Катриона Уорд

Клетка из слов

Catriona Ward

LOOKING GLASS SOUND

Copyright © Catriona Ward, 2023

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО „Издательство „Эксмо“, 2024

* * *

Эдварду Кристоферу Макдональду

Человек с кинжалом из Свистящей бухты

Из неизданных мемуаров Уайлдера Харлоу

Июнь, 1989

Я смотрю на себя в зеркало в ванной и думаю о любви, потому что планирую влюбиться этим летом. Только не знаю, как и в кого. Город сегодня превратился в горячий гудронный котел. Должен же быть в Нью-Йорке кто-то… Вот бы я не так странно выглядел. Я даже не хочу взаимной любви, мне просто интересно, каково это. Строю рожи в зеркале и выпячиваю нижнюю губу так, что она выворачивается наизнанку. Потом оттягиваю нижние веки, и становится видно алое нутро.

– Привет, – говорю зеркалу. – Я люблю тебя.

Я вскрикиваю, когда в ванную без стука врывается мама.

– Мама! Можно немного уединения?!

Из-за трубы выбегает встревоженный таракан и уносится по разбитой плитке по стремительной прямой, будто его тянут на леске.

– Хочешь уединения – запирай дверь. – Она хватает меня за руку. – Пойдем, мартышка. Большие новости.

Она тащит меня в гостиную, где, словно дикий лев, ревет кондиционер. Отец держит в руках лист бумаги.

– Завещание утвердили, – провозглашает он. – Коттедж наш.

Листок дрожит: не знаю, из-за кондиционера или потому, что у него трясутся руки. Вид у него измученный. Мне кажется, плохие и хорошие события влияют на людей примерно одинаково, если слишком сильно на них реагировать.

Отец снимает очки и протирает глаза. Дядя Вернон умер в апреле. Папа и правда любил его. Каждое лето он приезжает в гости – то есть приезжал. Мы к нему никогда не ездили.

– Вернон сухарь, – всегда говорил отец. – Совсем не любит женщин и детей.

Дядя Вернон был последним по мужской линии. У нас, Харлоу, не очень хорошо с выживанием, так что дядя Вернон переплюнул всех: он дотянул до семидесяти.

– Нам нужно прямо сейчас выставить его на торги, – заявляет отец. Постараться продать, пока лето в разгаре. – Я понимаю. Все всё понимают. Из щели для писем постоянно падают красные конверты.

– А знаешь что, – внезапно говорит мама. – Давай сначала съездим туда, а? Прежде чем продавать…

– Что? – отец все еще протирает очки. Его близорукие глаза совсем покраснели.

– Давайте устроим себе отпуск, – предлагает мама и убирает за ухо несуществующую прядь. Это явный признак, что она взбудоражена. Мы не были в отпуске с той поездки в Рехобот-Бич[1], когда мне было семь. – Что скажешь, Уайлдер?

– Звучит вроде как весело, – с сомнением отвечаю я. Кажется, побережье океана – это идеальное место, чтобы влюбиться. К тому же, если мы поедем в отпуск, мама с папой, может быть, перестанут ссориться. Они думают, что я не слышу, но я слышу. Иногда по ночам шепот звучит громче, чем крик.

– Ты заслуживаешь отдыха, мартышка, – шепчет она. – Мы так тобой гордимся.

Вчера нам позвонили: Подготовительная школа Скоттсборо продлевает мою полную стипендию на обучение. Я терплю, пока мама обнимает меня. На самом деле под конец года в Скоттсборо все стало совсем плохо. Я был на грани срыва: старался добегать до кабинетов как можно быстрее, чтобы меня не поймали, брал с собой учебники в столовую, чтобы не встречаться ни с кем глазами. Так я мог хотя бы притворяться, что не слышу их разговоров. У меня по рукам пошло раздражение, и оно постоянно болело, потому что мне каждый день приходилось выжимать из одежды воду из туалета, отбеливатель или еще что похуже.

Стипендия позволяет посещать Скоттсборо, которая на самом деле очень дорогая. Мне нужно продержаться всего пару лет. Когда-нибудь это закончится. Просто держись, – повторяю себе снова и снова. Я пойду в колледж, и тогда все станет по-другому. Я буду писать книги.

Я не рассказываю своим родителям о том, что происходит в Скоттсборо. От этого их отношения могут только ухудшиться.

Мы выезжаем из города теплым июньским вечером, который обещает очередной знойный день, и едем по лесу. Мы будто прокручиваем сезон обратно и пронизываем время, потому что чем дальше движемся на север, тем моложе и прохладнее кажется лето.

Под конец дня мы съезжаем с шоссе. Трава становится выше и зеленее. Попадаются полевые цветы, которых я раньше не видел, слышно стрекот сверчков. Теплый воздух наполнен солью.

Спускается вечер, и мы подъезжаем к подножию зеленого холма, изрезанного щебневой дорогой. Коттедж пристроился на самом отшибе, будто чайка на скале. Потея, мы поднимаемся по зеленой полоске земли, и наши чемоданы оставляют следы в сухой траве. Дом огорожен белым штакетником с воротами. Он обшит белыми досками с голубыми ставнями на окнах, и я думаю: никогда в жизни не видел ничего более опрятного и аккуратного. Крыльцо выложено рядами ракушек, а над дверью висит посеребренная изогнутая коряга. Вокруг шумят деревья сахарного клена, а из-под них доносится какой-то высокий писк: протяжный и пронзительный звук, похожий на плохое пение.

Тогда я впервые слышу его – свист, в честь которого и названа бухта. Он напоминает о том, во что не положено верить, – о русалках, шелки[2] и сиренах.

Я чувствую, как мне на плечо ложится мамина рука.

– Пошли в дом, Уайлдер, – говорит она, и я понимаю, что стою как вкопанный с открытым ртом.

– Что это за звук? – Почему-то кажется, что он идет у меня изнутри.

Отец на секунду останавливается, не до конца прокрутив ключ в замке.

– Это камни на пляже. Прилив их подтачивает и проделывает небольшие дырочки, похожие на отверстия для пальцев во флейте. Когда ветер дует с востока и проносится над океаном, он в них свистит. Чистый звук, правда?

– Жутковатый, – признаюсь я.

– Если подумать, – говорит отец, – дядю Вернона тоже нашли в жутковатом виде. Он просто сидел на этих камнях, которые вовсю свистели вокруг него, и смотрел перед собой. Как будто его забрали раньше времени и Свистящая бухта засвистела его до смерти…

– Придурок, – бормочу я, заходя вслед за ним в дом. Я знаю, что дядя Вернон умер в больнице от инфаркта.

Внутри дом голый и бело-синий – как берег, омытый океаном. У меня в комнате стоит односпальная кровать под грубым шерстяным одеялом и расположено круглое окно, похожее на бойницу.

– Ночью держи окна закрытыми, – предупреждает отец. – Тут бывают взломы. С утра поставлю новые замки.

– И поосторожнее у воды, – нервно замечает мать. – Тут почти каждый год кто-то тонет.

– Да, дражайшая матушка.

Она хлопает меня по руке. Иногда она злится, когда я, по ее выражению, хорохорюсь, но в основном ее это радует.

Я открываю свою бойницу и засыпаю под шум камней и океана.

* * *

С утра просыпаюсь раньше родителей. Надеваю плавки и тут же понимаю, что они мне малы. Я порядочно вырос с прошлого лета. Я даже не подумал об этом, когда мы уезжали из Нью-Йорка. В итоге я надеваю обычные трусы и пару шлепанцев, хватаю полотенце и выскальзываю через заднюю дверь.

Красный мяч утреннего солнца сжигает последнюю туманную дымку моря. Я шагаю по дорожке, от сандалий отскакивает гравий, а полотенце перекинуто через плечо.

