммчик-другой в дупло не отложил до лучших времен.

— Грешным делом, я одно время тоже так размышлял, — разливая оставшуюся водку, сказал Егор Рудых. — Я когда батяне на фронт отписал, что дядя Кеша бесследно из тайги не вернулся, он мне ровно за два дня до того, как в атаке под Москвой погибнуть, отписал: — Живой Иннокентий, и все тут. Я, мол, недавно его во сне видал — идет по изюбриной тропе, которая на Качугском прижиме, и рукой помахал: все по уму, не беспокойся, на Долгом ухожье повстречаемся.

— Иван, между прочим, тоже на Долгое шел, — со значением повернулся Ермаков к Василию. — Впечатляет?

— Что вы тут сказки мне рассказываете? — не поднимая головы, раздраженно сказал Василий. — Было, не было, во сне приснилось. Если и было чего, то когда. В живых уже никого не осталось. Иван тут каким боком?

— А ты еще не задал себе вопрос, почему твое появление такой переполох у местной общественности вызвало? — без улыбки и с неожиданной жесткостью в голосе спросил Ермаков. — Пираты тоже вон всполошились, в гости наведались.

— Их проблемы, — огрызнулся Василий.

— Ну, когда шестеро на одного, это уже и твои проблемы. Ежу понятно — нежелательно им твое присутствие. Не-же-ла-тель-но! Почему?

— Знают, что он за братана всю тайгу перероет, пока причину не отыщет, — встрял Егор Рудых.

— В десятку. А что отыщет?

— Всё отыщу, — грохнул кулаком по столу Василий.

Сашка испуганно отодвинулся от него и покосился на деда. Дед подмигнул ему, и Сашка снова стал слушать.

— Этого они и боятся, что всё, — подвел итог первому этапу разговора Ермаков. — Найдет того — кто, возникнет вопрос — почему? Узнает почему, следующий вопрос — за что? А когда станет ясно за что, тут и окажется — вот он Чикойский клад. И от него следы уже к дядьке твоему, Егор Егорович. Согласен?

— Я-то согласен, — буркнул Рудых.

— И я согласен, — вмешался Сашка.

— Ну что, вместе пойдем по следу или в одиночку двинешь? Мы ведь мужички неслабые, подмогнем в случае чего. А ты нам.

— Меня ваше золото не интересует. Не верю я в него. Нет его и не было никогда.

— На нет и суда нет. Зато узнаем, что с Иваном случилось. Договорились?

Василий внимательно посмотрел на одного, на другого и согласно кивнул головой.

— Тогда подкрепимся, и я тебе подробную диспозицию на сегодняшний день изложу.

* * *

Отец Андрей в стареньком, перемазанном красками рабочем халате Олега, который был ему до смешного мал, забеливал свежеразведенной известкой набросок «Матери мира» на стене. Из магнитофона, который стоял рядом с ним на лесах, доносился негромкий голос Окуджавы.

Женщина лет сорока неуверенно возникла в проеме полуоткрытой двери. Некоторое время она испуганно наблюдала за действиями отца Андрея и прислушивалась к словам песни. Магнитофона видно не было, и со стороны могло показаться, что песню напевает отец Андрей.

— Был ваш приход, как пожарище —

Дымно и трудно дышать,

Ну, проходите, пожалуйста,

Что на пороге стоять.

Женщина неуверенно сделала несколько шагов вперед.

— Кто вы такая, откуда вы?

Ах, я смешной человек,

Просто вы дверь перепутали,

Улицу, город и век, —

пел Окуджава.

— Может, и перепутала, — сказала женщина. — А куда деваться, ежели в своем доме теперь не хозяйка? Одна надежда была — поп, говорят, приехал, служить будет. Я-то по первости Мотовилиху позвала, чтобы она заговор какой или воск слила, так она обеими руками от меня отмахалась. Не мое, говорит, дело — хозяину мешать. Раз он уходить не желает, значит, твой грех его держит. Иди, говорит, в грехах покайся, святой воды возьми и во все углы налей. Может, поможет, может, нет. В зависимости как Бог на это дело посмотрит. Так на что смотреть-то, на что? Чего я такого сделала, что он от меня уходить не желает?

Во время её маловразумительного монолога отец Андрей, не выпуская из рук кисти, спрыгнул с лесов и подошел поближе.

— Кто не желает? — удалось наконец вставить ему вопрос.

— Так мужик мой покойный, кто еще. Ему там теперь, кажись, какое дело? Когда живой был, окромя водки, никаких желаниев не было. А теперь интересоваться стал.

— Чем? — все еще ничего не понимая, спросил отец Андрей.

— А вы, извиняюсь, поп будете или по малярной части?

— Будущий здешний священнослужитель.

— И покойников отпевать будете?

— Все, что по сану положено.

— И грехи?

— Что грехи?

— Отпевать. Тьфу! Отпускать.

— Грехи Господь прощает, если искреннее покаяние имеется.

— Имеется, гражданин священнослужитель, имеется, не сомневайтесь даже. Только грехов в этом самом смысле уже с год, а то и больше не было. Предполагались только. И то не грехи, а самым законным образом. Подружка моя, со школы еще, Галька Пустоветова, привела его, значит, ко мне сватать.

— Мужа покойного?

— На что ж мне покойника сватать, вы чего! Это уже после того, как он помер. Месяца четыре прошло, не меньше.

— Я не понял — кого сватать привела?

— Так мужика своего. У меня, говорит, жизнь с ним не получается, хочу в город уехать, как все люди, а он ни в какую. Ему, бурундуку таежному, здесь, видите ли, хорошо. Какой хорошо, когда она дом продает! Значит, у мужика ни угла, ни обихода. А у меня, будем говорить, все в полном наличии, грех жаловаться. Да и сама я еще при теле и все такое, сами видите. «В хорошие условия тебя отдаю» — это она ему говорит. А мне объясняет: «Какой ни на есть, а все ж таки — мужик. Раз в месяц сгодится, и то хлеб». Тот только головой кивает — согласен хоть сейчас переселяться. А где у нас мужиков, чтобы полностью соответствовали, отыщешь?

Мы это дело отметили маленько, остались с Галькой подробности обсудить, а его в другую комнату отправили, нечего ему бабьи разговоры слушать. Он на кровать, значит, и завалился. Мы с Галькой еще помаленьку добавили, раз все на лад пошло, слышим, он там заговорил что-то, потом вроде как упал. Погодя выползает, глаз заплыл, губа вот такущая… «Нет, — говорит, — моего согласия, отказываюсь». И посылает нас обеих… Мы его за грудки — что, как? «А так, — говорит, — мужик твой пришел и давай меня с кровати тащить: «Чего на моей собственности разлегся?!» Потом в глаз дал, и зуб вот шатается».

Мы в один голос — какой мужик?! В дому, кроме нас, никого нет! «Не знаю какой, а мне никакого интереса здесь находиться больше нету».

Как ни уговаривали, поллитру новую выставили — даже смотреть не стал.

Врать не буду, спугалась, в летник ночевать сбежала. Так он и туда заявился. «Если, — говорит, — еще кого приведешь, я тебя не хуже, чем его уделаю».

— Больше не приходил?

— Приходил. Галька на другой день мужика своего за шкирку приволокла. Напился, кричит, с кровати свалился, а на безвинного покойника поклеп возводишь. Давай, говорит, я с тобой на ту койку ночевать лягу, поглядим. Ежели не придет, я тебе еще один зуб выбью.

— Пришел?

— А то как же. Они с Галькой чуть не голышом через огород засвистали, только я их и видала. Получается теперь, вся моя дальнейшая женская жизнь никакой перспективы не имеет, ежели вы, гражданин священнослужитель, не поможете. Выгоньте его, паразита. Он мне и раньше жизнь портил. Сам не ам и другим не дам. Поживи с таким. Так еще и с того света покоя не дает. Чего ж мне теперь, живой в гроб ложиться?

— Молиться не пробовали?

— А я их знаю, молитвы эти? Меня кто им учил? Мотовилиха говорит, особые надо читать, на изгнание бесов и грехов всяческих. А какие у меня грехи, когда он шагу ступить не дает?

— Молитвенник я вам дам, но молитвы только крещеному человеку помогают. А вы, похоже, некрещеная?

— Кто ж меня покрестил бы? Батя Бога только в матюках поминал. Бабка иногда со страху крестилась, и то не знамо в какую сторону — церквы вокруг на тыщу километров не отыщешь. Одна теперь на вас надежда.

— Ну что ж, освятим церковь, приходите, если искреннее душевное желание такое будет. Подобное деяние Богу в радость.

— А правда, что креститься в голом виде обязательно?

— Кто вам такую глупость сказал?

— Так мужики в магазине гогочут. Срамно говорить, чего несут. Про вас тоже изгаляются.

— Несправедливая хула — для души испытание. Вы вот, несмотря ни на что, пришли все-таки в храм — первый шаг к спасению сделали. Второй полегче будет. А там и третий, и дальше пойдете.

— Понятное дело, пойду. Бегом побегу, лишь бы этот сторож от меня на свое законное место отвалился.

Женщина неумело, но истово перекрестилась на полузакрашенное изображение «Матери мира».

* * *

Катерина, жена Михаила Тельминова, задыхаясь от переполнявших её новостей, чуть ли не бегом, несмотря на весьма солидные габариты, пробежала через двор, разом, без остановок заскочила на высокое крыльцо, которое обычно преодолевала с нарочитыми передышками, жалуясь самой себе или подвернувшимся слушателям на нерадивость мужа, не удосужившегося в свое время соорудить две лишние ступени, чтобы подъем не был столь крутым и неудобным. «Ноги чуть не выше себя задирать приходится, а этому дуроделу мундашкину хоть кол на голове теши», — вещала она перед началом подъема на первую, особо крутую, ступеньку, показательно возвышая голос до первой стадии обличающих интонаций, за которыми обычно начинался поток неуправляемых жалоб на неудавшуюся семейную жизнь и категорическое нежелание благоверного меняться к лучшему, хотя бы до уровня зазаборного соседа, изредка находящего в себе силы в перерыве между беспробудными пьянками наколоть охапку дров или навечно присобачить к стене огромным гвоздем покосившуюся и хлюпающую от малейшего ветерка ставню. Михаил, обычно не обращавший на сетования перманентно недовольной жизнью половины никакого внимания, однажды под горячую руку выразился примерно в том смысле, что ноги у неё были в то время, когда окружающие звали её Катькой и поднимать их ей было тогда не лень не только при подъеме на крутое крыльцо. А теперь, когда Катька превратилась в Екатерину Федоровну, а ноги в нечто соответствующее изменившимся объемам, ей следует Бога благодарить за столь удачное произведение плотницкого искусства её же собственного отца, которое не дает ей теперь окончательно превратиться в неподъемный куль, ежедневно до отказа набиваемый его, Мишкиными, трудами добываемой продукцией. Онемевшая от неожиданного отпора и обидных сравнений Катерина лишь после исчезновения мужа за пределы тяжеловесного забора разразилась такими криками и воем, что соседкам по улице хватило радости до конца недели, в течение которой Михаил, хорошо знакомый с особенностями характера супруги, домой так и не заявлялся, предпочитая протертый до дыр тулуп в конюховой обиженному супружескому ложу.

Новости на сей раз, по мнению Катерины, были настолько сногсшибательны для заявившегося после полуночи в состоянии радостного полупьяного возбуждения Михаила, что непреодолимое желание увидеть его растерянным и испуганным придало ей резвости и сил втрое против её обычной утренней расторможенности.

Михаил все еще спал сном праведника на брошенной второпях в темноте на пол рухляди и блаженно чему-то улыбался во сне. Катерина громко хлопнула входной дверью, но благоверный только пожевал во сне губами, а улыбка на его лице расползлась еще шире. Тогда Катерина взяла пустое ведро и, высоко подняв его, уронила на пол. Видимо, еще не окончательно отошедший от впечатлений пребывания в областной психушке Михаил, не открывая глаз, мигом намотал на себя, и особенно на голову, все оказавшееся под рукой тряпье и, свернувшись калачиком, замер, явив неведомым нападавшим свою полную беспомощность и неподвижность.

— Дрыхни, дрыхни, — голосом, сладким от предчувствия скорой ошеломленности супруга, завела Катерина. — А там Ваську уже поубивали и труп до сих пор отыскать не могут. Видать, в реку столкнули.

Михаил рывком сел и стал торопливо срывать с головы цветастую наволочку и какую-то ветхую шалюшку.

— Место преступления оцепили. Кровищи там — ведра два, не меньше. Степке не то руку, не то ногу сломали, Сережка Зудин до сих пор без памяти лежит. Чикин похваляется, если Васька живой, меньше червонца ему не светит. Шабалинские все с ружьями понабежали. Мы, говорят, его все равно уделаем.

— Кого? — спросил освободившийся наконец Михаил, все еще сидя на полу.

— Дружка твоего закадычного. Сидеть ему теперь по-новой, чтобы руки не распускал.

— Так он живой?

— Кабы живой был, уже бы сыскали. Любаша, бесстыжая, ко мне суется — может, Мишка твой чего знает? Спит, говорю, Мишка без задних ног. Ночью чуть тепленький заявился, видать, Васькино возвращение отмечал. Теперь его по-новой в психушку, чтобы знал, кому в рот глядеть, за кого заступаться. За жену так сроду не заступится. А ежели бы он ко мне, как к Любке в баню заперся?

— Заткнись! — сурово приказал Михаил и поднялся. — Кому ты нужна?

— Чего, чего? — угрожающе двинулась к нему Катерина.

— Стой, где стоишь. У меня теперь справка, заверенная профессором, что за свои действия юридической ответственности не несу по причине поэтического таланта. Звездану сейчас в лоб за недостоверную информацию — будет считаться состоянием аффекта. И полная амнистия. Поняла?

Катерина молча кивнула и с возрастающим беспокойством стала следить за действиями мужа, который достал из-за громоздкого старого шкафа завернутый в рваную ковбойку карабин, развернул, собрал несколькими точными движениями, передернул затвор, достал со дна сундука коробку с патронами, зарядил, пригладил пятерней взлохмаченные со сна волосы, прихватил висевшую у двери куртку, открыл дверь и, погрозив онемевшей супруге карабином, побежал со двора.

* * *

Начальник поселковой милиции майор Чикин остановил новенький уазик у самого крыльца больницы. Прихватив с соседнего сиденья папку, неловко выбрался из машины и, угрюмо оглядев без толку переминавшихся у входа родственников парней пострадавших в ночной драке, недовольно хмыкнул и вошел внутрь. Навстречу уже спешил главный врач.

— Все в одной палате, соответственно вашему распоряжению, Эдуард Дмитриевич, — отрапортовал он и только после этого протянул для рукопожатия руку.

Чикин, не останавливаясь, слегка прикоснулся к ней своей ручищей и, тяжело ступая, пошел по коридору.

— Сюда, Эдуард Дмитриевич, — остановил его главный врач и открыл дверь в палату. Чикин, прошагавший было мимо, снова недовольно хмыкнул, постоял, словно в раздумье, развернулся и вошел в палату.

Все шестеро напавших ночью на Василия были в наличии. Забинтованные, перемазанные зеленкой и йодом, они испуганно уставились на вошедших.

Чикин тяжело опустился на стул, услужливо придвинутый ему главврачом, раскрыл папку, аккуратно отсчитал ровно шесть листов чистой бумаги, положил их на стол, прихлопнул ладонью и сказал: — Значит так, шпана недобитая, мандалаи мокрозадые, шушера тараканья, драться не умеете, пишите заявления. Добровольное признание смягчает наказание.

— За что наказание? — дернулся Степка Добрецов. — Мы его и не достали, считай, ни разу.

— Вот за это самое и будете отвечать по всей строгости. Не достали, а должны были. Он-то вас, я смотрю, достал.

— Приемчики знает гад, — прохрипел забинтованный до неузнаваемости Мосол.

— А тебе кто с ними мешал ознакомиться? Времени не было? Теперь будет в достаточном количестве. Значит так. Культурно отдыхали, шли по домам проводить знакомых девушек…

Кто-то из пострадавших, не выдержав, хихикнул.

— Именно девушек, поскольку были озабочены их безопасностью. А озабочены были, поскольку всем вам стал известен факт хулиганского проникновения в баню и изнасилования… Почти изнасилования, поскольку вмешался муж гражданки Любви Бондарь.

Снова кто-то хихикнул.

— Дальше пишите: «Встретив Василия Боковикова, находящегося в нетрезвом состоянии, пытались мирно разойтись по своим направлениям, а он стал по одиночке жестоко избивать каждого». Если напишите, что сопротивлялись все вместе, у суда могут возникнуть вопросы. Понятно?

Все дружно закивали головами.

— В подробностях каждого индивидуального избиения не ограничиваю, но за достоверность будете нести персональную ответственность. И еще — отыщите свидетеля, который видел все это в подробностях. Тоже понятно?

Снова все дружно кивнули.

— Писать без ошибок, обстоятельно. Чтобы у следствия не появилось ненужных дополнительных вопросов. Тому, кто не справится с заданием, бюллетень не будет оплачен. Так? — Чикин внимательно посмотрел на главврача.

— Вообще никакого бюллетеня не выдадим, — торопливо согласился главврач.

— Ладушки, — одобрил Чикин.

Он закрыл папку, поднялся.

— Заявления соберешь и ко мне. Отметим это дело, — сказал он главврачу и двинулся к выходу.

— Без проблем. А дело какое? — засуетился тот и, забежав вперед, открыл Чикину дверь.

— Хотели, как всегда, а получилось еще лучше. Проследи тут за ними, чтобы трепу лишнего не было.

Чикин и врач пошли по коридору к выходу.

Тут же из комнатушки напротив палаты выскользнул Тельминов и, осторожно открыв стволом карабина дверь, вошел внутрь и уселся на тот же стул, на котором только что сидел Чикин. Внимательно оглядел каждого находившегося в палате и тихо сказал:

— Первое, о чем категорически советую иметь в виду. Если с моим другом Василием Боковиковым что-нибудь случилось или случится нехорошее, предупреждаю один-единственный раз: открываю огонь на поражение. Во всех вместе и в каждого по отдельности. Поимейте в виду, справка из областного психдиспансера освобождает меня от всякой ответственности за ваше поганое здоровье.

И второе. С настоящего момента вплоть до полного выяснения всех обстоятельств убийства Ивана Боковикова и прочих криминальных событий последнего и предпоследнего времени, раз вы, сволота, предела знать не желаете, объявляю вам всем вместе и каждому по отдельности беспощадную войну. У нас в поселке теперь поп имеется, советую сходить и во всех грехах покаяться. Помирать легче будет. Уяснили? А пахану своему передайте: нас уже вполне достаточно, чтобы ему яму вырыть.

— Во чешет! — вроде как даже восхитился Степка Добрецов, поднимаясь со своей койки. — Крепко тебе, Тельмяк, в психушке мозги подкрутили. У тебя их и так не много было, теперь вовсе курице дристануть осталось.

Степка подошел к столу и уцепил левой здоровой рукой графин с водой. Кто-то из подельников подобострастно хихикнул, а забинтованный Мосол приподнялся на локте — посмотреть, как Степка, изображая из себя припадочного, уделает этого придурка.

— Тебе-то чего про мозги известно? Они у тебя были когда? Хотя, если по справедливости рассуждать, какая-то труха маленько была, пока тебя дурной петух в зоне в голый зад не клюнул. Видать, последняя высыпалась.

— Я тебя, падла психованная, сейчас зубами рвать буду! — сатанея от собственного свистящего шепота и выкатывая белые бессмысленные глаза, рванулся к Тельминову Степка, занося для удара наполненный водой графин.

— Урою, сучара!

Михаил повел стволом карабина и спустил курок. Осколки графина полетели в разные стороны, вода окатила очумевшего от неожиданности Степку и лежащие на столе листы бумаги, оставленные Чикиным для написания подсказанных показаний.

— Последнее предупреждение. Следующий раз — в лоб.

Тельминов подошел к окну, выбив по дороге ногой табуретку из-под уже пристроившегося писать заявление Ленчика, не торопясь, распахнул створки и, не коснувшись ногой подоконника, выпрыгнул во двор.

* * *

Директор коопзверпромхоза Валерий Кириллович Домнич пребывал в тяжелом похмельном позднеутреннем сне на старом кожаном диване, вынесенном за неприглядность на веранду. Здесь же, на веранде, стоял неприбранный стол, вдоль стены рядком стояли стулья — нетрудно было пересчитать, сколько человек присутствовало на вчерашнем торопливо созванном совещании, посвященном неожиданному возвращению Василия Боковикова. Еще один отбившийся от остальных стул приткнулся к изголовью спящего. На нем стоял баян, на баяне — недопитая бутылка пива…

Старик Шабалин вошел на веранду, хмуро оглядел царящий беспорядок, заснувшего прямо в одежде зятя, так и не выключенную, несмотря на яркий солнечный свет, лампу. Погасив лампу, он тяжелой палкой, с которой никогда не расставался, смахнул со стола пустые бутылки, тарелки, стаканы. Грохот и звон разбитой посуды не разбудили спящего.

Из соседней комнаты выглянула переодевавшаяся полуголая Надежда и, разглядев отца, захлопнула дверь.

Шабалин сел на один из стульев и что есть силы ударил по столу палкой.

Стук, похожий на выстрел, подкинул Домнича на диване. Он сел, прикрываясь рукой от солнечного света. Оценив ситуацию, хриплым со сна голосом позвал жену: — Надежда! Батец требует перемены декораций. За бардак в доме должна отвечать жена.

Надежда вышла на веранду в милицейской форме.

— Ну?

— Гну. Я тебя до утра ждал, как мистер Икс какой. Она там, батец, с ним трахается, а я тут порядок наводить должен. Слова ей не скажи. Примадонна с дальнего кордона. Как он, ничего мужик? Или ваши не пляшут?

— Еще слово про него скажешь, я тебя так трахну, твой икс в минус превратится.

— Кончайте оба! — приказал Шабалин и, выждав внушительную паузу, продолжал: — Ты, дочка, его, убогонького, пожалеть теперь должна. Последнюю ночку ночевал спокойно. Теперь ему либо вовсе не спать, пока дело до конца не доведет, либо в камере у параши пристроят. Будет песни уркам на расческе исполнять. Артистов там любят.

— Давно пора. Всё? Мне на работу.

— Твоя работа сейчас — мужика спасать. Мало того, что сам загремит, считай, пол поселка за собой в тюрягу потянет. С конфискацией имущества. И придется тебе тогда, дочка, в родной дом возвращаться.

— Хоть сейчас.

Надежда дернулась уходить.

— Не спеши, — преградил ей палкой дорогу отец. — Между собой как хотите, так и разбирайтесь, а против всеобщей опасности полагается плечом к плечу.

— Только не надо нагнетать обстановку! Не надо, — допив оставшееся в бутылке пиво и облегченно вздохнув, возразил Домнич. — План вчера наметили, обсудили, единогласно проголосовали. Васька не сегодня завтра снова на парашу сядет, без вариантов. Тельмяка-придурка я даже в расчет не беру. Что еще? Постояльца у Егора в ближайшее время вычислим — Чикин лично займется. Так что зря паникуете, родственники дорогие. Все по плану, все по расписанию.

— Это в наше время все по плану было, а теперь полная хренотень, — не согласился Шабалин, презрительно глядя на помятого зятя. — Невыполнение по всем показателям.

— Мне ваша совковая терминология, дорогой тестюшка, во уже. — Домнич провел ладонью над головой. — Отвыкать пора. Сейчас у нас один показатель — живи сам и давай жить другим. А тем, кто жить не дает, от ворот поворот. Лично я за такую демократическую политику руками и ногами.

— Дерьмократическую, — поправил старик и снова преградил путь дернувшейся уходить дочери.

— Кому что по вкусу. Не понимаю только, что вас не устраивает? Сами всю свою сознательную жизнь именно этой политики придерживались. И неплохо жили. Не так, что ли?

Домнич взял баян и, тихонько подыгрывая, запел арию мистера Икса:

Устал я греться у чужого огня.

Но где же сердце, что полюбит меня?..

— Пятый год с этим придурком маюсь. Хоть бы объяснил мне когда-нибудь, что ты в нем разглядел такое необыкновенное? В наследники определил. Радуйся теперь на своего наследника, любуйся!

Брожу по свету, боль свою затая,

Всегда быть в маске — судьба моя,

— напевал Домнич, не обращая, казалось, на слова жены ни малейшего внимания.

— Поглядим, как он теперь разруливать будет. Соответственно и выводы поимеем насчет дальнейших перспектив.

— Разрулим, не переживайте. Все по уму будет.

— По какому уму?! — закричал Шабалин. — Васька твоих бандюков придурочных, как кутят, уделал.

— Какие они бандюки? Шпана. Для легкой разведки боем. Мы с Чикиным этот вариант тоже имели в виду. Он же после тюряги наверняка подписку давал, что ни в какие криминальные мероприятия вмешиваться не должен. В первый же день вмешался. Так что теперь ваши не пляшут. Сегодня же и определим в предварительную отсидку.

— Пока еще не определили, а шуму уже, как на цыганской свадьбе.

— Издержки производства.

— На хрена мне такое твое производство? Это по карманам шарить под шумок хорошо. Серьезные дела в полной тишине проворачивать надо. Чтобы ни слуху ни духу.

Я уже без твоего Чикина выяснил про Егорова постояльца.

— Что, граф Люксембург какой-нибудь?

— Кому граф, а кому следователь по особо важным делам.

Баян в руках Домнича вякнул и замолчал. Домнич почему-то внимательно поглядел на жену и спросил: — Информашка достоверная?

Старик Шабалин поджал губы и промолчал.

— Понятно. — Домнич аккуратно положил баян на диван, поднялся. — Может, еще новости имеются? Что-то наша красавица молчит, как партизан. Зачем, спрашивается, мы её в тыл к противнику засылали? Выкладывай. По глазам вижу — не терпится.

— Только сразу предупреждаю, — сказала Надежда, пристально глядя на мужа. — Если эта новость к тебе хоть одним боком — своими руками…

— А ко мне здесь все и тем, и другим боком. Чуть что, каждая собака первым делом ко мне: помоги, спаси, выручи, подскажи, одолжи. Служба МЧС, а не директор коопзверпромхоза.

— Не придуривайся. Знаю я твою службу. Поглядим, что она теперь делать будет.

— Все в лучшем виде будет, не боись. Докладай, старший лейтенант, докладай.

— Мария вроде в себя пришла. Собирается давать показания. Роман Викентьевич в область звонил, чтобы следователь выезжал.

Домнич и Шабалин переглянулись.

— Своей милиции ему, выходит, мало, областные инстанции подключает, — стараясь придать голосу беззаботность, сказал Домнич. — Флаг ему в руки, пускай вызывает. Мы ему в свое время помощь предлагали — отказался. Как говорится, кто ищет, что-нибудь находит.

Через двор торопился Шевчук. Обойдя стороной захлебывающегося лаем пса на цепи, поднялся на крыльцо и, разглядев на веранде Шабалина, стал подавать ему знаки.

— Еще один агент скончавшегося социализма, — прокомментировал его появление Домнич. — Если и у него новость вроде ваших, пишу заявление об увольнении. Нервные издержки не соответствуют материальным доходам. Чего мельтешишь, как Попандопуло? Заходи! Заходи, заходи, мы хорошим новостям завсегда рады. У тебя ведь хорошие новости, Сергей Петрович?

— Мишка Тельминов в больнице стрельбу устроил — весь медицинский персонал до сих пор в морге скрывается. Мосол со страху отказался заявление против Васьки писать, а Степка Добрецов ему за это еще одну травму нанес вроде с переломом конечности. Аграфена пошла к попу исповедаться — все, говорит, ему, что здесь в настоящий момент происходит, в полном объеме изложу. Васька у Егора Рудых до сих пор находится. У Бондаря повреждение верхней половины головы и рука наскрозь прокушена. Любаша обещает в следующий раз вовсе это дело откусить, если к ней с ошибочными претензиями приставать будут. А еще, Юрий Анатольевич, по моим соображениям…

— Я могу быть свободна? — явно ерничая, спросила Надежда.

— Гуляй, — махнул рукой Домнич, и когда Надежда вышла, спохватившись, крикнул: — Скажи Чикину, пусть срочно к Егору Рудых едет. И ребят покрепче прихватит!

— Сейчас, побежала, — пробормотала Надежда и, проходя мимо машины мужа, стоящей во дворе, что было силы ударила рукой по капоту. Тревожная сирена заглушила даже лай собаки. А уж соображений Шевчука вовсе не стало слышно.

* * *

На месте так и не дорисованного Олегом изображения отчетливо выделялось большое, закрашенное известкой пятно. Отец Андрей в дверях еще раз оглянулся на дело рук своих и, выйдя на крыльцо, запер церковь на большой навесной замок.

— Чего её запирать? — раздался за спиной насмешливый голос. — Одна в ей пустота в настоящее время. Свечки — и той не сыскать.

Отец Андрей оглянулся. С кучи бревен неподалеку от крыльца поднялся высокий нескладный мужик в старом офицерском кителе с одним капитанским погоном на правом плече.

— Вы ко мне или просто любопытствуете? — улыбнулся отец Андрей несуразному виду посетителя.

— В этом сооружении тоже участие принимал, — похвастался мужик, поднимая голову к кресту, венчавшему купол церкви. — Крест коллективно водружал. Вроде не скособочили. Одобряете?

— Вполне.

— Тогда у меня к вам такое дело будет, гражданин священник. Семейное дело. Баба у меня померла.

Отец Андрей перекрестился.

— Теперь крестись, не крестись, назад не воротишь. А внимание оказать все равно требуется.

— Отпеть хотите?

— А хрен её знает? Извиняюсь, конечно, за неприличное выражение. На эту тему у нас с ней никогда даже разговоров не было. А что неверующая — это точно. Загнет другой раз и в Бога, и в мать, и во все остальные части, веришь-нет — даже мне не по себе станет. Особо, если с похмела. Правду говорю. Такая матершинница… Я на месте Бога, если он, конечно, в наличии, близко бы её до себя не допустил. Да и он ей, если хорошенько сообразить, без особой надобности. Теперь вот некоторые снова задумываться стали насчет религии. Лично так считаю — если Бога нет, живи, не живи — полная бессмысленность получается. Так, нет?

— Так.

— Значит, согласный?

— Если неверующая, то отпевание не положено.

— Ей, конечно, твое отпевание до лампочки. А я вот чего делать должон? Ежели по совести?

— Помолитесь за упокой души новопреставленной… Как звали покойницу?

— Звали-то? Звали, конечно. Может, проявите какое ни на есть сочувствие? Дохромаем до моего места жительства, помянем покойницу, чтобы ей на том свете не шибко скучно было. Хромать, понятное дело, я буду, поскольку рысь пятку наскрозь прокусила. Дикая животина — никакого соображения. Много я теперь, колченогий, наохочусь? Во! — Мужик сунул под нос отцу Андрею фигу. — Потому и баба со мной жить отказалась. Без интересу ей с хромодырым маяться. Собрала свои бабьи причиндалы — и на прииск поварихой. А преждевременный инвалид живи как желаешь. Как, по-вашему, по-божественному — правильно это, нет?

— Так она у вас на прииске померла?

— Она-то? Не-е. Чего ей сделается? Поперек себя здоровее. Это другая померла. Я и звать-то её как, не всегда помню. Болела-то всего ничего. Ты, говорю, Петровна, не сомневайся, похороню, как родную. Поминки само собою, а если еще сам гражданин священник слово какое напутственное произнесет, тогда моя прежняя вовсе от зависти назад прибежит.

— Значит, померла ваша сожительница?

— Ну. Мне, говорит, чем с тобой сожительствовать, легче помереть. Вот и померла, дура. Тут всего и делов — до лесопилки, улица Шестнадцатого партсъезда, дом четыре. На мотоцикле — раз чихнуть.

— Это ваш мотоцикл? — Отец Андрей посмотрел на стоявший посреди двора старенький мотоцикл с коляской.

— Ну. Привел. Сам на ём не могу по причине неспособности к легкой технике. Пассажиром — с полным удовольствием. Дорогу буду показывать и все остальное.

— Что «остальное»?

— Так в магазин. На сухую ложку и муха не сядет. Таисья тоже нипочем не поймет. Скажет, не по-людски так-то, если не помянем как положено.

— Какая Таисья?

— Так покойница, я тебе который раз объясняю.

— А говорите — «скажет».

— Ну. С того свету. Вот если честно, имеется тот свет, нет?

— Смотря что иметь в виду под тем светом.

— Да хоть что. Если имеется, смотри, какой интересный расклад получается. Я, к примеру, тут помираю, а там объявляюсь живой и здоровый. И хромать не буду. Так?

— Ладно, поехали.

— Куда?

— К вам.

— Сейчас?

— Конечно.

— Ёкэлэмэнэ! А я с Кандеем поспорил — не поедете. На два «ландыша».

— Что вы имеете в виду?

— Парфюмерию. «Ландыш серебристый», два бутылька. Он же, гад, теперь с меня, с живого, не слезет.

Отец Андрей тем временем подошел к мотоциклу и, не очень уверенно утвердившись на покосившемся седле, завел видавшую виды машину. Треск мотора заглушил слова продолжавшего что-то объяснять, но почему-то не подходившего ближе посетителя. Отец Андрей сделал круг по двору и подъехал вплотную к попятившемуся мужику.

— Садитесь.

— Во, мать твою… — пробормотал тот и с явной неохотой стал усаживаться в коляску.

— К лесопилке?

— Ну…

Отец Андрей сделал еще один круг и довольно уверенно направил мотоцикл к воротам. Но на выезде из ворот пришлось резко остановиться. На дороге, преграждая путь, стояла Аграфена Иннокентьевна. Она что-то сказала, но из-за треска старой, без глушителя, машины ни отец Андрей, ни его пассажир не расслышали ни слова. Тогда Аграфена Иннокентьевна подошла ближе и большой продуктовой сумкой что было сил огрела по сутулой спине съежившегося в испуге «вдовца». Отец Андрей заглушил мотоцикл и только тогда услышал последние слова Аграфены, которыми она сопроводила свою неожиданную экзекуцию:

— …прокут недоделанный. Стыда вовсе не осталось. Ты глянь, в какое место пришел, глянь! Нет, прощенья просить за все свои непотребства, пользуешься, что батюшка не огляделся, каким образом мы тут проживаем.

— Чего я сделал-то, чего?! — неожиданно закричал мужик, на всякий случай прикрываясь согнутой рукой от возможных повторных ударов. Товарищ священнослужитель сам предложил: «Поехали, ознакомимся с твоими обстоятельствами». Полностью его инициатива.

— Сожительница у него умерла, — растерянно сказал отец Андрей, слезая с мотоцикла. — Попросил помолиться над усопшей.

— Да кто с ним, паразитом вонючим, жить будет? От одного запаху его деколонного собаки нюх теряют. Какая б баба ни была, ей легше во всю жизнь мужика в глаза не видать, чем с таким огрызком в койку ложиться. Небось рассказывал, как рысь голыми руками изловил?

— А кто ногу изувечил? Кто? Не рысь, да? — не сдавался мужик, по-прежнему прикрываясь рукой.

— В капкан у Наськи Конышевой в погребе попал. Думаешь, не знает никто? Та бражку завела, а этот разузнал каким-то способом, полез. Наське тоже палец в рот не клади — волчий капкан настропалила. На своего мужика рассчитывала, так этот опередил.

— Ничего не опередил, он меня сам туда послал, сволота. Знал, видать.

— Без ноги, считай, остался, а брагу все равно вылакал.

— Так я для этой… анастазии. Больно же.

— Значит, никто у вас не умер? — с трудом сдерживая улыбку, спросил отец Андрей.

— Вполне могла такая ситуация получиться. Интересно было, как святое лицо на это дело среагирует.

— Ежели ты мотоцикл на прежнее место в сей момент не доставишь, Кандей такое обещался, даже говорить срамно.

— Всегда одно и то же обещает.

— Ну. Они, говорит, ему и так без надобности.

— Да пошел он… — грустно сказал мужик и, хромая, повел мотоцикл со двора.

— Чего, думаете, он всю эту канитель затеял? — спросила Аграфена Иннокентьевна, когда тот скрылся за забором.

— Думаю, из-за «Ландыша», — улыбнулся отец Андрей.

— Сам бы он сроду не допер. У него соображалка до первого пенька — сядет посидеть, откуда пришел, забывает. Был Сергей Афанасьевич, стал Серуня. Подсказали ему.

— Что вы имеете в виду?

— Понадобились вы, батюшка, кому-то.

— Может, неплохо, что понадобился?

— Им до Бога, как на болото дорога. Не желают, чтобы вы у Романа Викентьевича находились. Помешать можете.

— Чему?

— Так чему… Убрать их окончательно.

— Что значит «убрать»? Кого «их»?

— Романа и дочку его. Я зачем спешила-то? Надо вам, батюшка, на новое место жительства перебираться. Вещички ваши чуть позжей в полной целости доставят. Я тут поблизости с хорошим семейством сговорилась. Сама учительница, сестра при библиотеке. Девы обои. Дом у них тихий, чистый, никакого беспокойства не случится, не сомневайтесь даже.

Отец Андрей пристально смотрел на Аграфену Иннокентьевну. Та вдруг смешалась, замолчала, опустила голову.

— А у Романа Викентьевича, значит, помешать могу?

— Кто ж их, сволоту, угадает? Может, сможете, может, и при вас не задумаются. Роман Викентьевич так и велел — даже малость не рисковать. За батюшку, говорит, я перед Богом ответчик.

— Перед Богом за себя я ответчик, а не он. Могу помешать безвинных людей, как вы говорите, «убрать», а вы мне в тихую обитель скрыться предлагаете. Что я после этого людям о Добре и Зле говорить буду?

— Оно так, конечно, — согласилась Аграфена. Помолчав, добавила: — Дела у нас тут страшные намечаются. Сколь годов копилось, а теперь, кажись, предел наступил. У меня вот тоже сыночка загубили, я, что ж теперь, в стороне стоять?

— А мне в сторону предлагаете.

— Так это Роман Викентьевич распорядился. Я вам, батюшка, как на духу скажу — он только с виду такой спокойный и вежливый. А на душе огнем все спалило. Разве его теперь остановишь? А они сейчас на все пойдут. Выхода у них не остается, если Марья признает кого. Рома так и рассудил — пусть приходят. Кто придет, тому первому и ответ держать.

— Давайте так, Аграфена Иннокентьевна, — решительно сказал отец Андрей. — Присядем вот здесь, на бревнышках, и вы мне все подробно расскажете. Какой из меня духовный пастырь, если сам в здешних потемках, как неразумный. Того и глядишь, забредешь в какую-нибудь неудобицу.

— И забредешь, — вздохнула Аграфена Боковикова, присаживаясь на большое неошкуренное бревно. — Посеред людей порой страшней, чем в тайге глухоманной. Там — все от тебя, а тут неведомо еще как повернется.

— Вот и расскажите, что тут у вас и как, — попросил отец Андрей, присев рядом.

* * *

Вечер обозначился на глади озера отражением разноцветных разводов неба, среди которых преобладали тревожные красные и оранжевые тона. Лодка с Машей и Олегом наискось пересекла водное пространство заката и вошла в густую тень высоких скал, причудливо обрамлявших северный берег. Олег заглушил мотор, и лодка бесшумно заскользила к угловатому выступу небольшого мыса.

— Когда видишь такое, становится стыдно, что кто-то тебя называет художником, — щурясь на солнце, застрявшее в щетине прибрежного кедрача, сказал Олег.

— Почему? — не глядя на него, спросила Маша.

— Природа — единственный великий художник. Подражать ей — бессмысленно, переделывать по-своему — глупо, выдумывать — омерзительно.

— По-вашему, искусство не нужно?

— Оно всегда терпит поражение в борьбе с действительностью.

— Но ведь оно тоже действительность, нет? — полувопросительно-полуутвердительно сказала Маша.

— Копия, слепок, муляж, фотография, раскрашенная картинка. Это еще в лучшем случае. В худшем — отвратительное искажение. Отец Андрей прав: только икона способна сказать больше, чем природа. Потому что она из другого мира.

— Какого?

— Высшего.

— Он есть?

— А ты как думаешь?

— Если бы он был, люди бы знали об этом.

— Они знают.

— Ничего они не знают. Не хотят. Он им не нужен. Они его боятся и ненавидят.

Лодка ткнулась в берег, но Олег не торопился выпрыгивать на темные камни.

— Какой-то тревожный закат сегодня, — неуверенно сказал он, оглядываясь по сторонам.

— Обыкновенный, — не согласилась Маша и еще крепче прижала к себе карабин.

— Отсюда двинем пешком. Только дождемся, пока стемнеет.

— А лодка?

— Спрячем. Тут где-то пещера. Пещерка, углубление в скале. Рядом будешь стоять и не увидишь.

— Могли бы проехать до устья.

— Отец не советовал. Вернее, предложил сориентироваться по обстановке.

— Нормальная обстановка.

— Не знаю. Что-то не по себе.

— Чего вы боитесь?

— Я? Ничего. Боюсь — кто-нибудь нас увидит.

— Ну и что? Разве мы не можем ехать, куда хотим?

— Мы не можем, чтобы кто-то узнал, куда мы едем. Чтобы вообще нас видели. Строжайший приказ Романа Викентьевича. Иначе все сорвется.

— Что сорвется?

— Все, что он задумал.

— Неправильно задумал. Он там один, а мы прячемся, словно в чем-то виноваты.

— Не прячемся, а занимаем выгодную позицию. И он там не один.

— Она его обманет.

— Вообще-то я имел в виду не её, — сказал Олег, выскакивая на берег.

— Это все из-за меня? — тихо спросила Маша.

— Из-за тебя тоже.

— А еще из-за чего?

— Понимаешь… — Олег задумался. — Нельзя все время жить в страхе и унижении. Это непродуктивно и бессмысленно. Согласна?

— Согласна.

— Сиди здесь, а я пойду отыщу убежище для нашего плавсредства.

Он прихватил свое ружье, пошел вдоль берега и скоро исчез за большими камнями, тесно загромождавшими узкую прибрежную полосу.

Маша некоторое время сидела неподвижно, потом встала, с трудом подняла тяжелый рюкзак Олега, вытащила его на берег. Рядом положила мешок с палаткой. Потом оттолкнула лодку от берега, заскочила в неё, и когда берег отдалился на несколько метров, села к мотору и с силой рванула стартер. Мотор завелся сразу.

Выбежавший к самой воде Олег, увидел только, как, удаляясь, лодка растворяется в тревожном зареве заката.

* * *

У ворот дома Егора Рудых остановился милицейский уазик. Сашка, безуспешно пытавшийся запрячь большого, свирепого с виду пса в старенький трехколесный велосипед, оставил это увлекательное занятие и с интересом уставился на идущих через двор Чикина и Надежду.

— А деда на задание пошел, — сказал он, когда незваные гости проходили мимо.

— Куда-куда? — опередила Надежда раскрывшего было рот Чикина.

— Трактор забирать. Он все равно у них без дела стоит. Развалится скоро.

Надежда жестом остановила снова раскрывшего рот Чикина.

— Какой трактор, детка? У кого?

— У вздымщиков, — ответил за Сашку, появившийся на крыльце Ермаков. — Он им без надобности по причине двухмесячного беспробудного запоя, а Егору припасы на участок завозить, к охоте готовиться. Еще вопросы будут?

— Попрошу предъявить документы! — жестяным официальным голосом потребовал Чикин.

Ермаков улыбнулся, но взгляд его остался неприязненным и острым.

— Ты бы, майор, представился для начала. Мало ли какой конь с кокардой сюда припрется. Тут уже одни пытались допрос устраивать. Пришлось объяснить товарищам необоснованность их требований.

— Деда их в реку на телеге спустил, — прокомментировал Сашка.

Побагровевший Чикин потянулся было к кобуре, но, вовремя вспомнив, что ему недавно сообщили о загадочном постояльце Егора, вопросительно оглянулся на Надежду. Надежда подошла к Ермакову и протянула свое удостоверение: — Старший лейтенант Надежда Юрьевна Домнич. А это начальник нашего районного отделения Чикин Эдуард Дмитриевич.

— А у него самого что, язык отнялся? — спросил Ермаков, взяв удостоверение и делая вид, что внимательно его изучает.

— Ну, ты вот что… — шагнув к Ермакову, прохрипел Чикин. — Не посмотрю, что из области…

— Наслышан о твоих здешних художествах, — глядя в упор на Чикина, спокойно сказал Ермаков. — Судя по всему, недолго тебе тут начальствовать. Фактики имеются те еще. Лично я, майор, давно бы тебя посадил, но у начальства, к сожалению, имеются еще кое-какие сомнения. Предупреждаю сразу — сделаю все, чтобы их не осталось. А о моих полномочиях можешь поинтересоваться лично у генерал-майора Веденеева. Документы я тебе предъявлять не буду — запачкаешь. А у вас, сударыня, поинтересуюсь, чем обязан столь лестному посещению?

— Должны произвести задержание Василия Боковикова. По имеющимся сведениям, он находится здесь.

— Ваша правда, находился. Но уже… — Ермаков посмотрел на часы. — Час тридцать семь минут как не находится. Отбыл к месту своего проживания. Разрешите еще полюбопытствовать, у вас всегда на задержание выезжает начальник милиции? Или вы неправильно выразились? Не «задержание», а теплая встреча вернувшегося на родину Героя России?

— Героя? — растерянно переспросила Надежда. — Я не знала.

— Понятно. Нет героя в своем отечестве. Плохо, Чикин, твои осведомители пашут. Чутье у них не на истину, а на пожелания начальства. Отсюда ошибочные решения. А ошибочные решения, как правило, влекут за собой совсем не тот результат, которого ты ожидаешь. Считай, майор, это за последнее предупреждение.

— Да пошел ты! — Видно было, что Чикин еле сдерживается, чтобы не начать действовать в привычном для себя духе. — Этот герой у меня шесть человек покалечил, не успел из тюряги вылезти. Теперь его туда надолго упакуют. Свидетели имеются, не отвертится.

— Прекрасно. Добавь к своим свидетелям и меня. Лично присутствовал и наблюдал, как шестеро отморозков, вооруженных цепями, металлической трубой, ножами, кастетом одновременно напали на Боковикова. Пришлось вмешаться, правда, несколько поздновато для твоих пострадавших свидетелей. Письменные показания готов предоставить в любое удобное время.

Чикин, ошеломленно и с ненавистью уставившийся на Ермакова, вдруг круто повернулся и с не свойственной ему торопливостью пошел к машине.

Надежда, задержавшаяся, чтобы забрать удостоверение, успела шепнуть Ермакову:

— Зря вы так. Он на все пойдет. Ему уже терять нечего.

— В отличие от вас, Надежда Юрьевна. Поэтому прошу вас, будьте предельно осторожны.

Надежда бегом догнала Чикина.

— Он сердитый, да? — спросил Сашка, глядя вслед отъезжавшей машине.

— Это очень даже хорошо, — подмигнул Ермаков Сашке. — На сердитых воду возят.

— Туфту гонит, — вцепившись в руль, прохрипел весь еще багровый Чикин. — Если Васька герой, то я — Анка-пулеметчица.

Надежда фыркнула.

— Ты чего? — оглянулся на нее Чикин.

— Представила.

— Кого?

— Вас. За пулеметом.

— Увидишь еще. Припрет, так и пулеметы в дело пойдут. А этого деятеля я и без пулемета достану. Места у нас опасные, мало ли что с человеком может по неосторожности случиться.

— Вряд ли он будет неосторожен.

— Доложим, что по неосторожности. А Ваську мы сейчас все равно возьмем. Весь поселок в свидетелях будет, как он органам власти сопротивление оказывает.

* * *

Василий неторопливо шел к конторе коопзверпромхоза. Серуня, с трудом кативший навстречу по обочине разбитой дороги мотоцикл с коляской, разглядев Василия, остановился и, дождавшись, когда тот пройдет мимо, громко отрапортовал:

— Докладаю. Провокация не удалась. Так что Аграфена Иннокентьевна спасла гражданина попа в самый последний момент.

Василий остановился.

— А пострадавшая сторона, как всегда, Серуня. Что инвалид, никто во внимание принимать не желает. Качу вот эту хренотень из последних собственных сил.

— Излагай дальше, раз начал.

— Надежда у них была, что поп со мной к покойнице на энтом транспорте зарулит. А за похищение его собственных средств передвижения Кандей крутую разборку должон.

— Какое похищение?

— Так вот… — Серуня пнул колесо мотоцикла. — Кандей ведь как? Сначала врежет, потом разбираться начинает. Расчет, что сразу слухи пойдут: посягательство на чужую собственность. Что и требовалось доказать.

— Кому требовалось?

— А матушка ваша, заместо того, кому требовалось, против меня силовые приемы.

— Кто покойница?

— Это так… В виде приманки. Заглотил уже. А тут баба Груня с сумкой…

— Ждут еще?

— А то нет. Кандей для испугу, а сам для серьезного разговору.

— Садись! — приказал Василий, усаживаясь за руль мотоцикла.

— Там еще наличие органов исполнительной власти возможно. Чтобы угон зафиксировать. Я, между прочим, крест помогал водружать.

— Куда едем? — спросил Василий, когда Серуня неудобно устроился в коляске.

— Так на хоздвор, куда еще. В конторе дожидаются. Кандей премиальные на «ландыш» обещал. В случае, если поп. За тебя, Василий Михайлович, потребую в двойном размере. Ждали Гришку, а приедет Мишка.

В предчувствии предстоящих событий Серуня радостно хихикнул.

Мотоцикл круто развернулся и с оглушительным треском запылил по улице.

* * *

— Едут! — услышав знакомый треск мотоцикла, сказал Домнич и направился к своему рабочему месту за большой директорский стол.

Милиционер, Бондарь с перевязанной рукой и расцарапанной физиономией, и еще тройка мужиков, вызванных в качестве понятых, торопливо расселись на расставленные вдоль стены стулья. Хозяин мотоцикла, местный амбал, используемый Домничем в качестве личного телохранителя и охранника конторы, Григорий Кандеев, по замыслу должен был как потерпевший встретить подъехавших во дворе и с возможно большим шумом при возможно большем количестве свидетелей доставить похитителей в кабинет начальства.

— Сейчас мы гражданину священнослужителю вежливо и культурно разъясним, ху есть ху и какого направления надо придерживаться в местной политической жизни. Где тут карамболина, где карамболета, кого слушать и в каком направлении проводить религиозную агитацию. Между прочим, может стать очень даже полезным союзником, если правильно сориентируется.

Услышав шум, неразборчивые голоса, звуки ударов и тяжелого падения тела, Домнич недовольно поморщился.

— Я же объяснял — работать культурно, вежливо, осторожно. Зачем устраивать девичий переполох из-за какого-то старого мопеда? Это же не местный контингент.

В дверь осторожно постучали.

— Не заперто, — весело сказал Домнич. — Милости просим.

В кабинет заглянул Серуня, оглядел собравшихся, спросил:

— Входить или как?

— Гостям всегда рады. У нас тут места таежные, народ грубый, но справедливый, чужую собственность привык уважать… защищать всеми подручными средствами…

Домнич не договорил, увидев вползающего в кабинет на четвереньках Кандея. Тот мутным взглядом обвел собравшихся и, не в силах справиться с непривычной для себя болью и дурнотой, распластался на пороге, со стуком приложившись бритой головой о деревянный пол. Собравшиеся болезненно вздрогнули от стука и, все как по команде, перевели взгляд на изумленно привставшего со своего места директора коопзверпромхоза.

— Это кто его? Поп? — почему-то шепотом спросил тот Серуню, который с интересом и скрытым торжеством смотрел на бесчувственного Кандея.

— Товарищ поп к покойнице ехать отказался по причине её отсутствия. Молиться, говорит, надо за упокой души невинно убиенных.

— Ты чего несешь, вошь лобковая?! — багровея от злобы, заорал Домнич. — Нажрался уже! Простое поручение исполнить не в состоянии. Поешь тут арии, понимаешь. Какие убиенные, какие молитвы?

— За упокой, Артист, за упокой, — раздался из коридора голос Василия.

Перешагнув через лежащего Кандея, он вошел в кабинет.

— Линяйте, мужики, — попросил он зашевелившихся было свидетелей. — Нам с господином директором о жизни поговорить надо. В каком она у нас направлении складываться будет. Или не будет. Ну! Особого приглашения дожидаетесь? Один уже дождался, хотя я его как человека просил — не лезь, пока не разберемся. Монтировкой стал размахивать. А в тюряге как? С первого разу не дошло, второго не будет. Пускай, думаю, привыкает.

Домнич, успевший подать милиционеру какой-то знак, неожиданно успокоился.

— Ладно, мужики, поговорить действительно требуется. Во дворе подождите. И Григорию помощь! — крикнул он уже в спину перешагивающим через лежащего Кандея. — Выполнял мое личное распоряжение: «посторонних не пускать». Пострадал во время исполнения служебных обязанностей.

Мужики развернулись и поволокли еще не очнувшегося толком Кандея во двор, куда подходило все больше и больше народа.

— Подводишь уголовную базу? — поинтересовался Василий, усаживаясь сбоку от стола рядом с Домничем. Тот отодвинулся и, зыркнув в окно, удовлетворенно улыбнулся.

— Время такое, Василий Михайлович, время. Не обережешься — не посмеешься. О чем разговор, если не секрет? Если вообще о жизни — несерьезно. Думаю, у тебя вполне конкретные вопросы имеются?

— Не спеши веселиться, — нахмурился Василий. — Пока твои волкодавы соберутся, вполне тебя по стенке размазать успею.

— Зачем такие крайности? Ни тебе, ни мне ни малейшей выгоды. Лучше на берегу договориться. Иначе последствия будут, как в индийском кино. Да и времени в обрез — Колян уже за Чикиным рванул. Полноценно успею ответить только на три вопроса. Потом будем посмотреть.

— Ты Ивана на наше ухожье, на Дальний, под разными причинами три года не допускал. Хорошие участки давал, а на наш не пускал. А когда он туда сам забросился, убили. За что?

— В огороде бузина, в Киеве Юлька Тимошенко. Между прочим, очень она на мою Надежду смахивает. Только моя жинка погарнее. Верно? Хорошо, хорошо, раз обещал, отвечаю. Ни малейшей связи. Во-первых, не убили. В протоколе следствия — «алкогольное отравление». Во-вторых, ухожье ваше, после двух пожаров. Там не только соболя, белки общипанной не осталось. Что я, по-твоему, лучшего охотника коопзверпромхоза Ивана Боковикова на пустышку пошлю? Не поймут. Явная бесхозяйственность. Можешь, конечно, сомневаться, но я Ивана уважал. Спроси у мужиков — ежегодно премии, благодарности.

— У Зарубина дочку опять-таки на Дальнем со скалы сбросили. Она кому мешала?

— Я за пиратов не ответчик. Сам знаешь, где их только ни носит. Всю тайгу испоганили. А что на вашем ухожье — совпадение. Случайность! Чего им, спрашивается, на гарь забредать? Сдуру только. Зарубин, между прочим, не возникает. Понял, что концы искать — пустые хлопоты. В тайге один прокурор — у кого ружье быстрее стреляет.

— У Зарубина, по-моему, другой вариант. Ладно, это его дела. Тогда последний вопрос. К Чикойскому золотишку подбираетесь?

Этот вопрос буквально подбросил Домнича. Он вскочил, спохватившись, тут же сел, посмотрел в окно, выдвинул ящик стола, в котором лежал пистолет, быстро взглянул на пристально следившего за каждым его движением Василия, попытался улыбнуться. Но кривая улыбка еще больше подчеркнула его растерянность и испуг.

— Сказки все это, Василий, сказки, — тихо и торопливо заговорил он, то и дело взглядывая на лежащий прямо под рукой пистолет. — Бабы выдумали, а дураки верят. Какое золото? Сроду его тут не было. И быть не могло. Ты на эту сторону лучше не грузи. Перевернемся — всем конец. Война начнется. Черные уже наезжали, принюхивались. Да и наши, в случае чего, спуску не дадут. Живой души в районе не останется. Сам понимаешь, время какое. Везде беспредел, везде. Сверху донизу.

— А говоришь — сказки.

— Так мало из-за сказок народу сгубили? Эльдорадо сколько веков разыскивают? Тыщи сгинули. Тут только слух пусти.

— Это верно, только пусти…

Василий поднялся и подошел к окну, к которому он до этого сидел спиной. Во дворе уже собралось несколько десятков человек.

— Как думаешь, если я им сейчас скажу, что вы с тестюшкой к Чикойскому золоту вплотную подобрались. Ивана из-за него отравили, ребенка не пожалели. Получается, там оно, поблизости. Братишка, видать, близко подошел.

Домнич решился. Рука его легла на пистолет.

— Иван о золоте и понятия не имел, — тихо, с кажущимся спокойствием, сказал Домнич. Голос его настолько изменился, что Василий невольно оглянулся. Увидев направленный на него ствол, кивнул головой: — Так, значит. А я, губошлеп, и вправду за сказки посчитал. Ну, если Иван нашел, значит, и я отыщу. Он хоть и слепой вокруг зимовья ходил, а весточку мне наверняка оставил. Такая у нас с пацанов еще договоренность была.

Ты пушку-то убери, рано еще. Вот когда доказательства соберу, тогда и сойдемся на узкой дорожке. Сразу говорю, жалеть никого не буду. А сейчас тебе в меня стрелять никакого резону. Даже в целях самообороны. Если бы вы золотишко отыскали, давно бы уже всей кучей в теплые края подались. Куда планируете? На острова какие-нибудь или прямо в рай заокеанский? Только без Ивановой заначки вам его век не сыскать. А кроме меня, заначку эту ни одна душа не отыщет. Понял?

— Дурак ты, Вася. Если, как говоришь, Иван знал, какой смысл в жмурики его определять? Проследили бы — и все дела. Так что к Ивану мы никакого касательства. «Смыслов нет», как мой дорогой тестюшка любит указывать. Только и тебя смыслов нет под ногами путаться оставлять. Шуму от тебя больно много. А шум, в целях безопасности всего райцентра, совсем ни к чему. Так что в целях самозащиты, при свидетелях…

— Друган твой подоспел, — сказал Василий, наклоняясь к окну и, словно случайно, оперся рукой на тяжелый горшок с геранью.

Во двор въехал и резко затормозил перед толпой у крыльца милицейский «уазик». Чикин, с несвойственной ему прытью, выскочил из машины. Собравшиеся стали ему что-то наперебой объяснять, показывая пальцами на окна кабинета Домнича.

— …вынужден защищаться, — словно уговаривая самого себя, пробормотал Домнич. Пистолет в его руке ходил ходуном.

— А то и правда стрельнешь, — повернул к нему голову Василий и, выпрямляясь, метнул в Домнича горшок с геранью. Попав в плечо, горшок силой удара отшвырнул Домнича к стене, щедро осыпав влажной черной землей. Пуля после выстрела угодила в потолок, отколов немалый кусок штукатурки.

Толпа во дворе замерла.

— Поговорим еще, — пообещал Василий и, выйдя в пустой коридор, где жался к стене один лишь Серуня, ногой выбил дверь в соседний кабинет и, распахнув окно, выпрыгнул во двор по другую сторону конторы, где в эти минуты не было ни одной живой души — все, мешая друг другу, столпились на крыльце, пытаясь открыть входную дверь, которую Серуня заложил на засов. Дверь взломали, кинулись к кабинету директора. Василий в это время обошел контору, подошел к сиротливо стоявшему у ворот мотоциклу, завел его и, махнув рукой снова выбежавшим на крыльцо мужикам, погнал по улице.

Домнич, болезненно морщась, сметал левой рукой со стола комья земли.

Чикин, матерясь через каждое слово, отдавал по телефону какие-то приказания.

Кандей, разглядев среди толпившихся в коридоре мужиков Серуню, напролом двинулся было к нему, но тут же потерял из виду. Серуня присел и задом вполз в кабинет, через окно которого ретировался Василий. Он тоже было сунулся к окну, но прыгнуть с такой высоты с покалеченной ногой не рискнул. Кинулся к огромному, еще довоенного производства, шкафу для бумаг и, открыв его, увидел уютно пристроившуюся среди папок початую бутылку, надкусанный огурец и луковицу. Без особых раздумий он торопливо конфисковал временно бесхозное добро и, приоткрыв другую дверку, забрался в соседнее отделение шкафа, отведенное для хранения вещей более объемных, чем старые бухгалтерские отчеты. Едва успел прикрыть за собой дверку, как в кабинет ввалился Кандей, подошел к раскрытому окну и объявил кому-то, вошедшему следом: — Никуда не денутся, обоих достану.

Серуня, сжавшийся в своем ненадежном убежище, понял, что угроза на сей раз реальна и почти неотвратима, дождался, когда Кандей вышел из кабинета, и, не вылезая из шкафа, допил оставшуюся в бутылке водку. После чего стал задумчиво жевать луковицу.

* * *

На четвертый день пути, когда конвойный казацкий отряд расположился вечерним привалом на берегу бурной таежной реки, на прибрежной тропе показался верховой. Часовой из-за густого дыма костров, разложенных от гнуса вокруг бивуака, разглядел подъехавшего, когда тот был уже в полусотне шагов. Он торопливо сдернул с плеча винтовку и громко закричал: — Кто такой?! Стоять! Куда прешь? Стоять, говорю! И поскольку всадник продолжал как ни в чем не бывало приближаться, выстрелил вверх и заорал что было сил: — В ружье! Стой, где стоишь, в тебя теперь стрельну! Ей-богу, стрельну!

От выстрела вздрогнули и беспокойно затоптались сбившиеся в кучу кони, несколько казаков потянулись к винтовкам, остальные с любопытством смотрели сквозь пелену дыма на происходящее.

Всадник подъехал к часовому вплотную, как ни в чем не бывало спешился. Разглядев на потемневшей от недавнего дождя шинели погоны, а на портупее наган и саблю, казак испуганно вытянулся: — Виноват, ваше благородие, не признал.

— Не в том виноват, что не признал, а в том, что еще на прижиме должен был заметить, в ружье всех поднять. Не сено везете — золото. Где подъесаул?

— Так что поехали местность вон с той сопочки обследовать.

К ним уже подходили казаки и топограф Ильин.

— А вот это похвально, — одобрил подъехавший, в котором некоторые, несмотря на закрывавшую лицо сетку, узнали жандармского ротмистра Воскобойникова.

— Как же, ваше благородие, в одиночку? Неровен час чего случиться могло, — пробасил могучий рыжебородый хорунжий Иван Рудых, забирая из рук ротмистра повод и ласково поглаживая по вздрагивающей шее уставшего коня.

— Случилось уже, — ответил тот и, приподняв с лица сетку, пристально посмотрел на стоявшего неподалеку Ильина.

— Кто такой? — спросил он Ивана, кивнув на высокую нескладную фигуру топографа, лицо которого тоже было скрыто сеткой от гнуса.

— А ведь мы знакомы, Николай Александрович, — сказал Ильин, приподнимая сетку и подходя ближе. — У Владислава Станиславовича Насташевского были представлены. Рекомендован, если вспомните, как инженер-топограф…

— Можете не продолжать. Из социалистов?

— Бывших. Взгляды социал-революционеров на террор решительно не разделяю и осуждаю. О чем в свое время письменно изложил вашему непосредственному начальству в Иркутске.

— Ну что ж, похвально, — сказал Воскобойников, направляясь к палатке командира отряда. — По какой надобности здесь? Насколько мне известно, передвижение отряда абсолютно конфиденциально. Никому из посторонних — решительно никому! — здесь находиться не положено.

— Как же, осведомлен. Пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить заинтересованных лиц в обратном. Отряд, по моим сведениям, будет передвигаться по совершенно неисследованной местности…

— Вынужден поинтересоваться, откуда у вас эти сведения?

— Помилуйте, Николай Александрович, об этом чуть ли не последний шаромыга на приисках осведомлен. У половины казаков семьи, дети…

Насколько мне известно, подобные караваны в этом направлении еще ни разу не снаряжались ввиду полной непроходимости здешних мест в летнее время.

— Что же заинтересовало именно вас, Викентий Борисович?

— Видите, вы даже помните мое имя.

— Служба.

— Понимаю. Хочу только напомнить, что по образованию я топограф. Изучение и отображение незнакомой местности некоторым образом входит в круг моих профессиональных обязанностей.

— Хорошо, мы с вами еще поговорим об этом. Сейчас — извините. Чертовски устал с дороги. Вторые сутки в седле. А вот, кажется, и сам Конышев…

К палатке подходил подъесаул, командир отряда сопровождавших золото казаков. Ему уже сообщили о появлении ротмистра.

— Какой неотложной необходимостью обязан нашей встрече, Николай Александрович? — спросил он, подходя к ротмистру и протягивая руку.

— Вы правы, необходимость действительно неотложная…

Они скрылись в палатке. Ильин, отошедший в сторону, но хорошо расслышавший последние слова ротмистра, остановился, словно в раздумье, и стал напряженно прислушиваться.

— Уха готова, ваше благородие, — пробасил неслышно подошедший к нему Иван Рудых. — Вам как? По отдельности или с общего котла будете, с обществом?

— Сколько раз, Иван, я просил не звать меня «благородием». Я такой же человек, как и все вы. Конечно, с общего. Пора уже привыкнуть.

— Так я это так, для порядку. По отдельности ловчее. Ложку не забудьте, как прошлый раз. А то казачки мигом сметут, пока ходите.

* * *

— Вынужден вас огорчить, Александр Вениаминович, — с трудом стягивая промокшую шинель, сказал ротмистр. — Просуши, братец, — протянул он её заглянувшему в палатку молоденькому казаку. Потом тяжело опустился на походную кровать подъесаула и жестом пригласил того сесть поближе.

— Весь внимание, — сказал подъесаул. — Насколько понимаю, повод для вашего внезапного появления должен быть из ряда вон?

— Более чем, более чем. Не предложите ли стаканчик чего-нибудь согревательного? Промок до исподнего.

— Сергей! — крикнул подъесаул и приказал заглянувшему в палатку казаку: — Мою фляжку. В сумке, где карты и патроны.

— И еще, братец, — остановил казака ротмистр. — Покарауль затем хорошенько. Чтобы ближе чем на десять шагов вокруг палатки ни души. Понял?

— Так точно!

— Исполняй. Да побыстрее. Зуб на зуб не попадает. Кстати… — Он снова повернулся к командиру отряда. — Пока суть да дело, кто вам рекомендовал в отряд Ильина?

— Пришел сам, безо всяких рекомендаций. Объяснил, что весьма заинтересован в изучении местности, по которой мы вынуждены будем передвигаться. Между нами, Николай Александрович, я до сих пор в значительном затруднении. Приблизительный маршрут мы, конечно, наметили. Весьма и весьма приблизительный. На картах — сплошное белое пятно. Присутствие в отряде инженера-топографа мне показалось как нельзя более кстати. Его единодушно характеризовали как очень дельного специалиста.

В это время посланный казак внес фляжку с водкой и котелок с дымящейся ухой.

— Ушицу, ваши благородия, казачки сгоношили. Иван Рудых такого тальменя заловил — любо-дорого. Зверь!

Казак поставил котелок на походный стол, достал стаканы, тарелки, ложки, нарезал хлеб.

— Не забудь проследить, — сказал ротмистр, когда тот направился к выходу.

— Не извольте беспокоиться. С полным понятием. Хорунжий еще двух часовых на подходах выставил.

Подъесаул разлил по стаканам водку.

— С Богом! С благополучным прибытием!

Выпили. Ротмистр взялся было за ложку, но, подумав, отложил ее.

— В качестве предисловия. По дороге в меня дважды стреляли. На выезде с прииска и на Желтугинской гари. Слава богу, без последствий. Как, по-вашему, что сей факт означает?

— Кто-нибудь знал о вашем… вояже?

— Ни одна живая душа.

— Тогда непонятно.

— Это с одной стороны. С другой — очень даже согласуется со сведениями, которые я вам сейчас изложу. С вашего разрешения, повторю. Нервы стали ни к черту.

Он налил себе водки, залпом выпил, зачерпнул ухи, проглотил и, обжегшись, часто и глубоко задышал, раскрыв рот.

— Собачья служба. Все смотрят на нас, как на врагов, а без нас давно бы уже всю Россию, как великого князя, — на куски. Без сомнений и жалости. Я эту мразь революционную зубами готов. Жидовня, недоумки из студентов, недоучившиеся гимназисты, садисты, неврастеники, воры и убийцы, писателишки, возомнившие себя истиной в последней инстанции, для которых чем хуже России, тем лучше им. Ненавижу!

— Успокойтесь, Николай Александрович. В ваших словах много правды, но не все так ужасно. Хороших людей все-таки больше.

— Вы еще увидите, что они сделают с нашей Россией. По колена в крови побредем. Всеобщее одичание и ненависть начнутся. Поэтому нельзя, нельзя им спускать. Расстреливать, вешать безо всякой жалости. Сотни погибнут, миллионы спасутся.

— Я вижу, вас очень расстроило происшествие с вами. Эти выстрелы…

— К черту выстрелы! Я даже рад. Они подтверждают то, что я должен вам сообщить. Хотя, признаюсь, испугался. Страшно ехать по диким местам и ежеминутно ожидать выстрела в спину. Ладно, все это нервы, эмоции. Давайте к делу.

Теперь он заговорил почти шепотом:

— По совершенно достоверным сведениям от моего глубоко законспирированного агента, человека, которому я абсолютно доверяю, золото, которое вы по срочной государственной надобности должны доставить в Иркутск, никогда туда не попадет.

— Извините, ротмистр, не вполне вас понимаю.

— Во-первых, депеша о государственной необходимости и срочности — фальшивка. Точнее — не вполне фальшивка. Инспирирована в определенных правительственных кругах с целью… Вот цели, признаюсь, мне пока не вполне ясны. Кроме одной. Семнадцать пудов золота, которые вы сопровождаете, в пути должны бесследно исчезнуть. Кто за этим стоит, еще предстоит разобраться. Если, конечно, у нас появится такая возможность.

— В таком случае следует незамедлительно повернуть назад.

— Ошибаетесь, Александр Вениаминович, ошибаетесь. С целью экспроприации доверенного вашей охране груза, господа эсеры, эсдеки и прочая революционная сволочь, опять-таки по совершенно достоверным сведеньям, сколотили боевую группу, сумели договориться с шайкой Шушканова, с хунхузами, и сейчас идут по вашему следу. Предвижу ваши возражения — мол, не вашим казачкам бояться этого сброда. Простая арифметика. В отряде вместе со мной двадцать семь человек. У них — не меньше шестидесяти. Среди них опытные таежники, отличные стрелки. Немного, но есть. И почти все — жестокие и безжалостные убийцы. Повернув, угодим прямо им в пасть.

— Что вы предлагаете?

— Судя по всему, нападения надо будет ожидать у Парама. Переправы через Угрюм вам не миновать. Пока будете рубить плоты, переводить лошадей, отряд будет почти беззащитен. За это время они подтянутся, нападут и с этого, не исключено, и с противоположного берега.

— Предупрежденный об опасности уже наполовину победитель. Я тоже предвидел, что переправа — самое опасное для нас место. Но оставаться в бездействии, насколько я понимаю, мы тоже не можем.

— Не вижу смысла.

— А если схоронить золото и попытаться прорваться?

— Останутся следы, отыщут. Да и прорваться вряд ли, тропа на прижиме перекрыта. Ваш покорный слуга в этом уже удостоверился. Хорошо, ночь и непогода подсобили.

— Тогда остается единственный выход. Через Акитканский хребет.

— Браво, Александр Вениаминович!

— Местность, правда, совершенно не исследована…

— Скажу больше — для местных туземцев она табу. Орочоны даже не смеют к ней приближаться. Говорят, что оттуда еще никто не возвращался.

— Бог милостлив. В горах мы можем держать наших преследователей на расстоянии. Обойти нас они тоже не смогут. И золото там можно спрятать куда надежнее, безо всяких следов. Это в крайнем случае. И налегке оторваться.

— Еще раз браво! Я рад, что мы мыслим в одном направлении. Чертовски хочется оставить господ социалистов с носом. Есть, правда, одно «но»…

— Не томите, ротмистр. Сюрпризов и без того хватает.

— В отряде есть их человек. Продвигаясь по вашему следу, я время от времени натыкался на такие вот знаки…

Ротмистр достал из своей походной сумки три тонких прутика, связанных посередине наподобие буквы «Ж» желтым лоскутком.

— Поручу Ивану Рудых проследить. Лучший следопыт в отряде. Уверен, в ближайшее время выявим этого… В муравейник живьем закопаю!

— Прекрасно. Тогда еще один сюрприз. Последний.

Ротмистр, приложив ладонь ко рту, прострекотал кедровкой. Издалека донесся ответный стрекот.

— Держу пари, ротмистр, в детстве вы увлекались игрой в индейцев. И что же сей клич означает?

— Через хребет нас поведет проводник. Орочон. Кочевал за хребтом. В местах этих оказался случайно, преследовал китайца-спиртоноса, изнасиловавшего его дочь. Настиг уже у самого прииска и на глазах у десятков людей пристрелил, как собаку. Осудили к каторге. Мне стоило немалых трудов освободить его.

— И он согласился? Несмотря на табу?

— Считаете, у него был выбор?

— Как бы его сейчас мои казачки не подстрелили.

— Подстрелят, останемся без проводника. Впрочем, не думаю. Заходи, Оро.

В дальнем конце палатки послышался шорох, и под полог проскользнула малоразличимая в полутьме фигура. Человек выпрямился и внимательными печальными глазами посмотрел на ротмистра.

— Как там, спокойно? — спросил ротмистр, улыбаясь молчаливому изумлению подъесаула.

— Маленько спокойно, маленько не очень. Который человек в тебя стрелял, вниз упал. Башку о камень разбил. Совсем разбил, сразу помер.

— Русский? Хунхуз?

— Не понять, темно было. Какая разница, все равно дохлый.

— Прикажите казакам, чтобы накормили и винтовку выдали. Под мою ответственность. И еще, Александр Вениаминович… Мое начальство из-за отдаленности и необходимости незамедлительно принять решение на сей счет никаких распоряжений передать не могло. Посему на время, потребное для достижения пункта назначения, поступаю в ваше полное распоряжение.

— Благодарю, Николай Александрович. Счастлив вашей поддержке. Уверен, мы им еще покажем, где раки зимуют.

Подъесаул пронзительно свистнул. Через несколько секунд в палатку просунулась голова Ивана Рудых. Изумленно подняв брови, он уставился на орочона.

— Хреново службу несете, — нарочито суровым голосом сказал подъесаул. — Так и без штанов остаться недолго. Или без головы. Накормить, напоить, выдать оружие. Будет нашим проводником. Молодец, — сказал он Оро. — Научишь моих казачков невидимками, как ты, продвигаться, отблагодарю. Если живы будем, — добавил он, когда Оро и Иван вышли из палатки.

* * *

Зарубин сидел в комнате дочери на ее кровати, опустив голову и закрыв глаза. Со стороны могло показаться, что он спит или устало дремлет после почти бессонной ночи. Резкий телефонный звонок в одной из комнат первого этажа вынудил его открыть глаза. Но вставать он не торопился. Словно пытаясь понять, кто ему может звонить в это время, нахмурился и долго прислушивался к резким и таким неуместным в нежилой пустоте большого дома звукам. Казалось бы, звонивший должен уже догадаться, что хозяев нет дома или они не хотят подходить к телефону. Но звонок продолжал настойчиво терзать тишину опустевшего дома. И только когда он замолчал, Зарубин встал. Медленно спустился вниз. Лежавший у входной двери Кармак поднялся и внимательно посмотрел на хозяина.

— Сторожи! — приказал тот. — Только на тебя надежда.

Кармак послушно лег на прежнее место, продолжая следить за хозяином упрекающим, как почему-то показалось Зарубину, взглядом.

Зарубин взял лежавший на столе карабин с оптическим прицелом, подошел к окну. Солнце ярко освещало противоположную сторону пустынной улицы. Он приложил карабин к плечу и навел на окно соседнего дома. Окно было раскрыто и наполовину задернуто шторой. В полутьме комнаты за полыхающими цветами герани лицо человека было почти неразличимо. Но Зарубин хорошо знал, чье это лицо и по чьему приказу человек неотлучно следит за его домом. Не отрываясь от прицела, он посмотрел вдоль улицы. Сначала улица была пустынна. Неожиданно в перекрестье появилось лицо Василия. И тут же исчезло. Зарубин опустил карабин. По улице с оглушительным треском мчался старый мотоцикл. За рулем сидел Василий. Мотоцикл пронесся мимо дома Зарубина и резко свернул в ближайший проулок. И тут же из клубов еще не осевшей пыли вынырнул милицейский «уазик». Человек в доме напротив высунулся из окна и замахал рукой, показывая на проулок. «Уазик» на несколько секунд затормозил, затем сорвался с места и, с трудом вписавшись в поворот, едва не снес покосившийся забор, огораживающий обветшавшие строения полузаброшенных лесозаводских складов, тянувшихся проулком до самой реки.

Когда клубы пыли на улице окончательно разнесло очнувшимся вдруг ветерком, Зарубин разглядел неторопливо идущих к дому Аграфену Иннокентьевну и отца Андрея. Но и на этом еще не закончились неожиданности, буквально за несколько минут переполнившие до этого пустынную и, казалось бы, засыпавшую от скуки улицу. Занимая почти всю ее ширину, с противоположного конца выехал тяжело груженный лесовоз. За его рулем сидел шофер, который привез в поселок отца Андрея. Тельминов с карабином в левой руке стоял на подножке. У ворот зарубинского дома, к которым уже подошли отец Андрей и Аграфена Иннокентьевна, лесовоз резко затормозил. Все скрыли густые клубы пыли. Когда лесовоз поехал дальше, а пыль снова разнесло ветром, высунувшийся из окна человек в доме напротив увидел только плотно закрытые ворота.

— Мира между ними и мной не будет, отец Андрей. Ни при каком раскладе не будет. Для них это вопрос дальнейшего существования, для меня — смысл жизни. Не будет мне покоя ни здесь, ни там… — Зарубин посмотрел вверх. — Пока эта мразь по земле ходит. И поскольку это только мое, личное, не хочу, чтобы еще кого-то хоть краем задело. Не обижайтесь — один справлюсь. А не справлюсь — похороните как положено. Под крестом.

— Василий один, вы один, я… Так и изничтожат поодиночке, как Ивана, — глядя в сторону, сказал Михаил. — Они-то скопом держатся. Правильный товарищ священник вывод сделал: при свидетелях десять раз подумают окончательно концы рубить. Мне один исключительно гениальный мужик в сумасшедшем доме так объяснял: «Помышляешь оказаться сильным, опирайся на правду свою». Правда-то у нас, не у них.

— Правду защищать надо, — сказал Зарубин.

— Ну а я о чем? Вас, что ль, одного задело? Нас тут сколь уже лет хлещут. И по мордам, и по почкам, и по черепушкам. На кладбище каждая вторая могилка у мужиков — «трагически погиб». Кто по пьяни, а кто тоже, как вы, в одиночку норовил. Как хочешь, Роман Викентьевич, а держаться нам сейчас вместе надо. Иначе сплошной крематорий, а не деревня солнца.

При этих словах отец Андрей поднял голову и вопросительно посмотрел на Михаила.

Они расположились в разных концах комнаты. Зарубин сидел за столом, отец Андрей устроился на диване. Тельминов стоял у окна, по-прежнему не выпуская из рук карабин.

Аграфена Иннокентьевна, как только вошли в дом, подалась на кухню и сейчас высыпала в закипавшую в кастрюле воду пакет пельменей. Неожиданно за окном промелькнула какая-то тень. И хотя Аграфена стояла к окну боком, движение это она почувствовала, замерла, затем, стараясь не выдать себя неловким движением, потянулась к большому кухонному ножу. Чуть слышно скрипнула дверь. Аграфена схватила нож и резко обернулась. Перед ней стоял Василий.

— Нас, Боковиковых, ни с наскоку, ни с подтишка не прихватишь. Верно, мать? — тихо сказал он, приобняв за плечи качнувшуюся к нему мать.

— Тебя как Кармак-то не почуял? — спросила та, отстраняясь, и, отложив нож, взялась за ложку, чтобы перемешать осевшие на дно кастрюли пельмени. Так было легче скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

— У меня с собачьим народом давний договор. Хоть раз обнюхаемся — друзья навеки. Забыла?

— С вами все на свете позабудешь. Любаша с утра прибежала — Ваську, кричит, арестовывать отыскивают. Такая драка ночью организовалась — в больницу очередь на полкилометра стоит. А я и знать ничего не знаю. Как давеча ушел, так с концами. Вообще-то она баба неплохая. Отказалась Чикину показанье давать, что ты ее снасильничать хотел. Я, говорит, может, только радая была, так он на меня вроде как и смотреть не схотел.

— Кто там с Романом Викентьевичем?

— Мишка твой. Отец Андрей возвернулся. Не захотел от беды чужой отходить.

— Какой беды?

— Не слыхал, что ль?

— Про дочку?

— Викентьевич специально слух пустил, что она в себя пришла и теперь убийцев своих и насильников опознать может.

— Правда пришла?

— Она их забывала? Окаменела до поры до времени. Даже отцу не говорила. А у него теперь выхода не осталось. Чтой-то они зашевелились в последнее время. Не то сбегать собираются, не то хужей чего. А тут еще ты заявился.

— Я им за Ивана такую разборку устрою…

— За Ивана тоже, — согласилась Аграфена. — Только они, сынок, не под кустом съёженные. Правильно Викентьевич говорит — им теперь либо на своем настоять, либо домовины заказывать.

— С кем это вы, Аграфена Иннокентьевна? — вышел на кухню Зарубин. Ухмыльнулся, увидев Василия. — То-то, смотрю, Кармак стойку сделал, а молчит. Значит, свой кто-то. Вопрос — кто? Грешным делом думал, не Олег ли объявился. Что-то у меня насчет него кошки скребут. Не должны бы, а скребут. Ну что, пойдем поговорим? — кивнул он Василию. — Самое время сейчас. Вчера было рано, сегодня как бы поздно не было.

Они вышли из кухни. Аграфена, оставшись одна, машинально помешивала всплывающие в закипевшей воде пельмени.

* * *

Серуня, притомленный конфискованной водкой и наперекосяк сложившимися событиями прошедшего дня, заснул в душной темноте огромного канцелярского шкафа, стоявшего в конторе еще с довоенных времен. Проснулся же он, как ни странно, от тишины, заполнившей старое неуютное здание конторы, и долго не мог понять, где находится и почему вокруг непроглядная темень и духота. Сообразив, осторожно приоткрыл скрипнувшую дверку и посмотрел в щель. Комната была пуста. Видимо, после случившегося местный служивый люд посчитал бессмысленным привычное досиживание рабочего дня до положенного срока и вместе с остальным собравшимся на происшествие народом отбыл восвояси для обсуждения и смакования подробностей в более подходящей обстановке. Даже про оставленную в шкафу недопитую водку забыли, иначе не миновать бы Серуне быть извлеченным из своего убежища для скорой и справедливой расправы.

В окнах, выходящих во двор, дотлевал закат. Испугавшись, что контору заперли и ему теперь придется прокемарить здесь всю ночь и по утрянке быть застигнутым охранявшим объект Кандеем, Серуня на цыпочках, балансируя, словно шел по канату, добрался до двери и, убедившись, что она не заперта, выглянул в коридор. Сразу стало ясно, что в конторе он не один. Из-за полуоткрытой двери в кабинет директора доносились громкие голоса.

Поначалу Серуне и в голову не пришло вслушиваться. Поскорее бы выбраться. Да и на двор хотелось — еле терпел. Сообразив, что с его покалеченной ногой пробалансировать до далекой входной двери вряд ли получится бесшумно и быстро, он опустился на четвереньки и пополз к выходу. У пожарного ящика он задержался передохнуть, и это его спасло. Входная дверь открылась, и Серуня едва успел притаиться за ящиком. По коридору торопливо прошел, почти пробежал Шевчук, остановился у полуоткрытой двери в директорский кабинет и осторожно постучал в косяк полусогнутым пальцем. Голоса сразу смолкли, и Шевчук сначала просунул голову, а затем боком проскользнул внутрь. Дверь за собой он не закрыл, и Серуне, который поневоле стал прислушиваться, хорошо было слышно каждое слово.

— И поп, и Аграфена так там у него и остаются. Аграфена за дровами во двор выходила. Поп вроде машину чинил, — зачастил Шевчук.

— Чего-чего? — переспросил Чикин, отставляя стакан с недопитой водкой.

В кабинете кроме только что вошедшего Шевчука расположились трое: старик Шабалин, Домнич и Чикин.

— Я сразу говорил — никакой он не поп. Этот козел под видом попа кого-то из своих на подмогу вызвал, — дернулся Домнич. — И церковь у них для камуфляжу. Ария для дураков. Вот, мол, какой я хороший. А сам тем временем свое…

— Чего? — не глядя на Домнича, спросил Чикин.

— Чего «чего»? — не понял Домнич.

— «Свое» говоришь. Чего «свое»?

— А все! Вот какого хрена он здесь проживать решил? Какая здесь жизнь? Если деньги лишние — живи, как все. В городе, в цивилизации. В театры ходи, в оперетту, дочку в университете учи. Мое соображение — цель у него! Не исключено, что аналогичная.

— Девку трогать не надо было, — тихо сказал Шабалин.

— Да не трогали мы ее, не трогали! — В голосе Домнича зазвучали истеричные нотки. — Сама на точку вышла. Ну, перестарались мужики, а что им еще делать было?

— Не достарались, раз живая. Теперь показания даст, — проворчал старик.

— Не даст, — отрезал Чикин и повернулся к переминавшемуся с ноги на ногу Шевчуку. — Что, говоришь, там поп?

— Завел.

— Что завел?

— Машину. Повозился в моторе и завел. Мое тоже такое соображение — не поп он. Дашка Зубкова говорит: пришла в церковь ихнюю, а он там икону замазывает и песни поет.

— Ну! — снова дернулся Домнич. — А я чего говорю? Да какой сюда поп поедет?! Тут уже сто лет Бога только в матюках поминают.

— Разберемся, — угрожающе сказал Чикин и одним глотком допил отставленную было водку. — Если не поп, значит, и шуму никакого не будет. Разберемся.

Старик Шабалин неожиданно стукнул тяжелой палкой о пол и встал.

— Что-то у нас разборок много намечается. Поп этот, Васька Боковиков, Зарубин, следок у Егора. Да и сам Егор чего-то зашевелился.

— Мишка Тельмяк с карабином побег куда-то, — решился вставить еще одну новость Шевчук. — Видали, как на лесовозе ехал, а потом сквозь землю пропал.

— Об чем и разговор! — Шабалин снова стукнул палкой об пол. — Делов еще начать и кончить, а тут непонятки начинаются. Людишки неизвестные появляются. Василий про Ваньку докопается, всем мало не покажется. Девка, если вправду заговорит, тоже все попортить может. Значит, такое дело… Не хотел я лишние кадры привлекать, а теперь выходу нет.

— Ну! Я вам давно об этом самом пою, — обрадовался Домнич.

— Сейчас не петь, делать надо. Землю рыть. Есть у меня тут соображение насчет одного в законе. Сам от дел вроде отошел, но кадрами помочь вполне в состоянии. В свое время в областном масштабе заворачивал.

— Не Хвоста имеешь в виду? — поднял голову Чикин.

— Его.

— Категорически! — соскочил со своего места Домнич. — «В законе» сейчас не играют. Отработанный материал. И беспредельщики. Свое потребуют и наше заберут. Сейчас интеллигентно надо, аккуратно. Другого качества. Вон, у Сережки Проценко братки — все, кто из спецназа, кто из Чечни. Профессионалы.

— Вот профессионалы тебя без яиц и оставят, — пробурчал Чикин.

— А мы им только первую часть — Ваську убрать и остальных в чувство привести. Вроде кордебалета, внимание отвлечь. А основным составом сами на авансцене работаем.

— Чем рассчитываться будешь? — хмуро спросил Чикин. — Они мужички недешевые.

— Наскребем по сусекам. У меня на такой случай заначка отложена.

Домнич невольно посмотрел на небольшой сейф, стоявший в углу кабинета. — А когда все дела закончим, возместим свои убытки в тысячекратном размере.

— Их еще закончить надо, — раздраженно вмешался Чикин. — Связался я с вами! Когда эти твои качки сюда доберутся? А тут уже жопу припекать начинает. Значит так. Мое мнение — не зря поп, или кто он там еще, машину чинил. В город девку повезут. Судя по раскладу, сегодня ночью.

— Надюха говорила — они следователя вызвали.

— Какой следак по телефонному звонку, без заявления поедет? Туфта! Сегодня ночью снимутся. Зови Кандея! — приказал Чикин присевшему было на стул у двери Шевчуку.

Шевчук торопливо выскочил из кабинета. Серуня едва успел снова присесть за ящик. Сообразив, что риск быть обнаруженным вот-вот достигнет критической точки и отвечать придется не только за дневные грехи, но и за только что услышанное, причем отвечать на этот раз не боками, а пожалуй, что и жизнью, Серуня запаниковал. Сначала метнулся было к бухгалтерии, из которой недавно выбрался в коридор, но, услышав на крыльце голос Шевчука, звавшего Кандея, понял, что может не успеть. Оглянулся в поисках другого убежища. Коридор был весь, как на ладони. Оставался только спасительный ящик. Серуня поднял крышку и заглянул внутрь. Ящик был почти пуст — ведро, швабра, тряпки. Нехитрое имущество уборщицы Верки оставляло еще достаточно места для некомфортного, но вполне приемлемого размещения. Едва он успел закрыть за собой крышку, как входная дверь раскрылась, и, тяжело ступая, Кандей направился к кабинету. Следом за ним семенил Шевчук.