Камешки на пляже уже нагрелись на солнце. Снимаю очки и аккуратно кладу их на большой валун. На автомате я стягиваю еще и трусы и захожу в море нагишом. Вода сразу заключает меня в свою стеклянную хватку. На секунду я пугаюсь: быстрина? Но море спокойное и холодное. Это как возвращение домой. И тут я думаю: я человек моря и даже не знал об этом. Даже под водой я слышу, как ветер поет в камнях. А еще слышу голос, который что-то кричит. Я выныриваю на поверхность и кашляю, с волос льется вода.

На берегу стоят парень и девчонка. Думаю, они примерно моего возраста. На ней комбинезон и большая шляпа с широкими полями. У нее рыжие волосы почти неестественно насыщенного цвета, как кровь. На руке мужские часы, золотые и очень громоздкие. Они слишком большие, и ее запястье в них кажется совсем тонким. Черт, это было быстро, – думаю я, потому что уже влюбился.

Тут я замечаю, что она держит в руках: это длинная палка, с конца которой свисает мое белье. Она с отвращением морщит нос.

– Что за извращенец оставил свои трусы прямо на пляже?

Ее презрение идеально сочетается с акцентом – англичанка. И не из той породы загорелых, которые толпятся на Таймс-сквер. А из той, что, как я думал, существует только в кино. Аристократка.

Ветер вздымает ткань моих шорт и наполняет их. На секунду мне кажется, что я по-прежнему в одежде – невидимый, плавучий, пригвожденный ко дну.

– Эй, – кричит парень, – он не знал, что тут есть кто-то еще. – Еасть. Тоже британец? Он высокий, и у него спокойное, открытое лицо. Такие, как он, получают всех девчонок, думаю я. Будто в подтверждение моих мыслей, он кладет руку девчонке на спину. – Отдай, Харпер.

Харпер – странное имя для британки, но ей идет. Может, ее родители фанаты чтения.

Она неохотно опускает перед ним палку. Он снимает рубашку, срывает мои трусы с конца палки и заходит по пояс в воду. Кажется, он не против замочить шорты.

– Стой здесь, – кричит парень. – Я сейчас вернусь.

Длинными и медленными гребками он доплывает до середины бухты, где торчит моя голова.

– Вот, держи. – Уот, держии. Не британец. Он отдает мне трусы. А потом плывет обратно к берегу. Я какое-то время сражаюсь с трусами, пытаясь под водой попасть ногами в дырки. А потом бесконечно долго плыву к берегу.

Парень разговаривает с девчонкой, и она смеется. Меня охватывает паника: они что, смеются надо мной? Но он нежно кладет руку на спину Харпер, разворачивает ее в другую сторону и показывает куда-то вдаль, на скалы. Я понимаю, что он снова проявляет великодушие и позволяет мне выйти из воды без лишних свидетелей.

Я дрожу и кутаюсь в полотенце. Мне показалось, что этим утром здесь было как-то по-особенному, но нет. Мир везде одинаков. Точь-в-точь как в школе.

– Увидимся, – кидаю я им и ухожу по тропинке. Чувствую их взгляды у себя на спине и начинаю взбираться вверх по склону. Камни не прекращают злобно свистеть, и я стараюсь поскорее убраться с их глаз и от этого звука, которые как будто дополняют друг друга. Иду прямо домой и еще долго не выхожу. Я остаюсь внутри после того, как они поднимаются с пляжа и проходят мимо коттеджа; остаюсь и после того, как их шаги затихают где-то посреди холма, на полпути к дороге.

Интересно, какие между ними отношения: встречаются ли они, было ли у них это? Но я слишком мало знаю об этом, чтобы определить на глаз. Он прикасается к ней с привычной непринужденностью, но они ведут себя недостаточно романтично – не так, как я ожидал после всех просмотренных фильмов.

Здесь я планировал вести дневник каждый день. Но я не хочу записывать то, что случилось сегодня утром. Несколько раз умываю лицо ледяной водой перед завтраком, чтобы мама и папа не увидели ни красных кругов под глазами, ни каких-то других признаков слез.

Я так отчаянно хочу домой, что почти ощущаю это желание на вкус. Вспоминаю свое насиженное место в городской библиотеке в конце одного из длинных столов и лампы под зелеными стеклянными абажурами, отбрасывающие круги теплого света. Там можно разобраться со всем на свете.

– Поехали, чемпион, – говорит мне отец. – Отличная возможность выбраться. Не будешь же ты сидеть у себя в комнате все каникулы.

Так что я отправляюсь с ним за покупками в Кастин[3]. Что еще остается делать?

Я жду, пока он закончит свои дела на почте, и тоскливо смотрю на мешки с кормом для птиц, сваленные у центрального магазина. Мой взгляд продолжает бесцельно блуждать по главной улице. Иногда проводить время с семьей очень одиноко.

С другой стороны улицы, напротив жизнерадостного бело-синего магазинчика, со скрипом тормозит пикап. «Свежая рыба» – гласит надпись сбоку. Грузовик весь ржавый и побитый – обшивка продавлена и почти прорвана в местах былых столкновений. Видимо, алкаш, – со знанием дела думаю я. Мне на ум приходят строчки: «Жизнь у моря так же безжалостна к краске, как и сурова к душе». Может быть, потом запишу.

Из грузовика выпрыгивает тощий человек в куртке. Он нагружает себя холодильниками и ящиками, и через секунду до меня доносится запах сырой рыбы. Я с интересом наблюдаю за мужчиной в куртке. Он держится очень свободно и разгружает грузовик быстрыми отточенными движениями, время от времени сплевывая в канаву струнку коричневого сока. Человек моря, – думаю я. Он потрепан всеми ветрами, и у него коричневая, будто обувная, кожа, но его теплые голубые глаза разительно выделяются на усталом лице. Я представляю, как он живет прямо у воды в дощатой лачуге, отполированной и посеребренной ветром и солью, и каждый день садится в свою лодку еще до рассвета. Какая-то трагедия таится в его прошлом, я в этом уверен. У него суровый, печальный взгляд, как у ковбоя в вестерне. Только он морской ковбой, а это даже круче. Я отступаю под тень маленькой аллеи. Не хочу, чтобы он заметил, как я глазею.

Звонит колокольчик, из бело-синего магазинчика выходит молодая женщина и ласково с ним здоровается. Он кивает в ответ. У нее опухшие глаза и красный нос. Она плакала, – понимаю я, и меня охватывает внезапное сочувствие. Или, может, она простудилась. Женщина от души высмаркивается и убирает в карман бумажный платочек. Потом относит ящики внутрь, каждый раз проходя через звенящую дверь. А когда возвращается, пустые ящики свисают у нее с предплечья. Каждый ее уход и каждое появление сопровождаются веселым колокольчиком. Это не простуда, она точно плакала. На ее лице сверкают новые слезы. Она незаметным движением их стирает.

– Мне жаль, – говорит она рыбаку, как будто чем-то его обидела. Мужчина мягко кивает. Это слово полно тоски, а его молчание словно немой ответ. Может, они были любовниками, – с восторгом думаю я. – Может, он ее бросил.

Когда содержимое всех двенадцати ящиков оказывается внутри, женщина передает ему стопку банкнот. Он забирает их и возвращается к грузовику. Когда она заходит в магазин, бумажный платочек выпадает у нее из кармана. Он, видимо, замечает это краем глаза, потому что резко оборачивается и подбирает его, прежде чем его успевает унести ветер. Я понимаю, насколько это чуткий и смиренный жест – забрать себе платок плачущей девушки, чтобы его не сдуло по улице в море.

Как будто почувствовав мой взгляд, мужчина оборачивается и смотрит по сторонам. Его глаза вспыхивают, остановившись на мне, и он задорно улыбается.

– Эй, – кричит он, – от кого прячешься?

Я робко выхожу из-за угла.

– Хочешь прокатиться? Поможешь мне со следующей партией в доках?

Он показывает на пассажирское сиденье беззаботным, дружеским жестом. Похоже, люди здесь не особо разговорчивы, но любят маленькие проявления доброты.

– Я не могу, – разочарованно отвечаю я, – мне нужно ждать отца.

Мужчина медленно кивает, а потом залезает в свой грузовик и с ревом уезжает вверх по улице, в сторону океана. Было бы здорово с ним поехать. Я бы с удовольствием посмотрел на доки.

Кто-то кричит «бу!», и я вздрагиваю.

– Ты как-то очень быстро позавчера убежал, – обращается ко мне парень с пляжа. Он выглядит еще более расслабленным и бронзовым, чем тогда. – Я Нат, – представляется он. – Натаниэль.

– Как Готорн?

– Моя фамилия Пеллетье.

– Я имею в виду Натаниэль Готорн, писатель. – Ему явно становится не по себе. Я быстро добавляю: – Я Уайлдер. Имя странное. Можешь звать меня просто Уилл.

Я уже довольно долго дожидался, чтобы испробовать «Уилла».

– Не, звучит круто. Как у рестлера или типа того. Типа «ты уайлд, а я уайлдер-р-р!»

Он хищно оскаливает свои здоровые белые зубы. С его дружелюбными чертами это вяжется слабо.

– Я Уайлда! – пародирую его я, и в таком исполнении это действительно звучит не так уж плохо. Как что-то из пьесы.

Нат пихает меня в плечо, как будто рассердившись, а я смеюсь в ответ на его улыбку.

– Не волнуйся насчет Харпер, – говорит он. – Она богатая, так что ей не нужны манеры.

Я снова смеюсь, потому что он, похоже, шутит, но про себя думаю: а ведь у нее и правда их нет.

– Хочешь сегодня с нами поплавать? Мы собираемся ближе к вечеру. Разведем костер, посидим на берегу.

Я немного сомневаюсь. Пойти хочу, но все-таки побаиваюсь. Я не очень умею общаться с людьми.

Я уже собираюсь отказать Нату, но тут с почты выходит мой отец и подзывает меня к себе.

– Мне пора идти, – говорю я.

– Мы пойдем в бухту около пяти, – кричит Нат мне вслед, и я отчасти рад, что он вроде как хочет подружиться, но отчасти немного раздосадован, потому что все как будто сложилось без всякого моего участия.

Но я не буду с ними гулять. Нужно знать свое место. Когда они придут, сделаю вид, что занят.

Мы с Натом и Харпер сидим на песке, неловко молчим и наблюдаем за отливом. Влажный песок бухты гладкий и серый. Он вызывающе блестит, как оголенные внутренности, словно его не должно быть видно. За нашими спинами на берегу чадит тлеющий костер. Оказалось, мы не очень-то умеем разжигать огонь. Харпер кажется еще красивее в длинных лучах низкого солнца. У нее гладкое угловатое лицо феи или капризного ребенка. Как только это сравнение приходит мне на ум, мне сразу хочется его записать для дальнейшего использования. Я чувствую шевеление у себя в брюках и после этого специально на нее не смотрю. Чувствую ее присутствие – оно греет меня, как маленькое солнце.

– Извини, – говорит Харпер. – Я вела себя ужасно.

– Без проблем, – осторожно отзываюсь я. – Ты просто шутила. – Это лучшее, что можно сказать человеку, представляющему угрозу. Это снимает напряжение.

– Нет, это было мерзко. На меня иногда находит. Стараюсь этого избегать, но бывает. – Она замолкает. – А еще немного сбили с толку твои очень странные… – Харпер опять замолкает, и мне становится ее жалко. Она отчаянно пытается снова не нагрубить.

– Я знаю, – просто отвечаю я. – Мне об этом постоянно говорят.

Люди очень быстро судят обо мне по внешнему виду. У меня очень большие глаза, и, по идее, это должно быть хорошо. Но они слишком большие, как у лемура. А еще они прозрачные. Настолько, что даже сложно определить их цвет. Они почти сливаются с моей кожей, а она тоже почти прозрачная. Я планирую загореть этим летом, чтобы стать немного больше похожим на обычного парня и немного меньше – на насекомое.

– Ага, – присоединяется Нат. – У того парня, который жил здесь до вас, были такие же глаза, такого же… цвета. – Он прищуривается и откидывается на спину, рассматривая меня. – Ты выглядишь как его молодая версия. Он тоже плавал здесь по утрам. – Повисает пауза. – Он был приятный, мы с ним иногда разговаривали. Любил фотографировать тут, на побережье.

– Я думала, он умер, – вставляет Харпер. – Ты что, призрак?

– Это был мой дядя Вернон, – отвечаю я. – И он действительно умер.

– Ну Харпер. – Нат говорит без нажима, но Харпер смотрит на него и вспыхивает.

– Извини, – быстро произносит она. – У меня не очень с личными темами.

– Все нормально. Я его не знал. Мой отец называет нас «типичными Харлоу». Большие стрекозьи глаза, бледная кожа.

Я украдкой кидаю неуверенный взгляд на Харпер. У нее тоже бледная кожа, но она кремового цвета и усеяна золотыми веснушками. Она хотя бы похожа на человеческое существо, в отличие, к моему большому сожалению, от меня. Она дрожит, и мне хочется одолжить ей свитер, но я не решаюсь. Я видел, как в кино замерзающим девушкам одалживают свитера, но сам никогда так не делал, да и с девушкой никогда не разговаривал, так что стесняюсь.

– А где вы учитесь? – спрашиваю я.

– В Эдисон Хай в Кастине, – отвечает Нат. – Мы живем на берегу.

Я видел эти дома на берегу. Отполированные до серебристого цвета доски, покрытые алюминием крыши.

На Нате поношенные джинсовые шорты и выцветшая майка Ред Сокс, которая ему велика. На меня горячей волной накатывает стыд. Ребята в Скоттсборо так часто обзывают меня бедным, что я уже привык. Мама каждый год подшивает мне брюки вместо того, чтобы купить новые; а учебники мне выдают по стипендии. Но сейчас я вспомнил, что на самом деле не беден.

– А я отправляюсь в интернат этой осенью, – вздыхает Харпер. – Он хороший, но в школе у меня все плохо. Наверное, я там долго не протяну. Наверное, закончу в Фэйрвью.

Я слышал о Фэйрвью. Туда богачи закидывают своих дочерей, когда их больше некуда девать.

– На самом деле мне там самое место, – мрачно замечает Харпер. – Это паршивая школа для тех, кто паршиво учится. Все это знают. Даже я. – Она хмурится и ковыряется палкой в песке. – Я хочу домой.

– А. Ну ладно, пока. – Мое сердце падает. Но я провел с ней целый час.

– Я имею в виду в Великобританию.

– Не уверен, что ты доберешься до темноты, – шутит Нат.

– Смешно, – вздыхает она. – Не хочу в интернат. Я буду так скучать по Сэмюэлю!

– Кто такой Сэмюэль? – спрашиваю я нейтральным тоном, хотя ревность раскаленным копьем тычет мне в грудь. Не знаю, хорошо это скрываю или нет.

– Это моя собака. Такса. Он маленький, но не ведет себя как маленькая собака. У него есть достоинство. Они собираются отдать его домработнице – по крайней мере, так говорят. Но, скорее всего, это ложь. Мама наверняка его усыпит. Он такой милый. Всегда чувствует, когда мне страшно. И всегда приходит. – Харпер поднимается и отряхивает ладони от песка. – Наверное, мне пора идти. Уже темнеет.

– Проводить тебя? – спрашивает Нат.

– Лучше не надо. Им это не понравится.

Они обмениваются взглядами. Я сгораю от зависти, видя естественную близость между ними. И снова думаю о том, занимались ли они этим.

Мы вдвоем наблюдаем, как она поднимается по тропинке в угасающем свете дня, забирается на скалу, а потом исчезает на фоне пурпурного неба.

Нат снова устраивается на песке.

– Харпер выгнали из всех английских школ.

– За что?

– За что? Да за все! Она ставит под сомнение академические структуры управления. – Он довольно неплохо имитирует ее отточенный выговор.

– Вы давно друг друга знаете?

– Пару лет. Ее старики приезжают каждое лето.

– Вы… ну, типа, встречаетесь?

– Нет.

– Мне так показалось.