Чикин тяжело поднялся из-за стола.

— В настоящий оперативный момент на Ваську Боковикова временно наплевать и забыть. Забыть! Временно! — прикрикнул он на несогласно ворохнувшегося Кандея. — Он еще вслепую во все углы тычется. Пока сообразит, что к чему, если не сообразит — мы его окончательно изолируем.

— Самое главное он уже сообразил, — вмешался Домнич.

— Не факт. Может, чего и слыхал, но тоже не факт.

— Когда изолировать будем? — все еще не понимал Кандей.

— Окончательно и бесповоротно в ближайшее время. Даже если он в тайгу подался, у нас все равно не меньше двух суток в запасе. Вызовем вертолет от соседей и на месте ждать будем.

— На каком месте? — решил уточнить недовольный Кандей.

— Куда за Ивановым знаком заявится. Там он уже в полном нашем распоряжении. Понял?

— Каким знаком?

— Какая тебе разница. Главное — заявится. В обязательном порядке. И пусть тогда соображают, что с ним в суровых таежных условиях приключилось. Застолбили? А вот если Зарубин девку свою в город повезет, на это у нас срок всего ничего. Бери своих дармоедов, кто порасторопней, бегом на Кочурский прижим. И чтобы никаких следов! Ясно?

— И машину? — хмуро спросил Кандей.

— Если никаких, значит, и машину. Уяснил?

— Ну.

— Давай. Не забывай, свою шкуру спасаешь.

— Я что, один там был?

— Это ты прокурору объяснишь, если меня невнимательно слушать будешь. Давай, давай, поспешай.

Когда тяжелые шаги Кандея затихли в конце коридора, Чикин повернулся к неподвижно стоящему Шабалину: — Теперь задание не для дураков. Тут, Юрий Анатольевич, без твоей помощи никак.

— А без меня нигде никак. Излагай, излагай.

— В теремок один наведаться. Желательно бесшумно и результативно.

— К Зарубину, что ль?

— Пока другие не опередили. Беспокоит меня этот постоялец у Егора. Заодно пощупаем, что это за поп-не поп. Может, еще чего интересного отыщем. Карту, например.

— Нет у него никакой карты! — заорал Домнич на всю контору. — И быть не может. Единственный экземпляр здесь — в сейфе. И, кроме вас, никто его в глаза не видел. И не увидит!

— А Иван про какую карту у всех спрашивал? А Зарубин с девкой как поблизости оказались? А Васька с какого рожна тебе вопросы пришел задавать? — брызгая слюной, прошипел Шабалин. — Прикупил, видать, тебя покойничек. Не ты один в доверенных лицах оказался.

— «Разговор на эту тему портит нервную систему», — паясничая, пропел Домнич. — Исключено категорически. Он на эту карту жизнь выменивал, а кроме меня, никаких гарантий во всей окружающей природе не было. Так что без вариантов.

— Теперь поздно разборки устраивать, дорогие подельнички, — остановил Чикин порывавшегося что-то ответить зятю Шабалина. — Осталось всего ничего. Но если все туфтой окажется… Я тогда вас лично, своими руками… Мне государство за это еще спасибо скажет.

— Туфта! — неожиданно взорвался Домнич. Схватив со стола связку ключей, рванулся к сейфу, раскрыл его и швырнул на стол выцветшую от времени брезентовую сумку. От удара завязка на сумке лопнула, и тяжелый темный золотой песок тусклой струей потек на газету. Сверкнуло несколько некрупных золотых самородков. — Мне лично и этого вполне хватит. Плюс скромные сбережения за несколько лет опасного непосильного труда и сделаю вам адью в неизвестном направлении. А вы остальное ищите, может, обрящете.

— Будешь выступать, мы тебе другое направление нарисуем. Без возврата. В общем, так… Засветиться мы уже засветились. Теперь на опережение работать надо. Кого подключаем?

— Пиратов! — предложил Домнич. — За ними должок еще с прошлого лета.

— Интересно посмотреть, как у тебя с пиратами аккуратно и бесшумно сложится. Не получится тихо, тогда на пиратов свалим. Повторяю вопрос: кого?

— Ладно, — решился Шабалин. — Лучшего своего кадра выделяю. Ни одна душа на него думать не будет, ежели что.

— Я за пиратов, — не соглашался Домнич. — Больше шуму, меньше вопросов.

— Вообще-то резон имеется, — задумался Чикин. — Хотя где ты их сейчас отыскивать будешь? Времени у нас… — Он посмотрел на часы. — Хреновинка с морковинкой. Все! Давай свою кадру, Юрий Анатольевич. Мне его еще проинструктировать надо успеть. Пусть прямо в райотдел шлепает.

— Ты только скажи, где чего, а инструктировать он сам кого хочешь проинструктирует.

Шабалин пальцем подозвал Шевчука и что-то прошептал ему на ухо. Шевчук согласно кивнул и вслед за Чикиным выскочил из кабинета.

— Ну, кажись, завертелось, — сказал старик, не глядя на зятя, который, шумно откупорив банку с пивом, стал жадно поглощать ее содержимое.

— Знать бы, чем закончится… — между глотками захлебывающимся голосом выдавил Домнич, — на карачках бы отсюда в эту его дурацкую церковь пополз.

— Может, верно, слинять бы тебе, пока не поздно, в неизвестном направлении? — резко повернулся к нему старик.

— Не дождетесь. Теперь, батец, либо пан, либо пи…ец. Остановить не остановишь и назад не повернешь. Хотя, не скрою, появляются такие желания.

— Заменжевал?

— Заменжуешь тут, когда все наперекосяк. А назад все равно не хочется. Такие перспективы открываются — дух захватывает. Только вперед! Но вопросы имеются. Как считаете, Надюха с нами или наоборот?

— Надежда сама по себе. Ни ты ей не указ, ни я. Окончательный выбор настанет, тогда и поглядим. Я ее как учил? Замахиваться замахивайся, а бей, когда увидишь, что польза будет. Своего ударишь — простит, а чужой и на подмогу огрызнется. В случае чего муженек дверь вслед закроет, а родной отец вперед стука распахнет. Каждая баба спокойно и счастливо жить желает, а с чужим какой спокой? Сегодня живой, а завтра у машины тормоза откажут. Как чужим был, так чужим и помер.

— Еще не помер.

— Все там будем. Одни раньше, другие позже.

— А вы, батец, смотрю, дольше всех прожить собираетесь. Между нами, а на хрена вам все это надо? До смертинки две пердинки, а на такой кусок замахнулись, всему нашему местному населению коммунистическое существование обеспечить можно.

— Пускай ему наши дерьмократы обеспечивают. А мне на мою мечту еще и твоей доли мало будет.

— Интересно, что за мечта такая?

— Придет время, узнаешь. Если живой останешься.

— Можно понимать так, что при любом раскладе надеетесь оказаться в победителях?

— Ежели не надеяться, ничего не сдеется. Это мне моя матушка не раз говорила. Выдающаяся женщина была на здешнем тусклом горизонте. Надюха в нее пошла. А вот с тобой у нас, кажись, промашка вышла. Жилы в тебе становой нет, вихляешься, как сопля на ветке.

— Ладно, еще посмотрим — кому жить, кому гулять, кому в могилке лежать.

Старик Шабалин направился к двери. На пороге остановился и проскрипел: — Правильно тебя артистом обзывают. Показухи с мешок, а дела — с вершок. Смотри, раньше времени в своей занавеске не запутайся.

Он двинулся по коридору к выходу и, проходя мимо ящика, с силой стукнул палкой по его неплотно прикрытой крышке. Сплюнув, пошел дальше и не заметил, как из-под ящика появилась и медленно потекла по неровной половице струйка мочи.

— Деревня, — сгребая рассыпанный золотой песок в сумку, презрительно сказал Домнич. — Спутать занавес с занавеской может только человек, ни фига не понимающий в высоком искусстве театра.

Подкинув самый большой самородок на ладони, он пропел:

— Кто не знает, кто не понимает, амба!

* * *

— Я ведь местные особенности тоже не сразу постиг. Поначалу совсем на другое расчет был. Вдали от шума городского, от капитализации, коррупции, рэкета и прочих благ нашей сегодняшней жизни рассчитывал на таежную глубинную незамутненность. И чего уж греха таить, отец Андрей, хотелось неким вроде как благодетелем оказаться. Новое обустройство здешнего существования наладить. По возможности справедливое. «По уму», как здесь говорят.

Зарубин замолчал, с силой загасил в пепельнице только что раскуренную сигарету. Посмотрел на сидевшего рядом отца Андрея и смущенно улыбнулся.

— Мне почему-то кажется, что вы в чем-то похожи на меня тогдашнего. Занесло же вас сюда. Наверняка могли поближе к благам цивилизации. Детки у вас имеются?

— Дочка.

— Вот видите. Вам легко будет меня понять. По образованию я охотовед. Правда, скорее научного, чем практического склада. Несколько статей накропал в научные журналы, книжонку издал. Впрочем, тайгу знаю неплохо. Из экспедиций раньше годами не вылезал. Где меня только ни носило. Дочка почти без присмотра росла. Я имею в виду — без моего присмотра. Росла в семье у сестры. Мать ее трагически погибла… Это отдельная страница, много определившая в моей… в нашей с Машенькой дальнейшей жизни.

В общем, когда в моих руках по независящим от меня обстоятельствам, можно сказать, совершенно случайно, поверьте, оказались большие деньги, а окружающая городская жизнь стала окончательно приобретать очертания бесовские, бессмысленные, я понял, что могу потерять и дочь, и самого себя. Когда-то в этих местах я проходил практику на здешнем стационаре. Коопзверпромхоз тогда считался одним из лучших в области, руководил им награжденный орденом Ленина за выполнение и перевыполнение планов «по добыче мягкого золота» Юрий Анатольевич Шабалин. Практика прошла без сучка и задоринки, впечатления и воспоминания остались самые радужные. О реальной действительности студент-романтик, каким я тогда был, не имел ни малейшего представления. Вот и решил, многократно и тяжко поразмыслив, посоветовавшись с полностью одобрившей меня дочерью, начать здесь новую, полезную для себя и для окружающих жизнь. Предварительно изучил особенности здешнего охотничьего промысла, поднял статистику, покопался в истории, кое-что сопоставил, кое-что осмыслил, основные сведения получил от местных жителей, многое увидел собственными глазами, которые уже не были зашорены романтикой и неведением, и стало мне, отец Андрей, совершенно ясно, что здешняя жизнь на определенном историческом этапе повернула, скажем так, совершенно не в том направлении. И произошло это не десять, не пятнадцать лет тому, а гораздо и гораздо раньше. Сейчас, по моему мнению, она подошла к той роковой черте, за которой возврата назад уже не будет. Я бы назвал это цепной реакцией зла, которая год за годом затягивала в свои сети все новые и новые жертвы. Чему немало способствовала отдаленность, а следовательно, определенная изолированность этого района.

— И вы решили бороться с этим злом?

— Сначала решил построить церковь, наивно полагая спасать заблудшие души с помощью веры. Пока не случилось то, что случилось.

— А если сами перешагнете роковую черту?

— Я ее уже перешагнул. Здесь. — Он прикоснулся пальцем ко лбу. — Пока только здесь. Но можете быть уверены, колебаться не буду.

* * *

В соседней комнате, сидя у торшера, Аграфена зашивала порванную в драке куртку сына. Василий, навалившись грудью на стол, внимательно рассматривал старую, основательно потертую на сгибах карту. Михаил, сидя на корточках у большого стеллажа, тесно заставленного книгами, изучал корешки томов на нижней полке. Иногда он доставал и раскрывал какую-нибудь книгу и, полистав, то с сожалением, то с безразличием возвращал ее на место.

— Исключительно неинтересная для сегодняшнего нашего международного положения тематика произведений, — недовольно пробормотал он наконец. Поэзия сплошняком позапрошлого века. Даже не смешно. Тютчев… Без поллитры не выговоришь. Ты вот, Иннокентьевна, сколь лет прожила, слыхала когда-нибудь про такого? Вот именно. Тют-чев… Классика мировой литературы. Ну и что он тут навалял, этот классик?

Михаил наугад раскрыл томик Тютчева. Чуть шевеля губами, прочел несколько строк. Задумался. Решил перечесть и неожиданно для себя стал читать вслух:

Есть в осени первоначальной

Короткая, но дивная пора —

Весь день стоит как бы хрустальный,

И лучезарны вечера…

Где бодрый серп гулял и падал колос,

Теперь уж пусто все — простор везде, —

Лишь паутины тонкий волос

Блестит на праздной борозде.

«На праздной борозде…» — Ништяк. Потому что осень. Борозда тоже блестит, когда сухота. Что интересно — земля, а блестит. А вот «лучезарны вечера» — надо еще пожевать.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,

Но далеко еще до первых зимних бурь —

И льется чистая и теплая лазурь

На отдыхающее поле…

Когда Михаил еще только начал читать стихотворение, в комнату вошли отец Андрей и Зарубин. Переглянувшись, остановились в дверях.

— Нет, а я чего говорю? — закончив чтение и помолчав, сказал Михаил. «Пустеет воздух…» Классик, он и есть классик.

— Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только верить, —

неожиданно прочитал отец Андрей.

— Здорово! — убежденно сказал Михаил и даже головой тряхнул, словно освобождался от каких-то ненужных мыслей. — «В Россию нужно только верить!» Сами написали?

— Тютчев.

— Наш мужик. Утрясется все, возьму почитать. Дадите? — спросил он Зарубина, бережно закрывая книгу.

— Возьми сейчас, — сказал тот и подошел к Василию. — Разобрался?

— Есть маленько. Только концы с концами все равно не связать.

— Например?

— Это Дальний. — Василий бережно прикоснулся к месту на карте. — Артист его после пожара вроде как в резерве держит. Мол, соболь, белка ушли, не хрена там делать? Ивана здесь нашли. С вами беда здесь… Наши зимовьюшки — здесь, здесь, здесь. Так?

— Так.

— Не связывается. Вот… вот… вот… Все в разных концах. Еще вопрос — зачем Ивану эта карта, когда он все эти места, можно сказать, наизусть? И эти, и эти…

— Все верно. Я тебе тогда еще один вопросик подкину. Вышли мы тогда с Машей на ваш участок. Гари там — кот наплакал. Вот, только здесь маленько… на болотине. Впечатление, что подожгли с расчетом. С этой стороны болото, с этой — осыпь. Только и делов, что надымило порядком. Тайга абсолютно не тронута. А слух пошел. Что там на самом деле, никто проверять не пойдет, слишком далеко. За хребтом — чужой район, абсолютно безлюдный. С этой стороны — участок Бутырина. Шабалинский прихлебатель. Если что и видел, молчать будет. Вот и получается — не хотят они никого сюда пускать. Почему?

— Мы там с батей каждую тропку на карачках.

— Никогда ничего странного не замечал?

— Вроде нет. Хотя…

— Вспоминай, вспоминай!

— За этот хребтик редко когда ходили. Соболишку разве в азарте погонишь. Батя нас туда не пускал, говорил, место дурное.

— Так и говорил?

— Ну. Не то чтобы, но непонятки бывали.

— Например?

— Иван пропадал.

— То есть?

— Побежал плашник проверить. Его обежать — часа два, три от силы. А тут до ночи ждем — нету. Ночь — тоже нету. Ладно, думаем, прикорнул с устатку. Перекемарит ночь, утром объявится. Утром тоже нету. И собак нету — с ним подались. Отец говорит — иди по плашнику, а я напрямки за хребтик подамся, сдается, не иначе как туда засвистал, у любопытной головы ноги на ровном месте заплетаются. По голосу слышу — худое у него в голове. Там, как хребтик перевалишь, урочище сразу. Я уже потом, спустя, было дело, вертолетчиков уговорил слетать, чтобы с местоположением определиться…

Василий положил на карту тяжелый кулак.

— Вот здесь оно вроде как начинается, а потом ни фига не понять. Полная хренотень. Туман еще какой-то все время. Здесь вот вроде что-то обозначено, а на деле — полное несоответствие.

— А с Иваном-то что? — не выдержал Михаил. Забыв про книги, он слушал Василия, приоткрыв рот.

— Отошли мы с батей от зимовьюшки, наладились уже в разные стороны подаваться, слышим, собаки гамят. Следом Иван идет, как ни в чем ни бывало. Куда, кричит, наладились? Договаривались, когда вернусь, повечеряем все вместе. Я говорю, пока тебя ждали и повечеряли, и поночевали, и пообедать успели. Думали, не шатун тебя где уцепил или в урочище с осыпи сковырнулся. У него глаза, как пуговицы: вы чего, спрашивает, спиртяги, что ли, хлебнули? До хребтика добежал и обратно. Часа три от силы ушло. Батя насупился, размышляет. Иван соврать, если и захочет, не сумеет. А чтобы так-то, безо всякого смысла… Не сходятся концы — и все. Иван в глаза смотрит, думает — разыгрываем или удумали чего. Что до меня — сообразить ничего не понимаю. Батя наконец одумался, говорит, собаки в любом случае к ночи вернуться должны были. Так? Мы с Иваном киваем. Не вернулись. Выходит, Васька, это мы с тобой часок вздремнули, а думали, сутки прошли. Может быть такое? Ну, думаю, заклинило батю. Ему, если в голову чего западет, пока не расковыряет все до точности, сам не свой. Иван хохочет, батя рукой махнул, в тайгу подался, сон, говорит, разогнать. До сих пор не пойму — чего тогда было? Ивана потом расспрашивал: скажи хоть мне — бегал за хребтик? Говорит, бегал, но тут же вернулся. Какая-то хренотень поблазилась. На гребень поднялся, огляделся — никого. Тут же — назад. Какая, спрашиваю, хренотень? Сам, говорит, не знаю. Вроде было чего, вроде не было ни фига. На гребне уши заложило, как в самолете, всего и делов. Даже не присаживался нигде. Если бы, как вы с батей шуткуете, меня сутки не было, я бы сейчас спал на ходу. Сам видишь, ни в одном глазу, как огурчик. Кончай, говорит, расследование, жрать хочу не хуже вашего шатуна. Вижу, не договаривает чего-то, глаза отводит. Ладно, думаю, сам потом заговоришь.

— Не заговорил? — спросил внимательно слушавший рассказ Василия Зарубин.

— Не до того было. Меня — в армию, у Ивана любовь, а зимой батя погиб.

— Погиб? — переспросил отец Андрей.

— Удар произошел, — вмешалась Аграфена Иннокентьевна, перекусывая нитку. — Инсульт по-нонешнему. Два дня на снегу лежал, двинуться не мог.

— Там же, на Дальнем? — спросил отец Андрей, заинтересованно склоняясь над картой.

— На Дальнем бы его и через месяц не хватились. С Виталькой на Рассоху рыбалить подались. Виталька вернулся, а его нет и нет. Сколь разов так-то было, а тут с сердцем незнамо что, места не нахожу. Надо, говорю, отца выручать. Да чего с ним сделается, в первый раз, что ль, говорит. В первый, не в первый, чего ему там столь времени колготиться? Так он пока там лежал, под ним снег до земли вытаял. С метр, считай. Пока сыскали, пока дотащили… Воспаление легких. Вроде сказать что-то хочет, а не может, язык не ворочается. Так и не поняла, чего он сказать хотел. Мать, мать… А чего мать?

Отвернувшись, Аграфена Иннокентьевна вытерла заслезившиеся глаза.

— Ну что, мужики, мне пора, — прервал затянувшуюся паузу Зарубин. — Живы будем — разберемся и с загадками, и с таинственными происшествиями, да и со всем остальным тоже. А не мы, так другой кто все равно все эти узелки распутает. И окажется тогда — все было просто и понятно.

— Или наоборот, — не согласился Михаил.

— Или наоборот, — подумав, кивнул Зарубин. — Мне бы только свой узелок распутать. Или разрубить.

— Риску много, — сказал Василий. — Чуть не так, и вся твоя задумка накроется. Давай все-таки подстрахую?

— «Не так» исключается. Все до сантиметра рассчитано. А страховать начнешь, именно на этом сантиметре расслабуха случится. Так что… Скорей всего, вы тоже скучать не будете. Шабалин без страховки не работает. Да и Чикин не дурак. Наверняка гости пожалуют.

— До моего личного соображения — ну никак! Никак, и все! Хоть снова в психушку с умными людьми посоветоваться. За что они вас, Роман Викентьевич, убивать будут? Вы тут ни одному человеку плохого не сделали. Даже моя Катерина вас уважает, а она, кроме своей задницы, вообще ничего уважать не понимает. Да еще дочка с вами находится, как они считать будут. У последнего волчары рука не должна подняться. Рядом живут, одним кислородом дышат. Тайга, река, небо, вечера лучезарные — живи и радуйся, что живешь. Не осмыслю, откуда в человеке столько злобы берется? У вас какие на этот счет соображения? — повернулся Михаил к отцу Андрею. — Должно так быть или не должно?

— Не должно, — сказал отец Андрей, глядя в глаза Зарубину. — Но есть. Почему вы уверены, что они нападут на вас именно в этом месте?

— Легко будет свалить на несчастный случай. Не справился с управлением, машина сорвалась с обрыва. Внизу камни, река. Более удобного места на ближайшие километров сто нет. И дорог других нет.

— А если начнут стрелять?

— Не начнут. Следы останутся, следствие закрутится. Им это пока ни к чему. Им это вообще ни к чему. Так что без вариантов — устроят несчастный случай.

— Много риску. Много, много, — мрачно пробормотал Василий. — Давай все-таки переиграем?

— Не стоит. Я эту японскую «коломбину» с правосторонним рулем специально пригнал. И место будущей аварии досконально изучил. Сегодняшняя видимость ремонта — для них неопровержимое доказательство. На данном этапе неожиданностей не будет, гарантирую.

— Если все путем, где встречаемся? — спросил Василий.

— Если все путем, встречаться пока не будем. Пусть голову поломают. А мы тем временем другие узелки попробуем распутать.

Аграфена Иннокентьевна и отец Андрей остаются за хозяев. Временно, если все путем, навсегда, если что-нибудь не так. А «не так» быть не должно. Ни в коем случае. Чего и всем остальным желаю.

Он подошел к отцу Андрею.

— Благословите.

Отец Андрей стоял перед ним в тяжелой задумчивости. Все напряженно смотрели на него, словно от этого благословления зависел благоприятный исход предстоящих событий. Наконец он с трудом поднял руку.

— Благословляю на праведное и справедливое. В противном случае разделю вашу вину перед Господом. Он прозреет праведных и виноватых. Будет на все Его воля.

— Спасибо, — склонил голову Зарубин. — Теперь уверен — все будет хорошо.

Он вскинул на плечо туго набитую сумку, взял свой карабин и вышел.

* * *

Даже опытный шофер из местных посчитает делом безнадежным, опасным, чреватым неминуемой аварией ехать ночью по разбитой таежной дороге на старенькой иномарке, для которой и асфальт наших районных городков — испытание почти смертельное. Свет фар метался из стороны в сторону, сверху вниз, снизу вверх, выхватывая из темноты то пыльные стволы придорожных сосен, то вихляющую колею, то покореженное пространство вырубки, густо поросшее тревожно краснеющим кипреем. За карьером дорога потянулась по низине, вдоль берега. Воздух здесь сырой, темнота гуще, кусты ивняка вплотную к колее. Если потушить фары, машину не разглядишь даже с близкого расстояния.

Зарубин заглушил мотор, вышел из кабины, прислушался. Вокруг повисла неестественная даже для глубокой ночи тишина. Ни ветерка, ни всплеска совсем недалекой реки. Здесь он легко снял дверку кабины со стороны шоферского места и забросил ее далеко в кусты. Сел за руль, прикоснулся рукой, словно проверяя, к ложу карабина, лежавшего на сиденье рядом с сумкой, перекрестился и повернул ключ зажигания.

Скоро дорога круто пошла на подъем. Справа, внизу обозначилась чуть серебрившаяся река, слева фары выхватывали из темноты серо-рыжие скалы прижима.

* * *

Шофер, сидевший в кабине КамАЗа, подтолкнул задремавшего Кандея:

— Сукой буду — они!

КамАЗ притулился на небольшой площадке за соснами, чуть дальше того места, где заканчивался подъем, за которым дорога километра полтора тянулась по краю обрыва, скалистый склон которого ниспадал прямо в темную воду реки, в этом месте особенно неспокойной и глубокой.

Кандей выглянул из кабины и увидел далеко внизу на дороге свет фар. Скоро стал слышен надсадный рев мотора идущей на подъем машины.

— Заводи! — приказал он шоферу.

Заурчал мотор.

— Все усек? — угрожающе спросил Кандей. Повторять не надо?

— Не боись, сделаем, как Шуриков. Были Шурики, стали жмурики.

— Какие Шурики? — не понял Кандей.

— Операция «Ы». Кино такое…

Подъем кончился и Зарубин остановил машину. Где-то здесь его должны были ждать. Только отсюда можно было разглядеть идущую на подъем машину.

— Чего это он? — шепотом удивился шофер. — Мотор, что ль, сдох? Этим япошкам только по нашим таежным асфальтам шишки на кардан наматывать. Давай прямо сейчас? По газам — и ваши не пляшут.

— Заткнись! — Кандей поднес кулак к носу шофера. — А то сам запляшешь. Все строго по плану. Понял?

— Дед бабку тоже по плану дрючил.

— Ну? — заинтересовался Кандей, не отрывая глаз от машины Зарубина.

— Раз в год.

— И чего?

— Бабка с планом не согласная была. К другому деду ушла.

Зарубин выключил мотор и прислушался. Стало отчетливо слышно недалекое урчание КамАЗа.

— Ясненько…

Машина, взревев мотором, рванулась с места.

— Давай, мать твою! — зарычал Кандей на шофера, который, включив скорость, уже выворачивал на дорогу. — Не догонишь, убью!

Он высунулся из кабины, чтобы лучше разглядеть быстро удаляющиеся огни.

— Куда они на…ер денутся? — криво усмехнулся шофер. — Если только их япона-машина летать не научилась. Не научилась — научим. Полетит, как птичка.

— Сам не полети, — откинулся на сиденье Кандей, явно напуганный нарастающей скоростью и неимоверной тряской на вихляющей вдоль обрыва колее.

Огни идущей впереди машины приближались.

— Еще ван, ту, фри — и мы их поимеем, — продолжал скалиться шофер.

Издалека разглядев лежащее поперек дороги дерево, Зарубин не стал подъезжать к нему вплотную, а остановил машину в заранее намеченном месте на самом краю обрыва. Нагонявший его КамАЗ быстро приближался, медлить нельзя было ни секунды. Прихватив сумку и карабин, он, согнувшись, выскользнул из машины и исчез за кромкой обрыва.

— Сомневается, — перестал улыбаться шофер.

Зарубинская машина была уже совсем близко.

— И правильно делает… Нам же легче. Недолго мучалась япошка, пора поплавать ей немножко…

Скользящий удар, почти нечувствительный для тяжелого КамАЗа, легко сбросил «тойоту» с обрыва.

— Шандец! — прохрипел Кандей.

Проехав по инерции с десяток метров, КамАЗ резко затормозил. Некоторое время шофер с Кандеем сидели неподвижно, словно до них только сейчас дошел смысл случившегося. Потом одновременно открыли дверки кабины, и каждый со своей стороны спрыгнули на землю. От перегораживающего дорогу поваленного дерева к ним, прихрамывая, спешил Степка Добрецов.

— Чего я с этой лесиной два часа мудохался? — кричал он на ходу. — Нет поближе подрулить… На их морды бы поглядел. Знаешь, как интересно?

— Заткнись! — приказал Кандей, подойдя к самому краю обрыва.

— Мне другое интересно, — сказал шофер, заглядывая вниз, где в непроглядной темени бурлила река. — Далеко их с этого места вниз снесет?

— Какая разница? — не понял Степка, заглядывая вниз.

— Если тормоза отказали, след должен остаться.

— В наличии. — Степка ногой столкнул лежавший на краю камень.

— А его здесь в наличии не должно. Во-первых, чтобы искали подольше.

— Во-вторых? — поинтересовался Кандей, не отводя взгляда от темного провала.

— Чтобы вообще не поняли ни хрена. Дерево убираем, здесь — полный марафет. А подальше чего-нибудь изобразим. На всякий случай.

— На какой?

— Ну, ты придурок! Думаешь, никто копать не будет?

— Кто?

— Конь в пальто. Тебе объяснять, что в групповой мокрухе точим? Такого мужика завалили — шороху на год с лихуем хватит. Если не больше.

— И девку, — с трудом выдавил Кандей.

— Из-за нее, поганки, вся хренотень, — сплюнул Степка. — Пахан говорит — всех опознать могла.

— Я ему сколь разов объяснял — без сознанки она была, когда от вас вниз спрыгнула, — неожиданно завелся Кандей. — Вы ее все равно что мертвую пялили. А ты, сволота, еще ей куртку на голову…

— Чтобы не опознала, — хихикнул Степка и попятился под недобрым взглядом Кандея. — Чего ты? Чего? Она вас еще до того всех видала, когда на шурф вышла…

— Кончай базар! — оборвал Степку шофер, вдруг ощутивший себя главным в этой торопливо собранной преступной тройке. Неожиданная растерянность Кандея его удивила, а Степан своей болтовней, вертлявостью и глупостью сам себя определил на роль шестерки. Надо было спешить. Чем черт не шутит, вдруг кого-нибудь понесет по дороге в эту позднюю ночную пору. Объясняй тогда, почему дорогу перегораживает явно только что срубленное дерево.

— Убирай свою баррикаду! — приказал он Степке.

— Я че тебе, трактор?! — заорал тот. — Ее втроем хрен сдвинешь, два часа мудохался.

Визгливое эхо его крика отчетливо отозвалось в глубине тайги. Все трое испуганно оглянулись.

— Самое время по сто пятьдесят вмазать, — предложил шофер. — Имеется для такого случая.

Кандей, не отреагировав на предложение, отошел от обрыва и направился к поваленной сосне. Степка потоптался на месте и захромал следом. За ними пошел было и шофер. Но неожиданно овладевшее им непонятное беспокойство не давало ему покоя. Он остановился и спросил: — Ты этот крутяк хорошо знаешь?

— Ну, — приостановился и Кандей.

— Зависнуть не могли?

— Спустись, глянь, — сказал Кандей и пошел дальше.

— Береженого Бог бережет. Спускаться — фиг, а посветить запросто. У меня фонарь на полкилометра лупит. В случае чего Степку на веревке спустим. Он на них позырить вблизи хотел, предоставим возможность.

Шофер побежал к машине за фонариком.

— Очко заиграло. — Степка смачно сплюнул. — А мне пофигу, надо будет, без веревки смотаюсь. Раскомандовался мудила. Знаешь, за что он сидел?

— Знаю.

— А еще пальцы гнет. Крутой, бл…

Шофер достал из бардачка бутылку, отхлебнул несколько глотков и, прихватив фонарик, побежал к обрыву.

Зарубин в это время уже выбрался из расщелины и стал осторожно подниматься наверх. До края было руку протянуть, но тут сильный свет фонарика, скользнув в полуметре от лица, уперся в черную стремительную воду, зашарил по каменистым уступам. Ноги стоящего на краю обрыва шофера были совсем рядом. В любую секунду он мог увидеть прильнувшего к скале Зарубина. Тот приготовился к рывку, но шофер, судя по всему, не собирался обследовать ближайшее к себе пространство. Он выпрямился и закричал возившимся с сосной подельникам: — Шандец котенку! — И, спасая себя от невесть откуда навалившейся тревоги, дурашливо заорал песню: — Как на кладбище, на Жигановском, отец дочку угробил свою!

Бесшумно выросший за его спиной Зарубин сильно и коротко ударил его прикладом карабина в затылок. Подхватив обмякшее тело, столкнул его с обрыва.

— Гады вы все-таки, — проворчал Кандей и, нагнувшись, с натугой приподнял тяжелый комель сосны. — Помогай, гаденыш! — прохрипел он и, пятясь, стал разворачивать комель к обрыву. Степка ухватился за ближайший сук и, не выдержав, прокомментировал: — Мы гады, а вы нам рады. Кому баклага, кому тюряга. Сейчас по сто пятьдесят — и на боковую. Нога болит, хоть вой.

— Вой, самое твое занятие…

Они уже подтащили комель к обрыву, когда ослепительно вспыхнули фары, приглушенно заурчал заведенный мотор. Степка отпустил сук.

— Чего мы сразу, козлы, не догадались. С такой техникой жопу рвем.

Призывно замахал рукой:

— Давай, давай, чего мы тут как папы карло корячимся?!

Кандей опустил комель и выпрямился:

— Это кто тут козел, пидор?

Степка не растерялся:

— Так я и этот… — Показал в сторону машины. — Сразу надо было.

КамАЗ стронулся с места и, набирая скорость, слепя включенными фарами, стал стремительно приближаться.

— Тормози! — завизжал Степка, от страха не в силах стронуться с места.

В последнее мгновение он увидел стоящего на подножке Зарубина, но ни удивиться, ни испугаться уже не успел. Через несколько секунд на краю обрыва не было ни людей, ни сосны, ни машины.

Зарубин вскинул на плечо сумку, поднял карабин, постоял, низко опустив голову, словно в раздумье, потом решительно развернулся и растворился в непроницаемом пространстве ночной тайги.

* * *

В четвертом часу стало светать. Рассвет был пасмурным, предвещая начинающееся ненастье.

Василий, пристроив под голову диванную подушку, лежал прямо на полу, на ковре. Не то дремал, не то забылся коротким тревожным сном. Рядом с ним лежал Кармак, изредка приоткрывая глаза на меняющиеся интонации завязавшегося за столом разговора.

Говорил в основном Тельминов. Говорил неторопливо и серьезно, в совершенно не свойственной ему обычно манере. Отец Андрей во время этого разговора вдруг с удивлением разглядел в нем очень неглупого и страдающего человека, который решился на неожиданное для самого себя откровение. А Михаил в это время удивлялся на свою неожиданную исповедь перед почти незнакомым и совершенно чужим ему человеком, внимательный и добрый взгляд которого был так не похож на обычное насмешливое к нему отношение.

— А расклад тут, Андрей Александрович, то есть батюшка, очень даже простой, кто в нашем охотничьем деле хоть маленько разбирается. Я, к примеру, потомственный егерь, промысловик. Боковиковы тоже из них, все их семейство — и Василий, и Иван покойный, и Михаил Касьянович, батя их, тоже покойный. Да и Иннокентьевна, в случае чего, не хуже любого из нас план выдаст. И таких в нашем пространстве человек двадцать-тридцать наберется. Об чем наша первая забота должна быть, как по-вашему? Чтобы тайга не проходным двором, а домом родным нам была. А сейчас у нас сплошь и рядом как получается? Набежали, налетели, стреляй на халяву во все, что шевелится, жги, руби, греби. Потому в самом скором времени забредем в неворотимую сторону.

— Так все худо?

— Погоди, я тебе все по порядку, раз такой разговор завязался. Для меня тайга, как для тебя твоя церква. А еще, как дом родной — и молиться, и жениться, и детей подымать, и жизнь понимать. Какой она быть должна в правильном человеческом сознании. Возьми, например, мое ухожье. Сейчас оно, конечно, не мое, но если по справедливости — мое. И дед, и отец его обустраивали. Зимовьюшки ставили, тропы пробивали, плашник налаживали, у соболя самочек не стрелили, зверя берегли, ягодники под корень не выбирали, кедр не рубили, наоборот, молодняк оберегали, место для него расчищали. Не делай они этого, хрен бы мы там чего живое сейчас отыскали. А теперь…

Михаил надолго замолчал.

— А теперь что? — тихо спросил отец Андрей и оглянулся на спящего Василия. Кармак поднял голову и внимательно посмотрел на разговаривающих.

— Одним днем жить, как мы сейчас живем, не жизнь, а существование. Согласны?

— «Избери такую жизнь, дабы жил ты и потомство твое».

— Вот! Раз потомство, значит, надо вперед смотреть, обо всем живом заботу проявлять. А как только я ее проявлять начинаю, становлюсь первым врагом, для кого общая будущая жизнь никакого значения и смысла не имеет. Объясняю. Спускают нашему промхозу план по пушнине. У руководства возникает вопрос, как его выполнить. А выполнить его можно по-разному, то есть двумя совершенно разными путями. Можем его мы, штатники, запросто обеспечить. Закрепи за нами постоянно участки, помоги техникой, обустройством, наукой, чтобы, например, как в Канаде — по уму и надолго. «Таперство» такое дело называется. Подробности разъяснять не буду, ночи не хватит. Зачем им такие заботы и переживания, когда можно сразу тыщу сезонников и любителей с собаками в тайгу запустить. Они тебе несколько планов обеспечат и себе еще столько же притырят. А что тайгу дотла выгребут, это их не колышит.

— Неужели тысячу?

— В другой год и больше набивалось. За перевыполнение нашему дорогому начальству почет, ордена, премии немереные. А наши родовые участки, которые получше, нужным людям, в основном из области. Тоже не за красивые глаза — ты ему, он тебе. Вот и получается: тайге война, а ему мать родна.

— И что, никто этого не видит? Не понимает?

— А ты на кладбище нашем побывай. Между могилками поброди. Мужики, которые покрепче, не раз зубы скалили, даже сопротивление начинали. Так они по одиночке, а за этими такие зубры подпирают… На персональных вертолетах водку жрать на природе прилетали. Лишат несогласного мужика участка, припасов не выдадут, бабу с работы выпрут, пацанов из садика… Чего ему остается? Либо водку жрать, либо жопу лизать. А лизать начнешь, снова водка, чтобы не так противно и тошно было. Самые лучшие и крепкие сгинули за эти годы. Тайга криком кричит, да только кто ее слышит.

— А сейчас как?

— И сейчас не лучше, если не хуже. Роман Викентьевич только заикнулся, что по-другому надо все это хозяйство вести, помощь научную предложил, так его сейчас убивать будут.

— Разве за это?

— За это тоже. У нас чужих категорически не любят. Жить они им мешают, как тут привыкли. Я по первости да по глупости выводы делал — у нас здесь у одних так-то. А когда поразмышлял хорошенько, в психушке вот побывал, с умными людьми посоветовался, окончательно понял — везде так. Человечество о своем будущем думать не желает. Останемся скоро на сплошных выгорах и каменюках. Друг друга жрать начнем. Жрем уже.

— Может, все-таки не так все мрачно? Вы вот все это разглядели, осмыслили, сопротивляетесь как можете. Роман Викентьевич с научной стороны доказывает. Уверен, есть еще у вас союзники. И немало. Даже здесь. Все, о чем вы говорите, многим уже очевидно. Должны и наверху это понять. Не все же там дураки и подлецы.

— Это у тебя, Александрович, Бог наверху. Не исключаю, что ему все понятно. А у нас наверху человеки. И насчет их желания в наших делах полноценно разобраться, очень даже сомневаюсь. Поэтому нам теперь одно из двух остается: либо их на чистую воду выводить, все их планы порушить, либо Деревню Солнца окончательно забыть и пох…рить, как последнюю утопию угнетенного человечества.

— Хотите сказать — «Город Солнца»?

— Город нам даже с помощью ООН не потянуть. Сознательности такого масштаба не хватит. А деревеньку дворов на двадцать могли бы.

— Вы серьезно?

— Он уже два раза заявление на областное руководство писал, — не открывая глаз, пояснил Василий. — «Просим в порядке социального эксперимента местного масштаба разрешить на малоосвоенном участке тайги построить «Деревню Солнца» для полноценного научного освоения природных ресурсов и справедливого совместного проживания».

— Прореагировали?

— Позвонили.

— Кому?

— Артисту. Объяснили, если сам со своими придурками справиться не можешь, окажем помощь.

— В смысле?

— Поедет в эту самую деревню арии из любимых оперетт исполнять.

— Я бы его туда только в качестве наглядного пособия человеческой подлянки. Чтобы постигали, как из человека полная гнусь получается.

— Да он человеком еще ни разу не был. Разве только у мамки в пузе, — не согласился Василий.

— Почему вы его Артистом называете? Причина имеется какая-нибудь?

— Врет без остановки, — пробурчал Василий, поворачиваясь на другой бок.

— Слух у него, конечно, имеется, раз его рабочим сцены в оперетту приняли, когда из института за дурь выперли. Потом, правда, по партийной линии батя восстановил, поскольку в обкоме хозяйством заведовал. Так ведь уходить не хотел. Говорит: «Хочу артистом быть, а не охотоведом». Только тяму на своем стоять не хватило, отчего случилась наша общая непоправимая ошибка. По первости после Шабалина мы даже обрадовались. Веселый, на гармошке играет, за бабами не дурак. Пока Шабалин его за свою Надьку не пристроил. Разглядел своего полноценного заместителя.

— Ну, до старика ему далеко, — не выдержал Василий.

— Не скажи. У него еще возможностей на полную катушку себя проявить не случилось.

— Все равно до Змея Горыныча ему не дотянуть. Тот, если что, себя не пожалеет, до последнего на своем стоять будет. А Игореше только о себе, любимом, забота. Старик — листвяк закаменевший, а этот так, труха.

— От трухи всякая зараза и ползет.

Неожиданно насторожился и чуть слышно заворчал Кармак. Собеседники замолчали и уставились на пса.

— Ну вот и гости пожаловали, — легко поднявшись на ноги, сказал Василий. — Скорей всего, пиратов сговорили. Удостовериться, чтобы ошибочки не вышло. Заодно по сусекам пошарить. Значит так: я в засаду, на случай критической ситуации. Михаил — на кухню, второй вход прикроешь. Если они всерьез, пальни по ушам разок-другой, чтобы ощутили. Вы, отец Андрей, хорошо бы в сторонку — мол, я не я, хата не моя. Мы им сейчас устроим стыковочку-разборочку.

Кармак зарычал громче и напрягся, готовый кинуться.

Из соседней комнаты вышла Аграфена Иннокентьевна. В руках она держала старую двустволку мужа.

— Мать, не возникай, сиди у себя. Сами управимся. Кармака с собой прихвати, чтобы не подстрелили сдуру. Мне тогда с Арсением Павловичем лучше не встречаться.

— Интересно, как они свое появление объяснять будут? В такое время даже по пьянке в гости не ходят, — ни к кому не обращаясь, поинтересовался Михаил.

В дверь осторожно постучали.

Василий отступил за полуоткрытую дверь Машиной комнаты.

Кармак злобно рычал и рвался от удерживающей его Аграфены Иннокентьевны.

Отец Андрей поднялся и шагнул было к двери, но Михаил, изобразив лицом нечто похожее на предупреждение не трогаться с места, для усиления эффекта повел туда-сюда карабином.

Постучали сильнее.

— Кто там? — сонно, словно спросонья, подала голос Иннокентьевна, едва удержав рванувшегося к дверям пса.

— Свои, мать, открой, — раздался голос Виталия.

— Интересное кино, — выглянул из-за двери Василий. — Как говорил наш старлей, «лучше неприятная неожиданность, чем неожиданность непонятная». Открывай, мать, узнаем, чем старшой нас порадует. Видать, серьезное что-то, если Виталька ни свет ни заря из-под Райкиного бока выпростался. Открывай, открывай…

— Свой, — не очень уверенно сказала Аграфена Иннокентьевна Кармаку. — Свой, сидеть! — И не открывая дверь, спросила: — Случилось чего?

— Случилось. Открывай давай скорей. Времени всего ничего.

— Погоди, кобеля закрою. А то порвет еще. Он чужих на дух не переносит.

Иннокентьевна завела Кармака в соседнюю комнату и пошла открывать. Но у самой двери снова замешкалась. Смутное сомнение не давало ей покоя. Слишком необычным было это внезапное ни свет ни заря появление Виталия.

— Ты там один или с кем? — тихо, словно боялась, что ее услышит еще кто-то стоящий за дверью, спросила она.

— Мне еще только «с кем» не хватало. Узнают, что я сюда подался, можно будет домовину заказывать. Открывай.

Василий подал знак матери: «Открывай»! и снова скрылся в Машиной комнате.

Аграфена Иннокентьевна отодвинула щеколду. Виталий распахнул дверь, но в комнату почему-то заходить не стал, так и остался на пороге.

— Значит, мать, такое дело… Зарубин в город рванул, так?

— Ну. Ты-то откуда узнал? Никому не было говорено. Всего часа три как уехал.

— С дочкой?

— С кем еще? Только об этом никто знать не должон.

— Кому надо узнали.

— Узнали, и ладно. Теперь-то чего?

— Теперь-то? Теперь только и начнется все. Давай, мать, рвем отсюда, пока никого.

— Чего начнется-то, можешь сказать аль нет? Несешь незнамо чего.

— Было незнамо, пока добрые люди не намекнули. Доедут они там до города, еще неизвестно, а здесь вам теперь делать нечего. И попу лучше подальше отсюда. Они разбираться не будут.

— Да кто они-то?! — закричала Аграфена Иннокентьевна. — Без моего согласия никто сюда и шагу не ступит. Викентич меня за хозяйку оставил. Во двор никого не пущу, не то чтобы в дом. Ружье возьму, Кармака спущу — пусть только сунутся.

— Будет называться — вооруженное сопротивление законной власти. Вы хоть, товарищ священник, ей объясните.

Отец Андрей подошел и стал рядом с Аграфеной Иннокентьевной.

— Может быть, все-таки объясните, что произошло? Или, если я вас правильно понял, может произойти?

— Виталий это, старшой мой, — неожиданно всхлипнула Аграфена. — Напугали, видать, раз ни свет ни заря нарисовался. Райка-то хоть знает, куда ты подался?

— При чем тут Райка? Тебе как объяснять-то еще? Обыск тут сейчас производить будут.

— С какого рожна обыск-то? Бандиты, что ль, какие тут проживают?

— Обыск без хозяина, без повода, без санкции — грубейшее нарушение Конституции, — поддержал Аграфену Иннокентьевну отец Андрей.

— У нас тут своя конституция, — хмыкнул Виталий. — Ладно, не хотел говорить… Райкина сеструха где сидит? На коммутаторе. Так? Поэтому сведения у нее с самого переднего края.

— Какие сведения? — спросила Аграфена Иннокентьевна почему-то у отца Андрея.

Тот пожал плечами.

— Страшенная авария на Багдаринском обрыве. Ни машин, ни следов, как и не было ничего.

— Видать, и не было, раз никаких следов.

— Да нет, есть.

— Что есть?

— След.

— Какой? — не утерпел отец Андрей.

— Выбрался один…

— Кто? — вместе спросили Аграфена Иннокентьевна и отец Андрей.

— Гришка Кандеев. Живого места нет, но языком маленько ворочает. Говорит — леспромхозовский КамАЗ и Роман Викентьевич с дочкой в другой машине. Ну и того… все враз. Не разъехались. Степка Добрецов еще в КамАЗе находился.

— А Кандей откуда там взялся? — высунулся из-за дверей, ведущих на кухню, Михаил.

Виталия испугало его неожиданное появление. Он вздрогнул и, не отводя глаз от карабина в руках Тельминова, спросил: — Ты как тут?

— Мне в психушке объясняли, если пациент на вопрос тем же самым вопросом реагирует, значит, прокол.

— Какой прокол? — еще больше насторожился Виталий.

— Да пошел ты со своей психушкой! — прикрикнула на Тельминова Аграфена. — Здесь-то им чего надо?

— Кому? — не сразу понял Виталий.

— Здесь чего обыскивать, если авария, сам говоришь, вон где?

— А я знаю? Чикин такое распоряжение отдал. Хочет удостовериться.

— В чем?

— Что Зарубин с дочкой в машине находились.

— Где еще?

— Улики требуются для подтверждения.

— Какого еще подтверждения?

— Хрен их разберет. Я так соображаю: за подобную аварию тут такой тарарам поднимется — кто виноват, кто не виноват, разбирать не будут. Вам это надо? А ты, Михаил, после того как в лечебном учреждении стрельбу открыл, считай, в розыске находишься. Катерину твою предупредили, чтобы знать дала в случае появления.

— Вот им — появление! А кто сюда рассчитывает, пускай сразу на кладбище ползком ползут. Пока там очереди нету. У меня справка имеется.

— Ну а чего добьетесь? Они и так из-за Васьки на ушах стоят, теперь это еще. Землю рыть будут.

— В другом месте пускай роют. Сюда их близко не пущу, так и передай, — заявила Аграфена.

— Я-то с чего передавать буду? Ни одна душа не в курсе, что я здесь. Райке сказал — сетешку с утра пораньше поставлю, а сам сюда. Предупредить.

— Вот и пускай теперь знают — пока хозяин не вернется, никто сюда ни ногой.

— Ну, хозяев теперь долго ждать придется.

— Подождем. Гришка выбрался, может, и они не потонут. Бог милостлив.

Аграфена не очень умело перекрестилась.

— Все же интересно, как Кандей там оказался? — снова не утерпел Михаил. — Может, он и подстроил все?

— Может, и подстроил, — согласился Виталий. — Мне, мать, тебя жалко. И гражданина попа тоже.

— Считаете, здесь может случиться что-нибудь подобное? — спросил отец Андрей.

— Так о чем я вам толкую! Раз осыпушка поползла, разбирать не будут.

— Какая осыпушка? — не понял отец Андрей.

— У нас тут часто случается, поскольку мерзлота тает. Один камешек толканешь, полгоры вниз посыпалось. Ищи тогда виноватых. Кто в середку попал, тот и дурак. Окажете сопротивление — самое наглядное доказательство.

— Какое доказательство? — подал голос скрывшийся было на кухне Михаил.

— Что имеете отношение. Придумают, что на больную голову наскресть, не заржавеет.

— Ну а вы сами как считаете? — пристально глядя в глаза Виталию, спросил отец Андрей. — Что им здесь надо?

— Считаю, убедиться хотят.

— В чем?

— Вы как человек, с местностью нашей не знакомый, не в курсе. А мать понимает, кого им живьем видеть нежелательно.

— То есть вы хотите сказать, что они хотят убрать нежелательных свидетелей? Так?

— Какие из вас свидетели? Они там, вы здесь.

— А чего тогда?

— Видать, надо чего-то, мне не докладали. Услыхал, что велено всех, кто здесь находится, задержать до выяснения — и сюда. Как хотите, мое дело — предупредить. Есть желание с ними дело иметь — на здоровье. Лично я такого желания не имею, потому исчезаю. И вам того же категорически советую. Минут тридцать у вас в распоряжении, возможно, еще имеется.

Он попятился и почти растворился в полумраке, но вдруг снова возник в проеме дверей.

— Если Ваську где-нибудь повстречаете, передайте: Чикин приказал в случае сопротивления или побега стрелять на поражение. Так что лучше не возникать, как я ему сразу советовал. От наших разборок лучше в стороне держаться, целее будешь.

Последняя фраза явно предназначалась отцу Андрею.

Через открытые двери было слышно, как за Виталием захлопнулась калитка.

— Будем оборону держать? — спросил появившийся из кухни Михаил.

— Девяносто с половиной процентов — никого сегодня больше не будет, — сказал спускавшийся по лестнице Василий.

— Почему именно «девяносто с половиной»? — улыбнулся отец Андрей.

— Наш старлей говорил — круглые цифры не внушают доверия. Но поправочка смысл имеет — девяносто восемь с половиной. А

А теперь положено часа два-три-четыре покемарить в целях отдыха перед дальнейшими возможными событиями.

Он подошел к матери, приобнял ее за плечи: — Все нормально, мать. Живой твой Викентьевич. Пока все по его плану. И даже маленько лучшей кой в каких деталях. Так что будем поглядеть, какой они следующий ход придумают. Это пусть они сейчас не спят и по сторонам оглядываются. А мы покемарим…

* * *

Когда окончательно рассвело, пошел дождь. Укрыться от дождя в тайге — дело почти немыслимое. А если к тому же не ищешь убежище, а спешишь из последних сил, не обращая внимания на хлещущие по лицу мокрые ветви, на предательски скользкие камни под пропитавшимся влагой мхом, на затянутое моросью и туманом пространство, то очень скоро мокрая одежда начнет сковывать движения, перед глазами неразборчиво будут шарахаться из стороны в сторону темные стволы, а измотанное усталостью тело, не считаясь с отчаянной необходимостью спешить, бежать, торопиться, все чаще и чаще будет требовать отдыха, остановок, возможности отдышаться и хотя бы на несколько минут закрыть глаза в забытьи короткого отдыха.

Преодолев последние несколько десятков метров перед каменистой лысиной небольшой сопки, Олег остановился и, сверив направление по компасу, оглядел приоткрывшиеся сверху окрестности. Увидев далеко внизу серую извилистую полоску небольшой реки, облегченно вздохнул. Ориентир был найден. Вытер мокрое лицо мокрой ладонью и обессиленно опустился на землю у ближайшего камня. Закрыл глаза и на несколько минут провалился в глубокий, граничащий с потерей сознания, сон. Во сне почудился раздавшийся неподалеку выстрел. Вздрогнув, он открыл глаза и испуганно посмотрел на часы. Торопливо достал из-за пазухи завернутую в целлофан ракету. Снял крышку, чиркнул о шершавую поверхность камня. Красная ракета с противным шипом взмыла к низко просевшим облакам. Быстро погасла. Подождал несколько минут — ответного сигнала не было. Поднял рюкзак и потянулся к ружью, которое только что стояло у камня. Ружья на месте не оказалось. Не оборачиваясь, Олег на секунду замер, затем бросился на землю, перекатился на несколько метров вниз, вскочил на ноги, побежал в сторону ближайшего нагромождения камней, оглянулся — никого не увидел. Снова упал, пополз и втиснулся в ближайшую узкую расщелину, которую прикрывали корявые смолистые ветви стланика.

— Ловко это ты. Не хуже бурундука лётаешь. Все одно пулю не обгонишь. Или что там у тебя? Дробь? — услышал он незнакомый голос.

Олег, закрыв глаза, осенил себя мелким крестом и спросил: — Ты кто?

— Я-то? Ты поначалу о себе все обскажи, а потом поздоровкаемся, коли интерес будет.

Голос был насмешливо-ласковым — человек явно ощущал свое превосходство над распластавшимся на мокрых камнях Олегом. Но на глаза пока не показывался, таился где-то совсем рядом. Олег был уверен, что человек отлично его видит и рассматривает с насмешливой снисходительностью хозяина положения. Может быть, решает, что с ним сделает в следующую минуту. Приписав случившееся к череде неудач почему-то совершенно незаслуженно свалившихся на него за последние сутки, Олег со странным самому себе безразличием медленно поднялся на ноги и тихо, словно неизвестный стоял совсем рядом, сказал:

— Да пошел ты… знаешь куда.

— Могу. А вот ты куда теперь двинешься, желательно знать? В такую погоду без нужды шастать по тайге себе дороже. Так?

Человек все еще не показывался, но Олег уже точно определил место, где тот находился — как раз по другую сторону камня, у которого он забылся коротким сном.

— Сам-то чего шастаешь? Сидел бы и сидел, где тебе положено, не путался под ногами.

Несмотря на явную непонятность и, может быть, несомненную опасность своего положения, Олег почему-то успокоился. То ли вновь навалившаяся усталость заглушила чувство страха, то ли успокоил голос незнакомца, в котором до сих пор не прозвучала нотка злобы или раздражения. В нем вдруг возникла уверенность, что на этот раз, пожалуй, все обойдется.

Все еще невидный похититель ружья хмыкнул: — Посидишь тут, когда неизвестные шатуны по-твоему ухожью напролом прут. Чуть зимовьюшку не своротил.

— Не видал я твою зимовьюшку, — огрызнулся Олег, все больше успокаиваясь.

— Ясное дело не видал. Чем на юру под дождем кемарить, зашел бы, как положено, отогрелся, чайку пошвыркал. А ты сигналы ракетами подаешь. Что я в таком случае думать должон? Вдруг шпион какой?

— Сам ты шпион! — разозлился Олег. — Мне человека спасать надо, а тут ты шуткуешь. И ружье у меня чужое — вернуть потом требуется.

— Человеки разные бывают, — после несколько затянувшейся паузы подал голос незнакомец. — Другого спасешь, а он тебе ни спасибо, ни поллитры. Чего с ним случилось-то?

— С кем?

— Которого спасать надо.

— Поллитры у меня тоже не имеется, — устав от препирательств, злился Олег. — А «спасибо» хоть тыщу, только ружье отдай и отвали куда-нибудь подальше. Раз на глаза не показываешься — боишься чего-то. Раз боишься, нечего мне тут допросы устраивать. У меня каждая минута на счету. Не поспею вовремя, я тогда тебя без ружья уделаю, как Бог черепаху. Ну, где ты там?

Олег направился к камню, за которым, по его предположению, прятался человек. Но за камнем никого не было. На земле лежало ружье, рядом стоял берестяной туес с черникой. Олег схватил ружье и завертел во все стороны головой.

— Эй, гроза шпионов, ты где?

Никто не ответил. Ровный, еле слышный шорох дождя поглощал окрестные звуки.

Олег неожиданно для себя поднял ружье и выстрелил в воздух. Из стланика неподалеку снялась стайка рябчиков и тут же растворилась в сером сумраке стекающего вниз по сопке мелколесья. Подождав, Олег вскинул на плечо рюкзак, ружье и осторожно, стараясь не поскользнуться на мокрых камнях, стал спускаться вниз.

* * *

Дороги Надежда почти не видела, хотя дворники на ветровых стеклах работали исправно, сгребая мелкую морось дождя. Смотреть мешали слезы. Она смаргивала их, они текли по щекам, солоновато застревали в уголках неподкрашенных губ. Машину водить она научилась совсем недавно, а за рулем «вольво» вообще сидела впервые — муж ревниво оберегал свое недавнее приобретение от такого неопытного водителя, каким, по его вполне справедливому мнению, была Надежда. А по такой дороге, да еще в дождь, он и сам не рискнул бы выехать за пределы поселка.

Машину кидало из стороны в сторону, заносило, порой почти разворачивало, но Надежда упорно жала на газ, и, вероятно, от того, что совершенно не думала о сохранности машины и о правилах вождения, ей сходили с рук и ее неопытность, и скользкая, словно намыленная, дорога, красноватая пыль которой на глазах превращалась в месиво липкой грязи.

На краю обрыва, на предполагаемом месте аварии, застыла группа людей. В стороне, перегородив дорогу, стояли машины. Не доехав до них, Надежда резко затормозила. Машину боком протащило по дороге и чуть не ударило о залепленное грязью колесо приткнувшегося к обочине старого «Кировца».

Не сразу узнав свою машину, Домнич в ответ на чей-то вопрос недоуменно пожал плечами, а когда разглядел, сорвался с места. Подбежав, попытался открыть одну, потом другую дверку. Надежда смотрела на него сквозь мокрое стекло и не шевелилась.

— Прибыла удостовериться? Все, ваши не пляшут. Цветы роняют лепестки на песок, поплыл твой хахаль по реке на восток… Поскольку полный придурок — ночью на япошке по такой дорожке. А я предупреждал…

Надежда наконец услышала, вздрогнула. Приспустила боковое стекло.

— Что ты?

— Предупреждал. Лично тебя. Чтобы к моей тачке никакого касательства. Смотри, что ты с ней сделала! — Голос его сорвался от еле сдерживаемого негодования. — Водить сначала научись как следует, руки вымой с мылом, а потом разрешения спроси. И подожди, что тебе ответят. Поняла? Вылезай давай! Ножками отсюда, ножками. Поняла? Или вон, на тракторе.

— Знаешь, что тебе за все это будет? — низким, неузнаваемым голосом спросила Надежда.

— Естественно. Благодарность за быстро организованные поисковые работы.

— Как бы теперь тебя искать не пришлось.

— Меня искать — против ветра ссать. Усекла?

— Подонок!

— Зато живой, богатый, красивый и счастливый. Знаешь, почему счастливый?

— Кончилось твое счастье.

— С чего бы это?

— Ветер переменился.

— Не понял.

— Теперь все время против тебя дуть будет — куда бы ты ни поворачивался.

— Исключается. Погода в настоящий момент, несмотря на дождик, благоприятствует. А если у вас, мадам, настроение по вполне понятным причинам испортилось, то это еще не конец света. Не значит, что оно останется таким навсегда. Совместными усилиями исправим.

— Совместными? Давай исправим совместными…

Она включила зажигание, и машина легко стронулась с места. Придерживаясь за капот, Домнич шел рядом, насмешливо улыбаясь.

Надежда круто вывернула руль, нажала на газ и выскочила из машины.

— Су-ука-а! — закричал Домнич и некоторое время, по-прежнему держась за капот, пробежал рядом с машиной. Запнулся, упал в грязь. Несколько человек, стоявших у края обрыва, разбежались. Передние колеса «вольво», выскочив за край обрыва, бешено вращались. Машина на какое-то мгновение замерла, словно не решаясь на дальнейшее гибельное движение, затем рухнула вниз. Послышались тяжелый удар, плеск воды, шорох осыпавшихся камней…

Грязный и страшный Домнич направился к неподвижно стоявшей Надежде. Занес было руку.

Надежда поднесла к его лицу удостоверение.

— При исполнении. Свидетелей достаточно. Посажу!

Отвернулась и пошла к стоявшим в стороне машинам.

Сидевший в стареньком милицейском уазике сержант торопливо открыл ей дверку. Она села на заднее сиденье и тихо сказала:

— Поехали!

* * *

Выслушав рассказ перемазанного в грязи и все еще бледного от злости зятя о случившемся час назад происшествии, старик Шабалин неожиданно стал смеяться. Сначала осторожная улыбка чуть растянула его тонкие бесцветные губы, потом обнажились крупные и все еще крепкие желтые зубы. Запрокинув назад и чуть вбок тяжелую лобастую голову, он беззвучно смеялся, прикрывая глаза и с болезненным стоном втягивая и выдыхая мутный от табачного дыма воздух.

В большой комнате, неуютно обставленной минимумом необходимой мебели производства пятидесятилетней давности, глаз сразу поневоле упирался в большой портрет Брежнева, висевший в простенке между окнами. Пространство соседней стены почти сплошь занимали многочисленные почетные грамоты, благодарности, наградные листы, адреса и фотографии хозяина, на которых он уверенно соседствовал с некогда весьма значительными лицами области.

— Смешно, да?! — почти взвизгнул окончательно выведенный из себя Домнич. — Посмотрим, как захохочешь, когда рассчитываться будем. По полной программе. Весь репертуар предъявлю к оплате. За неудачный театральный сезон семейной жизни. Плюс сегодняшний катарсис.

— Никак пугаешь? — сразу посуровел старик.

— Не пугаю. Предъявляю обоснованные претензии. «Последнее прости», как поют в старинном романсе. Лично мне пора подумать о будущей жизни.

— О будущей, говоришь?

— Естественно. Она со мной категорически проживать не желает — неоднократно сами убедились. А сейчас вообще точка — финита ля комедия. Машина новье, я на ней даже десятки не накрутил. Подвожу итог. Поскольку родственные отношения продолжать взаимно нежелательно, следует произвести предварительный расчет. Причем исключительно в баксиках.

— В чем?

— В международной валюте. Из вашей доли, естественно, вычитается стоимость моей любимой иномарки. Очень надеюсь, возражать не будете.

— Зачем возражать? Рассчитаемся. Обязательно даже. Как ты там излагал? По полной программе? Рассчитаемся по полной. Немного уже осталось.

— Приятно слышать. Предлагаю только уточнить. «Немного» — это сколько?

— А это как повезет. Кто вперед поспеет.

— Не понял. Имеются в виду спортивные соревнования по бегу?

— Ну да. Кросс по пересеченной местности. Васька, судя по всему, уже рванул на Дальний, сигнал от покойного братишки разыскивать. Егор Рудых со следаком тоже в том направлении собираются. А теперь и Арсений вдогонку туда намылится.

— Чего, чего?

— Того! Зря Надька твою тачку в реку спихнула. Сделал он нас, как пацанов.

— Опять не понял. Что имеется в виду?

— Не понял? Войну он нам объявил. Пока всю твою шпану, которая к его девке касательство имела, по стенкам не размажет, ни ему самому, ни им покоя не будет. Двоих уже оприходовал, а с третьим заминочка вышла. Выживет твой Гришка или нет, еще неизвестно, а только Зарубина он все-таки засек в последний, можно сказать, момент. И дочки с ним не было, тоже факт. Аграфена, когда про аварию услыхала, даже в лице не изменилась. А сам знаешь — пушинки с нее сдувала. Так что пока два — ноль в их пользу.

— В чью — «их»?

— Не в нашу. Инициативу упускаем, губами шлепаем, друг дружке претензии предъявляем. Так что если они первыми до места доберутся, доходов нам, зятек с ноготок, уже никаких. Ты прошлый раз сбежать обещал — беги, пока не поздно. Только предварительно тоже расчет по полной.

— Какой расчет? За что?

— За то. Такое дело загубить, совсем без ума быть надо. Все уже в руках, считай, было. А теперь чего?

— Что?

— Через плечо! Ваську придержать не смогли. Девку снасильничали, Зарубина упустили… Поэтому на настоящий момент от дела тебя отстраняю. Можешь катиться в любом направлении. Только вряд ли товарищ Роман Викентьевич тебя отсюда выпустит. У него тоже выхода не осталось — будет окончательный итог подводить. А без тебя итог у него не сложится, сам знаешь. Так что Надьке не разведенкой, а вдовушкой ближайшая перспектива. Все хлопот меньше.

Домнич, который уже стоял в дверях, задумался, словно решаясь на что-то, потом с отвращением оглядел свою грязную куртку, снял ее, бросил в угол, вернулся в комнату и сел на стул напротив Шабалина. Маска привычного благодушия и своего в доску парня без особого царя в голове медленно сползала с его лица. Острый прищур глаз и жесткая складка губ вдруг совершенно его преобразили. Шабалин не без некоторого удивления и в то же время с неосознанным пока удовлетворением понял, что на этот раз перед ним вполне достойный противник, с которым теперь уже можно общаться на равных. Метаморфоза подельника его успокоила, но и слегка насторожила. Он неопределенно хмыкнул и на всякий случай подтянул к себе свою любимую тяжелую палку.

— Мрачные, Юрий Анатольевич, перспективы рисуете, — нарушил наконец затянувшееся молчание Домнич. — Полное отсутствие оптимизма. Запаниковали. Золотишко-то уже, считай, наше. Без вариантов. Часть его я вам уже наглядно продемонстрировал. Три килограмма, двести сорок четыре грамма. Доказательство? Доказательство. Очень даже весомое. Теперь ко второму вопросу. Если с Зарубиным действительно прокол, в чем я пока сомневаюсь — Гришке в тот момент все что угодно привидеться могло — согласен, дело осложняет. Но не бесповоротно. Поскольку сегодня прибывает братва Сереги Проценко, с которым мы в последнее время основательно скорешились на почве взаимных интересов. Как, например, вы представляете себе последующую реализацию без посредников? Поэтому вот вам защита, а в случае необходимости нападение. И вообще, пора уже в тайгу двигать. Согласны?

— Тебя, я смотрю, мое согласие уже не интересует.

— Совершенно верно. Рассчитывали, что я слиняю и вам на единоличное разграбление все оставлю? Напрасные заблуждения, как говорила Холопка из одноименной оперетты Милютина. Давайте смотреть на ситуацию реально. Ведь вы мне только направление и приблизительное либретто обозначили. А музыка, слова и режиссура — мои. Восемьдесят процентов исполнения тоже. Поэтому принимаю решение…

Домнич перевел дух и попытался заглянуть в глаза упорно смотрящему в сторону старику. Его молчание он принял за растерянность и, самодовольно усмехнувшись, продолжил:

— Поскольку настоящий момент смахивает на критический, генеральная репетиция отменяется. Выходим сразу на публику. Не хотите работать вместе, возражений не имеется. Только прошу поиметь в виду, что в одиночку вам ничего не маячит. Все ваши надежные кадры полностью и бесповоротно в моем распоряжении. Лично с каждым провел разъяснительную работу, лично на каждого в сейфе полноценное досье, достаточное для пожизненного заключения. Можно считать, расписки кровью. Они теперь, чтобы со мной ничего не случилось, мать родную не пожалеют. А плюс ко всему этому Проценко мне таких мужиков обещал — Васька против них шпана мокрозадая, как любит выражаться ваш любимый Чикин. Его, между нами, тоже нежелательно видеть при дележе бесхозного имущества. На этот счет у меня имеется симпатичный планчик. Если с Зарубиным действительно прокол, то это Чикина прокол. Некачественная работа. Я к этому криминальному событию не имею ни малейшего отношения.

— Все изложил? — тяжело наклонился вперед, словно хотел подняться со стула, Шабалин.

— Самое важное, по-моему, да. Мелочевка не в счет. Разберемся по ходу дела.

Домнич поднялся и пошел к двери.

— Правильно Надька говорила — дураком был, дураком и помрешь.

— Ну, насчет дураков несколько позднее будем выводы делать. А насчет «помирать», как поется, «нам рановато. Пусть помрет лучше дома жена». Бывшая, понятное дело. Да и вам, дорогой бывший батец, тоже, по-моему, пора на вечную боковую. Во избежание будущих огорчительных осложнений.

Если откровенно, я вас даже уважал. Старательно перенимал ваш огромный опыт. Но теперь наши пути разошлись окончательно и бесповоротно.

Домнич уже шагнул было через порог, но его остановили насмешливые слова Шабалина: — Плохо перенимал. На троечку с минусом. Иначе бы знал — хороший игрок с одной колодой за стол не садится. Особенно, когда на партнера надежа до первого поворота.

— Не понял.

Домнич вернулся на прежнее место.

— Может, объясните дураку, в чем смысл высказывания про запасную колоду?

— Неужто вправду считал, что я тебя за равного держу, весь расклад раскрываю? Хотя чего с тебя взять? Артисты, они ведь как? Всю жизнь чужие придумки разыгрывают. Ступай, ступай. Только поимей в виду, что городские твои на подмогу вызванные, тебе же и башку оторвут, когда там, где ты клад огрести желаешь, трухи прошлогодней не отыщется. Не сыскать тебе ни шиша, раз душа дешевле гроша. Гуляй, зятек, доживай свои три кило. Я тебе их специально подкинул, чутье сбить. Зря выходит. У тебя этого чутья сроду не было. Один кураж, а ты думал марьяж. И больше близко в тех окрестностях не появляйся. Неровен час, курок спущу, если под ногами мешаться будешь. Хотя что на тебя припас тратить, когда тебя Роман Викентьевич или братки проценковские все одно достанут.

— Блефуешь, батец, блефуешь! — Домнич снова попытался заглянуть в глаза старику. На этот раз тот не отвел взгляда, смотрел строго и чуть насмешливо. Домнич первый отвел глаза.

— Хотя вариант может иметь место в исключительно ничтожной степени. Три килограммчика аурум для отвода глаз — кто узнает, со смеху помрет.

— Ступай, похохочи. Что на мужичков компромат складируешь, мне давно уже доложили. Порадовался даже, пусть, думаю, старается. Я-то и так про всех все наскрозь, но бумажка всегда в таких делах помощница. Запас карман не тянет. И что кинуть не задумаешься, тоже гадать не надо было. Была надежа: семья свяжет — не сложилось, без детей не семья, а временное сожительство. А когда ты лажаться начал, как последний мудак, тут уже и раздумывать нечего было. Эти три килограмма у меня уже лет тридцать припасенные лежали. Они-то меня на след окончательный и навели. Только не там, где ты роешь, совсем не там. Хрен с тобой, пользуйся. Зато все остальное целое будет. Без сопливых обойдемся.

— Не уверен.

— В чем?

Домнич с минуту молчал, раздумывая, верить или нет.

— Не исключаю, что этот финт ушами имеет место быть. Тогда размышляем дальше. На фига этот ходильник понадобился? Элементарно! Не было уверенности, что работаем в правильном направлении. Иван напугал. Его ведь по твоему приказу убрали. По твоему, по твоему, на меня не грузи. От нашего места он далеко находился, а ты чего-то вдруг запаниковал. Точно! Я, дурак, сразу не врубился…

Какие делаем выводы, батец? А такие. Если все оно так, мы сейчас на равных: близко, но где точно, без понятия. Согласен?

Старик снова смотрел в сторону. Лицо его закаменело. И только побелевшие костяшки пальцев, с силой сжимавших тяжелое древко палки, выдавали его напряжение.

— Давай теперь соображать, как под эту ситуевину правильное решение подвести. Хочешь — вместе, хочешь — по отдельности. Как?

— Соображай. Послушаю, как у тебя сообразится.

— Не боись, сообразится. Выхода нет, иначе — на тот свет. А мы, насколько я знаю, туда не торопимся. Там пока и без нас не скучают.

Значит, расклад получается следующий. Если Иван что-то такое унюхал, отыскал или догадался, Ваську, пока он его сообщение не отыщет, трогать никаких смыслов. Тут ты правильно сообразил. Установим плотное наблюдение и поведем до самого упора. Он на то место, где Ивана отыскали, так или иначе доберется. Там мы его и зафиксируем.

Вариант второй. Если у Зарубина карта, вряд ли он ее с собой прихватил, поскольку дураком покойный все-таки не был.

— Не хуже нас с тобой живой.

— Значит, будет не живой в самое ближайшее время. А карту он попу передал.

— Почему попу?

— На всякий пожарный. Такое у меня предчувствие. По последним данным от Сереги Проценко, он все-таки поп, только очень хреновый.

— Это как?

— Фиг его знает. Мне что передали, так и информирую. Контакты устанавливать бесполезно, лучше сразу принимать конкретные меры. Хотя насчет наличия карты у меня по-прежнему большие сомнения. Но… береженого Бог бережет. Прощупать основательно не помешает.

А теперь, батец, чтобы ошибочки не вышло, из-за которой нам может полный шандец получиться, вы подробно излагаете, где и каким образом заполучили следок весом три килограмма двести сорок четыре грамма. Не исключено, это поможет нам определить окончательное направление. Одна голова хорошо, а две — это уже Дом советов. Ваш рассказ воспринимаю, как согласие на дальнейшее тесное творческое сотрудничество. В одиночестве вам семнадцать пудиков аурум ни поднять, ни вывезти, ни реализовать. Со своей стороны согласен предать забвению свою любимую иномарку. Царство ей небесное. То есть подводное. Слушаю.

* * *

Только-только начиналась осень первого года войны. Хотя нет, в школу он пошел уже после этого на всю жизнь запомнившегося дня. Значит, был конец августа. Самый конец августа. Светало часов в пять. Ну, может быть, чуть раньше. Серый туман пасмурного рассвета после ночной непроглядной темени уже смутно прорисовал прямоугольник окна, когда Юрку разбудил слабый стук осторожно притворенной двери. В другое время он не придал бы этому стуку никакого значения — мать, наверное, вышла по какой-нибудь надобности во двор — повернулся бы на другой бок и снова засопел до полноценного утреннего пробуждения. Но сегодня он сам наметил проснуться как можно раньше, хотел чуть свет пробежаться со старенькой ижевкой покойного отца к березняку за ближнюю кулигу, где, по словам то и дело шмыгающего носом Ваньки Коркина, на черной от старости березе обосновалась на ночлег стайка отъевшихся на ржаном жнивье пальников. Ванька, конечно, соврет — недорого возьмет, а с другой стороны, какая ему корысть зазря дурика лепить? Уличат в откровенном вранье, пенделей навесят, сколько не жалко. Да и кулига недальняя, за полчаса добежать — раз плюнуть.

Юрка, которому только что стукнуло в том году девять лет, осторожно сполз с кровати и потянулся за брошенными на табуретку штанами, когда его внимание привлек неразборчивый шепот в горнице. Разговаривали двое. Голос матери он узнал сразу. Она о чем-то спрашивала. Незнакомый мужик отвечал ей коротко и раздраженно.

Юрка на цыпочках подкрался к ситцевой занавеске, отделявшей его спальную каморку от остального пространства дома и, осторожно оттянув от косяка занавеску, заглянул в комнату.

Керосиновая лампа едва светила, видимо, мать привернула фитиль. Двое стояли у стола — мать и высокий мужик в тяжелом брезентовом плаще с капюшоном. В дом вошел, а плащ так и не снял, видать, вскорости собирался податься прочь. Из-за тусклого света лампы, из-за плаща, из-за капюшона, наполовину прикрывавшего лицо, узнать гостя было невозможно, и Юрка, как ни пытался угадать, кто же все-таки это был, так и остался в неведении. А ведь он знал наперечет всех оставшихся в поселке мужиков, среди которых, по его разумению, наверняка не было того, кто мог среди ночи вести с его матерью разговор, который ни одна живая душа не должна была слышать. Об этом Юрка догадался сразу. Стоя за занавеской, он отчетливо слышал каждое слово, несмотря на осторожный шепот разговаривающих. И запомнил почти все, хотя до многого, по тогдашней мальчишеской дурости, дотумкал не сразу. Уже самые первые услышанные слова обожгли своей значительностью и тревогой.

— Страх во мне, сама знаешь, ваша власть каленым железом выжгла. И душу не пожалела. Нет ее у меня, пустота. Так что нечего теперь Бога понапрасну поминать.

— Когда я поминала?

— А должна была. На такое дело сговариваешь, перекреститься не помешает. Кешку Рудых — это тебе не зверя на солонце скараулить. Не получилось бы заместо золотишка на лбу шишка.

— Ну, значит, нечего тогда и гоношиться. Зря я тебя с места сорвала.

— Может, зря, а может, самый раз. Не решил еще.

— Пока решать будешь, война закончится.

— А война тут при чем?

— Так раздумает Иннокентий государству помощь оказывать. Сообразит, что с него и помощь заберут, и самого наизнанку вывернут, а потом на осине повесят. Наш уже в область звонил, органы в известность поставил. Чтобы, как только тот вернется, сразу на дознание. А после них нам ловить уже нечего будет, все подчистую выгребут.

— Если есть что грести.

— Есть, не сомневайся даже. Рудые — они все дурные, врать нипочем не станут.

— Что дурные, точно. Я этой гребаной власти — осиновый кол, а не золотишко. Конец ей уже отмерен. Правильно говоришь, войне еще месяц-другой от силы. А немцы — народ культурный, с ними договориться всегда можно. Если сладится, как предлагаешь. Снимемся с тобой отсюда — и ищи-свищи. С таким богатством где угодно обосноваться можно.

— Сладится, если по уму и с оглядкой.

— Вот и я говорю, что с оглядкой. Дело рисковое. Если Кешка не вернется, они всю тайгу по сосенке пересчитают.

— Пускай считают. Про меня никому в голову не стукнет, а ты уже сколь лет в неживых числишься. Переждем, пока все уляжется, и заживем, как мечталось. Хоть несколько годков. Мне-то уже осталось бабьего веку всего ничего.

— Не беднись. А то я не знаю, какие кобели к тебе шастают.

— Дурной. У нас сейчас доброго кобеля сыскать, легче вовсе о них понятия не иметь.

— Вот и не имей. Узнаю — в землю живой закопаю.

— Ты мне еще не муж, чтобы ответ невесть за что спрашивать. Лучше об деле думай, а то я еще кого сговорю. Или сама в тайгу подамся. Такой случай раз в тыщу лет бывает, а он все решить не может. В последний раз спрашиваю — пойдешь?

— Сколь, говоришь, принесть обещал?

— По прикидке не меньше чем два пуда. Старики рассказывают — целых сто казаков его везли, да так и сгинули бесследно. А Кешка, видать, отыскал. Он в тайге, как в родной избе, с закрытыми глазами наскрозь пройдет и не спотыкнется.

— Я за эти годы не меньше его вокруг здешних елок пошастал. Не ты, вовсе бы одичал.

Юрка разглядел, как мужик сделал попытку притянуть мать к себе. Та уперлась руками ему в грудь и, оглянувшись в сторону Юркиной коморки, что-то торопливо неразборчиво зашептала. Юрка испуганно присел, словно она могла его разглядеть, шмыгнул в постель и уже не разобрал последующих слов, не укараулил ухода ночного гостя.

Подаваться тайком добывать пальников теперь явно не годилось — мать наверняка заснет еще нескоро. Судя по шагам, подошла к окну, долго стояла там. Потом села у стола, уставилась на почти погасший огонек лампы. Зашебутись он, начни собираться — поймет, что слышал их разговор, который, несмотря на непонятность, сильно его напугал. Мать, в отношениях с которой все было понятно и неколебимо, вдруг оказалась повязанной какой-то неизвестной ему жизнью, в которой возник невесть откуда среди ночи страшный мужик, имевший на нее какие-то свои права и с которым они затеяли опасное и страшное дело, а затем собирались куда-то уехать. О Юрке они даже не упомянули, то ли позабыв, то ли собираясь оставить на ошалевшую от старости бабку Дарью, которая нянчилась с ним, когда он был еще полным несмышленышем, путающимся в соплях постоянной простуды. Мысль эта так его напугала, что он чуть не кинулся к матери упрашивать, чтобы не уезжала и не оставляла его на произвол судьбы в такое время, которого даже взрослые пугались, называя окаянным, посланным на испытание и смертный напряг, выжить после которого, как неразборчиво прошамкала все та же ненавистная ему бабка Дарья, дано будет «лишь Богом да молитвой душу укрепившим».

— Родитель твой по неразумию и злому наущению иконы топором порубал, вот и дождал огня небесного. Не стерпел Архистратиг на такое непотребство, проявил кару на умом убогого.

— Сама убогая! Дура! — отбежав на всякий случай в сторону, кричал Юрка. — Батяню не архангел твой, а кулаки сожгли. За то, что он с ними беспощадно боролся.

— Кулаки… — продолжала ворчать бабка. — Сроду у нас никаких кулаков не водилось. Заведения такого не было. Непутевые, те, точно, спокон не переводились. Кто от работы бежит, на том черт сидит. Отколь все пути нечестивые? От чертей. Он и тебя уже за пятку ухватил, к себе тянет. Вон какой грязнущий, вонючий, хвост крысиный. А как разживется маленько, послухает, как ты бабку обзываешь, поглядишь, какой гладкий станет. Заберется тебе на плечи заместо ангела-хранителя — до самой смерти понукать станет. Захочешь согнать, а он уже внутри тебя сидит, табачищем дымит и водку хлещет…

Бабка была из староверов и умом, как считалось, слегка тронутая. Особо после того, как в дальней таежной деревушке их старца на глазах всего невеликого населения, павшего на колени и истово молящего о защите, в своей торопливой и неудачной погоне за какой-то бандой, походя расстреляли красноармейцы, обозленные большими потерями в недавней стычке с преследуемыми. Почтя неудачу молитвы наказанием за собственные грехи, двуперстники и без того растерявшие в последние, антихристом захваченные годы, две трети своего мужского состава, резонно решили, что следующее появление в их обители новой власти лишит жизни или свободы и последнюю их малость, разом снялись с насиженного за без малого сотню лет места и подались кто куда, надеясь уже не на спасение души, а хотя бы на возможный уберег своих тихих от страха малолеток. А бабка Дарья с той поры заместо страха перед возможной погибелью, вовсе перестала ее бояться, и все, что ни приходило ей в голову по поводу случавшихся поблизости и даже в столичном отдалении событий, тут же высказывала вслух с обязательным предсказанием неминуемой гибели всем, кто, по ее разумению, поступал «не по справедливости и не по-божески». Поначалу ее стращали неминуемостью самой суровой кары, но, видя, что она не унимается и не обращает на угрозы ни малейшего внимания, махнули рукой, списав идеологическое зловредство старухи на прогрессирующее слабоумие на почве всеобщего, тоже стремительно прогрессирующего, в стране атеизма.

Юркина мать приходилась бабке Дарье какой-то дальней родней по матери и, несмотря на то что работала счетоводом в самом райкоме, от сомнительного родства открещиваться не стала и даже помогла обустроиться в полуразрушенном бараке сезонников, где та стала числиться и сторожихой, и уборщицей, и даже истопником на время осенне-зимнего проживания по государственной надобности кочующего народа.

Юрка же бабку побаивался и не любил. Она не потакала ни его малолетству, ни его безотцовщине, за которую некоторые взрослые его показательно жалели, то поглаживая по голове, то насыпая в карман горсть каленых кедровых орехов. Бабка же, напротив, то и дело поминая ругательными словам бесов и прочую захватившую власть нечисть, ворчала, что не жалеть надо несмышленыша, не баловать его лишним куском и поглаживанием вихров, а сызмальства готовить к суровым испытаниям и лишениям, которые неизбежно грядут в расплату за неверие и творящиеся на каждом шагу непотребства.

— Он-то в чем виноватый? — не выдержала однажды мать после одного из монологов ругательницы, на что та, ни минуты не задумавшись, ответила: — Мы к худшему, а Бог к лучшему. Наши грехи все одно уже не простятся, а ему, за напрасные страдания от нас же и перепавшие, может, послабление какое-нибудь выпадет. Ему за отцов грех ко всему готовым быть следует. Недаром невинно убиенный старец мне каждую ночь является и пальцем грозит — меня не сумели уберечь, и сами не убережетесь, всему корню вашему великие мучения предстоят…

Мать, не дослушав, махнула рукой и ушла, а Юрка, подумав, запустил в бабку комом твердой земли, который, пролетев мимо, угодил в стоявшее на крыльце ведро с чистой водой. Даже не оглянувшись, бабка сказала: — Сам и выпьешь злобу свою на истину глаголющих. Не будет нам пути в царство Божие, пока окаянство свое не осознаем.

Представив, что он навсегда останется жить с бабкой без материной помощи и защиты, Юрка в тоске и страхе, уткнувшись в жесткую подушку, тихонько взвыл. От безнадежного вытья стало только хуже, и он уже собрался подняться и пойти упрашивать мать, чтобы она забрала его с собой. Даже на чужого мужика он был согласен и на другую незнакомую жизнь неведомо где, лишь бы не неприкаянное сиротство рядом с ненавистной бабкой. Неожиданно он услышал, что мать поднялась и заходила по горнице, одеваясь, судя по всему, для дальней дороги. «Все! Соберется сейчас и уедет!» — решил он. Одеваться в такую рань с какой-то другой целью, по его запутавшемуся от испуга разумению, мать не могла. Не было на его памяти таких примеров. И причины никакой другой не соображалось. Если бы была, она его, как у них велось, обязательно предупредила. Она всегда предупреждала, что задержится на работе или уйдет из дома пораньше, когда надо было поехать на прииск, в соседний колхоз, а то еще куда-нибудь по своим служебным надобностям. То, что на этот раз она ни слова ему не сказала о своем возможном раннем исчезновении, показалось ему самым верным доказательством того, что, выйдя из дома, она больше в него не вернется. А когда она надела старую отцовскую куртку, перешитую из солдатской шинели, подпоясалась отцовским же широким солдатским ремнем, надвинула на самые глаза почти новую отцовскую кепку, которую обещала отдать Юрке, когда тот подрастет, сомнений у него никаких больше не осталось. Мать уходила навсегда. Сняла с вешалки за шкафом ружье, с которым он собирался податься за пальниками, выгребла из берестяного короба с охотничьими припасами горсть патронов, давным-давно заряженных картечью на случай нечаянной встречи с крупным зверем. И только он окончательно решил сорваться, уцепиться за мать, не пустить ее, заплакать, уговорить не бросать его, не уезжать, мать торопливо вышла. Потом он услышал, как в дверях повернулся ключ. Мать заперла его, чего никогда не делала раньше. Это ее решение окончательно убедило Юрку, что он брошен и даже лишен возможности побежать следом. Как ни странно, именно это придало ему решимости. Торопливо одевшись, он легко, как не раз проделывал раньше, отогнул два гвоздя и, выставив маленькое окно в своей каморке, спрыгнул на мокрую от росы траву. Минуя калитку, сквозь знакомую щель в заборе выбрался на улицу, в самом конце которой, едва видная в наползающем от реки утреннем тумане, удалялась фигура матери.

Он не знал еще тогда, что это был день, который Иннокентий Рудых назвал секретарю как последний срок своего возвращения с золотом.

* * *

Угадать, с какой стороны и какой дорогой Иннокентий вернется в поселок, было не так уж и трудно, если хорошо знать здешние места. Сразу исключалась дорога, ведущая в город. Она десятками километров тянулась вдоль реки, и свороты от нее были только на давно заброшенные леспромхозовцами многочисленные лесосеки, упиравшиеся в круто горбатившиеся сопки, за которыми тайга начинала сходить на нет островками чахлого мелколесья и кочкарниками прежде непроходимых, а теперь полувысохших болот. В эту сторону ни охотники, никакой другой народ, кроме как на заготовку дров в пределах проезжих для телег и саней просек, не ходили, и ожидать здесь кого-либо, кроме раз в неделю возвращавшихся из города поселковых пассажиров, замученно покачивающихся в кузове разбитой полуторки, не приходилось.