– Нет. Но я влюблен в нее, – заявляет Нат.

– Что? – меня шокирует, что он говорит об этом вслух. Это как оголиться на публике.

– Я сказал, что влюблен в нее. И однажды заставлю полюбить меня.

– Но нельзя просто так… Рассказывать людям такие вещи. – У меня невольно сжимаются кулаки. Я никак не могу объяснить свою злость рационально, и от этого злюсь еще больше. – Это личное, такое обычно держат при себе…

– Может, ты так и делаешь. Ну, или пытаешься, – внезапно вспыхивает Нат. – Но у тебя это не очень хорошо получается. Ты смотришь на нее каждый раз, когда она не видит. Но ты даже не можешь посмотреть ей в глаза; на это больно смотреть. Ты как будто никогда раньше девушек не видел.

– Ты тоже не сильно преуспел, – парирую я. – Сколько ты уже решаешься, я не знаю, взять ее за руку?

– Я все равно зашел дальше тебя, – уверенно заявляет Нат. И я понимаю, что он прав.

Не успеваю ни о чем подумать, как моя ладонь с треском заезжает ему по лицу. Он удивленно потирает красный след, который я только что оставил.

– Ты что, дал мне пощечину? – медленно спрашивает Нат.

Я шарахаюсь назад, когда его кулак летит мне в лицо, и он попадает прямо в грудь, выше сердца. Внутри все взрывается от боли, и я задыхаюсь. Теперь уже я набрасываюсь на него и осыпаю градом ударов лицо, грудь и все, докуда могу дотянуться. Но я не особо хорош в драках. Как, видимо, и Нат, потому что мы не очень часто попадаем в цель. Но он оставляет мне фингал под глазом, а я ему – синяк на щеке.

Мы деремся, пока не начинаем кашлять песком и он не забивается нам во все щели. Мы тяжело дышим и выбиваемся из сил, и, кажется, никто из нас не в состоянии победить. Так что вроде как с обоюдного согласия останавливаемся, откатываемся друг от друга и валяемся на спинах, сплевывая песчинки.

– Извини, – неуверенно говорю я. – Я правда думал, что вы… ну, ты понимаешь… пара.

– Нет. Мы друзья, – вздыхает Нат. – Я думал, мы с тобой тоже можем стать друзьями.

– Знаю. Я тоже так думал. Но ничего не получится, если мы оба будем в нее влюблены.

– А по-моему, так и надо. Будем влюбленными в нее друзьями.

Нат прав. Ни тому, ни другому уже не воспрепятствовать.

– Мы не можем все время драться.

– Нужно заключить что-то типа соглашения.

– Хорошо, – соглашаюсь я и начинаю думать. – Тогда правило первое: не жульничать и не действовать друг у друга за спиной. С этого момента мы должны договориться, что никто из нас не попытается заполучить ее. Согласен?

– И мы никогда не скажем ей об этом. Это второе правило. По рукам?

– По рукам, – я пожимаю ему руку.

Нат осторожно дотрагивается пальцем до посиневшей скулы и морщится.

– Хорошо, что папа сейчас рыбачит в ночь. Будет спать целыми днями. Не увидит меня при свете дня еще неделю. – Он ненадолго замолкает. – Но было весело. Отличная драка.

Мы накидываем песка на горячие остатки костра и идем к тропинке.

– Увидимся завтра, – бросает Нат через плечо.

Я опасался, что родители заметят мой синяк. Как выяснилось, зря. Мама просто приложила мне к лицу арнику и начала что-то ворковать себе под нос.

– Все нормально, – говорю я. – Мы теперь друзья. С Натом.

– Ты всегда заводишь друзей с помощью мордобоя? – весело спрашивает она, и я понимаю, что мама считает это естественным для мальчика моего возраста. Мордобой.

На следующее утро после завтрака Нат и Харпер уже стоят возле белого забора.

Харпер сразу глядит на мой синяк.

– Дичь, – заявляет она очень по-британски. – Ну и фонарь. – Лицо у нее становится совсем кислое.

– Я же говорил, – встревает Нат. – Я споткнулся, ухватился за Уайлдера, и мы оба покатились вниз. Пролетели всю дорогу. – Он поворачивается ко мне и сообщает: – Мы идем к лодке. Она дальше по берегу.

Харпер вышагивает по глинистой тропинке с преувеличенной осторожностью.

– Лучше тут не поскальзываться, – говорит она вроде про себя, но посматривает на меня из-под рыжих ресниц.

Лодка качается на воде в утреннем солнце. Она вся потерлась и облупилась, и можно разглядеть каждый слой краски, которой она когда-то была выкрашена. Ее история отражена на ней, как на пленке. «Сирена» – написано неровными черными буквами на корме. Из подвешенного сзади мотора в воду узкой струйкой протекает масло.

Здесь только два спасательных жилета, и после недолгого спора мы соглашаемся, что лучше никому из нас их не надевать.

– Умрет один, умрут все, – произношу я. Звучит приятно.

– Кажется, у вас двоих неплохо выходит себя гробить, – замечает Харпер и по-птичьи пристально меня изучает. Она снимает свои большие нелепые часы и аккуратно кладет их в герметичный пакет, а потом убирает в ящик под центральной скамьей.

Небольшой подвесной мотор пыхтит в волнах. Мы направляем нос лодки в открытое море, где не видно берега и можно поискать больших белых акул. Когда темно-синяя вода окружает нас со всех сторон, Нат заглушает мотор. Мы по очереди прыгаем с бортика в воду, ошалев от холода, ахаем и часто дышим, представляя себе монстров, которые медленно двигаются в глубине под нами. Мы не видим никаких акул, и скоро в окружении одной воды становится немного одиноко. Когда мы снова видим берег, то начинаем кричать от радости, как будто дрейфовали уже много дней.

Медленно приближаемся к побережью, проплывая примостившиеся на скалах дома, склоны холмов, изрезанные темными хвойными лесами, и зеленые поля, усыпанные большими ромашками. На одиноком плесе мы пугаем семейство тюленей, загорающее на плоских камнях уединенной бухты. Они умиротворенно наблюдают за нами своими странными круглыми глазами, но не двигаются. Они понимают, что мы не опасны – мы теперь часть океана.

Харпер говорит о Грейс Келли. Она любит Грейс Келли. Такое ощущение, словно слова переполнили ее до предела, и теперь им нужно выплеснуться. Ее речь похожа скорее на безличный акт – это механическая выдача слов, не предназначенная для коммуникации.

– Такой контроль, – бормочет она океану. – И как у актрисы, и как у женщины. Она всегда говорила правду, но возвела из самой себя крепость. Никто не мог добраться до ее подлинной сущности. Само совершенство. Она обеспечила себе безопасность в страшном мире.

– Харп, – Нат тихонько касается ее ногой, и она вздрагивает.

– Извините, – говорит она. – Мне просто кажется, что актеры вроде как святые, понимаете?

А еще Харпер говорит о своей собаке.

– Больше всего я скучаю по тому, как Сэмюэль защищал меня от отца, – рассказывает она. А потом резко выпрямляется и вглядывается в скалы. – Как вы думаете, Человек с кинжалом следит за нами?

– Ой, давайте не будем об этом, – просит Нат. На его дружелюбном лице возникает нечастое для него выражение недовольства. – Это жуть.

– А я думаю, следит. Я думаю, он ждет, когда мы сойдем на берег где-нибудь подальше, и тогда он придет за нами – быстрый, как тень, со своим кинжалом над головой… – Харпер заносит над головой кулак, как будто замахивается ножом. Ее рыжие волосы падают на потемневшее и страшное лицо.

– О ком вы говорите? – удивляюсь я.

– О парне, который вламывается в дома, – объясняет Харпер. – Человек с кинжалом. Ты не в курсе? Ну, ты не местный, так что тебе, наверное, никто не рассказывал.

Я не указываю ей на то, что владеть здесь огромным домом и приезжать в него на месяц раз в год едва ли означает быть местной.

– Ну тогда ты мне расскажи.