Вторая дорога вела на север, к старому, едва дышащему на ладан прииску. Но в ту сторону дальше самого прииска и вовсе не было резону подаваться, настолько безжизненно и непроходимо было тамошнее предгорье, изуродованное многочисленными распадками, ручьями, каменными осыпями и отвалами на несколько раз перемытой старателями породы. Каждый решившийся направиться к поселку с этой стороны, поневоле не миновал бы полумертвый прииск, где оказался бы под прицелом нескольких десятков сощуренных подозрительностью и затаенной злобой глаз. Даже с тощей котомкой, а не то чтобы с тяжелыми, притороченными к седлу сумками, не стоило оказываться на виду у приисковой шпаны, скрывающейся от неизбежной мобилизации в замаскированных вдоль отвалов землянках и изнывающей от голодухи и отсутствия спиртного, начисто исчезнувшего из обихода с самых первых дней войны. Ни за что не стал бы Иннокентий возвращаться этой дорогой.

Третья же, некогда ухоженная, а теперь заброшенная и полузаросшая дорога вела к деревне Чикой, несколько лет назад окончательно вычеркнутой из списка живых из-за полного отсутствия переселенных в Якутию обитателей. Большие, темные, на века рубленные из кедра и лиственницы избы привольно расположились на крутом речном берегу и слепо пялились выбитыми окнами в густо всползающую на заречные сопки тайгу. Власти несколько раз пытались поселить в опустевшей деревне поселковых охотников и работяг с хиреющего прииска, но никто из них так и не прижился — не то боялись возвращения прежних хозяев, не то, скорее всего, не надеялись справиться с трудной здешней землицей, ломать и холить которую было под силу лишь прежним хозяевам, с большими и яростно работящими семьями. Выстоять без лада и силы в семье здесь нечего было даже и пытаться. Тем более людям случайным, больше надеющимся на фарт и таежную добычу, чем на собственные силы и уверенную укорененность в дедами и прадедами выбранном на Земле месте…

Когда мать, миновав последние по их улице дома, свернула к картофельному полю, а потом пошла через него наискось к заброшенному кладбищу, вплотную к которому высились штабеля заготовленного еще в прошлом году, но так и не вывезенного леса, Юрка догадался, что она коротким путем спешит на старую просеку, которой до Чикоя чуть больше трех километров — намного меньше, ежели добираться дорогой. За Чикоем через болотистую луговину тянулись только охотничьи тропы в тайгу, разбежавшиеся по ухожьям на многие десятки километров, вплоть до дальнего хребта, неприступно синевшего в едва доступном глазу отдалении. Пойти сюда мать могла, только догоняя человека, недавно покинувшего их дом — никакой другой причины Юрке в голову не приходило. Значит, окончательно надумала податься с ним неведомо куда. Поняв это, Юрка припустил следом, тем более что мать уже совсем затерялась за штабелями бревен.

Туман, ближе к реке стал густым и вязким, росная высокая трава, цепляясь за ноги, мешала бежать. Выбившись скоро из сил, он, всхлипывая, побрел навстречу тускло прорезавшемуся сквозь туман солнцу. Шел долго, и когда совсем уже потерял надежду догнать затерявшуюся в невидимом из-за тумана пространстве мать, где-то впереди раздался выстрел.

Вздрогнув, Юрка остановился. И почти сразу услышал еще два выстрела, а вслед за ними женский надрывный крик, сразу оборвавшийся, словно кричавшей зажали рот или ей самой не хватило дыхания довести до конца тоскливую, полную ужаса и боли ноту. Юрка сразу понял, что кричала мать, хотя голос был совсем не похож на ее обычно спокойный низкий голос. Похолодев от ужаса, он хотел кинуться назад, но ослабевшие ноги не захотели сдвинуть с места разом обессилившее тело. Замер, вслушиваясь в окружающие звуки. Невыносимая тишина, навалившаяся за криком, напугала его сильнее, чем выстрелы. Она таила в себе неведомую опасность, и в любой момент эта опасность могла обрушиться на него. И тогда он побежал. Но не назад, как поступили бы на его месте многие, а вперед. Впереди была мать, которая его защитит и спасет, как это не раз происходило раньше. Он всегда был неколебимо уверен в ее силе и способности найти выход из самого безвыходного положения. Даже сейчас ее оборвавшийся крик показался ему не беспомощным и жалким, а яростным предвестием отчаянного сопротивления. Мать была сильным человеком, которого не могли сломать самые тяжкие обстоятельства. Он не раз слышал это от других, да и сам догадывался, что так оно и есть. Мать никогда не кричала на него, не повышала голос, не плакала, когда случалось что-нибудь особо неприятное с ним или с нею. Говорят — сам он этого не помнил — что когда она узнала о страшной смерти отца, то только побелела, как полотно. Но ни крика, ни слезинки от нее так и не дождались. Сказала тихо: «Узнаю кто — убью». И все поверили, что так оно и будет…

Неожиданно Юрка выскочил из полосы тумана на яркий солнечный свет и совсем близко увидел черные вымершие избы Чикоя. Просека выходила здесь на старую дорогу, которая чуть поодаль заканчивалась у обрывистого берега. Раньше тут был перевоз, и дорога полого спускалась по мощенным закаменевшей лиственницей сходням к самой реке. Сходни, лишившиеся ухода, позапрошлогодним половодьем окончательно смыло, берег год от года осыпался, подбираясь глинистым откосом к самой дороге. С места, где остановился Юрка, чтобы добраться до первой околичной избы, надо было спуститься с обрыва к самой воде, а затем снова карабкаться наверх либо перебираться через довольно глубокий овраг, неожиданно появившийся несколько лет назад. По дну его, год от года набирая силу, торопился ручей. Овраг окончательно отрезал заброшенную деревню от дороги, ведущей в поселок. Как с оглядкой перешептывались знающие люди, ручей и овраг появились неспроста — чьи-то руки лет десять назад безошибочно вскрыли в подскальном уступе притаившийся ключ, и освободившаяся вода, обежав острый клин кедрача на самом краю деревни, устремившись к реке, быстро проложила глубокое русло, которое несколько весенних половодий превратили в овраг, отгородивший бывшее человеческое жилье от возможных посельщиков. Строить мост через неожиданное препятствие, а уж тем более прокладывать новую дорогу в обход никто в ближайшее время не собирался. А вот место для закрадки на выходивших из тайги к старой переправе лучше, чем в этом уже густо заросшим ежевичником, черемухой и бояркой овраге, поблизости точно не было. Как раз оттуда и услышал Юрка голос матери.

— А мне теперь, Иннокентий Степанович, всё одно: что ты меня застрелишь, что органам передашь. Разницы никакой. По мне, чем быстрей, тем лучшей. Маяты да тоски помене. Спихни нас с ним в реку, и поплывем мы, как мечталось, в далекие края. Один следок останется — круги на воде.

— Я тебя, Верка, за мужика поначалу принял. Так что извиняй, что оружие твое покалечил. И руку вон, кажись, прихватило… Давай, что ль, помогу? Завяжем чем…

— Ой, не смеши, Иннокентий Степанович. Верно, что вы, Рудые, вовсе дурные. Я тебя убивать собралась, а ты помощь оказывать. Чтобы мучилась, что ль, подольше? В живых оставишь, все равно в воду кинусь. Не жить мне теперь.

— Ну и дура, если разобраться. Из-за такой погани жизни себя лишать? И золото погань, и этот… Не знаешь, что ль, что он твоего мужика на заимке живым сжег? С дружками своими. Я его давно скараулить хотел, да все руки не доходили. А теперь видишь, как все сошлось? Не пресеки я его сейчас в порядке самозащиты, сколько еще душегубства в окрестностях могло произойти. Ты о золотишке ему доложила?

— Я. Застрели меня, Кеш, все легче.

— И про мужика своего знала, что он его?

— Знала. Выследить хотела и пристрелить, как собаку. А когда выследила — рука не поднялась. Лежит в своей норе весь в жару, бредит, дружки бросили — тиф. Ладно, думаю, сам подохнет, дня не проживет. И мне грех на душу не брать. Только и делов, что пить подала — просил очень. Захлебнулся, глаза открыл — синь небесная. Слова такие красивые говорил, каких я сроду ни от кого не слыхала. Потом уже все про его судьбу разузнала, все открыл. Не дай бог еще кому такую муку испытать, через какую он прошел. Вот и получилось — хотела убить, да разум потеряла…

— Дела. Как сажа бела.

Они надолго замолчали. Юрка подполз к краю обрыва и заглянул вниз.

У кустов боярки, сплошь усыпанных рдеющими ягодами, понуро стоял конь, лениво отмахиваясь хвостом от очнувшихся на солнечном тепле паутов. Неподалеку от весело журчавшего ручья, подмяв сломавшимся телом стебли ослепительно-желтой пижмы, лежал человек, в котором Юрка без колебаний опознал ночного гостя, хотя и не было на нем сейчас плаща с капюшоном, а длинные светлые волосы закрывали лицо. Рядом, зажимая пораненную руку, сидела мать, мертвыми остановившимися глазами глядя на темную речную воду, которая медленным водоворотом втягивала в себя солнечную воду ручья. Иннокентий Рудых сидел на выбеленном временем и водой стволе бывшего топляка. На коленях у него лежал карабин, у ног лежала большая черная собака — знаменитый на всю округу Малыш, за щенков от которого, не торгуясь, отдавали до десятка шкурок соболя. Юрка не сразу понял, что Малыша тоже застрелили, и только когда разглядел на песке смазанный кровавый след, догадался — умирающий пес полз к своему хозяину, чтобы умереть рядом с ним…

В реке тяжело плеснула какая-то рыба. Иннокентий посмотрел в ту сторону и медленно, словно нехотя, поднялся.

— Ну, чего, девка, делать будем? Задала ты мне со своим полюбовником задачу, легчей заново на белый свет появиться.

— Стреляй, Кеша, стреляй дурную бабу. Тебе, глядишь, еще и награду дадут.

— Застрелить, конечно, дело нехитрое. Можно и застрелить. Знала, на какое дело золото везу — жизни человеческие спасать. А вы на него желали только себе вдвоем легкую жизнь обустроить. За это застрелить очень даже можно. Вот об нем — сомневаться не сомневаюсь. Он себе такое окончание давно определил. Пути у него ни вперед, ни назад. Заполучи вы богатство, ты бы и дня не прожила. На кой ты ему нужна? Да еще с привеском. О пацанчике своем думала чего или так?

— Об нем и думала. Кто еще думать будет, кроме меня? Я его из нашей таежной тяготы и злобы силком вырвать хотела. Чего зря говорить — пропадать ему теперь. Не получилось у нас счастья. Правду говорили — заговорено Чикойское золото. Разве только таким, как ты, дурным и бескорыстным, в руки достанется. Только и тебе с него никакой радости. А то и того хужей…

— Чего замолчала? Излагай полностью. Около большого начальства находишься. Слыхала, что ль, чего?

— И слыхать ничего не надо. Ты хоть и простодырый, а соображать, что и как с твоего доброхотства получится, все равно должен. Думаешь, почему я на это дело решилась? Почему?! Потому, что все одно тебе не жить. Не мы, так любимая советская власть тебе уже могилку заготовила.

— Это за какие такие заслуги?

— Вправду, что ль, не кумекаешь?

— Охота от умного кого услыхать.

— Слушай, не жалко. — Голос матери неожиданно окреп, из него исчезла тоскливая безнадежность, зазвучали уверенность и злоба. — Не поверит тебе никто, что ты полностью клад свой Родине предоставил, себе ничего не заначил. По жилке будут вытягивать. До золотинки отдашь, все одно полной веры не будет. А тем, кому у нас в стране веры нет, — конец один. Так что вскорости на том свете с тобой повидаемся.

Устала я, Иннокентий Степанович. Ночь не спала, сюда бегом торопилась. Рука у тебя верная, стреляй, как и его, прямо в сердце. Одна к тебе просьба будет. Не сказывай никому, что и как тут у нас получилось. Сгинула и сгинула. Мало ли что в нашей местности приключиться может. А то Юрке моему вовсе жизни не будет. Пусть о нем теперь наше государство заботится, как о круглом сироте.

Подняв голову, мать с надеждой смотрела на поднявшегося Иннокентия. Тот глаз не отвел.

— Дивлюсь вашей бабьей решимости, когда дело до самого нутра доходит. Откуда только силы берутся. Непростое это дело — человека убить, а ты вот бегом побежала. Теперь сиротство своего мальчонки на меня повесить хочешь. А вот хрен тебе! Сама со своим отпрыском пырхайся. И с дурью своей сама разбирайся — я тебе не помощник. И еще запомни: кобеля своего я тебе до смерти не прощу. Это вам он пес, а мне друг верней не бывает. Мы с ним… Считай, не я, он золотишко сыскал…

Иннокентий дрогнул кадыком и опустил голову. Повисло тяжелое молчание, которое никому не хотелось прерывать. Наконец мать не выдержала:

— Как же мы с тобой, Кеша, проживать рядом будем? Я теперь, как на тебя гляну, о нем буду вспоминать. Оглянулся он на меня, а сам мертвый уже. В глазах синь в серый лед обернулась. Смерти ему эта оглядка стоила. Не хочу жить, не хочу!

— Переможешься. Ты баба крепкая, закваска у тебя староверская, душу зазаря губить не станешь. Тебе сейчас на ногах со всех сил держаться надо, не то и сама сгинешь, и мальчонку загубишь. А что от смерти меня уберегла — держи вот…

Он неспешно расстегнул старый, до белесости вытертый кожан, отвязал от пояса чем-то туго набитую и накрепко завязанную большую зимнюю кожаную рукавицу и бросил ее на колени непонимающе смотрящей на него женщины. Наконец она догадалась и здоровой рукой судорожно спихнула с колен тяжелый подарок. Иннокентий хмыкнул, и странное подобие улыбки тронуло его черные спекшиеся губы. Но глаза его по-прежнему смотрели на женщину с настороженным изучающим прищуром.

— Не окликни ты его, еще неизвестно, чем дело кончиться могло. Я, конечно, сторожился, когда сюда подходил. Малыш дал знать, что чужие поблизости…

— Крикнула, чтобы ты на меня оглянулся, внимание отвлечь. А ты и в меня, и в него успел.

— Не успел, если б не Малыш. Не выстрели ты в него, патрон на твоего хахаля тратить бы не пришлось. Лучше меня разобрался, кто из вас опаснее для меня был на тот момент. Он бы его враз на задницу посадил. И все бы тогда по справедливости получилось.

— По справедливости, Кеша, Бог рассудит, а у нас она у каждого своя. Он вот тоже о справедливости часто говорил. Что нет ее и быть не может. Я, дура, еще несогласная с ним была.

— Что несогласная, это, конечно… А насчет того, как меня власть встречать собирается, я и сам всю дорогу кумекал, башку сломал. Правильно говоришь — в покое не оставят, пока наизнанку не вывернут. Только меня выворачивать — зря время терять. Поздно мне на другой лад переделываться. Я что снутри, что снаружи лохматый и суковатый. Живу, не как начальство велит, а как дед говорил: «Меряйся не на закон, а на совесть. Закон люди придумали, а совесть Богом дана». Так что, пожалуй, погожу заразу эту на свет выпускать. Дурика я свалял. Не будет с него в настоящий момент никакой существенной пользы. А то и хуже чего случится, навроде сегодняшнего. Зараза она и есть зараза, особливо, когда поблизости ни совести, ни правды.

— Назад, что ль, повезешь? — с усталым безразличием спросила мать, отгоняя от головы убитого мух.

— А хоть бы и назад.

Иннокентий неожиданно улыбнулся, как человек наконец-то принявший очень важное для себя решение, и усталое, заросшее многодневной щетиной, диковатое лицо его высветилось добрым прищуром светло-серых глаз.

— Пущай лежит, где лежало, пока предельная в нем необходимость наступит. А это… — Он придвинул ногой к коленям женщины рукавицу с золотом. — Тебе на дальнейшее жизненное обустройство. Если пожелаешь, конечно. Не пожелаешь, пацану своему сбереги. Может, у него жизнь получшей, чем наша, сложится.

Иннокентий нагнулся, поднял убитого пса, донес до коня, прихватив поперек ремнем, пристроил кое-как на седле. Немного постоял, подумал, вернулся, забросил далеко в реку семейное шабалинское ружье с разбитым пулей ложем, забрал винтовку убитого, вскинул на плечо вместе со своим карабином, снова направился к коню, на полпути остановился, не оборачиваясь, сказал:

— Воду не погань. Хватит сил — закопай, заступ в крайней избе за вереей имеется. Не хватит — так оставь, природа сама управится.

Конь, когда Иннокентий потянул его за повод и стал разворачивать в обратную от дома сторону, нехотя переступал ногами и усталым лиловым глазом обиженно косился на хозяина.

До излучины они уходили берегом, по самой кромке воды. Потом пологим, заросшим высыхающей полынью откосом поднялись на взгорье и навсегда скрылись из глаз.

Позднее погожее утро уже во всю заявило свои права на все видимое глазом пространство. Освободившаяся от тени прибрежных сопок река слепила солнечной рябью. Радуясь наступающему по-летнему жаркому дню, гомонила и пересвистывалась в кустах птичья мелочь. Гудела мошкара над подсыхающей от росы густой, уже слегка пожухлой травой. Потянувший вдоль реки несильный прохладный ветерок качнул в одной из недалеких изб покосившуюся створку ворот. Печальный протяжный скрип вспугнул сидевшую на верее ворону. Тяжело взмахивая крыльями, она с надрывным криком подалась было за реку, но, разглядев внизу, у самого устья ручья неподвижные людские фигуры, полукругом облетела место недавно разыгравшейся трагедии и уселась на ближайшую засохшую лиственницу. Оттуда было хорошо видно, как рыжеголовый мальчишка кубарем скатился с крутого глинистого обрыва и подбежал к сидевшей на земле женщине. Женщина испуганно подняла голову, долго непонимающе смотрела на стоявшего рядом сына, потом обхватила его руками, с силой прижала к себе и впервые на его памяти громко взахлеб зарыдала.

* * *

Старик Шабалин прервал рассказ и низко опустил голову. Не ожидал, что старые полустершиеся воспоминания так подействуют на него. Сглотнув застрявший в горле комок, он слепо зашарил рукой по столу, стараясь дотянуться до большой кружки с недопитым остывшим чаем. Домнич придвинул к нему кружку и спросил: — Не понял. Ушел тогда этот Исусик — и с концами?

— Как сквозь землю провалился, — не поднимая головы, пробормотал старик. — Искали подробнейшим образом. Исключительно искали. И свои, и чужие. Растворился бесследно.

— А золото, считаешь, на старое место положил? Туда, где оно и раньше находилось?

— Обязательно.

— С каких соображений такие маловероятные выводы?

— Мать сказала.

— Сказать, батец, что угодно можно. Насколько это соответствует действительности, вот в чем вопрос! От этого зависит — быть или не быть. Что, если старикашка, как правильно было сказано, растворился на бескрайних просторах Родины? Или за ее пределами, что тоже не исключается. Мы тут пупы надрываем, жизнью, можно сказать, рискуем. И что имеем в результате? Старая рукавица с тремя кэгэ, которую он вам подбросил, чтобы не трепались, что и как. Неплохой ходильник, между прочим.

— Какой он тебе старикашка? Сорока еще не было. Ну да. С девятьсот второго, я интересовался впоследствии. Мать золото не взяла. И правильно сделала. Такие волкодавы нагрянули… По запаху бы отыскали. Этому бедолаге мы с ней тогда с грехом пополам могилку сгоношили, а рукавичку она ему под голову приспособила. Я уж когда его забрал… Еле сыскал. Требовалось вам с Чикиным окончательный стимул обозначить, поскольку колебания начинались. Вот и навел тебя на след. Да только не совсем тот. Поостерегся. И правильно сделал. Надежа на тебя, как на сучонку во время течки, которая все в кусты норовит.

— Ладно, признаю ошибки. Даю торжественное обещание вперед не забегать, принимать к немедленному исполнению каждое ваше указание. Один только категорический вопрос, который так и не могу уяснить. На кой хрен тебе такое количество драгметалла? Накопления имеются, пенсия по высшему разряду, до смертинки три пердинки. По килограмму в день тратить, все равно в конечном итоге остаток зафиксируем. Гроб из золота заказывать собираешься?

— Можно и гроб. Только не мне и не из золота. Осина сгодится. Для тех, кто наше всеобщее состояние до нынешнего бардака довел. Как тогда Иннокентий сказал: «предельная необходимость когда наступит». Наступает, если не наступила уже.

— Не понял. Война, что ль, начинается?

— Начинается?! Она сколь уж лет идет. Пора и нам посильное участие в ней принимать.

— Опять не понял. Что имеется в виду?

— Что виднеется, то и имеется. Отыщем, тогда по серьезу поговорим. Не отыщем — готовь домовины для себя и своих ближайших помощников. Теперь так вопрос стоит. Осознаешь, тогда у меня вот какое предложение будет…

В дверь сильно постучали. Домнич и Шабалин сначала уставились друг на друга, потом одновременно повернулись к двери. Дверь распахнулась, ввалился запыхавшийся от спешки Шевчук. Пытаясь отдышаться, он некоторое время не мог произнести ни слова и только показывал рукой куда-то себе за спину.

— Неслабое, видать, сообщение, — отреагировал Домнич на состояние Шевчука. — Война, что ль, началась?

Шевчук согласно закивал головой и обессиленно опустился на стул у дверей.

— Васька, видать, в тайгу собрался. Заявился к Любаше в магазин продукты закупать. Бондарь не то за ружьем, не то за Чикиным подался. Там сейчас такое начнется…

— Беги! — приказал Шабалин Домничу. — Всё сейчас спортят паразиты. Беги, я следом.

Домнич согласно кивнул и заторопился к месту назревающего нового происшествия.

* * *

У крыльца копзверпромхозовского магазина собралась уже немалая толпа. В основном женщины. Но было и несколько мужиков. Женщины негромко переговаривались, кучкуясь по три-четыре человека, мужики молча и сосредоточенно курили, словно выполняли какую-то важную обязанность. Все то и дело поглядывали на открытые двери магазина, но внутрь никто не заходил. Судя по ощутимо витавшей в воздухе напряженности и тревоге, народ ожидал каких-то неприятных событий. Что-то прослышав или почуяв, к магазину подходили все новые и новые жители поселка и присоединялись к наэлектризованной ожиданием толпе.

— Чегой-то долго они! — повысила голос одна из особо нетерпеливых баб, неизвестно что и кого имея в виду.

— Кому вечер долог, а кому и ночь коротка, — пробасил кто-то из мужиков.

Несколько баб с готовностью подхихикнули.

— Чего им теперь спешить? Бондарь только Ваську увидал, рванул на полусогнутых. Теперь, видать, по второму кругу вокруг памятника нарезает, — продолжал комментировать тот же бас.

— Памятник-то ему на кой? — не выдержала Катерина Тельминова, тяжело разворачиваясь к мужской части толпы.

— А то не знаешь? Указывает путь к коммунизму.

— А коммунизм ему на кой? — не унималась Катерина.

— Темнота. Памятник нам что обещал? При коммунизме все общее будет — и бабы, и водка, и светлое будущее. А Бондарь к нему, чтобы, значит, перспективы не терять и шибко не расстраиваться насчет своей собственности.

— Тьфу на тебя! — сплюнула Катерина. — Мой на этом светлом будущем тоже в психи попал. Сколь разов я ему долбала — нет у нас этого будущего и быть не будет.

— Не скажи, — ехидно пропела одна из баб. — Любаша так та давно уже при коммунизме пребывает.

— Чего? — развернулась к ней Катерина.

— Того. На теплом месте и в общей собственности. Василий не успел вернуться, сразу к ней в баньку насунулся.

— Видала, что ль? А не видала, напраслину не пори, — заступился за Любашу ее давишный напрасный воздыхатель зоотехник Базулин. Он нервно переминался с ноги на ногу и ни на секунду не отводил взгляда от дверей магазина.

В магазине было полутемно. Кроме Василия и Любаши там никого не было.

Любаша, то и дело поправляя прическу, то и дело сбиваясь в счете и то и дело взглядывая на Василия, складывала в его старенький рюкзак пачки чая, сигареты, спички, сахар, банки тушенки. Василий с преувеличенным вниманием рассматривал новенький карабин «Барс». Прикинул, по руке ли, осмотрел затвор и даже прицелился в светлый квадрат двери. Сунувшаяся было в этот момент в магазин не в меру любопытная бабенка присела и в полуобмороке шарахнулась прочь, широко и беззвучно разевая рот, из которого так и не выдавилось столь нужного ей сейчас для общего сочувствия крика. Тотчас сомкнувшиеся вкруг нее любопытные уловили поначалу лишь несколько бессвязных слов, из которых едва сложился смысл, что ее «чуть не застрелил… Целил прямо вот… — Ткнула себя пальцем в переносицу, — И еще лыбится бандюга». Бабы с деланой участливостью успокаивали, мужики недоверчиво переглянулись и, как по команде, посмотрели в конец улицы, откуда, по их расчетам, скоро должна была нагрянуть вызванная милиция.

— Оружие, Василий Михайлович, продам только по справке, подписанной директором и заверенной в райотделе, — серьезно сказала Любаша и снова поправила непокорную копну своих рыжих волос.

— О чем справку? — не поворачиваясь к ней, спросил Василий.

— Что вам разрешается охота на нашей территории.

— На нашей или на их?

— На нашей.

— Ну, вот видишь? — Василий наконец повернулся к Любаше.

— Чего?

— Правда, что ль, Артисту врезала?

— Я и своему законному врезала, чтобы руки не распускал.

— А раньше?

— Чего раньше?

— Раньше полное взаимопонимание, говорят, у вас было.

— У нас еще и не то наговорят. Говорят, ты за Ивана весь поселок спалить обещался. А понимания у меня еще ни с кем не было.

— Даже так?

— Даже так.

— По причине?

— По причине, что без любви понимания не бывает. А еще говорят, ты из тюрьмы сбежал.

— Точно. Покинул безо всякого сожаления.

— И прямо сюда?

— Ну.

— К ней даже не заглянул.

— К кому?

— Говорят, симпатичная.

— Про нас с тобой тоже уже много чего говорят.

— Было бы чего…

— Не было?

— Не знаю. Могло быть.

— Точно могло?

— Больно ты тогда растерялся, сосед. — Серьезное до того лицо Любаши вдруг полыхнуло озорной улыбкой. — Вроде как не с женщиной, а с шатуном нос к носу сошелся.

— Ну, с шатуном бы я не растерялся.

— А с женщиной?

— Это смотря с какой.

— Со мной.

— С тобой… Ты при полном вооружении находилась, а я, можно считать, врасплох. На растяжку напоролся.

— На что, на что?

— Да так… Временная деморализация.

Василий протянул Любаше какую-то бумажку.

— А вот по этой справке ты мне ствол продашь? Как я в тайгу без ствола?

Любаша начала было вчитываться в справку, но в это время у магазина резко затормозил милицейский «уазик». Через открытую дверь было видно, как из него один за другим выскочили четыре вооруженных милиционера.

— Не получается у нас с тобой разговора, обязательно какой-нибудь гад подвалит, — с чувством сказал Василий. — Исчезай куда-нибудь. Сейчас тут такое начнется…

— А ты меня в заложницы возьми.

— Чего?

— Взамен требуй пять миллионов и транспорт.

— Сколько?!

— Не стою, думаешь?

— Я бы больше дал, а они — вряд ли.

В это время раздался голос одного из представителей власти: — Гражданин Боковиков, выходите с поднятыми руками и без сопротивления. В случае сопротивления применим силу вплоть до оружия.

— Это мы сейчас еще поглядим, — сказала Любаша и вышла из-за прилавка.

Василий попытался остановить ее, но, нечаянно прикоснувшись рукой к высокой груди, невольно посторонился. Во всей своей красе Любаша нарисовалась в дверях магазина.

— Значит, это… Близко не приближаться. Тут у нас растяжка, а я в заложниках. В заложницах. Полезет кто, сами на себя тогда пеняйте. Хоронить нечего будет. Экспертиза понадобится, чтобы разобрать, кто из вас кто. Условия такие: транспорт и… десять миллионов наличными. Если не хватит, у Артиста одолжите. Стой, где стоишь! — прикрикнула она на придвигающегося к ней вдоль стены милиционера. — Я за магазин материальную ответственность несу. Ты мне, что ль, в случае взрыва выплачивать будешь?

— Люб, а Люб! — крикнула из толпы еще не оправившаяся от недавнего испуга любопытная бабенка. — Растяжка — это как? Больно, нет?

— Тебе в подробностях или как? Иди сюда, погляжу, как тебе будет на моем месте. Все, граждане, время пошло. Кто делает попытку, стреляем и взрываем со всем содержимым и теми, кто поблизости.

— Ну, ты даешь! — не то с осуждением, не то с восхищением сказал Василий вернувшейся в магазин Любаше. — Мне за заложника не меньше десятки припаяют.

— Припаяют, если поймают. Пока они там соображать будут, что к чему, из подвала выход прямо в склад, а из склада во чисто полюшко.

Любаша зашла за стойку и с трудом открыла вход в подвал.

— Полезай, пока Чикин не заявился. Его растяжкой не напугаешь. Замок снутри откроешь, потом снова закрой. Держи… — Она протянула ему замысловатый ключ. — На два оборота. А то наше мужское население сразу соображает, где что не заперто или не так лежит. На мне, между прочим, материальная ответственность…

Василий начал спускаться в подвал, задержался, посмотрел снизу на Любашу. Снизу она гляделась еще привлекательнее.

— Ключ потом куда?

— А в баньку. Мне там вечером сегодня прибраться надо. С прошлого разу как все было, так и осталось. Погоди… Товар свой забирай, а то эти конфискуют… — Она передала ему рюкзак с продуктами. — Бери, бери, потом рассчитаемся. Чикин уже прибыл. Сейчас начнется освобождение заложников…

Она закрыла за Василием крышку люка и с трудом надвинула на нее тяжелый ящик.

Чикин, выслушав доклад подчиненных и разноголосицу зрительских комментариев, забрал у сержанта мегафон и, откашлявшись, нажимая на каждое слово, стал излагать условия.

— В общем, так… Растяжками ты салажат, которые за мамкину юбку держатся, пугай. Мы тебе тут сейчас такую растяжку устроим, Бен Ладан может отдыхать…

Любаша в это время торопливо приматывала изоляционной лентой портативную телевизионную антенну к банке с консервированным компотом.

— Предлагаю. Заложницу отпускаешь в нетронутом виде, оружие оставляешь на пороге, чтобы все видели, выходишь с высоко поднятыми руками, поворачиваешься спиной и стоишь неподвижно. В случае невыполнения данных условий всю ответственность за возможные последствия ложится на лицо, неподчинившееся приказу. Времени на исполнение — минута. Начинаю обратный отсчет… Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь…

На счете «сорок шесть» из дверей магазина вылетел странный, опутанный проводами и нещадно дымящий предмет и упал прямо у ног Чикина. Тот проворно оттолкнул его ногой в сторону толпы и бросился на землю. Не замедлили приземлиться и его подчиненные. Толпа шарахнулась в сторону. Истошно завизжали бабы. Мужики, не выпуская изо рта дымящих сигарет, уткнулись мордами в траву. И лишь какой-то ничего не понявший пацаненок с интересом смотрел на банку абрикосового компота, к которой были привязаны телевизионная антенна, удлинитель и догорающий коробок спичек.

Любаша тем временем дочитала врученную ей Василием справку, аккуратно сложила ее, спрятала в карман и вышла на крыльцо. Как раз к этому времени, когда деморализованные освободители весело улыбавшейся заложницы рискнули поднять головы, Катерина Тельминова, оправляя задравшуюся юбку, выбиралась из-под груды пустых ящиков, обрушившихся на нее во время спасения, а пацаненок уже освобождал банку компота от примотанной к нему устрашающей атрибутики, во двор вбежал запыхавшийся Домнич.

— Довожу до всеобщего сведения, — громко объявила Любаша. — Благодаря мерам нашей доблестной милиции покупатель Василий Боковиков исчез в неизвестном направлении. Причем задолго до того, как я сама объявила себя заложницей. Объявила, чтобы вам было о чем языки чесать и носом землю рыть. Извиняюсь, конечно, если кто от переживаний в штаны наложил. На этот случай в магазине имеется туалетная бумага. После перерыва прошу подходить без очереди. А сейчас все! Магазин закрыт на обед.

Чикин, ни слова не говоря, поднялся на крыльцо, тяжелой рукой отстранил Любашу, заглядывая во все углы, прошелся по магазину и подсобке, потрогал закрытую дверь запасного выхода и, вернувшись к Любаше, сказал: — Задерживаю за содействие побегу опасного преступника.

— Слыхали? — обратилась Любаша к собравшимся. — Это кто преступник?! Что он сделал такого преступного?! Отморозкам, бандитам, которых он прикармливает… — Ткнула пальцем в подошедшего Домнича. — Ряшки начистил? Так их еще не так надо было! Сами знаете — проходу никому не давали. Сколь они тут понапакостили — вот о ком давно тюрьма плачет. Радоваться, что яйца им прищемил, а из него преступника делают. Это еще разобраться надо, кто преступник, а кто Герой России. Сама справку в руках держала, что Боковикову как Герою России оружие положено иметь и никаких препятствий для охоты и жизни на нашей территории. Он вам шороху теперь наведет, ходить будете и оглядываться.

— Заткнись, дура! — процедил сквозь зубы Домнич. — Последние мозги протрахала? Думай, что несешь!

— Может, ты меня трахал, а? Могу рассказать, как это у тебя получилось. Стометровку до сортира на карачках ровно за двенадцать с половиной минут преодолел. А мой рядом бежал, сочувствовал, извинения просил. Такой у нас, бабоньки, нынче мужик пошел. Нету — плохо, а есть — еще хуже.

Неизвестно откуда с ружьем в руках у крыльца возник Бондарь. Опасливо обойдя сразу закаменевшую лицом Любашу, он подошел к Чикину и что-то зашептал ему на ухо. Чикин удовлетворенно ухмыльнулся, отдал какое-то приказание милиционерам, тут же рванувшим в неизвестном направлении, и вернулся в магазин. Домнич и Бондарь поспешили следом.

Бондарь, забежав за прилавок, так и не смог сдвинуть ящик, закрывавший вход в подвал. Отстранив его, Чикин легко справился с этой задачей и, отмахнувшись от Домнича, в чем-то его увещевавшего, открыл люк.

— Полезай! — приказал он попятившемуся Бондарю. — В случае чего стреляй. Запишем как самозащиту. Или вынужденную защиту законной супруги. Свидетелей полный двор.

— А если он первый? — пролепетал сразу осунувшийся и посеревший от страха Бондарь.

— Нет у него оружия и быть не может, — успокоил его Чикин. — Полезай, полезай!

Он крепко прихватил Бондаря за ворот и, приподняв, опустил в люк. После чего, кряхтя, полез следом.

— Ну а вы, Игорь Кириллович, чего задумались? — поинтересовалась Любаша у склонившегося над люком Домнича.

— Мы с тобой еще поговорим. Узнаешь, как язык распускать. С магазина я тебя, считай, уволил. Пиши заявление по собственному, пока я добрый.

— Во, видели, господин директор?! — сунула фигу Домничу под нос Любаша. — Магазин план выполняет и перевыполняет, замечаний не имеется. А еще говорят, что в ближайшее время вас самого отсюда наладят в места не столь отдаленные. Так что я погожу. Мне еще показания давать.

— Какие показания? Кто говорит?

— Все говорят. Кончается ваша власть. Такое тут понаворотили со своим любимым свекром, долго после ваше дерьмо разгребать придется.

— Ты что тут с Васькой, коньячку хлебнула? Забыла, чем такие выступления кончаются? Могу напомнить.

— Что, как Арсению Павловичу аварию устроите?

— Заткнись! — едва сдерживаясь, прошипел Домнич.

— Вам эта авария еще аукнется. Пятый угол искать будете.

— Считай, что ты в этом углу уже находишься. Там и поговорим.

Люба, ты меня не любишь,

Люба ты меня погубишь… —

запел он, спускаясь в подвал.

Любаша с грохотом захлопнула за ним люк и стала наваливать на него стоявшие поблизости ящики и мешки.

* * *

Перебинтованный, скованный гипсом Кандей неподвижно лежал на больничной койке. Когда ему надоедало глядеть на грязный, в пятнах обвалившейся штукатурки потолок, он закрывал глаза. Но лежать с закрытыми глазами без сна было еще тяжелее. Непрекращающаяся боль в переломанном теле, казалось, усиливалась, сквозь разводы бесформенных пятен наплывало видение мчащейся на него с зажженными фарами машины, а в памяти который уже раз возникал и обрывался смертельный заячий крик Степки Добрецова…

Кандей открыл глаза и увидел над собой лицо Надежды Домнич, смотревшей на него с плохо скрытой ненавистью и брезгливостью.

— Говорить можешь? — спросила она, поняв, что Кандей вполне осознал ее присутствие.

Вместо ответа Кандей снова закрыл глаза.

— Если хочешь жить, отвечать все равно придется, — зазвучал в охраняющей темноте голос Надежды. — Ответишь, окажу помощь. Она тебе сейчас ой как пригодится. Не ответишь или соврешь — останешься свидетелем, которые долго не живут. Соображаешь, о чем я?

Кандей испуганно открыл глаза.

— Значит, соображаешь. Не нужен ты теперь никому. Тому, кто приказ тебе отдавал, не нужен. Ну а тому, кто вас в реку наладил, — тем более. В этот раз у него не совсем сладилось, в следующий — запросто. Тебе теперь ни защититься, ни убежать. А я и с той, и с другой стороной договориться могу, чтобы тебя в покое оставили. При условии честного признания. Все понял?

Кандей попытался сглотнуть застрявший в пересохшем горле комок и, с трудом ворочая языком, просипел: — Чего надо?

— Кто приказал убрать Арсения Павловича с дочкой?

Кандей испуганно смотрел на Надежду и молчал.

— Может, твоя задумка была? Колись, колись!

— Мне без надобности, — выдавил наконец из себя Кандей. — Мне они не мешали.

— Кому мешали?

Кандей снова закрыл глаза.

— Значит, все-таки тебе. Испугался, что девочка все расскажет, — оглушительно звучал в темноте неумолимый голос Надежды.

Пришлось снова возвращаться под пугающую ненависть взгляда Надежды Домнич.

— Я к ней даже пальцем… Она меня в глаза не видала. Чего мне бояться…

— Значит, выполнял приказ? Верно?

— Ну.

— Чей? Чикина? Игоря?

— Их тоже.

— А еще чей? Чей?!

— Отца.

— С каких это пор твой отец приказы стал отдавать?

— Не мой. Юрий Анатольевич.

— Какой Юрий Ана..?

Надежда наконец поняла. Встала. Пошла к выходу. В дверях остановилась, повернулась к Кандею.

— Если соврал… Понял?

— Да пошли вы все!.. — Измученное болью и страхом лицо Кандея перекосила судорога, в уголках глаз заблестели слезы.

Надежда опустила голову и вышла.

От двери едва успел отскочить подслушивающий главный врач. Надежда остановилась, внимательно посмотрела на него, хотела что-то сказать, но передумала. Презрительно усмехнувшись, отвернулась и медленно пошла к выходу по длинному коридору районной больницы.

* * *

Старик Шабалин торопливо шел по деревянному тротуару, направляясь к магазину, в котором, по сообщению семенившего сбоку Шевчука, назревали, а возможно, уже совершились события, которые грозили нарушить все его планы. Главная роль в этих планах теперь отводилась Василию Боковикову, который должен был беспрепятственно отправиться в тайгу, к месту гибели брата, и отыскать оставленную Иваном записку. По правде говоря, он до сих пор сомневался в существовании этого якобы где-то припрятанного умирающим послания. Но чем черт не шутит, вдруг в этой записке тот накарябал, что с ним случилось и из-за чего? Старик был уверен, что наверняка Иван знать ничего не мог, но Ваське и намека могло хватить, чтобы смутный, размытый след превратить в неопровержимую улику и догадаться об истиной цели содеянного. Шабалин до сих пор не мог простить ни себе, ни исполнителям его воли, что так поторопились с Иваном. Очень уж он тогда испугался, что тот вышел на прямой след, а может, уже и отыскал легендарный клад. Были причины для таких догадок, были. И уверенность была, что стоит только руку протянуть… Но опять оборвалась ниточка, которую старик уже считал чуть ли не веревкой, держась за которую, вот-вот доберется до настоящего места. Не в первый раз оборвалась. Незадолго до того он буквально уже нутром почуял, что отобранные им в подельники люди, которым он решился доверить часть своего замысла, начинают терять веру в существование немыслимого богатства, затерянного где-то в глухомани самого дальнего участка окрестной тайги. Пришлось подкинуть им золото Иннокентия, которое тот когда-то кинул к ногам матери. До сих пор он так и не мог понять этого поступка таинственно сгинувшего охотника. Что это было? Жалость? Испытание? Попытка заплатить за молчание? Только очень кстати пригодилась старая истлевшая кожаная рукавица с золотым песком, который пришлось выгребать вместе с трухой рассыпавшегося в руках черепа. Он ни за что не стал бы разыскивать и раскапывать эту страшную для него могилу, если бы почти никогда не подводившее его чутье не подсказывало — рядом золото, совсем рядом, хотя чересчур таинственна, запутана и непонятна последняя тропка к нему, которая к тому же с каждым днем становится все опаснее. И если не поспешить, может статься, кто-то другой опередит их в этом непростом и чересчур затянувшемся поиске…

«Как бы там сейчас Чикин дров не наломал, — ускоряя шаги, раздраженно думал старик. — Не по-умному тот взъелся на Василия из-за всех своих последних неудач. А неудачи просто так подряд не случаются. Значок это. Верный для любого фартового дела значок — не так что-то пошло. Пора карту ломать, другие подходы и решения отыскивать. Зятек-дурачок правильно сообразил — проследить за Васькой надо. До конца проследить, до самого последнего его шажочка. Мужик он настырный, может, на самое место выведет…»

Старик так основательно размышлял о ближайшей судьбе Василия, о том, что неотложно следует предпринять, чтобы эта судьба развернулась в нужном ему направлении, и как бы Чикин сейчас все не испортил, что когда увидел как ни в чем ни бывало идущего ему навстречу Василия с тяжелым рюкзаком на плече, да еще неведомо чему улыбающегося, то так растерялся, что остановился, да так и остался стоять, пока Василий не подошел вплотную.

— Интересная хренотень получается, дядя Петя, — сказал Василий, обращаясь почему-то к Шевчуку. — Перестал твоему хозяину фарт идти. Какую пакость ни придумает, все мимо да мимо. А то и того хужей — своих цеплять начинает. Не боишься вблизи от него находиться? Примета верная — масть не пошла, поворачивай оглобли, пока самому не прилетело.

Слова Василия так совпали с недавними мыслями Шабалина, что тот невольно внутренне напрягся, торопливо отыскивая подходящий ответ.

— Так я, Василий, и ружья-то еще не заряжал, охоту не начинал, — пожевав губами, нашелся он наконец и, сунув свою палку Шевчуку, полез в карман за дорогим, с дарственной надписью портсигаром, который — и это все в поселке хорошо знали — доставал только в особо важных случаях. — Пока только прикидывал, что и как, оценивал обстановку… Угощайся, — протянул он раскрытый портсигар Василию. Василий хмыкнул и достал свою пачку сигарет. Шевчук втиснулся между ними с огоньком — сначала хозяину, потом Василию.

— Ну и как обстановка? Накаляется? — поинтересовался Василий. На его лице еще задержалась тень прежней улыбки, которую Шабалин посчитал за глупую самоуверенность, вызванную, очевидно, какими-то недавними и ему пока еще не ведомыми событиями.

«Это хорошо, — быстро промелькнуло у него в голове. — Осторожность потеряет, на рожон попрет. Что и требовалось доказать. Интересно, что у них там, в магазине, сложилось? Зятек Чикина упредил или тот сам сообразил, в каком направлении действовать? Ладно, герой, похорохорься еще маленько, а потом уже мы будем фигуры расставлять на нужном направлении». Вслух же сказал:

— Какая у нас тут обстановка? В лесу живем, пню молимся, шуму лишнего избегаем, чтобы крутых сторонних ненароком не занесло. Зачем они нам? Можно самим разобраться или договориться по-родственному, по-соседски. Зашел бы сразу ко мне по приезде, как я Аграфене передавал, глядишь, связали бы концы с кончиками. Да и сейчас еще не поздно. Как считаешь?

— Концы отыскать, конечно, требуется. — С лица Василия сползла наконец улыбка. — Невпродых непоняток накопилось. А кончики от них в одно улово. Вот и думаю — не пора ли туда камушек посерьезнее размером запузырить? Глядишь, и всплывет какой-нибудь таймешок кверху брюхом. Или парочка. А то, может, на мыша попробовать? Как считаете, Юрий Анатольевич, пойдет сейчас таймень на мыша или напрасные старания?

— Какие у нас теперь таймени? Если и были когда, давно в низовья подались, подальше от нашей суеты. Чебачишки да окунишки шарашатся, щучка иногда сдуру на живца выпрыгнет. Оскудели мы рыбкой по сравнению с прежними временами. Если порыбалить желание имеется, лучше в другие места подаваться. А у нас время убьешь или ко дну пойдешь. Сам знаешь, река у нас дурная. Сегодня ночью на прижиме лесовоз сверзился, до сих пор сыскать не могут.

— Сам сверзился или помог кто?

— Может, помог, а может, судьба такая. Поперек нее лучше не становиться, все равно по-своему повернет.

— Ну да. Судьба баба серьезная. Представляешь, дядя Петя, сижу я после баньки, отдыхаю, расслабился. Рядышком банка с молоком находится, матушка парного принесла. И что ты думаешь? Прицеливается эта сука, судьба то есть, с тозовки прицеливается и стреляет. Думаешь куда? Правильно, поскольку я живой и здоровый, а молоко — полный шандец. Хотя мы с ним предметы, сам понимаешь, неравноценные по величине. Что обидно, я еще дня не прошло, как появился, никому ни словом, ни делом, а она с тозовки. Спрашивается, на какой предмет? Очень желательно кончик отыскать — что эта судьба подобным образом мне сказать хотела? Отыщется этот кончик, другой неподалеку — кто братишку моего отравил. Правильно я размышляю, как думаешь?

Шабалин низко опустил голову, словно раздумывая над чем-то. Потом забрал у Шевчука свою палку и, боком обойдя не уступившего дорогу Василия, пошел было дальше. Но через несколько шагов остановился, оглянулся и, встретившись взглядом с Василием, сказал: — Я тебе помощь предложить хотел, чтобы по-дурному вразнос все не пошло, кого не положено, не задело. Не желаешь — действуй сам, что получится, того не миновать. А молоко тебе Степка Добрецов разбил. Вспомнил, дурак, как ты его в шипишник голой задницей посадил, вот и не стерпел. Всего и делов — глупость да водка. Судьба бы не промазала. И не промажет.

Старик стукнул палкой по доскам деревянного тротуара, постоял еще несколько секунд в раздумье и, не оглядываясь, пошел дальше.

— Ну да, — сказал Василий зачем-то задержавшемуся рядом Шевчуку. — Судьба хрен промажет. А пока мажет, это еще не судьба, а тонкий намек на толстые обстоятельства. Поживем, дядя Петя, увидим, увидим — разберемся. А когда разберемся, кому как повезет. Как говорил наш старлей: «Кто первым стреляет, не всегда попадает». Ты мне что-то сказать хотел?

— Серуня хромодырый к Арсению Павловичу на подворье направился. Говорит, «хочу с умными людьми посоветоваться». С кем там теперь советоваться? Арсений с дочкой вроде как утоп, хотя кто его знает — утоп или военная хитрость. А поп к Артисту на прием отправился. В самое, можно сказать, неподходящее время. Артист-то вас выручать побежал.

— Кто-кто?

— Артист.

— Ну да?

— Точно. Вы ему, Василий Михайлович, теперь в неарестованном виде требуетесь.

— Интересные дела. Мне он тоже неарестованным нужен. Чтобы отмазаться не успел. Ладно, догоняй своего хозяина. Скажи, разговор у нас с ним еще не окончился.

Шевчук заторопился за Шабалиным.

— Можно сказать, и не начинался, — сам себя поправил Василий и, выбросив недокуренную сигарету, пошел в противоположную сторону.

* * *

Казаки, ведя в поводу лошадей, торопко продвигались по каменистому ложу безымянной таежной речушки, в половодье разливавшейся на сотни саженей, а сейчас ужавшейся и притихшей. Топограф Ильин, бегом догнавший идущих впереди командира отряда и ротмистра, громко обратился к оглянувшемуся на торопливые шаги подъесаулу: — Александр Вениаминович, позвольте, ввиду предстоящего отдыха подняться вон на ту… высотку, обозначить пройденное расстояние. И еще желательно как-нибудь обозвать эту торопящуюся к Угрюму водную артерию. — Ильин показал на слепящую солнечную воду реки. — Это сейчас она шуршит и серебрится, а весной, гляньте, какие камушки ворочает. За увалом, наверное, слышно.

— Не возражаю. Только прихватите с собой двух казаков, Викентий Борисович. Неровен час с хозяином повстречаетесь. Вон они как тут понатоптали. Лошадей силой вести приходится. Поостеречься не помешает.

— Как прикажете. Хотя вполне достаточно и этой охраны. — Ильин поправил висевшую за спиной винтовку. — Казаки и без того измотаны. Впрочем, не возражаю. Насколько понимаю, для нас сейчас не только медведи представляют опасность.

— Опасности наши, господин топограф, множатся не по дням, а по часам, — вмешался ротмистр. — Вы совершенно правы, казаки измотаны. Их основная задача — охрана, а не топографические изыскания. Одного Ивана Рудых вам в напарники более чем достаточно. Поднимайтесь на вашу высотку, он вас догонит. Я ему пока кое-какие дополнительные поручения выдам. Иван! — крикнул он, подзывая замыкавшего цепь отряда хорунжего.

Ильин хотел что-то сказать, раздумал и пошел навстречу спешившему на зов Ивану Рудых. Когда они сошлись, Ильин показал хорунжему на вершину ближайшей сопки. Хорунжий понимающе кивнул и зашагал к поджидавшему его ротмистру, а Ильин, свернув с каменистого ложа реки, почти сразу исчез из виду в густых зарослях прибрежного кустарника.

Караван остановился.

— Привал, ваше благородие? — спросил у начальника отряда ближайший к нему казак. Начальник отряда кивнул головой и подошел к ротмистру, что-то втолковывавшему Ивану Рудых.

— Все понял?

— Так точно, — как-то неуверенно ответил хорунжий и вдруг решился: — По моему понятию, тут дело позакамуристей маленько. Викентий, конечно, мужик непростой, но на такое дело не пойдет. Тут зверюга из наших, из таежников. Хитрован. Третий день скараулить не могу.

— Понятие твое — дело хорошее, а осторожность все-таки не помешает. Сделай, как договорились, а там посмотрим.

— Сделаем, ваше благородие, не сомневайтесь.

Иван свистнул, и тут же, как из-под земли, рядом с ним оказался проводник Оро. Через некоторое время они скрылись в прибрежных зарослях, но пошли почему-то в разные стороны.

— Как хотите, Александр Вениаминович, я согласен с Иваном. Ильин не из тех людей, которые способны на тонкую предательскую игру. Слишком занят своими профессиональными обязанностями и, по-моему, вполне откровенен, говоря о своих убеждениях. Право же, не социалист он, скорее пантеист, язычник. Боготворит окружающую природу. Все здесь ему кажется необычным, таинственным, непонятным. Иногда просто смешон в этом своем преклонении. Они с вашим орочоном понимают друг друга с полунамека…

— Буду рад ошибиться. Но, по-моему, подниматься на эту сопку не имеет никакого смысла. Вы сами говорили, за водоразделом мы сворачиваем в горы. А оттуда наш пройденный путь будет как на ладони.

Преодолев наконец заросли цепкого смолистого стланика, Ильин перевел дух и стал неторопливо подниматься по открытому пространству довольно крутого каменистого склона к вершине. Несколько раз оглядывался, надеясь увидеть догонявшего его Ивана Рудых, но тот почему-то все еще не появлялся. Времени на все про все был двухчасовой отдых отряда, поэтому Ильин не мешкая открыл планшет и, вглядываясь в даль, стал наносить на сетку контуры речных изгибов, продолжил направление увала, отмечая места наиболее приметных вершин и проставляя приблизительные цифры их высот. Он так увлекся работой, что даже не оглянулся на раздавшиеся позади шаги и, считая, что это наконец подошел выделенный ему в сопровождение хорунжий, спросил: — Как, по-твоему, Иван Матвеевич, до того трехглавого гольца верст двадцать или побольше? До сих пор, несмотря на свою солидную практику, ошибаюсь. Высота скрадывает расстояние. Помню, на Байкале…

— Я думаю, Викентий, вам это расстояние теперь ни к чему. Ваш личный поход закончился, а отряду осталось верст пять, не больше. Я не ошибаюсь? По-моему, именно там планируется форсирование водной преграды? Постараемся избавить казачков от трудов неправедных. Золото должно принадлежать народу, а не власти палачей и грабителей. Помнится, совсем недавно вы были с этим безоговорочно согласны.

Ильин медленно, словно нехотя, обернулся. В нескольких шагах, насмешливо глядя на него, сидел на камне Яков Зельдович, руководитель боевой группы эсеров, с которым он был знаком еще по Каинску, куда был сослан из Томска за участие в студенческих волнениях. Ходили слухи, что Зельдович был особо доверенным лицом самого Савинкова и готовил в то время какой-то особо крупный экс на Транссибе. Знакомство у них было скорее шапочное — в маленьком купеческом городишке все ссыльные поневоле вынуждены были общаться и потому неплохо знали друг друга. Но Зельдович, в отличие от большинства товарищей, держался с отчужденным высокомерием и, судя по всему, чувствовал себя птицей особого полета.

Несмотря на тщательную конспирацию, экс не удался. Зельдовича и двоих его подельников, о появлении которых в городке никто не знал, арестовали на явке с полным набором свидетельств о запланированном нападении на какой-то особо охраняемый вагон в каком-то особом составе, торопящемся в Петербург из Владивостока. За подобное полагалась многолетняя каторга или даже смертная казнь, поэтому Ильин был весьма озадачен, встретив Зельдовича через несколько лет на одном из сибирских приисков в качестве весьма по виду благополучного служащего одной из золотопромышленных компаний. На этот раз отношения у них сложились почти товарищеские, и хотя Ильин почти сразу отказался от какого-либо участия в конспиративной революционной работе, которая с большим размахом велась среди приисковых рабочих, они нередко встречались в одних и тех же компаниях, где присутствующие много и путано говорили о будущем России, об исторической неизбежности революции, спорили о методах ее скорейшего воплощения в жизнь. Но когда среди приисковых поползли слухи о формировании отряда для сопровождения большого груза золота по какому-то новому, очень далекому от прежних, традиционных, маршруту, Зельдович неожиданно заявился к Ильину на квартиру и потребовал, чтобы тот под любым предлогом отправился вместе с этим отрядом, причем пообещал содействие в этом его устройстве какого-то весьма значительного чиновника горного департамента. Слова: «вы должны», «это ваш святой революционный долг», «достояние народа», «дело революции» сыпались из него, как горох из прорвавшегося мешка. Судя по всему, Зельдович свято верил в их неотразимую гипнотизирующую силу, иначе не был бы так многословен, напорист и уверен в безоговорочном согласии Ильина с его доводами. Категорический отказ Ильина неприятно его поразил и выбил из колеи заранее заготовленных аргументов.

— Я вас не понял, товарищ Викентий, — заговорил он наконец после непростительно затянувшейся паузы. — Вы отказываетесь принять реальное участие в деле нашей революции?

— Вы считаете, что это революция, а я нахожу, что это обыкновенный грабеж, в котором безвинно пострадает немало людей. С удовольствием пойду с этим отрядом, если меня туда, конечно, возьмут. Маршрут, судя по всему, пройдет по сплошному белому пятну. Давно мечтал побывать на этом таинственном плато, у меня собрано о нем столько удивительных свидетельств… Маршрут сложнейший, вы даже представить себе не можете всех его трудностей и опасностей и хотите, чтобы я помогал… Простите, это не просто безнравственно, это преступно. Так революционеры не поступают. Не должны поступать.

Зельдович долго смотрел на него сузившимися от ненависти немигающими глазами. Потом тихо сказал:

— Чистоплюй, прогнивший насквозь интеллигент. Если думаете, что революция делается чистенькими ручками, а не руками, которые будут по локоть в крови, то вы просто дурак. О своем отказе вы еще не раз пожалеете.

За несколько дней преследования отряда Зельдович зарос густой щетиной, лицо его опухло от укусов мошки, а глаза покраснели и слезились от постоянного недосыпа. В большом не по росту пальто, туго подпоясанном широким ремнем, в старой потрепанной шляпе, к которой неумело была пришита сетка накомарника, он мало походил сейчас на стройного, всегда строго и опрятно одетого чиновника горного ведомства, каким привык его видеть Ильин в последнее время. Видимо, нелегко давался преследователям путь по таежной неведомой глухомани в ожидании подходящего момента для нападения. Теперь, судя по всему, момент был выбран и скоро с обеих сторон раздадутся выстрелы…

— Вы ошиблись, Зельдович, — стараясь сохранить спокойствие, громко сказал Ильин, надеясь, что посланный для сопровождения хорунжий его услышит. — Мы вовсе не собираемся переходить на ту сторону реки…

— Напрасно повышаете голос, Ильин. Мои люди держат под прицелом каждый камушек на этой дурацкой горке, которую вы выбрали для свой рекогносцировки. Так что, если этот ваш Иван Матвеевич действительно существует, можете временно забыть о его существовании. И еще — не пытайтесь ввести меня в заблуждение. Наш человек в отряде сообщил, что переправляться казачки будут за ближайшей шиверой. Или шиверой? Миша, как правильно? Шиверой или шиверой?

Из-за камня, у которого сидел Зельдович, вышел огромный рыжебородый мужик с тяжелой зверовой винтовкой наперевес.

— Шиверой, товарищ Яков, — сообщил он и, радостно улыбаясь, добавил: — Начнут переправляться, мы их с двух сторон, как рябков, пощелкаем. Самое подходящее место. Надоело уже скрадом идти. Я бы их еще третьего дня…

— Помолчи, Миша. Судя по всему, товарищ Ильин не одобряет предстоящего боевого контакта со слугами царя и отечества. Я его не осуждаю. Мы за свободу убеждений и поступков. Все просто. Если он делает наш выбор — он с нами. Делает против — будем считать врагом с соответствующими для него последствиями. Захочет остаться в стороне — что ж, его право, не будем возражать. Но только с одним условием — он нам сейчас вразумительно объяснит, почему отряд движется не в первоначальном направлении. И куда он движется. Если вы каким-то образом разузнали, как и где можно преодолеть хребет, я не прочь располагать этими сведениями. Это намного сократит нам путь к китайской границе. Возвращаться в исходную точку не имеет смысла, там нас уже с нетерпением поджидают. Дать вам подняться в горы?.. Опасно. Очень опасно. Золото могут спрятать и уйти налегке. Итак, каков же ваш выбор, товарищ Ильин? Или господин Ильин?

Ильин молчал. Винтовка, которую он снял, приступив к работе, стояла рядом. Мысли путались, отыскивая выход.

«Если Зельдович не блефует и их действительно здесь несколько человек, винтовка бесполезна. Хотя вряд ли они будут стрелять — казаки услышат, поднимется тревога. Значит, стрелять не будут. Или все-таки будут? Если я выстрелю первый — будут! И мне конец! Засаду устроили на месте будущей переправы, следовательно, все их основные силы там. Если начнут стрелять, эффект внезапности пропадет, и тогда у них все сорвется. Если стрелять не будут, есть шанс. Где же Иван? Все! Надо бежать!»

Ильин решился.

— Если вы ознакомитесь с моей самодельной картой, — сказал он, протягивая планшет Зельдовичу, — то увидите, что наш вчерашний и сегодняшний путь шел вдоль реки с выходом вот к этому отрогу Акиткана… — Он наугад ткнул пальцем в планшет и увидел, что Зельдович заинтересованно приподнялся, а затем направился к нему. Он улыбался, очевидно, посчитав слова Ильина за согласие к сотрудничеству. Когда он подошел вплотную и наклонился над планшетом, Ильин заученным когда-то в студенческие годы приемом потянул его к себе и, упав на спину, перекинул оказавшееся неожиданно легким тело Зельдовича через себя. Зельдович шумно покатился под откос, а Ильин, не забыв прихватить планшет и винтовку, побежал в ту же сторону, пытаясь на тот случай, если стрелять все-таки начнут, передвигаться зигзагами. Бежал недолго. Выскочивший из засады китаец в прыжке ударил его ногой в бок. Ильин так и не понял, что его ударило, почему он взлетел в воздух и падает с каменистого уступа вниз головой на упругие ветви стланика. Стланик, который он недавно проклинал, пробираясь сквозь него к вершине, спас его. Спружинившие ветки смягчили удар о землю, и хотя сознание на несколько минут покинуло неподвижное тело Ильина, но даже со стороны было видно, что падение несмертельно и топограф скоро очнется. Иван Рудых тем временем связывал сыромятным ремнем заломленные за спину руки лежавшего ничком после удара прикладом по затылку огромного рыжебородого мужика, а орочон броском аркана достал взвизгнувшего от злости китайца и, дернув аркан на себя, прервал очередной фантастический прыжок бритоголового хунхуза. Ударившись всем телом об острые камни, тот дернулся несколько раз и неподвижно застыл, глядя в чужое низкое северное небо мертвыми раскосыми глазами. Зельдович тем временем приподнялся и, мотая ушибленной головой, пытался осмыслить случившееся. Сообразив, что к чему, потянулся к кобуре револьвера, закрепленной на подпоясывающем нелепое пальто ремне, но подоспевший Оро осторожно отвел его руку, достал из кобуры револьвер и тихо сказал: — Ты плохо стреляешь, я хорошо стреляю. Лучше живой бурундук, чем дохлая собака.

Ильин наконец поднялся на ноги и, морщась от боли, сказал подошедшему Ивану:

— Я правильно рассчитал, что стрелять они не будут. Надо срочно предупредить… Остальные устроили засаду в том месте, где мы хотели переходить реку.

Их появление на биваке мгновенно подняло на ноги весь отряд. Первым, гордо водрузив за спину свой трофей — большое зверовое ружье, шел орочон, ведя, как лошадь на поводу, спеленатого арканом огромного рыжебородого мужика. Следом шел Иван Рудых, взвалив на плечо категорически отказавшегося идти Зельдовича, тоже крепко связанного по рукам и ногам. Замыкал процессию прихрамывающий Ильин. Щеку его наискось пересекала кровавая царапина.

— В ружье! Тревога! В ружье! — проходя мимо толпившихся казаков, громко и строго повторял хорунжий и, остановившись перед командиром отряда, осторожно опустил на землю своего пленника.

— Ого, какие у нас интересные гости, — без тени улыбки сказал подошедший ротмистр, разглядев лицо Зельдовича. — Давненько, давненько мы с вами не видались Яков Романович. Интересно будет побеседовать на тему, как вы оказались в местах столь отдаленных от бурных революционных событий?

Иван Рудых тем временем что-то оживленно рассказывал командиру отряда, показывая рукой в направлении уже недалеких гор Акитканского хребта.

— Мне будет не менее интересно узнать, почему ротмистр Воскобойников, вместо того чтобы преследовать врагов царя и отечества, путешествует по таежным дебрям. Не подались ли вы в золотоискатели, Николай Александрович? — подхватив иронический тон ротмистра и выдавив из себя улыбку, проскрипел Зельдович, пытаясь пошевелить затекшими связанными руками.

— Развязать! — приказал ротмистр стоявшему поблизости казаку, и пока тот возился с узлами, внимательно прислушивался к тому, что рассказывал Рудых командиру отряда.

— В золотоискатели, говорите? — снова повернулся он к развязанному наконец Зельдовичу. — Почему бы нет? Такой самородочек, как вы, Зельдович, дорогого стоит. Надеюсь, вы хорошо понимаете, что арестованы за вооруженное нападение на военный конвой. За это вы, безусловно, должны отправиться под суд, но тащить вас за собой в неизвестность и трудности нам не имеет ни малейшего смысла. У нас каждый сухарь на счету, а забота о вашей охране, боюсь, будет непосильна для усталых и очень озлобленных на ваших товарищей казаков. Мы уже потеряли двоих. Такое не прощается. Сорветесь где-нибудь в расщелину, завязнете в болоте, утонете при переправе… Да мало ли еще что. Советую оценить ситуацию как можно реалистичнее. Времени у нас в обрез. Вы отвечаете всего на два вопроса. Кто ваш человек в нашем отряде и кто из Горного департамента санкционировал доставку груза по столь необычному маршруту?

— Вы слишком преувеличиваете мою роль в происходящих событиях, господин ротмистр, — нашел наконец силы насмешливо улыбнуться Зельдович. — Я всего-навсего рядовой исполнитель решений комитета и знаю, поверьте, не намного больше вашего. Смерти я не боюсь. В нашей борьбе каждый из нас готов к ней как к неизбежности. Можете меня расстрелять, можете утопить — выбирайте сами, что сподручнее вашим палачам. Больше я вам не скажу ни слова.

— Зачем такие крайности? — побледнев от едва сдерживаемого гнева, тихо сказал ротмистр. — Одно ваше присутствие в шайке говорит о многом. Круг ваших друзей в департаменте известен. Он весьма невелик, так что вычислим без труда. О засаде, благодаря опять-таки вам, мы предупреждены, за что особая благодарность. А ваш шпион вряд ли сейчас надеется на героическое молчание свалявшего дурака соратника и наверняка постарается исчезнуть в самое ближайшее время. Ну, что я говорил, — добавил он, увидев верхового, отделившегося от группы казаков и погнавшего коня сначала по отмели, а потом свернувшего к устью впадавшего в реку ручья, очевидно, намереваясь по песчаной косе уйти за ближайший поворот берега. Иван Рудых сорвал с плеча винтовку и торопливо прицелился. Чей-то выстрел опередил его. Всадник сник к шее коня и стал медленно сползать с седла. Обученный конь остановился и, осторожно переступая ногами, мотал головой, стараясь освободиться от натянувшихся поводьев, которые еще крепко держал свалившийся на землю предатель. Несколько казаков побежали к убитому.

— Кто? — спросил ротмистр опустившего ружье хорунжего.

— Вахмистр Вальков, — ответил тот и зло сплюнул в сторону. — Виноват, ваше благородие. Были у меня насчет его сомненья, верить не хотелось. Казак, а заразы не уберегся.

— Я спрашиваю, кто стрелял? — В голосе ротмистра звучало неприкрытое раздражение.

— Моя стрелял, — отозвался из группы расступившихся казаков орочон Оро. — Хороший винтовка, — ласково погладил он свой недавний трофей. — Думал, казаки стрелять будут, лошадь убьют. Зачем лошадь убивать? Идти долго, кушать надо будет.

— Неудачный у нас с вами сегодня день, господин ротмистр, — снова ухмыльнулся Зельдович.

— У вас — да, — резко повернулся к нему ротмистр. — Почему у меня?

— Не у вас лично, у всех. Отряд окружен, силы нападающих значительно превосходят ваши весьма ограниченные возможности. Кроме того, у нас цель, а у казачков ваших что? Присяга? Смешно. Присягать надо будущему, а не прошлому. Вы были обречены с самого начала.

— Хороните себя, Зельдович, нас еще хоронить рано. Вы, кажется, что-то хотели сказать? — спросил ротмистр подошедшего Ильина.

— Мне тут кое-что пришло в голову, — обратился Ильин не к ротмистру, а к командиру отряда. — Сверху я разглядел то, что мы могли не заметить. Прошли бы рядом и не разглядели.

Мысли подъесаула были заняты предстоящим столкновением с бандой, и он поначалу без внимания отнесся к словам Ильина.

— О чем вы? — небрежно переспросил он.

Ильин раскрыл планшет.

— Мы планировали свернуть в горы с того берега. На месте единственно возможной здесь переправы. Поэтому они нас там ждут.

— Все это нам известно, — перебил ротмистр. — Что вы предлагаете? Что вы там наверху разглядели?

— Вот здесь… — Ильин показал пальцем на планшете. — Буквально в полуверсте распадок. Ручей в нем, видимо, пересох, мы бы прошли мимо, не заметив: скальное обнажение, нагромождение камней, завалы плавника — первобытный хаос. Но сверху хорошо видно, что распадок поворачивает отсюда под прямым углом — в местах тектонических разломов такое иногда случается.

— Интересно, — сказал командир отряда, склоняясь над картой. Подошел Иван Рудых, внимательно рассматривал рисунок ротмистр.

Зельдович сделал было шаг в сторону, но, наткнувшись на настороженный взгляд орочона, вернулся на прежнее место.

— По распадку мы выйдем к реке версты на три выше, переждем, пока им надоест нас ждать, кинутся на поиски. Мы спокойно переправляемся и уходим в горы. Безо всякой стрельбы и ненужных жертв.

— А если они тоже разглядели этот распадок? — пробормотал ротмистр, не отводя взгляда от карты. — Тогда он превращается в капкан, из которого нам уже не выбраться.

— Ваше благородие, — вмешался Иван Рудых. — Я с двумя казачками слётаю по-быстрому. Проверим, что и как. Ежели все тихо, выступайте следом.

— Ежели тихо, этим путем пойдет половина отряда с грузом, — решил подъесаул. — Дожидать, пока они нас отыскивать кинутся, не будем. Судя по всему, они и на том, и на этом берегу поджидают. Вторая половина отряда переправится прямо здесь, обойдем по увалу, коней в закрадку и по-пластунски им в тыл, чего они, конечно, не ожидают. Неожиданность уравновесит силы. У ребят давно уже руки чешутся, пускай отведут душу. Полагаю, после такого демарша они серьезно задумаются стоит ли им продолжать преследование.

— Всыпим им по первое число и продемонстрируем, что уходим в горы. Они либо кинутся преследовать, что вряд ли, либо повернут восвояси. После чего вторая часть отряда спокойно переправляется, присоединяется к нам, и все вместе продолжаем движение к таинственному перевалу, — подвел итог ротмистр.

— Не к вам, а к нам, — поправил подъесаул. — Извольте, Николай Александрович, принять командование основным отрядом с грузом. Бой возглавлю лично. Вам задача более важная и ответственная — сберечь людей и груз.

— Вынужден подчиниться. Хотя не без сожаления. А что, если они все-таки знают про распадок?

— Так и так вступать в драку. Только на гораздо худшей позиции. Давай, Иван! — кивнул он хорунжему, который был уже наготове. — Часа хватит?

— За глаза, ваше благородие. Не знают они ни хрена. Вон тот рыжий каторжник обещался нас на переправе, как рябков, перещелкать. Значит, там и дожидают.

Сотник с двумя казаками скорой рысью погнали по отмели вверх. Командир отошел к казакам, отдавая приказания. Орочон опустился на гальку и закурил трубку. Ротмистр отвел в сторону Ильина и, глядя в сторону, сказал:

— Должен попросить у вас прощения. Все-таки согласитесь, что мои подозрения были не лишены оснований. Останемся живы, буду ходатайствовать о снятии вас с поднадзорности. А вас… — Он резко развернулся к Зельдовичу. — С удовольствием расстрелял бы на месте. Чтобы не пакостили больше нашей России. Сколько еще вас и вам подобных ей терпеть?! А она, как блаженная, терпит и прощает, прощает и терпит. И не ведает, чем это терпение обернуться может. Как верный слуга отечества тоже терплю. Терплю, но не прощаю. Лично пачкать руки не буду. С вами ваши друзья-душегубы расправятся. Будете дожидаться здесь их возвращения. Если мы благополучно все преодолеем, в чем у меня ни малейших сомнений, винить в этом они будут только вас. Оро! — окликнул он невозмутимо сосущего трубку орочона. — Привяжи и того, и другого вон к тому топляку. Чтобы издалека видели. Пусть дожидаются своего революционного трибунала.

— Однако могут хозяина дождаться, — сказал, поднимаясь, Оро. — Он здесь маленько любит ходить туда-сюда.

— Очень хорошо. Тогда это будет не революционный трибунал, а Божий.

— Тогда это будет беззаконие, Николай Александрович, — вмешался Ильин. Их вину должен определить суд.

— По законам военного положения, которое они нам навязали, Викентий Борисович, сейчас здесь я судья и суд. Эта обязанность возложена на меня Государем и присягой, которую эти государственные преступники почитают пустым звуком, поскольку ничего святого в их поганых интернациональных душонках давно уже не осталось.

Отряд разделился надвое. Часть казаков налегке готовилась к переправе через реку. Проверяли оружие, подтягивали подпруги, кое-кто уже разделся до исподнего, а кто-то и догола, не желая оказаться на берегу в мокром обмундировании. Другие поили и загружали переметными сумками лошадей, проверяли, как закреплен груз, смазывали дегтем сапоги и лица. В распадке — это не в продуваемой ветерком долине реки, мошка поедом заедает.

— Это золото, Ильин, могло послужить делу революции, будущей счастливой для всех жизни. А теперь оно либо сгинет бесследно, что всего вероятнее, либо будет служить самодержавию и угнетению народа, — громко говорил Зельдович, которому Оро снова связывал руки. Ильин стоял неподалеку, низко опустив голову.

— Вы хотели избежать жертв, теперь они увеличатся многократно. Это цена вашего предательства. Будете помнить об этом всю свою оставшуюся жизнь! — выкрикивал Зельдович, которого орочон повел ко второму пленнику, неподвижно сидящему на берегу, у груды вынесенного половодьем плавника. Казаки, то и дело проходившие или пробегавшие мимо, отпускали по его адресу злобные или насмешливые реплики, на каждую из которых мужик отвечал неразборчивым утробным ворчанием и звериным оскалом крупных желтых зубов.

Ильин вдруг сорвался с места и пошел рядом с Зельдовичем.

— Как вы не понимаете, Зельдович? Почему этого никто, никто не хочет понять? Мы все время живем в состоянии вражды. Вражды с обстоятельствами, с природой, друг с другом. Зачем эта всеобщая ненависть? Можно мирно и спокойно устроить прекрасную жизнь для всех. Для этого не нужны революционные перевороты, эксы, политические убийства. Жизнь ведь, в сущности, прекрасна, и мы, только мы сами превращаем ее в ад.

Казаки, переправлявшиеся на другой берег, с гиканьем и смехом заводили коней в стремительную ледяную воду, быстро сносимые течением, плыли рядом с конями, выбираясь на берег, отводили коней подальше от воды, одевались…

— Вы не предатель, Ильин. Вы просто дурак! — выкрикнул Зельдович вслед уходящему со вторым отрядом Ильину.

Орочон крепко привязал пленников к стволу огромной, вывороченной когда-то половодьем, ошкуренной временем и водой лиственницы, и скоро на опустевшем пространстве берега пленники остались в одиночестве.

* * *

Несмотря на то что «ленд-крузер» был забрызган дорожной грязью чуть ли не по самую крышу, выглядел он на улицах поселка настолько непривычно и неуместно, что редкие прохожие останавливались и подолгу смотрели ему вслед. Проехать на такой дорогой машине полторы сотни километров по здешнему бездорожью мог только человек, которого цена и сохранность этого навороченного заморского чудища или волновали очень мало, или не волновали совсем. Продвигалась машина по заляпанным лужами улочкам неуверенно, видимо, сидящий за рулем оказался в этих местах впервые, ориентировался вприглядку и даже остановился на перекрестке, чтобы расспросить разинувшего рот мальчишку. Тот не сразу уразумел, чего от него добиваются, и лишь после целой серии наводящих вопросов показал рукой в направлении, которое путешественники уже преодолели. С трудом развернувшись, «ленд-крузер» двинулся назад, свернул в проулок и наконец оказался перед распахнутыми воротами копзверпромхозовского двора, который, очевидно, и был конечной целью нелегкого путешествия. Остановившись вплотную к высокому крыльцу конторы, машина одновременно ощетинилась всеми открывшимися дверцами, и из нее вышел Сергей Проценко с тремя сопровождавшими его не то телохранителями, не то нанятыми в поездку боевыми единицами, четко осознающими свою силу и почти неограниченные возможности. Во всяком случае, мужики, оказавшиеся в это время по разным надобностям во дворе и теперь медленно подтягивающиеся к месту высадки десанта, сразу почуяли очень серьезную опасность, исходившую от каждого из покинувших машину. Те, оглядываясь, стояли у крыльца и дружно рассмеялись какому-то замечанию, высказанному руководителем явно по поводу окружающего антуража и глазевших на них аборигенов. Наконец, один из них обратился к самому ближнему из любопытствующих:

— Уважаемый, не могли бы вы сообщить своему руководству, что делегация для переговоров на высшем уровне прибыла и томится в ожидании положенного в таких случаях хлеба с солью и соответствующих напитков.

— Так это… Не подвезли еще, — вмешался один из местных балагуров, выручая явно растерявшегося и не знающего что ответить «уважаемого».

— Кого не подвезли? — удивился Проценко.

— Так хлеб не подвезли. У нас его только после обеда доставляют. За солью тоже неблизко бежать. А если Игорем Кирилловичем интересуетесь, то у него сейчас ЧП.

— ЧП районного масштаба, — хмыкнул Проценко. — Если не секрет, изложите подробнее. Надеюсь, он еще жив?

— Пока живой, — не унимался балагур. — Нашего Игорька шапкой не накроешь, бабой не напугаешь. А тут впросак залетел.

— На складе сейчас запертый находится, — решил пояснить первый спрошенный.

— За что же его так? — сквозь зубы поинтересовался один из прибывших, по виду наиболее опасный из четверки.

— Так это… Бабе дорогу перебежать — легче ежика рожать. Вперед колючками. А с нашей Любашей вообще не сваришь каши. На Бондаре обожглась, теперь всех мужиков за пустое место держит. По этому поводу всегда в повышенной боевой готовности.

— Ясно, что ничего не ясно, — резюмировал Проценко. — Спасибо, друг, очень ярко изложил перипетии здешней внутриполитической жизни. Как, по-твоему, стоит его сегодня дожидаться?

— А вы в кабинет проходите, — предложил появившийся на крыльце главный бухгалтер, мгновенно оценивший ранг прибывших. — Там уже священнослужитель дожидается. Поэтому непременно в скором времени прибудет.

Связи между ожидающим «священнослужителем» и скорым прибытием запертого на складе директора коопзверпромхоза никто не уловил, но Проценко, чему-то довольно усмехнувшись, кивнул головой:

— Пошли!

Все четверо, поднялись на крыльцо и скрылись в конторе.

— Артист на подмогу вызвал, — догадался кто-то из егерей и смачно сплюнул. — Серьезные вертухаи. Крепко его Василий напугал.

— Будет нам теперь всем кузькина мать в сарафане, — хмуро спрогнозировал другой.

— А мы тут с какого боку? — посерьезнел балагур.

— Какой рекой плыть, такую воду и пить, — отозвался еще один из подтянувшихся к крыльцу мужиков.

— Попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй, — глубокомысленно подвел итог разговору главный бухгалтер и скрылся в конторе.

Человек, не знакомый с отцом Андреем, ни за что не угадал бы сейчас в нем священника. Старые, вытертые на коленях до белизны джинсы, такая же старая джинсовая куртка. Густые длинные волосы забраны на затылке в пучок. Он с интересом рассматривал висевшую на стене в кабинете Домнича довольно удачно выполненную кем-то от руки карту охотничьих угодий района, когда в кабинет вошли Проценко и трое его сопровождающих.

— Не зря говорят — мир тесен, — прямо с порога начал Проценко. — Если уж в Сибири-матушке не разойтись, можно сказать, в самой таежной глухомани, чего уж тогда говорить о европах и америках. В прошлом году, мужики, заруливаю совершенно случайно в какой-то задрипанный городишко в штате… забыл уже… Кажется, Массачусетс, захожу купить сигарет в такую же задрипанную забегаловку и — полный отпад. Какой-то старый еврей на чистейшем русском спрашивает: «Сергей Александрович, вас каким сюда ветром занесло?» Еле вспомнил, что он в нашем бывшем институте ВЦ раскручивал. Так что боюсь показаться неоригинальным, задавая тот же самый вопрос: — Каким ветром, Андрюша? Неужели в наказание за проповедь на паперти моего игрового центра? Если так, извини. В самое ближайшее время приму меры. Не стесняйся. Где бы ты желал получить приход? Я слышал, Марина категорически отказалась следовать примеру жен декабристов. И совершенно правильно поступила. Одна дорога сюда чего стоит. Сколько раз мы чуть в реку не сыграли?

— Одного бы хватило, — хмуро отозвался тот, что сидел за рулем.

— Не место тебе здесь, Андрюша, не место. С твоим образованием, с твоей самоотверженностью — ей-богу, не подберу другого слова, — с твоей истовостью, честностью, душевной чистотой, проповедовать слово Божие здешним пингвинам — это же пустая трата времени. Такое уже было, кажется. Какой-то святой — не наш, не хмурься, ихний — уже проповедовал не то пингвинам, не то папуасам. Закончился этот эксперимент весьма печально. Они его съели. Предварительно зажарив. Значит, это были не пингвины.

Кто-то из сопровождающих хохотнул.

— Мне кажется, ты готовил этот экспромт всю неблизкую дорогу сюда, — спокойно сказал отец Андрей.

— Ты по-прежнему меня недооцениваешь. Слышал, конечно, что ты отбыл в места не столь отдаленные, но что именно сюда, даже в уме не держал. Тут, по-моему, и церквей сроду-то не было. И еще сто лет они тут не нужны будут. Слишком здешние каторжные места от неба далеко, а от Бога еще дальше. Я предварительно ознакомился со здешней статистикой. Жуть! Пять-шесть поколений, начисто отравленных фартом, золотишком и водярой. Да еще почти полной безнаказанностью по причине отдаленности и бездорожья. Представляешь, что вырастет из здешних детишек? Это же готовые кадры для всемирного криминала.

— Не за кадрами ли ты сюда наведался? — спросил отец Андрей.

— Боже упаси! Этого добра и в городе навалом. Ехал сюда и всю дорогу сомневался — не выйдет ли мне эта поездка боком?

Проценко отошел наконец от отца Андрея и уселся в руководящее кресло Домнича. Сопровождение расселось на стульях у стены. Отец Андрей засомневался было — не уйти ли, но, подумав, сел на стул у противоположной стены. В кабинет заглянул главный бухгалтер, оценил обстановку, сказал: — Открыли. Сейчас прибудет. — И исчез.

— Не исключаю, что ты уже немного огляделся и кое-что уразумел. Так? — решил продолжить прерванный было разговор Проценко.

— Естественно, — согласился отец Андрей.

— И как же ты оцениваешь перспективы своего пребывания в этой стремительно деградирующей Тмутаракани?

— Думаю, что меня все-таки не съедят.

— Как знать, как знать. По слухам, до меня дошедшим, обстановка в здешней местности предельно нездоровая. Я бы даже сказал, опасная. Кстати, за примером далеко ходить не надо. Ночью, говорят, авария была страшенная. Кто говорит — случай, другие далеко не так оптимистичны. Ты не в курсе, сколько там человек накрылось? Тебе ведь их отпевать придется. Хотя вряд ли. Религиозные изыски для здешней публики, как пятое колесо телеге. Наверняка предпочтут лишний ящик сорокаградусного суррогата для скорейшего пополнения рядов почивших в бозе.

Серьезно, Андрей. Я сюда ненадолго. У мужиков тут дела, а я через денек-другой в обратном направлении. Собирайся, прихвачу. Места в машине много, дорога длинная. Поговорим о жизни, вспомним наше славное совковое прошлое, когда мы дружно коптили небо на поприще никому не нужных научных изысканий. Не знаю, как ты, а я иногда вспоминаю нашу молодость с ностальгией. Как это не покажется странным кому-то, но счастливые моменты в ней были. Были, были! Согласен?

— Смотря что называть счастьем.

— Хотя бы то, что мы прекрасно и спокойно спали по ночам. И ничего не боялись. Согласись, это дорогого стоит.

— Соглашусь.

— Ну вот, хоть в этом мы достигли взаимопонимания. Значит, тоже плохо спится?

— Неважно.

— Боишься?

— Боюсь.

— Угрожают?

— Угрожают. Но не мне.

— Интересно. А кому?

— Хорошим людям.

— Здесь что, есть такие?

— Конечно.

— Интересно. Погоди, погоди. Ты пришел в этот кабинет, чтобы…

— Чтобы попросить оставить в покое этих людей.

— Они действительно хорошие люди? Ты в этом совершенно уверен? Может, еще не успел разобраться за столь короткое время? Тут ведь ошибиться, кто, куда, зачем и почему — раз плюнуть. А копнешь поглубже, такие залежи открываются, Фрейд отдыхает. Хочешь один пример, пока хозяин кабинета отсутствует? Не возражаешь?

— Не возражаю. Хотя, признаюсь, удивлен. Откуда такая информированность в сфере, весьма далекой от твоих коммерческих интересов?

— Ну, сфера моих коммерческих интересов весьма обширна, и, если не возражаешь, будем считать ее коммерческой тайной. А где интересы, там должна быть информация. По возможности полная. Привожу обещанный пример как наиболее типичный для места, где богом населения испокон был случай. Фарт! Надеюсь, ты в курсе, что это такое?

— Догадываюсь.

— Не монотонный повседневный труд, не накапливание по крохам, по кусочкам благополучия, не наследственные из поколения в поколение сбережения, забота о будущих детях, о процветании родного государства, края, любимого райцентра, а постоянная, наследственная, я бы сказал, тупая, надежда на случай. На возможность сразу и необыкновенно разбогатеть. Разбогатеть, конечно, по местным меркам. Настрелять за сезон несколько десятков соболей, намыть полные карманы золотого песка, подкараулить, подстрелить и ограбить удачливого старателя или китайца-спиртоноса, найти золотую жилу. Что еще?

— Отыскать клад.

— Почему бы и нет. Хотя какие здесь клады? Ладно, неважно. Ты понял. Все это называется здесь фартом. С надеждой на него рождаются, поисками его живут. Иногда кому-нибудь действительно выпадает счастливый случай, после которого воодушевление местного населения достигает очередного апогея. Потому что каждый счастливый случай — это точка опоры их жизненной философии: мол, рано или поздно и мне повезет. Но вот незадача — каждое везение — это всего лишь случай. Легкая добыча, легкие деньги. Поэтому деньги уходят так же легко, как пришли, а счастливый случай — птичка редкая и осторожная, в одни и те же руки старается не попадаться. Отсюда пьяная тоска, постоянные раздражение, злоба, зависть к более удачливым добытчикам фарта. И неизбежный конец — то ли от пьяного угара, то ли от случая со знаком минус, неизбежного спутника знака плюс. Заметь, здесь никто никогда не умирал от счастливой старости. В основном трагически погибали. И вот тебе иллюстрация. Жила здесь некогда большая семья потомственных охотников. Не то Боковых, не то Боковиковых — не слыхал? Все здешние уроженцы, но когда-то снялись и уехали в город за лучшей, как говорится, долей. В городе жизнь не то чтобы не сложилась, скорее, не соответствовала их природным склонностям. Поэтому, когда здесь начался соболиный бум, шум от которого пошел по всей Руси великой, они снова подались в родные места. Мать, отец, три сына и больная горбатенькая сестренка, жертва неумеренного употребления главой семейства горячительных напитков. Но это так, к слову. Констатация факта, что уже до приезда сюда не все было благополучно в этом благородном семействе. Суть не в этом. К тому времени старший сын окончил охотоведческий техникум, средний учился в университете на математическом факультете — говорят, подавал большие надежды, младший еще смотрел в рот отцу, учился через пень-колоду, а по окончании здешней десятилетки из тайги почти не вылезал, обещая стать неординарным даже для здешних мест хищником, из тех, кто никого и ничего не боится, для которых не писаны законы, которые не хотят и не умеют проигрывать, для которых риск и фарт становятся образом и смыслом жизни.

Семье выделяют один из лучших охотничьих участков. Правда, в то время он был не лучшим, а неизвестным, поскольку был самым дальним и находился в местах, где до них никто не охотился. Тут-то и появляется на сцене его величество фарт. В первый же год батя со старшим сыном добывают столько «мягкого золота» всех сортов и видов, сколько все коопзверпромхозовские егеря вместе взятые. Ну, возможно, я несколько преувеличиваю, но эффект результата для окружающих был равен шоку. Батя на радостях пьет всю зиму, весной выдергивает из университета будущего математика, забирает в тайгу старшего и младшего, они окончательно обустраивают свой участок и осенью, выражаясь языком местной районной газеты, «перекрывают свои выдающиеся прошлогодние показатели». Батя снова «гуляет», сынки ходят по поселку королями. Старшего женят на местной красавице, средний окончательно забрасывает учебу и в пристрастии к спиртному старается не отставать от отца. Младший же, в силу задиристости и неуемности характера, то и дело ввязывается в истории сначала полукриминального, а потом и полностью криминального характера. Короче. Фарт заканчивается. У отца по пьяни инсульт. Средний, тоже по пьяни, замерзает в тайге. Младший после армии ввязывается в какую-то темную историю и оказывается в тюрьме. Говорят, на днях освободился, но, скорее всего, ненадолго. Старший, правда, еще до этого, выпал из обоймы — не пьет, любит жену и детей, с охотой завязал, устроился инспектором рыбнадзора. Не то ума хватило, не то, как говорят, заболел — подцепил в тайге непонятную заразу. И превратился в здешнюю персону нон-грата, как в поселке, так и у обломков своей семьи, то есть у матери и младшего. Не жалуют тут отступников от местных традиций. Вот так вот и перестала существовать большая, дружная, работящая и, может быть, по-своему незаурядная семья. Ее погубил фарт.

— Ты забыл еще об одном члене семьи.

— Разве? О ком?

— О больной девочке.

— А… Ну, это уже по твоей части. Не то блаженная, не то сумасшедшая. В общем, куда-то исчезла. Где, что, как — ей-богу, не в курсе. Данная информация вне сферы моих интересов.

— А какой твой интерес в только что рассказанной истории?

— Никакой. Честное слово, никакой. Выудил из общего объема предоставленной информации. Показалось забавным.

— Забавным?

— Не придирайся к словам. Смотри, что получается. Четверо супермужиков, спаянных семейными узами. Клан. Могли царствовать и процветать. А результат? Ни денег, ни славы, ни счастья. Весьма поучительный пример. Случай — помощник не тому, кто его ищет, а тому, кто его создает. Постепенно, аккуратно, осторожно, с умом.

— И какой случай ты собираешься создавать здесь?

— Мы же договорились — коммерческая тайна. Но если все сложится как надо, обещаю, твою церквушку, сооружение, на мой взгляд, весьма скромное, доведу до ума. Почему не сделать подарок местному населению? Пойдут они в нее еще нескоро, если вообще пойдут, но будут хотя бы осознавать, что где-то есть Бог, хотя он и не с ними.

— С ними тоже.

— А вот это весьма сомнительно и очень далеко от реального положения дел. Проще надо смотреть на жизнь, батюшка, проще. Что-то местный руководитель чересчур задерживается. Не пора ли прийти ему на помощь?

Проценко кивнул одному из своих помощников. Тот поднялся, направился к двери, и в этот момент в кабинет буквально ворвался Домнич.

После всех событий сегодняшнего дня выглядел он не очень презентабельно для встречи на высшем уровне. Догадавшись по машине у крыльца, кто прибыл к нему с визитом, он попытался скрыть накопившееся раздражение, даже заулыбался, увидев Проценко, сидящего в его кресле. Но, разглядев, как тот, приподняв брови, с насмешкой разглядывает его перемазанную в грязи одежду, царапину на щеке, сползший набок в пятнах грязи галстук, замер посреди кабинета, пригладил взъерошенные волосы и вдруг, отбив короткую чечеточную дробь, поклонился и голосом халтурящего на третьеразрядном концерте конферансье объявил: — А сейчас перед вами, дорогие гости, выступит несостоявшийся артист веселого жанра оперетты, по совместительству директор коопзверпромхоза и главный распорядитель материальных благ районного масштаба, только что навсегда распрощавшийся со своей любимой тачкой и надеждами на счастливую семейную жизнь. Как говорил незабвенный Яшка-артеллерист: «Доннер ветер, что за боль, когда наступают на любимую мозоль!» Но тем не менее живем, пляшем и надеемся на будущие аплодисменты, переходящие в овации.

Домнич довольно удачно проделал несколько канканных па, проговаривая в такт популярные когда-то куплеты из «Свадьбы в Малиновке»:

— Пляска такая нелегка,

Но зато моднее гопака.

Сначала так… Потом вот так…

Впрочем, плясать так я не мастак.

Не все присутствующие по достоинству оценили показной оптимизм директора коопзверпромхоза. Лишь Проценко демонстративно хлопнул несколько раз в ладоши, показав тем самым в некоторой растерянности следившим за происходящим боевикам, как им следует реагировать. Те, помешкав, выдали неуверенные аплодисменты и даже угрюмо заулыбались. Отец Андрей с интересом ждал, что будет дальше. Они с Домничем еще не видели друг друга, и поэтому тот принял отца Андрея за человека Проценко.

— Благодарю за внимание и сочувствие, — шутовски поклонился Домнич, плюхнулся на стул рядом с отцом Андреем и неожиданно серьезным деловым тоном сказал: — Здорово, мужики. Не обращайте внимания. Нервы, как и не зависящие от нас события, иногда имеют тенденцию выходить из-под контроля. Ждал вашего прибытия с нетерпением и надеждой. Давно пора заканчивать с репетициями и поднимать занавес, чтобы потом вовремя его опустить.

— А нас информировали, что ты тут с женщинами в основном репетируешь. Или воюешь? Хочу тебе, Игорек, сказать, что бабник и деловой человек — это две малосовместимые ипостаси. Как там излагают в какой-то оперетте: Ради женщин, ради женщин, ради женских милых глаз, совершаем мы ошибки, даже глупости подчас.

— «Веселая вдова», — сразу узнал Домнич. — Оперетта для серьезного театра. Для нее голоса нужны и режиссура соответствующая. Собственными провинциальными силами не потянуть.

— Среди нас тоже, к сожалению, ни певцов, ни режиссеров. Разве вот только отец Андрей. Когда-то он очень неплохо пел в нашей институтской самодеятельности, — продолжал балагурить Проценко.

— Какой на хрен отец? — не понял Домнич. — Если ты про нашего попа, то я бы его тоже до кучи, со всей здешней сволотой. Все нормально было, пока он не приехал. Что подозрительно, в один день с Васькой. Ну, про которого я тебе по телефону. И с Арсением сразу спелся. В общем, все наперекосяк пошло. То одно, то другое. Тут еще тестяра завыступал. Ладно! Сейчас отдохнем, нервы коньячком спрыснем, и я вам весь расклад выдам. Ситуевина критическая. Я своим давно втолковываю — без настоящих профи, залетим, как…

Проценко резко поднялся, останавливая не в меру разоткровенничавшегося хозяина кабинета.

— Так вы, оказывается, еще незнакомы? Видишь, Андрей, к чему приводит нарушение субординации? Раньше любой значительный приезжий предварял свой приезд телефонным звонком, а, приехав, не заходя в гостиницу, шел отмечаться в райком партии. И все было тип-топ. А сейчас прежде всего идут к человеку, который стоит во главе экономической жизни района. Здесь таким человеком, как ты уже, наверное, понял, является Игорь Кириллович. Ты по своей простоте его игнорнул, отсюда с его стороны недопонимание и недоверие. Правильно сделал, что все-таки пришел к нему, теперь все недоразумения будут незамедлительно устранены. Я правильно понимаю, Игорь Кириллович?

Домнич, осознавший свою ошибку, морщился, словно от боли, во время тирады Проценко. С усилием повернувшись к отцу Андрею, он старательно заулыбался, но улыбка получилась настолько кривой и неискренней, что он сам догадался об этом и, сделав серьезное лицо, пробормотал:

— Я уже сам собирался встретиться… Все-таки лицо духовное, мне, наверное, первому положено. Мы тут насчет этих тонкостей люди темноватые, неповоротливые. Извиняюсь, конечно. У вас ко мне дело какое-нибудь?

— О делах потом, — не дал ответить отцу Андрею Проценко. — Ты там что-то про коньячок поминал? Сам понимаешь, на вашей супертрассе ни шампанского, ни закусочных. Одна надежда на твое таежное гостеприимствотец Андрей, ты с нами?

Отец Андрей поднялся, оглянулся на карту, висевшую на стене, и неожиданно спросил Домнича:

— Тут мне господин Проценко интересную историю рассказал. Про семью Боковиковых. Не могли бы вы показать, где находится участок, на котором они охотились, пока все не началось?

— Что началось? — дернулся Домнич.

— Еще не знаю, но, по-моему, ничего хорошего.

— С чего это вы взяли?

— Пока только догадываюсь. Но если уж сам Проценко соизволил сюда приехать, значит, дело серьезное.

— Ошибаешься, Андрей, — опередил уже готового что-то ответить Домнича Проценко. — Дела у нас исключительно на производственно-экономической основе, к местным историческим событиям, если какие-то и имели место быть, никакого отношения не имеющие. Покажи участок, Игорь, мне тоже интересно.

Домнич, прикусив губу, некоторое время стоял, опустив голову, словно собирался с силами или старался справиться с нарастающим раздражением. Потом резко развернулся к карте и молча ткнул пальцем в самый ее верх.

— За ним, кажется, уже соседний район? — расспрашивал Проценко, с интересом рассматривая карту.

Разом поднялась и подошла к карте вся его команда, заинтересованно стали рассматривать обозначенные на ней зимовья, вертолетные площадки, намеченные пунктиром путики.

— Административно и формально — да, а по сути — местный Бермудский треугольник. Никого и ничего, кроме гор и всякой непонятной чертовщины. Хотели когда-то метеостанцию там разместить, больше месяца никто не выдерживал — убегали. Плюнули и забросили. Так что стараемся в те места не забредать — себе дороже. А у соседей до них и вовсе руки не доходят, у них своих проблем выше головы.

— Ну, чертовщина, это больше по ведомству отца Андрея. В чем она конкретно выражается?

— Лично не сталкивался, а чужие сказки пересказывать времени вашего жалко. Своего тоже.

— Извините, — понял отец Андрей. — Не смею больше мешать вашему производственному совещанию.

После того как он вышел, Домнич спросил Проценко:

— Чего ему надо было?

— Если я правильно понял, — не сразу ответил тот, — пришел на тебя посмотреть.

— На хрена?

— Элементарно. Врагов надо знать в лицо.

— Да я еще пальцем в его сторону не шевельнул!

— Твоя стратегическая ошибка. Надо было шевелить.

Спускаясь с крыльца, отец Андрей лицом к лицу столкнулся со стариком Шабалиным. Они внимательно посмотрели друг другу в глаза и разошлись. В дверях старик оглянулся. Проходивший в это время ворота отец Андрей оглянулся тоже. И тот, и другой поймали себя на мысли, что им еще наверняка предстоит посмотреть в глаза друг другу и не разойтись, как сейчас, а окончательно определиться в отношениях. Впрочем, что они враги, и враги непримиримые, ни тот, ни другой уже не сомневались.

* * *

Серуня довольно ловко полз по-пластунски между огородными грядками. Когда до летника осталось уже всего ничего и Серуня приподнялся, чтобы получше сориентироваться, совсем рядом послышалось негромкое, но, безусловно, угрожающее собачье рычание. Серуня очень осторожно повернул голову — и обомлел: над ним стоял знаменитый Кармак и, чуть приподняв верхнюю губу, скалил внушительные клыки. Рычание, впрочем, было не вполне уверенным, словно пес примеривался, стоит ли поднимать шум по поводу такого незначительного события, как проникновение в полузаброшенный огород неприятно пахнущего человека. Но поскольку Серуня в испуге замер и старался не шевелиться, пес решил, что добыча не стоит даже и таких усилий, уселся рядом и с интересом стал изучать неожиданного гостя, замершего в неудобной позе. Догадавшись, что Кармак не принимает его всерьез, Серуня стал осторожно подниматься. Постояв с минуту на четвереньках, он наконец отважился переменить позу и сел прямо на грядку напротив внимательно следящего за каждым его движением пса.

— С одной стороны, конечно… — изобразив заискивающую улыбку на основательно помятом бессонной ночью и похмельем лице, заговорил Серуня. — Обязан оберегать. С моей стороны без претензий. Полное понимание, оберегай. А с другой стороны — вломить могут. Тебе, тебе. За то, что смотришь на меня, как на дохлую курицу, и задерживаешь передачу хозяину секретных сведений. Могу, конечно, не передавать, на кой мне все эти разборки? Что там, что здесь, моя фигура полностью отрицательная. Согласен? Вижу, что согласен. Хотя обидно. Почему я стал отрицательным? По каким причинам и обстоятельствам? Между прочим, серьезная человеческая трагедия. Поэтому должен секретные сведения передать. Я их, можно считать, с риском для жизни добыл. Штаны до сих пор еще не просохли. Имеешь полное право выражать недовольство запахом. Мне тоже многое не нравится в окружающей действительности. Из-за этого самого скрытно передвигался вон в том направлении. — Серуня показал пальцем в сторону дома.

— А я думаю, с кем это там Кармак разговаривает? — раздалось вдруг за его спиной. — От горя бежал, да в беду попал — так, что ли?

Появление Мишки Тельминова с карабином наизготовку обрадовало Серуню.

— Пристиг вот… Полное недоразумение с его стороны, — объяснил он, пытаясь подняться. Но, услышав возобновившееся ворчание Кармака, снова плюхнулся на грядку. — Срывает ответственное поручение.

— Тебе, что ль, поручили? — хмыкнул Михаил.

— Себе поручил. Сам. Предотвратить хочу.

— Чего предотвратить-то? Эпидемию гриппа?

— Сам ты гриб, Тельмяк. Я тебя за своего мужика держал, а ты такое недоверие. Я, может, на морду дурак, а внутри тоже переживаю и соображаю.

— Насчет чего?

— Чего насчет?

— Соображаешь насчет чего?

— Х…овые дела, Миша. Я как послушал их разговоры, так со страху обоссался. Веришь — нет, до сих пор штаны не просохли. Если бы узнали, что я рядом нахожусь, живым бы закопали. И никто не узнал бы, где могилка моя…

Серуня всхлипнул и вытер рукавом несуществующие слезы.

Михаил подумал, сел рядом с Серуней на грядку и приказал:

— Рассказывай!

* * *

Старенький «уазик» Ермакова с трудом разминулся на узкой поселковой улице с нежелающим сворачивать на грязную обочину «ленд-крузером». Ермаков, оглянувшись, попытался разглядеть забрызганный грязью номер, даже притормозил. Появление в таежном поселке дорогой машины явно из областного центра насторожило его. Кто бы ни были эти гости, вряд ли их появление было случайным, и это могло крепко помешать пока довольно удачно складывающимся для него событиям. Сидевший рядом с ним на переднем сиденье Сашка тоже оглянулся вслед необычной машине и с уважением сказал:

— Вот стервь какая!

Ермаков удивленно приподнял брови и, скрывая улыбку, спросил:

— Ты где, бурундучок, таких слов набрался?

— Деда, когда Зорьку доил, она его хвостом стебанула. Дядя Родион, вот когда мамка узнает, что вы с дедом меня чужой тетке отдали, она вам задаст.

— Когда она узнает, какой мы тебе тетке отдали, она только рада будет.

— Почему?

— Тетка тебе штаны зашьет, супом накормит, сказки рассказывать будет. И вообще она тетка хорошая, не то что мы с дедом. Сам слыхал, как мать переживала: «У вас не воспитание, а сплошное безобразие». — Чего они бабы понимают? — нахмурился Сашка. — Мне безобразие нравится. Что я, маленький, — сказки слушать. Одни выдумки. Все равно в тайгу за вами убегу.

Уазик остановился у дома, палисадник перед которым был сплошь в ярких кустах георгин. Почти тотчас открылась калитка, и белобрысая девчонка лет шести, внимательно оглядев приезжих, закричала:

— Приехали! Приехали!

Калитка распахнулась шире, и человек шесть мальчишек и девчонок разного возраста, самому старшему из которых вряд ли стукнуло десять, высыпали на улицу и так же внимательно стали изучать Сашку и Ермакова.

— А хозяйка где? — спросил Ермаков, вытаскивая из машины заробевшего Сашку.

Ребятишки, как по команде, оглянулись на выходившую из калитки крупную красивую женщину, на ходу вытиравшую фартуком мокрые руки.

— И кого же ты нам тут привез, Родион Ильич? — весело спросила она. — Этого, что ль? Ну, чего насупился, как сыч? Вылитый дед Егор. Испугался, что ль, моих одуванчиков? Не боись, они, когда спят, вовсе безобидные, а когда играют, гостей не кусают. Иди знакомься, они тебе все свои прилады покажут.

— Какие такие прилады? — не поднимая глаз, спросил Сашка.

— Разные. Стараются, чтобы жизнь интересной была.

— У нас Колька самолет построил, а Мураш говорит, надо еще вышку и посадочную полосу делать. Пойдем, будешь нам помогать, — затараторила девочка, первой выглянувшая из калитки.

— А я могу так спрятаться, никто на свете не найдет, — заявил Сашка, делая неуверенный шаг в сторону ребят.

— Спорим, за две минуты найду, — ухмыльнулся самый старший из высыпавшей на улицу команды.

— Спорим! — согласился Сашка.

— На что?

Сашка, подумав, вытащил из кармана охотничий манок и сунул в рот. Призывный свист рябка вызвал улыбку на всех без исключения ребячьих лицах.

— Лады, — согласился старший. — Меня Колькой зовут. А это — Генка, Мураш, Светка, Кира…

— А я — Иришка, — сама представилась белобрысенькая. — Пошли во двор. Он у нас, знаешь, какой большой? Всю жизнь можно прятаться.

Ребятня скрылась за калиткой.

— Ну что, сестренка, покараулишь пацана, пока его мамка рожает?

— А вы, значит, в тайгу? Другого времени не нашли?

— Не мы его назначаем, само диктует. Сейчас опоздаешь, потом не нагонишь. Только что навстречу городской крутяк нарисовался. Или сами чего пронюхали, или местные беспредельщики на помощь вызвали. Самый раз разобраться, а времени — фиг.

— Какими только словами себя ни кляла, что вас втянула. Может, все это только выдумка одна. Там уже, наверное, и запаха того золота не осталось. И на что оно нам? Жили без него и дальше жить будем. Или разбогатеть захотелось?

— Разбогатеть, хотя бы по минимуму, неплохо, конечно. Только не в этом дело, сестренка. Как там господин Ильин писал в своем смертном послании? Помнишь? А я наизусть. «Пока есть надежда хоть малой пользы державе, пусть не сейчас, пусть когда-нибудь, значит, не напрасно прошли мы этот крестный путь в неведомое. Золото, которое мы оставили там, всего лишь знак, от которого путь должно продолжить тем, кто будет счастливее нас». Понимаешь, сестренка, вера у него была. На наше счастье надеялся. Потому не хочу, чтобы счастливыми оказались бандюки и прочая сволота, готовая глотку перегрызть за свои темные интересы. В счастливый для меня час ты эти дневники разыскала. А то скучно жить стало. В кабинете со злом тоже можно бороться, только результат, как говорится, за кадром. Хочется своими руками…

— Много тут один навоюешь?

— Были такие сомнения. Я поначалу, когда тут копать начинал, думал, полная чернуха — зги не видать. Накопилось за век, не разгрести вовек. Полностью ошибался. Да с одним дедом этого пацаненка можно всех окрестных отморозков в бараний рог скрутить. И еще такие есть. Есть, есть! Не веришь?

— Ты, Родион Ильич, поосторожней все-таки. Тут под ними половина поселка, не меньше. Кто долгами, кто деньгами, а кто и кровушкой в кабале. Кто-то их боится, а кто-то за свою прежнюю жизнь, к которой привыкли, насмерть станут.

— Бог не выдаст, свинья не съест. По-разному, конечно, раскрутиться может. Только у меня предчувствие… — Ермаков трижды сплюнул. — В общем, нормальное предчувствие, сестренка.

— Послушает кто, подумают, правда, сестренка. Седьмая вода на киселе, сто верст — и те лесом.

— Сестренка, не сестренка, а общий родственник имеется, хотя и в позапрошлом веке. Ладно, родней мы еще посчитаемся. Выясним досконально, кто нам с тобой встречу здесь сообразил. Черт, леший или кто-нибудь совсем из другого ведомства. Ты пока свой детский сад сберегай. Сыщу клад, дворец для твоих приемышей выстрою. Ну, поцелуемся, что ль, перед дальней дорогой?

— И так уже изо всех ворот глаза пялят.

— Пускай глядят и завидуют. А то они тут уже и целоваться и улыбаться разучились.

Ермаков поцеловал свою дальнюю-предальнюю родственницу Наталью Ильину, и через минуту его видавший виды «уазик» скрылся за поворотом.

* * *

Стол был накрыт в бывшем «греческом» зале бывшей столовой, ныне частном заведении ее бывшего директора Епифанова, прозванного местным населением Фаном, поскольку был он, несмотря на свое исконно российское происхождение, широкоскул, узкоглаз, по-кошачьи неслышен, плавен и осторожен в движениях и поступках, большинство из которых тоже вполне отвечали восточному стилю — почти незаметные по исполнению и весьма впечатляющие по результату. Двухэтажное здание некогда единственной в поселке точки общепита его стараниями в короткое время было превращено в достаточно комфортное заведение питейного профиля, первый этаж которого был отдан под круглосуточную торговлю самыми разнообразными напитками, а второй оказался неопределенным заведением, по мере надобности превращавшимся то в зал для приема особых гостей, то в сдаваемую в аренду площадь для проведения редких свадеб и частых поминок, то в место «производственных совещаний», которыми местные чиновники именовали обыкновенные пьянки, поводом для которых могло послужить любое мало-мальски подходящее событие, хотя бы слегка способное закамуфлировать желание надраться до полного забвения окружающей действительности. Зимой подобные совещания случались чуть ли не каждую неделю, а в особо морозные или ненастные дни и того чаще. И еще это же помещение полноценно размещало коллективные гулянки завершивших сезон и возвращающихся из тайги охотников. Сначала возвращались пришлые, редко задерживающиеся в тайге больше месяца, соразмерно выбитому под это дело отпускному времени. Ближе к Новому году, когда морозы надолго переваливали за сорокоградусную отметку, выползали с ухожей и свои, местные. Отогревшись в баньке и бегло осознав происшедшие в доме за время почти четырехмесячного отсутствия перемены, спешили узнать, на какой день и час назначен всеобщий сбор для подведения итогов и последующего многодневного загула, редко заканчивающегося без тяжкого материального и физического урона для большей части собравшихся. Фан после Нового года, подсчитывая доходы, отделял от них невеликий процент и закрывал второй этаж на непродолжительный косметический ремонт, которого хватало до первомайских праздников, по давно заведенной традиции, лишенной какой-либо политической окраски, тоже отмечавшихся коллективно и бурно. Начальство приурочивало к этому времени вручение премий и почетных грамот. На премии особо глаз не клали, поскольку их тут же полностью разменивали на спиртное. К получившим же грамоты относились завистливо и ревниво, поскольку «грамотеи» могли рассчитывать на первоочередной заброс на участки и выделение дополнительных материальных ресурсов в виде охотничьих припасов, спецодежды и лишней бутылки спирта, который в разгар охотничьего сезона был на вес золота.

Лето для функционирования зала считалось мертвым сезоном, поэтому Фан, еще вчера получивший от Домнича предупреждение по поводу приезда «очень нужных» гостей, расстарался на всю катушку. Такому столу, какой под бдительным руководством жены Фана накрыл здешний повар, когда-то удачно потрафлявший высшему партийному руководству области, позавидовали бы в элитном городском ресторане.

— О-го-го! — удивился Проценко, проходя вдоль стола и приподнимая бутылки, чтобы разглядеть этикетку. — Вот вам и таежные дебри. Красиво живете, добытчики мягкого золота. Стол, достойный президента.

— Мы тут сами себе — и президенты, и премьеры, и министры обороны, — проворчал Чикин. Он первым уселся за стол и тут же потянулся за бутылкой коньяка, намереваясь наполнить им фужер. Притормозивший за его спиной старик Шабалин придержал лапищу начальника милиции с зажатой в ней бутылкой.

— Мое предложение такое… — сказал он и замолчал, дожидаясь, пока все перестанут греметь стульями и рассядутся по местам. Убедившись, что собравшиеся смотрят на него и ждут продолжения, позвал: — Фан!

Хозяин немедленно выдвинулся из-за какой-то ширмы и с выжидающей улыбкой чуть наклонил большую бритую голову.

— Сообрази легкую музыку. И чтобы умеренно, не как всегда. После чего исчезай со своими кадрами на расстояние полной неслышимости. Меньше знаешь — дольше живешь.

Фан, еще раз внимательно оглядев гостей, согласно кивнул и исчез. Почти сразу зазвучала музыка.

— Береженого Бог бережет, — объяснил старик свои распоряжения. — Дело у нас серьезное, поэтому предлагаю особо не расслабляться, пока как следует все не обсудим. Достигнем взаимопонимания, тогда можно хоть до поросячьего визга. Ставлю вопрос на голосование. Единогласно. Зятек, докладай!

Домнич нехотя поднялся, нерешительно пробормотал: — По первой-то можно было для успокоения нервов…

— В целях экономии времени и нервов предлагаю несколько иной вариант, — неожиданно вмешался Проценко. — Разрешим Игорю Кирилловичу для снятия стресса — у него сегодня, судя по всему, выдался очень трудный день. А я пока

вкратце изложу свое видение ситуации. Заранее согласен с поправками — вы ближе, вам виднее. Но! Большое видится на расстоянии. Предельная близость искажает объективную картину, теряется стратегическая отчетливость. Хотя на расстоянии не видны детали, которые могут оказаться очень важными. Если же мы суммируем наши взгляды на сложившуюся ситуацию, то не исключено, что достигнем стереоскопической точности ее понимания, после чего можно будет приступать к тем или иным действиям. Если же наши взгляды будут направлены в разные стороны, понимания не получится и действий, соответственно, тоже. Надеюсь, я изложил все достаточно ясно?

— У меня тоже нервы, — недовольно заявил Чикин и одним духом заглотил налитый коньяк. Показательно крякнув, отставил фужер, раскрыл пятерню, с силой сжал ее в кулак и пояснил: — Если бы не эта рыжая шалава, он бы у меня сегодня вот где был. А потом можно и за второго приниматься.

— Ага, значит, имеется и номер второй? — спросил Проценко, изобразив преувеличенное удивление.

Опрокинул свою порцию коньяка и Домнич. Закрыл глаза, словно сберегая разливающееся по телу тепло. Не открывая глаз пояснил:

— И номер третий, и четвертый…

— Понятно, — усмехнулся Проценко. — Значит, соответственно, повышается и плата за содействие.

— На хрена нам ваше содействие? — не выдержал Чикин. — Сами управимся не сегодня завтра. Весь личный состав на ноги поставлю.

— Знаем уже, как ты управляешься, — зло прошипел Шабалин. — Видел кот молоко, да рыло оказалось коротко. Нет у нас времени твой личный состав из реки вылавливать. Послушаем, что дорогие гости скажут. Правильно господин излагает — со стороны виднее.

— Скажем так — отчетливее. Буду предельно краток. По легенде, много лет кочующей в здешних дремучих краях, в самом начале прошлого века военный конвой, сопровождавший весьма солидный груз золота, добытого на Бодайбинских приисках, растворился где-то в окрестных пространствах в радиусе ста-двухсот километров от точки, где мы в настоящий момент находимся. В те времена здесь была не то заброшенная заимка, не то полулегальное варнацкое поселение. Поскольку «ничто на земле не проходит бесследно», следы от того далеко неординарного происшествия все-таки остались. Например, достоверность данного трагического происшествия мне вполне официально подтвердили на кафедре истории нашего знаменитого вуза. Даже показали документы за подписями высоких должностных лиц того времени, вплоть до губернатора, из которых неопровержимо следует, что исчезнувшее в 1908 году золото составляло ровно 17 пудов, 11 фунтов и сколько-то там еще золотников. Кусок вполне достойный, чтобы не жалеть весьма тяжких и опасных телодвижений для его отыскания с последующим вступлением во владение.

Поскольку, как я уже говорил, бесследно исчезают только следы на воде, и то не всегда, сведения о пропавшем драгоценном металле теми или иными неисповедимыми путями просочились в сегодняшнюю действительность. В массы — в виде легенды, а отдельным личностям, в том числе и некоторым из здесь присутствующих, в виде полудостоверных сведений и даже вполне убедительных артефактов, в виде малой толики исчезнувшего в таежных дебрях клада. Я не ошибаюсь, Игорь Кириллович?

Домнич вынужденно кивнул головой.

— Из вышеизложенного делаем вывод номер один. Груз действительно был, груз исчез, груз находится где-то в районе охотничьих угодий вашего весьма обширного хозяйства. Или, во всяком случае, весьма близко к его границам. Но вот где он конкретно находится, его, так сказать, точные координаты, до сих пор неизвестно. Или, вернее, они не уточнены до степени его немедленного изъятия. Я прав, Юрий Анатольевич?

Шабалин пожевал губами, намереваясь что-то сказать, но в конце концов тоже молча кивнул головой.

Чикин снова взбунтовался:

— Что, дорогие подельнички, ехали прямо, да попали в яму? Мало того, что здесь свои нежелательные элементы под ногами путаются, теперь, оказывается, и в области на наш кидняк глаз положили. Оцениваю оперативную обстановку как на грани развала. Нам еще только разборок по полной здесь не хватало. При такой утечке информации сюда скоро черножопые заявятся. Тогда всем мало не покажется. Положительных перспектив с таким раскладом в ближайшем будущем не наблюдаю. За золотым журавлем погонишься, синицу упустишь. Лично мне, что имею, до инфаркта хватит, да еще безутешной вдове останется. Достану Ваську — и ша. Мне этот Герой России принципиально существовать мешает. А вы ищите, может, и доскребетесь.

Чикин с сожалением оглядел накрытый стол и, с грохотом отодвинув стул, поднялся.

— Сядь! — неожиданно громким и сильным голосом приказал Шабалин. — Поздно переклеиваться. В одной лодке сидим. Посеред порога выпрыгиваешь, первым на дно пойдешь. Всем, как один, к берегу грести, тогда на спокойную воду выгребем. Садись, не психуй! Сейчас не красиво, потом скажешь спасибо.

Чикин стоял, низко опустив голову. Звучала музыка, но присутствующие, казалось, ее не слышали, наступившая тишина до отказа заполнила полусумрачное пространство зала. Стук стула, придвинутого к столу Чикиным, разрядил нараставшее с каждой секундой напряжение. Чикин сел и, зло зыркнув исподлобья на Шабалина, потянулся к бутылке. Все облегченно вздохнули, зашевелились.

— Могу продолжать? — с нескрываемой иронией поинтересовался Проценко. — Спасибо. Как я оцениваю сегодняшнюю ситуэйшн? Прошу поправлять, если в чем-нибудь окажусь не прав.

Предположим, что не сегодня-завтра потерявшийся некогда груз оказывается в ваших руках. Как вы намерены с ним поступить? Поясняю — доставка, охрана, реализация. Если первые два вопроса вы еще худо-бедно в состоянии решить собственными силами, в чем, ввиду последних событий, я теперь весьма сомневаюсь, то реализация абсолютно вне ваших весьма скромных возможностей. Так?

— Нужда научит калачи есть, — проворчал старик и отобрал рюмку у собравшегося вторично приложиться зятя.

— Обожаю народную мудрость, особенно в виде пословиц и поговорок, — резко изменив добродушный тон на предельно жесткий, мгновенно отреагировал Проценко. — Отвечаю в том же духе: нашел черт шапку, да на рога не лезет. Согласен с майором — при малейшей огласке гарантирована не только потеря найденного. Весьма проблематичным станет дальнейшее ваше проживание в этом благословенном крае, который и без клада дает вам возможность посидеть вот за таким вот столом. Уверяю вас, стрельба начнется даже не на областном уровне, выше берите. Поэтому я рад, что вы сделали правильный вывод, благодаря которому мы сегодня находимся среди вас. Вернее, рядом с вами. Совместными усилиями — предчувствую, что они будут весьма и весьма непростыми — постараемся справиться с поставленной задачей.

Это, так сказать, общая оценка. Теперь давайте оценивать конкретику. Что мешает нам сделать последний шаг к непосредственному обретению искомого? Или кто? Получив эту информацию, обсудим конкретные меры по устранению препятствий. Если я правильно понимаю обстановку, в результате некоторых ваших, скажем пока мягко, непрофессиональных действий, кое-какая информация уже вышла за пределы дозволенного. Понатоптали следов, пострадавшие имеются, и даже конкуренты объявились. Так вот, друзья-товарищи, ошибки надо исправлять. С конкурентами немедленно разобраться, груз изъять. Уложиться самое большее в неделю. Иначе тут такое начнется… Представляете, если ваши фартовые мужички узнают, какой охотой мы тут с вами занимаемся? Гражданскую войну регионального масштаба я вам гарантирую. Шуму будет больше, чем от встречи цыганского табора с инопланетянами. А там уже и кое-кто покруче нагрянет. Из маленьких, но очень гордых республик Кавказа. Они такую возможность не упустят. Вам это надо? Правильно, никому не надо. Поэтому начнем с конкурентов. Кто такие номер один, два, три? Если есть еще четыре и пять — не стесняйтесь. Лучше сразу расставить все точки, чем потом спотыкаться о многоточия. Кто будет докладывать? Вы, Игорь Кириллович?

— Нет уж! — дернулся Домнич. — Пусть докладывает руководитель проекта. По его собственноручному сегодняшнему признанию, у него все козыри в загашнике. Лично у меня только одно категорическое соображение — кончать резину тянуть. Преимущество в настоящий момент с вашей помощью на нашей стороне. Да, определенные затруднения имеют место быть. Не все сольные номера исполнялись на должном уровне. Ответственность не снимаю, но и либретто, как оказывается, требовало уточнения. Поэтому свежие идеи, профессиональные исполнители, режиссерские находки действительно были необходимы. Лично я настаивал на этом с самого начала.

— Похвальная предусмотрительность, — снова переходя на ироничный тон, одобрил Проценко. — Давайте все-таки сосредоточимся на главном. Чтобы вам было легче начать, сообщаю весьма интересный факт. Когда в университете историки знакомили меня с документами вековой давности, имеющими непосредственное отношение к теме нашего разговора, выяснилось, что за последнее время я уже не первый, кто интересовался этой увлекательной историей. Вам ничего не говорит фамилия Ермаков Р.И.?

— Абсолютно! — почти сразу откликнулся Домнич, ожидавший услышать другую фамилию.

Хмуро поглядев в его сторону, явно хотел высказать какое-то соображение Шабалин, даже уже привстал, но его опередил Чикин.

— Выдали бы мне эту информацию маленько пораньше, я бы с ним по-другому поговорил.

— Представляет опасность или так, любитель?

— Туфту гнал про генерала и спецрасследование. Хорошо, у меня свой человечек в Управлении имеется. Говорит, в отпуске он, без содержания. Вот, значит, что получается…

— Что?

— По собственной инициативе землю роет. Понятно теперь, в каком направлении. Плохо только, что с Егором Рудых снюхался. Того в тайге лучше по кругу обходить, ежели что.

— А что, ежели?

— Хрен его знает. Подумать надо, прежде чем.

— Хорошо, подумаем. Значит, двое. Детали и координаты изложите моим людям. Кто еще?

— Герой России тут у нас объявился, — все больше оживлялся Чикин. — Ну, с этим я сам, собственноручно.

— Пока он Иванову цидульку не сыскал, ты от него комаров отгонять будешь, не то что… — резко повернулся к нему Шабалин.

— В общих чертах я в курсе, но про цидульку прошу подробнее, — заинтересовался Проценко.

— Доказательства имеются, что покойник к самому месту подошел. А с ним это… несчастный случай, — нехотя пояснил старик.

— С покойником?

— С Ванькой.

— Что за цидулька?

— Гипотеза, — вмешался Домнич.

— Помолчи, раз понятия не имеешь! Тут тебе не канкан, а капкан может оказаться. — Шабалин развернулся к Проценко. — Вроде он записку для братана, для Васьки, оставил. Излагает, что, как и где.

— Батец опасается, что там точные сведения, кто покойнику в жмурики отправиться помог. Объясняю, эксперт, который разбирался, говорит, тот в таком состоянии находился, что, кроме зеленых чертей и болотных кикимор, ничего другого ему привидеться не должно было. А уж чтобы показания дать или карту нацарапать, на двести процентов исключается.

— Согласен! — громогласно поддержал Домнича Чикин.

— На чем основываете свои предположения? — спросил Проценко у Шабалина.

— Нутром чую, — проворчал тот. — Оно меня еще ни разу не подводило. Василий тоже в полной уверенности. Узнаю, говорит, что и как, такую вам войну объявлю, про золото про свое думать забудете.

— Выходит, и он в курсе насчет золота?

— Доложила сволочь какая-то. Догадываюсь кто, — зло сказал Домнич и потянулся за бутылкой.

— Три, — подвел промежуточный итог Проценко. — Эту гипотезу треба разжевати и со счетов не сбрасывать. Бывает, что и покойнички стреляют. Тем более что братец его, судя по слухам, крутоват и нагловат. Портит настроение хорошим людям, вмешивается не в свои дела. Принимаем к сведению. Дальше!

— Тоже гипотеза, — сказал Домнич, которого воодушевил выпитый коньяк и явное согласие Проценко вмешаться в непростую ситуацию местных разборок. — Был тут один Попандопуло. Пытался возникать, пока не исчез в неизвестном направлении.

— Смотри, как бы снова на твою задницу не возник, — проворчал Шабалин.

— Кто такой? Чем был или может быть опасен?

— Теперь уже ничем, — отрезал Домнич, явно не желая раскручивать неприятную тему.

— Тоже нос совал не в свое дело, — решил объяснить Чикин. — По первому разу не осознал, пришлось повторить. С тяжелыми последствиями для обеих сторон, зато результативно.

— Круто работаете. Не считаясь с потерями, — не то осудил, не то одобрил Проценко. — Впрочем, в ваших краях, возможно, наилучшая тактика. Тем более при полном содействии местной исполнительной власти. А посему, как говорится, ветром сдуло, водой унесло.

Теперь попробуем подвести предварительные итоги…

В закрытую на ключ дверь зала кто-то постучал. Проценко вопросительно посмотрел на Шабалина. Снова постучали, на этот раз более настойчиво. Шабалин поднялся и пошел к двери. На ходу, не то объясняя, не то оправдываясь, бормотал: — Была команда не беспокоить. Только в самом крайнем случае. Похоже, приспело кому-то. Вы пока это самое, а я выйду поинтересуюсь, почему приказ нарушают.

— Извините, Юрий Анатольевич, — не согласился Проценко. — Предлагаю поинтересоваться всем вместе. Не исключено, что потребуется оперативное вмешательство. Открывайте, открывайте!

Шабалин оглянулся на приготовившихся к любым неожиданностям спутников Проценко и открыл дверь. За дверью стоял задыхающийся, вспотевший Шевчук. Шабалин втащил его в зал и выглянул в коридор, проверяя, не стоит ли кто за дверью. Осторожно прикрыл дверь и только после этого обратился к своему добровольному соглядатаю:

— Ну?

— Кандей… — выдохнул тот и опустился на стул, стоявший у входной двери.

— Помер, что ль? — раздраженно спросил старик, явно намереваясь высказать недовольство незначительностью доставленной новости.

— Исчез!

Ответ Шевчука настолько ошеломил его хозяина, что он повернулся к сидящим за столом, словно приглашая всех разделить его недоумение.

— Кто такой Кандей и почему так важно, что он исчез? — спросил Проценко.

— Не мог он исчезнуть, — растерянно пробормотал Шабалин.

— Почему?

— Так переломанный весь. Нога, рука, ребра, голова… Авария, которая ночью. Врач говорил, вот-вот загнется, — поспешил вмешаться Домнич.

— А он вместо этого исчез. Важный свидетель?

— Да какой он свидетель?! Сам ни хрена понять не может, что и как, — уверенно заявил Чикин.

— И все-таки исчез, — не унимался Проценко.

— Может, это… В морг перекантовали? — неуверенно высказал предположение Шабалин.

— Всю больницу прочесали, — стал объяснять слегка отдышавшийся Шевчук. — Главный говорит, днем Надежда Юрьевна к нему заходила. Имела непродолжительную беседу. Содержание расслышать не удалось.

— Кто такая Надежда Юрьевна?

— Понял, батец?! — сорвался с места Домнич. — Понял теперь, против кого она аргументы собирает?

— Записываем номером пятым? — ухмыльнулся Проценко. — Как, говорите, фамилия этой дамы?

— Не берите в голову, — пришел наконец в себя Шабалин. — Надька это. Дочка. Моя дочка.

— Лично я ей такого поручения не давал, — вмешался Чикин.

— После беседы пострадавший сильно нервничал и просил сестричку сделать внеочередной обезболивающий укол, — выложил оставшиеся сведения Шевчук.

— В данном случае правильно оценить событие способны только те, кто хорошо знает его участников. Вы уверены, что уважаемая Надежда Юрьевна имеет какое-то отношение к исчезновению этого самого…

— Кандея, — подсказал Шевчук.

— Она за этого графа Люксембургского новенькую «вольву» мне угробила и санкции обещала. Хотя я ей сразу обозначил — никакого отношения не имел и не имею.

— Заткнись! — Голос Шабалина снова обрел прежнюю силу и уверенность. — Не мог бабой как положено распорядиться, нечего теперь мусор со всех углов сгребать. Я ей поручение дал — подробности, как и что было, уточнить. Правда Арсений живой или почудилось со страху. Вот она, видать, и расспрашивала его.

— Ну а куда он тогда подевался? — В голосе Домнича зазвучали истерические нотки.

— Кто?

— Кандей!

— Она его, что ль, сперла?

— Запросто. Она мне еще не то обещала.

— Да, союзнички-соратнички, нервишки у вас действительно начинают сдавать. Что для дела абсолютно недопустимо.

Проценко демонстративно наполнил свой фужер и встал.

— Предлагаю… Предлагаю всем успокоиться. Выпьем за наше деловое сотрудничество, закусим, чем Бог послал и хозяин распорядился, после чего приступим к дальнейшему спокойному обсуждению происходящих событий. Как вы считаете, — повернулся он к Шевчуку, — куда мог исчезнуть загипсованный и нетранспортабельный гражданин… как его?

— Кандеев, — подсказал Домнич.

— Считаю, похитили для выяснения обстоятельств, — высказал предположение польщенный тем, что интересуются его мнением, Шевчук.

— Может, имеется соображение, кто похитил? Не стесняйтесь, самые нелепые предположения в ваших заповедных местах могут оказаться наиболее достоверными.

— Кроме покойника, больше некому, — после непродолжительного раздумья решился Шевчук.

— Снова покойник и снова действующее лицо. Сплошная мистика. Какой это уже по счету?

— Пока второй, — подсказал один из боевиков и коротко хохотнул. — Расклад, бл…, как в опере Мусоргского — сплошные кровавые мальчики в глазах.

— Оценили ваше действительно неординарное предположение, — обратился Проценко к Шевчуку. — А кого вы имели в виду под покойником?

— Так это… Арсения Павловича. Ему свидетели тоже ни к чему. Конечно, в том случае, если он живой.

— Он все-таки живой или покойник?

— Полной ясности пока не имеется.

— Понятно. Юрий Анатольевич, позвольте вашему нештатному сотруднику выпить за упокой души будущего покойника. Если, конечно, он уже не покойник. Черт, запутался я с вами… Пей!

Проценко протянул свой фужер Шевчуку.

— А потом постарайся добыть дополнительные сведения. Особенно насчет ожившего покойника.

— Не пьет он, — забрал у Шевчука фужер Шабалин. — По причине слабого здоровья. Как выпьет, так про Русско-японскую войну рассказывать начинает. Про то, как его деда в плен взяли, а бабка за ним в Японию поехала. Ступай, давай, — развернул он Шевчука к двери. — Доставь главного врача в срочном порядке. А с Надехой я сам разберусь.

Шевчук безропотно двинулся к выходу, но у самых дверей, вспомнив еще одну новость, притормозил.

— Пехтерь со своими из тайги вышел. Сидят в милиции, заявление пишут.

— Какое еще заявление? — рявкнул Чикин. — По нему самому параша давно тоскует. Пишет он. Писатель! Я им сейчас такую резолюцию оприходую, по окружности райцентр обходить будут. Нам еще пиратов до кучи не хватало.

— Погоди, шуметь потом будешь. Чтобы Пехтерь в милицию пришел, серьезный повод требуется. Очень серьезный. Чего он там пишет?

— Кадры у него пропали. Двое. Отошли, говорит, всего на пять минут — и с концами. Они даже искать их не стали, испугались, что до них тоже доберутся.

— Кто доберется? — спросил окончательно сбитый с толку Домнич.

— Или тот, кто этих двоих оприходовал, или милиция.

— При чем тут милиция? — удивился Чикин.

— Так пропали же.

— А милиция при чем?

— Подумают, что между собой не поделили чего. Пехтерь говорит, раз они нас под наблюдение взяли, пускай теперь сами разбираются.

— Кто их брал? В чем разбираться? На х…р они вообще мне сдались? — снова загремел Чикин.

Шевчук с показным недоумением пожал плечами.

И в это время вдребезги разлетелось одно из окон зала. Почти сразу все услышали второй выстрел. Посыпались на пол осколки второго окна. Быстрее всех среагировал Шевчук — он мгновенно присел и прикрыл голову руками. Все остальные, кроме Шабалина, бросились на пол. Старик даже не пригнулся. Стоял посреди зала и пристально смотрел через разбитое окно на дотлевающую за крышами полосу заката. Еще через несколько секунд в зале погас свет. Это один из спутников Проценко, профессионально перекатившись по полу, привстал и дотянулся до выключателя.

— Кстати, кто такой Пехтерь? Кто такие пираты? — раздался в темноте спокойный голос Проценко. — Прежде чем мои люди приступят к работе, я хотел бы иметь исчерпывающую информацию.

* * *

Старый двухэтажный деревянный дом стоял на другой стороне улицы, чуть наискось от епифановского питейного заведения. Прежде в нем размещался райком, который в годы перестройки передали под нужды какого-то скороспешного лесозаготовительного кооператива. Кооператив вскоре начисто погорел из-за полной неспособности хозяев наладить заготовку и сбыт лесных богатств бездорожного района. Никто из местных жителей не захотел пластаться на издавна презираемой «заготовке дров», которая к тому же в будущем грозила обернуться серьезным ущербом для охотничьего промысла. Попытка же заманить из города бригаду ничего не смыслящих в лесном деле «лесорубов» оказалась для кооператива последней каплей в его недолгом существовании. Наемники, еще в городе приговорив невеликий аванс, разбежались в первую же неделю своего пребывания на ближней лесной делянке. Кто на попутных средствах передвижения подался обратно в город, кто ненадолго приткнулся к вздымщикам, некоторые, прослышав про вольную, не обремененную постоянной работой житуху вольных старателей на старых приисковых отвалах, подались к пиратам. Почти год здание пустовало, и его наверняка дотла растащили бы по домашним надобностям хозяева соседних дворов и домишек, если бы не строгая охрана, оплачиваемая районной администрацией, польстившейся на обещания заезжих коммерсантов превратить пустующее двухэтажное здание не то в современный супермаркет с обилием необходимых для поселка товаров, не то в досуговый центр, набитый хитрыми игровыми автоматами. Но, видимо, подсчитав будущие доходы и расходы, коммерсанты решили не рисковать и, махнув рукой на сгинувшую без следа предоплату, больше в поселке не появлялись, ограничиваясь редкими звонками по поводу состояния так и не приобретенной окончательно собственности. Когда звонки прекратились, здание торжественно вручили едва влачащей жалкое существование музыкальной школе и полуживой после перестроечных передряг районной библиотеке. Новоявленный культурный центр с трудом перебивался с хлеба на воду, пока за его поддержку не взялся Зарубин. Выделил деньги на ремонт, для музыкальной школы приобрел пианино и комплект струнных инструментов, для библиотеки пригнал из города чуть ли не полный грузовик книг и стал оплачивать подписку на несколько газет и журналов. Здание ожило. В зимние, весенние и осенние дни светились окна, то и дело открывалась тяжелая входная дверь, раздавались детские голоса, звучали знакомые мелодии. Летом здание пустело и затихало. Не работала даже библиотека. Библиотекарша, все еще не потерявшая надежды на счастливую семейную жизнь, брала отпуск и уезжала, как она говорила, «от жуткой провинциальной скуки» в город, где ей, может быть, было не так скучно, но так же неуютно и одиноко по причине перевалившего критическую отметку возраста.

Ермаков, сообразив, что приезжим не миновать гостеприимства заказчиков в единственном пригодном для показушного коллективного застолья заведении, решил их получше разглядеть, полагая узнать кого-либо из знакомых по прежним контактам с криминальной средой родного города. Проникнуть в пустующее здание музыкальной школы особого труда не составляло — сторож обычно пребывал в застекленной каморке у входа, а дверь со двора, которую он использовал для торопливого посещения удобств, расположенных в дальнем конце огороженной высоким забором школьной территории, закрывалась обычно на крючок, да и то не очень плотно. Впрочем, на этот раз дверь даже не была закрыта. Ермаков осторожно вошел и некоторое время стоял неподвижно, привыкая к темноте и прислушиваясь. Телевизор в сторожевой будке грохотал во всю мочь, сторож, не отрываясь от экрана, расправлялся с очередной кружкой чая. Ермаков спокойно поднялся по лестнице на второй этаж и подошел к одному из окон в коридоре. Зал, в котором Шабалин, Домнич и Чикин принимали своих гостей, был отсюда, как на ладони, если бы пыльные, хотя и не очень плотно запахнутые, шторы не мешали подробно разглядеть происходящее. Пришлось воспользоваться биноклем, который Ермаков предусмотрительно прихватил, надеясь хорошенько ознакомиться с собравшимися. Как назло, все приезжие сидели спиной к окнам. Подосадовав, Ермаков своего поста все же не оставил и вскоре был вознагражден за терпение, разглядев лицо ораторствовавшего Проценко.

— Ясненько, — пробормотал он и, спрятав бинокль, собрался уходить, поскольку статус, даже клички проценковских сотрудников были ему хорошо известны. И в это время услышал шаги поднимавшегося по лестнице человека. Дверь класса напротив была приоткрыта. Ермаков поспешно скользнул в спасительную темноту. Дверь закрывать не стал, считая, что это сторож ни с того ни с сего решил обойти охраняемый объект.

Невысокая коренастая фигура с двустволкой за спиной темным силуэтом обозначилась на фоне окна, у которого только что стоял Ермаков. Видимо, разглядев, что надо, человек забрался на подоконник, открыл форточку и, сняв ружье, взвел курки.

«Неужели будет стрелять? — удивился Ермаков. — Дохлый номер. На цыпочках, через форточку… Окно открыть, что ли, трудно? Или не хочет следов оставлять? Кого же из собравшихся он так не любит? Шторка, стекло, на цыпочках… Определенно дохлый номер».

Человек тем временем просунул ствол в форточку и, прилаживаясь, повел им из стороны в сторону.

«Да никого он не собирается убивать, — догадался Ермаков. — Понт хочет навести, чтобы эти наемники на полную безнаказанность не рассчитывали. Мол, мы тут тоже не пальцем деланные, сообразили, для чего вы сюда прибыли. Теперь ходите и оглядывайтесь, а еще лучше — разворачивайте свою супердорогую иномарку и чешите по холодку в обратном направлении».

Раздался выстрел, за ним второй. Эхо выстрелов гулко отдалось в пустом коридоре. Стрелявшего это, похоже, не обеспокоило. То ли был уверен, что сторож за воплями телевизора ничего не услышит, то ли был с ним в сговоре. Неловко спрыгнул с подоконника, переломил ружье, доставая гильзы, выронил одну из них и, согнувшись, стал нашаривать ее на полу.

— Между прочим, народ там серьезный. Их разбитым окошком не напугаешь. Сориентируются, что к чему, здесь нарисуются. Так что лучше вам, господин террорист, сматываться сейчас отсюда со всей возможной скоростью, — посоветовал Ермаков, неслышно подойдя к согнутому поиском человеку. Тот замер было в своем неудобном для скорой реакции положении, но, сориентировавшись на звучавший вполне добродушно голос, решил, что неизвестный советчик вряд ли представляет серьезную опасность, медленно выпрямился и повернулся к Ермакову.

— Я, пожалуй, смоюсь вместе с тобой, а то под горячую руку по шее накостыляют, — продолжал Ермаков, подходя к окну. — Все, опоздали, — тут же откомментировал он, разглядев перебегавшие улицу то и дело пригибавшиеся тени. — Придется маскироваться. Дверь за собой хоть закрыл?

— А я ее и не открывал.

— Сквозь стену, что ль, просочился?

— Через чердак.

— А на чердак каким образом?

— С листвяка. Самолично на воскреснике, когда еще в пионерах находился, здешнюю партийную территорию озеленял. Пригодился теперь для доброго дела.

— Считаешь, доброго?

— А то нет. Это им предупреждение на случай недопонимания обстановки. Что мы тут тоже не пальцем деланные. Пускай задумаются маленько.

— Они, дорогой народный мститель, задумываться не умеют. Даже маленько. Задумчивость в корне противоречит основам их существования. Они задания выполняют. За очень хорошие баксы. Поэтому нам с тобой сейчас лучше до поры до времени замаскироваться хорошенько. Чтобы дальнейшие события разворачивались не по их, а по нашему сценарию. Ферштейн?

— Вери гуд, — подумав, ответил явно не разбиравшийся в немецком «террорист» и, смущенно улыбнувшись, протянул Ермакову руку: — Михаил. Тельминов. Здешний житель и охотник.

— Теперь все ясненько. Наслышан о некоторых увлекательных подробностях твоей биографии. Впечатляет. Где скрываться будем?

— Пошли. У моей Катюхи кладовочка здесь имеется. Она тут уборщицей. Рядом стоять будешь, не догадаешься ни фига. Там раньше бюст вождя находился, теперь заместо него чучело поставили.

— Какое чучело?

— Тезки моего, Михаила Ивановича. Считается, что ребятня в его присутствии дисциплину соблюдает, а они под него целоваться прячутся. А Катька там швабру, тряпки и всякий шурум-бурум сохраняет.

На ходу сообщая Ермакову пикантные подробности жизни музыкальной школы, Михаил провел его в небольшой зал, поднялся на огороженную вылинявшим красным бархатным занавесом сценку и подвел к большой тумбе, на которой было укреплено чучело огромного медведя. Сковырнул ногтем какую-то незаметную зацепку и открыл небольшую дверку. Внутрь тумбы пришлось забираться, согнувшись чуть ли не вдвое. Только кое-как пристроились на каких-то ведрах и тряпках, в коридоре послышались шаги и голоса. Скрипнула дверь и яркий луч мощного фонарика внимательно стал обшаривать пространство зала.

— Да тут у меня и муха дурная не залетит, не то чтобы кто посторонний, — суетливо убеждал сторож проценковского профи. — У нас с этим делом строго. Материальная ответственность за сохранность…

— Дурная-то как раз и залетит, — не согласился тот.

— Двери все запертые, сами видели…

Луч фонарика высветил оскаленную морду медведя.

— Ни хрена себе! Это что за бабай там корячится? — в голосе непрошеного гостя проскользнуло невольное уважение к размерам и страхолюдности зверя. Его опущенная было рука с пистолетом снова заняла исходное для любых неожиданностей положение.

— Подарок, — охотно объяснил сторож.

— Пацанам, что ль? Музыке учить? — коротко хохотнул боевик.

— Зачем пацанам? Напоминание населению об окружающей жизни.

— Закон тайга, прокурор — медведь!

— Вроде того. Раньше тут партейный райком размещался. Вот охотнички к седьмому ноября и расстарались, чтобы понимание имелось, кто и где здесь хозяин. Раньше он внизу, рядом с Доской почета находился. Так один очень ответственный товарищ из области с похмела в штаны наложил. Только очки нацепил, а тот как рявкнет…

— Кто?

— Мишка, гад, Тельминов. Он как раз за чучелом стоял, на прием дожидался. В носу, говорит, с партейного перегару засвербело. Ну и не то чихнул, не то еще чего.

— Весело вы тут живете.

— Не скучаем. Хотели потом этого зверюгу на герб района разместить — хрен вам, запретили в категорическом порядке. Так что никто из посторонних, кроме вас, за последнее время сюда не приближался. Тут, не считая привидений, в вечернее и ночное время никого. Получается, уважаемые господа-товарищи, зря вы кипиш подняли.

— Надыбал чего? — заглянул в зал еще один проценковский.

Вместо ответа его коллега снова осветил фонариком морду медведя.

— Красавец! У меня тоже голяк. Все обшманал. Только падлой буду, отсюда шмальнули. В коридоре порохом шибает.

— Я и объясняю вашему товарищу — привидения! То порохом, то водярой, а то, прошу прощения, гавном. Причем исключительно в ночное время. Днем они такого себе не позволяют. Сейчас темнеть начало, вот и запахло.

— Ты, дядя, горбатого нам не лепи, тебе же хужей будет.

— Привидения вообще запаха не имеют по причине бестелесности, — пояснил тот, который, желая блеснуть эрудицией, несколько минут назад вспоминал про «кровавых мальчиков».

— Может, где и не имеют, а у нас полный срач по причине партейного происхождения. Особенно один достает — из бывшего отдела по этой самой… по кадровой идеологии. Как мимо пройдет, хоть на улицу выбегай. Исключительно тухлой рыбой отзывается. Говорят, поп к нам прибыл, так я планирую на ближайшее время сюда его замануть, пусть сообразит, как от этих пережитков прошлого избавиться. А то никакого спокоя. За такую зарплату я еще ихние ароматы нюхать должен.

— Ну, ты и трапездон! Кончай гнать картину, не борзей! А то я из тебя самого сейчас привидение сделаю. Последний раз спрашиваю…

В это время с улицы послышался предупреждающий свист, вслед за которым раздался выстрел. В ответ прозвучало сразу два выстрела. Похоже, начиналась перестрелка. Нежданные гости переглянулись и, ни слова не говоря, побежали к выходу. «Видать, оказывать помощь кому-то из своих» — решил сторож. Понимающе хмыкнул и по привычке, выработанной за долгие часы своего профессионального одиночества, сам себе вслух объявил:

— Спрашивай, не спрашивай — за такую зарплату никаких показаний давать не обязан. Порохом ему шибает. Еще не так шибанет, ежели будешь нос совать, куда не положено. Чего таращишься, шкура барабанная? Верно говорю? — уже в дверях обратился он к медведю.

В ответ со стороны медведя раздались немыслимые для нормального человеческого слуха звуки — не то вой, не то надсадный рев, перемежаемый какой-то непонятной возней. Сторожу, не боявшемуся приведений, показалось даже, что медведь зашевелился и вот-вот соскочит со своего надоевшего постамента. Совершенно не ожидавший такой подлянки со стороны привычного и совершенно безобидного чучела, сторож от страха потерял и соображение и ориентировку в пространстве. Он медленно, почему-то на цыпочках попятился, осторожно закрыл за собой дверь и так и пошел по коридору, пятясь и балансируя для равновесия обеими руками. Медленно спустился по лестнице, увидал настежь распахнутую в темноту позднего вечера дверь, стал зачем-то принюхиваться и, учуяв знакомый запах, сменил ошеломленное выражение лица на плачущее и незамедлительно рванул в дальний конец двора к стареньким, до последней досочки знакомым удобствам.

Тельминов выбрался из тумбы с пионерским горном в руках и, оправдываясь за свое хулиганское поведение, стал путано объяснять Ермакову, что сторож мог закрыть дверь на ключ и тогда вряд ли бы им удалось покинуть помещение незаметно. Ермаков согласно кивал в ответ на его невразумительные аргументы, но, осознав, что объяснение затягивается, отобрал у Михаила горн и тоном, исключающим возможные возражения, заявил:

— Судя по стрельбе и поднявшейся суматохе, результат твоего героического поступка, скорее всего, со знаком минус. Могут пострадать посторонние. Сейчас рассредоточиваемся. Я постараюсь выяснить, в чем дело, а ты тем временем найдешь Василия Боковикова и передашь ему, что мы с Егором Рудых ждем его завтра утром. Он все знает. Объясни, что из города прибыли очень серьезные братки, могут перехватить инициативу. Поэтому надо поспешать.

На улице, под самыми окнами прозвучал еще один выстрел.

— Повторять, нет? — поинтересовался Ермаков, заметив, что Михаил пытается перебить каким-то вопросом его торопливые указания.

— Имеются новые интересные обстоятельства, — начал было Михаил.

— Это потом. Тут сейчас свои обстоятельства. Судя по всему, икс плюс игрек. То есть пока непонятно, но надо сообразить что к чему. Найдешь Василия?

— Запросто.

— Тогда ладушки, исчезай. Только без половецких плясок и канонады.

— Имеется вопрос.

— Ну?

— Бог есть?

— Хороший вопрос. Главное, вовремя. Сам как думаешь?

— Думаю, должен быть.

— Уверен?

— Почти.

— Значит, есть.

— Тоже так соображаю — если уверен, значит, есть.

— Веришь — есть, не веришь — оставайся в полном духовном одиночестве. Лично это дело так понимаю. А собственно, с чего это тебя на такие мировоззренческие вопросы потянуло?

— Какие, говорите? Мировоззренческие? Ну да… Я почему про Бога спросил? Мы тут с батюшкой на эту тему, можно сказать, беседовали.

— На какую тему?

— Так он говорит, без Бога доброе дело злом обернуться может.

— Смотря что он имел в виду.

— Эти вот… Которые нас разыскивали… Они, понятное дело, раздумывать особо не будут. А мне чего в таком случае делать?

— Исходи из конкретной обстановки.

— А если стрелять?

— Почему нет? В порядке самозащиты.

— Я белку могу одной дробиной.

— Прими мои поздравления.

— А в человека ни разу не приходилось. Поэтому сомнения. Сказано — «не убий».

— Им тоже об этом сказано. Можешь мне поверить, задумываться не будут.

— Они не будут, а я теперь думаю. В башке не то потемнение, не то просветление. Писатель в психушке примерно в том же направлении толковал: сомневаешься, значит, мыслишь, а раз мыслишь, значит, существуешь. Я-то существую, а они меня могут это самое… Чтобы не существовал. Такая вот непонятная теорема получается.

— Подсказываю тебе, Михаил Иванович Тельминов, простейшее ее решение. Поскольку стрелок ты отменный, в критической ситуации стреляй не в глаз и не в лоб, а куда-нибудь ниже пояса. Ну, скажем… в коленную чашечку. Эффект стопроцентный. Противник надолго выходит из строя, а батюшка с удовольствием отпустит тебе этот вынужденный грех. Ты же не первый начал? Так?

— Вроде так.

— Ну, все. Исчезаем в разные стороны.

Ермаков глянул в окно и направился к выходу. В дверях столкнулся с возвращавшимся сторожем, вежливо поздоровался и мгновенно растворился в густых сумерках вечера.

Михаил, оставшись один, тоже подошел к окну. В зале епифановского заведения горел свет, суетились какие-то люди, а сам хозяин задергивал разбитые окна тяжелыми темными шторами. Михаил перезарядил ружье, вскинул его на плечо и пошел к выходу. Спустившись с лестницы, встретился с отупевшим от навалившихся событий сторожем. Увидев Тельминова с ружьем, он попятился и почему-то снова стал принюхиваться. Михаил остановился в дверях и задумчиво поинтересовался:

— А ежели я первый стрельну?

Сторож опрометью кинулся спасаться в темноту. Удивленно посмотрев ему вслед, Михаил продолжил свой диалог:

— Их, что ль, дожидаться? Может, они не хуже моего целят. Тогда как? Вынужденный грех или невынужденный? Теорема… Икс минус игрек…

* * *

— Вот это и есть пираты? — спросил Проценко, брезгливо разглядывая Пехтеря и двух его соратников по таежному браконьерскому промыслу, которых его профессионалы доставили в банкетный зал. Судя по растерзанному виду задержанных, они попытались оказать сопротивление, за которое весьма чувствительно пострадали. На краю стола было аккуратно сложено конфискованное у них вооружение: два ружья, самодельный не то пистолет, не то обрез непонятной конструкции, патронташ и тяжелые, тоже самодельные ножи с рукоятками, выточенными из лосиных рогов.

— Бомжи бомжами, если бы не это серьезное вооружение, — продолжал он, обходя пленников по кругу. Остановился напротив Пехтеря, угадав в нем вожака.

— Чем же мы вас так рассердили? На вас тут, как на союзников рассчитывали, а вы, как пацаны, по окнам стрельбу открываете. Гражданин начальник вашего райотдела хотел уже принимать самые решительные меры с ответной стрельбой на поражение. Знаете, на что вы были похожи, если бы мои кадры выполнили его приказ?

— Еще не поздно, — проворчал Чикин, дожевывая кусок истекающей жиром нельмы. — Давно уже руки чесались ваши поганые норы вместе с вами взорвать к чертовой матери. Были такие предложения со стороны поселковой общественности. Дурак, что не поддержал.

— Эдуард Дмитриевич, вы же нас знаете, — прохрипел Пехтерь.

— Не знал бы, не говорил.

— Что мы, шланги какие по окнам шмалять? Узнали, что вы здесь на отдыхе находитесь, приканали с заявлением. За неотложной помощью, падлой буду. Слышим, стрельба, шухер. Остановились посовещаться, а тут ваши. Мы откуда знали, что ваши?

— У меня шпалер от сотрясения пальнул, — стал оправдываться один из друганов Пехтеря Степан, которого среди своих иначе как Степкой не называли. — Ваш сотрудник меня по кумполу, он и пальнул. В противоположном от товарища гражданина направлении.

— Надыбали бы, кто на вас покушается, сами бы заразу порвали, — убежденно сказал Пехтерь. У нас теперь, гражданин майор, только на вас надежда. Горбатого лепить или прих…риваться никакого резону. Полный амбец в последнее время навалился. Хоть в тюрягу возвращайся.

— Это я тебе, как два пальца, — пообещал Чикин.

— Прямо какие-то фиалки Монмартра, а не таежные хищники с криминальным прошлым, — подал реплику оправившийся от испуга и повеселевший после очередной порции коньяка Домнич. — Кто же вас, сердечных, так перепугал, что сами в милицию прибежали?

— Знать бы кто, пайку рыжья бы не пожалел, — осознав, что новых карательных санкций не последует, осмелел Пехтерь. — Хоть бы следок какой — землю бы рыли.

— Давай заявление! — подошел к Пехтерю Шабалин.

Тот, словно ждал этого предложения, с готовностью выудил из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул его старику.

— Читай сам! — приказал Шабалин.

С трудом шевеля разбитыми в драке пальцами, Пехтерь развернул «заявление» и нехотя, то и дело останавливаясь, чтобы оценить реакцию слушавших, стал зачитывать свою писанину: — Заявление. Доводим до сведения поселковых органов внутренних дел. 4 июля сего года произошло по месту нашего временного проживания непонятное исчезновение Николая Корячкина и Тимофея Квадрата…

— Почти грамотно, — одобрил Проценко. — Квадрат — фамилия или кличка?

— Кликуха, — оскалив в улыбке гнилые зубы, весело пояснил Степка.

— Я так и думал, — кивнул Проценко. — Чтобы дать ход заявлению, поставьте настоящие фамилии, имя, отчество. И точный адрес последнего места жительства.

— Насчет отчества — глушняк. Кликухи от фраеров. Место жительства — Эдуард Дмитриевич в курсе, если нужда какая в нашем присутствии, — объяснил окончательно пришедший в себя Пехтерь.

— То есть, если форсмажорные обстоятельства, взаимодействие не исключается? Я правильно понял? — не отставал Проценко.

— Волк волку — друг и брат, — оскалился Степка, получивший, судя по всему, легкое сотрясение мозга.

— Поговори у меня, — угрожающе проворчал Чикин.

— Дальше читай, — приказал Шабалин.

— Пойдя снять сетешку, которая находилась в реке, назад не вернулись, несмотря на наличие ружья, заряженного на возможную водоплавающую утку…

— Фигня насчет утки, — вмешался Домнич. — В районе их боевых действий вороны все передохли, не то что утки. Собак — и тех сожрали.

— Нам тявкуши без надобности, — снова встрял улыбающийся Степка, но, наткнувшись на угрожающий взгляд Пехтеря, сразу погрустнел.

— Заметив, что спустя положенное время никто не возвращается, организовали поиски. Лодку и сетешку обнаружили на берегу. Рыба и все остальные отсутствовали. Продолжительные поиски и звуковые сигналы в виде стрельбы и криков не дали никакого результата. Убедительно просим оказать содействие в нахождении пропавших Н. Корячкина и Т. Квадрата.

— Все, что ль?

— Как положено — число, подписи.

Пехтерь положил заявление перед жующим Чикиным, после чего решил изложить дополнительные соображения:

— Квадрата ни на голяк, ни на испуг не возьмешь, а тут такой раскладон. Поэтому приняли решение винтить оттуда и сделать заявление, чтобы нахалку не пришили. В последнее время, куда ни кинь, сплошная поганка корячится. Совсем масть катить перестала.

— Предположения по этому поводу имеются? — спросил Проценко.

— Масть катить перестала, вот и слиняли ваши друганы от греха подальше, — снова вмешался Домнич.

— Они в таком случае и свою, и нашу бы заначку прихватили, — не согласился Пехтерь. — Жрачка и желтяк на месте, ствол утром в воде отыскали. Чтобы Тимоха свою любимую бандуру бросил — исключается. Замочили их. Замочили и сплавили по струе.

— Если замочили, то с какой целью? Задавали себе этот вопрос? — не отставал Проценко. Видно было, что заявление пиратов его почему-то заинтересовало.

— Да кому они на хрен нужны, голошмыги. Правильно Игорек толкует, слиняли. Просчитали, что скоро жопой на шило сядут.

— Может, и так. Но настораживающий момент имеет место быть. Особенно, если приплюсовать сюда исчезновение этого вашего… Как его?

— Кандея, — услужливо подсказал Шевчук.

— Вот именно. Одно исчезновение может быть простой случайностью. Два — повод задуматься. Три, плюс стрельба по окнам — это уже, однако, тенденция, как говорил чукча. Не очень приятная для окружающих. Я не прав?

— Три-то откуда? — удивился Чикин.

— А ночная авария с непонятными последствиями? До сих пор неизвестно — то ли покойник, то ли не покойник…

— Полное бздимо, — проворчал себе под нос Пехтерь.

— Что вы имеете в виду? — не понял Проценко.

— За девку свою их мочит, — медленно, словно эта мысль только что пришла ему в голову, сказал Шабалин. И словно окончательно утвердившись в своем предположении, громко и уверено продолжил: — Они тогда приблизительно в той же местности шарашились, хотя появляться там им категорически не рекомендовалось. Было дело?

— Когда? Какое дело? Чего было-то? — встревожился ничего еще не понявший Пехтерь.

— На них все сходилось. Снасильничали и слиняли. Можно было уже тогда в разработку брать. А он своими силами решил. Ждал, пока девка заговорит, конкретно на этих укажет. Теперь, видать, откопал вашу помойку. По закону на вас без доказательств не наедешь. А так, чего проще — закон тайга. Решил сам разборку устроить. Скоро и до вас очередь дойдет. Линяй, Петро, со своим оставшимся пиратством, пока не поздно. Арсений мужик достаточный, с ним за все свое сиротское рыжье не договоришься.

— Да я за Тимоху его самого на мелкие ремешки порежу! — сотрясаясь от наигранной злобы и не наигранного страха, захрипел Пехтерь. — Разыщу, живьем урою!

— А чего его искать? Сидит у себя дома, готовится к очередному рейду по ваши пересравшие душонки. Ты заявление-то оставь, оставь. Когда обнаружим ваши коллективные останки, майор поручит расследовать все до кучи.

— Еще чего! — гоготнул Чикин. — Много чести — расследование на них заводить. Кому они нужны дерьмофрадиты штопаные. Запишем в глухняк — и все дела. Оперативная обстановка чище будет.

— Да мы эту его девку и в глаза не видали! — вдруг завопил третий, до сих пор угрюмо молчавший пират, раньше других осознавший смертельную опасность обрисованной Шабалиным ситуации.

— Ты ему это расскажи. Сходи поговори по душам, покайся. Он мужик добрый, если сразу не пристрелит, то в муравьиную кучу голяком зароет, — дожимал Шабалин вконец затравленных пленников.

— Думаю, вы не правы, Юрий Анатольевич, — неожиданно вмешался Проценко. — Поскольку они убеждены в своей невиновности, именно пойти поговорить по душам, объяснить.

— Он им объяснит… — хмыкнул Чикин.

— А чтобы разговор у них получился на равных, чтобы их воспринимали всерьез, а не как мальчиков для битья, мы возвратим господам пиратам конфискованное у них вооружение. Если майор не против.

— Против, но хр…н с ними. Без ружьишка этим козлам полная крышка. Пусть еще поживут маленько, пока милиция отдыхает.

— С одним условием — по окнам не стрелять. В вашей местности имеются, по-моему, более достойные цели. Я прав?

— Кто не знает, кто не понимает — амба! — пропел довольный Домнич, сообразив наконец, что к чему.

— Ноу проблем, — обнаружив неожиданное знание современных расхожих выражений и, видимо, тоже что-то сообразив, прохрипел Пехтерь и даже попытался улыбнуться, но лишь перекосился от боли в разбитых губах. Все еще не вполне доверяя предложению Проценко, он нерешительно подошел к столу, на котором были сложены ножи и ружья, и оглянулся на Шабалина.

— Мое мнение, Петро, твоими «корешами» в настоящий момент налимы ужинают, — отозвался на его вопросительный взгляд старик. — Хотя не исключено, что пока еще живые и делятся сведениями о совершенных вами совместных преступлениях. Так что, если тяму хватит, поинтересуйтесь, не помешает.

— Не боись, хозяин. Если не парашу гоните, запросто с вами на этом факте склеемся. Соображаю, у вас тоже должок к нему в загашнике имеется? — окончательно осмелел Пехтерь. Забрав свое ружье, кивнул своим, чтобы последовали его примеру.

— Правильное решение. Чтобы спокойно жить, надо заранее устранять все возможные недоразумения, — подбодрил замешкавшихся пиратов Проценко.

— Чтобы самим жить, надо врагов давить, — уточнил Чикин. — Вот так… — Он сжал в кулаке только что опустошенную банку из-под пива и швырнул бесформенную жестянку под ноги пиратам.

— А это вам для поддержки тяму.

Проценко взял со стола бутылку дорогой водки и кинул ее пиратам. Степка, несмотря на травму, успел подхватить ее чуть ли не у самого пола.

Когда пираты вышли, Проценко спросил у Шабалина: — Думаете, сработает?

— Не догонят, так согреются, — буркнул старик, усаживаясь на свое прежнее место.

— Поясните, — попросил Проценко.

— Батец имеет в виду шумовой эффект за сценой. А мы будем поглядеть на ответную мизансцену. Очень интересно, например, как товарищ поп отреагирует. Рванет в обратном направлении или будет молитвы читать: «Господи, спаси и помилуй…»

— Я бы тоже не прочь посмотреть на эту оперетку из жизни пиратов. Может, нам переместиться поближе к месту действия?

— Пехтерь на дело раньше полуночи не сподобится, — сказал Шабалин и налил наконец себе водки. — Сколько ни вертеться, а некуда нам теперь деться. С почином, что ль? За совместную трудовую деятельность.

Он поднес рюмку ко рту, но мысль, занозой застрявшая в мозгу, снова больно уколола отвлекшееся было на недавнюю суету сознание. Глядя, как все торопливо наполняют свои рюмки и стаканы, снова озвучил не дававший ему покоя вопрос:

— Так ведь и не узнали, какая вражина по окнам шмальнула. Дурак или шибко умный?

— Думаю, что это был сигнал о начале боевых действий, — уверенно сказал Проценко. — Давайте дружно выпьем за это!

* * *

Любаша собирала вещи. Чемодан был уже упакован, оставалось уложить дубленку и обувь. Дубленка разместилась в большой сумке, оставшейся от прошлого челночного промысла; сюда же отправились зимние сапоги и праздничные туфли. Немного подумав, Любаша кучей свалила в сумку фен, плойку, банки и тюбики с косметикой. Направилась к трюмо, чтобы забрать оставшуюся мелочь, и замерла на полпути, разглядев в зеркале распахнувшего дверь Бондаря. Следом протиснулись двое братьев — Семен и Федор Оборотовы, вместе с ее мужем давно и прочно обосновавшиеся в «шестерках» у Домнича, который, несмотря на их полную неспособность к полноценному охотничьему промыслу, за собачью преданность и готовность по первому же намеку на любую пакость держал их при себе на подсобных должностишках, обеспечивающих им вполне достаточное существование.

Оценив ситуацию, Любаша стала медленно отступать к двери в соседнюю комнату. Подумала — если успеть захлопнуть ее за собой, образуется небольшая передышка, за время которой можно попытаться сообразить, что делать дальше.

— Далёко собрались, Любовь Владимировна? — вежливо поинтересовался долговязый Федор.

— Проводить хочешь? — спросила Любаша. И даже попыталась насмешливо улыбнуться, делая очередной шаг к спасительной двери.

— Почему нет? — осклабился Федор. — Со всем удовольствием. Только вот закон не позволяет.

— Какой такой закон? — удивилась Любаша и еще ближе придвинулась к двери.

— Так это… Раз по закону в наличии муж, ему и провожать. Или наоборот — не пущать. Это уж как ему пожелается. А мы подсобим, если что не так.

— Был муж, да объелся груш. Вы ему лучше подсобите штаны сменить. А то пока он начальству задницу лизал, все штаны на коленках стер. Муж… У кого, может, и муж, а у меня недоразумение на полставки раз в месяц.

— Это мы сейчас разберемся, кто на полставки, а кто и до пенсии не доползет, — зловеще просипел Бондарь, сорвавший голос во время трехчасового сидения в холодном подвальном складе. — Я тебе разводу еще не давал и не собираюсь. Так что дыши тихо, пока на своих двоих стоишь. А то спотыкнуться недолго. Не забыла, как у Веньки Лоскутова баба в бега подалась? Всего и делов — о порожек спотыкнулась. Теперь на всю оставшуюся жизнь костылями обеспечена.

— Ты, что ль, мне споткнуться поможешь? Силенок-то хватит?

— Так ведь мы руки в карманах тоже держать не будем, — ухмыляясь, поспешил на помощь Бондарю Федор. — Сегодня соседу не пособишь, завтра у самого баба хвостом завертит. За дурной пример и в Африке чайники чистят.

— Чего ж вас трое-то всего? Позвали б еще кого для полной и окончательной победы. Вы как — ноги мне ломать будете или топориком тюкните, чтобы возни поменьше?

— Заводная она у тебя, — подмигнул Бондарю Семен. — Сама на крайние меры напрашивается. Свяжем или как?

— Можно, — согласился Бондарь.

— Орать будет, — засомневался Федор.

— Не буду, — успокоила его Любаша. — Вы только сами не заорите, когда… — Она еще раз огляделась в поисках какой-нибудь тяжелой штуковины, которая могла бы послужить хотя бы временной защитой при отступлении в соседнюю комнату. И тут взгляд ее наткнулся на канистру с бензином, которую Бондарь, ввиду крайнего в последнее время его дефицита и дороговизны, держал в доме, задвинув от завистливых глаз и возможного попрошательства, в угол за комод.

— Когда что? — весело поинтересовался Федор, потирая ладони, вспотевшие от предвкушения скорого соприкосновения с соблазнительными Любашиными формами.

Любаша решительно шагнула к комоду, прихватила канистру, улыбнулась с любопытством уставившимся на нее мужикам.

— Когда яйца вам поджарю, — сказала она и скрылась в соседней комнате. Задвинув задвижку, она несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к голосам, доносившимся из-за двери.

— Чего у тебя в канистре? Бражка?

— Бензин, — нехотя признался Бондарь.

— На хр…на он ей?

— Спроси.

— Твоя баба, ты и интересуйся.

— По мне — сама себя заперла, пускай там и чалится, пока не осознает, — пнув несколько раз запертую дверь, предложил Семен. — Выход там какой имеется?

— Ни фига. Я еще в прошлом году решетки на окнах заделал. А то они у нее все время нараспашку были. Жаркая, блин, дальше некуда.

— Чего тогда лучше? Подопрем отсюда, чтобы больше не возникала, и все дела. Через неделю на карачках приползет и сама раком станет. Я свою зимой в гараже на два дня законопатил, с тех пор ходит, через шаг оглядывается.

— Чем подопрем?

— Ты хозяин, ты и думай.

— Чего думать-то! Комод придвинем, и ваши не пляшут.

— Удержишь ее комодом!

— Мешки в сенях с чем?

— С цементом.

— На кой он тебе?

— Пригодится.

— Считай, пригодился. Таскай мешки, а мы с Сеней комод перекантуем.

— Осторожно! Новый совсем.

— Не боись, новый не старый, крепче стоять будет.

Братья с трудом придвинули комод, загородив дверь. Бондарь таскал тяжелые мешки и осторожно укладывал их на комод.

— Лось не сдвинет, не то что баба, — подвел итог Федор, любуясь проделанной работой. — Ну что, рыжая, осознала свое положение или не вполне еще?

Любаша, напряженно размышляя, молчала.

— Правильно, что помалкиваешь. Сунулась в брод по самый рот, теперь соображай, как до берега добираться.

— А если на двор, тогда как? — осторожно поинтересовалась Любаша, пытаясь уточнить, насколько тверды намерения ее тюремщиков.

— Приспособь что-нибудь под парашу, и все дела, — веселился Федор.

— Ладно, — покорно согласилась Любаша. — Юркины сапоги приспособлю. Они резиновые, надолго хватит.

— Я тебе приспособлю! — забеспокоился Бондарь.

Федор и Семен захохотали.

— Смотри не промажь, — прохрюкал, задыхаясь от смеха, Семен.

— Поллитру ставлю, только бы одним глазком глянуть, — поддержал его Федор и от избытка чувств огрел ладонью Бондаря по спине. — Правильное решение, Юрок, принял. Такую бабу лучше на привязи держать, цены ей тогда не будет.

— Гуляйте, вертухаи, отмечайте мой срок, — посоветовала Любаша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и даже весело. — А насчет поллитры могу посодействовать. В комоде, в нижнем ящике, прокисает. Девяносто шесть градусов. Для хорошего дела берегла. Уничтожайте, раз такой расклад. А я пока подумаю, с какой горушки и на какой телушке подаваться отсюда.

— Повыступай, повыступай, — проворчал Бондарь, выдвигая нижний ящик комода. Нашарив бутылку, показал ее завопившим от радости друзьям.

— Жила-была пожила, да и ножки съежила, — пропел Федор и выбил короткую плясовую дробь.

— Клевая ты баба, Любаша! — кричал он, торопливо расставляя стаканы. — Лично я тебя хоть сейчас выпущу. Только начальство не разрешает. Велено дожидаться, когда тебе на выручку Васька Боковиков заявится. Тогда самое кино и начнется.

— Кто велел? — холодея от недоброго предчувствия, спросила Любаша.

— Кто велел, тот и съел. А мы ему разжевать поможем, — откровенничал разливавший спирт Федор. — Любовь, сама понимаешь, штука закамуристая. В жизни все не так, как на самом деле.

Семен, у которого настроение явно изменилось к лучшему, тоже решил поделиться сведениями: — Заместо приманки ты у нас теперь. На крупного зверя. — И снова захрюкал, довольный своей шуткой.

— На такую приманку жираф из Южной Америки бегом прибежит. А вот насчет Васьки — большие сомнения. Ему сейчас не любовь крутить, а когти рвать. Из городу такие штукари нарисовались — полный атас. По всем путикам теперь капканы приспособят. Сколько ни вертеться, а некуда ему теперь деться. Поехали, мужики! За любовь!

Освобождаться надо было либо силой, либо хитростью. На хитрость ушло бы слишком много времени, а его, судя по догорающему за заречными сопками закату, оставалось всего ничего. Любаша была уверена, что, как только стемнеет, придет Василий. И тогда она решилась. Распахнув окно, что было сил затрясла решетку. Но та была заделана на совесть — Бондарь всегда основательно защищал свое добро. Постояв в раздумье, Любаша вдруг распласталась на полу и полезла под кровать. Сначала один за другим выкинула из-под нее болотные сапоги мужа, затем выволокла туго свернутую резиновую лодку, которую Бондарь почему-то держал под супружеским ложем, и наконец, чихнув от поднявшейся пыли, извлекла на свет божий старенькую бензопилу «Дружба». Не теряя ни минуты, отвинтила с бачка пробку, открыла похищенную канистру и торопливо с верхом залила в бачок бензин. Бензин пролился на пол. Любаша сморщилась от резкого запаха и с сожалением посмотрела на свои руки, от которых тоже разило бензином.

Мужики, уютно расположившиеся за столом и только что разлившие по второй, одновременно вздрогнули от отчаянного визга пилы в соседней комнате. С недоумением уставившись друг на друга, они затем одновременно повернулись к забаррикадированной двери.

— Какого хрена? — выдавил наконец из себя Федор, чуть не подавившийся малосольным огурцом.

— Мотоцикл, что ль? — прислушиваясь, приподнялся со стула Семен.

Любаша начала с подоконника. Опилки летели во все стороны, пила уже не визжала, а выла.

До Бондаря наконец дошло:

— У всех бабы, как бабы, а эта — бомба водородная!

— Ты чего, совсем завис? Или лампочка перегорела? Какая бомба?

— Бензопилу старую разыскала. Я ее выбросить хотел.

— Чего не выбросил? Она теперь весь дом на куски распластает.

— Ну. Вместе с нами, — вполне серьезно пообещал Семен.

— Такая могёт! — согласился Федор.

— Кончай, блин! — заорал было Бондарь, окончательно сорвав и без того подсаженный голос. После чего ругательства и угрозы мог излагать только шепотом, которого за непрекращающимся воем пилы даже сам не слышал.

— Придется дверь отлаживать, — решил наконец Федор и что было сил заорал: — Слышь, рыжая! Кончай выступать! А то мы тебя этой пилой саму на мелкие части распластаем! Вдоль и поперек!

Как назло, после его слов у пилы соскочила цепь, и Любаше пришлось ее выключить.

— Молоток! — похвалил Федор. — Соображаешь. Пили, не пили, дальше того свету, хоть в ту сторону, хоть в эту, не скроешься. А за сопротивление приказу начальства мы тебя на полгода премии лишим. Лишим, Юрок?

— На год, — прошипел Бондарь.

— Открывай дверь! — неожиданно взял на себя командование Семен. — Надо у ей эту игрушку-пилушку ликвидировать. А то спокойно посидеть не даст.

Бондарь с готовностью принялся стаскивать мешки с комода.

Любаша тем временем заправила цепь и, прежде чем снова завести пилу, подошла к двери и крикнула:

— На пол смотрите!

— Какого хр…на мы там не видали? — спросил Федор. Но на пол все же искоса глянул. Ничего не разглядев, поинтересовался: — Еще, что ль, бутылек где-нибудь в заначке? Тогда колись на точные координаты.

— Смотрите, смотрите, — повторяла Любаша и, открыв канистру с бензином, стала выливать под дверь ее содержимое.

Бензин потек в щель под дверью, под комод и наконец явственно обозначился на полу в соседней комнате, разливаясь по его пространству обширной лужей. Бондарь немедленно отскочил в сторону, а Семен, страдавший хроническим насморком и потому почти не различавший запахов, сунул в лужу палец, поднес к носу и неуверенно констатировал:

— Вроде соляра…

— Сам ты соляра! — буркнул Федор, отступая от подплывающей к его ботинкам жидкости. — Семьдесят шестой.

— Девяносто второй, — с плачущим выражением лица прошептал Бондарь. — С города привез.

— В общем, так… — отбросив пустую канистру, сказала Любаша. — Чтобы вам не скучно было, поимейте в виду, будете возникать — в дверь колотиться, под окнами шарашиться — подожгу. У меня не заржавеет, можете у моего бывшего спросить.

Бондарь торопливо закивал головой в ответ на вопросительные взгляды помощников.

— Уяснили? — спросила Любаша.

— Ни фига, — после довольно продолжительного молчания отозвался Федор. — Мы-то в случае чего во двор. А вот интересно, куда ты слиняешь?

— Куда мне линять, если вы меня живьем здесь замуровали? Оставлю людям записку: «В моей смерти виноватые такие-то. Не поминайте лихом, ваша Любаша».

— Горбатого лепит? — шепотом поинтересовался у Бондаря Семен.

Тот энергично замотал головой.

— С нее станется, — согласился с Бондарем Федор. — Совсем без узды баба. Думать надо было, когда выбирал. Тебе что, обязательно рыжая понадобилась?

— Раньше поспокойней была, а тут как с цепи сорвалась.

— Баба да бес, один у них вес, — назидательно пояснил Семен и направился к столу допивать. И только было влил в рот содержимое стакана, как снова взвыла пила. Семен вздрогнул от неожиданности, поперхнулся, закашлялся, со злостью саданул кулаком по столу и заорал, стараясь перекричать визг пилы:

— Не кочегары мы, не плотники,

но сожалений горьких нет как нет!

А мы таежники-охотники

и из тайги вам шлем привет!

— Ты чего, Семка, забалдел или крыша поползла? — испуганно спросил Федор и даже наклонился, стараясь заглянуть в закатившиеся под лоб глаза брата.

— Для блезиру, — тихо сказал тот и подмигнул вернувшимся на место глазом, в котором уже вполне отчетливо обозначилась пьяная сумасшедшинка, предвещавшая хорошо знакомому с ней Федору самые неожиданные выкрутасы легко заводившегося брата. — Я буду хрень всякую орать, чтобы она нас за полных фуфлометов держала, а вы комод сдвигайте. После чего начнется штурм Берлина. По понятиям, баба качать права не должна. Поняли? Иначе не жизнь, а полный абзац. Интересно, чего она там пластает?

— Эй, рыжая! — с готовностью закричал Федор. — Ты какие дровишки там заготовляешь? До зимы вроде еще далеко.

— Делю совместно нажитое имущество! — весело закричала в ответ Любаша, неумело орудуя пилой. Большую часть первого подоконного венца она уже пропилила. Ежели справиться со вторым, путь на волю, можно считать, обеспечен.

— Шифоньер распилила, сейчас супружеский станок кончаю. Он моему бывшему теперь все равно без надобности.

— Давай! — дал отмашку Семен.