– Это случилось в прошлом году, – начинает Харпер. – Были взломы. Всегда приезжие, никогда не местные. Но дело в том, что…

– Он фотографировал спящих людей, – перебивает ее Нат. – Совсем не так страшно, как она пытается расписать.

Но Харпер продолжает:

– Он фотографирует только детей. И это страшно. Считают, что он делает это только с детьми, потому что их проще утихомирить, если они проснутся. А потом уходит. Ничего не берет, судя по словам хозяев. Семьи даже не замечают, что к ним вломились.

– Тогда как…

– Он рассылает фотографии. Полароиды. По крайней мере, я слышала это от папы. Полиции, семьям. Спящие дети. И, говорят, на этих полароидах детям к горлу как будто бы приставлен кинжал. Это уже произошло с Мэйсонами, с Барлеттами, еще с кем-то, я сейчас не помню. Но в прошлом году все прекратилось, когда кончилось лето. А сейчас все ждут, не начнется ли снова.

– Мы не дети, – говорю я. – Так что, скорее всего, все с нами будет нормально. – Но меня охватывает беспокойство. И еще какое-то чувство. Я внимательно слежу за ее рукой, которой она часто хватается за бедро или колено для большей убедительности. Или, может, для устойчивости. У нее под корень сгрызены ногти, а большой палец обмотан старым посеревшим пластырем. На ее ногах растут тончайшие золотые волоски, которые иногда ловят солнечные лучи, словно проволока. Когда я поднимаю глаза, взгляд Харпер сосредоточен на мне.

– Его имя… – задумчиво произносит она, глядя на меня. – Мне все кажется, что оно пишется в одно слово: человек-с-кинжалом, человек-с-кинжалом…

– Не надо…

Я чувствую, будто что-то случится, если она произнесет его трижды.

– Поймал! – кричит Натан с кормы, и мы вдвоем подскакиваем, как будто пробудились ото сна.

Натан снимает барахтающуюся рыбу с крючка и бьет ее головой о борт, пока мозги не разлетаются в прозрачном воздухе. У нее длинное, красивое и кровавое тело.

– Морской окунь, – говорит он и отправляет рыбу в ящик со льдом, а потом аккуратно укладывает удочку на дно лодки.

Мы причаливаем у крохотного белоснежного пляжа – узкой полоски белого песка. Зайдя в воду по пояс, Нат находит под камнем устриц. Он осторожно раскрывает их специальным ножом.

– Отец вырезал, – гордо заявляет он. – Круто, правда? – Ореховая рукоятка ножа отполирована от частого использования и украшена узором с маленькими рыбками. – Он подарил мне его на день рождения, когда мне исполнилось, кажется, семь.

– Мой отец никогда бы не доверил мне нож, – с завистью говорю я.

– Он классный, – кивает Нат. – Иногда ловит тюленей снастью для акул. Поэтому всегда держит на «Сирене» акулий багор. Ты сначала подбираешься к тюленю сзади, подцепляешь багром, загоняешь снасть и какое-то время ведешь вдоль борта, пока не станет паинькой. А потом вытаскиваешь на берег и приканчиваешь.

Без острого соуса или лимона устрицы отвратительны, но парочку я съедаю. Мы собираем костер из прибитых к берегу коряг. На этот раз у нас получается немного лучше, потому что мы не наваливаем кучу дров с самого начала. Мы потрошим сибаса, оборачиваем его в фольгу и кидаем на угли. Рыба сгорает до черноты в одних местах и остается почти сырой в других, но мы все равно с удовольствием ее поглощаем. Вокруг нас на тонких ножках бегают крабы-пауки. Мы бросаем им рыбьи кости, и они тучей налетают на скелет и целиком его обгладывают. Мы лежим на спинах на теплом белом песке и наблюдаем, как спираль дыма поднимается в небо. Солнце печет со всей силы, так что кожа краснеет и начинает гореть.

«Это лучший день в моей жизни», – почти говорю им я, но сдерживаюсь. Я хочу сохранить этот жизненный порыв глубоко внутри, чтобы он перебродил и набрал силу.

Харпер достает из сумки бутылку «Джим Бима». Там осталась еще где-то треть, и мы передаем ее по кругу. Мы морщимся и отфыркиваемся, когда виски обжигает нам нутро.

– Вы спокойно можете сказать мне, – тихо говорит Харпер, – почему подрались.

– Мы не дрались, – виски настраивает меня на лирический лад. – Нат упал и утащил меня за собой.

– Ну и неважно. Вы плохо умеете врать. – Харпер берет в руки пустую бутылку. – Давайте крутанем.

Сердце теплым комком поднимается по горлу прямо ко рту. Я никогда раньше не играл в бутылочку и никого не целовал. Не уверен, понравится ли мне целовать Харпер. Не уверен, что меня не стошнит. Нат внимательно за мной наблюдает. Сквозь белую пелену паники я успеваю подумать, что это значит для нашего уговора.

– Харпер, – начинает он, но она только шипит и смеряет его взглядом.

Харпер кладет бутылку на плоский камень, лежащий между нами. Крутит. Бутылка вращается и сверкает как пропеллер в солнечных лучах. Замедляется и останавливается. Один конец показывает на меня, другой на океан.

– Ты должен поцеловать океан, – заявляет Харпер.

– Но нет таких правил… – беспомощно начинаю, а потом решаю не спорить. Может, я неправильно понимаю правила – я все равно в нее никогда раньше не играл. Наверняка Харпер умеет играть получше меня. – Крутим снова?

– Нет, – щурится Харпер. – Тут наши правила, Уайлдер. Нужно целовать, что велит бутылочка.

Я встаю и чувствую себя воздушным змеем, качающимся на веревочке. Сколько я выпил виски? Иду к берегу, где волны отполировали камешки до драгоценного блеска.

– Какая приятная встреча, – говорю я океану. – Очень милая блузка. – Вода набегает мне на ноги. – Переходим сразу к делу, да? Как скажете, мэм. – Я встаю на колени и целую океан. Он целует меня в ответ, лаская мой рот холодным языком. На секунду я представляю, что чувствую губами соленую кожу.

– Больше языка, – орет Харпер. – Дай ей больше языка!

Тут я понимаю, что она выпила даже больше меня.

Игра заключается в том, что мы целуем любой объект, на который указывает бутылочка. Нат страстно обнимает камень. Харпер обвешивается водорослями, а потом давится и отплевывается.

– Бутылочка для нас закон, – менторски провозглашаю я. – И правило одно. Больше языка. – Харпер со всей силы пихает меня, я опрокидываюсь на теплую гальку и смеюсь так, что сейчас умру.

Когда мы просыпаемся, наши ноги уже наполовину в воде. Прилив почти закончился, так что нам приходится плыть к лодке, задрав головы и водрузив на них одежду и вещи. Холодные соленые волны плещут нам в лицо.

Харпер садится на корму и смотрит в воду. Опускает руку в ее холодную голубизну.

– Не знаю, как Харпер это делает, – произносит Нат. Он понижает голос, и его заглушают волны и мотор. – Когда мы играем в эту игру, бутылка всегда останавливается на чем-нибудь типа дерева. Или камня.

Я останавливаюсь, не успев до конца натянуть джинсы.

– Вы играете в бутылочку… вдвоем?

– Довольно тупо, да? – Он видит мое лицо. – Но теперь все, – быстро прибавляет Нат. – Мы больше не будем играть без тебя, Уайлдер.

Когда мы подплываем обратно к Свистящей бухте, мы будто двигаемся в болоте усталости.

* * *

Этой ночью я парю над кроватью в странной горячке, будто в мое тело вошло солнце. Я все еще чувствую, как лодка ныряет подо мной, скользя по волнам. Вот какая жизнь на самом деле, – думаю я. – Сбивающая с ног. А потом выскакиваю из кровати, бегу по холодному узкому коридору в ванную и страшно блюю – куски недоготовленной рыбы обрушиваются в унитаз вместе с потоком обжигающего старого «Джима Бима».

Утром родители уходят на ярмарку мастеров, или на рыбный рынок, или посмотреть достопримечательности, не знаю. Я просто рычу в подушку и отворачиваюсь.

– Нет, – мычу я. – Я останусь дома. Почитаю что-нибудь из списка на лето.

– А, ну ладно, – удовлетворенно произносит отец.

Потом я с гудящей головой снова падаю в темноту.

Наконец около десяти я окончательно просыпаюсь. На улице уже стоит полуденная жара. Делаю кофе и выхожу на солнце с горстью гранолы в кулаке.

Рядом с воротами на траве сидит Харпер. На ней буквально лица нет, и я понимаю, что у нее, видимо, ночь прошла еще хуже. Чувствую укол возбуждения. Она пришла ко мне!

– Ты давно здесь? – спрашиваю я равнодушным тоном. – Нужно было постучаться или покричать.

Она пожимает плечами:

– Я никуда не тороплюсь. Просто скучно. Ната загрузили по дому. Можно кофе? Можно сегодня с тобой потусоваться?

Меня приводит в восторг и ужас перспектива провести с ней весь день наедине.

– Ладно, – соглашаюсь я. – То есть да, конечно! Можем остаться здесь, если хочешь. Родителей нет.

Она кивает.

– Иногда приятно побыть дома. Я уже слегка подустала от моря.

Я вытягиваю руку и разжимаю кулак.

– Хочешь позавтракать?

Мы едим гранолу из моей открытой ладони.

Потом забираемся на клен. И просто сидим на ветвях и неловко молчим, пока я пытаюсь придумать, что бы такого сказать. Но тут Харпер дотягивается до меня концом кленового прутика.

– Что на самом деле случилось между вами с Натом? – тыкает она меня в бедро. – Мне кажется, вы подрались. Я ему нравлюсь? – Мне кажется, я слышу надежду в ее голосе.

– У меня тоже к тебе вопрос. Почему та бутылка виски, которую ты взяла с собой в лодку, была на две трети пустая?

Мы выпучиваемся друг на друга, но я ломаюсь первым.

– Извини. Я сволочь. У меня никогда не было друзей-девчонок. На самом деле у меня вообще никогда раньше не было друзей. – Я смотрю в землю и жду, что она скажет что-то остроумное и унизительное или просто уйдет.

– У меня тоже нет друзей, кроме Ната, – совершенно спокойно заявляет Харпер. – Все меня ненавидят. Я весь год жду лета, чтобы сюда приехать. А какое у тебя оправдание?

– Ты первая. Почему все тебя ненавидят?

– Я не очень хорошо лажу с людьми.

– Почему? Правда за правду.

Харпер бледнеет и машет руками, демонстрируя категорическое «нет».

– Да ладно, – говорю я. – Ты же такая британка. Чего ты боишься?

– Ничего, хватит. – Ее лицо проясняется. – У тебя есть что-нибудь выпить?

– Мои родители не пьют. – В шкафу на кухне стоит бутылка сладкого вермута, который мама иногда любит выпить перед ужином с ломтиком лимона. Но я не собираюсь предлагать его Харпер. Снова поднимаю на нее глаза, и она плачет. Она не издает ни звука, но слезы сияют на ее лице в пятнистой тени листьев.

– О… – Я в панике соскальзываю с дерева и подхожу к ней. Харпер сидит на изогнутой ветке, я протягиваю к ней руку, но толком не знаю, что делать, поэтому похлопываю ее по спине сбоку, как лошадь.

Харпер отстраняется.

– Я просто очень скучаю по Сэмюэлю, – глухо говорит она.

– А, это твоя собака. – Я очень горд собой, что вспомнил.

– Он был такой добрый и хороший. Присматривал за мной. Ел картошку фри только с горчицей. Так странно, правда?

– Уверен, он отличный пес. Уверен, он счастлив, где бы сейчас ни был. – Я не знаю, успели ее родители убить собаку или нет. Сегодня она говорит о нем уже в прошедшем времени. Они разве могли сделать это так быстро?

– Давай просто посидим, – просит Харпер. – Ладно, Уайлдер?

– Ладно.

Так мы и делаем. Мы находим нарды в чулане под лестницей, и она учит меня играть. У меня ничего не получается.

– Вот фигня! – ругаюсь я, когда проигрываю в очередной раз.

– Можешь говорить «херня», если что. Я не твоя мама.

– О, – смущенно выдавливаю я. – Но так я могу привыкнуть и как-нибудь случайно ляпнуть при ней.

– Какой же ты все-таки странный, – одобрительно произносит она.

Мы заползаем в дом и жуем крекеры с сырной намазкой перед телевизором. Он старый, и по краям экрана радужные разводы, но мы неожиданно находим нормальный фильм. Что-то про дружбу двух барменов. И только один раз у меня по спине пробегает этот особенный электрический разряд. Единственный раз за весь день.

– Тебе никогда не казалось, что ты выдуманный? – задумчиво спрашивает Харпер, положив голову мне на плечо. – Не реальный человек?

– Ты реальная, – говорю я, потому что все мои чувства обострились до предела.

Она зевает.

– Меня бесит этот фильм.

– Ты же вроде раньше его не видела?

– Не видела. – Харпер встряхивается. – Извини. Я засыпаю.

– Давай я тебя провожу.

– Зачем? Со мной ничего не случится.

У нее все еще немного пришибленный голос, так что я начинаю настаивать – но она злится, и я сдаюсь.

Из окна я наблюдаю, как она шагает по склону в тусклом свете.

Убираю сырный соус и тут замечаю, что бутылка вермута исчезла. Когда Харпер успела ее стянуть? Когда я был в ванной?

Я боюсь, что родители заметят, но они возвращаются домой взвинченные и встревоженные. И в кои-то веки не ссорятся. В Кастине неприятности. Женщина пошла плавать утром на рассвете и не вернулась. Местная предпринимательница, которая жила тут всю жизнь. Спасатели уже вышли в море на поиски.

– Надеюсь, ее найдут, – вздыхает мама с побелевшим лицом. – Кристи самая добрая душа в Кастине, все так говорят.

– Дальше бухты не уплывать, чемпион, – говорит мне отец и накрывает ее руку своей. Я пытаюсь не замечать, как мама морщится. – Если плаваете на лодке с друзьями – оставайтесь в лодке. И всегда берите с собой топливо про запас. Местные течения могут быть смертельно опасны. – В его очках отражаются огни лампы, а борода спутана от ветра.

– Мне нужно увидеться с друзьями, – я очень взволнован, но это звучит почти агрессивно. Я пугаюсь, что они меня не отпустят.

– Только будь осторожен, – просит отец. – Успел сегодня что-нибудь почитать из списка?

Проходит секунда, прежде чем я успеваю вспомнить про свою утреннюю ложь.

– Да, кучу всего, – вру я, и у него такое счастливое лицо, что я крепко его обнимаю.

Отец ласково похлопывает меня по спине.

– Я пойду заберу ту запчасть для косилки, – говорит он и выходит за дверь. Мама провожает его взглядом.

Возвращается он поздно. Шум входной двери смешивается с моим сном.

* * *

Иногда Харпер бывает занята: она что-то делает с родителями или у нее возникают какие-нибудь очередные неприятности, и тогда остаемся только мы с Натом. В такие дни мы увлеченно обсуждаем ее – ее глаза, волосы и какая она крутая. Мы уверяем друг друга, что никогда не полюбим никого, кроме нее. Это нас как будто сближает. Может, это и странно, но любовь к ней как будто связывает нас друг с другом. Это делает ситуацию более надежной. Так мы вдвойне уверены, что ничего страшного не случится.

Я начинаю одалживать Нату свои любимые книги. Он отличный друг, и, если б мы все время могли обсуждать только книги, это было бы идеально.

– Но тебе нравится сам персонаж Тома? – допытываюсь я, пока мы шагаем по лужам, оставшимся после прилива. – Дики заслуживал умереть?

– Никто не заслуживает быть убитым, – отвечает Нат и передает мне сеть для креветок.