Бондарь с Федором стали торопливо стаскивать с комода мешки с цементом, а Семен снова завел что было сил:

— Всего лишь час дают на артобстрел,

Всего лишь час пехоте передышка,

Всего лишь час до самых важных дел,

Кому до ордена, ну а кому до вышки.

Втроем они отодвинули комод и остановились в нерешительности перед запертой дверью.

— Ну что, переходим в наступление? — спросил Федор у принявшего на себя командование брата.

— Айн момент! — предостерегающе поднял тот руку. — Треба маленько помуроковать. Как мы эту рыжую водородную бомбу обезвреживать будем? У ей в руках, можно считать, смертельное оружие, а что имеем мы на тот случай, если она его против нас применять начнет?

— Думаешь, начнет? — засомневался Федор.

— Запросто. Если поиметь в виду, как она оборону магазина организовала, Ваську отмазала, шефа с Чикиным под арест на полдня пристроила — запросто. Ей теперь никакого выхода, кроме как линять в неизвестном направлении. Вон, шмотки уже упаковала, а тут мы возникли. Попрет, как танк, даже не сомневайся. Как считаешь? — спросил он у побледневшего Бондаря.

— Прошлый раз только и делов, что маленько за волосы… Так чуть палец не откусила. И тазиком… По голове.

Любаша допилила брус до конца и вышибла его наружу. Обтерев шторой вспотевшее лицо, принялась пилить дальше.

— Об чем и разговор, — подвел итог Семен. — Требуется сходу лишить инициативы. Хорошо бы гранату… Или дымовую завесу.

— Точно! — обрадовался Федор. — Счас сделаем. Помнишь, в прошлом году дымовые шашки от грызунов и насекомых распределяли? У меня штука в загашнике имеется. Мигом слётаю. Устроим выкуривание по всем пунктам инструкции. Ликвидируем заразу! Пока прочихается, мы ее сделаем.

— Не надо, — прохрипел позеленевший от переживаний Бондарь.

— Да ты не дрейфуй, все будет окейно. Накроем одеялкой и вынесем в противоположном направлении.

— Погоди… — придержал Бондарь дернувшегося к выходу Федора.

— Пасанул? Жалко стало?

— Одной дымушкой не уделаешь, две надо.

— Согласен! — поддержал Семен.

— А где я тебе две возьму, если всего одна? — задумался Федор.

Бондарь, перепрыгнув через бензиновую лужу, направился к буфету и, повозившись, извлек из его недр две дымовые шашки.

— Ни хрена они, бабы, в мужиках не разбираются, — прокомментировал его действия повеселевший Федор. — Не дом, а гастроном. Запасы на все случаи современной совместной жизни. А она еще задницу воротит. Зажралась, рыжая. Ну, мы тебя сейчас в сознание приведем… Будешь дровишки в другом месте заготовлять…

— Значитца так, — прервал его Семен. — Зажигаете. На раз, два, три — выбиваю дверь. Бросаете. Дверь закрываем, ждем. Через пять минут выносим потерявшее сознание тело, связываем и транспортируем в удобном направлении. Зажигаем!

Федор и Бондарь одновременно зажгли один спичку, другой зажигалку. У Бондаря шашка задымила сразу, у Федора заело. Он бросил почти догоревшую спичку на пол, чтобы зажечь новую, но разлитый бензин полыхнул так быстро и яростно, что мужики даже не успели отскочить в сторону. Пронзительно, по-заячьи заверещал Бондарь. Сбивая с себя пламя, кинулись к выходу братья. Бондарь, не переставая кричать, двумя невероятными прыжками преодолел пламя, покатился по полу, гася загоревшуюся куртку, выкатился в сени и распластался у самого порога, потеряв сознание. Мигом протрезвевший от страха и боли ожогов Семен, заметив его, вернулся в сени, поволок за ноги к выходу. Осознавший свою вину за поджог, Федор временно исчез в неизвестном направлении.

В доме во всю хозяйничал огонь. Проникнув по следу вылитого под дверь бензина, перебрался в спальню, где по-прежнему орудовала пилой еще не почуявшая беду Любаша. Запах дыма заставил ее оглянуться. По двери, всей ее шириной всползал вверх огонь. Комната быстро заполнялась дымом. Спасение оставалось только в одном — допилить венец и постараться пролезть в образовавшееся отверстие. Пискнув: «Ой, мамочка!» — Любаша лихорадочно продолжила прерванную работу. Пила выла на самой высокой ноте. Любаша тоже подвывала от страха, но за визгом пилы и гулом разгоравшегося пожара ее не было слышно…

Огонь вырвался наружу. С соседних дворов сбегались соседи. Откуда-то из темноты неожиданно с ведром воды появился Федор. Торопливо выплеснул воду на брата, тащившего подальше от дома все еще не очнувшегося Бондаря. Тому тоже досталось ледяной колодезной водички. Он очнулся и, приоткрыв рот, уставился на полыхавший дом. Осознав наконец случившееся, попытался встать на ноги и захрипел: — Любаша…

— Шандец твоей Любаше… Довыступалась… Скажи спасибо, сам живой… — придержал его наглотавшийся дыма, давившийся кашлем Семен.

— Баллоны… — снова прохрипел Бондарь.

— Какие баллоны? — услужливо наклонился к нему Федор.

— С газом… В сенях…

— И баллонам шандец. Сейчас рванет! — отбегая в темноту, крикнул Семен.

Рвануло.

* * *

Серуня, усилиями Аграфены Иннокентьевны отмытый и переодетый в старенькие джинсы и ковбойку Арсения, чинно сидел в кресле перед телевизором и внимательно смотрел программу «Спокойной ночи, малыши!». Когда малышам стали показывать очередную серию «Ну, погоди!», Серуня громко захохотал. Из соседней комнаты выглянула Аграфена Иннокентьевна.

— Гляди-ка — никак отошел? То с перепугу помирать собрался, теперь покатывается сидит.

— Так вся моя собственная жизнь, тетя Груня, точь-в-точь как у этого волчары — сплошные обломы. Куда ни подашься — по мордасам да по мордасам. Со стороны ухохочешься, а лично я очень даже сочувствую.

— Кому?

— Волку. Во, гляди, опять облом! Мы с ним, тетя Груня, хронические неудачники в окружающей жизни.

— Ну, завел свою пластинку! Не надоело еще плакаться? Мужик ты или кто? В кои веки поступил как полагается, вот и придерживайся теперь. Глядишь, все путем будет.

— Я, конечно, за одежку и пожрать исключительно благодарен. Сколь лет такого супчику не хлебал, и не помню. Только вопрос по-прежнему остается.

— Выпить, что ль?

— От выпить в моем теперешнем положении только полный придурок откажется. Но вопрос очень даже не тот. Я его давеча попу вашему поставил. Так он, знаешь что, советует? — Сам определяйся, какое направление жизни теперь выбирать. Я, конечно, к нему со всем уважением — мотоцикл водит, к покойнице согласился — только он это дело категорически неправильно понимает. Выбирать мне уже нечего, за меня выбрали. Дед по большим праздникам четверть за раз выпивал. Потом родитель, когда в пьяном виде меня с мамкой соображали. Потом, значит, вся последующая окружающая жизнь. У нас ведь как: пьяный ты — не человек, а трезвый — еще хужей, поскольку только под ногами мешаешься. Пьяному хоть потеплее маленько и мозги отшибает, а по трезвянке… Сколь раз уже завязать собирался.

— Вот и надо было.

— Я, тетя Груня, не с этим делом завязать. С этим — полный бесполезняк. Я в другом направлении. Был Серуня — нет Серуни. Пал в борьбе с собственным наследственным несовершенством. Один раз совсем уже решение принял. Веревку в гараже у мужиков втихаря позаимствовал. У них за каким-то хреном на ней коленвал висел.

— Это кто ж на веревку коленвал повесил? — весело вмешался в разговор вошедший в комнату Василий.

— Я и говорю — нарочно не придумаешь, — согласился Серуня. — Говорят, из-за ограниченности ремонтного пространства. А я из-за этой ограниченности чуть второй ноги не лишился.

— Каким образом? — поинтересовался Василий, подходя к зеркалу. Провел ладонью по двухдневной щетине на щеках, спросил у матери: — Мать, не в курсе, у Арсения насчет морду поскрести что-нибудь имеется?

— Вроде была какая-то трещалка, сейчас гляну. Куда на ночь-то глядя?

— Как говорил наш старлей, «регулярно приводить себя в порядок необходимо для самоуважения». А то зарос, как чечен в зеленке. Люди шарахаются.

— Они не от тебя шарахаются. Сами себя боятся. На каждого готовы кидаться, а от правды скрываться. Привыкли, что у нас тут небо в тумане, а земля в обмане. Зло привечают, а добра не замечают.

— Всех скопом-то не понужай, хорошенько приглядеться, такие еще люди-человеки отыщутся, ни в сказке сказать, ни пером описать. Забыла, как про Марью-царевну нам рассказывала? С самим Кощеем в два счета управились.

— Кому Маша, а кому Любаша.

— Не понял, мать. Ты об чем?

Аграфена Иннокентьевна только рукой махнула.

— Безоговорочно согласен насчет всеобщего нынешнего перепугу, — неожиданно вмешался Серуня. — Я когда с веревки этой долбаной навернулся в самом центре нашего районного захоронения, Корней Карабешкин, как назло, поблизости находился. Разглядел, значит, как я на карачках ползу, из-за покалеченности неудачным падением. Да еще веревка на шее, как у собаки, следом волочится. Врать не буду, на такущую сосну махом заскочил до самой верхушки. А оттуда уже потекло с него, считай, со всех дырок.

— Не надоест врать-то? — проворчала Аграфена Иннокентьевна и вышла в соседнюю комнату.

— Ни на граммуличку. Все как есть — чистая правда. Чистейшая.

— Так он не узнал тебя, что ли? — спросил Василий, во второй или третий раз поглядев на часы.

— Я бы и сам себя не узнал в тот самый момент. Вокруг темнота и, можно сказать, тишина. Хотя, врать не буду, луна маленько просвечивала в противоположном от меня направлении.

— Сзади, что ль?

— Зачем сзади? Сверху. А когда я его, Корнея, то есть, окликнул для помощи, заместо слов получилось сплошное ни хр…на не поймешь по причине частично поврежденного горла. Да еще в глине весь перемазанный. Из-за этой падлы гнилой в могилку заготовленную навернулся. Я ведь прямо над нею приспособился, чтобы без хлопот для остального живого населения. Еле потом с нее выбрался.

— Ну, ты даешь! — только и нашелся что сказать Василий и снова посмотрел на часы.

— А Корней чего ночью там делал? — спросила вернувшаяся Аграфена Иннокентьевна и протянула Василию электробритву.

— Так это… Проволоку из венков изымал для ремонта.

— Какого ремонта? — удивился Василий.

— Собственного неблагополучного материального положения, — витиевато объяснил Серуня и стал вытирать неожиданно навернувшиеся на глаза слезы. — Мы потом с Корнеем пузырь приговорили, с условием, чтобы никому об этом деле ни-ни.

— Вот и молчал бы, — в сердцах сказала Аграфена. — Нашел об чем рассказывать. Стыдно небось?

— Стыд от меня еще в неполной средней школе убежал. А Корнею теперь и вовсе не до того. Где кормился, там и пригодился.

— Это как? — спросил Василий, включая бритву.

— Весной еще помер. А чего ему еще оставалось? Ничего ему больше не оставалось, когда Артист участка лишил. Участок — двух белок за сезон не добудешь. Так и тот отнял. В целях, говорит, лекарственные травы разводить. А там, кроме свинячьего багульника и поганок, разводить нечего. Сплошная марь и сухомятина. На старой лесосеке и то больше добудешь.

— Один он, что ль, такой? — не выдержала Аграфена.

— Ясное дело, — согласился Серуня. — Только каждый по-своему сопротивление оказывает.

— Сопротивление? — не оборачиваясь, спросил Василий.

Серуня покосился на его спину, неуверенно пробормотал, словно убеждая самого себя: — А чего? Корней говорил, что несогласие — тоже форма сопротивления.

— С чем несогласие?

— С обстоятельствами окружающей жизни, которые лично от нас не зависят.

— Зачем тогда сюда пришел? Сам говоришь, с риском для жизни. Зависят, получается?

— Так ведь это… Нельзя, чтобы совсем без справедливости. Пусть теперь меня Кандей окончательно приговорит, зато потом, может, вспомнят, что я Сергей Афанасьевич, а не Серуня.

— И все?

— Мне хватит.

— Ну и дурак! — Василий выключил бритву. — Я бы на твоем месте, раз уж ты крест на себе поставил, подпер бы дверь, облил бы бензином все это гнездо гадючье и поджег к чертовой матери. Корней бы тебя на том свете добрым словом помянул.

— Будете смеяться, но несколько раз была такая идея. А где бензину взять? Это на год, не меньше, завязать надо, чтобы на канистру нахарчить. Легче веревку покрепче сыскать.

— Дам тебе канистру, так ты скажешь — спичек нет.

— Зачем? На спички отыщу.

В комнату ворвался потный, запыхавшийся Тельминов.

— Докладаю, — начал он с порога. — Артист со своим орденоносным тестюшкой вызвали дополнительную ударную силу. На своих, видать, никакой надежды, коллективно обкакались из-за последних событий. Так там такие волки прибыли, мать родную живьем закопают, не поморщатся. Батюшка где?

— В летник прикорнуть пошел. Зачем он тебе? — спросила Аграфена, не отводя глаз от окна, где пока еще смутно обозначились сполохи далекого пожара.

— Насчет «не убий» уточнить требуется. Они ведь нас убивать прибыли. На большом расстоянии, видать. Ну, я им навел маленько шороху для профилактики. С оглядкой теперь передвигаться будут.

— Я тебя о чем предупреждал? Не встревай, пока до главного не дошло. Им только лишний повод статью припаять, — не очень строго пожурил Михаила Василий.

— На мою статью десять ихних, и то мало будет. Тут еще такое дополнительное обстоятельство: неизвестный мужик в самый ответственный момент нарисовался. Я бы, конечно, и без него в обстановке сориентировался, но вижу — полное сочувствие проявляет.

— Что за мужик?

— Передал, чтобы завтра чуть свет ты у Рудых объявился. По причине и с целью — сам вроде знаешь.

— Ермаков, — догадался Василий. — Мать, одеколону какого не сыщешь? После бритья полагается.

Услышав про одеколон, встрепенулся заскучавший было Серуня.

— Одеколон после бритья на морду поменьше, вовнутрь — побольше. Дольше поддерживает интеллигентное состояние.

— Какое, какое состояние? — разглядел наконец Михаил утонувшего в кресле Серуню.

— Интеллигентное.

— С какого рожна интеллигентное-то?

— Так запах… Женский пол особенно «Серебристый ландыш» и «Белую сирень» уважает.

— То-то тебя этот пол за километр обходит, — не выдержала Аграфена Иннокентьевна.

— Так где ты, тетя Груня, у нас интеллигентный женский пол видала? А если Василий Михайлович одеколоном интересуется, то в этом доме он исключительно зарубежного производства. Чем пахнет, фиг разберешь. Сплошная отрыжка.

— Не твоя ли, Михаил Иванович, случаем работа? — спросила вдруг Аграфена, показав на окно, где уже вполне отчетливо обозначилось зарево пожара. — Горит где-то. Кажись, на нашем конце.

Все, кроме Серуни, подошли к окнам.

— Точно, на вашем, — с ходу согласился Тельминов. — Я когда сюда передвигался, не видать, не слыхать. Запаха тоже не ощущалось. Я это к чему? Если само, то когда еще раскочегарится до кондиции, а ежели кто поджег, то мигом.

— Ты об чем?

— А кого на вашем конце поджигать? Бондаря, что ль? И не Кларку Валькову — та сама кого хочешь подожжет.

— Типун тебе, — отмахнулась Аграфена, опускаясь на ближайший стул — ноги не держали.

— Вполне даже вероятно, — поддержал Михаила Серуня. — С целью подмануть на огонек. Где пожар, там и базар.

— Расчет на спонтанную реакцию, как говорил наш старлей, — задумчиво согласился Василий.

— Чего, чего? — не понял Серуня.

— Как два пальца, — стал объяснять Михаил. — Расчет, говорю, как два пальца. Кто прибежит, тот на мушке. Получается дуплет: и хозяина нет, и дома нет. Хреновая рифмочка! Соображаю — приезжие охоту начинают. На приманку словить хотят. Девяносто девять процентов домовладельцев в таком подобном случае обязательно нарисуются. И будут категорически неправы. Попрошу, Василий Михайлович, поиметь это в виду.

— Приезжие, говоришь?

— Вполне возможный вариант.

— Вот и познакомимся, кто такие крутые у нас объявились. Проведем рекогнесценировку на местности. Пока без вступления в непосредственный контакт. Гляну, что к чему, — и назад.

— Вась, а Вась, — подала голос Аграфена Иннокентьевна. — Мишка-то правильно советует. Поостеречься сейчас надо. Может, вовсе и не наш горит, а рядом где. Отсюда разве разберешь? В самый раз мне туда сбегать. Какая я баба, коли про пожар на своей улице знать не буду? Я там разом у соседок все вызнаю.

— Не исключено, что такой вариант они тоже прокрутили. Аграфена Иннокентьевна туда, они — сюда и нас за жопу: «По какому такому праву в чужом доме находитесь?»

— Все, мать! — решительно сказал Василий. — Мне так и так надо было сегодня домой наведаться. Сапоги забрать, еще кой-чего… Как в тайгу без сапог? Согласна? А тебе отсюда нельзя. Палыч на тебя доверенность оставил, вот и блюди. Мы тут по закону даже права находиться не имеем. Так что без вариантов — я за сапогами, а вы тут.

— Как говорил покойный Корней Карабешкин, «лучше хромать, чем сидеть, лучше маяться с похмела, чем совсем не маяться, лучше отказаться от закуси, чем от еще по десять капель», — неожиданно встрял в разговор Серуня, выбираясь из кресла.

Как ни странно, но все поняли его замысловато высказанное предложение.

— Ты бы лучше вообще не возникал, агент мирового алкоголизма! — нарочито сердитым голосом прикрикнул на него Михаил. — На тебя там первое подозрение будет.

— Какое такое? — удивился Серуня.

— Такое самое. — Михаил легким толчком в грудь усадил неожиданного добровольца на прежнее место. — Тебя в отмытом виде узнавать замучаются. Решат… Не знаю, что решат, но морду набьют запросто.

— За что?

— За то, что не узнают. За то, что на человека стал похож. Сиди здесь и не дыши. Ты теперь у нас главный свидетель, какая у них стратегия на ближайшее время и какой компромат у Артиста в его личном сейфе находится.

— Золото там у него находится.

— Золото тоже, если тебе со страху не приснилось. Когда все маленько устаканится, мы это дело еще обмозгуем. Устаканится, когда ничего не останется. Хреновенькая рифмочка. Устаканится, их не останется — лучше́й. А сапоги искать в данном конкретном случае против ветра ссать. Тоже рифмочка. Плохая примета, когда в рифму говорить начинаю. Либо Катька права качать начнет, либо вообще все наперекосяк. Давай лучше, я смотаюсь, а? Погляжу, соображу…

— А их кто защищать будет?

— Возражаю, — снова приподнялся со своего места Серуня. — Ежели что — присоединюсь всеми имеющимися силами. Прошу выдать соответствующее оружие.

— Чему соответствующее?

Одновременно с вопросом Михаил снова толчком вернул Серуню в кресло.

— Защите жизни и достоинства, — не растерялся Серуня.

— А… Держи тогда…

Михаил взял стоящую у камина кочергу и вручил ее Серуне.

— Мать, а что это Кармака давно не видать? — уже в дверях поинтересовался Василий. — Выпустила, что ль? Если да, то зря, судя по обстановке.

— Удержишь его, как же. Видать, хозяина почуял или из своих кого.

— Свои вроде все здесь.

— За Марью у меня чего-то душа изнылась. Глаза закрою — рядышком стоит, словно спросить о чем-то хочет. А чего сказать — не знаю. Где-то она сейчас, подраночек мой горемычный, красавица ненаглядная?

В стороне пожара отчетливо громыхнуло, и зарево сразу набрало силу.

* * *

Почувствовав во сне чей-то взгляд, отец Андрей вздрогнул и открыл глаза. Ощущение действительности обрелось не сразу — он все еще не привык к своему новому месту обитания, и после пробуждения необходимо было двух-трехсекундное усилие, для определения своего места среди незнакомых вещей и непривычного пространства. На то, чтобы узнать застывшую посреди комнаты и выжидательно смотревшую на него женщину, пришлось затратить значительно больше времени, но уверенности в полном узнавании так и не случилось, так была непохожа незнакомка на ту, столь же неожиданно и столь же неуместно появившуюся здесь несколько дней назад полупьяную и вызывающе-откровенную красавицу в сверкающем платье. Тогда про нее что-то рассказывал Олег. Кажется, что, несмотря на свой вид и поведение, она имеет какой-то там милицейский чин, что она жена здешнего директора коопзверпромхоза, с которым он сегодня наконец-то познакомился. Мелькнула даже дурацкая мысль — не связано ли ее появление с этим знакомством? Слишком уж явными были настороженность и неприязнь, с какими было встречено его появление в кабинете местного вершителя судеб и финансов. А она, кажется, влюблена в Арсения — во всяком случае, так ему показалось во время ее прошлого неожиданного посещения. И тогда же почему-то показалось, что никакая это не любовь, скорее придуманная защита, за которой не очень умело спасалась глубоко несчастная женщина, судьба которой складывалась совсем не так, как ей бы хотелось. В последующие дни среди множества стремительно сменяющих друг друга событий он совершенно забыл о ней и немудрено, что не узнал, а лишь неуверенно догадался, кем может быть оказавшаяся в летнике женщина, судя по всему, ожидающая его пробуждения.

Увидев, что отец Андрей наконец-то проснулся и внимательно приглядывается к ней, она устало опустилась на стоявший у стола стул и тихо сказала:

— Извините, Андрей Александрович. Мне очень нужно с вами поговорить.

Отец Андрей, час назад сморенный усталостью, прилег, не раздеваясь, и теперь сидел на кровати, суетливо размышляя — встать, сесть рядом с неожиданной гостьей или так и остаться сидеть, ожидая дальнейших ее слов. Надежда словно догадалась о его растерянности.

— Вы сидите, сидите… — И, с трудом справившись с непривычным ей словом, добавила: — …батюшка. Мне так тоже легче будет.

И надолго замолчала.

Отец Андрей внимательно смотрел на низко опустившую голову гостью. Чувствовалось, что она с трудом собирается с силами для предстоящего разговора. В широкой и длинной, явно не своей камуфляжной куртке, накинутой на милицейский китель, с гладко зачесанными и схваченными в тугой узел волосами, она сейчас ничуть не напоминала старавшуюся казаться веселой и независимой женщину, какой он увидел ее впервые. Горькие складки в уголках губ, чуть заметные лучики морщинок у глаз, безвольно лежащие на коленях руки подсказывали беду или сомнение в чем-то очень для нее важном и нужном. Догадываясь, что разговор с ним ей действительно необходим, он тихо сказал:

— Не стесняйтесь и не сомневайтесь. Если вам действительно нужно что-то сказать, это останется только между нами. Про Бога не говорю, потому что вы, кажется, в него не верите.

— Не знаю. Не задумывалась об этом. А сейчас вот думаю почему-то. Наверное, срок подошел.

— Какой срок?

— Понять, почему все так…

— Как?

— Не знаю. Неправильно. Все неправильно, все гадко, все страшно. Неужели так и должно быть?

— Смотря что вы имеете в виду. Но если гадко и страшно — не должно.

— Почему тогда ваш Бог это допускает?

— Бог не мой, а наш. Ваш тоже. И это не он, а мы допускаем, потому что вспоминаем о нем, только когда невмоготу становится. Вам сейчас очень плохо, он увидел это, привел вас сюда.

— Вы так считаете?

— Подумайте хорошенько и согласитесь, что так и есть.

— Не знаю, не знаю… Если честно, просто боюсь думать об этом.

Она резко подняла голову, смотрела измученными, полными слез глазами. Голос стал низким, срывающимся.

— Скажите, он жив? Я знаю, вы знаете, должны знать. Он жив? Или…

«Любит», — подумал он и тихо сказал: — Думаю, жив.

— Уверены?

— Уверен.

По щекам Надежды потекли слезы.

— Спасибо.

Отец Андрей поднялся, подошел, сел напротив, достал и протянул чистый носовой платок. Подождал, пока она вытрет слезы, спросил:

— Знаете, что их хотели убить?

— Знаю, — еле слышно выдохнула Надежда.

— За что?

— Думаете, у нас только «за что» убивают? Бывает, конечно. Только чаще ни за что. По пьянке, с тоски, со злости на всех и вся. А его за то, что он лучше всех. В тысячу раз лучше. За то, что не подлаживался к ним, за то, что не хапал, а отдавал. За то, что умный, за то, что сильный, за то, что красивый. За то, что меня в любовницы не захотел. Удивляетесь, да? Жалел, наверное. Или презирал… Вот так мы тут живем. И считаем, что все нормально, все так живут. А то и того хуже. Ненавижу! Жизнь эту ненавижу, себя ненавижу! Если бы они его убили, страшно подумать, что бы я с ними сделала.

— Значит, вы знаете, кто хотел его убить?

— Я ведь все-таки здешняя. Мент к тому же.

— Извините, что спрашиваю… Вы его любите?

— Не знаю.

Она опустила голову и надолго замолчала.

— Мне кажется, да. Иначе бы не пришли сюда.

— А может, я просто разузнать пришла, что и как? Они там трясутся сидят: «живой, не живой?» — планы строят. Вот и послали меня для уточнения. А насчет «люблю» — так во мне эту любовь еще вместе с девчачьей дурью вырвали и ноги об нее вытерли. Только, скорее всего, и не было ее во мне никогда. Читала недавно, что она вообще мало кому дается. Как талант — кого Бог выберет. Меня вот не выбрал.

— Выбрал. Очень даже выбрал. Вас эта любовь спасет, спасла уже. А вы его должны спасти. Обязательно должны.

— Почему я? Что случилось? Он в опасности, да? Говорите же — в опасности?

— Он в очень большой опасности.

— Что с ним? Где он?

— Я не знаю, где он. Знаю только, что он хочет мстить. Судя по тому, что уже произошло, мстить будет очень жестоко.

Надежда облегченно вздохнула.

— Как вы меня напугали. Мстить… Он имеет на это полное право. Есть люди, которые просто не должны жить. Станет легче дышать, если их не будет. Жить и дышать.

— А он? Сможет он после этого жить и дышать, как прежде?

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, Арсений Павлович не из тех, кто с грехом смирится. Я имею в виду, со своим грехом.

— Каким? Каким грехом?! Защититься от того, кто тебя убить хочет? Это, батюшка, не грех, это спасение. Благое дело. За это даже закон не осуждает.

Не выдержав долгого ответного молчания отца Андрея, Надежда поднялась.

— Если хотите знать, я, кажется, тоже только что убила человека.

— Что вы такое говорите?

— И не буду жалеть об этом.

— Еще как будете! Если действительно убили. Поверьте мне, будете! Да нет, вы не могли.

— Смогла. Хотя, кажется, он еще жив. Я еще и поэтому к вам… Он обещал, что перед смертью все расскажет. А мне свидетель нужен. Чтобы я не одна слышала, что он скажет.

— Если, с его стороны, это исповедь… Если, с его стороны, это исповедь перед смертью, то я для вас не свидетель. Тайна исповеди — это свято.

— Глупости! Как вы не понимаете? Если он расскажет, Арсений узнает, кто и как. И если кто не виноват, он не тронет. Спасете того, кто не виноват. И Арсения от греха удержите. Разве это плохо? И Бог будет доволен. Идемте со мной. Он здесь, рядом. Я его в наш гараж. Где-где, а там его никто искать не будет. Я вас очень прошу, Андрей Александрович. Он может умереть, а у меня сейчас ни одного человека, которому можно довериться. Кроме вас. Арсений так хорошо о вас говорил. Вы ведь должны помогать ближнему. Может, его еще спасти можно. А если они узнают, тогда все. Он им сейчас самый опасный свидетель. Понимаете? А насчет исповеди, так он некрещеный. И в Бога не верит. Понимаете?

— Честно говоря, не очень. То вы его убили, потом оказывается, он живой. Теперь его еще кто-то хочет убить… Хорошо, хорошо, я пойду, — торопливо удержал он шагнувшую было к двери Надежду. — Обуюсь только. Никак выспаться не удается в вашей таежной глухомани, — продолжал он, надевая ботинки. — Надеялся на тишину, покой, свежий воздух…

Он выпрямился, потушил свет и, шагнув к двери, открыл ее. Зарево разгоревшегося пожара, завладело уже всей северной половиной неба. Дверь распахнулась прямо на это зарево. По поселку выли и надрывались в лае собаки, доносились крики людей, сигналили спешащие на пожар машины.

— Жалко, что ветра нет, — сказала остановившаяся рядом в дверях Надежда.

— О чем вы? — удивился отец Андрей.

— Чтобы все здесь сгорело. Дотла.

Отец Андрей внимательно посмотрел на нее. В широко раскрытых глазах Надежды вздрагивало отражение далекого пламени, губы кривила болезненная усмешка. Злоба, прозвучавшая в ее словах, почему-то показалась ему преувеличенной и неискренней.

— Ослаби, остави, прости, Боже, прегрешения наши вольная и невольная, яже в слове и в деле, яже в ведении и не в ведении, яже во дни и в нощи, яже в уме и в помышлении, — тихо прошептал он молитву и перекрестился.

— Васькин дом подожгли, — уверенно сказала Надежда. — На их конце больше гореть некому.

— Подожгли?

— Ну да. Выживают. Или на огонек выманывают.

— Вы так спокойно говорите об этом…

— Все равно ему здесь не жить. Достанут рано или поздно. Скорее рано, — добавила она, помолчав. — Не сегодня, так завтра. И на то, что Герой, не посмотрят, злее только будут.

— А его-то за что? — не выдержал отец Андрей. — Гонят, бьют, стреляют, травят, как волка. Подожгли вот, говорите.

— Волк, вот и травят. Бояться не хочет, приманок сторонится. Знают, если на след верный выйдет, горло перегрызет, не задумается. Вот и защищаются как могут.

— Защищаются?

— Идемте, батюшка. А то помрет наш свидетель безо всякой пользы для правды.

— А вам нужна эта правда? — с неожиданной для самого себя резкостью спросил отец Андрей и снова посмотрел в глаза Надежде, отсвечивающие красным заревом пожара.

Не ответив, Надежда шагнула в сумрак надвигающейся ночи. Затворив за собой дверь, отец Андрей пошел следом.

* * *

Притаившиеся в кустах на задах огорода Пехтерь и двое его подельников проводили удивленными взглядами проходивших мимо Надежду и отца Андрея. Их силуэты отчетливо прочитались на фоне еще не совсем погасшего неба, подсвеченного заревом пожара. Когда фигуры проходивших растворились в темноте, пираты, как по команде, вопросительно уставились на вожака. Надежду они узнали, отца Андрея видели впервые. Пехтерь, прокачав ситуацию в понятном для себя направлении, удовлетворенно хмыкнул.

— Мужик киряет, баба времени не теряет. Она хоть и ментовка, а конкретно по жизни главное место тоже чешется. Короче, мы у них на крюке находились. Так? Теперь имеется возможность натяжку ослабить до полного ничего. Колян, мотай назад и толкани им эту парашу по полной. Пускай хлебают и меры принимают. Пока они это дело совместно прокашляют, мы тут кое-какой выясниловкой займемся, а потом ноги сделаем. Усек?

Колян растянул толстые губы в улыбке и согласно кивнул головой.

— Линяй. И в темпе.

Проводив взглядом выползающего на четвереньках из кустов Коляна, Пехтерь еще раз удовлетворенно хмыкнул.

— Вроде сломали масть. Завяжем с непрухой, другой расклад начнется. Соображаю, они нас сюда по своей личной понтяре направили. И огоньком там неспроста кого-то оприходовали. Для шухеру. Жопой чую, заварушка по самой серьезной статье завязалась, на вышак тянет.

— Куда? — спросил ничего не понявший Степка и, не дождавшись ответа, виновато переспросил: — Куда тянет?

— Туда, откуда нам мотать требуется в срочном порядке, — задумчиво резюмировал Пехтерь. И, подумав, добавил: — Выходить из штопора, пока они шнурковаться будут. Понял? Или ты у нас теперь окончательно вольтанутый, ни фига не петришь?

— Ну, — согласился окончательно выбитый из колеи понятливости вольтанутый Степка. — А Квадрат как же?

— Квадрат мне не сват и тебе не свояк. Если ему часы остановили, мы уже не помощники, а если свалил — уже не догонишь. Себе дороже о такие пеньки запинаться. Эти ждут, что мы тут шухер наведем, а они на готовое нарисуются. За трудных нас держат. Только мы тоже не дурнее пьяных ежиков. Так?

— Так, — согласился ничего не понимающий Степка, вдруг ощутивший почти непреодолимое желание «сделать отсюда ноги» и где-нибудь в тихом и надежном месте, как можно дальше от всех свалившихся на их голову событий, приговорить пожертвованную бутылку и в блаженной полупьяной расслабухе придавить до утра без обременительных для пострадавшей головы раздумий о том, как сложится их последующее существование. «Пехтерь в паханах, пусть он об этом и соображает».

— Что делать будем? — после непродолжительного молчания поинтересовался он у задумчиво уставившегося на зарево пожара Пехтеря.

— А ничего! — зло отозвался тот на резонный вопрос. — Майор с хозяином нас теперь так и так достанут. Или всю свою помойку на нас повесят, или подставят как сучню позорную. Я лучше снова на режимку поканаю, чем из-за их разборок в ящик сыграть. Так?

— Так чего делать-то? — забыв про необходимость не обнаруживать себя, плачущим голосом возопил Степка.

— Пальнем для отмазки по окнам и растворимся в разные стороны. Канай на дальний карьер, там стыканемся и додумаем, как полный абзац из этой местности сделать. В соседний район подаваться пора, пока не потухли окончательно.

— А Колян? — решился Степка на явно неприятный для Пехтеря вопрос.

— Он не такой тупой, как ты. Прокачает расклад и тоже свалит. Все усек?

— Ну… — неопределенно мыкнул Степка.

— Гну. Давай сюда пузырь.

— Какой?

— Тебя, видать, мало приложили? Добавить?

Степка нехотя достал из-за пазухи бутылку водки, протянул вожаку. Тот неуловимым движением избавился от замысловатой пробки и, запрокинув голову, влил в пересохшую глотку чуть ли не треть ее содержимого. Удовлетворенно крякнув, протянул бутылку подельнику.

— С господского стола и сивуха — веселуха. В самый раз нервную систему в порядок привесть перед дальней дорогой.

— Далеко собрались, братья-славяне? — раздался непонятно откуда незнакомый застигнутым врасплох собутыльникам голос. Не дождавшись ответа от разом припавших к земле пиратов, голос снова поинтересовался:

— На чужом огороде и гнилой огурец — закусон, так, что ли, господа флибустьеры? Или у вас более серьезные намерения? Советую колоться на раз-два. Задницы ваши у меня на мушке, а спуск у ружьишка по причине возраста еле дышит.

— Об чем колоться? — осторожно подтягивая отложенное в сторону ружье и изменив до неузнаваемости голос, заканючил Пехтерь. — Только и делов, что бутылек втихаря раздавить пристроились. От ментов и посторонней публики в сторонке. Насчет закусона тоже ваша правда, была такая мысля. В тайге сейчас насчет овощных витаминов полный голяк.

— Винтарь для охоты на редиску, что ли? Или на огурчики?

«Вольтанутый» Степан, не выдержав, хихикнул, но, получив чувствительный толчок от Пехтеря, смешком подавился и неожиданно тоже заканючил:

— Дяденька, мы нечаянно сюда. Заблудились по ошибке. Не трогали мы здесь у вас ничего. Оттопыриться завернули, только и делов. Зараз оборвемся, не стреляй только. Мне сегодня и так уже два раза приложили. А позавчера каменюкой по башке прилетело. До сих пор гудит.

Злобно ощерившийся на Степана Пехтерь тем не менее промолчал, ожидая реакции неведомого собеседника.

— Не курорт, значит, наши районные будни? — невозмутимо поинтересовался незнакомец.

— Сам прикинь, если каменюкой по башке, — осмелел Степан и даже голову приподнял, повернув ее в направлении голоса.

Пехтерь уже дотянулся до ружья, но к активным действиям переходить не решался, не выяснив, с кем имеет дело и какую этот некто занимает позицию. Если они и правда у него на мушке, то стоит вести переговоры вплоть до наступления полной темноты и осторожного в нее отступления.

— Интересуюсь, — чуть помедлив, продолжил неведомый собеседник пиратов. — Не случалось с вашей криминальной компанией в последние дни чего-нибудь выходящего за рамки привычных вам событий?

— Куда выходящего? — приподнялся ободренный молчанием Пехтеря Степан.

— Исчезнул, может, кто бесследно? Или, наоборот, как снег на голову свалился? Сразу предупреждаю: от правдивого ответа будет зависеть ваше дальнейшее на этом свете существование.

— Если по уму, можно побазарить на эту тему, — не выдержал Пехтерь. — Только с кем базарить? У нас втемную не разводят. Так, Степан Матвеевич?

— Пустое на порожнее менять, — поддакнул Степан. — Канай, мужик, к нам, остограмимся за знакомство.

— Предложение заманчивое, — подумав, согласился незнакомец. — Но в ваших же интересах сохраню пока инкогнито. И мне спокойнее, и вам на сто грамм больше достанется. Значит, что-то такое все-таки случалось?

— До хрена чего случалось! — окончательно завладев ружьем и отметив про себя, что незнакомец на это никак не среагировал, решил продолжать разговор Пехтерь. — Столько всего случилось — хоть стой, хоть падай, хоть волком вой.

— Даже так?

— Тебя что конкретно колышет?

— Некоторые обстоятельства для ориентирования в здешнем бардаке. Вам кто Арсения заказал? Только не лепите, что сами сподобились — не по Сеньке шапка. Вы до сих пор дышите, что он об этом не знает. А мне вас, дураков, жалко стало. Если уж пираты в «шестерки» подрядились, значит, наступил для них полный дердекель. Судя по всему, прижал вас Кощей к ногтю, и осталось вам или бежать, или в ящик сыграть. Советую бежать и не оглядываться. Будете оглядываться, шею свернете.

Выпитая только что водка на время притупила всегдашнюю звериную настороженность Пехтеря.

— Ты за базаром следи, дядя! Советовать своей жене будешь. Шестерят, которые у параши лежат. А мы пока еще по понятиям живем, чего и тебе советуем.

— Ваши понятия, пока хозяйский кобель не вернулся. Когда вернется, ни понятий, ни штанов не останется. А хозяина вам лучше не дожидаться. У него на вас тот еще зуб. Метельте отсюда впереди собственного звука — глядишь, лишний денек живыми перекантуетесь.

— Все, бляха муха, советы дают! — все больше заводился Пехтерь. — Полные штаны советов. Не знаешь, что делать: за бутылкой бежать или жопу подставлять?

— По желанию — кому что нравится.

— Кобель-то скоро вернется? — не выдержал не на шутку встревоженный обещанием незнакомца Степан.

— Когда вернется, поздно будет.

— Чего поздно?

— «Ноги делать» и «когти рвать», как вы тут совершенно правильно планировали. Карай шатуна в одиночку держит, а с вами такой цирк будет — хохот и рыдания.

— Уговорил, — неожиданно согласился Пехтерь. — Линяем под давлением обстоятельств. Правильно, Степан батькович?

Авторитет Пехтеря в глазах Степана падал с каждой минутой.

— Кириллович, — угрюмо поправил он вожака.

— Чего? — удивился Пехтерь.

— Кириллович я.

— Вот это правильно, Степан Кириллович! — поддержал его голос. — Освобождение начинается с осознания своего достоинства. Будешь уважать себя, будут уважать другие.

— Кириллович, говоришь? — переспросил Пехтерь и, забрав бутылку, ударом кулака усадил привставшего было Степана на прежнее место. После чего демонстративно вскинул ружье на плечо и, не оглядываясь, пошел прочь.

— У меня что, черепушка казенная? — плачущим голосом возмутился Степан, ощупывая свою многострадальную макушку. — Бьют и бьют, бьют и…

— Это кто тут на жизнь жалится? — наклонился над сидящим на земле Степаном неслышно подошедший Василий. — Фотография незнакомая… Кто будешь?

— Так это… — вконец запутался в стремительно сменяющих друг друга событиях Степан. — Степан Кириллович буду. Из тутошних пиратов. Завязываю я, дяденька, с этим делом. На фиг надо: чуть что — по кумполу, чуть что — опять. Бюллетень нам, между прочим, не выдают. Пехтерь паспорт себе в заначку забрал, трекает, что в тайге без надобности. А случится что, тогда как?

— Обязательно случится, раз на месте не сидится. Сюда-то тебя за каким интересом занесло, Степан Кириллович?

Василию явно не терпелось двинуться дальше, но, услышав про Пехтеря, он решил поподробнее расспросить раскаявшегося пирата, в котором наконец узнал того самого недотепу, которого ему пришлось на время вывести из строя метким броском подвернувшегося под руку камня.

— Так это… Квадрат и Колька Коряк пошли рыбу ловить — и с концами. Тогда Пехтерь сюда в ментовку рванул заявление писать. Чтобы на нас не повесили. А Старик ему выдал, что их этот замочил, который в этом дворе проживает.

— Какой Старик? — еще больше насторожился Василий.

— Ну, этот… Пехтерь рисовал, что без его разрешения здесь муха на говно не сядет. А в случае, если чего не так — кранты и ваши не пляшут.

— Серьезный, значит, старикашка?

— Точно. Динозавр. А тут еще этот… Неизвестно кто. Рвите, говорит, когти, пока я добрый. Пехтерь и рванул. Я один, что ль, шухер поднимать тут буду? В гробу я это дело видел! Степка шухер поднимай, а они на готовенькое нарисуются.

— Пираты?

— Волки, а не пираты. Сам главный мусор с ними по корешам. Пехтеря только так сделали, на цырлах сюда рванул. И нас за собой. А потом очко заелозило. Мне что, кобеля теперь тут дожидаться? Овощи ваши в полной сохранности. Если не против, отвалю, пока еще дорогу видать?

— Не возражаю. А «неизвестно кто» — это кто?

— А я знаю? Трындит тут где-то. Советы дает. Рви, говорит, когти, пока живой. Я что, возражаю?

— Вот и отвали, — раздался из темноты голос. — Не путайся под ногами, пока еще кто-нибудь по бестолковке не отоварил.

— Отвалю, да? — прикрывая на всякий случай голову, попятился Степан и, видя, что Василий отвернулся, стараясь разглядеть говорившего, со всех ног кинулся спасаться через соседний огород.

— Насколько в курсе, тебе велено в неизвестной для посторонних зоне находиться, — не очень уверенно спросил темноту за соседским сараем Василий. — Случилось чего?

— Случилось. — Олег спрыгнул с крыши соседского сарая. — Мария убежала.

— Та-а-ак… — не сразу отозвался Василий. — Рассказывай. Как она могла убежать, если ты рядом должен был все время находиться?

— Отошел сориентироваться, что и куда, а она мотор врубила. Ну и…

— Не понравился ты ей, значит. Мне ты тоже очень сейчас не нравишься.

— Мне твое мнение до лампочки. Сам себе не нравлюсь до полного ничего. Про Арсения Павловича вспомню — жить неохота.

— В этом деле я тебе пособлю, если с ней что-нибудь. Есть соображения, куда она и зачем?

— Думаю, сюда.

— Охренел? Сюда-то с какой радости? — не выдержав, заорал Василий. — Они только и дожидаются закопать ее поглубже вместе с Арсением. Так тот отмахнется, а она? Она как?

— Мстить собирается. Мочить их одного за другим. Это для нее сейчас самое главное в жизни. Остальное — постольку-поскольку.

— Она же пацанка еще, светится насквозь. Мстить! Это я сейчас мстить буду.

— Насчет светится, это точно. Глаза не выдерживают. А стреляет получше меня. Пуля в пулю укладывает из своего карабинчика. Он у нее штучный, по руке. Отец с таких лет приучил, что тайга — дело серьезное.

— Ты мне тут объяснения не раскладывай. Могла она вернуться, пока ты сюда торопился?

— Если с мотором справится, могла. Я почему этих охламонов расспрашивал — не случалось ли чего в последнее время? Говорят, столько случалось, сам черт ногу сломит. А насчет конкретно — не успели побазарить.

— Конкретно давай так. Сиди здесь и карауль. Чтобы комар не пролетел. С той стороны Тельмяк прикроет, а ты, если кого пропустишь, лучше сразу от инфаркта помирай. Своего дома ей так и так не миновать. А если другой кто нарисуется — поперек ложись. Это тебе не пираты, шпана приисковая. По слухам, серьезная братва объявилась. Не то Артист их нанял, не то они его. И мы им сейчас крепко мешаем. В настоящий момент домишко у меня подпалили. Я пока сбегаю, гляну, что и как, и мигом назад. А ты сиди и карауль. Закрадку нормальную выбрал. Скорее всего, они с тылу заходить будут, тут мы их и достанем. Поинтересуемся, какие они крутые.

Василий повернулся было уходить, но Олег придержал его.

— Нечего тебе там делать. Я мимо проходил, поинтересовался. Юрки Бондаря дом горит. Он там с друганами керосинил, и вроде как бензин разлили. Сами выскочили, а баба его, царство ей небесное, в комнате запертая сидела.

— Почему запертая? — еле выдавил из себя окоченевший Василий.

— Бабы трещали, уходить она от него собралась. Муженек у покойницы — та еще гнида. Мог и со злости угробить, тут это запросто.

Василий отстранил загородившего дорогу Олега. С трудом переставляя ноги, сделал несколько шагов, обернулся, бесцветным голосом сказал:

— Если чего с девчонкой случится, убью.

* * *

Оживленно обсуждая случившееся, народ начинал расходиться от пепелища. Едкий дым, расползаясь окрест, слоями жался к земле, то и дело скрывая фигуры десятка-другого любопытных, все еще толпившихся у поваленных ворот. Тусклый огонь догоравших бревен отбрасывал на лица тревожные красноватые отблески, отчего многие из них казались еще более уродливыми, чем были на самом деле.

Бондарь, обхватив голову руками, сидел у кучи скомканного грязного тряпья и обломков какой-то рухляди, вытащенной доброхотами из сгоревшего дома.

Сквозь клубы дыма неожиданно пробился слепящий свет фар и, осветив неприглядную картину, в упор застыл на сгорбленной фигуре погорельца. Стоявшие неподалеку братья Оборотовы испуганно шарахнулись от света в сторону, но окончательно исчезать не стали, догадываясь, что неприятных расспросов им все равно не миновать.

Из одной из подъехавших машин тяжело выбрался Чикин и придержал чуть не выпавшего в стельку пьяного Домнича. С другой машины сначала выскользнул телохранитель, потом бесшумно появился Проценко. Не отходя от машины, они стали оглядываться, внимательно всматриваясь в лица придвигавшихся поближе любопытных. Последним из машины Проценко выбрался старик Шабалин и, прихрамывая, подошел к непонимающе таращившемуся на него Бондарю.

— По собственной дури или помог кто? — брезгливо морщась от дыма, спросил он, глядя на выдыхающиеся мелкие языки шнырявшего по развалинам пламени.

— Помог. Помогла то есть… — высунулся из тени Федор Оборотов.

— С кем угодно на бутылку… — закричал шагнувший вперед и чуть не упавший Домнич. — Стерва эта рыжая… Огни цирка из одноименной оперетты. Ее рук… На что угодно готов!

Удержавший его от окончательного падения Чикин благодушно пробасил:

— Для окончательного выяснения мы ей сейчас произведем задержание, составим протокольчик и… ваши не пляшут. По совокупности содеянного такое дельце засунем в прокуратуру — пальчики оближешь.

— Любка! — снова заорал Домнич. — По совокупности содеянного мы тебя сейчас выдерем, как сидорову козу. Выходи с поднятыми руками, будем составлять протокол.

Бондарь слепо зашарил рукой по куче хлама и, уцепив какую-то железяку, стал медленно выпрямляться из своего согнуто-сидячего положения.

— Считаем до трех! — продолжал орать Домнич. — Раз, два, три, четыре, пять, муженек идет искать. Ну а мы ему готовы в этом деле помогать.

— Ты чего? — удивился он, разглядев перед собой перекошенное ненавистью лицо Бондаря. — Живот заболел? В стрессовых ситуациях случается. Мужики! — повернулся он к машине. — Коньячок не завалялся? Для нашего балбеса от пожарного стресса.

Из полуоткрытого окна машины появилась рука с бутылкой.

— Сначала тебя кончу, — прохрипел Бондарь. — Потом себя. Чего мне теперь здесь? Вся жизнь дотла кончилась.

— Ладно, ладно, — отступил на шаг слегка протрезвевший Домнич. — Насчет лично тебя возражений не имеется, полная демократия. А я с какого боку?

— Она тут жить не хотела. Всех ненавидела.

— Всех — это не резон. Скорее всего, тебя имела в виду, — попытался утихомирить Бондаря старик Шабалин. Он первым ощутил нешуточную опасность этой не то истерики, не то серьезного бунта.

— И меня, — тихо согласился Бондарь. Его перемазанное копотью, грязью и слезами лицо было сейчас совсем не похоже на круглую, почти всегда довольную жизнью физиономию личной «шестерки» хозяина коопзверпромхоза. — Я ее любил, а она — ненавидела…

— Вот мы ей сейчас за это дело и припаяем, — все еще не врубился в назревающий конфликт Домнич. Покачнувшись, повернулся к ухмыляющемуся Чикину. — Сколько припаяем?

— Всё ее будет, — успокоил его Чикин и не успел остановить кинувшегося на Домнича ополоумевшего от горя Бондаря.

Оба они тяжело рухнули в грязь. Федор с Семеном кинулись их растаскивать. Чикин пьяно хохотал, отступая в сторону от подкатывающихся под ноги тел. Шабалин плюнул в их сторону и от души обматерил обоих. Проценко тоже был недоволен завязавшимся скандалом, привлекшим жадное любопытство толпившихся неподалеку жителей.

— Наш темпераментный держатель акций здешнего лесо-пушного промысла обладает идиотской способностью превращать в оперетту самые трагические обстоятельства. Только боюсь, что вместо аплодисментов он будет иметь стойкую неприязнь большей части местных аборегенов. Впрочем, он ее уже имеет в достаточном количестве.

Телохранитель согласно кивнул и, глянув в сторону прибывающей с каждой минутой толпы, встретил немигающий ненавистный взгляд Василия. Мгновенно насторожившееся внимание профессионала подсказало ему явную опасность, исходящую от незнакомого человека, смотревшего почему-то не на катавшихся по земле драчунов, а на него и на стоявшего рядом хозяина. Шагнув вперед, он загородил Проценко и вполголоса о чем-то предупредил его. Проценко быстро обернулся, но Василий уже исчез.

Хмурые неразборчивые лица стоявших напротив людей почему-то напомнили Проценко одно из последних полотен знакомого художника-авангардиста, на котором лица огромной митингующей толпы были скрыты совершенно одинаковыми масками каких-то не существовавших в природе животных. За видимым спокойствием одинаковолицей толпы таилась грозная и страшная сила, готовая в любой момент взорваться криками, движением, кровью.

— Неужели надеешься, что кто-нибудь купит этот твой «Страшный суд»? — спросил он тогда у довольного произведенным впечатлением художника.

— Не купят, зато запомнят на всю оставшуюся жизнь, — ответил тот и, помолчав, добавил: — Ты купишь!

Проценко действительно купил картину, но, поразмыслив, запрятал ее подальше от своих и посторонних глаз.

Тем временем братья Оборотовы оттащили своего взбунтовавшегося другана от все еще не пришедшего в себя Домнича, и, заломив ему руки, по очереди что-то злобно ему нашептывали.

— К нему с добром, сочувствие выразить… — бормотал вставший на ноги Домнич и вдруг заорал: — В двадцать четыре часа к чертовой матери! И ты, и она! Если я ее еще хоть раз увижу, мало не покажется. Пусть тогда хоть в ООН жалуется.

— Не будет она, Игорь Кириллович, жаловаться! — крикнул Федор, с трудом удержавший снова рванувшегося на начальника Бондаря.

— Хоть в этот… Европейский суд.

— Сгорела она.

— Чего?

— Сгорела, — подтвердил Семен и сильным ударом в бок утихомирил вырывавшегося Бондаря. Тот в беспамятстве обвис на руках братьев, и они поволокли его в темноту, подальше от глаз застывшего в растерянности начальства.

* * *

Отступив на несколько шагов в темноту, Василий хорошо видел и слышал все, что происходило у догорающих развалин. Лишь когда приехавшее начальство, о чем-то хмуро перетолковав, загрузилось в машины, и те, осветив ярко вспыхнувшими фарами узкую улочку, стали разворачиваться, он, спасаясь от приближающегося света, кинулся к приоткрытым воротам ближайшего дома. То ли хозяева забыли их запереть на ночь, то ли все еще продолжали обсуждать случившееся в толпе, топтавшейся у пожарища. Оказалась очень кстати эта спасительная щель — свет фар едва не зацепил его скользнувшую за ворота фигуру.

Некоторое время Василий стоял неподвижно, потом, разглядев неподалеку кучу бревен, сел на них и стал шарить по карманам в поисках забытого дома курева.

— Знал, что придешь. Раз мать не объявилась, значит, думаю, сам пожалует. Если, конечно, на ухожье не подался. Значит, не подался.

Створка ворот скрипнула, и протиснувшийся в чужой двор Виталий подошел и сел рядом.

— Закурить найдешь? — спросил все еще оглушенный случившимся Василий.

— Завязал. Как эта гадина прицепилась, с перепугу все концы обрубил. И с куревом, и с водярой, и со всем остальным.

— Какая гадина? — безразлично поинтересовался Василий.

— Мать что, не говорила?

— Нет.

— Ну да, она у нас психолог. Ненужная информация мешает двигаться к намеченной цели.

— К какой цели?

— Ты, я смотрю, во временной отключке. Чем это тебя так шарахнуло? Погорельца, что ль, пожалел? Так он к осени новый дом поставит. И женой новой обзаведется — он мужик хозяйственный.

— Правда, они ее там заперли?

— Заперли, сволочи. Она, говорят, уходить от него собралась, вещички уже собирала. А он ее под замок. Федька с Семеном подсобили — сам бы он фиг справился. Не для него такой бабец, не для него. Ей бы чего-нибудь поосновательней, соответственно имеющейся внешности. Бабы трепались, на тебя она вроде как глаз положила.

— Заткнись, а! Без тебя выть хочется.

— Понятно. Я чего тебя дожидался? Артист на подмогу таких псов из города выписал, Шварцнегер отдыхает.

— Кто такой?

— Ну, ты даешь, братан! Шварцнегера не знает! У меня Райка, как на него посмотрит, сразу разводиться собирается. Губернатор Калифорнии, между прочим.

— Пусть отдыхает. А им чего надо?

— Чтобы ты Иванову верхонку не нашел, если она была, конечно.

— Значит, найду.

— А они тебя.

— Поглядим.

— Глядеть тогда уже нечего будет. Весь наш корень закончится. Мне всего ничего осталось, а потомство — две девки, да и то не знаю — от меня ли. Поленька наша неизвестно — жива-нет. Если жива, один ей путь: в юродивые или святые — я в них не разбираюсь. И все — кончились Боковиковы. Как и не было. А уж мать тебя точно не переживет. Я для нее — так. Ты у нее последний свет в окошке.

— Чего ты раньше времени кресты нам ставишь?

— Предупредить хочу — укараулят они тебя. Не здесь, так в тайге достанут. Артист им покажет, где Ивана нашли, он туда на следствие вылетал.

— Значит, за корень наш беспокоишься? — поднялся Василий. Ждал, что брат тоже поднимется. Но тот продолжал сидеть.

— Беспокоюсь. Ты куда сейчас?

— В тайгу.

— В дом заходить не будешь?

— Хотел, теперь не буду. Поостерегусь.

— И правильно. Тебя там, правда, человек один дожидается. Ну, так я ей все доложу — так, мол, и так…

— Какой человек? — насторожился Василий.

— Не знаю, как и назвать. Тут ее вроде за покойницу сейчас держат. Кто жалеет, кто радуется. А она там, можно сказать, голая сидит…

Не дождавшись, пока брат договорит, Василий прямиком, через забор и огороды рванул к своему дому.

* * *

Чего только ни передумала Любаша за два с половиной часа от той поры, когда с трудом протиснувшись в выпиленное под окном отверстие, задыхаясь от дыма, поползла под защиту густых смородиновых кустов. Не доползла, потеряла сознание. Здесь ее и обнаружил Виталий, заглянувший по какой-то надобности в старое семейное жилище и кинувшийся помогать соседям справиться с огнем, который, шевельнись в то время вечерний ветерок чуть посильнее, мог запросто перекинуться на ближайшие дома. В это время на противоположной стороне дома в сенях рванул газовый баллон, огонь вырвался из-под крыши и из окон. Пытаться спасти дом уже не имело никакого смысла, а вот лежавшую лицом вниз бывшую его хозяйку явно следовало оттащить подальше от распоясавшегося пламени, жар которого даже около кустов, у которых лежала Любаша, перехватывал дыхание. Рассудив, что на руки пострадавшую он не поднимет, да и времени особенно церемониться не оставалось, Виталий волоком потащил Любашу подальше от огня прямо по огородным грядкам и росшей у забора крапиве. Очнувшаяся от боли ожогов и свежего воздуха, женщина вырвалась из рук спасителя и, встав на четвереньки, завороженно уставилась на полыхавший вовсю дом. И вдруг сначала тихо, а потом все громче и громче стала смеяться. Решив, что спасенная помешалась, Виталий сначала отодвинулся от нее, а потом, присев на корточки перед уткнувшейся лицом в траву и продолжавшей истерически смеяться Любашей, спросил:

— Может, воды принесть?

— Не… — замотала она головой. — Пусть горит. До щепочки горит, чтобы следа не осталось.

— Там-то сгорит, а ты как? Может, все-таки принесть воды? Или как?

— Василия позови. Он прийти обещался. Придет, а меня там заперли и сожгли. Скажи, что живая. Платье вот распластала только. На люди в таком виде не покажешься… Да и ты не пялься. Придет, а они его там караулят. Специально, скажи, караулят, приказ у них. Пусть прямо к себе идет, а я его в вашем дворе дождусь. Да не говори никому, что живая. Сгорела, и все тут. Может, посадят гадов? Как думаешь?

— Может, и посадят.

— Хорошо бы! Иди, иди, а то тебе твоя Райка глаза повыцарапает. Шепни ему, где я. — Погоди, — остановила она двинувшегося было Виталия. — Дырка тут где-нибудь есть?

— Какая дырка? — не понял Виталий.

— В заборе. Я туда ползком, чтобы не увидали. Посадить их, понятное дело, не посадят, но пока разберутся, пускай с мокрыми штанами ходят. Ты только не говори никому. Ну, есть дырка?

— Вон туда ползи. Только у меня ключа от дома нет, у Васьки.

— На крылечке посижу.

— Увидят на крылечке.

— Найду, где притулиться. Ты иди, иди.

Она неловко поползла между грядками к заросшему крапивой лазу в заборе. Протиснувшись сквозь него, пробежала наискось двор и притаилась под навесом за поленницей на большой полусгнившей колоде. Слилась с сумеречной тенью — ни видать, не слыхать. Только, если стать совсем рядом, неровное дыхание выдаст беспокойные испуганные мысли — что же теперь будет, как оно все сложится, да и сложится ли? Так и сидела — закрыв глаза, не шевелясь. То ли спала, то ли забылась беспорядочной чередой надежды и отчаянья.

Василий, перемахнув через забор, остановился посреди двора, внимательно вслушиваясь в окружающую темноту. Осторожно подошел к крыльцу, тронул висевший на двери замок, снова прислушался и тихо спросил: — Любовь Иннокентьевна, здесь ты, нет? Или я на Виталькиной брехне завис, как пацан? Знал братишка, какой капкан на меня ставить, какую приманку приспособить. Теперь до смерти казнить себя буду, что сразу не рванул. Может, еще успел бы… За что ж они тебя так?

— За любовь, Василий Михайлович.

Василий замер в полуобороте на голос, с трудом перевел дыхание.

— Не соврал, значит, Виталька. Живая… Как ты?

— Не знаю еще. Ни кола у меня теперь, ни двора, ни галантереи, ни бакалеи, ни паспорта с пропиской. Одно платьишко, что на мне было, и то распластала сверху до низу. За гвоздь зацепилась, когда из огня без памяти выкатилась. Ладно Виталий подсобил, а то так и валялась бы, как чурка под ногами. Можно живой считать, а можно незнамо чем — не то бомжовкой, не то воровкой. Сама себя у прежней жизни украла. Сижу теперь, гадаю — какой срок тебе, Любаша, дадут, в какую сторону поведут?

— Понесут, — сказал Василий и легко поднял ее на руки. — О сроке сговоримся, а куда — сама решай. Выбор у меня небогатый — дом, тайга или куда глаза глядят.

— Тогда к колодцу неси. Неси, неси, раз подобрал. Там и скажу, что дальше.

Слегка помедлив, Василий понес ее к колодезному срубу в дальнем конце двора.

— Пусти, — выскользнула из его рук Любаша, когда он принес ее к колодцу. Тихо попросила: — Воды зачерпни. Полное ведро.

Пока Василий добывал из колодца воду, Любаша скинула с себя остатки грязной одежды и, дождавшись, когда Василий с полным ведром в руках повернулся к ней, приказала: — Лей!

Видя, что тот замешкался, не решаясь, прикрикнула: — Лей, говорю! Прежнюю жизнь с себя смываю. Чистой к тебе хочу. Какой раньше была, когда о таком, как ты, думала. Лей!

Василий осторожно поднял ведро над ее головой. Серебряная от проглянувшего полумесяца ледяная вода высветила прекрасное нагое тело. Любаша даже не дрогнула, стояла неподвижно. Потом открыла глаза и тихо сказала: — Теперь неси, куда хочешь.

Наступившая ночь помнилась им потом не столько физической близостью, ошеломившей их обоих своей долгой ненасытностью, сколько не привычной для нее и для него осторожностью и нежностью, с которой они любили друг друга. Словно боялись обидеть друг друга неосторожным, неловким движением, сгоряча вырвавшимся словом…

Уже светало, когда с трудом отстранившись от Василия, Любаша вдруг тихо и счастливо засмеялась.

— Не умею целоваться… Так и не научилась. Противно всегда было. А с тобой — дыханья не хватает. Век бы так…

Отстранилась.

— Ты-то где выучился?

— Я тоже, может, в первый раз так-то.

Любаша догадалась, что это правда или почти правда. Смущенно улыбнулась.

— Не подумай чего, это я так… Мне про тебя все знать хочется. До последней родинки. Зачем ты только здесь объявился? На мою погибель, видать. Чего тут только о тебе ни плели. А как слух прошел, что посадили, — успокоились. И ждать никто не ждал, что появишься. Одна я ждала.

— Да ты меня и не знала.

— Не знала. А ждала. Как увидала тогда, сразу поняла — все! Пропала баба-девка на веки вечные. Назад не поворотить и на месте стоять сил никаких. Сам не подойдет, думаю, укараулю минутку, на шею брошусь — делай со мной, что хочешь, собачонкой следом побегу.

— Не из таких ты.

— Не из таких, а за тобой теперь, куда скажешь. Одно понять не могу — за что они на тебя так?

— Сам толком еще не понял. Я ведь сюда и возвращаться-то не собирался. Знал, какие тут дела — мать писала. Иван тоже раз проговорился: «Лучше, братишка, не возвращайся. Живем, как в тумане — на два шага вперед не видать. И дышать затруднительно». А тут, как раз под руку, дружок с наших мест, с соседнего района. Вместе в госпитале кантовались. Поедем, зовет, к нам. У нас тайга, считай, нетронутая. Выберем ухожья из самых наилучших и будем полными хозяевами. Ну и купился дурак, поверил.

— Обманул?

— Да он и сам не знал, что у них там за последние годы завязалось. Не хуже, чем у нас здесь сейчас. Новые хозяева жизни объявились, ну и свои законы стали устанавливать. Законы, в смысле — никаких законов. Чем больше ухватишь, тем больше уважения. Кто сильнее, тот и сверху. От тайги только ошметки летят по чужим ртам и по чужим карманам.

— А то везде сейчас не так.

— Может, везде, может, нет. В каждое ухожье не насунешься. Только чем так жить, лучше на этой позиции не окапываться. Первым же снарядом накроет. Наш старлей нам как говорил: — «Противник всегда старается свой порядок боя навязать. Согласишься на него — пиши пропало».

— Не согласились?

— Не согласились.

— И что?

— Да ничего. Нет, сначала мы им там шороху навели. Кое-кого из самых даже под статью подвели.

— Посадили?

— Посадили. Нас.

— За что?

— Подставу организовали. И еще всякой фигни нагребли. За то, что не на тех хвост подняли. Если бы не старлей, я бы еще нескоро сюда добрался. Хоть и с одной ногой, а до самого президента дошел. Я, говорит, за своих ребят головой и душой ручаюсь. Не могу я теперь его подвести. И за Ивана им никогда не прощу, и за Арсения, и за пацанку, и за тебя.

— Боюсь я, Васенька. Прямо не знаю как боюсь.

— Это ты-то?

— За себя нисколечко, а за тебя сердце заходится. Один против всех.

— За это не боись. Нас таких уже, считай, полноценная рота набирается. Вполне можно и оборону держать, а то и в атаку.

— Меня в свою роту зачислишь?

— Куда ж ты теперь от меня? Сама говоришь — ни амуниции, ни фамилии. Так что ставлю тебя на довольствие, одежонку сейчас какую-нибудь подберем. И на фамилию свою переведу, если не против.

Счастливая Любаша уткнулась лицом ему в грудь и тихо прошептала:

— Я теперь от тебя ни на шаг.

Улыбающийся Василий после этих ее слов вдруг нахмурился и, поглаживая густые рыжие волосы только что объявленной жены, виновато забормотал:

— Тут такое дело, Любань… Меня там уже мужики дожидаются. На днях еще сговорились. Надо на недельку-другую в тайгу смотаться. Срок, считай, через час. А ты пока здесь отсидись, в себя приди. Матери скажу, она одежку приволочет и остальное, что надо. Не показывайся только никому. Если братан не проговорится, никто и знать про тебя не будет. Пусть думают, что хотят. Вернусь, тогда воткрытую объявлю: кто мою жену пальцем или словом каким заденет, пусть потом на свою дальнейшую жизнь не обижается.

Любаша резко приподнялась и уставилась в глаза Василию. Тот, не выдержав ее взгляда и затянувшегося молчания, глаза отвел. Голосом, в котором зазвучали неожиданные слезы, спросила:

— Ты что, не слышал, что я тебе только что говорила?

— Ну.

— Что «ну», что «ну»?

— Ну, слышал.

— Слышал, да на свой лад повернул. Нет, Васенька, нет, мой милый, тайгу я не хужей твоего знаю. Принял меня под свое командование, вместе теперь воевать, вместе помирать.

— Я вроде помирать еще не собираюсь.

— Так и я тоже. А в избе отсиживаться и прятаться — на другой день от тоски и страха за тебя помру. Так что, если правду мне тут говорил, давай по-хорошему. А то не знаю, что. Сбегу вслед и сгину в этой вашей тайге проклятой.

— Ты ж ее не хуже моего знаешь.

— А что я в ней без штанов и без обувки? Так вот и пойду? — Любаша, соскочив с кровати, стала посреди комнаты. — И сгину! Комары заедят. Есть запасная одежка?

Василий, с восхищением глядя на Любашу, согласно кивнул.

Через полчаса Василий и полностью экипированная в его старое таежное обмундирование Любаша торопливо шли по улице поселка. В этот ранний рассветный час можно было почти не беспокоиться за ненужную встречу, поэтому шли напрямик, самым коротким путем. И просчитались. До дома Арсения осталось только за угол завернуть, когда навстречу вышли двое. Намерения их не вызывали сомнений — оба стояли неподвижно, перегораживая дорогу. У каждого в опущенной руке пистолет с глушителем. Василий и Любаша оглянулись. От калитки в доме напротив отделилась еще одна фигура. У этого не то автомат, не то ружье неизвестной Василию конструкции. Направлено на них, палец на спусковом крючке.

— Договоримся? — спросил один из двоих, с насмешкой глядя на застывшую в растерянности пару. Любаша посмотрела на прикусившего губу Василия и шагнула вперед, прикрывая от возможных выстрелов спереди. Василий отстранил ее и громко спросил: — О чем?

— О полной согласованности дальнейших действий, — с ухмылкой объяснил взявший на себя обязанность переговорщика проценковский телохранитель.

— Она уходит, тогда потолкуем, — еще раз оглянувшись, предложил Василий.

— По-моему, условия всегда диктуют те, на чьей стороне явное преимущество, — продолжал усмехаться переговорщик. — Справедливо?

— Справедливо, — согласился Василий. — Так ведь преимущество еще доказать надо.

Ему все еще не верилось, что они будут стрелять. Оттолкнул Любашу в сторону:

— Уходи!

— Значит, не договорились, — констатировал бандит, мгновенно стерев улыбку. Даже не верилось, мог ли он вообще улыбаться, настолько обострились и отяжелели только что казавшиеся расплывчатыми и даже добрыми черты его лица.

— Жаль. Поэтому прошу не обижаться, если вам будет сейчас больно. Давай, Юрок!

И тотчас сзади раздался негромкий хлопок выстрела, сбившего Василия с ног. Он еще было шевельнулся, пытаясь встать, но на это движение ушли последние силы. Пальцы его беспомощно заскребли землю и застыли.

Любаша дернулась кинуться к нему, хотела закричать что было сил, но второй выстрел достал и ее. Привалившись к забору, она медленно сползла на землю и так и осталась сидеть в сырой траве, неловко подвернув ногу.

Один из нападавших резко свистнул и махнул призывно рукой. Из распахнувшихся ворот бесшумно выкатился старенький «Рафик» и остановился возле лежавшего Василия. Все трое сошлись у машины.

— Страшилок каких-то про него наговорили. Всего и делов. Против лома нет приема.

— Бабу-то на хрена? — недовольно спросил сидевший на месте шофера. — Так не договаривались. Куда теперь ее?

— Ты что, свидетеля захотел? Она же нас всех срисовала.

— Разберемся. Грузите.

Грубо закинув в машину тела Василия и Любаши, двое забрались следом. Третий пошел закрывать ворота. Закрыв, посмотрел на часы и махнул рукой — езжайте, не ждите. Машина не сразу, словно нехотя, тронулась с места.

* * *

Почти в это же самое время отец Андрей с трудом тащил на спине то и дело терявшего сознание Кандея. Возвращался он тем же путем, каким уходил с Надеждой — огородами. Услышав его тяжелые медленные шаги, Олег очнулся от дремоты, одолевшей его на рассвете, и, разглядев, кинулся на помощь.

— Ты, что ль, Олег? — казалось, ничуть не удивился его появлению отец Андрей. — Помогай давай… Еле дотащил…

Они осторожно опустили застонавшего Кандея на землю.

Увидев, кого он так бережно только что поддерживал, Олег не выдержал:

— Это ведь Кандей, батюшка! То есть Григорий Кандеев. Правая рука нашего директора. Вот уж кому я бы помогать не торопился.

— Если мы ему сейчас не поможем, завтра ему уже никто не поможет.

— В каком смысле?

— Возможно даже, что убьют.

— Кто?

— Конкретно не знаю, но информировал человек вполне надежный. Кстати, а ты что тут делаешь? У тебя, кажется, другая забота была.

— Была, да сплыла. Не уследил, на мне грех. Сбежала.

— Господи, помоги ей и обереги, — перекрестился отец Андрей. — Как с ее силами и болезнью в неведомое подаваться. Арсений Павлович теперь совсем с ума сойдет, как узнает. И без того душа изранена, а теперь это…

— Одна надежда, что она сюда вернется. Караулю вот сижу.

— Сюда-то ей зачем? — не поверил отец Андрей. — На погибель? Вот этот покалеченный гражданин подробно рассказал, как они их убивать собирались — Арсения Павловича и ее. Не верил я вам поначалу, что такое возможно. Оказывается, очень даже просто. Слава богу, осечка у них получилась.

— Не хотел я ее убивать, — пытаясь приподняться, прохрипел Кандей. — И в тот раз тоже помешать хотел. Так я один, а их трое. Ружье наставили. Она уже как мертвая была, с обрыва кинулась. Жалко ее было. А теперь все меня убить хотят.

— «Все», это кто? — не понял Олег.

— Так они. И вы тоже, и батяня ее.

— Что я, убивать тебя на себе волоку? В тебе ж центнер, не меньше… — с наигранным возмущением прикрикнул на Кандея отец Андрей. — Дурак ты все-таки, раб Божий Григорий. Дурак из дураков. Одно только мне до сих пор непонятно. Как ты с тремя переломами и дыркой в голове из больницы сбежал?

— Жить хотелось, вот и сбежал. А тут эта… баба директорская. Сначала к себе уговорила приволочь, потом сюда. Второй раз он хрен промахнется.

— Кто? — спросил жадно ловивший каждое слово Кандея Олег.

— Этот… Батяня ейный… Которая спрыгнула… Бросьте меня, мужики. А там — как получится. Может, до дома доползу.

— Может, и доползешь, — согласился Олег. — Только там тебя с вечера еще дожидаются.

— Откуда? — не поверил Кандей.

— А то ты своих дружков не знаешь.

— Она их арестовать обещалась.

— Кто?

— Баба директорская. Надька.

— Вот когда она мужика своего арестует, тогда я ей поверю. Заодно и папашу своего, главного закоперщика, в каталажку прихватит. Вот тогда поверю. Выяснила у тебя все, что ты знаешь, и дала последний часок свежим воздухом подышать. Правильно батюшка говорит: — Дурак ты, Григорий. По всем статьям дурак.

— Я думаю, Олег, ты не прав, — вмешался передохнувший отец Андрей. — Помоги-ка мне лучше… Это сейчас наш главный свидетель. Разумею, сюда они не решатся.

— Пытались. Хорошо, на нас с Василием наткнулись. Гарантирую, больше не рискнут.

— Вот и ладно. Я его пока в летник устрою, а там как Бог даст.

Олег помог приподнять и поставить Кандея на единственную целую ногу, и тот, повиснув на отце Андрее, волоком дотащился на нем до летника.

Кое-как пристроив беспомощного от боли Кандея на диван, отец Андрей остановился в раздумье — то ли идти в дом и предупредить о неожиданном госте, то ли повалиться на свою кровать и часок-другой вздремнуть до окончательного начала дня, сулившего, судя по всему, новые неприятные неожиданности.

— Пи-ить… — полупростонал-полупрошептал со своего неудобного ложа Кандей.

Отец Андрей молча набрал из ведра кружку воды и, присев на стул у дивана, помог ему напиться.

— Не знаю, как звать… Этот там тебя батюшкой… Какой ты батюшка? — молодой еще. А по-другому, не знаю как. Попросить тебя хотел…

— Проси, — устало согласился отец Андрей.

— Научи молитву какую попроще. Я когда лежал там — и так, и так пытался, ничего не выходит. Одно слово вертится — помилуй, помилуй.

— Хорошее слово. Просишь помиловать, значит, прощения просишь. За все неправедное, что раньше сотворил.

— Голова путается. Жить хочется, а тут помирать приходится.

— Думаю, о смерти тебе еще рановато помышлять.

— Так ведь все равно думается. Мне бы попроще чего. Чтобы с одного раза заучить.

— Господи, помилуй раба Божьего Григория и прости ему грехи вольные и невольные. Аминь.

— И все, что ль?

— С верой и искренним покаянием просить будешь, дарует Господь прощение. Со страхом и обидой — ни душе, ни телу не полегчает.

— Правда, что ль, душа имеется?

— А как же без нее? Только не у каждого она к Богу повернута. Боятся думать о ней, самих себя стыдятся.

Кандей долго молчал, обдумывая услышанное. Потом тихо спросил:

— А левой рукой можно креститься?

Словно объясняя свое состояние, он попытался пошевелить загипсованной правой, но смог лишь чуть приподнять ее.

— Левой не надо, — улыбнулся отец Андрей. — Не по-православному это. Ты же русский?

— Ну.

— Тогда поскольку так у нас все сложилось, перекрещу тебя. Поправишься — сам научишься.

Отец Андрей перекрестил закрывшего глаза Кандея и встал.

— Погоди, — остановил его Кандей. — Не говорят никому, а сами там золото ищут. Девчонка нечаянно на нас вышла, заблудилась. Обрадовалась…

В это время совсем неподалеку раздался выстрел.

Выстрелом под ноги Олег остановил направлявшегося к дому Проценко. Подняв руку, тот придержал своего телохранителя, уже готового спустить курок.

— Если бы товарищ хотел попасть в нас, он бы с такого расстояния не промахнулся. Не так ли, молодой человек?

— В следующий раз не промахнусь, — пообещал, не опуская свою двустволку, Олег.

— Следующего раза не будет, — окончательно приходя в себя и даже пытаясь улыбнуться, пообещал Проценко. — Во-первых, мы пришли с исключительно мирными намерениями. Во-вторых, так, как стреляет Юра, в области больше никто стрелять не умеет. Как-никак мастер спорта международного класса в стрельбе по «бегущей мишени». Так, Юрок?

— И по лежачей, и по стоячей, и по летячей. Пусть только дернется.

— Дергаться он, насколько я понял, больше не будет. Он сейчас пойдет и вызовет сюда моего старого друга Андрея Александровича Руднева. То есть отца Андрея. Очень хочется спасти его от неизбежных неприятностей.

Заметив, что на выстрел со стороны дома с карабином в руках осторожно подходит Тельминов, а за кустами прячется с каким-то внушительным холодным оружием Серуня, Проценко, оценив обстановку, улыбнулся еще шире.

— Кстати, если в нашем общении пожелают принять участие прочие обитатели этого дома, мы не против. Мы не против, Юрок?

— Стрелка, так стрелка. Пусть только за базаром следят.

— Не будем щеголять неуместными в данном случае криминальными терминами. Я думаю, что, несмотря на предупредительный выстрел и серьезное вооружение собравшихся, мы имеем дело с исключительно мирными людьми, которые вполне резонно обеспокоены событиями последних дней и часов. Не так ли, Андрей Александрович? — обратился он к торопливо подходившему со стороны летника отцу Андрею.

— В которых ты, судя по всему, уже принимаешь самое непосредственное участие. — Отец Андрей остановился напротив Проценко.

— А что прикажешь делать? В первые же часы моего пребывания здесь в меня и моих друзей стреляют. Потом поджигают дом человека, виноватого лишь в том, что он активно поддерживал местное руководство, которое в подавляющем большинстве, как ты уже успел заметить, тоже мои друзья. Таинственным образом из больничной палаты исчезает нетранспортабельный больной. Не менее таинственно один за другим исчезают мирные старатели. Их тут, правда, называют пиратами, но именно ко мне они обратились за помощью. Я уже не говорю о делегации родителей покалеченных в дикой драке молодых людей, о таинственной автоаварии, заминированном магазине, сброшенной в реку новенькой машине директора. Нехило, не правда ли? Самое интересное, все эти события начались с первого дня твоего появления в этом забытом Богом поселении. До этого как-то все обходилось. Не то чтобы гладко, но и без особых эксцессов.

Заготавливая эту немудреную филиппику, Проценко рассчитывал на ее примитивную несправедливость, обидевшись, а то и вознегодовав на которую, отец Андрей невольно раскроет или хотя бы обозначит позицию людей, которые могут помешать действиям по отысканию и последующему вывозу Чикойского золота. Его ничуть не удивило, что с самого начала отец Андрей оказался рядом с этими людьми и принял их сторону. И это его в данный момент категорически не устраивало. Он прекрасно понимал, что в лице отца Андрея, даже при полном его невмешательстве в какие-либо действия, эти люди получают от него очень сильную поддержку, которую он в своем кругу, ерничая, называл Божьей помощью, побаиваясь, впрочем, в глубине души, что помощь эта может оказаться весьма и весьма существенной. Но, посмотрев в воспаленные усталостью и бессонницей спокойные и, кажется, даже насмешливые глаза отца Андрея, он понял, что первый ход в задуманной им партии оказался неудачным. А тут еще некстати вмешался бородатый придурок с допотопной двустволкой, который своим неожиданным выстрелом нагнал на него волну короткого панического страха, почти сразу сменившегося холодной яростью.

— Прошу прощения, — остановил Олег хотевшего что-то ответить отца Андрея и, легко имитируя ироническую витиеватость речи Проценко, продолжил, адресуясь, впрочем, исключительно к незваным гостям: — Этот человек, батюшка, представился, вашим старым другом, что, судя по его речам и поведению телохранителя, кажется мне маловероятным. Интересно, что подавляющее большинство столь подробно только что перечисленных им событий вполне укладывается во временной отрезок появления здесь его самого и его команды. Я всего несколько часов назад вышел из тайги, ни с кем еще толком не видался и не общался, но уже подробно осведомлен о появлении в поселке бандитов из города, которых местный криминальный авторитет по кличке Артист и местный пахан Шабалин по кличке Динозавр призвали себе на помощь. Так что, если, по криминальному выражению вашего мастера спорта по стрельбе, мы в настоящий момент имеем «стрелку», то хотелось бы выслушать, господа авторитеты, ваши претензии к нашему, как вы сами выразились, вполне мирному населению.

— Приятно иметь дело с интеллигентными, только что вышедшими из тайги людьми. — Проценко с явным усилием вернул на лицо улыбку, сменившую прежнее несколько удивленное выражение. — Если и остальные ваши коллеги так же неверно расставили акценты на происходящем, нам придется приложить немало усилий, чтобы вы в конце концов стали смотреть на вещи более реально. Я прекрасно понимаю, что отец Андрей не имеет ко всему происходящему никакого отношения, но по странному совпадению он почему-то то и дело оказывается в центре событий, которые могут привести и его, и вас всех к неприятным последствиям. Очень неприятным. К сожалению, уже имеются весьма трагические тому доказательства. Примерно час назад неподалеку отсюда неизвестными был застрелен местный охотник. Некто Василий Боковиков.

— Что ты сказал, жучила кривоногая? — каким-то не своим, сорвавшимся голосом выдавил из себя побледневший Михаил Тельминов и, взяв карабин наизготовку, двинулся на Проценко. Вскинул руку с пистолетом телохранитель, поднял ружье Олег.

— Погоди, Михаил Иванович, — шагнул навстречу Михаилу отец Андрей. — Неправда это. Поверь, я его хорошо знаю. Каким бы он ни был, он далеко не дурак. Не пойдут они на это. Для них это равносильно самоубийству.

— Зачем нам это надо? — поспешил согласиться Проценко, почувствовав, как накатывает очередная волна панического страха. — Мы его и знать не знали. Я лично даже в глаза его не видел. Это ваши дела, ваши разборки.

Уловив страх в словах и глазах Проценко, Михаил вдруг опустил карабин.

— Х…ня! Чтобы Васю достать, таким деловым делать здесь нечего. Я когда в окошко им с дробовика шумнул, пересрали — смотреть, два дня хохотать. Решили, что их убивать собираются. На четвереньках через улицу бежали, следы вынюхивали. Не хуже бурундуков после медвежьей свадьбы. Общий диагноз по вашей психушке — лапша на ушах для слабонервных. Так что кончай чужой огород топтать. Арсений Павлович вернется, за украденный горох отвечать придется. А то вон тот областной профессионал международного спорта с пистолем уже полные карманы стручков накоммуниздил. Видать, хозяин на голодном пайке держит.

— Пускай пользуется, — подхватил насмешку Олег. — Выхлоп сильнее будет, чтобы до города тяму хватило.

— Я смотрю, веселые вы все люди, — пожал плечами Проценко. — Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что, недооценивая ситуацию, вы изначально проигрываете. Плохо, потому что вместо разумного диалога мы имеем неуместную в данных условиях конфронтацию, которая не нужна ни вам, ни нам. Лично я за мирное существование. В противном случае вынуждены будем защищаться. И, может быть, даже нападать. Так и передайте тем, кого по глупости или недоразумению поддерживаете. Еще раз убедительно прошу — хорошенько обо всем подумайте, не вмешивайтесь, не путайтесь под ногами и не стреляйте по окнам. Хотя… Как раз этот выстрел меня больше всего успокаивает. И даже радует. Человек, способный на такие поступки, просто дурак. С дураками же иметь дело хотя и неприятно, но совершенно не опасно.

— Дураками обзываться — в дураках остаться, — неожиданно подал голос Серуня, появляясь из-за кустов с казацкой шашкой, недавно висевшей у Арсения над камином. — У нас, дураков, как говорил покойный Корней Карабешкин, корысть пожить, а у вас, умных, корысть нажить. С точки зрения высшей справедливости, и мы глупые, и вы не слишком умные. Так что не пугайте, господин-товарищ, все там будем. Вы маленько пораньше, а мы, когда Бог даст. Правильно, батюшка, я излагаю?

Отец Андрей невольно усмехнулся, а Проценко неожиданно для самого себя спросил:

— Интересно все-таки, почему мы «пораньше»?

Отец Андрей уже не скрывал насмешливой улыбки.

— Ты же слышал: «С точки зрения высшей справедливости».

— Я смотрю, местные алкаши к тебе уже прислушиваться начинают.

— А мы что, не люди? — снова вмешался Серуня.

— Еще какие! Как говорил покойный Карабешкин — лучшая часть человечества.

— Точно, говорил! Ты что, знал его, что ли? — искренне удивился Серуня.

— Шеф, по-моему, пора завязывать. Зря время теряем.

— Сам вижу. Надеялся на разговор, получился базар. Андрей, я все-таки хотел бы как единственному разумному здесь человеку дать тебе дружеский совет. За этим сюда и шел.

— Если честно, побаиваюсь я твоих дружеских советов. Разве только выслушать и поступить наоборот.

— Поступай, как считаешь нужным. Но мне будет легче жить, зная, что я тебя предупредил. В общем, если не хочешь здесь сгинуть, не исключено, что без следа, немедленно уезжай. Вспомни о Марине, о дочке. Неужели ты до сих пор не понял, что тебе здесь не место? Не нужен им Бог! Без него им живется гораздо лучше. Легче убивать, легче пить, насиловать, вешаться, стреляться, ненавидеть себе подобных и себя самих. Это их гены, их менталитет. Их гибель давным-давно запрограммирована их предками и всем, что творилось и творится вокруг. И ты ничего с этим не поделаешь. Уезжай, не мешай!

— Не мешать чему?

— Тому, что неизбежно. Счет идет уже на часы, на минуты. Уезжай!

— Судя по всему, я тебе очень мешаю, если ты пришел на эти переговоры?

— Жаль, что ты не хочешь меня понять. Очень жаль. Прощай.

Он уходил, не оборачиваясь. Телохранитель отступал следом, не опуская пистолета и внимательно отслеживая каждое движение сбившихся тесной кучкой людей. Когда они скрылись за углом соседнего дома, Серуня, взмахнув шашкой, срубил одиноко торчавший посреди грядки подсолнух.

— Насчет Василия брехня в целях дезинформации. В настоящий момент они с Егором Рудых и прочими… сочувствующими на тот берег уже переправились, — хмуро пояснил Михаил и, неожиданно притянув Серуню за ворот, довольно сильно встряхнул. — Но если Аграфене хоть слово на данную тематику, своими руками…

— В голове даже не держал, конечно, брехня, — испуганно согласился Серуня.

— Она там ворота сторожит, за нас переживает. Скажем, что вот он по ошибке стрельнул. — Михаил показал на Олега. — Показалось, и стрельнул. А может, не показалось. В общем, все пока нормально, все живые и здоровые. Пошли в дом. Поутрянке сюда уже никто не насунется. Жалко Кармак сбежал. Придется теперь одним глазом спать, другим кемарить.

Стараясь не наступать на заросшие грядки, Михаил пошел к дому. Серуня заторопился следом.

— Подожди, Михаил Иванович, — остановил его отец Андрей. — У нас там, в летнике, гость обретается. Без спросу привел, выхода не было.

Увидев, что Михаил сразу насторожился и даже скинул с плеча карабин, поспешил успокоить:

— Гость совершенно беспомощный, безопасный. Ни двигаться, ни шевелиться без посторонней помощи не может.

Михаил на всякий случай все-таки передернул затвор.

— Кто такой?

— Кандей, — ответил за отца Андрея Олег.

— Ни себе хрена! — прошептал Серуня, отступая на всякий случай подальше от совсем уже близкого летника.

— Та-ак… — задумался Михаил. — Вечером сведения о нем были, что в морге находится. А он, оказывается, здесь проживает. Полная психушка. Сам пришел, или принес кто?

— Принес, — признался отец Андрей. — На себе тащил.

— Кандея? На себе? Ни себе хрена! — до глубины души потрясся Серуня.

— Его убить хотели, а он теперь для нас главный свидетель, — снова пришел на помощь Олег.

— Понятно, — сказал ничего не понявший Михаил. — Пошли глянем, поздоровкаемся. Если из морга сбежал, это еще не доказательство. В психушке один такой тоже покойничка изображал. Пока пару уколов не вкатили. Рванул в палату со скоростью, опасной для жизни.