– Не уверен, – замечаю я, вспоминая школу. Я разочарован. Не думаю, что он вообще читал книгу.

– Улитка литорина. – Нат показывает мне маленькую раковину с красивыми завитками. Внутри я замечаю скользкую блестящую штуку. – Их можно готовить и есть.

– И… мы собираемся этим заняться?

– Ты голодный?

– Нет.

– Тогда нет. – Он аккуратно кладет улитку обратно в лужицу.

Я не очень много знаю о его личной жизни и даже где именно на берегу он живет – это Нат держит при себе. Он всегда сам заходит за мной, но никогда не входит в дом, даже когда родители его приглашают. Кажется, ему комфортнее всего на воздухе – под солнцем, у моря.

Я ни разу за все время нашей дружбы не видел его в помещении. Кроме того, последнего раза.

Мы вдвоем идем по тропе в прохладном хвойном лесу. У Ната на плече висит пневматическое ружье. Предполагается, что мы будем стрелять кроликов, но в глубине души я надеюсь, что мы их не встретим. Иногда мы останавливаемся у какого-нибудь бревна, выставляем на него шишки и стреляем. У меня неплохо получается для новичка.

День длинный, солнечный. Я достаю из кармана сэндвич и половину отдаю Нату, потому что он ничего не взял. К моему облегчению, никаких кроликов не видно. Он учит меня названиям растений – деревьев и цветов. «Городской парнишка».

Уже ближе к дому мы выходим на пологий луг, с которого видно берег моря с пляжем. Вода сегодня такая голубая, что глаза болят. Тут мы видим журчащий ручеек, зачерпываем холодную воду и пьем. Когда мы присаживаемся на землю, с одуванчиков слетают семена и начинают кружить вокруг нас.

– Мои старики постоянно ругаются.

Приятно наконец-то кому-то об этом рассказать.

– Какие они? Твои родители? – спрашивает Нат.

– Они ничего, – удивившись, отвечаю я. – Ну, папа немного чудила.

– И вы проводите вместе время?

– Иногда. Но не так часто, как раньше.

– Я скучаю по маме. Она сбежала и бросила нас. Но это ничего, – быстро говорит Нат, увидев мое лицо. – Это было давно. – Он открывает свой потрепанный кошелек на липучке. – Папа не знает, что я ее храню. Ему бы это не понравилось.

Женщина с копной непослушных светлых волос, которые потом унаследует ее сын, сидит в баре, раскрасневшаяся от пива и духоты. Нат сложил фотографию пополам, чтобы она влезла в прозрачный кармашек, куда обычно кладут права. Чтобы каждый раз видеть ее, когда открывает кошелек.

– Ее звали Арлин, – говорит Нат. – Иногда я думаю, где она.

– Может быть, когда-нибудь ты сможешь ее найти. Когда вырвешься в огромный мир.

– Не, я не уеду. Зачем? – спрашивает он, обводя руками море, луг и летнее небо.

– Ты так же привязан к этим местам, как Харпер к своей собаке, – замечаю я. – Она сильно по ней тоскует, да?

Нат качает головой:

– У нее нет собаки. И никогда не было.

– В каком смысле?

– Это не моя история, – говорит он, и я больше не могу вытянуть из него ни слова. Вместо этого он сообщает: – Отец согласился завтра меня отпустить. Можем взять лодку. Мы с Харпер зайдем за тобой в семь.

– Утра? – недоверчиво уточняю я.

– Надо встать пораньше, чтобы застать божью погоду.

– Погожую погоду?

– Я так и сказал.

Я почти уверен, что он сказал не это.

Я поеживаюсь, и вокруг становится немного темнее, как будто солнце зашло за тучу.

Нат внимательно на меня смотрит:

– Что такое?

– Мне пора домой. Меня мама ждет. – Отца, скорее всего, не будет. Он редко бывает дома в последнее время.

Но дело не в этом. Мне просто внезапно перестало нравиться это место. Не знаю почему. Красивый луг, усыпанный цветами, с видом на море – кому тут может не понравиться? Но мне хочется поскорее уйти отсюда. У меня такое чувство, словно сейчас стошнит.

Нат дружески похлопывает меня по плечу, но я не останавливаюсь, чтобы попрощаться. Быстро бегу к морю и Свистящему коттеджу.

Как только я прохожу через небольшую рощицу на пляже и оказываюсь на тропинке, мне становится лучше. Но переполнившее меня только что чувство не поддается никакому описанию. Как будто чья-то рука сжала внутренности. Соберись, Уайлдер! – говорю себе. – Это просто место. Но там было ужасно. Оно как будто смотрело на меня.

* * *

Раннее утро еще жмется у горизонта – серое и безликое. На дне лодки лежит веревка, гарпун и нож для устриц. Я не переставая посматриваю на них, пока мы выплываем из бухты и огибаем мыс.

– Зачем это? – наконец спрашиваю я.

– Мы плывем в одно необычное место, – отзывается Харпер. Она как будто не в себе, и глаза у нее остекленевшие. Я понимаю, что она снова пила. Я за нее беспокоюсь, но в то же время это немного возбуждает. У нее проблемы, и ей нужна моя дружба. И я снова чувствую шевеление внизу живота.

Море бросается и плюется волнами – черными с белой окантовкой.

– Как-то не похоже на «погожую» погоду, – замечаю я.

– Это божья погода, – поправляет Харпер. – Это лучшее время, чтобы увидеть божество.

– Какое божество?

– Да она просто прикалывается, – фыркает Нат. – Харпер прикидывается, будто верит, что в глубине пещеры живет нечто. И когда ты зовешь его, особенно в дурную погоду…

– Оно просыпается, – шепчет Харпер, уставившись на горизонт. – Женщина в море. Божество.

Я по-настоящему напуган и уже хочу попросить их вернуться обратно, но перед Харпер – не могу. Может, это и был их план: подружиться со мной и завлечь сюда в качестве жертвы. У меня съезжают и соскальзывают руки, когда я пытаюсь схватиться за край борта.

– Эй, – успокаивает меня Нат. – Расслабься. Это просто игра звука и тени на воде. Там на самом деле ничего нет.

– А зачем брать нож, если на самом деле ничего нет?

– Чтобы было страшно, – объясняет Харпер. – Бояться весело. Но тебе нужно правда это прочувствовать, чтобы по-настоящему испугаться. – Она кладет руку на мою ладонь. – Не волнуйся. Это всего лишь спектакль, можешь мне поверить. Но тебе нужно полностью отдаться. – Она нервно сжимает мне руку. – Мы найдем Ребекку.

Харпер явно ждет вопроса, так что я его задаю:

– Кто такая Ребекка?

Она улыбается. На согласных у нее чуть-чуть заплетается язык.

– В общем, лет двенадцать назад жила-была молодая актриса по имени Ребекка, и она была на пороге большого успеха. Она должна была играть олимпийскую пловчиху в каком-то эпичном голливудском проекте. Ребекка приехала сюда на лето практиковаться и каждый день проверяла себя на прочность, уплывая все дальше и дальше от берега.

– Ребекка была замужем за идеальным парнем, – продолжает Харпер. – Каждый вечер на закате ее муж зажигал для нее фонарь на конце пирса, и его голубой свет приводил ее домой. Она приплывала к пирсу, он вытаскивал ее из воды, вытирал белым пушистым полотенцем, отводил домой, чтобы согреться, набирал ванну, приносил бокал вина, готовил ужин, а потом они шли спать.

Однажды на закате он вышел на пирс и зажег свой голубой фонарь. Как всегда, наполнил ей ванну и подготовил бокал вина. Он терпеливо ждал. Он все ждал и ждал, но Ребекка не появлялась. Спустилась ночь, на небе загорелись звезды, но она так и не появлялась.