— Я первый войду, — сказал отец Андрей. — Он мне, кажется, доверяет. А то еще испугается, разнервничается. Потом вы.

Получив молчаливое согласие, отец Андрей вошел в летник. Все смотрели на приоткрытую дверь, ждали. Появившийся через минуту священник был бледен и растерян.

— Что? — спросил Олег.

— Убежал? — предположил Тельминов.

— Разнервничался? — сам себе не веря, спросил Серуня.

— Кажется, его все-таки убили, — тихо сказал отец Андрей и перекрестился.

Один за другим все вошли в летник. Григорий Кандеев по-прежнему лежал на диване. Пуля из мелкашки попала ему в висок. Скудная струйка крови из раны застряла в щетине щеки.

— С мелкашки, — сразу определил Тельминов, склонившись над раной и стараясь не коснуться покойника.

— Хвастался: «меня атомной бомбой не достанешь», а его с мелкашки, — неожиданно для себя загрустил Серуня и попытался вытереть несуществующую слезу.

— Странно, почему выстрела не слышали? — размышляя, пробормотал Олег. — Хоть и с мелкашки, а должны были. Рядом же совсем.

Спохватившись, торопливо вышел наружу и стал внимательно оглядывать окружающее пространство, не спуская пальца с курка своего старенького ружья.

— Уверен, что он живой был, когда тащил? — спросил Михаил отца Андрея.

— Мы тут с ним еще о душе беседовали. Спрашивал — можно ли левой рукой креститься.

— Нельзя, что ли?

— Нельзя.

— О душе? Может, это не Кандей? — совсем запутался Серуня.

— Кандей, не Кандей — менты приедут, диагноз без вариантов поставят.

— Какой диагноз? — не понял отец Андрей.

— Что нам эта орясина спокойно спать мешала.

— Только не нам. Он на нас надеялся, что мы ему поможем.

— Помогли. Кто теперь нам помогать будет? Его сейчас, наверное, весь действующий состав районного отделения разыскивает. Найдут здесь, можем сухари сушить и сопли на кулак наматывать. А если отбрешемся, тогда Арсению срок намотают. Без вариантов. Есть какие-нибудь соображения-предложения?

Отец Андрей растерянно пожал плечами.

— Есть, — подал голос Серуня и, когда все с удивлением уставились на него, пояснил: — В морг его обратно доставить.

— В морг, говоришь? — заинтересовался Михаил. — А что? Где находился, там и объявился. Вопрос — как он в этом медицинском отделении окажется?

— Мы с Корнеем сколь разов отоваримся — и туда. О жизни поговорить, международное положение осмыслить. Покойники в основном отсутствуют. Да они нам и не мешали.

— Их что, не запирают?

— Зачем? Они не сбегут, а живым там делать нечего.

— А вы что, не живые, что ли?

— Мы — посередке. Здесь не нужны никому, и там до поры до времени не ждут. Зимой, конечно, не Ташкент, а летом очень даже ничего. Другой раз переночуешь, когда передвигаться сил не остается.

— Понятно. Излагай дальше. Как, на чем, когда? Времени у нас — три часа двадцать минут до начала рабочего дня. После чего могут нарисоваться.

— Кто?

— Дед Пихто. Тому, кто его прижмурил, самый выгодный вариант про место нахождения стукнуть. Придут, а мы в это время транспортные вопросы решаем. Сплошной тест о вождях пролетариата.

— О чем вы, Михаил Иванович? — не понял отец Андрей.

— Профессора вспомнил… Пока имеем задачку с тремя неизвестными: икс плюс игрек равняется икс.

— Насчет игрека — у Арсения Павловича тракторишка по непонятной надобности в гараже простаивает. С прицепом. А за икс я попробую. Кому в голову стукнет, что Серуня Кандея на новое место проживания доставляет?

— А трактор кто поведет? Ты, что ли?

— Запросто.

— Стоп! В этом пункте у меня полное к тебе недоверие.

— В стройбате три года бульдозерил. Вплоть до благодарности от командования части.

— Чего ж ты тогда пьяных ежиков стал пасти?

— Жизненные обстоятельства, Михаил Иванович. Рысь ногу покалечила…

Вспомнив, что собеседники проинформированы и насчет рыси, и насчет ноги, Серуня замялся было, но, быстро сообразив, что лучший способ завоевания доверия — говорить все как есть, махнул рукой:

— По правде говоря, причина в другом направлении. Не выдержал столкновения с этими гадами… Как их? С генами! А тракторишко этот по сравнению с бульдозером, как два пальца… У меня с ним… — Серуня покосился на Кандея, — неоднократные разногласия по разным поводам возникали. Но раз он такой важный свидетель, пусть лучше на месте находится.

— Ладно, доставишь ты его. А с разгрузкой как? Одному тебе не управиться. Да еще с твоей ногой. Его на место положить требуется. Чтобы никаких подозрений.

— Тут, конечно, тоже игрек — не управлюсь. Больно здоровый. Толкнул как-то — вроде легонечко — так я только в конце улицы сообразил остановиться.

— Мне после вчерашнего тоже лучше в общественных местах не светиться, — задумался Михаил.

— Моя вина, что доверившегося не уберег, — неожиданно вмешался в разговор отец Андрей. — Только предлагаю невинно убиенного не в морг, а сразу в храм. Будут интересоваться, объясню: пришел на службу, а он уже там находился. Заодно потребую у местного руководства выделить средства на достойное захоронение и полноценное расследование обстоятельств.

— Сами разберемся, — уверенно заявил Михаил. — Василий вернется, все рифмочки расставим, где требуется. У меня на этот счет очень красивое рационализаторское предложение…

— Как я понял, возражений не имеется? — на всякий случай поинтересовался отец Андрей.

Возражений не было. Серуня с Михаилом заторопились во двор приводить в порядок старенький, но все еще вполне работоспособный тракторишко.

Отец Андрей устало присел на ступеньку крыльца и закрыл глаза, шепча про себя молитву. Подошел и сел рядом Олег.

— Тоже умотался. Третью ночь на ногах. А стрелял в него, отец Андрей, кто-то из своих. Кто все здесь досконально изучил. Можно считать, на наших глазах в помещение вошел и дверь за собой прикрыл, чтобы не слышно было. Только у своих мелкокалиберной винтовки ни у кого не имеется. Да и на виду все были. Вот такие вот непонятки, как здесь говорят.

* * *

Остальные события этого дня отец Андрей вспоминал потом какими-то отрывками, не имеющими, казалось, между собой никакой связи.

Вот они с Михаилом несут через двор завернутый в полиэтилен от парника труп Кандея, неловко переваливают его через борт прицепной тележки…

Вот Аграфена Иннокентьевна, торопясь, выносит из дома икону и почему-то сует ее в руки стоящего на колесе прицепа Михаила, который для надежности и маскировки набрасывает на полиэтилен какой-то матерчатый коврик и прижимает его по бокам лежавшими в тележке досками. Растерявшийся Михаил сначала пристроил икону на коврик, потом, спохватившись, отдал ее сидящему в кабине отцу Андрею и пошел открывать ворота. Серуня неуверенно завел трактор, который из-за долгого бездействия окутался густыми клубами выхлопных газов, и, явно пугаясь собственной смелости, выжал сцепление…

В поселке редко кто поднимается в такую рань. Прохожих на пустых улицах не оказалось. Лишь из одной полуоткрытой калитки выглянула на оглушительный треск мотора заспанная молодка и долго с удивлением таращилась вслед непривычному экипажу, в кабине которого сидели так и не узнанные ею пассажир и водитель.

Въезжая в церковный двор, чуть не зацепили створку ворот и, объехав вокруг церкви почти полный круг, остановились у крыльца. Заглушив мотор, Серуня с минуту сидел в оцепенении, сам себе не веря, что все у него получилось. Не шевелился и отец Андрей. Собирался с силами, чтобы спрыгнуть на землю, вытаскивать труп, переносить его в церковь, а затем остаться одному, зажечь свечи, прочитать молитвы и ожидать приезда кого-нибудь из местного руководства или милиции, которых о случившемся должен был оповестить Серуня.

В пустой церкви Кандея надо было укладывать или прямо на пол, или на довольно высокие козлы, с которых отец Андрей замазывал известкой неудачное творение Олега. Не ладно было и то, и другое. В конце концов опрокинули козлы набок, положили на них две доски и коврик, которым Тельминов прикрыл труп, кое-как пристроили Кандея на этом неудобном сооружении. В головах у него тоже кое-как пристроили икону, пожертвованную Аграфеной Иннокентьевной, и зажгли свечи, которые прихватил с собой отец Андрей. После того как огоньки свечей, почти не видные в лучах утреннего солнца, заметались от сквозняка, отец Андрей, подумав, включил магнитофон Олега, до сих пор стоявший на подоконнике. Хор запел отрывок из канона Рождества Христова «Покаяния отверзи ми двери». Не очень понимая, что происходит, а больше всего не понимая, что происходит с ним самим, Серуня попятился из церкви, с трудом забрался в трактор и замер в ожидании.

Отец Андрей вышел на крыльцо, не очень внимательно напутствовал его и без того уже несколько раз повторенными наставлениями, и когда Серуня наконец уехал, сел на крыльцо и, закрыв глаза, почти сразу заснул.

Под пение, доносившееся из церкви, ему снилось, очевидно, что-то хорошее — он чему-то улыбался. И когда его разбудили, довольно сильно тряхнув за плечо, улыбка не сразу исчезла с его лица. Некоторое время он так и смотрел с улыбкой на стоявшую перед ним в милицейской форме Надежду, на переминавшегося с ноги на ногу за ее спиной милиционера и на тихо пофыркивающий милицейский «уазик», стоявший посреди церковного двора.

— Я за вами, Андрей Александрович, — бесцветным официальным голосом объявила Надежда.

— Извините, задремал… А где остальные? — поднимаясь и все еще не вполне осознавая происходящее, спросил отец Андрей и оглянулся на открытые двери церкви, решив, что остальные приехавшие вошли туда, чтобы убедиться в достоверности сделанного Серуней заявления.

— Что вы имеете в виду? — все тем же мертвым голосом спросила Надежда и тоже посмотрела в распахнутые двери, за которыми хорошо был виден лежавший на опрокинутых козлах труп Кандея.

— Не что, а кого, — поправил ее переставший улыбаться священник. — Насколько я понимаю, в таких случаях полагается официально удостоверить случившееся.

— Случившееся что? — словно не понимая, переспросила Надежда.

— Убийство.

— Вы абсолютно уверены, что Григорий Степанович Кандеев скончался не от полученных накануне травм, а был убит?

— Абсолютно уверен. Можете сами в этом убедиться.

Надежда покосилась на стоявшего неподалеку милиционера и чуть смягчившимся голосом спросила:

— Вы сами были свидетелем происшедшего?

— Почти. Находился неподалеку, но непосредственным свидетелем не был.

— Как убитый оказался здесь, в церкви?

— Думаю, следствие это легко установит, как только будет пойман убийца.

— Значит, вы продолжаете настаивать, что это убийство?

Отец Андрей пристально посмотрел в глаза Надежде. Разглядел, как ему показалось, смущение, растерянность и затаенный страх.

«Боится, что Кандеева застрелил Зарубин, и теперь пытается отвести от него беду? — мелькнула вдруг у него догадка. — Неужели хочет, чтобы все думали, что это не убийство и Кандеев “скончался от полученных травм”? Но ведь самое примитивное следствие без труда установит истину. Установит, если это будет не их следствие. А откуда здесь взяться другому? Значит… Значит, надо подождать, чем все это закончится, и только потом рассказать все как есть. Только это “как есть” никому здесь не нужно. В том числе и ей самой. Наверное, Михаил все-таки прав — надо самим во всем разобраться».

— Знаете что… — ответил он наконец. — Разбирайтесь сами. В конце концов, это ваша обязанность, а не моя.

— Конечно, разберемся, Андрей Александрович, — с чувством явного облегчения вздохнула Надежда. — А до окончательного выяснения всех обстоятельств я вынуждена вас задержать. Вам придется проехать с нами.

— Не ошибаетесь… Надежда Юрьевна.

— Вы пока единственный свидетель.

— Разве свидетелей задерживают?

— Если есть подозрение, что они могут исчезнуть.

— Я не собираюсь исчезать.

— Вы, может быть, и не собираетесь, но вам могут помочь.

Снова чуть заметно изменилась интонация ее голоса, снова смотрела она на него, не отводя глаз, словно хотела сказать о чем-то, о чем сейчас сказать не могла.

— Бог вам судья, — сказал отец Андрей и оглянулся на распахнутые двери церкви. — А с ним как же?

— Мы уже сообщили родственникам. Они побеспокоятся.

Отец Андрей еще раз посмотрел в глаза Надежде и молча пошел к милицейскому уазику.

Подъехали почему-то не к районному управлению, а к старому зданию кинотеатра, несколько лет тому назад переделанного под филиал какого-то полуживого областного банка, неведомо чем промышлявшего на скудной районной ниве. Здесь же размещалась странная страховая компания с глупейшим названием «Немезида» и крохотное районное отделение по борьбе с наркотиками, сотрудникам которого, по мнению местных жителей, «не фиг тут было делать!», ибо единственным и вполне легальным наркотиком в районе испокон века была сорокоградусная, и доставлять сюда из города какое-либо другое новомодное зелье было весьма нерентабельно и опасно из-за дальности дороги и криминальной непредсказуемости местных алкашей, откровенно не жалующих не разлитую в привычную тару дурь. Именно в это отделение, вход в которое был расположен с тыльной стороны здания, и направилась Надежда. Открыла своим ключом тяжелую железную дверь и остановилась, поджидая, когда войдет отец Андрей. Прочитав вывеску, отец Андрей улыбнулся и шагнул внутрь.

В единственной комнате за деревянным барьером у забранного решеткой окна понуро сидел на корточках Серуня.

Надежда жестом придержала хотевшего войти милиционера: подожди здесь. Зашла и, плотно прикрыв за собой дверь, тихо сказала:

— Вам обоим повезло, что мое начальство вылетело на объект по какому-то срочному оперативному поводу.

Помолчала и, глядя в сторону, еще тише, почти шепотом, продолжила:

— Всегда ненавидела художественную самодеятельность. Настоящий результат получается только у профессионалов. Неужели вы всерьез рассчитывали, что кто-то поверит вашей нелепой выдумке про неизвестного убийцу, который привез свою жертву в храм на отпевание? В общем, так. Возвращаться на прежнее место жительства, к Зарубину, вам сейчас опасно. По слухам, час назад убили Василия Боковикова. Обстоятельств я пока не знаю, в управлении почти никого не осталось. Опять-таки, по слухам, отдан приказ задержать всех, кто находится в доме Арсения Павловича. Тогда то, что там не обнаружат труп, очень даже кстати. Пока Чикин отсутствует, я еще могу что-то сделать. А вы пока побудете здесь. Отдохните, вы ведь всю ночь не спали. Потом постараюсь перевезти вас в другое место, откуда вам легче будет временно исчезнуть. Куда — пока еще не знаю, надо будет хорошенько подумать. В тумбочке термос с горячим чаем и пирожки. Желать не беспокоиться и не переживать не буду. Дела неважные и не очень понятные. Вернее, совсем пока непонятные.

Она шагнула к выходу, но у самых дверей обернулась:

— Андрей Александрович, вы действительно не знаете, кто убил Кандеева? — Не дождавшись ответа, пробормотала: — Хотя какое это имеет значение.

Громко скрежетнул ключ, закрывая дверной замок. Отец Андрей повернулся к сидящему на корточках Серуне: — Кажется, наша задумка приказала долго жить.

— Я все, как договаривались. По инструкции… Слово в слово, — стал было оправдываться Серуня.

— Посреди ходим сетей многих. Избави, Господи, нас от них и спаси нас, Блаже, — перекрестился отец Андрей.

— Чего? — не понял Серуня.

— Поспим для сил будущих сколько удастся, а там как Бог даст. Праведный спасется, а грехам свой счет. Кстати, обратили внимание, что она сама ничего не может понять. Это обнадеживает.

Отец Андрей лег на неудобную узкую скамью, предназначенную, видимо, для несуществующих наркоманов, и закрыл глаза.

Серуня, сгорбившись, сидел на полу и что-то чуть слышно шептал.

— Что-что? — разобрав какое-то слово, приподнялся отец Андрей.

— Баба Груня теперь от горя помрет, — невнятно не то от слез, не то от заложенности носа еле выдавил из себя Серуня.

— Мне кажется, нам слишком настойчиво пытаются навязать эту версию. Заметили, она сказала, что это только слухи. А слухи — это только слухи. Хотите верьте, хотите нет — все только начинается.

— Тельмяка предупредить надо, — помолчав, сказал Серуня.

— Кого? — не понял отец Андрей.

— Мишку. Тельминова.

— Думаю, он сам догадается. Увидит, что мы исчезли, что-нибудь придумает. У него соображаловки на всех нас, вместе взятых, хватит. А пока давайте все-таки поспим.

И в который уже раз за сегодняшнее утро отец Андрей закрыл глаза, пытаясь заснуть.

Часть II

Место, где была намечена переправа, врезалось длинной каменистой косой в беспокойную шиверу реки, кипевшую белыми бурунами вплоть до противоположного берега — единственная, хоть и очень опасная для переправы, мель на почти стоверстном стремительном беге реки, тесно сжатой крутыми скалистыми берегами. Преследователи, обошедшие еще прошлой ночью по увалу казацкий конвой, долго не могли прийти к согласию — встретить ли отряд всеми силами из засады на открытом пространстве косы и, пользуя неожиданность и численное превосходство, вступить в бой, разместив стрелков в прибрежных зарослях и скалах, или поделить силы, выслав часть их на противоположный берег для скрытой засады, на случай, если кто-то из казаков сумеет отбиться и погонит коней через шиверу.

— Нас хоть и поболе, только казаки — народ служивый, обученный. И что мы следом поспешаем, давно уже прознали, — не очень разборчиво басил вожак приисковой шпаны Семен Шушканов, прозванный Гуняем за страшный шрам, рассекший нижнюю губу и подбородок. Шрам не скрывала ни клочковатая светлая борода, ни несуразные топорщившиеся усы, и когда Гуняй улыбался, что, впрочем, случалось весьма редко, казалось, что губа и подбородок вот-вот разойдутся, обнажая нижнюю, почти без зубов, челюсть и из-под серой бугристой кожи проглянет жуткий оскал черепа.

— Так это мы когда были следом, дядя, — возразил цыганистого вида верткий, как вьюн, беглый каторжник Митька Трюхтя, три года назад едва избежавший у себя на родине в Верхнеудинске самосуда озверевших мужиков за жестокое, бессмысленное убийство на таежной заимке старой бабки и двух малолетних мальцов. — Ныне вроде навыворот. Оне смышляют, что мы назади канаем, за охвостье свое сторожатся, а мы их спереди понужнем. Куды им тогда деваться?

— Когда тебя в угол загонят, найдешь куды деваться, — раздраженно пробубнил Гуняй. — Вы, как желаете, а только я своих ушкуйников на ту сторону уже отослал. Береженого Бог спасает. Всех разом все одно не стрелим, а кто через воду наладится, тем с той стороны укорот получится. Сколь дней на хвосте пялились, грех будет — хоть одну душу выпустить за напраслину. Окончится все, никто ни об чем знать не должон. Сгинули казачки и сгинули. В тайге к закону не прислонишься. Она сама не хужей закона твое место определит. Понял, нет?

— Тебя, Шушкан, понять — четверть царской принять. И то мало будет. А ежели они назад повернут?

— Еще лучшей. На прижиме тропу завалим, и все дела. Останется им тогда только Богу молиться и к смерти готовиться. Казачкам хорошо, сразу в рай попадут. Людишки они православные, вере, царю и Отечеству какая ни на есть защита. Им, окромя рая, никуда не полагается. А у нас черт в горшке хвостом мешал: и русские, и поляки, и китаезы, и буряты, и лесной народ пням молельник. А те, кто нас на это дело подбил, и вовсе безбожники. Револьюцонеры эти. Они все больше жиды или безбожники. Так что кого казачки положат, тем сразу в самое пекло поспешать. Теперь обскажи, какой из этого резон получается?

Трюхтя, словно в раздумье, сморщил свое маленькое смуглое личико, отчего оно сделалось похожим на печеную картофелину, и показательно завертел головой — не знаю, мол, куда нам до таких тонкостей.

— Ну и дурак, — довольно добродушно прогундел Гуняй. — Нельзя нам свой грешный народец раньше положенного сроку к нечистой силе спроваживать. Беречь его надо. Для светлого и богатого будущего, как этот жидок Зельдович обещает. Как он, не вернулся еще?

— Вернется, когда заварушка закончится. Долю свою стребует. Делить по душам будем или как?

— И так, и через юлдак. Ты эту долю добудь сперва, потом дележку править будешь.

— Так я к чему… — понизил голос почти до шепота Трюхтя. — Меньше душ, больше куш. Пообещать надо, что за особую лихость набавлять будем. А лихой человечек — в бою дурак, сам под пулю лезет.

— Ну, ты и сволота подколодная! На мне места живого от грехов мало, а на тебя и вовсе ни одного клейма не поместишь. Какая тутока — лихость, коли в спину из закрадки бить будем? Это, брат, не лихость, а на хомут братье. А чтобы казачки из него винта не нарезали, двойной зажим тепереча у нас имеется. Ладонью блоху не словишь, а двумя пальцами, ежели как следует постараться, сподобишься. Очень даже просто.

К их разговору прислушивался сидевший поблизости Борис Голованов, бывший студент и особо доверенный боевик из небольшого отряда Зельдовича. Не расслышав и не поняв почти половины сказанного, он тем не менее решил, что пора вмешаться в разговор «временных соратников по общему делу экспроприации народного достояния».

— Хочу вам напомнить, уважаемые, что товарищ Яков в настоящий момент, рискуя жизнью, выясняет возможную дислокацию и планы нашего с вами общего противника. От чего, возможно, зависит судьба всей операции.

— Цации, мации, обсерации, — перебил его разозленный неудачей своего давно обдуманного предложения Трюхтя. — Чего ты нам тут темнуху лепишь? Кого выяснять, когда уже до последнего приспело? Не положим сегодня казачков, с голодухи все передохнем. В такую глохомань уканали, концов не видать. А летом в тайге какое пропитание, окромя комарья и мошки? Только не мы ее — она нас жрет.

— Что правда, то правда, — поддержал его Гуняй. — Я своим варнакам строгий наказ определил: по первости казацких верховых лошадок стрелить. Вьючных поберегем, а верховых подчистую. Надвое выгода: чтобы кто из них не утек по нашей оплошности и чтобы хавки на обратну дорогу достало. Крупки у нас на одну закладку не достанет, сухари вчерашним днем последние прикончили. Народишко шибкое недовольство высказывает, кровушки немедленной требует — вынь да положь. А то, бают, с голодухи передохнем. Очень даже запросто. Золотишком брюхо в тайге-матушке не пропитаешь, а конинка, по нынешнему раскладу, за милую душу сгодится. Да и у казачков каким ни на есть припасом разживемся.

Голос Гуняя неожиданно окреп и посуровел.

— Промашки тепереча быть не должно, общие наши жизни на кон ставим. И ежели что не так пойдет, смутьянов, что на это дело подбили, на ножи всех возьмем. А то ведь как — на словах револьюцонеры эти, товарищи, куды как убедительные, а до дела дойдет, еще посмотреть надобно, что с ихнего словесного блудья сложится.

— Мы еще, кажется, не давали повода сомневаться в нашей готовности к предстоящим событиям. Вы, если я не ослышался, в кустах сидеть собираетесь, в спину стрелять, а мы на баррикадах до последнего патрона держались.

— До последнего, говоришь? — в страшной улыбке растянул рот Гуняй. — Как же ты в таком случае сейчас передо мной обретаешься? С голой жопой, без патронов либо в домовину ложиться, либо раком становиться. Ты-то чего выбрал?

— Ссучился или беса гонит про свои геройства, — встрял Трюхтя. — Ништо вскорости мы это ихнее геройство на зубок попробуем. Ежели не тот скус окажется, по-другому делиться будем.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Голованов.

— Не тот щи хлебает, кто жрать захотел, а кто телятю увел и мясца напластал.

— Да без товарища Якова вы бы и понятия не имели… — в полный голос возмутился Голованов, привлекая внимание сидевших неподалеку отдельной группой боевиков.

— А то он имел! — все больше заводился Трюхтя. — С самого начала пробалбеситься не мог, в какие такие глохомани казачки наладились, с какого рожна их на мертвый хребет понесло? А когда поначалу смикитить не можешь, на безмазняк уткнуться — нечего делать. Он-то нам чего обещал? Если бы мы своего человечка в их отряде не поимели, вовсе без понятия, в какую таку сторону слуги царевы рыжье волокут. Места тутошние даже спиртоносы китаезные не ведают, а тунгусы пуще огня сторонятся. Вон их сколько уже посбежало, половины первоначальной не осталось. Без них как назад ворочаться? Я хоть с малолетства таежный обитатель, только от этих поганых мест уже башка кругом. Что в какой стороне — полная муда. Яшка твой нас выводить отседа, что ль, будет? Так он перед самой заварушкой исчезнул неизвестно по какой надобности. А коли заявится опосля всего, сук еловый ему в глотку, а не дележка. Так и поимейте в виду, господа смутьяны. У нас тут все попросту — кто в деле проявится, тот и куском хвалится. Кто сильнее, у того жирнее. Тумкаешь, о чем я, аль нет?

— Тумкаю. Нас о вашей разбойной меркантильности товарищ Яков заранее в известность поставил. Полностью теперь просветились. Для вас, главное, добыча, для нас — очередной ощутимый удар по царскому режиму. Наплевать нам на золото. Мы из него потом памятники борцам революции по всей Сибири поставим, чтобы вечная память осталась. А сейчас на него оружие, газеты, помощь товарищам, которые на каторге гибнут — вот цель, за которую жизни не жалко.

— Вот и ладушки, — выпрямился во весь свой немалый рост Гуняй. — Коли не жалко, то и с вас какой ни на есть толк будет. Устраивайся со своими смутьянами вон за тем колодником. Ты, Трюхтя, с косоглазыми за камнями располагайся. Таким манером мы служивых на сквозняк посадим. И ближей их подпускайте, ближей, чтобы, окромя воды, у них выходу другого не было. А в воде мы их на выбор стрелить будем, какой кому глянется. Я на ту сторону своих лучших спровадил. Мать родную не пожалеют, коли такой куш на кону.

Гуняй засунул пальцы в свой изуродованный рот и оглушительно свистнул, глядя на противоположный берег. Дожидаясь ответного свиста, весь так и подался в ту сторону, прислушиваясь. Ответа не было. Ждали почти минуту. Наконец Трюхтя не выдержал:

— Прикемарили, видать, мужички. И то сказать, котору ночку в недосыпе. Они-то на конях, а мы пешими на обгон подались. Точно прикемарили…

Гуняй сверкнул на него злым глазом и снова свистнул так, что стоявшие поблизости невольно вздрогнули, а с вековой корявой лиственницы на том берегу темной тенью сорвалась огромная сова и бесшумно заскользила к ближайшим скалам, перед которыми заканчивалась шумная шивера, а река круто поворачивала к северу, скрываясь из глаз в узком скалистом коридоре. И снова не было никакого ответа.

— Затихарились. Может, сбегли? — снова не выдержал беспокойно вертевшийся Трюхтя. Но тут же спохватился: — Хотя куды тут бежать, окромя как на тот свет? Стрельнуть, может?

— Закрой пахло! — рыкнул на него Гуняй.

Почуяв неладное, стал высовываться и выползать со своих пригретых для засады мест разношерстный, крепко потрепавшийся за дни изнурительного продвижения по следам казачьего конвоя варначий сброд. А те, кто находился поблизости, подтянулись к прибрежным валунам, у которых стояли Гуняй и его временные подельники.

— Правильно этот собака говорит, — ткнув коротким пальцем в Трюхтю, тонким голосом, совершенно не вязавшимся с габаритами крупного обтекаемого тела, пропищал бывший хунхуз Чан Лин. — Ответ нет, стрелять надо, морда бить. Битый морда долго спать не будет, глядеть будет куда надо.

— Ты, что ль, ходя, пойдешь им морды чистить? — снова вмешался Трюхтя, отходя на всякий случай подальше от вспыльчивого хунхуза. — Иди, иди, а мы поглядим, кто кого отпендюрит.

— Язык твой вперед ума твоего лезет, — сплюнул в его сторону Лин. — Тебе тоже морда бить надо, чтобы твой старый Бога нам помогал маленько. Когда твоей морда больно сделать, Бога радоваться будет, что такой нехороший человек плохо.

Лин подал какой-то знак неподвижно сидевшим на корточках отдельной темной кучкой китайцам и повернулся к Гуняю:

— Ты, Шушкан, совсем худо сделал, когда свой людя туда посылал. Думаешь, казак совсем глупый? Он нас здесь воевать будет. На той сторона одни мертвые живут. Если они твои людя уже не убили, потом убивать будут.

— Отвяжись, худа жизнь! Чего каркаешь на пустое место! Больно все разговорные стали, когда главное дело приспело. В штаны, видать, наложили. Так отмывать времени не осталось. Поимейте в виду, кто с ружьишка по глупости без надобности пальнет, башку на ближний сучок надену. Казаки прослышат, вам тогда по ножу канать. Только вы, семя анафемское, так и знайте, я за каждым доглядывать буду. Каждому столько определю, сколько от него пользы насчитаю. За лично убиенного двойную фартуху накину. Если подохнуть тут не желаете, смекайте, каким манером дальше работу сполнять.

А ты, Трюхтя, сейчас на ту сторону перебирайся. Ежели кто вправду прикемарил или еще чего, крести раба Божьего чем потяжельше. И тебе удовольствие, и делу польза.

— Ты чего, Шушкан? — возмутился перепуганный Трюхтя. — Не по моему росту шивера. Мне посередке с головкой будет. Сам наблюдал, когда твои варнаки перебирались. Пускай китаеза им проверку устраивает. Он сам такое желание обсказал.

— Не уразумел ты, раб Божий Митяй, что выбор у тебя сейчас один — сполнять, что требуется, а не что желается, — стараясь весомо и отчетливо выговаривать каждое слово, объяснил злобно ощерившийся атаман приискового ворья и, взведя курки дорогого ружья, еще недавно принадлежавшего горному инженеру, зарезанному неизвестными во время инспекционной поездки на Иртыгайский прииск, не глядя на Трюхтю, показал стволом на противоположный берег. — Хошь плыви, хошь ползи, хошь лётом лети. Ты, кажись, опосля меня старшим хотел объявиться. Атаманствуй! Порядок, какой следует, там наведи.

— Тебе кто чего наговорил-то? На хрена мне твое атаманство? Я сам себе старшой, когда куш большой. Напраслину несешь, — не осознав еще до конца непримиримый настрой Гуняя, выкручивался Трюхтя. А, разглядев среди подтягивающегося к ним отребья человек семь, лично им отобранных и лишь ему подчинявшихся, и вовсе осмелел. Подмигнув по-особому ближнему из своих и сморщив в хитрой улыбке заросшее многодневной щетиной личико, громко, чтобы все слышали, объявил: — А ежели по справедливости, кто в попадалово залетел, тот его и править должон. Посвистай посильней, может, им уши заложило. Я маракую, отсидеться оне втихушку желают, пока тут мочилово не закончится. Только от такой темнухи с их стороны, как бы мои охотнички сизокрылые, убивцы ссыльнокаторжные, в Царство небесное их не наладили, когда они обратно перебираться начнут. Мы казачков зубами грызть изготовились, а они к дележке поспеют целые и невредимые. Не в твою ли, Шушкан, пользу тогда делить начнут? И ружьишком своим господским не пугай. Сам сказывал, кто до срока стрелит, тому секир башка. Свою башку, что ль, на сук повесишь? Так что лучше посвистай еще разок. Потом подумаем, нужна тута твоя гвардия, или сами запросто обойдемся? Нас тут и без того вдвое против царевых слуг.

— Товарищ Трюхтя рассуждает очень даже здраво, — неожиданно поддержал Трюхтю кто-то из боевиков Зельдовича. — Не стоило распылять силы в решающей ситуации. Если все мы в настоящий момент стратегически правильно расположимся в окружающем пространстве, можно заранее говорить о нашей неизбежной победе.

Гуняй на несколько секунд закрыл глаза, словно обдумывая услышанное, потом неожиданно протянул свое ружье Трюхте: — Держи! Принимай атаманство на полную свою ответственность. Раз не так я все делал, делай как следовает. Держи, тебе говорят!

Он ткнул ружье Трюхте, и тот поневоле ухватился за него обеими руками. В этот же самый момент неожиданно откуда появившимся в его левой руке ножом Гуняй неуловимым движением нанес Трюхте удар в печень. Не все даже рядом стоявшие разглядели этот удар и лишь недоуменно расступились, когда так и не выпустивший из рук ружья Трюхтя, закатив обессмысленные смертью глаза, пошел на них и упал плашмя, захлебываясь хлынувшей изо рта кровью. Гуняй спокойно нагнулся, забрал свое ружье и, выпрямившись, сказал:

— Скрижаль Божья завсегда против злохитрого обернется. Подбивал меня золотишко в тайге заныкать, а вас, кто живым остаться сподобится, без поводыря и жрачки в тутошней глохомани оставить. Согласные на такой расклад, можете хоть сейчас меня без жалости изничтожить. А кто по-божески желает, изготовляйтесь по своим местам, казачки вот-вот заявятся.

Чан Лин стал рядом с Гуняем и взвел курки своей длинностволой винтовки.

— Правильно Шушкан сделал, что этот черт маленький резал. Моя давно знал, какой он людя. Плохой людя. Все себе забирать хотел.

— Вот и надорвался, сердешный, — прохрипел кто-то из толпы.

Медленно и не очень охотно все стали расходиться по своим засадным местам. И в этот момент на том берегу раздался выстрел. Все, как один, повернулись к реке.

Из густых кустов на узкую полосу каменистого берега, ведя за узду прихрамывающую верховую лошадь, с берданкой кавалерийского образца в правой руке вышел Иван Рудых. Подойдя вплотную к воде, он, не целясь, выстрелил еще раз. Пуля цокнула о камень рядом с Гуняем и, срикошетив, взвизгнула над головой испуганно дернувшегося Голованова.

— Что, господа разбойнички, притомились небось? Подрезались на мокром месте? Того в расчет не взяли, что правое дело завсегда поперек вашего злодейства окажется.

Вроде бы не кричал Иван, говорил без надрыва и напряга, но его густой бас без труда перекрывал ровный шум взбаламученной реки и был отчетливо слышен на противоположном берегу.

— Обсказываю вам ваше хреновое положение. Засадников ваших мы с Божьей помощью утихомирили. Теперь мы все тута, а вы там оставайтесь. Захотите следом сунуться, поплывете кверху брюхом до самого Угрюма.

— А нам теперя что так, что эдак подыхать, — пронзительно закричал, не выдержав охватившего всех оцепенения и страха, кто-то из варначья.

— Назад ворочаться — с голодухи передохнем. Лучшей за вами подадимся, все одно всех не стрелите, — срывающимся от страха голосом подхватил стоявший рядом верзила.

— Я вам диспозицию обозначил. Теперь ваша воля, в какую сторону подаваться. Вот что еще в виду поимейте. Те, кто вас на это душегубство сговорили, наперед рассчитали, что никто из вас воротиться назад не должон. Вы для их планов вроде как перепревший навоз — под ноги подостлать, чтобы сподручней свое окаянство исполнить. Захотите получшей разузнать, что и как, вверх по бережку сыщете вашего главного подстрекателя. Порасспрошайте его, ежели со страху до сих пор не помер. Может, дотумкаете, что вовсе не ради вашего фарта на убой вас поманили. На свой интерес ставили.

— Тепереча все друг на друга валить будут. Никому веры нет, кроме как самому себе, — не унимался все тот же крикун. — Ты тоже не спроста под наши пули повылез. Гнилой заход делаешь.

— Нас против их вдвое. Вот и гоношатся по-легкому оборваться, — решил наконец вступить в переговоры Гуняй. — Рванем сейчас на вас всей урлой, что тогда, дядя, делать будете?

— Делать будем, как по уставу положено. Поскольку получаетесь вы тогда лютые враги нашей вере, царю и Отечеству, то положим вас тут всех до последнего, а сами дальше поспешать будем. Георгия нам, поимев в виду вашу дурость и вошкоту, понятное дело, не выдадут, но благодарность от его превосходительства генерал-губернатора очень даже возможно.

— Сатрапы! Палачи! — неожиданно для самого себя взвизгнул Голованов. — Народ вам никогда не простит!

— Ты, что ль, народ? — посуровел ухмылявшийся до того Иван. — Они народ? — показал стволом на толпившихся на берегу бандитов. — Не приведи господь с таким народом жизнь строить. Кровушкой безмерной захлебнемся.

— Ты нам, служивый, еще одну непонятку разреши, — шагнул к самой кромке воды Гуняй. — Пошто конягу с собой вывел? Прятаться, что ль, за него будешь, когда мы тебя убивать начнем?

— Конягу-то? Справный конь был, пока на корягу не напоролся. Теперь не жилец. Вот мы и порешили, ежели вы сейчас без шума-драки назад повернете, мы вам его на пропитание оставим. В тайге сейчас шаром покати, пожрете еще друг друга. А так, глядишь, живым кто до дому доберется, наказ передаст — конвой казацкий за десять верст обходить, фарта в неправом деле не искать, соцалистам и прочим смутьянам веры не давать. На ровном месте разведут и вас же в виновные определят.

— Все, что ль? — зловеще спросил Гуняй.

— Куда больше? У меня уже язык стерся ваше положение растолковывать. Теперь вы решение принимайте. Когда выбор имеется, можно и на черта надеяться.

— Так он завсегда у нас в помощниках. Прощевай, служивый, — пробормотал Гуняй, вскидывая ружье. Выстрел непонятно откуда опередил его. Несколько секунд Гуняй стоял с раззявленным в так и не прорвавшемся крике ртом, словно прислушивался к тому, что происходило внутри его медленно обвисавшего тела, потом попятился до ближнего валуна, привалился к нему и стал сползать вниз, оставляя на его шершавом боку размазанный кровавый след.

Иван Рудых отпустил повод обреченного на погибель коня и, провернувшись спиной к противоположному берегу, спокойно пошел к ближайшим кустам. Вслед ему раздалось было несколько выстрелов, но он даже головы не повернул, сделал еще несколько шагов и исчез за серой изнанкой наклонившегося от сильного порыва ветра тальника.

Некоторое время на том и на другом берегу не было ни движения, ни выстрелов, ни крика. Первым принял решение Чан Лин. Что-то пронзительно крикнул по-китайски, и весь его небольшой отряд быстро сбежался в одну темную кучку и так же быстро отбежал в сторону от остальных под защиту огромного, с корнями вывороченного прошлогодним половодьем листвяка, перекрывшего сломанной вершиной выход из круто спадающего к реке распадка.

— Наша китайса на тот берег ходить не будет. Моя Шушкану сразу говорила — людя на тот берег нельзя ходить. Которая людя ходил, назад никогда не приходила. Наша в тайга кушать умеет достать, дорога искать будет, на прииск назад пойдет. Пусть эта проклятый золота совсем пропадай.

Лин махнул рукой, и китайцы один за другим стали быстро подниматься вверх по уступчатому краю распадка.

— Они-то в тайге короедами пропитаются, шишки жрать будут, корешки всякие, — тоскливо стал объяснять соседям высокий худой мужик, державший в руке вместо ружья остро заточенный топор. — А нам, православным, видать, только одно остается.

— Чего?

— Так сами слыхали, как тот казачок гуторил: поначалу одного кого-нибудь сожрем, кто посправнее, потом — на кого масть выпадет.

— На тебя и выпадет, чтоб не каркал, стрём не нагонял.

— Во мне теперя исть нечего. Одни кости — и те без ей попрели. Втору неделю ни капелюшки. Я уж ее скус позабыл. Весь бы свой фарт счас за черпачок спиртяги спровадил. Глядишь, душа на место бы воротилась. А то ей, грешной, куды как неуютно в нонешнем положении.

— Так спроси у казачков. У них небось и занюхать чем отыщется.

— Хрень ему в ноздрю, чтобы нутро не бередил!

— Ему только попервости черпачок, а потом и четверть затребует.

— Глянь-ка, революцонеры наши тоже кудай-то засобирались.

Несколько боевиков во главе с Головановым, отделившись от беспорядочно сгрудившейся толпы, двинулись по берегу в сторону, откуда ждали казаков.

— Из-за их окаянства и не сложилось все. Яшка ихний в крест из винта пулял, целкость свою правил.

— Виданное ли дело, чтобы господа да жиды в разбойную стать подавались! Вот наш фарт на ту сторону и скатился.

— Не пущать их, и все дела!

Голованов жестом остановил свой отряд, испуганно ощетинившийся револьверами, и, выступив вперед, срывающимся от волнения голосом стал выкрикивать слова, малопонятные большинству из столпившихся напротив. Неожиданные паузы, которые он делал между предложениями и словами, не то отыскивая нужные мысли, не то давая время слушавшим осмыслить сказанное, превращали его и без того маловразумительную речь в почти бессмысленный для собравшихся набор слов.

— Друзья! Товарищи по общей борьбе! Обращаюсь к вашему разуму… Призываю всем вместе осмыслить… случившееся. У нас с вами общий враг и, можно сказать, общая цель. Добиться этой цели возможно… при условии профессионального революционного руководства. Которого мы в настоящий момент лишились. Единственный выход — вернуть в строй… в наш общий строй… нашего боевого товарища Якова. Все слышали, что говорил этот жандармский приспешник. Товарищ Яков попал в засаду. Ему срочно необходима боевая помощь. Наш отряд идет ему на выручку. После чего мы вольемся в ваши ряды… и все вместе… под руководством товарища Якова продолжим преследование… Чтобы одержать неизбежную победу.

— Яшку, что ль, выручать наладились?

— Ну.

— Его в землю зарыть живым мало. Из-за его теперь пропадаем.

— И зароем, коли живыми отседа уйдем.

— Подыхать, что ль, здесь собрался?

— Подохни ты сперва, а я подожду.

— Может, правда, пущай выручают? Тогда и спросим как следовает.

— Ты, что ль, знаешь, как следовает?

— Без вожака на ровном месте спотыкнешься. А из тутошнего дальняка и вовсе в некуды упрешься.

— Ежели все же за казачками канать? Покуда либо мы, либо они.

— Так они тама, а мы тута.

— Робя, а давай ночью через шивёру? Много они в темноте нас положат?

— Сам-то в темени чего делать будешь? Друг друга потом не отыщем.

— Мечем атанду, робя! Окромя костлявой, ничего нам теперя там не отломится. Спасаться надоть.

— Верно гуторишь. На ту сторону подаваться — лучшей с лешаком целоваться.

— Лешак тебе за такое уважение обратну дорогу укажет.

— Тута без тунгусов и лешак не поможет. А они надысь еще посбежали, как только этот хребтик увидали. Только и слыхать было — шайтан да шайтан…

— Пускай за своим Яшкой поспешают, все ртов меньше будет. Лошадки казацкой на каждое едало всего ничего.

Голованов махнул своим: уходим, и его отряд, пятясь, а потом, развернувшись, бегом заспешил по берегу в обратную сторону.

— За смертью господа-товарищи побежали. Ишь, как торопятся, — хмыкнул им вслед заросший до самых глаз бородой верзила, первым вступивший в переговоры с Иваном Рудых. Судя по всему, к нему теперь поневоле переходила роль вожака оставшихся двух десятков растерявшихся до злобной истеричности бандитов.

— Нам теперь за ней в какую сторону подаваться?

— Чего за ней бежать? Сама тебя отыщет. На самом виду стоишь.

— Значится так… Кто за конягой пойдет? Заодно проверим — на крюк казачки берут, иль помытаримся еще в обратну сторону, — спросил верзила, одного за другим оглядывая подельников.

Кто опустил голову, кто взглядывал на соседа и торопливо отводил глаза, кто, словно примеряясь, косился на кипящую бурунами шиверу.

— Он хоть и верховой, обученный, а долго стоять не будет. Развернется к своим, погрызете тогда конинку на том свете, — продолжал увещевать новоявленный вожак.

— Эхма, — решился наконец стоявший около верзилы молодой парень, совсем недавно по дурости связавшийся с приисковой шпаной. — Что так помирать, что эдак. Позвольте рабу Божьему Никите за ради обчества пострадать. В случае чего не того вы это, значит, того самого… Помяните.

Скинул штаны и рубаху, перекрестясь, нагишом вошел в реку и стал боком, клонясь к течению, переходить шиверу. Добравшись до неподвижно стоявшего коня, тоскливо косившего на него погасшим глазом, подхватил свисавшую в воду узду и обнял коня за шею, словно благодарил за возможное спасение и за то, что покуда живой.

— Пошли, что ль, бедолага, — всхлипнув не то от подкативших слез, не то от холода, прошептал он на ухо коню и потянул за узду. Медленно, словно нехотя, они двинулись наискось через реку.

С высокого уступа, укрываясь за густыми ветвями стланика, подъесаул и Иван Рудых смотрели, как парень с конем приближаются к противоположному берегу.

— Как думаешь, не обманут?

— Куда им теперь деваться? — облегченно вздохнул Иван. — Вроде не вовсе дурные. Уйдут — нашим сигнал подать надо, что все сладилось.

— Орочон подаст. Он, что ль, их атамана уложил?

— Ну.

— Хунхузы меня беспокоят. Не наткнулись бы на наших.

— Они, ваше благородие, по увалу пошли, а наши вона где. Бог милостив, уберегутся. Место укрытистое, рядом пройдешь — не заметишь.

— Надеюсь, так и будет. На глазах их разбойное содружество развалилось. Теперь надо поскорее переправу от них очистить. А то еще вздумают на ночевку здесь остаться.

— Так это мы сейчас, ваше благородие. Понужнем, бегом побегут. Я на такой случай лучших стрелков на краю оставил. Дадим им сейчас знать, что от них требуется.

— Давай! Хорошо бы до темноты соединиться.

Иван поднялся во весь рост и, подавая условленный сигнал, дважды ухнул филином. Тотчас внизу из кустов раздалось несколько выстрелов.

Упали без звука двое стоявших у самой воды бандитов, взвыл и крутанулся с перебитой пулей рукой третий. Нырком скрылся за ближайший валун бородатый верзила. Остальные кинулись спасаться от выстрелов кто куда — за камни, за коряги, в ближний подлесок. Кто-то от неожиданности и злобы стал было отстреливаться, целя сам не зная куда.

— Уходим, робя, пока кощеи всех тут не положили! — хриплым, срывающимся от страха голосом закричал верзила. — У них винтовки, а у нас гладкостволки. До середки не стрелишь, зря припас изведешь. Ползи все в чапыгу!

— Канай, урла, покуда жопа цела! — пугая самого себя, бормотал, продираясь сквозь густой подлесок прибрежной тайги, примкнувший к шайке неудачник-старатель, только что мечтавший о ковше дармового спирта.

Берег опустел. Лишь так и не успевший ни обуться, ни надеть рубаху парень, да подраненный казацкий конь стояли у самой кромки воды, глядя на противоположный берег, на который один за другим с винтовками наперевес выходили казаки.

Ночью на том и на другом берегу по краям переправы полыхали костры, освещая мечущимся тревожным светом переправлявшийся через реку караван вьючных лошадей и охранявший их конвой.

Ротмистр, первым перебравшийся на противоположный берег, подошел к стоявшему у самой воды подъесаулу:

— Будем надеяться, Александр Вениаминович, что самый трудный этап нашего пути мы благополучно преодолели. И, кажется, слава богу, без особых потерь.

— Будем надеяться. Не будем только забывать, что впереди неведомое.

— Предпочитаю неведомое тому, что нам приуготовляли товарищи социалисты совместно со здешним разбойничьим сбродом. Очень символичное, между прочим, единение. Поверьте, любое неведомое не страшнее их ножей, револьверов и берданок.

— Как знать, Николай Александрович, как знать. Будем, конечно, надеяться на лучшее. Бог милостив.

— И Бог, и сам будь неплох. Честно говоря, руки чесались к вам примкнуть, лично пулю за пулей в их рожи… А это кто? Военнопленный? — разглядел он сидящего на корточках у ног понуро стоявшего коня парня.

— Просится Христом-Богом с нами. Мол, так и так погибать. Юнош, кажется, еще не до конца порченый. Коня вот жалеет. Не побежал со всеми, чтобы его не бросать.

— На кой он нам? Лишняя обуза.

— Пропадет.

— Вполне возможно. Нам-то что до этого? Вы же сами только что вещали, что «впереди неведомое». Самим бы живыми добраться.

Ротмистр подошел к парню.

— Отчего вместе со всеми в бега не подался? Со своими помирать веселее.

Парень, не поднимаясь, посмотрел на ротмистра снизу вверх усталыми непонимающими глазами и вдруг торопливо забормотал, объясняя: — Так ведь коняга сюда подался, к своим. Мне одному, что ль, оставаться? И там, и туточки живым не быть. Жалко стало.

— Кого жалко-то, себя или его?

— Так всех жалко, когда она за спиной.

— Кто «она»?

— А то не знаешь. Тунгусы сказывали, кто в энту сторону направится, тому и домовины не надобно. Ни следа, ни косточек не сыскать будет. По-ихнему, гиблое место тут. Такое гиблое, что и сказать нельзя.

— Вот и оставайся. Зачем на верную погибель с нами идти?

— Так кто ж знает? Тунгусы одно говорят, а Бог по-своему повернет.

— Веруешь в Бога?

— Что ж я, пес, что ль, какой?

— Пес, не пес, а заодно с волками каторжными нас убивать собирался.

— Так я поначалу без понятия. Дядька Игнат позвал. Вроде как на заработок. Конягу, говорит, купим, в извоз подадимся. А как послушал, поглянул, что деется, душа зашлась. И куда бежать незнамо.

— Дошло, значит?

— До потрохов.

— Зовут как?

— Меня, что ль?

— Тебя, тебя.

— Никита буду.

— Так вот, Никита, согласятся казачки тебя на кошт взять — за лошадьми присматривать, по походному хозяйству помогать и все такое, возражать не буду. Не согласятся — не обессудь. Сам тогда решение принимай. Хочешь, здесь оставайся, своих отыскивай, хочешь, следом за нами бреди.

Прислушивавшийся к их разговору Ильин подошел ближе.

— Если позволите, Николай Александрович, мне бы очень не помешал помощник. Поскольку дальнейшая местность абсолютно неизведанная, хотелось бы, хотя бы начерно, обозначить местную топографию. Затруднения наши день ото дня легче не становятся, казаков отвлекать не хочется, а совсем без помощника затруднительно.

Ротмистр внимательно посмотрел на мокрого по пояс после переправы Ильина, державшего за повод одну из нагруженных тяжелыми переметными сумками лошадей, перевел взгляд на вопросительно поднятое к нему лицо парня, оглянулся на темное пространство за спиной, скрывавшее их дальнейший путь, и устало махнул рукой: — Да ради бога, если от него хоть какой-нибудь толк будет.

К подъесаулу подбежал Иван Рудых.

— Ваше благородие, наши за увалом место для ночевки сыскали. Удобистое. Главное, отсель не видать будет. С берега лучше уходить, от греха. Вороги наши с перепугу всякое понятие потерять могут. Пуганая крыса по стенке побежит, ежели больше деваться некуды.

— С берега, конечно, надо уходить. Но двух-трех стрелков я бы оставил. Хотя бы до утра.

— Уже, ваше благородие. Извиняйте, что без приказу.

— Удобистое, говоришь, там место?

— В лучшем виде. И для лошадок луговинка имеется.

— Это хорошо. Отдохнуть после таких передряг просто необходимо. Люди устали.

— Есть маленько. Казачки шуткуют — своих чертей пулей и смекалкой разогнали, а от тутошней нечистой силы крестом оборонимся. В горах к небу ближе и окрест виднее. Передохнем и, помолясь, до места достигнем. А в случае какой крайности Богородица Оболацкая да Никола Святитель сгинуть без пользы нипочем не дадут. У нас у всех, ваше благородие, такое понятие: не только золото оберегаем, которое великими трудами добыто. О защите от окаянства радеем. Коли сейчас не уберечься, потом кровушкой захлебнемся.

— А ихний главный сказывал — «без крови правды не сыщешь», — неожиданно вмешался, словно очнувшийся от какого-то внутреннего потрясения, Никита.

— Сам-то как думаешь? — спросил ротмистр, глядя почему-то на Ильина.

— Где кровь безвинная, там антихрист взошел, — истово перекрестился парень.

— Так ты из двуперстников, что ли? — догадался ротмистр.

— Дед в строгости помёр, тятя на прииск подался, тоже вскорости сгинул, а я ни при ком остался. Сирота не сирота, а незнамо что. Навроде обсевка — куда ветром потянуло, туда и придуло.

— Экий ты несуразный, — недовольно поморщился Иван Рудых. — С виду детина хоть куда, а ни выправки, ни основы. Правда, что обсевок. Надежи на тебя мало.

— Молод еще, вот и запутался в жизни, — вступился за парня Ильин. — Как, пойдешь ко мне в помощники или здесь останешься?

Парень торопливо поднялся на ноги.

— Видать, так на роду написано. Не живи как хочется, а живи как можется.

Он подхватил за узду неподвижно стоявшего коня и с готовностью повернулся к Ильину.

— Пошли, что ль?

— Слышь, беспоповец, — окликнул его Иван Рудых. — Выходишь коня, про спотычку твою думать забудем. А дурное чего удумаешь, на корысть не рассчитывай. На первой же осине отдыхать пристроим.

— Смерть, дяденька, по грехам страшна, — обернулся на угрозу Никита. А все одно прежде веку помирать неохота, — обратился он уже к Ильину, шагавшему рядом.

— Раньше времени — это, конечно, несправедливо, — чему-то улыбаясь, согласился Ильин. — Лучше поберечься, если есть такая возможность.

— И сам поберегусь, и тебе подмогну в случае чего, — расплылся в улыбке парень. — А конягу я выхожу. Мне бы только травку одну сыскать да болячку его от мошки тряпицей обвязать. Может, у тебя какая неприглядная отыщется?..

Когда они скрылись в темноте, ротмистр устало опустился на ближний камень и покачал головой.

— Прост и глуп еще наш народишко. И от простоты своей на всякие соблазны податлив. Беспоповцы, хлысты, молокане, скопцы, анархисты, марксисты, кадеты, теософы, философы — каждой твари по паре. Всех перечислять язык устанет. Поневоле о конце света думать начнешь.

— Это уж вы, Николай Александрович, не по рангу замахнулись. До конца, мне кажется, еще далековато.

— Не скажите. Нутром чую, как всех их могучий инстинкт к неизбежному нашему всеобщему концу гонит.

— Что за инстинкт?

— Фарт!

— Что, что?

— Не ослышались. Всего-навсего фарт. Надежда на свалившееся с неба счастье. Причем свалиться оно должно на их головы вовсе не по трудам и заслугам. А, мол, придет некто, все объяснит и за руку поведет к лучшей жизни. Вот за это они и помереть не откажутся, на изуверства и душегубства всяческие очень даже легко сподвигнутся. Трудиться день ото дня ради лучшей доли — скучно. Разбойничать, воровать, водку пить и на фарт надеяться куда как веселее. Ненавижу сладенькие сказочки о народе-богоносце, о якобы великой нашей народной мудрости и таланте. Где она эта мудрость? Где таланты? Грязь, скотство, темнота, жадность, звериная зависть к тем немногим, кто своими трудами хоть как-то пытается разорвать эту паутину невежества и лени. Так вот всю Россию за этот свой фарт в распыл пустят. Правильно ваш Иван говорит: «Кровью умоемся».

— Он еще и так говорит: «А мы на что?»

— Так ведь на каждую дурь нас не хватит. Если к каждому вахлаку по казаку, то и тогда мира не будет.

— С чего этот неожиданный пессимизм, Николай Александрович?

— Сам не знаю. К предчувствиям не склонен, но на душе почему-то в последнее время весьма гадостно. То ли от всех этих передряг, то ли от мест здешних мысли всякие… Заметили, какое тут небо по ночам?

Они одновременно подняли головы.

Узкая полоса неба над долиной реки, открытая взгляду лишь в ограниченном пространстве между круто всползающих вверх скалистых берегов на огромной высоте, особо ощутимой со дна речной щели, неожиданно высветилась сполохами переливающегося серебристого света, напоминающего полосы невесомых перистых облаков, которые то погасали, то снова появлялись, меняя форму и расположение относительно друг друга. И странно было, что этот высокий и, казалось бы, вполне внятный свет, отчетливо видимый глазом, у самой земли не справлялся с окрестной густой темью июньской ночи, так что, если не смотреть вверх, был совершенно не ощутим и незаметен. Даже на поверхности реки, пропавшей из виду после того, как казаки торопливо затоптали костры, не отразилось это волшебное стратосферное сияние, похожее скорее не на свет, а на память света, которая случается, если долго лежать в темноте с закрытыми глазами, обманывая себя возможностью никак не наступающего сна.

— Удивительно, — сказал после долгого созерцания необычного явления подъесаул. — Никогда не видел ничего подобного. Напоминает и полярное сияние, и серебристые облака. Но совершенно ясно, что это не то и не другое.

— Прошлой ночью было то же самое. Все спали, кроме часовых и моего орочона. Он первый увидел и показал мне на небо. Стал объяснять, что верхний и нижний мир хотят соединиться, и если этому не помешать, будет большая беда.

— Он считает, что этому можно как-то помешать?

— Сказал, надо убить свой страх.

— Но мы-то, кажется, не из трусливых.

— Вот-вот, я тоже ему об этом.

— А он?

— Сказал, что страх обязательно будет, и тогда его надо убить. Я правильно говорю, Оро?

Орочон бесшумно появился из темноты и согласно наклонил голову.

— Правильно говоришь.

— Считаешь, что нас подстерегает опасность?

— Никто не знает. Надо скоро идти в горы, начальника. Горы к верхнему миру близко. Огонь с нижнего мира часто бывает, с верхнего совсем мало бывает.

— Не очень верю в твои пророчества, но поспешать действительно стоит. Слишком много времени мы потеряли. Ротмистр, напомните, какое сегодня число?

— Двадцать седьмое июня.

— Вот видите. По расчетам, мы должны уже были выйти в междуречье, а не прошли еще и половины.

— Слава богу, что хоть это преодолели. Здесь часто бывает такое небо, Оро?

— Никогда не бывает.

— По-твоему, что-то должно случиться?

— Уже случилось, однако.

— Что случилось?

— Никогда такое небо не бывает.

Немыслимая небесная высь, словно подтверждая неуверенные слова орочона, полыхнула пульсирующими дымчатыми разводами и вдруг разом погасла, словно кто-то неведомый задернул плотный занавес между ней и ослепшей, испуганно притихшей землей. От реки потянуло знобкой сырой прохладой. Привязанные поодаль кони нетерпеливо вытягивали шеи, настороженно прислушиваясь к ночным звукам. Страшный предсмертный крик донесся с того берега и, незаконченный, оборвался, словно кричавшему зажали рот или полоснули ножом по горлу, окончательно обрывая земное существование заблудившейся грешной души.

— Что я вам говорил, — остановился, прислушиваясь, ротмистр.

— Вы о чем?

— О Страшном суде. Ежели суждено, то начало ему у нас. То есть непременно у нас, в России. За грехи наши. Прошлые, настоящие и будущие.

— Простите великодушно, не разделяю. Это у вас от усталости. Возможно, окружающая местность тоже каким-то образом причастна. Ощущается в ней, знаете ли, нечто. Так и тянет перекреститься.

— Перекреститься? Почему бы нет.

Ротмистр остановился и снова посмотрел на небо. Потом по-военному четко и размашисто перекрестился.

Отвязав коней и ведя их в поводу, они неторопливо пошли по только что проложенной тропе, обозначенной свежесломанными ветками.

— Подождал бы еще лет десять — пятнадцать, — неожиданно сказал ротмистр.

— Кто?

— Господь.

— Что вы имеете в виду?

— Впрочем, полагаю, не он нам Страшный суд, а мы сами. Себе. И будет он пострашнее его всадников Апокалипсиса. Безжалостней. Бог грешников судить будет, а тут в первую очередь лучшие из лучших сгинут.

— Отвечу вам, Николай Александрович, по-нашему, по-казацки: воспрепятствуем этому всеми своими силами. И ныне, и присно, и во веки веков.

— Не опоздать бы, — пробормотал себе под нос ротмистр.

* * *

На другой день от реки круто повернули к югу, а еще через день, обойдя по отрогу обширное болото, вышли вплотную к подножью гольцов, неровная цепь которых, судя по всему, была лишь нижней ступенькой безымянного хребта, круто отгородившего в направлении движения видимый горизонт. За хребтом, преодолеть который предстояло через неведомый перевал, предполагался спуск в обширную и тоже еще неведомую долину, миновав которую и преодолев еще один подпиравший долину с юга хребет, рассчитывали наконец выйти в верховья Угрюма, где могли уже встретиться редкие малолюдные улусы лесных бурят. А там и до Читы рукой подать — всего несколько дневных переходов.

Ротмистр на последнем биваке, сторожась, чтобы не услышали казаки, рассказал подъесаулу, как два года назад они допрашивали пойманного у самого прииска Сухой Лог беглого каторжника, неведомо как сумевшего из верховий Угрюма добраться до первого человеческого жилья, встреченного им на тысячекилометровом пути через неведомое, до сих пор ни на каких картах не обозначенное пространство. В выцветших глазах каторжника метался огонек притаившегося безумия. Он, не переставая, крестился и на все вопросы отвечал, задыхаясь:

— Бог спас, милостивцы, Бог спас, не допустил до погибели…

— Раз каторжник прошел, то и казаку путь не заказан, — усмехнулся подъесаул, но потом надолго и хмуро задумался, глядя в сторону заснеженных вершин, четко рисовавшихся на фоне полыхавшего ярким тревожным закатом неба.

Разговор этот случайно услыхал прикорнувший за стволом ближнего кедра Никита. Парень, не оставляя с трудом бредущего за отрядом коня, часто надолго отставал, но к привалу или ночевке, хоть и с немалой задержкой, объявлялся. Молча устраивался в стороне от остальных и с жадным любопытством приглядывался к походному быту, прислушивался к разговорам. Ильин подзывал его к общей трапезе, но парень на первых порах явно побаивался прямого общения с казаками и оставленную ему еду, стесняясь посторонних взглядов, старался незаметно съесть, хоронясь то за грудой камней, то за огромным стволом кедра, который на каменистом взгорье, почти лишенном почвы, вымахал почему-то редкостным великаном.

Услышав слова ротмистра, Никита несколько раз испуганно перекрестился.

— Чего крестишься, паря? Спугался чего, или душа из потемок выхода ищет? — остановился проходивший мимо Иван Рудых. — А может, замышляешь чего недоброе?

— Грех вам, дяденька, напраслину возводить, — обиделся Никита. — На меня тоже чертовы лапти надеты. Незнамо кто путь нам правит, кто следом идет. Одна надежа на Божью защиту.

— Молиться опосля будешь, когда места достигнем. А на тутошний момент, коли не брешешь, что в травах смысл понимаешь, глянь, как Пашке Тыжнову облегчение оказать. Нехристь из твоих дружков бывших ножичком его маленько достал. Вчера похужело, а нонче лихоманит, спасу нет. Как бы огнивица не вступила.

Никита мигом вскочил на ноги.

— Чего сразу-то знать не дали? Поздно бы теперь не было. Тут поверху и травы почти не осталось. Смолы разве со стланика набрать? Она гноище сразу на себя потянет…

Придерживая парня за плечо, Иван повел его к сидевшим полукругом казакам. Проводив их взглядом, ротмистр повернулся к начальнику отряда, закрывшему в полудреме глаза.

— Надеюсь, обратили внимание, Александр Вениаминович, какое нынешней полуночью действо в заоблачных высях продолжалось? Прямо-таки ангелы светозарные крылами своими вдоль и поперек вздымали. Право, не подыщу иного сравнения. Вы, кажется, тоже не спали. Да и на всех прочих, я смотрю, бессонница навалилась. Среди казаков разговоры о знамении начались. Говорят, что к добру.

— Раз ангелы, конечно, к добру, — не открывая глаз, сонно пробормотал подъесаул.

— Поверю, если перевал не позже завтрашнего дня отыщем.

Но вот уже и следующий день перевалил за полдень, а движению отряда по одному из склонов глубокого ущелья, казалось, не будет конца.

Далеко внизу остался очередной безымянный ручей, взъерошенный до сплошной белизны стремительным, то и дело спотыкающимся об огромные камни движением воды. Гул его, умноженный эхом в скалистых стенах ущелья, даже высоко наверху заглушал все остальные звуки. Впрочем, люди не только ничего не слышали, но и ничего почти не видели вокруг. Рыжее облако комаров и мошки, густо и маетно качавшееся перед глазами у каждого, горько-соленый пот, выедающий до мутной расплывчатости встречные лучи вечернего солнца, обморочная тяжесть запредельной усталости ограничивали видимость лукой седла, вздрагивающей от укусов шеей лошади, крупом идущего впереди коня и темным силуэтом спины всадника — ближайшим и наиболее отчетливым ориентиром для того, кто продвигался следом. Снизу, от ручья, где поил коня отставший от отряда Никита, движение отряда вверх по склону было едва различимо, так замедленно, словно обессиленно-предсмертны были осторожные шаги лошадей, усталое покачивание казаков в седлах, и медленно, как во сне, возвращающиеся на место упругие ветви раздвигаемого стланика.

Неожиданно это размеренно-упорное движение отряда нарушил торопливо скатившийся сверху наперерез орочон. Он цепко ухватился за стремя ротмистра, ехавшего впереди за командиром отряда, и что-то стал объяснять, то и дело показывая короткой рукой вверх.

— Что там, ротмистр? — обернулся подъесаул.

Губы ротмистра дрогнули слабой улыбкой.

— Перевал!

Подъесаул привстал в стременах, повернулся к остановившемуся отряду и что-то неразборчиво крикнул. Казаки громко заговорили, жестко задергали поводья, словно сгоняли с себя и с лошадей оцепенение мучительного полусна. Некоторые из них направили лошадей прямо вверх, сквозь вязкую путаницу стланика. Лошади задышливо хрипели, почти стонали, но все торопливей и торопливей раздвигали израненными ногами гибкие смолистые ветви. Скоро весь отряд скрылся за каменным уступом.

Бескрайняя после недавней почти слепоты даль раскрылась наверху. Чистый ветер упруго ударил в распухшие от укусов, перемазанные дегтем, в потеках пота лица. Долгожданный перевал, в существование которого некоторые уже перестали верить, раскрыл перед ними далеко внизу широкую долину, наискось прорезанную извилистой лентой реки, растворяющейся неразличимо для глаз среди дрожащих от марева гор южного параллельного хребта.

Заснеженные вершины гольцов полукругом охватывали потухающую гладь небольшого горного озера. Развьюченные кони стояли у самой воды. В самом конце уже чуть видной внизу долины, за фантастическим нагромождением острых вершин дотлевал закат. А в тени огромных камней, рядом с которыми остановился на ночлег отряд, было почти темно. Пламя двух небольших костров освещало пристроившиеся вплотную к огню фигуры людей. Холодное дыхание до сих пор улежавшегося в расщелинах снега заставляло людей жаться ближе к теплу и зябко ежиться от неожиданных порывов блуждающего между скалами вечернего ветра. Казаки негромко переговаривались.

— Безо всякого сомнения, братцы, никакая другая нога в тутошних местах не бывала. Сколь шли, ни пенька, ни зарубки.

— Тунгус давеча верно говорил: все туточки береженное и заговоренное.

— Несешь незнамо что! Кто тут чего беречь будет? На сотни верст пустота одна.

— Не скажи. От той пустоты хужей, чем от не знаю чего. Маята такая, словно покойник в доме. Не сидится, не спится, ни кусок в горло не идет.

— Тебе, что ль, не идет? Я на погляд к коням обернулся, он уже ложку облизал и за голенище пристраивает. Всем бы так не шло, куда как с добром.

— Нервенность тут, конечно, какая-то обретается. Спать охота — спасу нет, а глаза закроешь — страх нападает. Незнамо чего боишься.

— Чего тут бояться, окромя своей глупости? С ею и от чужого чиха штаны обмочишь.

— Как хотите, служивые, — не выдержал наконец самый пожилой, с отчетливой сединой казак, — а я уже и хорунжему доложился — особенность у меня такая имеется. Ежели позади кто в спину глядит, живьем ощущаю. Безо всякого промаху. Сколь разов проверял, хмельным даже не ошибался. Обернусь, так и есть — глядит!

— Кто глядит-то?

— Да хоть кто. Окромя баб, разве и ежели кто безо всякого смыслу пялится. А со смыслом, так ажно в затылке чешется и по спине мураши.

— Ну и чего? Об этом, что ль, хорунжему докладал?

Никита, осторожно обмывавший ледяной водой рану лежавшего чуть в стороне от костра казака, насторожился, прислушиваясь.

— Докладал, что какой уже день по спине не мураши, а змеюки елозят. Сколь разов ни оборачивался, позади только этот обормот с конягой плетется. А он и прямо-то никогда не глядит, все по сторонам глазами швыркает. Опасается, что ль, кого? А, паря? Тебя мамка по малолетству случаем в лохань не роняла? Или родился такой, что о каждый сучок запнуться рад?

— Не скажи, дядька Кондрат. Ты-то не видал, а мы очень даже дивились, как он под наши пули за конягой полез. Мужичок очень даже занятный.

— И коняге, глазом видать, полегчало. Совсем уже пропащий был.

— А мы сейчас это дело и спроверим, — оживился пожилой казак. — Я к нему спиной поворочусь, а вы проследите, чтобы он глазом не шарил, прямо мне в затылок глядел.

Никита выпрямился и, бессильно опустив руки, глядя в сторону, тихо заговорил: — Я, дяденьки казаки, сам не образумлюсь, чего со мною за какие грехи сталось. Иду за вами, иду, а душа незнамо где со страху. Ране бывало помолишься — полегчает. А нынче перекрестишься, так ровно кто за руку назад тянет. Такой страх нападет, хоть криком кричи.

— Боишься-то кого? Нас, что ли?

— Никак нет. Я от вас никакого зла не поимел. Поотстать пуще смерти боюсь. ОН следом идет.

— Кто?

— Кто идет-то? — спросили сразу несколько казаков.

— Не знаю кто, только идет. Оглянуся — нет никого. Начну молитву читать — все одно не пущает.

— Куда не пущает?

— Несет хрень знает чего!

— Как не пущает-то?

— Душу не пущает. Она после креста очнуться должна. А оно давит и давит вот здеся. Сил уже никаких нету.

— Ты про душу попу своему двуперстому обскажешь, ежели живым до него добредешь, — почему-то еще больше озлобился на слова Никиты пожилой казак. — В спину мне гляди! Сюды вот! — Он ударил себя ладонью по шее. — Враз разберем, кто следом шарашится, а кто рядом стоит. Смотри, тебе сказано!

— Смотрю, дяденька, — покорно согласился Никита, уставившись на широкую спину казака.

Тот поерзал, устраиваясь поудобнее, и замер, словно прислушивался к чему-то. Чуть погодя дернул правым плечом и спросил: — Глядит?

— Как мышь на кота, — хохотнул кто-то из казаков.

К костру подошли давно прислушивавшиеся к разговору Ильин и Иван Рудых.

— Держалась кобыла за оглобли, да и упала, — с плохо скрытым торжеством повернулся к Никите затеявший испытание казак. — Ползают гадюки! Ажно холодно стало.

— Ползают, говоришь? — недобро прищурился Иван Рудых. — А ну, отворотись! Сиди, как сидел! Пусть он при нас теперь на тебя пялится. Для окончательного приговору. Только, чтобы ошибки какой не случилось, никто, окромя его одного, на тебя глядеть не должон. Все в сторону отвертайся! На коней глядите, чтоб не сбегли. Отвертайтесь, отвертайтесь!

Собравшиеся у костра, кто улыбаясь, кто хмурясь и похмыкивая, отвернулись от напрягшего широкую сутулую спину Кондрата. Отвернулись и Ильин с Иваном, только хорунжий, прежде чем отвернуться, натянул на самые глаза Никите свою фуражку и, обняв за плечи, развернул его вместе с собой.

— Ты, Кондрат, это самое… Покажилься хорошенько, чтобы ошибки не получилось. Пускай они подольше по тебе поелозят, мураши эти. Глядишь, все наше общество от неведомо чего уберегешь. Как они там, елозят?

Кондрат довольно долго молчал, словно проверял себя, потом медленно поднялся на ноги и повернулся к казакам, которые, сдерживая улыбки, смотрели на него во все глаза. Один лишь Никита по-прежнему стоял в нахлобученной на глаза фуражке. Осознав, что насчет парня у него вышла промашка, Кондрат растерянно стал поглаживать бороду, но потом, укрепившись в своих недавних ощущениях, решил все-таки настаивать на своем.

— Ты, паря, не серчай, что насчет тебя у меня соображение было. Только, сколько себя помню, ни разу еще в этом деле промаха не допускал. Выходит, кто-то другой пялился. Ровно на мушке держал, ажно шея вспотела.

— Это она у тебя с конфузу помокрела, — под дружный хохот выдвинул версию кто-то из казаков. — Мы все отворотясь сидели.

— Видать, не все.

— Все, Кондрат Степанович, как есть все. Чтобы без всяких сомнениев. Не одному тебе невесть что чудится.

— Ну. Прижмуришься, чтобы дремнуть хоть маленько, сразу хрень всякая в башку лезет. Сидишь потом, как филин, всю ночь глазами ворочаешь. А потом с недосыпу в седле качает.

— Тунгус наш давеча неспроста в костер соль, пшено, чай и еще чего-то по горстке покидал. Говорит, ихний Огды-Бог сердится, что мы сюда наладились. Очень даже просто пакость устроит, ежели соответствовать не будем.

— Чему соответствовать-то?

— Ну, видать, чтобы никакой обиды ему не случилось.

— У них свой Бог, у нас свой. Кому молиться, тому и пригодиться. Наш Николай-Угодник в обиду не даст, ежели что.

— Завели, как бабы на завалинке, — не выдержал Иван Рудых. — Вон, господин топограф объясняет, что от большой высоты разные головные переживания, а то и видения могут происходить. Мозгам воздуха не хватает, так они от этого вроде как сбиваются на разную чепуховину. Мы когда на Кавказе горцев тамошних замиряли, тоже чертовщины разной хватало. Особо, когда на вершинку какую повыше заберешься да к манерке для сугреву приложишься. Внизу облака, тучи, молнии другой раз под ногами полыхнут, а ты сидишь, вроде как ангел какой, сверху все это дело наблюдаешь. Словно летишь куда-то или сон дурной видишь.

— Пошто дурной? — удивился Никита.

— Потому дурной, что казаку летать не положено. Об окружающей местности полагается правильное представление иметь, чтобы полностью оправдывать свое боевое назначение.

— В настоящее время высота, где мы находимся, по моим приблизительным измерениям, почти две версты над уровнем моря, — вмешался наконец в разговор Ильин.

— Под самые небеса забралися. Вниз глядеть, с непривычки голова кругом идет.

— К солнышку ближе, а зябко, как в погребе у тещи. У ей там и летом стенки в куржаке.

— Зябкость от разреженности воздуха. Кислорода тут действительно несколько меньше. А еще, судя по некоторым признакам, места здесь в самом деле не совсем обычные.

— Вот и я говорю, — поспешил встрять сидевший чуть поодаль от костра казак. — Сколь верст пустолесье сплошное. Ни зверя, ни птицы, ни рыбы — как пораспужал кто.

— Об чем и разговор. Не та беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды.

— Тишина такая, что в ушах звенит.

— Ну, звенеть может опять-таки от высоты, — успокаивающе улыбнулся Ильин. — Завтра спустимся в долину, и все пройдет. А особенность данной местности может происходить от мощного тектонического разлома. Миллионы лет назад тут все ходуном ходило. Земля тряслась, поднимались горы, образовывались гигантские провалы, бушевали вулканы, текла лава…

— Вода, что ль, такая?

— Нет. Лава — расплавленные горные породы, которые под колоссальным давлением вырывались наружу.

— Страсти какие. Как в аду, что ли?

— Образно говоря, это действительно был самый настоящий ад. Правда, ничего живого на Земле тогда еще не было. Она только готовилась стать такой, какой мы ее знаем. И вот вполне возможно, что именно в данной местности разлом земной коры оказался особенно глубоким, что и определило некоторые ее особенности. Мне приходилось слышать от бывалых людей, что такие места в Сибири не такая уж редкость. Видимо, сгущается в них какая-то неведомая нам еще энергия и каким-то образом воздействует на психику.

— Так черти — они завсегда отираются, где погаже и человеку невмоготу.

— Вот он! — вдруг тонким, не своим, голосом крикнул Никита, показывая дрожащей рукой в направлении густой тени, отбрасываемой причудливо выветренной скалой, которая на фоне дотлевающего заката напоминала силуэт огромной нахохлившейся птицы.

— Черт, что ли? — весело спросил молоденький казак, единственный из команды еще не обзаведшийся мужской растительностью на подвижном широкоскулом лице.

— Который следом шел, — прошептал побледневший Никита.

— Поблазнилось тебе, паря, — усмехнулся Кондрат. — Не хужей, чем мне давеча. Правильно, видать, господин топограф объясняет: все это от окружающей местности происходит. Больно уж муторно она на нутро воздействует.

— Тунгус наш тоже чегой-то учуял, — насторожился Иван Рудых, заметив, что орочон, сидевший у отдельного небольшого костерка, вскочил на ноги и торопливо пристраивает на сошник длинноствольное зверовое ружье, глядя в ту же сторону, куда показывал Никита.

Теперь уже все отчетливо услышали стук скатывающихся из-под чьих-то ног камней. Кто-то спускался с невидной за камнями седловины перевала. Казаки, вскочив на ноги, торопливо разобрали составленные пирамидой винтовки. Раздетый по пояс подъесаул, умывавшийся ледяной водой горного озерка, заметив движение среди казаков, выпрямился и крикнул: — Что там у вас? Что случилось?

— Не поверите, Александр Вениаминович, — нарочито громким голосом отозвался ротмистр. Держа наготове перехваченную у одного из казаков винтовку, он шагнул навстречу вышедшему из-за камней человеку. — Товарищ социал-революционер Зельдович собственной персоной прибыли удостовериться в нашем благополучном состоянии. Все ли мы живы-здоровы, не утерян ли ненароком так интересующий его груз?

Едва державшийся на ногах от усталости и голода Зельдович бросил к ногам ротмистра свой револьвер и, тяжело дыша, осел на камень около костра. После явно затянувшегося ожидания хоть каких-нибудь слов от неожиданного гостя ротмистр оттолкнул ногой лежавший на земле револьвер и присел на камень напротив Зельдовича.

— Интересно, на что вы все-таки рассчитывали, Яков Борисович? В одиночку, без надежных соратников по общему делу, глухой, неведомой тайгою, подвергаясь тысячам случайностей и опасностей… Надеялись перестрелять нас по одному? Но ведь вы, кажется, очень неважно стреляете, несмотря на свой солидный стаж организатора эксов? Или вы все-таки пришли сюда не один, и за этими камнями ожидают сигнала сагитированные вами на верную смерть боевики?

— Один шел, — поспешил успокоить всех орочон. — Не стал его стрелять, думал, сдохнет скоро. Шибко злой, однако. Один не хочет сдохнуть, сюда пришел.

— Будем надеяться, наш проводник не ошибся и товарищ Зельдович в настоящий момент являет собой единственный экземпляр некогда грозного боевого содружества. Хотя, признаться, теряюсь в догадках — каким непостижимым образом он сумел избегнуть неизбежной кары своих товарищей по оружию, а затем и нас настигнуть?

Спекшиеся, почерневшие губы Зельдовича задрожали в бессильной попытке выдавить какие-то слова. Подошедший командир отряда брезгливо поморщился, глядя на его измочаленную, оборванную, несуразную фигуру, и приказал: — Напоить, накормить, глаз не спускать. Караул усилить. А в остальном — как вы решите, Николай Александрович. Мое мнение — лишняя забота и лишний рот совершенно ни к чему. Один Бог ведает, что там внизу.

Подъесаул повернулся в сторону последней полоски закатного света, под которой были уже почти неразличимы долина и дальняя цепь гор, еще совсем недавно отчетливо рисовавшихся в зеленоватом сумраке неба.

— Сомневаетесь… что… благополучно… достигните? — выдавил наконец Зельдович, замолкая на несколько секунд после каждого произнесенного слова.

— Сомневаюсь в необходимости вашего присутствия рядом с нами, — повысил голос подъесаул, и эти его слова в наступившей почти противоестественной окрестной тишине прозвучали как приговор.

— Я… Я, собственно, предупредить… — по-прежнему с трудом выговаривая каждое слово, просипел Зельдович. — Мы предвидели подобный вариант… Что отобьетесь, уйдете… Верстах в шестидесяти от Читы ваш отряд поджидает вторая боевая группа.

— И вы поспешали за нами, чтобы великодушно поделиться этими сведениями? — скривив ироничной полуулыбкой губы, спросил ротмистр.

— Их двух зол предпочел меньшее. Останься я там, давно уже был бы трупом. Вы, может, и не расстреляете, а там на куски резать будут. А потом и съедят, пожалуй.

— Значит, предпочитаете расстрел? — согнав с лица брезгливо-ироничную улыбку, с показной заинтересованностью полюбопытствовал ротмистр.

— Шел по вашему следу. Чуть вот его не пристрелил. — Зельдович еле пошевелил рукой, показывая на Никиту. — Не люблю святош. Плетется все время позади, оглядывается, крестится. Надоел. Приблизиться не давал.

— Зачем?

— О чем вы?

— Зачем приблизиться?

— Для непривычного человека здешние дебри — вещь непереносимая. А еще, простите за выражение, жрать хотелось. Бред уже начинался. Черт знает что казалось. Смешно. Плелся за вами, как за единственным спасением. Хорошо еще, что вы не спешили. Судя по всему, и для вас сия местность terra incognito. Как и дальнейшее продвижение. Так что давайте баш на баш, как любил говорить некто Гуняй. Слышали, наверное? Бывший соратник по общему делу. Страшный человечище. Это правильно, что вы его первым уничтожили. Я его всерьез опасался. Предвидел, что в последний момент может не сложиться… Мало пока еще у нас с ними общих точек. Хотя, в конце концов, именно из таких, как он, будет выковываться становой хребет революции. Под нашим руководством, конечно. Для них чем больше крови, тем убедительнее цель. А остальная сволочь его даже не похоронила. Бросили, как собаку. Сидит там, у камушка, зубы скалит… Правильно, Ильин, вы сориентировались. Жизнь дороже светлых идеалов.

— Мне кажется, вы это сейчас про себя сказали, — не удержался Ильин.

— Про себя тоже. Живым я принесу революции больше пользы, чем будучи трупом в тайге, где гнус за сутки обглодает до костей. И никто не будет знать, что и как. Сочтут предателем. И все из-за каких-то семнадцати пудов золота. Смешно. Походатайствуйте за меня, Ильин. Вы ведь все-таки когда-то сочувствовали нашим взглядам. Господин ротмистр, хотя вы и жандарм, но человек, наверное, по-своему благородный. Я спасаю ваш отряд от будущих неизбежных неприятностей, выкладываю всю подноготную, вплоть до места, а вы всего-навсего позволяете мне передвигаться с вами до первого населенного пункта, после чего я бесследно исчезаю. Считаю, для вас сделка выгодная. Одна голова за… Сколько вас осталось? Раз, два три, четыре… А вообще, если я сейчас не поем, то, кажется, навсегда избавлю вас от своего присутствия…

Потеряв сознание, Зельдович медленно сполз на землю.

— Позаботьтесь! — нехотя приказал подъесаул и, не оглядываясь, пошел к своей палатке.

Один из казаков плеснув из манерки в ладонь воды, брызнул на лицо тут же очнувшегося Зельдовича. Другой поставил перед ним котелок с недоеденной кашей, бросил в него ржаной сухарь. Ильин протянул свою ложку. Молодой смешливый казак, не опуская винтовки, пристроился за спиной Зельдовича и с интересом смотрел, как тот жадно стал поглощать пищу. А еще двое по знаку Ивана Рудых, взяв винтовки наперевес, направились к скале, из-за которой появился неожиданный гость.

— Только не причисляйте себя к спасителям, — брезгливо отворотясь в сторону от жующего пленника, медленно, словно размышляя, заговорил ротмистр. — Наш маршрут очень далек от тех мест, где нас якобы поджидают ваши сотоварищи. В очередной раз ошиблись, кто снабжал вас сведениями. Теперь мы их очень даже просто вычислим. Элементарное арифметическое действие. За это вас действительно можно пока оставить в живых. Но если будете юлить, подкинем в ваш руководящий орган… Что там у вас сейчас? Комитет? Штаб? Вот и оповестим о вашей роли в очередном провале тщательно продуманного экса.

Ротмистр выдержал небольшую паузу, ожидая реакции на свои слова и, не дождавшись, продолжил:

— Впрочем, такого варианта можно избежать, если вы хорошенько поразмыслите над своим положением.

— Если я вас правильно понял, предлагаете мне сотрудничество? — не переставая жевать, уточнил Зельдович.

— Поскольку своей шкурой, простите за грубость, вы дорожите больше, чем завиральными идеями о братстве и равенстве, отказываться вам ни малейшего резона.

— Нарушаете правила конспирации, господин жандарм. Смотрите, сколько свидетелей нашего разговора. Стоит кому-нибудь из них проговориться, и наше возможное сотрудничество потеряет всякий смысл. Не так ли, Ильин? На вашем лице прямо-таки вопиет страдание за несовершенство рода человеческого. Но тут уж ничего не поделаешь. Ни-че-го! Что есть, то есть. Других даже в ближайшее тысячелетие не предвидится. И очень даже хорошо, что не предвидится.

— Хорошо? — с каким-то болезненным удивлением переспросил Ильин.

— Не понимаешь, Исусик доморощенный? Все просто, как два пальца, которыми то и дело крестится этот несовершеннолетний дурачок. Если все будут хорошими, добрыми и честными, человечество так и останется медленно загнивать в вонючей блевотине всепрощения. Сладкий сон, золотая мечта размягченных мозгов бюргеров, которые больше всего на свете боятся движения, борьбы, крови. Да если бы не было войн и революций, мы бы до сих пор жили бы в пещерах и молились на луну или безносую каменную бабу. Прогресс человеческого общества, как вам ни противно будет это услышать, происходит от его несовершенства. Подлецы, предатели, завистники, воры, убийцы, сотрясатели основ вынуждают жалких людишек хвататься за вилы и топоры, за револьверы и бомбы, изобретать динамит, строить виселицы и гильотины. Когда их основательно припекает, они начинают искать выход, чтобы изменить невыгодные для них обстоятельства. И вольно или невольно, шаг за шагом продвигаются вперед. В этом смысл человеческого существования! И никакому вашему Христу его не изменить.

— Оригинально. Воры и подлецы в роли спасителей человечества, — хмыкнул ротмистр, поднимаясь. — Представляю, каким будет будущее мироустройство, если им займутся вам подобные. Уж лучше Страшный суд.

— А это и будет самый настоящий страшный суд! — закричал Зельдович в спину отвернувшемуся ротмистру. Судя по всему, от запредельной усталости и всего перенесенного за последние дни он потерял всякое ощущение реальности. Привыкший ораторствовать перед внимательным кружком единомышленников, забыл, где находится, с кем и почему начал этот разговор, и теперь истерически озвучивал самые сокровенные свои размышления, окончательно укрепившиеся в нем за время последних событий и двухнедельных скитаний по так ужаснувшему его беспредельному пространству тайги.

— И срок его уже сегодня, сейчас! Нельзя откладывать! Все сгодится! Все и всё! Лишь бы скорее. Проснетесь утром, а оно уже свершилось. Раз и навсегда! Все старое в огонь, в пропасть, на дно! Заря нового мира должна быть чистой и яркой!

— Позвольте только поинтересоваться, — с делано-скучающим выражением лица и голоса спросил ротмистр. — Насколько я вас понял, придется основательно-таки потрудиться, стирая с лица земли тех, кто так вам ненавистен: миллионы и миллионы несогласных с вами людей. Многотрудная работа, Зельдович. Хватит ли динамиту и виселиц? За ночь, пожалуй, и не управиться. Достанет ли у вас палачей на такой поворот событий? Или вы еще не задумывались над подобными мелочами?

— Ха-ха, и еще раз ха! — Попытка улыбки исказила распухшее лицо Зельдовича гримасой невольной боли. — Вы же неглупый человек, ротмистр. Главное — только начать, столкнуть камешек. Я, когда шел за вами, поскользнулся на осыпи. Камешек из-под ноги покатился, а несколько секунд спустя за ним уже неслась лавина, сметая все на своем пути. Все и всех. Постигаете? Достаточно умно брошенного камешка — и в живых останется лишь тот, кто это камешек столкнул.

— Он сошел с ума, — шепнул Ильин ротмистру.

— Не исключаю. Случается, знаете ли. От излишнего пребывания с собственным одиночеством. Особенно в таких местах, как эти. Чтобы не раствориться в них окончательно, отдельная личность просто обязана сойти с ума. У вашего знакомца явная мания величия с геростратовским уклоном.

— Он сильный человек, — задумчиво и не очень уверенно, оглянувшись на снова принявшегося за еду Зельдовича, пробормотал Ильин. — Был, во всяком случае…

— Я уже рассказывал Александру Вениаминовичу… Два года назад задержали мы одного беглого. Вернее, сам объявился. Добирался сюда чуть ли не с Сахалина. Хорошо добирался, удачно. Пока не понесла его нелегкая зачем-то через эти места. Не то путь хотел сократить, среди старательской шпаны затеряться, не то от погони оторваться решил. Слава о нем страшная шла. Душегуб безжалостный и безоглядный. Обложили его у Баргузина, так он на Угрюм свернул, напрямик через здешние хребты пошел. Когда его привели на допрос, этот здоровенный зверюга, способный ударом кулака медведя уложить, оглянуться боялся, от каждой тени шарахался, ползал в ногах у нашего попика, просил отпустить ему грехи вольные и невольные. Говорил, видения ему в пути являлись. А что за видения, так толком и не сказал. Не доглядели — повесился. Полагаю, не выдержал своего ничтожества перед таким величием. Видите эти звезды? Там внизу не ощущаешь, а здесь — вселенная. Рядом. Перед ней даже страшный суд товарища Зельдовича — миг, мираж. Вспыхнул и погас. Если это почувствовал даже каторжник, почему бы не сойти с ума этому экс-революционеру?

— Почему «экс»?

— Потому, что если он не станет пациентом сумасшедшего дома — вы, кажется, это предполагали? — то окажется либо моим послушным осведомителем, либо жертвой своих же товарищей по классовой борьбе. Согласитесь, и то, и другое, и третье имеет полное право на приставку «экс» по отношению к его прежнему занятию.

— Жестокий выбор.

— Нам бы он вообще никакого выбора не оставил.

— Признаюсь, все последние дни живу с ощущением, что все происходящее с нами происходит не потому, что должно произойти, а потому, что не должно, но все-таки происходит. Я, наверное, не очень вразумительно выразил свою мысль, но мне почему-то кажется именно так. Например, это появление Якова. Невозможно, бред какой-то. Хотя, если честно, я рад, что он остался жив.

— Не разделяю вашей радости.

— Это было ужасно — оставить его там, связанного, беспомощного.

— Чувствовали себя виноватым?

— В какой-то мере. Вижу, что не одобряете.

— Вот именно. Думаю, что мы еще не раз пожалеем, что он не остался там навсегда. Насчет же того, что все, что происходит с нами, не должно происходить… Начиная с самой затеи… Пожалуй, соглашусь. А еще идти и идти.

— Дойдем. Обязательно дойдем.

— На чем зиждется ваш оптимизм?

— От преследователей избавились, перевал отыскали. Завтра с утра пораньше с Никитой зарисуем хотя бы начерно всю эту окрестность. Надо придумать парочку-другую названий местным достопримечательностям для будущей ориентировки.

— Назовите этот перевал Случайным.

— Какая же это случайность? Мы его искали и нашли.

— Могли не найти.

Вынырнувший из темноты Никита осторожно дотронулся до рукава Ильина.

— Спит, — прошептал он.

— Кто? — не сразу понял Ильин.

— Этот. Антихрист.

— А чего ты шепчешь?

— Спужался.

— Экий ты стал боязливый, — усмехнулся ротмистр. — Вроде неробкого десятка, а дрожишь, как заяц. Обмылка этого, что ли, струсил? Ему до Антихриста, как мне до Господа Бога. Он сейчас самого себя боится. Со страху к тебе за подмогой прибежал. Как считаешь, стоит ему помогать?

— Ему нечистый поможет. Вона, ни одной звездочки не видать. Все разом сгасли.

Ротмистр и Ильин посмотрели на небо. Еще недавно полное звезд, оно оказалось задернутым сплошной серой пеленой, стершей все его видимое пространство.

— Объясняйте, Ильин. Только не говорите, что это обычное для этих мест явление. Наверняка изучали астрономию, атмосферу, еще там что-то. Что, в конце концов, здесь происходит?

— Теряюсь в догадках. Вернее, никаких догадок. Ничего подобного не должно… Черт знает что. С вашего разрешения запишу в свой дневник. Подскажите время.

— Примерно полночь. Или около того.

— Бабка Анисья сказывала, когда Антихрист явится, люди вокруг себя ничего видеть не будут. Побредут сослепу на общую погибель, — снова встрял в разговор Никита.

— Давненько уже бредут, — не сразу отозвался ротмистр. — А сейчас даже бегом норовят.

— Иди-ка ты спать, — строго сказал Ильин Никите и слегка подтолкнул его в направлении костра. — Нам завтра с тобой чуть свет вон на ту вершинку прогуляться надобно. Определимся, чтобы все вокруг хорошенько разглядеть, а не слепыми, как ты говоришь, дальше продвигаться.

Сослепу действительно не туда забредешь, — обратился он к ротмистру, когда Никита отошел и растворился в сгущающейся тьме.

— Плохо только, что мы сами глаза закрываем.

— О чем вы?

— Так. Размышления. Не боитесь?

— Чего?

— Грядущего Антихриста.

— Вот уж кого не боюсь совершенно. А вот что в природе что-то затевается, это действительно…

— Не знаю, как вы, Ильин, а я баиньки. — Прикрыв рот ладонью, ротмистр притворно зевнул и пошел к палатке.

Ильин вернулся к костру и, присев на камень, стал что-то записывать в походной тетради.

Краешек тусклого солнца, показавшийся из-за дальнего отрога хребта, едва пробился тревожным багровым светом сквозь рваные клочья тумана, наползавшего снизу из долины. Поеживаясь от нешуточной утренней прохлады и пронизывающей сырости, Иван Рудых разворошил угли почти погасшего костра, подбросил на них несколько корявых сучьев засохшего стланика, неодобрительно покосился на задремавшего неподалеку от спящего Зельдовича часового и замер, разглядев на вершине огромного камня неподвижную фигуру уставившегося на небо орочона. Покрутил то ли неодобрительно, то ли удивленно головой и направился было к озеру, но на полпути передумал, вернулся, с трудом забрался по крутой боковине скального обломка к молящемуся, как ему подумалось, проводнику. Сел рядом с орочоном и, как тот, тоже стал смотреть на небо.

— Беду какую дожидаешь? — спросил он, выждав почти минутную паузу.

— Зачем дожидаешь? Сама придет.

— Знак какой был? Или чуешь?

— Ты, однако, тоже чуешь.

— Я-то? Если бы у меня такая чуялка была, я бы уже в сотниках ходил. По правде сказать, муторно чегой-то на душе. Перед боем так-то было, когда черкесы половину сотни нашей порезали.

— Уходить надо.

— Уйдем.

— Скоро уходить надо.

— Чаю сварганим, коней заседлаем и двинем.

— Бога твоего проси, чтобы помогал.

— Берегись бед, пока их нет. Так, что ли?

— Уже есть, однако.

— Чего не помолиться, когда незнамо что творится. Может, мимо пронесет, как считаешь?

— Зверь ушел, птица ушел, никто живой кругом не остался. Верхний мир говорит — подыхать будем.

— Ну, подыхать погодим. Где наша не пропадала. Может, еще отмахаемся. Ладноть, пора казачков подымать.

Хорунжий выпрямился во весь свой немалый рост и зычно гаркнул, разрушая мертвую окрестную тишину: — Продирай глаза, служивые! Долго спать — счастья не видать. От пересыпу даже кони не скоком, а боком. И без того припозднились, солнышко через третий порог пробирается.

Казаки зашевелились, поднимаясь. Разбредались каждый к своему привычному делу.

Подъесаул, выйдя из палатки, хмуро оглядел временный стан отряда, озеро, уже полускрытое наползавшим туманом, вершины дальних заснеженных гольцов, из-за которых выкатывался красный шар не греющего солнца.

Мимо прошли возвращавшиеся с седловины перевала Ильин с Никитой. Никита тащил треногу теодолита, Ильин недовольно хмурился.

— Пустые хлопоты, — объяснил он вопросительно поглядевшему на него ротмистру. — Сплошной туман по долине. Зацепиться не за что.

— Как бы нам в этом тумане не завязнуть, — проворчал подъесаул. — В горах вслепую идти — беде на оборки наступать.

Как, хорунжий, может, переждем, пока не прояснеет? — спросил он подбежавшего Ивана Рудых.

— Оно бы и переждать… — нерешительно начал было тот, но вдруг словно спохватился: — Может, и прояснеет, а может, в самой середке завязнем. Казаки беспокоятся — ветра нет, а вода в озерке рябью идет, пузырится посередке, ровно закипеть норовит. Кони тоже беспокойство проявляют, сторожатся чего-то. Кондрат Трынков бает, ночью по северной стороне зарево, как от пожара, а потом сгасло разом, как и не было. И орочон наш, похоже, как не в себе — уходить гонит в немедленном порядке. Бог ихний вроде как сбежал отседа, никак себя давать знать не желает. Так что, ваше благородие, в незнамом месте никакая опаска лишней не будет. Глядишь, от беды убережемся.

— Пожалуй, — секунду-другую помедлив, согласился подъесаул. — От врага защита — ум да смелость, а от неведомо чего лишний раз и остеречься не помешает. Сворачиваемся, уходим! Полчаса на сборы!

Иван, отойдя в сторону, оглушительно засвистал, описав правой рукой круг, показывающий казакам на спешные сборы. Казаки засуетились. Часть побежала заседлывать коней, остальные, кто затягивал ремнями переметные сумы, кто спешно приводил себя в порядок. Проснувшийся Зельдович с трудом поднялся на ноги, болезненно морщась, оглядывался вокруг и, похоже, никак не мог понять, где он и что вокруг происходит.

— Что с этим делать? — спросил подъесаул ротмистра, поглядев в сторону добровольного пленника.

— Принужден буду взять под самоличную охрану и защиту. Он мне теперь в качестве ферзя в очень интересной шахматной партии с господами социалистами послужит. Надеюсь довести ее до благополучного окончания. С пользой для Отечества.

— Экие у вас пафосные замыслы с утра пораньше. А мне бы сейчас без потерь с перевала сверзнуться. Черт бы побрал этот туман проклятый! Что он там про озеро рассказывал?

Неожиданно с ясного неба, еще не скрытого туманом, раздался оглушительный не то рев, не то грохот. Прочерчивая наискось сверху вниз северную его сторону, неслось ослепительное огненное тело, оставляя за собой светящийся дымный след. Задрав головы, все в оцепенении замерли, и лишь Никита, едва только увидел проносящееся по небу огненное тело, похожее на пылающее бревно, сразу уверовал, что это и есть так пугавшее его с раннего детства явление антихриста, упал на колени и, не поднимая больше головы, путая слова, то и дело сбиваясь и всхлипывая, читал молитву и торопливо крестился. Непонятное людям явление скрылось за северным отрогом хребта, а минуту-другую спустя горячий вихрь, сметая клочья тумана стеной стремительно накатывающейся пыли и мелких камней, сбивая с ног людей, ослепив испуганно заметавшихся лошадей, пронесся вдоль склона хребта и, отброшенный отвесной стеной гор, замыкавших с запада узкое плоскогорье, на котором остановился на ночлег отряд, как-то разом стих. Клубы желтоватой пыли медленно оседали, постепенно открывая едва различимый, словно сквозь грязное стекло, горизонт. А погодя, через какое-то никем так и не отмеченное время, в той стороне, где скрылось из глаз непонятное явление, небо полыхнуло ослепительным сполохом. Земля под ногами покачнулась, дрогнули очертания вершин сначала дальних, а потом и ближних гольцов, вода в озере вдруг стала быстро отступать от берегов, словно сливалась в какую-то огромную воронку. С крутых склонов покатились камни.

— Держать коней! — срывая голос, закричал подъесаул.

Казаки бросились ловить сначала сбившихся в испуганную кучу, а потом внезапно помчавшихся по самому краю обрыва лошадей. Земля снова, на этот раз гораздо сильнее, качнулась под ногами. Взрывающийся грохот падающих, катящихся, сползающих со склонов гор камней, заглушил крики людей и ржание лошадей. Клубы густой пыли огромной накатывающейся на плоскогорье осыпи превратили раннее утро в непроглядный сумрак, сквозь который долго не могли пробиться лучи все выше всползающего над замутившимся горизонтом солнца. Послышался чей-то долгий болезненный стон, наступила тишина. И была она для немногих оставшихся в живых едва ли не страшнее недавнего грохота камней и гула качавшейся под ногами земли…

Многие наблюдатели и последующие исследователи отмечали, что падение Тунгусского метеорита вызвало в Восточной Сибири землетрясения, одно из которых, особенно сильное, случилось в районе мощного тектонического разлома в среднем течении Витима, на южном склоне Северо-Муйского хребта. Ученые потом оценили его силу не меньше одиннадцати баллов. Считалось, что непосредственных свидетелей этих мощных толчков не было. Эвенки и орочоны, коренные обитатели этих мест, гонимые неведомым предчувствием и страхом, заранее откочевали из этого района и лишь несколько лет спустя, снова оказавшись в этих местах, заметили резко изменившийся рисунок памятного им рельефа. С их слов записано, что «однако, совсем другие горы стали». После чего они снова откочевали на восток, в места столь же таинственные и в то время еще совсем неисследованные.

* * *

С трудом выкарабкиваясь из тяжелого беспамятства, Василий попытался открыть глаза. Удалось не сразу. Даже малейшее движение век вызвало резкую головную боль и тошноту, отозвавшуюся внутри болезненным спазмом. Едва удержавшись от рвотного позыва и сдержав невольный стон, он по частям, словно вспоминая, стал возвращать в сознание ощущение остального тела, которое поначалу заслоняла обжигающая боль в левом предплечье.

«Значит, ранен, не убит», — сформировалась наконец первая мысль. Вслед за нею стали складываться другие: «Почему не убили? Бросили или держат под прицелом? Дать знать, что живой или продолжать лежать, как лежу? Если только ранили, почему не могу пошевелить ни рукой, ни ногой?»

Скоро короткими вспышками стали прорываться сквозь отступающую боль непонятные звуки — не то гул мотора, не то хриплый кашляющий смех, не то вой и свист, разрываемый стремительным движением воздуха.

«Упаковали сволочи!» — догадался, пытаясь пошевелить сначала руками, потом ногами. Чуть шевельнулись только пальцы на правой руке.

«Мертвого не стали бы связывать, — промелькнуло успокаивающее соображение, тут же подкрепленное следующим: — Если бы серьезно ранили, тоже бы не стали. Открывать глаза или нет? А если следят? Может, лучше оставаться убитым?»

«В случае, если влипните, не спешите выдавать противнику свое состояние, — вспомнилось наставление старлея. — Пусть думает, что вы намного слабее, чем есть на самом деле». Да вот только вопрос, каков же он сейчас на самом деле?

«Кажется, начинаю маленько соображать, — попытался обобщить сменяющие друг друга вопросы. — Значит, все-таки живой…»

И вдруг новой полыхнувшей болью обожгло воспоминание: «Любаша!»

Забыв про осторожность, чуть повернул голову и сначала долго не мог понять, что загораживает пространство, которое должен был разглядеть с трудом приоткрывшийся глаз. Наконец догадался — лежит на рифленом подрагивающем полу, а перед самым лицом грудой свалены туго набитые рюкзаки. Чтобы разглядеть, что за ними, надо приподнять голову выше или даже сесть. Вот только хватит ли на это сил?

Постепенно разобрался в звуках. Все знакомо до мелочей, не раз и не два приходилось слышать: вертолет еще на земле, готовится к взлету, но винт пока еще запущен на холостой, заканчивается спешная погрузка. Передвигают в конец салона что-то тяжелое, громко переговариваются.

— Загружаемся, как на Северный полюс, — раздался совсем близко незнакомый начальственный голос. — Зимовать, что ль, собрались?

— Идешь в тайгу на день, бери припас на неделю.

Скрипучий голос Шабалина он узнал сразу.

— А если на неделю, то набирай на месяц? — насмешливо поинтересовался начальственный голос.

— Вроде того. Тайга дураков не уважает. Еще неизвестно, как карта ляжет.

— Хорошо ляжет, батец. Все тузы в загашнике. И дама бубновая в прикупе.

Этот голос он тоже узнал. Артист в своем репертуаре, заражает оптимизмом не столько окружающих, сколько самого себя. Нахален, как росомаха, но трусоват. «Что не всегда хорошо — от трусости может на рожон полезть. Прошлый раз даже за ствол схватился. Со страху мог и пальнуть. Ситуевина, кажется, проясняется. Готовятся к вылету и меня с собой прихватили. Значит, зачем-то я им нужен. Первым делом надо выяснить, где Любаша, а потом будем посмотреть. По обстоятельствам. Пора вроде в себя приходить для дальнейших уточнений, что, к чему и как».

— Как там наш спецгруз? Что-то долговато он в бессознанке.

— Я когда такую порцию амурскому тигру в ляжку засадил, он часа три в отключке кантовался. А когда очухался, еще часов пять-шесть, как лох обкуренный, кайф ловил. За ухом чесали, за хвост тянули — полный абзац. Смеху было. Хозяин тайги, как котяра позорный. Дурней пьяного ежика.

— Не загнется?

— Не должен. К вечеру отойдет. Федька, глянь, как он.

Кто-то подошел и присел рядом на корточки. Василий открыл глаза и встретился взглядом с Федькой Оборотовым. Тот испуганно отшатнулся, но тут же расплылся в дурацкой улыбке, обнажив прокуренные кривые зубы, и дурашливо завопил: — А я такой счастливый, как айсберг в океане…

— Чего базлаешь, придурок? Слуха нет, а орешь, как Попандопуло, — возмутился Домнич.

— Глядит!

— Отвали. Рано ему еще глядеть. Пусть кемарит, пока не взлетим.

— Котяра амурский тоже, между прочим, через три часа одним глазом глядеть стал. Только без всякого понятия об окружающей действительности, — решил прояснить ситуацию с Василием еще один из проценковских братков. И, немного помолчав, добавил, явно кого-то успокаивая: — Он сейчас вроде как после операции по удалению жизненно важного органа. Сам себя не видит. Будем посмотреть, как выгребать будет. Были отрицательные примеры.

— Как бы не сдурел от перемены декораций, — неожиданно для самого себя озаботился Домнич. — В «Севастопольском вальсе» как-то помощник режиссера акты по пьяни перепутал. Вызывает приму на сцену, та выпархивает в полной боевой готовности, а там не то война, не то матросы палубу драят. Нет бы смыться потихоньку, торчит, как дура, посреди сцены, под ногами путается. Так у ней по такому случаю истерика на два месяца. Шесть спектаклей отменили.

— Командир, когда взлетаем? — перебил Домнича начальственный голос. — Спецгруз требует срочной доставки на место. В случае задержки возможны непредвиденные осложнения.

— Минут через пять-десять облачность по хребтику скинут. Сразу снимемся, — отозвался из командирской кабины голос пилота.

— Да не будет, шеф, никаких осложнений. Мужик в железной отключке. Можно хоть сейчас распаковывать. Беру на себя полную ответственность.

«Раз хребтик, значит, на наш участок летят. Ну, пока они мне Любашу в целости и сохранности не предоставят, хрен им, а не полет по намеченному маршруту».

Собрав силы, он осторожно подогнул ноги и сильным толчком от пола попытался сесть. Попытка удалась лишь наполовину. Привалившись к груде рюкзаков, он резко выпрямил ноги, подсекая все еще сидящего перед ним на корточках Федора. Боковым зрением уловил, как несколько сидящих фигур вскочили на ноги.

— Полет отменяется, — прохрипел он, пытаясь сесть поудобнее.

Из всех находящихся в салоне Ми-восьмого сидеть остались лишь Проценко, Шабалин и сладко посапывающий Чикин — утомился за прошедшую ночь. К тому же крепенько приложился к дорогому марочному коньяку по случаю успешно проведенной операции. Остальные вскочили на ноги. Домнич на всякий случай отступил к выходу, а Федька откатился в самый хвост вертолета.

— Вот тебе и тигра амурская, — наставительно попенял кому-то Шабалин. — Почеши ему за ухом. Только смотри, чтобы он тебе хвост не выдернул.

Разглядев, что пленник по-прежнему связан и беспомощен, остальные успокоились и расселись по местам в ожидании взлета.

— Действительно, любопытный экземпляр, — ни к кому не обращаясь, процедил Проценко и наклонился, внимательно вглядываясь в Василия. До сих пор у него не было возможности разглядеть его. Встретив ненавидящий взгляд пленника, выпрямился и приказал: — Развяжите!

— Я бы не рисковал, шеф, — неуверенно возразил один из его подручных, только что ручавшийся за полную беспомощность связанного по рукам и ногам Василия.

— Ты же мне только что полную гарантию сулил, — зло процедил Проценко. — Вот и ответишь по полной в случае чего. Развязать, я сказал!

Выглянувший на шум из кабины второй пилот, увидев, что все сидят на своих местах, поднял трап и захлопнул дверь, коротко бросив сидевшему у входа Домничу: — Все оʼкэй! Взлетаем.

— Будь, как вольный ветер, — устало махнул рукой Домнич. — Осторожней на поворотах.

Вертолет затрясся предвзлетной дрожью и медленно, словно нехотя, оторвался от земли.

Один из проценковских подручных, несколько минут назад похвалявшийся своим бесцеремонным обращением с усыпленным амурским тигром, нехотя направился к Василию и стал распутывать веревки, крепко спеленавшие ноги пленника. Василий закрыл глаза, чтобы ненароком не выдать блеснувшую в них радость, и ослабил напрягшиеся мускулы, демонстрируя накатившее после неудачной попытки освобождения безволие.

— Руки развяжи! — приказал Проценко. — Не полный же он идиот играть шестерками против тузов. Да еще когда наш расклад. Так, что ли, господин начальник? — спросил он сидевшего рядом с ним Домнича.

— Что имеется в виду? — рассеянно спросил тот, глядя с явным неодобрением, как освобождаются от пут руки Василия.

— Имеется в виду, что если ваш местный супермен не дебил, то должен осознать свою полную зависимость от обстоятельств. Имеется в виду не то, что он один, а нас много, а то, что его симпатичная пассия… Забыл, как ее?

— Любка Бузова, — нехотя подсказал Домнич. — Этой рыжей шалаве теперь за поджег такой срок намотают, мало не покажется.

— Насчет срока, это как суд решит. Не исключено, что отыщутся смягчающие обстоятельства. А вот то, что ее доверили охранять… Как его?

— Юрке Бондарю.

— Вот именно. Он, кажется, ее бывший?

— Ну.

— Очень неосторожное решение. Он мне показался не вполне адекватным, после этого ужасного пожара. У него ведь теперь ни кола, ни двора, кажется? Как бы он с ней чего-нибудь с горя не учинил.

— Купил дуду на свою беду, — неожиданно встрял в разговор Шабалин. — Говорили ему, дураку: не своей смертью помрешь, коли бабу не по силам берешь. Я, говорит, и себя, и ее кончу, если назад не вернется.

— Куда возвращаться-то? — хохотнул Домнич. — Слегка погреться у чужого огня, жаль, нету сердца, что полюбит ея. А ее любовь везут сейчас в неизвестном направлении. Ха-ха-ха… Сюжет спектакля разворачивается к окончательному финалу.

Василий низко опустил голову, стараясь скрыть невольную радость при известии, что с Любашей все в порядке. «Это теперь уже другое дело, господа-товарищи. Вы мне не только руки-ноги развязали. Вы мне теперь полную свободу действий предоставили. Надо только разузнать побольше, какого им хрена от меня надо?»

Тошнота не проходила, голова раскалывалась от боли, и в полном несогласии с таким состоянием необычайно обострились все чувства — слух, обоняние, ощущение каждой клеточки постепенно наливающегося силой тела. Вот только зрение подвело — перед глазами все еще плыло и двоилось. Ориентироваться в тесном пространстве вертолета, кто есть кто и кто где, было пока трудновато. Приходилось определяться по звуку.

— Хлебни! — прямо к его лицу протянул фляжку Проценко.

Василий зашарил рукой мимо фляжки, сжал пальцами пустоту. Потом, утрируя свой промах, снова зашарил перед собой, пока не наткнулся на фляжку тыльной стороной ладони.

— Он теперь, шеф, рот свой не найдет. Зря ценный продукт израсходуете, — воспрянул духом скисший было охотник на тигра.

Но Василий уже уцепил фляжку, хотя ко рту пока не тянул, держал в опущенной руке, словно без сил.

— Понимаешь хоть, где ты и кто мы? — склонившись к Василию, прокричал Проценко.

— «Не реагируй!» — приказал себе Василий и неожиданно для окружающих поднял голову и улыбнулся, вспомнив рассказ про находившегося в кайфе тигра.

Эта улыбка почему-то сразу всех успокоила и даже развеселила.

— Как из бяки сделать каку,

Чтобы все сложилось в цвет?

Приходите, есть рецепт, —

дурашливо ухмыляясь, продекламировал Домнич и подмигнул Федьке Оборотову: — Федька, наливай! Чтобы Василию Михайловичу одному не скучно было опохмеляться. Мизансцена убойной силы — пьем на брудершафт с главным противником благополучного финала.

Федька с готовностью выудил откуда-то бутылку, но споткнулся о суровый взгляд Шабалина.

— Загодя похваляться — без штанов остаться. У него теперь, может, вовсе память отшибло. Не то что верхонку, самого себя в тайге не сыщет.

У Василия даже дыхание перехватило. Про верхонку, кроме матери, Виталия и Мишки, никто не знал.

«Теперь-то уж без вариантов, откуда гнилым душком тянет. Заложил брательник ради собственной спокойной жизни. Да только не будет она у него спокойной, нипочем не будет. Теперь ясно, за какой нуждой они меня приловили. Ладно, будем посмотреть, чем дело кончится, чем сердце успокоится».

Василий, сделав вид, что хочет подняться, неловко завалился набок, не выпуская, впрочем, проценковскую фляжку. Лежа, не отвинтив крышку, попытался сделать глоток. Проценко наклонился к нему, забрал фляжку и, подав руку, помог подняться.

— Подвинься! — приказал сидящему рядом Домничу.

Василий тяжело плюхнулся на освободившееся место и извиняюще улыбнулся сидящему напротив Шабалину.

— Говорил тебе: приходи, по-хорошему все сладим. Так на подвиги дурака потянуло. Кому лучше от этого получилось? Смотреть тошно. Тьфу! — громко, как несмышленышу, прокричал Шабалин, глядя на по-прежнему улыбающегося Василия.

— Между прочим, правильно говорит старик, — с неожиданным напором, словно отыскав в словах Шабалина заинтересовавшую его тему, обращаясь ко всем находившимся в вертолете, громко заговорил Проценко. — Именно по-хорошему! По-умному, по-хорошему, без ущерба для каждой из сторон. Всегда можно договориться, если внимательно подумать над происходящим. А как только мы начинаем толкаться, мешать друг другу, тогда и начинаются неприятности. Зачем, спрашивается, стрелять, поджигать дома, угрожать? Всегда можно найти выход даже из самого трудного положения. Согласен? — обратился он к Василию.

Василий согласно кивнул и потянул фляжку из рук Проценко. Тот сам отвернул пробку и лишь после этого уступил фляжку. Василий сделал большой глоток и закашлялся, всем своим видом показывая, что ему стало хуже. Проценко несколько раз сильно ударил его по спине и продолжил свои рассуждения, адресуясь теперь почему-то к недовольно скривившемуся Домничу, о колено которого одной рукой оперся Василий.

— Все ваши прежние внутренние разногласия, если хорошенько подумать, яйца выеденного не стоят. Живете на отшибе, все всё друг о друге знаете. Тайга большая, места каждому на его век с лихвой хватит. Спрашивается, зачем толкаться?

— Не согласен, — сказал Домнич и столкнул руку Василия со своего колена. — Существует либретто, роли расписаны, идет репетиция. Так нет, появляется какой-то козел и начинает кукарекать. Все, пипец! Никакого нормального произведения искусства мы уже не имеем. Имеем полный бардак. Поэтому, как режиссер, я вынужден принимать меры.

— Козлы не кукарекают, — с трудом выговорил Василий.

— Правильно, — поддержал его Проценко. — А ты не режиссер. И никогда им не будешь, если не научишься правильно ориентироваться в обстоятельствах.

— У верхогляда завсегда ноги болят, — вмешался Шабалин.

— Не понял, батец, — вскинулся Домнич. — Что имеется в виду?

— Спотыкается часто, — объяснил Шабалин. И добавил: — На одном гвозде все не повесишь.

— Я на ваш народный фольклор давно уже все повесил и думать позабыл, — огрызнулся Домнич. — Еще будем посмотреть, что у нас из этой трагикомедии получится. Слишком большой список действующих лиц. В том числе нежелательных, — покосился он в сторону спящего Чикина и снова оттолкнул руку опершегося на его колено Василия…

— Давай без нервов! — посуровел голос Проценко. — Кто мне только что про закон тайги говорил? Идешь в тайгу на день — бери запас на неделю.

— А то и на две, — поддержал его Федька Оборотов.

— Как бы нам с этим запасом на первом повороте не загнуться, — проворчал Домнич.

— Что-то наш народный режиссер сегодня не в духе, — с явным неодобрением констатировал Проценко. — Заражает коллектив пессимизмом. Утром вроде все было наоборот.

— Творческое предчувствие, — все больше заводился Домнич. — Некоторым для понимания малодоступное.

— А ты не стесняйся, поделись, — выдержав паузу, попросил Проценко. — Оценим коллективно твое предчувствие. Сделаем совместные выводы. — Он даже наклонился, заглядывая в глаза Домничу. — Давай, давай, не стесняйся. Может, среди нас тоже творческие личности отыщутся.

— Козлы не кукарекают, — словно в забытьи, снова выдал Василий, и, воспользовавшись не то нырком, не то разворотом вертолета, сполз с сиденья на пол. Оттуда было легче дотянуться до зажатого между ног одного из проценковских боевиков «калаша», который он высмотрел, едва начав приходить в себя.

— Закукарекают, если жить хотят, — все больше заводился Домнич, раздраженный близостью освобожденного от пут Василия и неуместными, как ему казалось, проценковскими замечаниями. — Как говорила классик международного интернационализма: «Лучше умереть стоя». А еще лучше — вообще не умирать. Так мужики? А вообще — «разговор на эту тему портит нервную систему», что перед премьерой крайне нежелательно.

— Правильно! — согласился Проценко. — Я о том же. Нервы надо беречь.

В это время распахнулась дверь пилотской кабины, и выглянувший второй пилот стал показывать пальцем вниз.

— На посадку, что ли? — посмотрев на часы, удивился Проценко. — Говорили, час лету, а еще и половины не набежало.

— Интересная мизансцена, — прильнув к грязному стеклу иллюминатора, прокомментировал Домнич и заорал пилоту: — Давай еще на один круг! И понижей! Треба разжувати… Давай, давай! — И отодвинув ногой окончательно расположившегося на полу Василия, направился к пилотской кабине.

— Чего там? — недовольно проворчал Шабалин.

— Интересная режиссерская находка. Причем в местах, где ничего подобного быть не должно. Тем не менее имеет место быть. Ежели, конечно, не показалось. Что в этих местах тоже иногда случается.

Вертолет чуть завалился набок, выполняя разворот. Почти все, кроме Василия и спящего Чикина, прижались лбами к иллюминаторам. Василий, воспользовавшись непонятной для него заинтересованностью своих похитителей, придвинулся почти вплотную к забывшему про автомат охраннику.

— Карамболина, Карамболета, — продолжал комментировать увиденное явно повеселевший Домнич. — Неожиданная находка всегда кстати, даже во время премьеры.

— Ты это про ту лодку? — тоже что-то разглядев внизу, заинтересовался Проценко. — А говорили, летом в тайге ни живой души.

— В том-то и дело, — радовался Домнич. — А данный водоем здешний народ вообще по кругу на цырлах обходит.

— Выходит, не все обходят, — изрек наконец Шабалин, тоже приложившийся лбом к стеклу иллюминатора. — Скажи, чтоб еще понижей взяли.

Домнич сунулся в пилотскую кабину, что-то стал объяснять, и вертолет заложил еще один круг, снижаясь к поверхности довольно обширного, вытянутого в длину озера, берега которого густо поросли нетронутой вековой тайгой. Теперь уже отчетливо можно было разглядеть моторку с одинокой фигуркой на корме у мотора. Лодка была почти неподвижна, несмотря на то что сидевший в ней человек пытался небольшим веслом направить ее к берегу. Солнечные лучи из-за вершин огромных елей и яркие блики на воде ослепили было смотревших, скрыв на время и лодку, и зарябившую от винта черную воду. Совсем близко замелькали вершины елей, перекосился горизонт — вертолет пошел на новый круг, подчиняясь крику и жестам просунувшегося в кабину Домнича.

— На хрен она тебе сдалась, эта лодка? — спросил Проценко. — Узнал, что ль, кого?

— Вроде баба какая-то, — подал голос один из проценковских боевиков.

— Не какая-то, а вполне конкретный экземпляр, — продолжал радоваться Домнич. — Заполучив который одерживаем полную и безоговорочную победу на пути к нашей конечной цели.

Василий оцепенел, демонстрируя не то потерю сознания, не то полную прострацию, которая вроде бы должна наступить после обжигающего глотка неизвестного ему напитка. Услышав, что в лодке, возможно, женщина, задохнулся от мысли: «Любаша!» Но тут же отмел: «Исключено. В поселке она и вроде как под арестом. Кто тогда? Неужели…?»

К горлу подкатил комок. Василий был уверен, что догадался.

— Артист вроде сказал, что озеро по кругу обходят, боятся. Значит, Убиенка! Тут и думать нечего. Олег говорил, она от него убежала. Салага недотепанный. Врезать надо было для просветления соображения. Бедная девчонка. Она же вторую ночь тут колотится. Почему таким светлым, ни в чем ни перед кем не виноватым не везет? Надо нашего попа поспрашать. Несправедливо? Еще как несправедливо. А если несправедливо, надо менять ситуацию. Какого хрена они над ней зависли? Надо линять. Калаш, можно считать, мой. Так что будем сейчас посмотреть. Чего ее сюда-то занесло? Дурное место. Очень даже. Батя в свое время тоже его обходил. Главное, успеть дверь открыть, пока эта шобла не очухалась. Это уж как повезет. Ну, гражданин поп, помолись за везуху раба Божьего Васьки Боковикова. Она ему сейчас будет во как нужна.

Он чуть приподнял голову, оценивая расстояние и объем обстановки, левой полусогнутой ногой уперся в какую-то опору и уже приготовился было к рывку, но разглядев, что происходило, напротив, рядом с кабиной летунов, замер и даже задержал дыхание. Домнич и второй пилот сами открывали входную дверь.

Показывая второму пилоту, вернувшемуся в кабину: ниже, ниже, Домнич высунулся наружу и, удостоверившись наконец в своей догадке, заорал что было сил на известный опереточный мотив:

— Безусловно, кое-что, хоть и немного

С той поры, как существует белый свет,

До сих пор зависит многое от Бога,

Несмотря на то, что Бога нет…

Есть Бог! Е-есть!

Вертолет завис прямо над лодкой, взбаламутив винтами зеркальную до того воду озера.

— Она, что ль? — приподнялся со своего места Шабалин, желая убедиться в свалившемся вроде бы ниоткуда везении.

Узнав кричавшего, Маша отбросила единственное весло, дотянулась до лежавшего на дне лодки ружья и вскинула его к плечу.

— Война и мир! — кричал Домнич. — Лично мы за мир во всем мире! Да она стрелять не умеет, — успокоил он пытавшегося оттянуть его в сторону от открытой двери одного из проценковских боевиков. — Она же дурка, сама себя пугает.

Раздался неслышный в вертолете выстрел и лучший, по словам Проценко, стрелок из его наймитов, согнувшись, вывалился в проем двери. Все на несколько секунд замерли, пытаясь осознать случившееся, а потом, как по команде, поднялись со своих мест, не отрывая глаз от отползавшего от проема Домнича. Вместе со всеми поднялся и Василий. Неуловимым ударом обездвижил стоявшего рядом боевика, подхватил одной рукой его автомат, другой зажал под мышкой голову поднимавшегося с четверенек Домнича и вместе с ним вывалился из вертолета. Внизу раздался второй выстрел. Неизвестно куда попала вторая пуля, но как-то сразу сбился ритм до этого ровно работающего двигателя.

— С-сука! — прошипел до неузнаваемости изменившийся в лице Проценко и, рванувшись к кабине вертолетчиков, что было сил заорал: — К берегу давай! К берегу, мать твою!

Проснувшийся от крика и вертевший туда-сюда головой, ничего не понимающий спросонья, Чикин разглядел наконец, что в вертолете почему-то отсутствуют Домнич и лежавший у его ног на полу спеленатый Василий Боковиков, уцепил пятившегося от раскрытой двери Федьку Оборотова, спросил:

— По какому поводу паника? Прилетели?

— Кто прилетел, а кто залетел, — прохрипел Федька и, освободившись от хватки Чикина, плюхнулся на груду рюкзаков и замер, обхватив голову руками.

Вертолет нехорошо затрясло, и он боком потянул в сторону берега. В проеме двери совсем близко замелькали вершины столетних елей. Несколько мгновений винт почти бесшумно вращался по инерции. Лица людей до одинаковости смазало предчувствие неминуемого падения. Проценко, которого наклон вертолета отбросил почти на середину салона, вцепился в какой-то свисающий сверху трос и неожиданно для самого себя перекрестился. Шабалин, закрыв глаза, проворчал:

— Развязал на свою погибель…

В это мгновение двигатель снова врубился, вертолет выравнялся и, набирая высоту, потянул по направлению к дальнему концу озера, где среди сплошной стены деревьев обозначилась овальная прогалина около не то вытекающей, не то впадающей в озеро небольшой речушки.

— Не долетим! — крикнул из кабины второй пилот. — Бак пробила. Будем садиться. Если повезет…

Вертолет завис над прогалиной и стал медленно опускаться на заросшую высокой травой землю.

* * *

Под водой Василий оттолкнул от себя Домнича и, загребая одной рукой, вынырнул на поверхность. Вынырнул близко от лодки. Ледяная вода как-то сразу вернула его к жизни. Главное — вернула прежнее отчетливое, почти стереоскопическое зрение, так необходимое на охоте и в бою и которое не раз выручало его в самых критических ситуациях. Разглядев целящуюся в него Машу, он понял, что вот-вот может раздасться выстрел, но в это время вынырнувший неподалеку и сразу заоравший благим матом Домнич отвлек ее внимание.

— Ты что делаешь, гад?! Совсем уже! — захлебываясь и отплевываясь, кричал колотивший руками по воде Домнич. — Мужики вас сейчас убивать будут. В сапогах не доплыву… Мы тебя спасать, а ты стрелять… Теперь без всякого снисхождения… Помогайте, гады, а то так здесь и сдохнете!

— Лично я против тебе помогать! — крикнул Василий, подплывая к лодке и хватаясь за борт. — Пристрелить — тоже против, хотя очень хочется.

Повернул голову к Маше и тихо, чтобы слышала только она, сказал:

— Отец не одобрит, если узнает. Его судить надо.

— Почему ты с ними? — спросила Маша, не опуская ружья.

— А ты его спроси, — снова в полный голос стал объяснять Василий. — Подстрелили в спину какой-то пакостью, вырубили, связали, на борт и на Дальний лететь нацелились. Пришлось принимать срочные меры. А тут ты. Мать сказала, если с тобой что случится, она всех своими руками… Полностью ее поддерживаю в настоящем случае. Что, мотор отказал?

— Ага. — Из глаз Маши наконец потекли слезы.

— Место тут, девочка, такое. Все что угодно отказать может. Слышишь, керосинка ихняя тоже «зачихала». А я уже к бою приготовился, «калаш» у них реквизировал на случай самообороны.

Он закинул в лодку автомат, подтянувшись, перевалился через борт и сразу же сел на скамью, провожая взглядом потянувший к берегу вертолет.

— Интересно, куда это они? Наплевали и забыли? Или устраивать пикник на лоне природы? — поинтересовался он у подплывшего и ухватившегося за лодку Домнича.

— Будет вам пикник, будет и какава. Мало не покажется, — пообещал отплевывающийся, вконец обессилевший Домнич. — Развернутся только.

— Неверно оцениваете обстановку, гражданин местный начальник. На посадку они пошли. Судя по всему, на вынужденную. Твоя работа? — улыбнувшись, спросил он Машу.

— Я, чтобы улетели. В хвост…

— Молоток! Как бы сказал наш старлей: «выстрел ценою в несколько жизней». Имеется в виду, твоя и моя. А там будем поглядеть.

Он подобрался к мотору, жестом попросил Машу пересесть, снял с мотора капот и, рассматривая его внутренности, стал вразумлять вцепившегося в борт мертвой хваткой Домнича:

— А ты, если пожить еще маленько желается, крепче держись. В лодке твои сапоги не поместятся, перевернемся еще. До берега тебя подгребем. А там хочешь — сиди, хочешь — бреди в направлении, где они приземлились. Говорят, места тут такие, не разбираются, кто плохой, кто хороший. Вот, спрашивается, какого хрена… Извини, Маша. Какого он черта лысого забарахлил? На вид все в порядке. С бензином как?

— Полный, — всхлипнула Маша.

— Значит, должен!

Он нахлобучил на мотор крышку, саданул по ней кулаком и рванул шнур. Мотор нехотя уркнул, чихнул и неожиданно весело затарахтел, разворачивая неуправляемую лодку по кругу.

— Нужда заставит Богу молиться, — засмеялся Василий. — Как говорит наш батюшка, он правым в обязательном порядке помогает. Можно теперь я порулю? — спросил он заплакавшую теперь от радости Машу и, сев к мотору, направил лодку к ближайшему берегу.

— А ты, начальник, крепче держись, а то сапоги потеряешь. В тайге без сапог даже Кузя сдох.

— Какой Кузя? — всхлипывая, спросила Маша.

— Фиг его знает. Был, наверное, такой, без дела не скажут.

Лодка приткнулась к берегу.

— Выползай на сушу! — сурово приказал Василий Домничу, ощутившему наконец под ногами дно. Тот, кажется, уже понял, что немедленной смерти не последует, но в себя еще толком не пришел, продолжая надеяться не то на скорую помощь от все еще тарахтевшего вдали вертолета и его пассажиров, не то на свое наработанное годами таежной практики умение найти дорогу к какому ни на есть человеческому жилью.

— Подчиняюсь временным неблагоприятным обстоятельствам, — проворчал он, выбираясь на берег. А выбравшись и отступив подальше от воды, закричал вслед отъезжающей лодке: — А ваши перспективы — пока мы живы. Живы, живем и будем жить. В отличие от вас.

Лодка стремительно уходила к видневшимся вдали скалам. Скоро ее стало почти неслышно. Смолк и приземлившийся вертолет. Домнич некоторое время напряженно вслушивался в наступившую тишину, потом устало опустился на вывороченную ветром лесину. Но неожиданные медленные шаги и треск ветвей за спиной заставили его испуганно вскочить. Лихорадочно и не сразу отыскав под мокрой курткой ножны, он выпростал охотничий нож, пригнулся, прячась за лесиной, но, разглядев, выпрямился и расслабился. Даже заулыбался. Подволакивая раненую ногу, к нему медленно подходил выпавший из вертолета после Машиного выстрела проценковский боевик.

* * *

— Куда теперь? — спросила оживающая на глазах Маша.

— К отцу.

— В поселок — не туда. Речка там.

— Он сейчас не в поселке.

— А где?

— Знать бы, соломки бы подостлали. Места тут больно заковыристые. Спокон веку их все сторонятся. Отец вам с Олегом куда велел?

— Не знаю. Он Олегу объяснял.

— А ты, значит, решила самостоятельность проявить? В поселок собралась?

— Я бы осторожно. Очень.

— Осторожно — дело хорошее. Видишь только, как без спросу получается? От горя сбежала, да в беду попала. Я тебе напрямки, как есть. В поселке тебе пока делать нечего. Отец уже все сделал, что ты хотела.

— Все?

— Все! Полностью и досконально.

— А эти почему?

— С этими не тебе, а нам разбираться. Мне они побольше твоего задолжали. Извини, конечно, но не с твоим карабинчиком тут порядок наводить. Плохо еще, что на тебе этот гад повис, который первым оттуда спикировал.

Василий взглядом показал на небо.

— Он, правда, не совсем причем. Так ведь его никто не неволил в чужую драку лезть. Верно? Но раз решил принять участие, пусть не обижается, что прилетело.

— Он к берегу поплыл.

— Точно?

— Выбрался по-моему.

— Не показалось?

— Выбрался, выбрался.

— Это хорошо. Ничего хорошего, конечно. Они и так уже, наверное, от злости зубами скрипят. Но что живой — хорошо. Очень даже хорошо. Мы теперь сами с ними разбираться будем.

— Мы — это кто?

— Все, кто не они. Такие у нас тоже имеются.

— А как мы отца найдем, если ты говоришь, что не знаешь?

— Попросим местные окрестности подсказать. Они нам уже разок подмогли. А если серьезно — догадка имеется. Я все-таки в тайге родился, елкам молился. Разберемся и в здешней местности. Кое о чем отец твой проговорился, когда мы совместную жизненную диспозицию выясняли. Дядя Егор Рудых тоже кое на что похожее намекал. Скит тут где-то не так чтобы очень далеко приткнулся. Не то староверный, не то другой какой. С давних времен независимо существует. От здешней сегодняшней жизни — самое спасение. Думаю, отец твой временно там находится. Повидаетесь, а я потом чуток подальше подамся. Ждут меня.

— Хорошие люди?

— Хорошие. Попробуем с ними эту калинку-малинку разгрести. Воровскую, если копнуть хорошенько.

— Это они у тебя брата убили, да?

— Одного убили, у другого душу покалечили.

— Она с ними?

— Кто?

— Милиционерша. Только вид делает, что в отца влюбилась.

— И про это знаешь?

— Знаю.

— А я вот не знаю. Пока не знаю. Знаю только, что рядом с грязью чистеньким не сбережешься.

— Я ее ненавижу.

— А ты не спеши, пока окончательно не разберемся. Ты вот и в меня недавно стрельнуть хотела.

— Я вас сразу узнала. Удивилась.

— Вот и хорошо, что узнала. Нам с тобой много еще чего узнавать придется. И хорошего, и плохого. Без этого никак. Жизнь — штука заковыристая. Вроде этого водоема. Для нас с тобой на данный момент стратегического. На одном конце мы, на другом они. Поэтому мы с тобой вон в том украдистом местечке пристанем и через увал напрямки махнем. А то ты засиделась, наверное, в этом корыте. Разомнешься, сверху окрест поглядишь. Места здешние, хоть и запутанные, но красивше их, пожалуй, на всем свете не бывает.

— Красивее.

— Что?

— Красивее. Я знаю. Тоже так не раз думала.

— А у нас говорят «красивше». Что в лоб, что по лбу. Главное, что правильно. Скоро сама убедишься.

Несмотря на то что небо с севера стало затягиваться торопливыми низкими тучками, озеро на том конце, куда собирались пристать, вдруг словно разом освободилось от темной непрозрачной воды, и разбегающиеся от лодки волны осветились сверкающим разноцветьем, словно приглашая их в неведомую таинственную сказку.

— Деревня Солнца, — неожиданно сказала Маша.

— Что? — не понял Василий.

— Там должна быть деревня Солнца, — тихо, словно самой себе, сказала Маша.

* * *

Пятая ночь после неведомой катастрофы, как и сгинувшие прежние, была непривычно светла и безмолвна, но на переломе к рассвету вдруг внезапно погасло небо, растворились в сумраке окрестные вершины, скукожился почти до неприметности костер, у которого сидели без сна немногие оставшиеся в живых из прежнего казацкого конвоя люди. Осталось их всего шестеро: хорунжий Рудых, Никита, два казака, ротмистр, орочон Оро и топограф Ильин. Да еще чудом уцелевший раненый конь, которого за прошлые дни похода тщательно выхаживал Никита. Конь еще полностью не выходился, но выглядел вполне справно и перед предстоявшей дорогой его наличие сулило уходившим какое ни на есть, хотя бы и временное, вспоможение в далеком, наверняка опасном и трудном пути.

Все уже было переговорено, оговорено, решено, по возможности сделано и устроено. Поэтому сейчас все молчали, дожидаясь восхода солнца, когда намечено было отправиться в путь. Внезапно наступившая темнота спугнула сонное оцепенение.

— Небо в тумане, земля в обмане, — сказал один из казаков и подбросил в потухающий костер несколько сухих веток.

— Что, Оро, надумал наконец? — неожиданно громко спросил ротмистр сидевшего чуть в стороне от костра орочона. — С нами пойдешь или с ними сторожить остаешься? Боги твои, по-моему, успокоились. Звезды вон наконец появились. Значит, погода хорошая будет.

— Почему не будет? Здесь будет, дальше никто не знает. По сторонам смотреть надо, под ноги смотреть. Небо успокоилось, земля еще пугается маленько. Она от страха другой стала. Заблудиться можно. Помогать вам надо.

— Значит, надумал?

— Правильно, однако, думал. Вам помогать буду. Иван шибко умный. Плохого сюда не пустит. Молодой ему помогать будет, учиться у него будет. А вам назад вернуться очень надо. Чтобы золото это здесь насовсем не осталось. Плохие люди снова прийти могут.

— При Рудыхе тут плохому и часу не продержаться, — встрял второй казак. — Он не то чтобы пропало чего, ищо столько отыщет и наработает. А из Никитки такого казака состряпает — любочки мои! Родной батя вблизи не узнает.

— Так и порешили, — поднялся на ноги и перекрестился ротмистр. — Как развиднеется, трогаемся. Все, на что сил хватило, спроворили, по местам развели. Кого нашли — похоронили, кого не сыскали, гора эта им заместо памятника. Крест наш крепко стоит. Его Иван потом обиходит, чтобы издалека видно было. А перевалу здешнему на будущей карте название будет «Гиблый». Чтобы те, кто сюда еще когда придет, сторожись и поминали крестом и низким поклоном.

— Выходит, и над этим будет крест стоять? — проворчал Рудых и, отвернувшись от костра, сплюнул в сторону самого темного участка неба. — На душе муторно, что где-то рядом с нашими лежит.

— А у меня, дяденьки, мысля, что он не сгинул, а прихитрился где-нибудь, — неожиданно для всех и для самого себя заговорил Никита. — Как бы он теперя за вами следом не наладился. Вы это… стерегитесь. А то еще чего-нибудь такое удумает.

— Не по Сеньке шапка, Никита Ефимыч, — поспешил успокоить парня Ильин. — Такого, как случилось, им всем кагалом не сотворить. Природа, к счастью, пока не у них под началом. Да и никогда не будет. Мы с вами оказались свидетелями редчайшего ее явления, о котором еще долго будут вспоминать и говорить.

— Лучше вовсе такого не вспоминать, — не согласился Рудых. — Я за командира нашего природе этой ни за что не прощу. Выполним свой долг, убережем, что храним, возвернусь к людям и в церкву насовсем уйду. Буду за невинно погибших Бога молить, покоя вечного и тихого им просить. От такого чертова отребья, считай, без потерь отбились, а природа эта непотребная их безо всякой жалости приговорила. Они-то в чем перед ней виноватые?

— Как хотите, дяденьки, а только глаз у него шибко дурной. Как глянет, душа вянет, — не унимался взбудораженный и явно напуганный скорым расставанием Никита. Сколь разов он нам обещался: «попомните, все одно по-нашему будет». Здесь тоже чо-то такое вам сказывал. А я так думаю, если по-ихнему, то лучшей сразу в домовину.

— Ты это к чему завел? — недовольно спросил хорунжий. — Так спугнулся, что до сих пор отойти не можешь?

— Правда ваша, дяденька. Такой меня ужас взял, чуть про Бога не позабыл. Совсем сдурел с перепугу. Теперь никого и нипочем бояться не буду.

— Какой я тебе дяденька? Приспичит, кличь — «господин хорунжий, так, мол, и так». А лучшей попросту: «Дядя Иван, я портки со страху обмочил, дозволь на реку сбегать, честь свою в порядок привесть». Но главный мой совет тебе такой будет: про золотишко, нами схороненное, напрочь позабудь. Самому себе не говори, что и где. Проговоришься кому — на первой же сосне висеть останешься. У нас за нарушение присяги так положено.

— Так я еще присягу эту в глаза не видал.

— Повидаешь, выучишь, на всю жизнь запомнишь. Времени у нас с тобой много будет. Настоящим казаком через присягу становятся. И через дела, которые достойные, а не от жадобы и не от страха дурного. Это ты сейчас правильно обозначил — никогда, нипочем и никого казак бояться не должон. Будем теперь с тобой вот их дожидаться. Может, не так вскорости, как желается, но дождаться требуется в обязательном порядке. Иначе нам с тобой по всей строгости ответ держать придется. Правильно понимаю, ваше благородие?

— И по уставу, хорунжий Рудых, и по совести, и по строгости, конечно. Все, как положено, ты обозначил. Меня только вот нога твоя беспокоит. Управишься?

— Не извольте беспокоиться. Меня Никита Ефимыч лучшей любого лекаря обиходит. Конягу куда как с добром выходил. У нас говорят — лучшей хромать, чем сиднем сидеть. Дело лечит, безделье калечит. Проводим вас и за свои работы примемся. С этого крутяка на ту сторону спустимся, избушку какую ни на есть срубим. А золотишко пускай здесь дожидается. Без нас его никакая холера не отыщет. Вы, главное, наше расположение правильно укажите. А то и сами возвращайтесь. С вами у нас полное доверие будет, что все как надо пошло. Укараулим, ваше благородие, не сомневайтесь.

И снова все надолго замолчали в ожидании скорого прощания, сулящего им новые испытания, вряд ли более щадящие, чем те, которые за последнее время выпадали на их долю одно за другим, которые и теперь не сулили им ни скорого прекращения, ни желательного благополучного исхода.

Зарозовевшее на востоке небо скоро обозначило ближний полукруг острых вершин. Затем осветился пугающий провал покалеченной землетрясением седловины перевала. Чуть позднее из-за темного еще отрога хребта стало осторожно выкарабкиваться смазанное клочьями белесого тумана солнце. Только тогда все, как по команде, поднялись на ноги, молча стали разбирать и пристраивать приготовленный, необходимый в неведомой дороге груз. Непосильный для человека погрузили на единственного коня, остальное разбирали по возможным каждому силам. Много груза осталось на долю остающихся хорунжего и Никиты. Когда обозначилась полная готовность, все, кроме Оро, встали в ряд и перекрестились.

— В день суда Страшного, Господи, пусть вся милость твоя за жизнь сотворенную и сохраненную соберется в чашу единую и на весах твоих взвесится. Правый да спасется, поскольку добро самое большое худо всегда перевесит и выправит, — громко и отчетливо проговорил Иван Рудых слова собственной сочиненной молитвы. А Никита стал на колени перед уходящими и поклонился им до земли.

Наконец, тронулись. Сначала сверху было хорошо видно, как маленький отряд медленно спускается в неведомую и пока невидную из-за дальности и оседающего тумана долину. Скоро и люди затерялись в этом тумане.

— Ну что, паря, у нас с тобой время тепереча не казенное, свое. А свое чем полнее употребишь, то и дела складнее для пользы пойдут. Давай и мы загружаться. Озеро отседова непонятно куда провалилось, а без воды нам тут долго не протянуть. Речушку внизу хорошо помнишь?

— Хорошо, дядя Иван.

— Вот там и обоснуемся.

Тяжело припадая на поврежденную при камнепаде ногу, хорунжий подошел к куче оставшегося груза, выпростал из-под конского потника тяжелое зверовое ружье, закинул его за спину, выбрал тюк по силам, попросил Никиту: — Ну-ка, подмогни!

— Вам с больной ногой несподручно будет, дяденька. Я все это бегом перетаскаю, оглянуться не поспеете.

— Я тебе уже сказывал — дяденек тут не имеется, а хорунжию Ивану Рудых обузой для рядового состава становиться негоже. Подсоби и сам загружайся, на сколь сил наскребешь.

— Вопрос у меня, дядя хорунжий, имеется.

— Давай свой вопрос.

— Коняги наши, которые уцелели и со страху невесть куда подались, так и пропадут теперь?

— Понятное дело, с чего ты их поминаешь. Нам бы одного из них изловить, куда как с добром. За день бы все перетаскали. Я тебе, паря, так скажу: коняга — животина по-своему очень даже неглупая. Конечно, ежели попрет наугад без толку, куда глаза глядят, ничего у нее хорошего не сложится. Пропадет. Оглядится, что, как, куда и зачем, подумает хорошенько, к людям поближей подастся.

— К нам?

— А мы с тобой не люди, что ли? Костер складем, кулеш заварим, рыбы наловим, избушку срубим. Полноценное жизненное основание у нас получится. Загружайся давай, а я из-за хроматы своей помаленьку вперед подамся. Место выгляжу, зверя какого ни есть скараулю. По реке их завсегда богато шарашится. Есть, пить и зверю охота. Особо после страсти такой, которая невесть за что нас тут пристигла.

— А я тальменя словлю. Прошлый раз такого здоровущего видал.

— И то ладно. С Богом, что ль!

Сторожко и тяжело ступая на покалеченную ногу, Иван стал медленно спускаться в распадок, по дну которого прорывалась к далекому Угрюму бурная горная речушка.

* * *

Распугав кур и развесив клубы пыли по всей улице, милицейский «уазик» затормозил у ворот дома Зарубина. Торопливо выскочившая из него Надежда Домнич сначала попыталась открыть запертую калитку, а затем изо всех сил стала стучать в ворота. Не открывали долго, а когда наконец калитка открылась, за ней с карабином в руках обозначился Тельминов.

— По какому поводу шурум-бурум? — поинтересовался он, загораживая дорогу попытавшейся войти Надежде. — В доме, кроме Аграфены и меня, ни живой души. Аграфена без памяти лежит. Сволота эта донесла, что Ваську подстрелили. Я ей объясняю — сознательная провокация. На испуг берут. С целью посеять панику и лишить сопротивления. Так она то мне верит, то гаду этому. Брательник еще называется. Так что ежели ты за мной, мне отходить надолго от нее очень даже нежелательно.

— Передай, живой Василий. Был частично пострадавший, но живой. Подробностей пока не знаю. По рации сообщили, с моим дураком на Убиенке из вертолета выпали. С вертолетом авария какая-то. Тоже на Убиенке. Сейчас будем организовывать людей на спасение. Там все эти — Чикин, батя, приезжие. Так что я теперь здесь оставшаяся верховная власть.

— Куда выпал-то?

— Вроде в озеро. Связь плохая, не разобрать было.

— В озеро — это хорошо. Выплывет в обязательном порядке. Насчет твоего козла не уверен. А в аварии которые — живые?

— Раз сообщают, значит, живые. Спасать их надо.

— Может, это… Не стоит. Раз живые — сами выберутся. А ты, если власть, лучше разберись, что здесь к чему, пока поздно не стало. Народ сейчас очень даже недоволен. В подавляющем большинстве. Вот зачем, объясни, если ты тоже власть, попа нашего с Сергуней под арест упекли? Кандея похоронить как положено не даете. Родственники очень даже переживают по этому поводу. Любаша в пожаре сгибла, а вы, какая причина, даже не чешитесь. Власть должна меры против всего этого бардака принимать. А этих, если спасете, по-новой все начнется.

— Заткнись, а! Чересчур умный стал после психушки. Я зачем сюда к вам? Держи ключи. Выручай своего батюшку, пусть идет Кандея отпевает. Родственники там сейчас действительно голос повышают. Особенно Марья твоя старается, хотя он ей даже не седьмая вода на киселе. И насчет тебя разоряется, чтобы снова тебя в психушку. Все понял?

— Насчет Марьи давно все понял. А вот насчет тебя большие сомнения. Ты вроде к товарищу Зарубину симпатию проявляла?

— Не твое собачье дело. И так не знаешь, за какой конец хвататься, чтобы на дне не оказаться.

— Ты не хватайся, ты меры принимай, пока не поздно. А то тут такое закрутится. Государственный переворот в рамках отдельно взятого таежного района. Имеешь возможность предотвратить.

— Да пошел ты! — в сердцах оборвала его Надежда. Заскочила в машину. — Поехали! — приказала клевавшему носом шоферу.

— Куда теперь? — недовольно поинтересовался тот.

— Знать бы. Давай к старшему Боковикову. Интересно, откуда он недостоверные сведения получает.

— Так он вроде в тайгу наладился. Видели его.

— Вот и уточним — вроде или не вроде. Поехали!

Уазик развернулся и, нещадно напылив, скрылся в конце улицы.

* * *

Бондарь, сложив на грядку ружье и пакеты с едой, долго возился с наружным замком на двери своей чудом уцелевшей во время пожара баньки. Справившись наконец и подобрав принесенное, боком протиснулся в предбанник. Дверь за собой не закрыл, был уверен, что Любаша еще в отключке. Как уверил его один из проценковских кадров: «Бессознанка у нее часов на восемь, не меньше. А пока полностью очухается, еще столько же натикает. Миорексант — штука серьезная, ошибок не бывает. Можешь за это время все, что тебе желается, в качестве законного супруга с ней производить. Не переусердствуй только. Поскольку находится под следствием и должна будет дать показания. Поинтересуйся, кстати, куда она с этим суперменом рванула поутрянке в полном охотничьем обмундировании?»

Обернувшись к лавке, на которую уложили потерявшую сознание Любашу, Бондарь испуганно замер. Любаша, освещенная бившим из открытой двери солнечным светом в ореоле неприбранных рыжих волос, выпрямившись во весь рост, пристально и презрительно смотрела на него.

— Я это… — пробормотал он наконец, — поесть тут, если захочешь.

— Куда Василия подевали? — бесцветным и вроде бы совсем равнодушным голосом спросила Любаша.

— Так это… На Дальний они его поволокли. В полном составе. Он там это… Показать или указать что-то должон.

— Живой?

— Вас с ним временно обездвижили. Чтобы не возникали раньше времени.

Бондарь неожиданно улыбнулся:

— У Артиста столбняк случился, когда тебя в живом виде увидал.

— А у тебя что случилось?

— У меня это… Обрадовался.

— Сильно обрадовался?

— Считал, я во всем виноватый. А раз живая — камень с души.

— Это хорошо, что ты теперь без камня. Хочешь дальше спокойно жить, давай, что принес… Ружьишко тоже…

Любаша обошла застывшего столбом Бондаря, забрала ружье, взяла пакет с едой.

— Тебя временно, как вы меня, изолирую. Чтобы панику не поднимал.

— Они его все одно в живых не оставят. Планам ихним очень важным помешать может.

— Обязательно даже помешает.

Любаша вышла из баньки, не замыкая, навесила на пробойник замок, двинулась было через огород к дому Боковиковых. Остановил звон разбитого стекла. Из разбитого крошечного окошка баньки вслед ей смотрел бывший муж.

— Ты это… — сорвавшимся голосом крикнул он. — Не сложится если, возвращайся! Дом новый поставим, я уже договорился. Хорошо же жили…

— Кто жил, а кто по счастью тужил, — негромко самой себе сказала Любаша. Резко развернувшись, она пошла в сторону своего бывшего дома и по поваленным обгоревшим воротам вышла на улицу, вызвав настоящий столбняк у собравшихся кучкой соседок, пришедших поглазеть на последствия случившегося ночью пожара.

В поселке были уверены, что Любаша при пожаре погибла. Поэтому ее неторопливый проход по улицам — ноги еще плохо держали — вызывал у встречных длительное остолбенение и даже испуг. Спешивший освободить отца Андрея с Сергуней Тельминов столкнулся с ней на повороте нос к носу, озадаченно хмыкнул, тормознул, внимательно оглядел ее таежную экипировку, в которой ее так и заперли в баньке, пакет и ружье, которое она неловко держала в руке. Оглядев, еще раз хмыкнул.

— А мы тебя отпевать собрались. За отцом Андреем вот поспешаю. Ты не из психушки сбежала?

— С нее.

— Ну и как?

— Василия спасать надо. Они его убивать собираются.

— Последние сведения из достоверных источников: пока живой и здоровый. Из вертолета в Убиенку выпрыгнул и неизвестно куда подался. А гады эти аварию потерпели, сюда выбираться планируют. Пока выбираются, мы тут порядок попробуем навесть. Имеется очень даже симпатичная идея. Ты пока к Аграфене ступай, она не в себе немного от ложных сведений. А за Ваську не беспокойся. Он теперь своего чего надо в обязательном порядке добьется. Пускай теперь сволота эта сухари сушит для казенного пропитания. Всё уяснила?

— Помочь ему надо.

— Там есть кому помогать. А здесь наша прямая обязанность. Дуй к Аграфене. Она у Зарубина в доме. Мы там скоро все соберемся. Обсудим хорошенько, решим, как следует, начнем выполнять. Все, как партия решила.

— Какая партия?

— Потом разъясню. Сейчас поспешать надо, пока этих волчар не спасли. Когда спасут, не исключены боевые столкновения. Ваське сейчас главное дело — от Ивана послание отыскать. Тогда мы им по такой клизме засадим, бегом побегут в неизвестном направлении. Давай. У меня делов еще вагон и маленькая тележка. Кандея срочно похоронить требуется. И вообще. Давай, давай!

Они разошлись под взглядами торопливо кучкующихся окрестных жителей, в подавляющем большинстве женского пола. Тельминов торопливо зашагал к центру. Любаша направилась к дому Зарубина. По пути улыбалась. Сообщение, что Василий жив и вроде бы здоров, сделало ее счастливой. Силы возвращались буквально с каждым шагом.

— Любаш, ты живая аль нет? — крикнула с противоположной стороны улицы тельминовская Марья.

— Не дождетесь! — весело отозвалась Любаша и, закинув ружье из руки на плечо, сделала свободной рукой в сторону столпившихся соседок неприличный жест.

* * *

Гроза сообразилась как-то чересчур быстро. Может быть, потому, что горы были уже совсем рядом. Небольшие до того тучки, зацепившись за скалистые вершины хребта, как-то разом отяжелели, погасили неторопливо сползавшее на закат солнце. Тайга сразу притихла и потемнела. Поджидая немного приотставшую Машу, Василий, прикусив в раздумье губу, внимательно осматривал приоткрывшиеся с уступа увала окрестности и, когда Маша остановилась рядом, спросил:

— Ты как насчет промокнуть? Желательно или нежелательно?

— Далеко еще? — не отвечая, спросила Маша.

— Знать бы. Устала?

— Отвыкла. Раньше бы бегом пробежала.

— Набегаешься еще. Оклемаешься — летать будешь.

— Лишь бы не как вы.

— Это хорошо, что шутишь. Значит, отходишь помаленьку.

— От чего отхожу?

— Не знаю, как лучше сказать. Если по-простому — душа отогревается.

— Боитесь, что дождь пойдет? — ушла от продолжения темы Маша, подняв голову к подползавшим тучам.

— В обязательном порядке пойдет, как говорил наш старлей. Поэтому надо быстрее принимать решение. Глянь туда. Ничего не видишь? Вон в том направлении? Внизу.

— Нет вроде.

— Ничего не кажется?

— Поляна какая-то.

— У нас говорят — кулига. Огород или поле при заимке. А еще?

— Не знаю. Ничего.

— Я, конечно, ошибаться могу. Мне после того, как в Убиенку окунулся, многое теперь чего кажется. Если совру, поправляй, не стесняйся. Скажешь, что не так?

— Скажу.

— Мы с тобой вон сколько отшагали. Плохому ходоку похвальбы на неделю. Ничего не почуяла? Не ощущала, когда шла?

— Не знаю. Вроде устать должна, а становилось почему-то легче. Нет, устала, конечно, но легче.

— Вот! И я про это. Легче! Я тебе скажу — не смейся только. Душа у этой местности другая. Позади которая осталась, где поначалу шли, она исхудала. Душа исхудала. На издыхании находится, можно сказать. А тут — другая! Чуешь?

Он раскинул руки и поворотился кругом.

— Чую, — тихо сказала Маша. — Почему?

— Потому что их здесь нет. Понимаешь, о ком? Поэтому дышится легче, сил больше. А дождик пройдет, с нас все смоет, что там на нас поналипло. — Он показал рукой в сторону, откуда они пришли.

— Хочу здесь жить, — так же тихо сказала Маша.

— На эту тему надо хорошенько, хорошенько подумать. Кстати, ничего не слышишь?

— Собака, кажется, лает.

— А их здесь в настоящее время находиться не должно. Разве только…

— Что? — вскинулась Маша.

— В курсе, что Кармак куда-то сбежал?

— Нет. При мне он еще был.

— Соображаю, что он батю твоего разыскивать кинулся. Видит, мужиков в доме достаточно для охраны, рванул хозяину подсобить. Примерно в этом самом направлении. Или за тобой следом.

— Вы серьезно?

— Зови.

— Кармак! Кармак! Кармак! — что было сил закричала Маша.

Лай стал быстро приближаться, и наконец на взлобье увала, где стояли Василий и Маша, действительно выбежал Кармак. Подскочив к Маше, он встал на задние лапы, положив передние ей на плечи, и, чуть не сбив с ног, радостно облизал ей щеки. В это время упали первые капли дождя, а минут через десять к ним вышел запыхавшийся от торопливого подъема Зарубин. Крепко пожал руку Василию, обнял счастливую Машу.

— Ну, все путем, Роман Викентьевич, — улыбнулся, глядя на них, Василий. — Рад, что ты живой и здоровый. Веди теперь ее в свое укрытие да береги крепче. Она им там такого шороху навела, долго не прочихаются. Сама все расскажет. Хорошая у тебя дочка растет. А мне поспешить надо, ждут меня.

— Они его подстрелили, связали и на вертолете повезли куда-то. А он из вертолета выпрыгнул.

— Если бы не она, я бы еще долго там плавал. Подробности она доложит.

Василий поправил автомат на груди и развернулся было уходить, но Зарубин придержал его:

— Стоп, стоп, стоп! Она мне, конечно, все расскажет, но информация должна быть взаимной. Догадываюсь, куда ты и зачем, поэтому то, что я имею тебе сообщить, для тебя будет жизненно необходимым. Как и для тех, которые тебя сейчас на вашем участке дожидаются. Так что повремени со своей спешкой. Они мужики серьезные, все поймут. А ты глянь, что здесь и как, послушай внимательно, что я тебе расскажу, подумай хорошенько, молочка парного попей. Поленька говорит, что ты его очень даже уважаешь. А потом решишь, что и как дальше.

— Поленька разве здесь? Её же в город повезли, лечить.

— Вот и разузнаешь, что и как. Пошли. Пошли, пошли!

* * *

Маша довольно быстро закончила свой сбивчивый рассказ о том, что произошло с ней за последнее время. Поленька восторженно пискнула, когда Маше пришлось рассказать о своих выстрелах по вертолету. А Зарубин, побледневший и нехорошо насупившийся уже в самом начале ее рассказа, когда она закончила, грохнул двумя кулаками по тяжелой столешнице большого деревянного стола, за которым расположились сейчас почти все обитатели и пришельцы этой таинственной не то заимки, не то крохотной деревеньки, уютно устроенной на берегу небольшой реки.

— До смерти теперь тебе благодарен, — повернулся он к Василию. — Если бы не ты, они бы не успокоились, пока… Да и вряд ли вообще теперь успокоятся. Надеюсь, ты в курсе, чего они тут шарашиться стали? Не тут, конечно, а на вашем бывшем семейном участке?

— Наслышан кое о чем.

— Тогда послушай, что я тебе дополнительно поведаю. Есть такое желание?

— А мне можно послушать? — робко спросила прижавшаяся к Василию сестра.

— Ты теперь здешняя жительница, тебе положено. А вот тебе, дочка, пока не знаю. Приживешься здесь или еще стрелять двинешь? Имеется у меня такое опасение.

— Не знаю пока, — после небольшого раздумья честно ответила Маша и смело поглядела в глаза отцу. — Если не защищаться, они все уничтожат или испортят. Все хорошее. Здесь тоже.

— Ну, сюда им путь заказан по многим причинам.

— Ты правда сделал, что хотел?

— Оно само как-то сделалось, — тоже не сразу ответил Зарубин. — Так, как должно было, так и сделалось. И давай больше не будем об этом. Главное, что мы с тобой здесь и в полной на сегодняшний день безопасности. А вот твой спаситель, пока не разберется что к чему, может ошибок понаделать. И вообще…

Он замолчал, прислушиваясь к громыхнувшим вдалеке раскатам грома и неожиданно скрипнувшей после этого в сенях входной двери. Потом скрипнула еще одна дверь, и в комнату, в которой они сидели, осторожно вошел и замер у входа мокрый и, судя по всему, совсем недавно родившийся жеребенок.

— Чего встал? — послышался из темных сеней чей-то голос. — Тут все свои, не обидят. А может, и хлебушка поднесут или молочка выделят.

— Ой, какая прелесть! — сорвалась с места Маша и, подбежав к растерявшемуся жеребенку, стала осторожно его поглаживать, стирая с гривки и со спины крупные дождевые капли.

— Сдурел немного со страху, — сказал вошедший следом худой высокий и, казалось, нескладный с виду человек, в котором Олег без труда узнал бы незнакомца, похитившего и вернувшего ему на взлобье увала ружье и оставившего как извинение за причиненное беспокойство туес с черникой.

— Ему день всего возрасту. И тот не полностью, — стал объяснять вошедший. — Мамка поначалу все, как положено, исполнила. Признала, покормить изволила. А как гроза в полную силу вошла, сдурела маленько. В тайгу подалась. И то сказать — молнии совсем рядком с ихним проживанием лупят и лупят. Все в Ульянову падь норовят. Пять штук насчитал. Там ране у нас кузня стояла… Потому, может?

Присев к столу, он вытер мокрое от дождя лицо и, видя, что все ждут продолжения его рассказа, стал рассказывать дальше.

— Ульян кузнец наш был. Бабушка вон сказывает, диво, какой кузнец. Один двенадцать пар подков скует и гвоздей по шесть штук на копыто накует. И двенадцать коней подкует в день. Один! Диво, а не кузнец. Деда моего и Ульяна первыми из здешнего населения извели. Не захотели они по чужой мерке тутошнюю жизнь менять. А этот, — повернулся он в сторону все еще дрожащего жеребенка, — от молний этих сдурел со страху. Да и матка еще подалась неведомо куда. Думаю, отведу в школу. Люди там сейчас понимающие. Отойдет, и все путем будет, как полагается.

— А как полагается? — спросила Маша.

— Так все так же. Отогреться, успокоиться, правильное понятие о жизни получить.

— Правильное — это какое? — не унималась возбужденная происходящими с ней в последнее время событиями Маша.

Встревоженный отец не отводил от нее глаз, хорошо зная по прежнему опыту, что подобная растревоженность дочери может перейти в истерический припадок с последующим многодневным молчанием и отрешенностью от всего происходящего.

— В неведомую сторону не забредешь, вот и правильно будет, — неожиданно подала голос сидевшая в стороне и до того еще слова не сказавшая древняя старуха, которую Зарубин, знакомя с нею пришедших, назвал «хозяйкой», на что та что-то неразборчиво пробормотала и, усевшись в темном углу, стала внимательно приглядываться и прислушиваться к происходящему.

— Вы сказали «в школу». А где у вас тут школа? — не унималась явно выбитая из колеи Маша.

— Тут и находится, — неожиданно улыбнулся вошедший. — Тебя, красавица, как прозывают?

— Дочка моя. Мария. Я вам рассказывал.

— Я понимаю, что тут. А где? — настаивала Маша. — Очень посмотреть хочется. А ученики тоже есть?

— Ученики тоже имелись. Вот за этим столом все и размещались.

— Никого не осталось, — пробормотала старуха. — Одни мы с Никитой из прежних здесь обретаемся. Внук он мой. Мне-то уже за век, считай, перевалило. Сколь лет ожиданием с ним обретались, надежду скарауливали. Пока отец твой не объявился. Потом Поленька согревать стала. Теперь вы вот. Куда лучше-то? Глядишь, и детки в школу еще прибегут.

— Жеребеночек уже прибежал, — неожиданно засмеялась Маша. — Дрожит бедненький.

Поленька, высвободившись из-под теплой руки брата, тоже подошла к жеребенку. Почуяв исходящее от нее тепло, он прижался к ней и сразу же перестал дрожать, успокоился, несмотря на то, что гром громыхнул еще сильнее.

— Ну а теперь мой черед, — сказал Зарубин. — Я Василию обещал рассказать все, что знаю. Тебе, Машуль, тоже не помешает понять, с чего все начиналось… Как было, как сложилось, куда дальше шагать, как наше общее существование устраивать.

С чего бы начать? Честно говоря, начальных подробностей и сам толком не знаю. Хотя копал, читал, расспрашивал, изучал…

С самого начала прошлого века все начиналось. А век, сами знаете, какой обозначился. Все и всех сверху донизу переворошило. И конца до сих пор не видать. Соображаю, что каждый этот конец должен сам для себя обозначить — куда следующий шаг сделать? Иначе как наша хозяйка сказала, «забредешь в неворотимую сторону». Ладно, это все философия. Давайте к тому, что здесь произошло и что сегодня имеем.

Поначалу поселились тут всего двое. Казак Иван Рудых и вроде как помощник его или воспитанник, если хотите. Лет пятнадцати-шестнадцати. Никита. Прибился он к нему как-то. Не то со староверского дальнего скита сбежал, не то с Бодайбинских приисков.

— Никита Ефимович. Дед это мой, — пояснил Василию и Маше человек, присевший у дальнего конца стола и внимательно прислушивающийся к рассказу Зарубина.

— Документов о его происхождении я так и не разыскал, — продолжал Зарубин. — Да и какие тогда тут документы? А поселились они здесь не потому, что так им приспичило. По причине, можно считать, государственной. Чтобы захороненное погибшим казацким конвоем золото уберегать.

Ну, о золоте потом, сначала о них. За несколько лет ожидания, когда про них вспомянут, они тут неплохо обустроились. Лошадьми где-то обзавелись, кулигу в хорошем месте расчистили, вполне добротное первоначальное жилье срубили. Хорунжий Иван, когда в своем помощнике окончательно уверился, к ближайшему жилью временно подался, чтобы попытаться разузнать, что и как, почему их позабыли, хотя не должны. Дело вроде как казенное, государственное, как он считал, а который уже год ни слуху ни духу. Значит, что-то не так. Видать, с теми, кто ушел, что-то неладное получилось. Очень даже правильно он думал. Когда-нибудь расскажу, хотя и с чужих слов. Не то чтобы их совсем позабыли-позабросили, а просто, как сейчас говорят, не до них было. Прежнее государство к своему концу торопилось, а новые обстоятельства еще только обозначались. Растерянность насчет ближайшего будущего повсеместно в тамошней российской атмосфере поселилась. Вот и никак не получалось у тех, кто живыми отсюда с великими невзгодами до сибирских, а потом и столичных соответствующих кругов добрался, немедленную экспедицию организовать. А вскоре и вовсе не до того стало. Объяснить это Ивану никто, конечно, толком не объяснил, а он мужик, судя по всему, был весьма и весьма неглупый. Я бы сказал, с коренной жизненной основой, суть которой — не ждать, когда судьба к тебе тем или иным боком развернется, а своими руками и разумом ее обустраивать, с прицелом не на случайное будущее, а на такое, каким это будущее должно быть по правде и по совести. Во всяком случае, именно так я про него понимаю.

— Батя сказывал, про совесть Иван точно упертый был. Приговаривать все любил: «Малая правда большую неправду завсегда выправит. При нашей жизни не получится, далее все равно скажется», — не удержался вмешаться вошедший.

— Вот и дул в дуду, на свою беду, — проскрипела старуха.

— Про золото он, конечно, в то время никому ничего не сказал, даже намеком не оговорился, но про его дальнее таежное жилье людям как-то стало известно. Церковью, которую он в память о погибших друзьях и товарищах начал ставить на взгорье, тоже некоторые заинтересовались. Тогда еще на месте нашего нынешнего райцентра было всего десятка два домов да небольшая пристань для мимо плывущих, кто в верха, а кто и в низовья. Тогда еще по реке вполне полноценно перемещались, вода большая была, не то что сейчас. А церквушки, даже самой малой, на берегу не было. Вот и священник какой-то не то сосланный, не то случайный и бесприходный рядом оказался. Будущая церковь на отшибе весьма его заинтересовала, и он, не раздумывая долго, подался с Иваном Рудых в места, как ему показалось, обетованные, а в тамошние смутные времена спасительные. А когда через какое-то время народ в полный раздрай вошел и многим от страха и потерянности невмоготу стало, по одному, по двое и даже семьями стали к дальней заимке кто как мог пробираться. Места здешние не сказать, что легкие для передвижения, так что добирались сюда далеко не все.

— Для чужих и неправедных место прокляненное, — снова неожиданно вмешалась старуха и перекрестилась.

— Можно сказать и так, — подумав, согласился Зарубин. — Только не само это место, а проходы и подходы к нему. Для обережения. Иван, когда место это затевал, очень на это надеялся. И даже руки свои кое к чему очень удачно приложил. Они потом с тем пришлым попом даже молебен на этот случай отслужили. Чтобы место в заповедной чистоте содержать. Пришлых здесь не каждого принимали. Только тех, кто обещание давал жить честным трудом, по правде и вере. Поначалу так и получалось. К Ивану братья его прибыли, а Никита Ефимович красавицей женой обзавелся.

— Я, как его поначалу издаля разглядела, от своих убегом сюда подалась, — снова вмешалась старуха. Неделю по тайге блудила, пока здесь отыскала. Сынка мы с ним не спроворили, а дочка Варенька внучком одарила. И то уже когда надежду потеряли. Не церква, так и вовсе бы не вымолили. Вот он сидит, Богом подаренный. Как и деда, Никитой назвали. Только мой его даже в глаза не повидал. К нонешнему времени из всего населения мы с ним вдвоем и остались. Остальных Бог прибрал. Кого по милости, кого по необходимости, а остальных злоба и неправда пришлая извела.

— Как по милости? Как по необходимости? Какая пришлая? — снова не выдержала Маша.

— До тридцатого года они неплохо на здешнем отшибе проживали, — продолжил Зарубин. — Избы хорошие справили, землю для собственной надобности пахали, тайга и река не обижали. Для прокорма всего хватало. В ближние поселки старались не наведываться, а по реке осторожным образом почти до Байкала поднимались — одежонкой, инструментом кое-каким для удобного обустройства обзаводились. Откуда сами, встречным особо не распространялись. По реке, мол, пришли, дальние. Да никто, в общем-то, досконально не интересовался — дальние и дальние. В то время таких дальних по окрестным местам не так чтобы мало шарашились. Кто скрывался, кто лучшей доли искал. Кто про Беловодье, а кто и про Деревню Солнца разговоры заводил. На спасение от великих невзгод надеялись.

— Выходит, тогда еще про Деревню Солнца разговоры велись? — даже привстал Василий. — Я думал, Мишка сам ее от полной сегодняшней окрестной безнадеги выдумал.

— Только, как не стереглись, власть тамошняя все-таки прознала, что не по ее указам, а по собственному разумению какая-то деревушка существует и никакой другой власти категорически признавать не желает. А поскольку «категорически», отправили на вразумление небольшой отряд с винтовочным и револьверным вооружением. Собрали, как положено, деревушку на митинг, разъяснили курс партии на всеобщую коллективизацию, излишки продовольствия приказали в кратчайшее время доставить в райцентр, а церковь непременно закрыть и желательно сжечь, чтобы не было вредоносного распространения. Распространения чего, не объяснили. Не успели. Поскольку Никита Ефимович сунул докладчику дулю в нос и посоветовал исчезнуть в любом направлении, пока не поздно, пока у мужиков на недолгое время терпение имеется. Представители власти доброму совету не вняли, стали оружием грозить и прочими соответствующими мерами. Не сообразили, что народ здешний с оружием умеет не хуже, а то и получше их управляться. Так что пришлось пришельцам после небольшого вразумления и разоружения удалиться восвояси. Их даже продовольствием на дальнюю дорожку снабдили. А в благодарность за это спустя какое-то время вменили вооруженное сопротивление и чуть ли не восстание и нагрянули уже силами, значительно превосходящими прежние. В подробности вдаваться не буду.

— Подробностев на всех хватило, — не утерпел вмешаться, судя по всему, нынешний хозяин чудом сохранившихся остатков бывшей тайной деревеньки. — Баб с детишками, правда, трогать не стали. Расчет был, что без мужиков им так и так тут жизни не будет. Зимой с голоду помрут или в потек подадутся. Никакого другого выбора не оставили. Весь обиход и припасы, какие были, подчистую сгребли. Лошадей, каких повыловили, с собой погнали, коров постреляли — все равно, говорят, без кормов и ухода передохнут.

— Вот здесь, где сосна стоит, в конце школы, людей расстреливали, — неожиданно громко и отчетливо дополнила рассказ внука привставшая с места старуха. — Моего Никиту Ефимовича первого прибрали. Его тот, которому он в морду плюнул, за главного посчитал. Самолично с револьверу стрелил. Кто рядом в тот момент находился, сказывают, признал он его.

— Кого признал? — спросил Зарубин. — Кто? Вы мне раньше не говорили.

— Этого. Который стрелил. Признал, говорит, я тебя антихриста. Тот в него и стрелил. А в ту же самую пору кто-то из притаившихся мужиков его самого стрелил. Жаканом, видать. Морду его уродную напополам снесло, ничего, считай, не осталось. Тут эти пришлые вовсе разум утратили…

Переждав недвижное молчание слушавших, она снова присела, неразборчиво и тихо забормотала: — С той поры страх вокруг обосновался. Праведная кровь место стережет, вокруг ходит. Тем с той поры и живы.

— Вы-то как убереглись? — не выдержал Василий.

— Нас с дочкой Бог спас. Я в ту пору её как раз рожать наладилась, так меня Никита мой в дальнюю пещерку отвез от греха подальше. Предчувствие у него было. А сам возвернулся на погибель. Со мною еще Катерина, батюшки нашего покойного дочка спаслась, для помощи мне задержалась. Тем и убереглись. Остались для дальнейшего проживания — две бабы и дитя несмышленое. Остальные кто сгибли, кто поразбежались. А нас коровка да таежная сноровка спасали. До самой войны втроем перебивались. Я от могилки Никиты своего уходить не схотела, а Катерина, как война началась, Кешку своего повстречала. Это он потом ейный стал, а поначалу сторожились друг друга.

— Рудых Иннокентий, — пояснил бабкин внук. — Он, видать, про золотишко от своих родных разузнал. До поры до времени близко не подходил. А как война началась, сдурел слегка. Решил супротив немца здешней захоронкой пособить. Все трогать не стал, но конягу своего нагрузил прилично. Только Господь ему в этом деле не подсобил. Или, наоборот, подсобил. От верной смерти уберег. Живого назад воротил. Матери в ту пору уже двенадцать годков набежало, запомнила, как Катерина его прям сюда привела. Он без собаки своей, от чьей-то пули сгинувшей, заплутал маленько. Может, и не заплутал, а силы от раны и болезни закончились. Еле Катерина его выходила. Так он и часу лежать не схотел. Уходить, кричит, надо! Они за мной и за золотом этим проклятым обязательно нагрянут. Никому в живых не остаться. Сами страха не имеете, девчонку сберегите. Вон какая красавица растет… Это он про мать про мою. Еле Катерина его успокоила. Мол, добраться до нас, сам теперь знаешь, черт не одну ногу сломит. А на самый крайний случай подземная закрадка имеется, где и ты, и мы, и золото твое бесследно до поры растворимся. Закрадка эта ему потом шибко на душу легла. Не то что нас или золото его, целое подземное поселение на случай сбережения какого можно там обустроить.

— Я тебе про него, — оборотился он к Зарубину, — до сих пор не сказывал ничего. Пока полностью во взаимную доверенность не вошли. При самом крайнем случае обязательно расскажу. Оно ведь как еще обернется, один Бог знает. Мы до тебя, Викентич, под страхом сколь лет жили. Да и при тебе не сразу отлегло. Пока ты не поведал о задумках своих. Так что золотишко казацкое, если кто отыскать надежду имеет, полностью напрасные старания. Иннокентий с Катериной и бабкой моей потихоньку все на новое место перетаскали и обустроили. В полной недоступности и неприкасаемости. Пока нужный час не придет.

— Думаете, придет? — спросил Василий.

— Кто ж его знает. Чего Бог ни пошлет, того человек не понесет. Подождем еще маленько. Викентич вон сказывал — дела в окружающем мире наперекосяк идут. А когда наперекосяк, то либо — либо. Наперекосяк долго не бывает.

— Если бы только в окружающем, — хмуро буркнул Василий.

— Имеется в виду, во всем мире, а не в нашей окрестности, — согласился хозяин.

— Про брата моего слыхал чего-нибудь? Про Ивана?

— Викентич сказывал, что убили его. А что и как — не в курсе. Но видать его, видал. Ране еще, до того. Когда он по неосторожности, видать, на то самое место вышел, где конвой сгиб и золото закопали. Но сам копать и отыскивать не стал. Прочел надпись на кресте, посидел ночь, подумал хорошенько и назад пошел. Сразу видать — правильной души человек.

— Какую надпись? — не выдержала Маша.

— Сейчас сказывать не буду, при случае само обозначится. А крест мне пришлось на другое место переносить. Примета слишком заметная.

— Больше туда не наведывался? — не отставал Василий.

— Опасался. Больно народ нехороший стал вокруг тех мест шарашиться. Потом с Викентием беда приключилась. Получается, правильно Иннокентий и бабоньки наши место схрона переменили. Теперь, врать не буду, окромя меня одного, никто его не сыщет. Баба Варя его уже сто лет как позабыла. Да и я, в случае чего, напрочь не вспомню.

— Это хорошо! — согласился Зарубин. — Именно так и требуется, пока все в нужном направлении не повернется. Так что, уважаемый Герой России, вот вам налицо вся здешняя диспозиция. Предупреди своих друзей, чтобы не тратили зря времени и возвращайся с ними в поселок. Не факт, что вертолет застрял на Убиенке надолго. Сведения о золоте им, судя по всему, вполне достоверные достались. Поймут — если поймут — что на вашем бывшем участке им ничего не светит, кинутся прочесывать все подряд, вдоль и поперек. Могут сюда наведаться. Сам понимаешь, нежелательно. Чревато и для них, и для нас большими неприятностями.

— Для них! — сказал Василий, вставая. — Только для них. Даю слово. Мне бы сейчас только про Ивана разузнать. Зацепка имеется. Так что я сейчас туда, а потом будем посмотреть. Как говорил наш старлей, ситуация обязана в корне перемениться.

— Сейчас пойдешь? — поднялся и хозяин.

— Сейчас. Гроза вроде стихла.

— Провожу маленько. До хребтика. А там рукой подать. Да и светать вот-вот начнет.

Поленька как-то нерешительно подошла к брату, но вдруг качнулась и прильнула к нему всем телом, обхватила руками.

— Я сон видела, — прошептала она. Ванечка наш вон там на пороге стал и улыбается, словно войти хочет и не решится никак. Зову: «Братик, братик, заходи». А он только улыбается. Помнишь, как он хорошо улыбается? Потом ты пришел. Он знал, что ты придешь.

— Конечно, знал. Как я мог не прийти? Дождись. Потом будем решать — оставаться или подаваться. Я ни тебя, ни мать больше одних не оставлю.

Он хотел еще сказать про Любашу, но не стал — сердце защемило. Как она там одна? Ни защиты, ни опоры. Кинуть камень каждый второй рад будет. А кое-кто и со свету сжить захочет.

Погладив Поленьку по голове, по-военному поклонился остальным и шагнул к двери. Остановил голос Зарубина:

— У Ермакова рация имеется. В случае чего давайте знать. В десять, в час и в шесть буду на связи.

Василий согласно кивнул и вышел. Хозяин таежной деревеньки вышел за ним. Жеребенок затоптался на месте, словно тоже хотел податься следом. Маша, стоявшая рядом, удерживая, обхватила его за шею и, наклонившись к уху, что-то зашептала. Старуха трижды перекрестила закрывшуюся дверь.

* * *

К обездвиженному вертолету, в пойме небольшой, впадавшей в Убиенку речушки, Домнич с подраненным проценковским наймитом добрались только к вечеру следующего дня. Вконец обессилевший, раненый рухнул у горевшего на берегу озера костра, у которого кроме экипажа вертолета собрались остальные потерпевшие. А довольно бодрый, но донельзя злой и раздраженный Домнич, не отвечая на расспросы, подошел к груде выгруженного из вертолета груза, разыскал среди выложенной на брезент еды водку, хлеб, колбасу, сделал прямо из бутылки несколько жадных глотков, поперхнулся, закашлялся и лишь потом заорал в полный голос:

— Финита ля комедия! Обосрались на ровном месте. Герой России приближается к триумфальному финалу, а мы задницы на солнышке греем, пьяных ежиков пасем. За помощь и спасение отдельное вам спасибо. Мы с Валерием батьковичем дожидаться устали. Прикидывали, кого первого сожрем, если живы будем.

— Сколько им до места добираться? — спросил подошедший к нему от костра Проценко.

— Учитывая, что девка с ним живая и здоровая, дня за два достигнут запросто. Один день уже, можно считать, позади, второй — четкий дуплет по нашим рокфелеровским планам. Делать нечего, как говорится. На этот случай имеется подходящая ария главного героя знаменитой оперетты.

Он еще раз откашлялся и попытался запеть:

— Чем-то странным и внезапным я смущен, оказалось все напрасно — я смешон… Но! Смешон не в одиночестве. Все вы, дорогие соратники, помошнички, руководители и прихлебатели смешны еще больше. Вот какая сука его развязать сообразила?! Поэтому имеем то, что имеем.

— Не выступай, а помолись, что живой остался. Откуда мы знать могли, что ты из Убиенки вынырнешь? За помин твоей и его вот души по стопорю приняли. Все как положено! — прикрикнул на размахивающего руками зятя старик Шабалин. — Оставил бы девку в покое, купаться бы не пришлось.

— Она бы нас оставила в покое? Или батя ее? А молиться на том свете будем, когда сальдо-бульдо подведем. И вообще, разговор на эту тему портит нервную систему. Поэтому вам — как желается, а я к цивилизации двинул. Пешедралом. Налегке, за те же два дня, запросто. Пока бывшая женушка оставшееся имущество не приватизировала. А вы дальше загорайте. Помощь, как я вижу, не спешит.

— Рация накрылась, — пробурчал подошедший Чикин. — Я, если не возражаешь, с тобой двину. Поселок без милицейского догляда не поселок, а бардак. Наш особенно. Жар-птички — они в основном в сказках, а здесь имеем то, что имеем.

— Двигайте, — спокойно согласился Проценко и направился к возившимся у вертолета членам экипажа.

— Командир, как там у вас, не пора?

— Попробуем запустить, — не сразу ответил тот. — Перекреститесь все разом и сплюньте в сторону, от воды подальше. Водичка тут серьезная, дна не видать. Можем и не взлететь, если без уважения к ней.

— Если взлетим, нашему попу-новоселу на это самое пожертвую, — прохрипел простывший за ночь Федор Оборотов.

— На что «это самое»? — поинтересовался Чикин.

— А хрен его знает. Что попросит. Лишь бы свалить отсюда скорее.

— В непонятку мы, мужики, попали, — неожиданно подал голос подраненный проценковский боевик. Мы пока до вас добирались, раз пять в полный аман попадали. Замрешь вдруг столбом — ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни пошевелиться. Полный атас. Хорошо, шеф песни орать стал. Как заорет, так отпускает маленько. Шагов через сто-двести опять сдохнуть охота. Правильно этот козел трындел — валить надо. Выходить из штопора, пока не поздно.

— Так и я об этом, — поддержал его Чикин. — Заведется-нет, бабушка надвое сказала. А напрямки — прибудем, пока поздно не стало.

— Вот именно, — согласился обрадованный поддержкой Домнич. — От разбитого корыта подальше, пока то, что осталось, имеет место быть. — И еще раз основательно хлебнув из бутылки, неожиданно, явно фальшивя, запел: — Время идет, забывать о том нельзя, надо прожить, что осталось нам не зря…

— Давай, давай, — словно провожая, махнул рукой старик Шабалин. — Скатертью дорожка. В который уже раз линяешь, шансонетка продажная.

— Запускай! — дал отмашку командир экипажа выглядывавшему из кабины помощнику.

Мотор вертолета как-то неуверенно зачихал и вдруг ровно заработал. Набирая обороты, завертелся винт. Дрогнули от поднявшегося вихря ближние ели, заколыхалась, согнулась, потекла волнами густая прибрежная трава, разметало костер, зашипели, погасая в озерной воде, горящие поленья. Командир экипажа заскочил в вертолет, оглядел приборы, что-то спросил у помощника и, высунувшись наружу, крикнул подбежавшему Проценко:

— Груз уполовинить, иначе не поднимемся!

— Нет проблем! — весело крикнул Проценко. — За нами дополнительная оплата в любом разумном размере. — И, обернувшись к подбегавшим, жестко приказал: — Груз уполовинить. И полетят только реально желающие принимать участие в дальнейших действиях. Остальные, как им и желалось, пешедралом за кулисы. Таким вот манером уважаемый руководитель коопзверпромхоза. А вам, товарищ майор, придется все-таки с нами. Без вас не будет возможности официально зафиксировать законность последующих наших действий по задержанию нарушителей.

— Нарушителей чего? — поинтересовался обрадованный его обещанием подошедший командир экипажа.

— Придумаем, обоснуем, составим протокол. Пятнадцать… Нет, десять минут на погрузку. Будем беречь топливо.

В стремительном темпе началась загрузка вертолета.

— Надеюсь, насчет пешодрала несерьезно? — спросил Домнич. — Лично я пошутил в целях разрядки тяжелой обстановки. Стресс надо было сбросить. Чтобы непоняток не осталось.

— А что, действительно были непонятки?

— Вагон и маленькая тележка. И еще будут. Без меня вы не сориентируетесь. Я там каждую горушку и каждую лопатину на десять рядов оглядел. С закрытыми глазами все помню. Стреляю тоже не хуже твоих бандюганов. Я этого Героя России живым теперь зарою.

— Грузись, — кивнул Проценко. — В следующий раз выражайся поаккуратней, во избежание. Да, этих своих «шестерок» здесь оставь. Я смотрю, толку с них… Пусть топают в направлении, куда ты собирался. В случае чего на обратном пути прихватим.

— Шел он в Арктике на дно,

И тонул на юге, но…

Выходил всегда сухим на берег, —

пропел повеселевший Домнич и, подозвав загружавших вертолет братьев Оборотовых, стал что-то с начальственным видом им втолковывать. Федор оторопел от неожиданности, а Семен, быстро сообразив, стал оттаскивать в сторону часть груза, необходимого для путешествия по тайге, уделяя повышенное внимание запасам еды и пития. А Федор, уразумев наконец, первым делом побежал за ружьем и патронташем и выпросил у Проценко компас.

Через несколько минут вертолет осторожно, словно пробуя, стал подниматься, и скоро сидевшие в нем разглядели внизу фигурки братьев, растерянно застывшие на берегу таинственного озера.

* * *

Поздним вечером все собрались в доме Зарубина. Руководство предстоявшей операцией, заранее отметая все возможные возражения, взял на себя Тельминов.

— Ежели что не так, отвечать буду в полном самостоятельном одиночестве. Как псих, за которого меня в этом задрипаном райцентре многие почитают, имею вариант частичного, хотя и небольшого, сочувствия от отдельных коллег по охотничьему промыслу. А со стороны судебных органов даже возможное снисхождение — псих, он и есть псих. Но это только в том случае, если в наличии будет полное мое одиночество без предварительного коллективного сговора и без посторонней, то есть вашей помощи, без которой мне, понятное дело, ничего не светит. Только вот знать об этой помощи не должна ни одна посторонняя душа. Излагаю понятно?

— Слишком многословно и не очень честно, — проворчал Олег.

— В смысле? Требую пояснения.

— По отношению к нам нечестно. Делаем все вместе, отвечать тоже вместе. Кроме отца Андрея, конечно. Он тут вообще ни при чем.

— Я — за! Полностью поддерживаю, — обрадовался Серуня, вскочив со стула. Вытянув руки по швам, словно отвечал у доски школьный урок, стал излагать смысл своего неожиданного вмешательства. — Я его в это дело через покойницу, которой в помине не было, подставил, мне и ответ держать. Михаил Иванович все толково, конечно, изложил, но на сейф этот долбаный наводка полностью моя, отказываться не собираюсь. Меня тоже за трудного сколько лет тут держат. Пусть теперь поимеют в виду, не Серуня, а Сергей Афанасьевич. И все остальное, как положено.

— У меня тоже вопрос, — очнулась от глубокой задумчивости Любаша.

— По делу, или так? — вздернулся Тельминов, неприязненно посмотрев на Любашу. Он с самого начала был против её участия в задуманном им похищении. Но Любаша и заикнуться ему не дала о своем устранении. Честно говоря, план ночного проникновения в контору и в кабинет Домнича должен был проходить по её придумке и с ее активной помощью. Только вот при весьма вероятных осложнениях и даже возможных боевых столкновениях её присутствие, по его мнению, было весьма и весьма нежелательным. Ну не находил он ей места в подобных раскладах. Случись с ней что, Василий спросит с него по полной — мало не покажется. Михаил догадывался, чем стала Любаша для его друга за последние несколько дней, и мысль, что он категорически не одобрит её участие в его затее, основательно портила ему настроение. Особенно сейчас, когда до «операции» остались считанные часы.

— На десять рядов все передумала. Вроде все ладно. Одно только… — Она надолго замолчала, внимательно оглядывая лица собравшихся в доме Зарубина соучастников.

— Высказывайся, раз начала, — не выдержал Михаил. — Без единодушного согласия в таком деле лучше из дому не выходить, о порог спотыкнешься.

— Согласия моего сколько угодно, даже с довеском. А вот куда мы все это добро потом денем? О наших пока ничего не слыхать, сволота эта тоже неизвестно куда подевалась. Когда эта незнанка закончится, мы пока без понятия. Так и будем вчетвером на сейфе сидеть, на небушко поглядывать: летят — не летят, вернутся — не вернутся. Мол, от нас уже ничего не зависит, мы на сейфе сидим, караулим. Надежда, когда сообразит что к чему, оперативный отряд из области вызовет. Да и мужички, которые в этом сейфе замазанные находятся, его вместе с нами в реке утопят и руки от радости потирать будут.

— Предложение! — заорал Тельминов. — Вижу, что надумала что-то. Говори!

— Не сидеть дожидаться, а так запрятать, чтобы ни одна собака не сыскала. Пусть в полном составе от страха трясутся.

— Куда запрятать? Предложение давай!

— Не знаю, — призналась Любаша. — Ничего пока в голову не идет.

— А раз не идет, сначала дело сделать, а потом уже голову ломать. Я, например, до сих пор сообразить не могу, как мы эту дурынду вытаскивать будем. В нем вместе с содержимым кило триста-четыреста, не меньше. У Сергуни нога, а мы с Олегом вдвоем пупы надорвем. Грустная рифмочка. Еще надо кого-то.

— Меня совсем со счета списали? — неожиданно вмешался в разговор отец Андрей.

— Исключается, — твердо сказал Олег.

— Исключается, если бы там только золото было, о котором Сергей Афанасьевич так уверенно заявляет. А вот если там действительно долговые расписки, улики и материалы, чуть ли не на половину жителей поселка…

— Больше, — уверенно заявил Тельминов.

— Что больше? — не понял отец Андрей.

— Больше чем на половину. За много лет насобирали. Не исключено, что и на самих себя тоже. То есть не на самих себя, а на всю свою шарагу. Чтобы в случае чего уверенными быть. Поэтому и бегают вокруг Змея Горыныча и Артиста на полусогнутых, на все готовые. Не жизнь, а сплошная зона. В психушке и то легче. Там вылечить могут. А здесь один выход — под крестик: «Спи спокойно, дорогой товарищ!»

— Поэтому не исключается. Втроем — это уже по сто кг на нос. Сдюжим.

— Меня-то не списывайте, — вмешалась Любаша. — Я в своем сельпо вон какими мешками ворочала. Мой бывший только и мог, что приподнять. А я полноценно ворочала. В подсобку ставку не давали, сама упиралась.

— Теперь насчет «куда?» — продолжил отец Андрей. — Предлагаю — в церковь.

— Узнают — сожгут, — не одобрила Аграфена Иннокентьевна.

— Даже непременно, — поддержал ее Серуня. — Безо всяких сомнениев. Поскольку полностью и целиком безбожники.

— Этого никто, кроме их самих и Господа Бога, знать не может. Завтра народ соберется Кандеева отпевать. И хорошо бы слух пустить, что в связи со сложившимися чрезвычайными обстоятельствами будет продемонстрирован сейф, содержимое которого много лет держало в страхе и неуверенности подавляющее большинство населения. А чтобы избавиться от этого страха, надо всем вместе принять решение, что с этим сейфом делать. Продолжать жить, как жили, или что-то наконец кардинально изменить.

— Покаяться, что ли? — спросил Михаил.

— Кто захочет, может покаяться. Главное, чтобы осознали.

— Что осознали? — явно не соглашаясь, спросил Олег. — Не поздно ли?

— Осознать никогда не поздно. Поймут, что не так жили, как могли бы, наверняка кто-то спохватится или задумается, вокруг оглядится. Я попробую им все это объяснить. В конце концов, это моя обязанность как пастыря.

— У них Змей Горыныч за пастыря сейчас. И Артист, и Чикин Эдуард Дмитриевич, и страх, что сосед на этом свете больше урвет, чем он. Другой свет их не беспокоит, не верят они в него, да и не нужен он им. Им бы на этом хапнуть, что рядом лежит.

Я думаю, Олег, вы ошибаетесь. И завтра, если все состоится, как вы планируете, попробуем в этом убедиться.

— Стопроцентный утопизм, но я с вами, — проворчал Олег.

— Тогда еще один вопрос, — подняла руку Любаша. — Как мы этот проклятый сейф откроем? Насколько всем известно, ключ в единственном экземпляре у Артиста.

— А зачем его открывать? Очень даже многим известно, что в нем находится. Осознают в обязательном порядке, — снова привстав со стула, заявил Серуня. — Скажу, что видел собственными глазами, когда в шкафу находился.

— Насчет открыть, прошу не проявлять беспокойства, — успокоил собравшихся Тельминов. — Имеется гениальная идея. С наступлением полной темноты выступаем.

Полная темнота наступила лишь после двенадцати. На здешних северах, да еще летом, дело обычное. В три уже начинает светать. Приходилось спешить. Собрались на задах коопзверпромхозовского двора, за складами. Туда же подогнал зарубинский колесный тракторишко Серуня, с упоением осваивающий свой новый статус сообщника и незаменимого водителя.

— Ну, мужики, я пошла. Водяра и закусь при мне, за собак, если какие сдуру там еще шарашатся, не переживайте: они меня по магазинной помойке наизусть помнят. Как только свет вырублю — бегом. Кто там, говорите, сегодня в сторожах.

— Кешка Шулькин, — проворчал недовольный слишком уж уверенным тоном Любаши Тельминов. Чуть погодя, уже вслед добавил: — Обязательно приставать начнет.

— Не боись. Как начнет, так и закончит. Вырублю, только и делов. Не впервой. Артист у меня три дня на полусогнутых передвигался. Все, пошла.

Уверенно направилась к конторе, в крайнем окне которой, в крохотном кабинетике никому здесь ненужного, а потому и всегда отсутствующего зоотехника все еще горел свет, весьма настороживший Тельминова, поскольку конторские сторожа, как правило, вырубались задолго до полуночи, сморенные традиционно принятым снотворным в виде любой подвернувшейся под руку многоградусной жидкости. Поэтому свет гореть вроде бы не должен.

Две кинувшиеся навстречу Любаше собаки тявкнули было, но, подбежав ближе, завиляли хвостами. Любаша кинула им по куску заготовленной для возможной закуси колбасы, поднялась на крыльцо и уже занесла руку, чтобы погромче постучать, но, разглядев, что дверь слегка приоткрыта, остановилась в раздумье. Подходящих для разъяснения этого факта вариантов могло быть два. Либо Шулькин в настоящий момент вышел попользоваться общими для всех удобствами, либо кто-то к нему приперся пообщаться и приложиться ко всегда имеющимся в заначке запасам согревающего, что в отличие от первого варианта дело несколько усложняло. Оглядев еще раз пустынный двор, Любаша наконец решилась и, открыв дверь, переступила порог. Дверь в кабинет несуществующего зоотехника, распахнутая настежь, была совсем рядом. Заглянув, она разглядела сначала стол с опустошенной почти до дна литровой бутылью и остатками нехилого закусона. Стакан на столе был в единственном числе, что, впрочем, как решила Любаша, не исключало наличие при выпивоне кого-то еще, но числом вряд ли больше одного, иначе бардак на столе был бы намного выразительней. За столом, уютно устроившись на стареньком раздолбаном диване спал мертвецки пьяный Шулькин. Решив, что возможный его собутыльник наверняка давно удалился, а самого Шулькина уже никакими пушками не разбудишь, Любаша потушила в комнате свет и вышла в коридор, чтобы встретить ожидавших сигнала сообщников. Но неожиданный отчетливый звук, донесшийся с другого конца небольшого в общем-то коридора, заставил ее сначала замереть и прислушаться, а потом метнуться обратно и включить свет. Но было поздно. Мужики уже подбегали к крыльцу, а за забором негромко затарахтел тракторишка — Серуня явно намеревался подъехать как можно ближе, чтобы тяжеленный сейф не пришлось тащить через весь двор.

— Чего? — шепотом спросил опередивший всех Тельминов, подбегая к застывшей на крыльце Любаше.

— Там кто-то есть, — тоже прошептала Любаша. — У Артиста в кабинете. А Шулькин, можно считать, неживой.

— Ты его, что ль?

— Самогонка. До утра не очухается.

— Соображения имеются?

— Никак нет, — призналась Любаша.

Жестом показав Олегу и отцу Андрею, чтобы пока притормозили, Тельминов взял наизготовку закинутый было за спину карабин и шагнул в коридор. Любаша двинулась следом. Стараясь не стучать и не шуметь, они подошли к директорскому кабинету и распахнули незапертую дверь. Михаил замер на пороге, нацелив карабин на пятно света, метнувшееся было в сторону от того места, где находился искомый сейф, а Любаша, проскользнув в кабинет из-за его спины, включила свет, ярко осветивший хорошо им знакомый кабинет Домнича.

— Свет советую потушить, — сказала Надежда Домнич. — Мало ли кто еще кроме вас и меня не спит по ночам. Решат, что хозяин вернулся, поздравлять прибегут. Потуши, потуши, потом пошепчемся. Очень мне интересно узнать, как ты из покойниц в грабители подалась. Видать, серьезная причина была?

— Потуши, — сказал Тельминов.

Любаша молча потушила свет.

— А теперь давай поговорим, — предложила Надежда. — Карабин свой, Михаил Иванович, можешь пока убрать, ты им и так уже половину райцентра на уши поставил. Лично я безоружная. Про остальных понятия не имею.

— Остальные тоже имеются? — спросил Тельминов.

— Не знаю, не знаю. Если общий язык не найдем, не исключено, что могут появиться. Что и требовалось доказать, — добавила она, разглядев за спиной Тельминова фигуры Олега и отца Андрея.

Любаша, в отличие от Михаила, успевшая при свете разглядеть в руке Надежды большую связку ключей, которую та спрятала за спину, мгновенно сообразила, что строптивую и, возможно, уже бывшую жену Домнича (бабы говорили, что он сам по пьянке кричал об этом на всех углах) наведываться ночью в его кабинет заставила, скорей всего, причина, весьма схожая с той, которая и их привела сюда в это неурочное время. А значит, возможность поговорить действительно имелась.

— Как считаете, Надежда Юрьевна, — нарочито доверительным, чуть ли не ласковым голосом спросила она, — одобрил бы ваш любимый муженек ваше присутствие в его кабинете безо всякой, кажись, необходимости?

— Не думаю, — спокойно ответила Надежда. — Но вот ваше присутствие, да еще в таком вооруженном количестве, одобрил бы еще меньше. Очень бы не одобрил. А еще мне кажется, вы забыли о том, что я как временно исполняющий обязанности начальника райотдела милиции в случае необходимости имею полное право находиться в любое время в любом из помещений в случае оперативной необходимости.

— По-о-нятно, — почти пропела Любаша. — Отыскиваете компромат на бывшего супруга? А он, как мы все хорошо знаем, находится в сейфе, который вы прикрываете сейчас своей начальственной задницей. Так что предлагаем объединить наши усилия.

— Мне компромат, а вам золотишко. Так? Его, по моим сведениям, там килограмма три, не меньше.

Не выдержав нарастающего напряжения, вмешался Олег:

— Если бы, товарищ капитан, у вас или у нас имелся ключ от этого ящика, мы бы с вами совместными, надеюсь, усилиями, выкинули бы оттуда к чертовой матери золото, если оно там, конечно, имеется, вы бы извлекли то, что вас интересует, потом снова заперли на ключ, и мы бы уволокли его из этого помещения в другое место.

— Зачем и куда? — поинтересовалась Надежда, судя по тону вопроса, вряд ли поверившая его словам.

— Второй вариант, — продолжал Олег. — Поскольку ключа, судя по всему, ни у вас, ни у нас не имеется, предлагаем совместными усилиями его отсюда доставить в другое, более доступное для окружающих место. На всеобщее, так сказать, обозрение. Что нами в общем-то и планировалось изначально.

— Зачем и куда? — менее уверенно повторила Надежда.

— А в церкву, — вмешался наконец и Михаил Тельминов.

— Куда, куда?!

— Если позволите, попробую объяснить, — вошел в кабинет и подошел к Надежде отец Андрей.

— Вас я здесь совсем не ожидала, — растерянно пробормотала Надежда.

— Если честно, Надежда Юрьевна, я и сам не ожидал. Просто вижу… даже совершенно уверен, что вам, как мне, как им… — повернулся к подходившим Михаилу, Олегу, Любаше, — как, надеюсь, большинству живущих здесь, очень не нравится то, что накопилось здесь за много лет. И особенно все происходящее сейчас. Вы это прекрасно знаете, не можете не знать и не видеть. Обманы, драки, вопиющие хозяйственные преступления, убийства… К сожалению, даже и убийства. Не одно. Вы это тоже знаете. И мне кажется — и дай Бог, чтобы я не ошибся — вы поняли, что так дальше продолжаться не может. В этом сейфе, насколько мне известно, находится убийственный компромат. На кого-то конкретно, но, главное, на всю окружающую жизнь. Которая, если ее в корне не изменить, обернется новыми обманами, преступлениями, убийствами. Пострадают и совершенно невинные люди. Вы не можете этого не понимать. Ну а золото… Отдадим его тем, кому оно действительно может помочь — вдовам, детям, сиротам, больным. Их здесь становится все больше и больше. Вы согласны?

— У меня действительно нет ключа, — прошептала Надежда.

— Вот и хорошо. Значит, я не ошибся.

— Вы представляете, что здесь начнется, когда они вернутся?

— У меня предчувствие, что в ближайшее время они не вернутся. А потом, если все пойдет как надо, будет уже поздно. Для них.

— А пойдет? — подняв низко опущенную голову, спросила Надежда.

— Обязательно.

Ведомый Сергеем Афанасьевичем тракторишка подрулил наконец к крыльцу конторы и, тихо пофыркивая, замер в ожидании. В окнах кабинета Домнича вспыхнул яркий свет.

* * *

Василий проводил взглядом низко летевший вертолет. Прятаться не стал, некуда было. Его, стоявшего на открытом пространстве предгорья, почти наверняка увидели и летуны, и пассажиры, о которых он догадался, узнав вертолет. Но поскольку на каменистом скосе сопки, где он сейчас находился, приземлиться было невозможно, не вызвав катастрофическую для машины осыпь, он спокойно продолжил подниматься к седловине хребта, откуда до их старенького зимовья, срубленного отцом и знакомого ему до каждого бревнышка, по таежным меркам, было уже рукой подать. К вечеру наверняка доберется. А они будут теперь его поджидать где-нибудь поблизости. Старшой рассказал им о спрятанной Иваном верхонке, и теперь они попытаются с его помощью отыскать ее. Думают, он там и на своего убийцу указал и, где золото схоронено, объяснил.

«Интересно, с чего они решили, что Ваня отыскал это схороненное казаками золото? Его еще задолго до его рождения перепрятали, он и знать об этом не мог. А вот если он своего отравителя назвал, то это для них нож острый. Догадываются, какую я им дознанку устрою…

Скарауливать будут наверняка в том самом месте, где Иван перед смертью круги нарезал. Или издалека наблюдать будут, пока не отыщу, чтобы сразу на готовенькое, или заранее в оборот возьмут, запугивать будут. Ну, это мы еще будем посмотреть, кто кого запугает. А вот дядя Егор с товарищем Ермаковым могут и им, и мне все карты спутать. Они меня в нашем зимовье должны дожидаться, а эти из вертолета высадятся, туда же рванут. Столкновение, как говорил старлей, неизбежно. Я этим бандеровцам не завидую, если на моих мужиков наедут, но поспешать надо. Наверняка меня разглядели — не вовремя стланик закончился. Так что бегом, бегом…»

Таясь, он по кругу обошел приземлившийся на выгоре вертолет и, не разглядев ни в нем, ни поблизости признаков жизни, догадался, что и пассажиры, и экипаж вместе с ними подались к зимовью. Поблизости от него и будут скарауливать. Место, где нашли Ивана, Шабалину и Домничу хорошо известно, что искать они знают, не исключено, что поискам приступят и без него.

«Найдут, придется вмешаться, не найдут — оставят засаду. Мужиков до сих пор не видать, не слыхать. Неужели не дождались? Придется работать самостоятельно. Когда совсем стемнеет, подберусь поближе, разнюхаю поподробней. Охрану и засады они организуют в обязательном порядке. В зимовье все не поместятся, оставят для командного состава и экипажа. Остальные в закрадках костра разводить не будут, не дураки. Хотя и дураки. За нездешнего меня держат. Один раз вырубили по подлянке, думают, и теперь одной левой. Ну, это мы еще будем посмотреть.

Куда все-таки мужики слиняли? Вроде бы не из тех, кто слова не держит. За сыскаря не скажу, но дядя Егор точно не из таких. Кремень».

Разглядев наконец в быстро сгущавшихся сумерках зимовье, подошел ближе, притаился за разлапистой елью, стал внимательно осматриваться и прислушиваться.

«Золото им теперь стопудово не светит, о чем они абсолютно не в курсе. Ничего, пусть надеются, легче будет на серьезный разговор прикупить. В живых они меня после всего, что было, оставлять наверняка не собираются, значит, будут высказываться откровенно. Что и требуется иметь. Бадягу им какую-нибудь наверну для временного отвлечения внимания, а там будем посмотреть. Главное, верхонку отыскать, если она, конечно, имеет место быть. Если имеет, тогда, как говорил старлей, все точки по местам и ваши не пляшут. Разберемся…»

— Соображаешь, с какой стороны заход лучше сделать? — прошептал кто-то, как показалось ему, чуть ли не из-под ног.

Василий задержал дыхание, пытаясь сориентироваться, потом осторожно присел, зашарил правой рукой по опавшей прошлогодней хвое, наткнулся на ногу в тяжелом армейском ботинке, легонько успокаивающе похлопал по ней и пристроился рядом.

— Голову сломал — куда, думаю, мужики подевались? Хотел уже языка взять для детальной ориентировки.

— Вот на этот самый случай мы тебя, дурака, и скарауливаем. Помним, как ты нам на голову с крыши свалился. Попрется, думаем, без оглядки, придется всю стратегию пересматривать.

— За дурака спасибо, — хмыкнул Василий. — Особенно если стратегия имеется.

— Имеется, имеется. Егор поэтому велел дожидаться тебя в обязательном порядке.

— Где он?

— Неподалеку. Вздремнул, наверное. Третью ночь без сна. Ну что, двинули?

— Может, мне здесь все-таки? Оценить обстановку получшей.

— Поползли, поползли. Здесь на пузе, а чуть дальше — на карачках. Они на тропках засаду расставили. Вполне грамотно обустроились на случай твоего появления. Знали, что объявишься.

— На подходе засекли.

— Да нет, уважают просто. Я тут краем уха подслушал, что ты из вертолета на ходу выпрыгнул. Расскажешь потом в подробностях. Ладненько, поползли. А то мне уже надоело пень из себя изображать. Егор Иванову заначку в твой адрес отыскал еще вчера. Ознакомишься, будем решать, что дальше делать.

Спустившись к ручью, они наконец выпрямились и неторопливо направились к большой груде камней, когда-то сорвавшихся со скального склона полуразрушенной давним землетрясением горы, своими причудливыми очертаниями резко выделявшейся среди окрестных сопок.

— Выдрица, — кивнул на нее Василий. — Отец ей такое звание присвоил по поводу непохожести на окружающую местность.

— Чего-чего, а непохожестей здесь хватает, — согласился Ермаков. — Интересный вашему семейству участок достался. Недаром они на него глаз положили — на ушах стоят, землю роют, убивают, вертолеты заказывают. А теперь вот за тебя взялись, всем своим криминальным составом навалились. Чем уж ты им так насолить успел? Неделя всего как вернулся. Неужели только из-за этой записки? Между нами, в ней ничего для них интересного.

— Прочитали? — остановился Василий.

— Обязаны были. На случай непредвиденных обстоятельств. Написано вполне разборчиво. Видимо, зрение у него только начало погасать.

— Что там?

— Могу дословно.

— Давай.

— «Хорошо, что нашел. Знал, на тебя надежда. Скоро погасну, а ты думай. Здесь жизни никому не будет. Всем, никогда. Все отравили. Забирай мать, Поленьку и уезжай подальше. Куда сможешь. Потому что…» Дальше совершенно неразборчиво. Зрение отказало. Хорошо, что спрятать успел. Ощупью. Плохо спрятал. Егор сразу нашел. И они бы нашли, знали, где искать. Только пользы им от этого, как понимаешь, никакой. Пальцем он ни на кого не показал, доказательств никаких. Могут спать спокойно.

— Да нет, спокойно они спать больше не будут. Не дам.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Слышишь, Егор Иннокентьевич? — обойдя большой камень, спросил Ермаков. — Опять наша с тобой стратегия перевернуться собирается.

— Здорово, Василий, — появившись неизвестно откуда, протянул, здороваясь, руку Егор Рудых. — А мы тебя заждались. Рассказывай, чего надумал. По какому поводу делегация в расширенном составе прилетела? Ты им, что ли, шороху навел?

— Сначала они мне, потом я им. С полной уверенностью за золотишком здешним прилетели. Заодно и меня прихватили, чтобы под ногами не мешался. Пришлось свои меры принимать.

— Рассказывай.

— Расскажу. Потом. Сначала настроение им спорчу.

— Каким образом?

— Для начала сообщу, что золото, за которым они все кагалом намылились, уже поболе полувека совсем в другом месте находится. В абсолютной для них недоступности.

— Сведения достоверные? — спросил Ермаков.

— Без вариантов. Убедился собственными глазами.

— Любопытно. Выходит, им опять все обломилось.

— Считаешь, поверят тебе?

— Их дело, могут верить, могут не верить. Лично я предъявлю им свои доказательства. С вашей помощью, конечно. Одному трудновато будет.

— Рассказывай, — снова попросил Ермаков.

— Расскажу. Передохну только маленько. Двое суток на ногах. Километров сто отмахал, если напрямую. Боялся, вам ждать надоест.

— Лады, устраивайся.

— Егор сегодня такого глухаря оприходовал, пальчики оближешь. А тут эти не вовремя нарисовались, пришлось сворачиваться в срочном порядке. Даже к пробе не приступили. Сейчас мы его и приговорим. И приговорим, и поговорим, и новую стратегию обрисуем. Расскажешь, что задумал.

* * *

С восходом солнца они рассредоточились и каждый со своей стороны скрытно подошли к зимовью. Василий снова оказался под той же самой елью, с которой начал свое наблюдение. Место было уж очень удобное, хорошо просматривалась дверь зимовья. А в зимовье, если встанет кто-то один, поднимутся и остальные. Значит, и те, кто в засаде, подтянутся на утреннюю разнарядку. Самое подходящее время для совместной беседы. В вертолете, честно говоря, в состоянии обалдения, в котором он тогда еще находился, не вполне разобрался, сколько там пассажиров и кто из них представляет реальную угрозу. Ермаков, конечно, постарался просветить результатами своего наблюдения, но тоже не вполне подробно, издалека. А надо бы поближе. Вот сейчас этим и займемся.

Внезапно он услышал не вполне осторожные шаги. Хрустнула ветка под ногой, а скоро и простуженное дыхание идущего стало слышно. Один из проценковских боевиков прошел совсем рядом. Судя по всему, возвращался из неудачной ночной засады.

«Уже хорошо, одним будет меньше», — решил он и негромко окликнул:

— Как спалось, как караулилось?

Надо отдать должное, бандюган среагировал почти качественно, но поскольку автомат ввиду близости зимовья был у него за спиной, драгоценные секунды были потеряны, и скоро, хорошо упакованный и звукоизолированный, он оказался на том самом месте, на котором Василий вчера не сразу разглядел Ермакова. Правда, тогда и солнышко уже зашло, но место было вполне малоприметное. Затем Василий вышел на основательно заросшую, но хорошо знакомую тропинку и, не скрываясь, направился к зимовью. Пока шел, справа от зимовья услышал договоренный свист. Понял, что еще одним засадником со стороны Ермакова поменело. Шабалин, босс, которого он до сих пор так и не знал, как величать, командир вертолета и бортмеханик — эти, насчет боестолкновения не в счет. Да и Артист, если до серьезного случится, наверняка струсит. Одного из охранников Маша, кажется, слегка подранила, но его не учитывать не стоило, со злости может возникнуть. Еще один где-то подтягивается, но дядя Егор его наверняка уговорит не принимать участия в переговорах. «Что и требовалось доказать», — сказал он себе и, подойдя к зимовью, рывком рванул на себя резко скрипнувшую дверь, и тут же, по привычке, прислонился к стене справа от входа — не стоило светиться раньше срока.

— Встаем, — отозвался из полутьмы зимовья не знакомый ему голос. — Как успехи? Стреножили?

— Как и планировалось, — отозвался Василий. — А теперь, граждане, вопреки законам таежного гостеприимства, попрошу освободить незаконно оккупированную зимовьюшку. Выбирайтесь на свежий воздух, становитесь в строй и внимательно выслушайте мое предложение. Летунам предлагается вернуться на место посадки и готовить машину к вылету. Что делать остальным, будем посмотреть. Целиком и полностью зависит от понимания обстановки и последующего поведения. Так что, граждане, на выход. На выход!

Первым вышел Шабалин. Щурясь от яркого солнечного света, он внимательно оглядел окрестности, убедился, что Василий находится перед ним в единственном числе, сплюнул себе под ноги и, стараясь говорить как можно громче, чтобы хорошо расслышали находящиеся в зимовье, позвал: — Выходите, выходите. Герой России тут в единственном числе. Действует по наглянке, как и все такие герои. У тебя, Васька, видать, десять жизней в запасе. Два раза повезло, думаешь, и дальше так-то будет? Даже автомат наизготовку не взял. Не собираешься, что ль, стрелять?

— Не собираюсь. Незачем.

— И правильно делаешь. Глупо и полностью бесполезно.

— Глупо, что не собираюсь?

— Глупо, что вообще тут объявился. Мы еще вчера все в окрестностях досконально обшарили. Как и следовало ожидать — ноль целых ноль десятых. Помощь твоя по этому поводу теперь не требуется. Предлагаем спокойно удалиться на все четыре стороны. Обещаем не мешать, вслед не стрелять, глупых вопросов не задавать. Обломилось и обломилось. А по мелочам дома разберемся. Надеюсь, в самом скором времени.

Из зимовья по одному стали выходить незваные гости.

— Мне обломилось, или вам обломилось? — насмешливо поинтересовался Василий.

— Тебе, Василий Михайлович, тебе. Везуха, она ведь не каждый раз. Как говорится, пора и честь знать.

— Полностью согласен, Юрий Анатольевич, полностью. Везухи у вас и так кот наплакал, а теперь и вовсе. Как любил говорить наш старлей, «поражение по всем фронтам». Все вышли?

— Из всех, кто был в наличии, целиком и полностью, — насмешливо отрапортовал Проценко. — Что прикажете делать дальше? А то мы еще не завтракали. Сейчас мои мужички подтянутся. Голодные, невыспавшиеся. Это может серьезно осложнить ситуацию.

— Лично я осложнить её совсем непротив. Хотя бы в качестве компенсации за смертельно опасное купание, — обозначился наконец прятавшийся до того за спинами Домнич. — Не хочу только отягощать совесть памятью погибших за неправое дело. Все-таки этот Герой России помог мне на берег выбраться. Так что пусть удаляется подобру-поздорову.

— Считаешь, «неправое»? — не выдержал Василий.

— А что, можешь что-то предъявить? Мы вот можем, а ты? Ты, что можешь теперь? Тю-тю!

— Игорь Кириллович, не усугубляй, — придержал Домнича Проценко. — Пусть товарищ удалится, пока мы добрые. Будем считать все происшедшее его крупной, я бы даже сказал, трагической ошибкой. Бывает, знаете ли, в наше непростое время. А у нас еще дел невпроворот.

— Надеетесь захороненное золото отыскать? — спокойно, словно речь шла о каких-то пустяках, — спросил Василий.

Повисла нелегкая пауза, во время которой незваные гости тревожно переглянулись и стали подтягиваться поближе к стоявшему у стены Василию.

— Имеете что-нибудь сказать по этому поводу? — нашелся наконец Проценко.

— Почему нет? — все так же спокойно, как о чем-то обычном, сказал Василий. — У меня тоже имеется вполне разумное предложение. Удаляетесь сейчас вы, а я остаюсь. Поскольку шансов отыскать то, что вы ищите, у меня теперь гораздо больше, это будет очень даже справедливо. Согласны?

— Дугу гнет! — уверенно заявил главный проценковский снайпер. — Чисто там. Каждый сантиметр обнюхали.

— Плохо нюхали, — ухмыльнулся Василий. — Давно, видать, в баньке не были. От каждого тот еще запашок. Могу предъявить доказательства.

— Предъявляй, — предложил старик Шабалин.

— Да чего вы покупаетесь! — заорал Домнич. — Пришел бы он сюда, как же! Рванул бы, только его и видели.

— Или наоборот, — задумчиво пробормотал Проценко. — Одному дело неподъемное, а с нашей помощью имеется реальный шанс. Вполне разумно. Предъявляй свои доказательства.

Василий достал из-за пазухи Иванову верхонку, в которую вместо записки брата положил наскоро нарисованный хозяином заброшенной деревеньки план, который тот ему вручил при расставании.

— Тут такое дело, — сказал он, внимательно вглядываясь ему в глаза, словно проверял, стоит ли? — Думаю, не поверят они тебе, что золота там давно не имеется. Решат, крутишь, обманываешь. А ты им тогда этот план, по которому они на самое место прийти могут. Пусть почитают, что дед там на камне написал. А не одумаются, туда им и дорога. Место сразу за перевалом, не так чтобы далеко от вашего зимовья. Братуха твой, когда прочитал, все правильно сделал. Позабыл на веки вечные, чтобы нечистого не будоражить. Только все одно не уберегся. Видимо, сомнениями мучился. Бог ему судья. А ты берегись. Не отпускай их, если увидишь, что не вняли. Им все равно уже не спастись, а ты берегись.

Появление в руке Василия искомой верхонки на какое-то время вызвало среди обступивших его людей подобие короткого столбняка. Самое время гнуть задуманное, к чему Василий и приступил:

— Содержимое в руки не дам, издалека только гляньте. Без меня вам все равно не разобрать, а мы с Иваном тут каждую тропку изучили. Приведу на самое место. Вам все равно за раз не увезти. Сгребайте сколько сможете, остальное оставьте.

— Тебе, что ль? — спросил Шабалин.

— Хоть и мне. Герою России о будущем тоже думать надо.

— Резонно, — все еще сомневаясь, задумчиво пробормотал Проценко.

— А какая тебе гарантия, что мы тебя в живых оставим? Смысла, на мой взгляд, никакого, — спросил Шабалин.

— Тоже резонно, — согласился Проценко. — Чертеж, выходит, не пострадал? Природа здесь все-таки экстремальная. Дождь, снег, землетрясения…

— Землетрясений за последние годы не случалось. А верхонку он под корень зарыл. Старый наш уговор, с детства еще. Если что очень важное, то только под корень. Пострадала маленько, не без того, но разобрать можно. Я, к примеру, запросто. Все приметы разобрал.

— На вопрос не ответил, — вмешался Домнич. — На что надеешься?

— А на себя, — как можно уверенней сказал Василий. — Какие из вас вояки? Это там вы меня со спины приловили. Спиной поворачиваться теперь не буду, а напрямую я с вами одной левой.

— Ну, с моими ребятами тебе еще и правая понадобится, — не согласился Проценко. — Не такие уж они лохи. Особенно в критических ситуациях.

— Ну и где они в данной критической ситуации? Чего не показываются?

— Военная хитрость, — объяснил Домнич. — Посигналим — нарисуются.

— Сигнальте, — согласился Василий. — Только я с ними еще на подходе договорился. Согласились. Сигнальте, сигнальте.

— А вот мы сейчас проверим, как он Пашку смог уговорить. Туфту гонит! Что мы сейчас и продемонстрируем… — заводя себя, скинул куртку один из проценковских. Сунул свой автомат стоявшему рядом командиру вертолета и, выхватив нож, вполне профессионально, боком, стал подходить в стоявшему у стены Василию, левой рукой призывно приглашая того подойти поближе. Василий шагнул навстречу, противник сделал было выпад, но через секунду распластался без сознания на земле у ног отскочившего в сторону Домнича.

Командир вертолета отбросил врученный ему автомат в сторону и твердо заявил: — Мужики, мы в эти игры не играем. У нас задание, к вечеру должны вернуться. Виктор, пошли!

Летчики отошли в сторону с явным намерением направиться к вертолету.

— Значит, не договорились, — подвел итог оборвавшимся переговорам Василий. — Остаемся при своих интересах, как вы и советовали. Ищите, ройте, нюхайте, может, и обломится. Хотя вряд ли. А я пошел. Зря только время потерял.

Василий бесцеремонно раздвинул стоявших у него на пути и неторопливо пошел по тропе, спускавшейся к ручью. Так было обговорено с напарниками на случай, если переговоры зайдут в тупик. Не исключался и выстрел в спину. Так и получилось. Очнулся наконец до того клевавший носом и совершенно невыспавшийся в непривычной духоте зимовья Чикин.

— Вы что, мужики, совсем охренели?! Столько лет по бестолковке балду гоняете. А у него план! Какого бельмондо вам еще надо? Ваську Боковикова испугались? Да бандюга он, а не Герой России. Это мы сейчас проверим, какой он герой…

И окончательно проснувшись, заорал:

— Стоять! Стрелять буду!

Выхватив пистолет, передернул затвор и выстрелил, как положено, сначала вверх.

Василий даже не обернулся.

— За покушение во время исполнения служебных обязанностей…

Чикин что было сил пнул ногой начавшего было приподниматься пострадавшего в схватке с Василием проценковского боевика, заново лишив того сознания, и тут же выстрелил в сторону уходящего Василия. С похмела и спросонья промазал, но сразу стал прицеливаться более тщательно — стрелок он в общем-то был отменный, — но в это время раздавшийся откуда-то выстрел вдребезги разбил одну из валявшихся у него под ногами распитых вчера бутылок. Второй выстрел, прогремевший уже с другой стороны, пробил подвешенное у входа на крюк ведро с водой, и струйка холодной воды полилась на кинувшегося ничком на землю после первого выстрела Домнича. Шарахнулись в сторону летуны. Остановился и обернулся наконец Василий.

— Складывайте все оставшееся у вас оружие и отойдите в сторону. Если, конечно, имеете желание вернуться туда, откуда прилетели. В противном случае оставляем вас здесь рыть золото. Срок неограничен.

Из-за деревьев, справа от зимовья, вышел Ермаков, подобрал отброшенный командиром вертолета автомат, подошел к летчикам, достал удостоверение:

— Старший следователь областного управления по особо опасным делам подполковник Ермаков. Готовьте машину на взлет. Через час вылетаем.

В это время с ружьем наизготовку появился и Егор Рудых. За ним, опустив голову, со связанными за спиной руками шел один из проценковских боевиков.

— Моего заберите повыше, на развале. Устал от трудов праведных. Ночь не спал, сейчас отдыхает, — объяснил Ермаков.

— А мой вон под той елкой. Внимательно наблюдает за происходящим, — сказал подошедший Василий. Брезгливо обойдя грязного, отряхивающегося Домнича, он забрал из все еще не опущенной ручищи Чикина пистолет, подошел к Проценко, внимательно оглядел его и спросил: — Какие будут встречные предложения, не знаю, извините, вашего имени-отчества?

— Проценко Сергей Александрович, — пояснил подошедший Ермаков. — Тысяча девятьсот восьмидесятый год рождения. Бывший кандидат физико-математических наук. Успешный бизнесмен. Не состоял, не привлекался. Надеюсь, теперь мы эту страничку его биографии дополним и расширим. Как и у всех прочих, имеющих здесь место быть. Значит, так, Сергей Александрович, Юрий Анатольевич, Игорь Кириллович… И вы, малоуважаемый Эдуард Дмитриевич. Вопрос ко всем вам, учитывая ваше совместное руководство происходящими в последнее время событиями. Не будем темнить — вполне криминальными событиями. С этими полегче — наемники, пешки. А с вами потяжельше… Вопрос на засыпку: соглашаетесь с гуманным предложением Василия Михайловича остаться на данной территории и заниматься поисками драгоценного металла или улетаете вместе с нами для выяснения и уточнения всех сопутствующих происходившему и происходящему обстоятельств? Включая нападения, похищения, стрельбу, поджоги, убийства и прочее, прочее, прочее.

— У нас что, есть выбор? — спросил Проценко.

— Если честно, очень хочется, чтобы вы остались здесь навсегда. Подышите свежим воздухом, побродите по окрестностям. Мы вам даже планчик из найденной рукавички оставим. Чтобы вы лично, господа золотоискатели, убедились в полном и безусловном отсутствии в этих краях драгоценного металла. Как, Василий Михайлович, оставим?

— Почему нет? Держи, Артист. — И он сунул в мокрую дрожащую руку Домнича бумажку с планом. Тот некоторое время держал ее в вытянутой руке, не зная, что с ней делать, пока стоявший рядом старик Шабалин не выдернул ее из его пальцев.

— Они как хотят, — прохрипел он, — а я, с вашего разрешения, остаюсь. Не знаю, что там за план, но у меня свой имеется. Помирать, так с музыкой. Верно, зятек?

— С похоронным маршем, — пробормотал Домнич.

— Еще разобраться надо, с какой стороны криминал, а с какой защита от нападения, — заявил окончательно пришедший в себя Чикин. — Требую немедленного возвращения.

Теперь все смотрели на Проценко. Тот выглядел совершенно спокойным.

— Лично я, со своей стороны, никакого криминала не усматриваю. Мой адвокат легко это установит и докажет.

— Значит, вы тоже за возвращение?

— Естественно.

— Тогда прикажите своим… Даже не знаю, как их назвать… Ну, скажем, архаровцам… Вести себя тихо, смирно, скромно. Руки мы им пока развязывать не будем, оружие, естественно, не вернем. Лету тут чуть больше часа, потерпят.

Да… Учитывая просьбу опытного и заслуженного таежника, орденоносца Юрия Анатольевича Шабалина, временно оставляем его здесь, на участке Дальний. Сколько вам потребуется времени на поиски, Юрий Анатольевич? Чтобы знать, когда за вами вернуться.

— Не беспокойтесь, дорогу знаю.

— Ну и ладненько. Счастливо оставаться. Остальные в путь. В путь, в путь…

* * *

Старший брат Василия, Виталий, только сейчас добравшийся до семейного участка, схоронясь в кустах горного стланика, с удивлением и растерянностью наблюдал за странной процессией, направлявшейся к разогревавшему мотор вертолету. Все идущие друг за другом были ему хорошо знакомы. Ненавистный Артист, Чикин, Проценко со своей понурой разоруженной командой, нагруженный кучей трофейного оружия дядя Егор, идущий позади всех с автоматом наизготовку его таинственный постоялец, выглядывавший из вертолета Василий… Не было только самого главного сейчас для него человека — Шабалина. Хотя вон он. Далеко позади. Судя по всему, наблюдает за происходящим и направляться к готовому уже взлететь вертолету не собирается.

«Интересно, за какие заслуги его здесь оставляют? Какую еще подлянку соорудил? За какую цену? В единственном он тут числе или нет? Если один, очень даже хорошо. Очень! Наконец-то!»

Вертолет тяжело и поначалу как-то неуверенно стал подниматься, но, поднявшись над хребтом, словно обрел новые силы, повернул к распластавшейся за хребтом бескрайней таежной равнине и, весело застрекотав, полетел на юг, к поселку.

Шабалин долго стоял неподвижно, глядя ему вслед, потом, тяжело ступая, медленно направился в сторону зимовья. Виталий, таясь, шел следом. Надо было выяснить, действительно ли Змей Горыныч остался один, не оставили ли кого в помощь?

Ни по пути, ни в зимовье никого не было. В зимовье Шабалин заходить не стал, остался сидеть, глубоко задумавшись, на пороге. Окончательно убедившись, что опасности никакой, Виталий вышел на открытое пространство и неторопливо направился к зимовью. Разглядев подходившего человека, Шабалин испуганно поднялся, но узнав, кто это, облегченно вздохнул и даже полунасмешливо-полуобрадованно ухмыльнулся:

— А мы не ждали вас, а вы приперлися. Эх, чуть бы пораньше.

— И что тогда? — спросил Виталий.

— Совсем по-другому повернуть можно было. Растерялись мужики. Брательник твой на испуг их взял. Да и эти еще пургу погнали. Стрельнул бы кого из них, совсем другое кино могло получиться.

— Интересное дело. Считаешь, я бы в Ваську стал стрелять, в братана?

— Еще как бы стал, когда припечет! Ваньке ты водяру мою на дорожку вручил, вот и здесь так же.

— Не знал я, что это за водяра была.

— Дурочку из себя не строй. Козе было понятно. Сам же говорил, что он все как есть описать хочет. В статье какой-то. Откуда узнал только?

— А то никто не знал.

— Может, и знали, только молчали. А он разобраться грозился. Сам мне рассказал.

Кандея ты тоже правильно устранил.

— Это я ему за Райку присудил. Его сегодня хоронят.

— Он все равно не жилец уже был. Так что все по уму, без вариантов, как твой Василий любит выражаться.

— Без вариантов.

— Так и я об этом.

— Сделал он вас?

— Это мы еще будем поглядеть, кто кого сделал. У нас с тобой такие возможности открываются. Они, дураки, до сих пор не верят, что оно рядом. Только руку протянуть осталось. В двух шагах, Виталька, в двух шагах! Они сдуру план свой оставили, думали, не разберусь. Я только глянул — сразу допер. Я ведь здесь еще до того каждую заковыку обыскал. А то, что все поблизости, в голову не стукнуло. Вот и они не поверили. Мы теперь с тобой свою закладку устроим. Вдвоем, не одному, за два-три дня управимся. Чтобы полная потом возможность была.

— Какая?

— Другую жизнь начинать обустраивать.

— Какую «другую»?

— Самолично чтобы все решать. Полностью и целиком. Иметь такую возможность. Сам, а не шелупонь всякая. Понаехали на готовенькое. Васька твой туда же. Предлагал ему — давай вместе, не обижу.

— Не обидишь, говоришь? Сколько уже таких необиженных. Не считал?

— Ты чего, чего? — испуганно забормотал старик, увидев, что Виталий скидывает с плеча ружье. Потянулся было за своим, лежащим рядом, но не успел. В окрестной тишине выстрел прозвучал оглушительно. Прокатился затихающим эхом по окрестным

сопкам, спугнул застрекотавшую полетевшую прочь кедровку. Переждав некоторое время, Виталий подошел и, вглядываясь, наклонился над трупом, словно все еще не верил в случившееся. Сколько раз он пытался представить себе, как все это произойдет, когда наконец он вздохнет свободно, выпрямится, постарается поскорее все позабыть. Но сейчас легче почему-то не стало. Скорее, наоборот. Он вынул из руки Шабалина бумажку с планом, которую тот, похваляясь, достал было из кармана, и, не заходя в зимовье, пошел прочь. А Шабалин так и остался лежать на пороге, перегородив своим трупом вход в семейное зимовье Боковиковых.

* * *

К полудню во дворе необустроенной и все еще неосвященной церкви на неизвестно кем назначенное отпевание Григория Кандеева стал собираться народ. Подходили и подходили, подтягивались со всех улиц, проулков и даже отшибов. Довольно большой церковный двор скоро заполнился почти до отказа. Даже на поскотине за временной оградой переминались и переговаривались небольшие группки любопытных. Собравшиеся почти не отрывали глаз от крыльца, на котором на принесенных кем-то табуретках — гроб, а за ним, рядом с входными церковными дверями, стоял всем хорошо знакомый сейф из кабинета начальника коопзверпромхоза. Рядом с сейфом, с карабином в руках, словно часовой, стоял Тельминов, время от времени загадочно чему-то улыбаясь. На гроб старались не смотреть, но на сейф почти все таращились со страхом, любопытством и недоумением. А кое-кто, подогреваемый носившимися слухами, явно приготавливался к любым, даже самым непредсказуемым, событиям. Слухи, они на то и слухи — о чем только ни было переговорено в поселке за последние часы. Подогревало и непонятное отсутствие местного «олигархического» командно-управленческого состава и исчезнувших вместе с ними приезжих, чья «шикарная тачка» третьи сутки сиротливо простаивала у входных дверей конторы коопзверпромхоза.

К несуществующим пока еще воротам церковного двора неожиданно подъехал старенький милицейский уазик, из которого друг за другом выбрались отец Андрей, Надежда Домнич, Любаша, Олег и Аграфена Иннокентьевна. Следом подрулил на своем тракторишке бывший Серуня, а теперь уже полноценный Сергей Афанасьевич Бурыкин. Отец Андрей и Надежда сразу направились через расступавшуюся перед ними толпу к крыльцу, остальные пока поотстали, затерялись за спинами толпившихся. На отце Андрее не было на сей раз никакого церковного облачения, в руках никакой церковной атрибутики. Надежда была в своей милицейской форме. Толпа сначала глухо загудела, но затем, ошеломленная происходящим, стихла и напряглась в ожидании неизвестно чего. И только с поскотины раздался чей-то пропитой голос, судя по всему, хорошо знакомый многим из собравшихся:

— Требуем высказываться погромче, нам тут не слыхать. Да и видать плохо.

На голос недовольно зашикали, а один из мужиков даже недвусмысленно пригрозил:

— Еще раз вякнешь, заместо Гришки в гроб положим!

Первой заговорила Надежда. В зароптавшей было, но потом почти сразу примолкшей толпе ее было очень даже хорошо всем слышно:

— Родственникам и сопереживающим знакомым, если таковые имеются, просьба и даже, если хотите, приказ: незамедлительно вынести отсюда и отвезти на кладбище гроб с телом гражданина Кандеева. Следственные органы полностью выяснили причину и виновных его гибели. Отец Андрей еще утром произвел соответствующий обряд. Поэтому не будем затягивать время, покойнику давно пора туда, где он и должен теперь находиться. Транспорт администрация предоставляет. Прошу не задерживаться.

Несколько мужиков и родственников протолкались к гробу, закрыли его и понесли к воротам.

— А поминки? — раздался с поскотины все тот же голос.

— Желающим за свой счет. Советую поспешить. Интересного кина по этому поводу показывать не будем. Мы собрали вас совсем по другому поводу.

В наступившей тишине было хорошо слышно, как отъезжает трактор, увозящий прицеп с гробом и двумя якобы родственниками. Уже на ходу к ним заскочил выпендривавшийся на поскотине мужичишка.

— А кто его все-таки? — спросил стоявший в первом ряду зоотехник Базулин.

— Обо всем будет сообщено по окончании следствия. Ну а касаемо не только данного вопроса, но и всей нашей дальнейшей жизни расскажет отец Андрей, настоятель нашей новой, вот этой самой все еще не открытой церкви. Только хочу сразу оговориться — если он захочет стать ее настоятелем. Пока у нас складывается впечатление, что вам эта церковь не нужна.

— У кого это «у вас»? — снова встрял зоотехник и оглянулся на толпу, ожидая поддержки.

— У нас. Кому больше не хочется жить так, как мы живем. Отец Андрей, говорите.

Отец Андрей, который до этого все время стоял, низко опустив голову, выпрямился, перекрестился и заговорил. Сначала негромко. Толпа стала подтягиваться ближе. Скоро его голос стал слышен каждому:

— Я недавно узнал, что в вашем поселке, оказывается, никогда не было церкви. Даже часовни не было. До революции руки не доходили, радетелей не было. После революции — категорический запрет, верующим — гонения. И вот теперь… Теперь, как мне кажется, настала пора задуматься и попытаться понять, во что превратилась и превращается наша сегодняшняя жизнь. Не хочу сказать, что это только потому, что вы забыли о Боге. Не всем, но многим из вас он мешал жить так, как вы жили. Вам легче было думать, что его совсем нет. А если его нет, то можно поступать так, как мне хочется. Не оглядываясь, не мучаясь совестью, не обращая внимания на женские и детские слезы, насмехаясь над слабыми и склоняясь перед теми, кто сильнее, у кого больше денег.

— Не все такие! — не выдержав нарастающего напряжения, крикнул кто-то.

— Разве я сказал, что все? Когда я ехал сюда, знающие люди отговаривали меня. Говорили, что большая часть мужского населения здесь — потомственные алкоголики, браконьеры и даже бандиты. А те, кто пытался этому воспротивиться, лежат сейчас под звездочками и пирамидками на вашем быстро увеличивающемся поселковом кладбище. Что вашим Богом стало непреодолимое желание урвать как можно больше. И не важно, где и каким образом. Хочу вас всех спросить — нравится вам такая жизнь?

Толпа тревожно загудела.

— Мы, что ль, виноватые? — крикнул кто-то.

— Хочешь жить — умей вертеться! — хихикнули с другого конца.

— Да у нас уже и мужиков-то нормальных не осталось! — истерично закричала какая-то довольно еще молодая женщина. — Пьянь одна и обиралы. Не бабы, давно бы все посдыхали. А много бабы смогут при такой жизни? Много?!

— Всех-то не хули! — закричала другая. — Мой, хоть и без Бога, а совесть блюдет. И вкалывает, дай бог каждому.

— Не хужей других проживаем! А кому не нравится, могут уматывать куда подальше. Как жили, так и жить будем.

— По телевизору глянешь, все так-то. Сплошная пьянь да стрельба. Да еще похваляются — лучшие в мире, лучшие в мире! Другой раз плюнуть хочется, а идтить некуда.

— Поучать мастеров развелось — слушать устанешь.

— На Бога надейся, а сам не плошай!

— Жили без церкви сто лет, еще столько же проживем.

Крики и ропот нарастали. Неожиданно на крыльцо заскочила и выстрелила вверх из отобранного у бывшего мужа ружья Любаша. Толпа испуганно стихла.

— Не знала бы каждого из вас до самых потрохов, решила бы — все, полный… Неохота только у церкви материться, чтобы нужную цену вам обозначить.

— Апокалипсис, — подсказал Олег.

— Ну да, он самый. Я вам что сказать хочу? Гляжу, все вы сейчас на эту вот железяку. — Она показала рукой на сейф. — Пялитесь и думаете про себя: «Что за х…рня? На фига она здесь?» Хотя многие из вас очень даже распрекрасно знают, что это такое. Вся наша сегодняшняя жизнь там находится. И прошлая, и, можно сказать, будущая. Сколько лет наши грехи, спотыкачи, ошибки и ошибочки, от самых вот таких до самых непрощаемых и подсудных копились, подшивались, учитывались и, сами знаете, в чью пользу использовались. На том они и держались и долго еще держаться собирались. Теперь все от вас зависит. Полностью и целиком. Желаете, чтобы такая жизнь и дальше продолжалась, пусть здесь стоит и всем об этом самом напоминает. Не хотите, принимайте всеобщее решение. Как решите, так и будет.

— А сами-то они где в настоящий момент находятся? — спросил стоявший ближе всех к крыльцу Шевчук.

— Говорят, вертолет с ними в Убиенку навернулся. С концами, — озвучил собственную версию стоявший рядом с ним и неизвестно как оказавшийся в толпе один из пропавших пиратов.

— Не потому ли вы теперь храбрые такие? — спросил у Любаша зоотехник Базулин.

— Как навернулся, так и вывернулся, — решил вмешаться Тельминов. — Объясните, Надежда Юрьевна, что там летуны по рации сообщили.

— Летят назад. С минуты на минуту будут.

Толпа даже не загудела, задвигалась, закричала. Кое-кто кинулся убегать. Другие стали подтягиваться ближе к крыльцу, не спуская глаз с вооруженных Любаши и Тельминова, к которым, уловив нарастающее напряжение, не замедлил присоединиться Олег. Стремительно назревал опасный конфликт. Многие это хорошо поняли и потянулись вслед за уходящими.

— Повторяю вопрос, — что было сил закричала Любаша, на какое-то время задержав быстро редеющую толпу. — Что решаем насчет нашей прошлой и будущей жизни?

— Как решите, так и будете дальше существовать, — добавил Олег. — Мешать не будем. Это будет только ваше собственное решение. Так, отец Андрей?

— Я думаю, что так.

— Приступаем к голосованию! — поняв, что единого решения уже не получится, подражая кому-то и явно валяя дурака, объявил Михаил Тельминов. — Кто за то, чтобы оставить нашу жизнь, а значит, и этот сейф без изменений и вернуть вместе с содержимым возвращающимся хозяевам?

Одна за одной в толпе поднялось несколько рук. Первыми их подняли Шевчук, врач местной поликлиники, Бондарь и тельминовская Катерина, тоже зачем-то протиснувшаяся в первый ряд. Остальные, которых было явное большинство, угрюмо молчали.

— Продолжаем голосование, — паясничал Тельминов. — Кто за то, чтобы путем уничтожения навсегда оставить за бортом наше нелегкое и очень грешное прошлое и двинуться к солнечным горизонтам светлого будущего? Хочу только довести до всеобщего сведения, что в нем… — Он пнул ногой злополучный сейф. — Помимо криминальной летописи, смертельно опасного для многих компромата, расписок кровью и подхалимских заявлений — находятся еще три с половиной килограмма золотого песка, самородков и неизвестное количество рублей и даже возможной валюты. Предлагается достойно отметить возвращение его хозяев и утопить данное сооружение в озере Убиенка, у которого, как известно, не имеется ни дна, ни покрышки. Кто за?

— Псих ты все-таки, Мишка, лечиться тебе надо, — сказал один из мужиков, подходя вплотную к крыльцу.

Остальные пока молчали.

— Другие предложения будут? — не меняя насмешливого тона, спросил Тельминов.

— Думаешь, на карабин твой оглядываться будем? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Бог терпел и нам велел, — просипел еще один и стал продвигаться к крыльцу, выпростав из-под полы куртки обрез.

Еще несколько человек стали проталкиваться поближе. Тельминов и Олег взяли свое оружие наизготовку. Их примеру последовала и Любаша, выступив вперед и загородив отца Андрея.

— А как на данное голосование смотрит наша временная полицейская власть? — поинтересовался кто-то из сомневающихся.

— Полицейская власть, как видите, принимает в этом самое непосредственное участие, — ответила Надежда.

— А какой диагноз? Какие предвидятся последствия? — поинтересовался, как всегда, крепко подвыпивший врач.

— Последствия самые серьезные, — все еще не открывая до конца карты, ответила Надежда. — Особенно для тех, кто так ничего и не понял.

— Летят, кажется, — прислушиваясь, пробормотал Шевчук, и тут же заорал во все горло: — Летят! Летят! Наши летят!

Гул вертолета стал громче. Все задрали головы кверху. Вертолет быстро приближался. Но направился он почему-то не к обычному месту посадки, а к поскотине рядом с церковью, во дворе которой оставалось еще немало народу. Когда вертолет опустился на землю, почти все кинулись на поскотину. Поспешили туда и Надежда, и поддерживающий Аграфену Иннокентьевну Олег. Первой подбежала к открывающейся двери вертолета Любаша. На крыльце остались только отец Андрей и все еще державший наизготовку карабин Тельминов.

— Подождем, что к чему и как еще повернется, — объяснил свое поведение Михаил повернувшемуся к нему отцу Андрею. — Могли фальшивку скинуть, все, мол, в порядке. Вопрос — для кого в порядке?

— Сомневаешься?

— Берегусь. На всякий пожарный канистру с бензином прихватил. Никому — так никому. Хоть такая польза будет.

Первым из вертолета, не дожидаясь трапа, выпрыгнул Василий. Разглядев в толпе мать, он, приобняв счастливую, улыбающуюся Любашу, направился прямо к ней.

— Нашел, что ль? — спросила Аграфена Иннокентьевна.

— Обязательно. — Он достал и передал матери послание Ивана. — Потом все расскажу. Все у нас теперь по уму будет. Спасибо, что вспомнила.

Сбросили трап и сначала по нему спустился Егор Рудых. Первым делом стал оглядываться в надежде найти кого-нибудь из знакомых, чтобы узнать про дочь, которая должна была скоро родить. Надежда догадалась, издали показала большой палец, — все, мол, в порядке. Впервые за последние несколько дней Егор смущенно заулыбался.

Потом по трапу неуверенно спустился Домнич и тоже стал растерянно оглядываться, не понимая, что тут происходит и что ему теперь делать.

Наконец, выглянул Ермаков, разглядел Надежду Домнич, громко позвал:

— Надежда Юрьевна, прошу вас подняться к нам на короткое производственное совещание.

Надежда торопливо, чуть не бегом, подошла к вертолету, поднялась по трапу и исчезла в салоне.

Любаша что-то рассказывала Василию, показывая на крыльцо церкви, с которого, разобравшись наконец, что порядок сложился вроде бы в их пользу и по-прежнему, не выпуская из рук карабина, к ним направился Тельминов. На крыльце в одиночестве остался отец Андрей. Он смотрел на собравшихся около вертолета людей и смущенно чему-то улыбался.

В салоне вертолета Надежда очень удивилась, не увидев отца, и теперь, искоса поглядывая на своего бывшего начальника Чикина, на сидевшего с отсутствующим видом Сергея Проценко и расположившихся поодаль от них хмурых повязанных боевиков, внимательно слушала, что сообщал ей Ермаков, старавшийся говорить погромче, чтобы слышала не только она, но и все, кто находился внутри вертолета.

— Согласно приказу начальника областного управления УВД вы, Надежда Юрьевна, назначаетесь временно исполняющей обязанности начальника районного управления. Судя по вашему недавнему рапорту, вы полностью в курсе всего здесь происходящего. В случае каких-либо осложнений незамедлительно принимайте соответствующие меры. Я сейчас на базу, нас там уже ждут, передам весь этот груз по назначению, напишу соответствующие докладные, рапорты, доложу временные выводы и снова к вам. Дело серьезное, как вы понимаете, и очень непростое. Задерживать вашего бывшего благоверного не имею пока достаточных оснований и фактов. Будем еще уточнять. Если имеются улики, сохраняйте всеми соответствующими силами. Все поняли?

Надежда молча кивнула.

— Вы забыли про мою личную машину, — сказал Проценко. — Поскольку я, насколько понимаю, пока тоже не обвиняемый и, надеюсь, не буду, вы не имеете права…

— Имею, имею. Ничего с вашим танком не случится. Надежда Юрьевна, организуйте охрану. Счастливо оставаться. Вынужден. Керосину только-только. Командир, — заглянул Ермаков в кабину, — отчаливаем!

Надежда спрыгнула с трапа на землю, трап подняли, и вертолет, взъерошив окрестную траву, одежду и волосы собравшихся, распугав сбежавшихся было со всего поселка собак, как-то неожиданно быстро взлетел и так же быстро исчез из виду.

Разглядев, что окружившие Домнича давние его приспешники и прихлебатели во главе с Шевчуком что-то ему торопливо разъясняют, то и дело показывая пальцами в сторону церковного крыльца, где все еще находились отец Андрей и злополучный сейф, Надежда направилась прямо к ним, по пути жестом подозвав сопровождавшего ее старшину из районного управления, до сих пор старавшегося держаться в стороне. Подойдя почти вплотную к бывшему мужу, она громко, чтобы все хорошо слышали, сказала: — Гражданин Игорь Кириллович Домнич, вы задерживаетесь по подозрению в организации убийства Романа Зарубина, в изнасиловании и убийстве его дочери — Зарубиной Марии, а также за многочисленные вымогательства, шантаж, незаконные коммерческие махинации, растрату и прочее. Николаев, проводите арестованного в камеру предварительного заключения.

Шарахнувшиеся от Домнича при первых словах Надежды прихлебатели едва не сбили с ног подходивших Аграфену Иннокентьевну и Олега.

— Ты ему, Надька, еще Ванечку нашего приплюсуй. Вот, нашли наши мужики его записку. Все тут прописано. — И она подняла над головой отданную ей Василием записку.

— «Напрасные усилия несложившейся любви», — по привычке процитировал Домнич чью-то фразу из оперетты и сунул бывшей жене под нос фигу. — Не докажете. Не на того напали. Подполковник лично сказал: доказательств пока тю-тю. В перспективе тоже тю-тю. Сплошной треп и необоснованные обвинения. Машка зарубинская жива и здорова. Путешествует себе, как ни в чем не бывало, и по людям еще постреливает. А насчет Ивана порасспрашивайте хорошенько своего любимого папочку, уважаемая Надежда Юрьевна. Целиком и полностью его работа. А также особо доверенного лица Виталия Боковикова. Доказательства имеются.

— В сейфе? — спросил Тельминов.

— Кстати, — словно спохватился Домнич. — за похищение частной и государственной собственности всем принимавшим непосредственное участие такое припаяют — мало не покажется.

— Попрошу немедленно передать ключ от вашего сейфа следственным органам, — жестко отчеканила Надежда.

— Ключ? Какой ключ? — продолжал нагло паясничать Домнич. — Ключик потеряли, открыть не можете? У меня его тоже не имеется. — Он демонстративно вывернул карманы. — Потерял где-то. У нас там в тайге такие баталии происходили. Так что немудрено. Можете вон Героя России порасспрашивать.

Подошел Василий, протянул руку, требовательно приказал:

— Ключ!

Домнич демонстративно поднял руки:

— Ищи. Найдешь — ваша взяла.

Василий рывком приподнял его, перевернул вниз головой и несколько раз сильно встряхнул. Ключ так и не появился.

— Соображать надо, — встав на ноги и приглаживая волосы, прохрипел, едва сдерживая себя, обозленный Домнич. — Видал хоть раз ключ от советского сейфа? Это тебе не нынешние кнопочки-циферки. Во! — Он показал пальцами размер. — Что я его, на шее носить буду? Ищите. Надька вон сколько раз пыталась найти. Была, значит, причина — тоже интересовалась содержимым. Тю-тю! Говорю вам — потерял. В Убиенке, между прочим. Где меня некоторые утопить хотели. Не получилось. И сейчас не получится. Финита ля комедия. «Шел он в Арктике на дно, и тонул на юге, но… — Руками и ногами он изобразил заключительное танцевальное па, выдержал короткую паузу и закончил: — Выходил всегда сухим на берег». Можете даже не сомневаться. Повернулся к Надежде: — Во избежание самых неприятных последующих осложнений прошу доставить сейф на прежнее место нахождения и организовать круглосуточную охрану. Пошли, Колька, — обратился он к стоявшему рядом старшине. — Где там ваша камера предварительного заключения? Когда будут увольнять из органов, напишешь в объяснительной, что не хотел, но был вынужден. Приходи тогда ко мне, не обижу. Оформлю охранником.

Видевшие только что продемонстрированное унижение еще недавно всесильного и непотопляемого хозяина местного, годами складывающегося жизненного обустройства, к которому они привыкли и от которого целиком и полностью зависели, некоторое время пребывали в полной растерянности перед необходимостью выбора, от которого, как тут говорили чуть раньше, будет зависеть вся их дальнейшая жизнь. Большинству нетерпелось поскорее «слинять» отсюда подальше, отсидеться и потолковать в сторонке, а там будь, что будет. Немногие про себя сочувствовали затеявшим всю эту бучу людям и даже готовы были поддержать, если только это не будет грозить опасным разворотом в противоположную сторону. Были и такие, что сочувствовали сейчас Домничу, и если бы хоть что-то обозначилось в его пользу, безусловно, встали бы на его сторону — слишком большими неприятностями грозило бы им его окончательное разоблачение.

Как ни странно, одним из первых отыскал спасительный лично для себя выход Шевчук. Добыв из одного из карманов своей

куртки тяжелый ключ, несколько минут назад втихаря переданный ему Домничем, он осторожно тронул за рукав обернувшегося к нему Василия, сунул ему ключ от сейфа, и тут же буквально растворился за широкими спинами смотрящих вслед уходящему Домничу людей.

— Артист! — громко окрикнул уходящего Домнича Василий. — Предлагаю на прощание спеть другую песню.

— Ну? — остановился Домнич. — Концерт по заявкам. Какую желаете?

— Кто весел — тот смеётся,

Кто хочет — тот добьется,

Кто ищет — тот всегда найдет», —

и Василий показал ему ключ от сейфа.

— «По причине, не зависящей от нас…» — пробормотал заметно растерявшийся Домнич. — Один — один! — после затянувшейся паузы крикнул он, отступая чуть в сторону от своего конвоира.

— А где твой «один»? — крикнул Тельминов.

— Найдем, — шагнув за спину сопровождавшего его старшины, он заломил ему руку, вырвал пистолет, сильным толчком отправил на землю, привел похищенное оружие в боевую готовность и направил его на толпу.

— Не дури, — спокойно сказал Василий и пошел прямо на него. — Все равно промажешь. Как в прошлый раз.

— Все в прошлом, — усмехнулся посуровевший и неузнаваемо изменившийся Домнич. — Не промажу. Неудавшийся спектакль надо заканчивать как можно громче. Чтобы публика была довольна.

Выстрелив себе в грудь и сделав несколько шагов вперед, упал к ногам Василия.

Завизжала какая-то женщина, а толпу на мгновение-другое сковало какое-то оцепенение. Черт-те что происходило у всех на глазах за последние часы. Ожидали, конечно, всякого, но происходящее выбило из колеи даже самых спокойных и равнодушных. Постепенно нарастающий ропот неожиданно прервал пронзительный крик, вдруг раздавшийся со стороны церковного крыльца.

С канистрой в руках на крыльцо забрался Бондарь. Отбежав от шагнувшего было наперерез отца Андрея, он стал расплескивать из канистры бензин — сначала зачем-то на металлический и явно негорючий сейф, затем на бревенчатые стены, на входную дверь, на пол, плеснул бензином на пытавшегося помешать ему отца Андрея, на крыльцо. Остатки выплеснул на землю, выкинул канистру и достал из кармана зажигалку. И все это всячески увертываясь от отца Андрея, который дважды чуть не скинул его с крыльца. Все это время он не переставал кричать, будучи уверен, что все его слышат. Но слышно, вернее, разборчиво слышно, было немногое. Какие-то обрывки прошлых обид, вопросов, угроз, попыток что-то объяснить…

— Что, плохо жили? Все было. А теперь Мишка Тельминов ходит, командует, как жить надо. Дожили, родненькие! Молитесь теперь вот на него. Или на попа на этого молитесь…

…Церкву поставили. А на хрена она тут? Всему, что было, она поперек. С неё началось, с неё! Как поставили, так и началось… Баба ушла, дом сгорел, начальники попропали. Думаете, теперь полегчает? Ещё хужей будет. Кровушкой умоетесь. Вон, лежит уже один. И вы ляжете. Рядышком лежать будете. У меня дом сгорел, и у вас сгорит. И вы сгорите. Все сгорите. От горя бежали, да в беду попали… А с тобой, — пятясь и увертываясь от отца Андрея, — я согласен. Полностью согласен. Нельзя так жить. Разве это жизнь? На Бога, говоришь, надейся? А где он был твой Бог? Не видал ничего? Пускай теперь поглядит…

В это время разглядел в надвигающейся толпе Любашу.

— Что, Любка? Довольная? Любишь греться, как бы теперь не обжечься. От одного пожара сбежала, на другом дотла выгоришь. Одна сажа останется. Смотри, смотри! Лучше смотри!

Вырвавшись от обхватившего его отца Андрея, он все-таки успел зажечь зажигалку. В это время раздался выстрел. Выстрелила, отобравшая у Любаши ружье Аграфена Иннокентьевна. Не погаснув, зажигалка выпала из рук Бондаря и упала в лужицу бензина.

Заполыхало, казалось, все сразу — стены, крыльцо, даже металлический сейф. Загорелась одежда на подраненном Бондаре и на метнувшемся в церковь за иконой Богородицы отце Андрее…

В каждом из стоявших на поскотине и во дворе вдруг очнулся почти генетический инстинкт таежных поселенцев — пожар кинулись тушить все, кто находился рядом, мешая и помогая друг другу. Но смогли лишь затушить и оттащить от огня отца Андрея и виновника пожара, не переставая вопившего от боли. К злосчастному сейфу было не подступиться — все вокруг полыхало.

Стоявшая на небольшом взгорье и видная почти со всех концов поселка церковь пылала почти без дыма ярким ослепительным костром.

Пожарная машина подъехала, когда уже обвалился купол и тушить, собственно, было уже нечего. Только черный закопченный сейф, провалившийся сквозь дощатый настил крыльца, нещадно продолжал дымить своим накопившимся за годы содержимым.

От автора

Незадолго до всех случившихся в дальнем таежном поселке событий наша съемочная группа снимала там сюжет о заслуженном ветеране, орденоносце, руководителе некогда одного из лучших в крае копзверпромхозов — Юрии Анатольевиче Шабалине. Мы отсняли тогда несколько уважительных воспоминаний старожилов тех мест, записали яркое, не без юмора, интервью сменившего Шабалина на его посту Игоря Кирилловича Домнича, который так понравился нашему режиссеру, что он тут же написал заявку на будущий документальный фильм о нем под дурацким названием «Таежная оперетта». Заявку, как ни странно, утвердили, и следующим летом мы собирались вылететь в те места с твердым намерением снять на этот раз уже не сюжет, а полноценный документальный фильм о тех местах, о людях, об их нелегкой, но очень интересной жизни. Поэтому, когда эхо случившихся там событий донеслось до нашего областного центра, мы оказались перед нелегкой дилеммой — либо отказаться от съемок фильма, что для нашей небольшой и без того дышащей на ладан студии было смерти подобно, либо, несмотря ни на что, попытаться разобраться в происходящем и к съемкам все-таки приступить, не меняя прежней понравившейся руководству концепции — юмор, оптимизм, таежные красоты, случаи на охоте, немного истории и как можно больше экологического и социального оптимизма. По новым правилам название утвержденной в верхах заявки менять категорически не рекомендовалось, поэтому «оперетта» в том или ином виде в фильме должна была обязательно присутствовать.

— Я тебя умоляю, — напутствовал меня в командировку взволнованный режиссер. — Разберись там в этом бардаке и попытайся всеми силами и средствами сохранить юмор и оптимизм. У нас с тобой совершенно гениальное название. Такого еще никто не снимал. Постарайся отыскать соответствующего героя — их просто не может не быть. Надеюсь, ты хорошо понимаешь — это наш шанс.

И вот я еду за нашим «шансом» в просторной кабине лесовоза, с трудом преодолевающего скользкие подъемы и снежную морось усиливающегося мороза. Мои попытки разговорить водителя почти сразу закончились ничем.

— Сами разбирайтесь, — буркнул он. И добавил: — Крепче держитесь. Дорожки у нас еще те, не для каждого.

Что дорожки еще те, я ощутил на себе в полной мере. Когда, чуть не растянувшись на обочине, я спрыгнул на снег у поселкового магазина, мне хотелось только одного — тепла и покоя. Да еще бы чаю горячего, крепкого, желательно с медом.

— Вы, что ль, киношник? — вынырнул из быстро накатывающихся сумерек какой-то человек. В прошлый свой приезд сюда я его, кажется, здесь не встречал. У меня хорошая память на лица. Нет, точно не встречал. Этого я бы запомнил наверняка.

— Тельминов… Михаил, — представился он. И неожиданно спросил: — Тютчева уважаешь?

— Поэта, что ль? — удивился я.

— А что, есть еще какой-то Тютчев?

— Не знаю, может, и есть.

— «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…» Федор Иванович. В единственном и неповторимом числе. Тут такое дело… Звонил Ермаков… Знаешь такого? Да, Родион Ильич. Просил встретить и все по возможности тебе изложить. Предоставить, так сказать, материалы из первых рук.

— Из ваших?

— Из моих. Пошли.

— Куда?

— Сначала ко мне. Я тебе все по возможности изложу. Переночуем. А утром двинем.

— Куда?

— А в деревушку нашу. Ты, когда все усечешь, сам туда запросишься. Ермаков сказал, что без этого никакого у тебя материала не получится. Пошли?

— Если не получится, пошли. Далеко?

— По нашим меркам рядом, по вашим — не знаю. Замерз?

— Терплю. Но от чая не откажусь.

— Чай я тебе самый лучший предоставлю. С медом и облепихой. Если на живот слабоват, бадан добавим. А будет желание, найдем чего покрепче. Ты как насчет?

— Пока не знаю. Посмотрим.

— Ну и ладушки. Я своей Катьке велел на глаза не показываться, разговору не мешать. Изложу все, как было. В подробностях сам разберешься. Стихи уважаешь?

— Только хорошие.

— А что, плохие тоже бывают?

— Сколько угодно.

— Пока не встречал. Надо поинтересоваться.

По пути я, кажется, уже придумал новое название нашему будущему фильму — «Таежные рифмы».

Когда после второй кружки удивительно вкусного и пахучего чая Михаил начал свое повествование, и сон, и усталость с меня как рукой сняло. Я включил диктофон, менял одну за одной кассеты, торопливо записывал детали и имена — на диктофон могло записаться неразборчиво. Михаил, как мне показалось, кажется, впервые рассказывал так подробно обо всем случившемся здесь прошедшим летом. Не только рассказывал, но и пытался делать выводы и даже обобщать, что у него пока не очень получалось. Но мне было совершенно ясно, что все, о чем он рассказывал, для него жизненно важно. Чем-то мучительно, чем-то радостно, не до конца понятно и неполностью осмысленно. По сути дела, он рассказывал о своей жизни, которую сам еще не до конца разглядел и продолжения которой сам еще отчетливо не видел.

Когда он вроде бы закончил, я стал задавать ему вопросы. Просто не мог не задавать, пока хоть начерно не станет понятно, что же за прошедшее после тех событий время стало с теми людьми, о которых он рассказывал. Не привычный к таким длинным разговорам, заметно уставший Тельминов отвечал довольно однозначно, чаще отделываясь словами «сам увидишь».

— А где сейчас ваш главный герой?

— Так все главные. Ты про Ваську, что ль?

— Ну да. Он где сейчас?

— Так там, в деревне. Дом себе срубил. С Любашей обвенчались.

— Ты говорил, церковь у вас сожгли.

— Здесь сожгли, а там полностью целая. Подправили только маленько. Олег иконы там сейчас пишет. Старые, которые Рудых еще принес, порубили, когда раскулачивали. Так Олег, какие восстанавливает, какие новые пишет. Все как следует, по уму.

— Рудых какой? Хорунжий или Иннокентий? Который во время войны?

— И тот и другой. Никита Ефимович тоже в свое время раздобыл где-то в скиту. Суровые такие. Смотришь — мурашки по шее.

— А венчал отец Андрей?

— Когда оклемался маленько, сначала дяди Егора внучку окрестил, потом Любашу с Васькой повенчал. Его не так чтобы сильно обожгло, но поваляться пришлось. Баба к нему добралась с дочкой. Очень он переживал, что не приедет, а Роман Викентьевич их туда самолично доставил. Так она сразу заявила — только здесь жить будет. Очень ей это место приглянулось. Они с его Машкой теперь неразлейвода. Школу открывать собираются.

— Роман Викентьевич — это Зарубин?

— Он. Дорогу туда прокладывать будут. Договор уже заключил. Зимой мы с тобой туда доберемся, а летом только верхом да пешком, как раньше было. Там, главное дело, Убиенку стороной обойти. Зловредное место. Говорят, заговоренное. Трудно будет.

— А Артиста, выходит, похоронили?

— Вот хрен! Живой. Только не очень здоровый. Ноги отказали. На коляске передвигается. По судам по разным разъезжает. Надька его знать не хочет. Так он и ей развод не дает, да еще к одной вдовушке клинья подбивает. Видать, в качестве тягловой силы сговаривает.

— Версия, что Виталий Боковиков Шабалина застрелил, подтвердилась?

— Никита Ефимович Витальку на том самом месте нашел, где, по слухам, золото конвоированное когда-то находилось. Порасспрашивайте, он лучшей, чем я, расскажет. У нас еще переживания по этому поводу не улеглись. Аграфена то молчит, молчит, то как заплачет. Я, говорит, виноватая, что он таким непутевым вырос. А каким среди нас еще вырастешь? Тут от своей совести все зависит. Убережешь ее, сохранишь — подскажет, как надо, а как не надо. Федор Иванович, что писал:

— Не плоть, а дух растлился в наши дни

И человек отчаянно тоскует и жаждет веры,

Но о ней не просит.

Тут я что-то не очень соображаю — «жаждет, но не просит». Это как?

— Боится, наверное.

— Точно! Боится.

— Поджигатель ваш выжил? Ну, тот, в которого стреляли?

— Дробью стрельнула. Чего с ним сделается? На мое место отправили.

— Куда?

— А в психушку. Пусть ума поднаберется. Может, тогда сложится что у него? Видать, у Бога святой водички на всех не хватает. Только для тех, кто сам ее попросит.

Рано утром Сергей Афанасьевич Бурыкин подогнал старенький зарубинский трактор, и мы с Тельминовым, хорошенько предохранившись от крепчающего мороза, двинулись к дальней деревушке, которую Тельминов не раз называл Деревней Солнца.

Content

Александр Косенков
Далеко от неба

Часть I

Часть II

От автора