Что до Ребекки, она плыла к голубому свету и не могла дождаться своей ванны, ужина и теплого полотенца с теплым мужем. Она чувствовала себя счастливой, потому что знала, что дом рядом. Она ощущала в конечностях приятную тяжесть, которая появляется, когда понимаешь, что устал, но скоро отдохнешь. Но минута проходила за минутой, а голубой свет как будто не приближался. Ее руки и ноги отяжелели от усталости. Но она продолжала плыть. Ребекка почувствовала страх. Ночь становилась темнее. Но почему-то она никак не могла приблизиться к дому. Голубой свет оставался на одном и том же месте, вдалеке. Ребекка плыла быстрее и быстрее, она начала задыхаться. Она пыталась не думать об огромных силуэтах, которые проплывали под ней, о своем крохотном тельце в этом огромном черном море. Выбиваясь из сил, она плыла к маленькой голубой точке. Но ближе та не становилась. Ребекка чувствовала, как слезы скатываются по ее лицу в соленое море.

Стало совершенно темно, только голубой огонек горел вдалеке. Когда Ребекка посмотрела вверх, она не увидела ни луны, ни звезд. Только непроглядную черноту. И шум волн стал другим. Они отдавались эхом, как будто разбиваясь обо что-то.

Ребекка поняла, что она больше не в открытом океане. С обеих сторон возвышались каменные стены и нависали над головой. Она была в пещере. А впереди сиял голубой свет, отражающийся от блестящих черных стен и воды. Ребекка разрыдалась; она совершенно обессилела, и ей было страшно. Она развернулась и снова поплыла – борясь за жизнь, в полной темноте, прочь от голубого сияния. Но ее ладони наткнулись на камень. Она была одна, под скалой, и начинался прилив. Ребекка поняла, что умрет. Голубой свет мелькал и разгорался, как будто смеялся над ней. И наконец он приблизился. Она перестала плыть, но свет все надвигался. Это был не один огонек – нет, теперь Ребекка видела два. В темноте горели два глаза, как огни святого Эльма[4]. Они становились все ближе и ближе. Она ползла вдоль стены в поисках выхода, который бы спас ее. Под водой она увидела, что тело существа бескрайне, что оно заполняет собой всю пещеру, как чернила, вылитые в воду. Ребекку окружило божество. Оно мягко обхватило ее конечности. А потом оно забрало ее, утянуло глубоко вниз навсегда. Оно забрало ее, и они стали частью друг друга: Ребекка и божество.

Но она сильная. Хоть и мертвая, Ребекка ни на секунду не прекращает искать путь домой, на берег, к своей прежней жизни и мужу. Но от постоянного движения ее мучает голод. Так что, если чувствуешь, что тебя хватают за ногу и тянут под воду, лучше молись. Ребекка поймала тебя.

Сладкий холодок пробегает у меня между лопаток, отзываясь в каждом позвонке.

– Чувствуешь? – вперяется в меня Харпер горящими глазами.

– Хоть что-то из этого правда? – спрашиваю я Ната.

– Люди здесь действительно тонут, – отзывается он. – Как Кристи Бэрам, хозяйка рыбного магазина. Все довольно сильно из-за нее расстроились. И действительно была женщина по имени Ребекка, которая пропала здесь несколько лет назад. Или так говорят. Может, ничего такого и не было, но все просто привыкли к этой истории. Все остальное Харпер придумала сама.

– Тогда ладно, – говорю я. – Давайте разбудим божество.

– Тебе страшно? – шепчет Харпер.

– Да, – отвечаю я, и она дрожит от удовольствия. Я провожу пальцем по грязному длинному лезвию ножа для устриц. – Но если она опасна, мы встретим ее этим. – Я неловко верчу его в руках и чуть не роняю за борт.

– Осторожно, – привстает Нат. – Это подарок на день рождения. Папа иногда одалживает его, так что узнает, если он пропадет.

Мы швартуем лодку у высокой скалы, похожей на обелиск. Перед нами – узкий канал, окруженный валунами. Вода закручивается, поднимается к высшей точке и обрушивается вниз, как американские горки. В конце – темная расщелина в скале. Пещера.

– Папа показал мне эту пещеру, когда я был совсем маленьким, – говорит Нат. – Она вроде как особенная.

– Это безопасно? – меня с новой силой охватывает тревога.

– Мы были здесь кучу раз, – говорит Харпер. Ее взгляд сосредоточен на входе в пещеру.

– Но не в такую жуткую погоду, – неуверенно произносит Нат.

Харпер сначала смотрит на него с удивлением, а потом со злостью.

– Ну тогда оставайтесь здесь! – Прежде чем мы успеваем что-то сделать или сказать, она убегает навстречу бьющимся о камни волнам. Океан так грохочет в узком канале, что я даже не слышу плеска воды.

– Кажется, нам тоже пора, – замечает Нат и натягивает себе на голову широкую эластичную ленту. Спереди к ней прикреплен фонарик. – Не забудь нож.

– Но… – Нат тоже уходит. Я остаюсь в лодке один.

Делаю глубокий вдох, хватаю нож для устриц и выпрыгиваю. Вода кажется более холодной и соленой, чем в первый день. Она словно жестче и хлещет меня по лицу, как тяжелая рука.

Температура падает, когда мы заходим под каменистый свод, и звуки тоже меняются. Солнце играет на стенах и потолке пещеры. Она сужается и превращается в туннель. Мы идем друг за дружкой. Здесь чувствуется, как дышит океан; когда его грудь вздымается, нас подхватывает волна и бросает на стены, оставляя кровавые ссадины. Я поднимаю руку, но пальцы скользят по грубому камню над головой.

Бурный поток нежно приподнимает нас над землей. Начинается прилив, и вода прибывает. Я пытаюсь не представлять, как выглядят снизу наши маленькие ножки, пинающиеся в темноте. Узкий тоннель выходит в огромное гулкое пространство. Мы под самой скалой, и я чувствую вес породы над нами. Я почти ничего не вижу, но тут налобный фонарь Ната помаргивает и освещает все вокруг.

Пещера просто гигантская – она уходит дальше и дальше вглубь. А еще здесь очень шумно, как внутри заведенного двигателя. Над хлещущими волнами нависает большой камень. Сверху он плоский, и на него при желании можно встать.

– Давайте позовем ее! – кричит Харпер. Ее голос жутким эхом отражается от стен.

– Да! – орет Нат. Его голос полон неестественного оживления. – Пещера заполняется, – говорит он, подойдя ко мне. Его фонарь светит прямо в глаза и ослепляет. – Вода может подняться до потолка. Так что давай быстрее.

– Говори, что делать.

В темноте я различаю только сияющие щеки Харпер. Она подплывает поближе.

– Кто-то говорит, что это утонувшая девушка. Кто-то – что она всегда была здесь. Мы называем ее Ребеккой, но кто знает ее настоящее имя? Она попытается поцеловать тебя. – Лицо Харпер теперь совсем близко. – Если позволишь, этот поцелуй станет последним, что ты почувствуешь. – Ее дыхание заполняет мои ушные раковины и пронизывает каждый уголок тела. Несмотря на ощутимый перегар, оно разжигает огонь в паху. – Она обовьет тебя руками и утащит за собой, в холодные глубины моря. Ты утонешь, но с ощущением блаженства.

Здесь и сейчас, в холодной и темной морской колыбели, все это кажется реальным. Теперь я понимаю, что имела в виду Харпер, – что нужно отдаться этой истории. Я действительно ощущаю Ребекку внизу, под нами. И она ждет.

Нат заявляет:

– Я считаю, Уайлдер должен позвать ее.

Я не вижу выражения его лица. Голос у него дружелюбный, но от него исходит что-то еще.

– Почему? – спрашиваю я.

– Не хочешь?

– Я все сделаю. – Не хочу, чтобы Харпер заметила недостаточную отдачу с моей стороны.

– Забирайся наверх, тигр, – приказывает она. Я отдаю ей нож и подплываю к Нату.

Он помогает мне забраться на камень, который выступает над волнами.

– Я придержу тебя за руки, – говорит он, широко расставив ноги. – А ты наклонись над водой и расскажи ей свой секрет.

Нат сильно и крепко хватает мои руки. Я медленно опускаю голову, оценивая ситуацию. Руки, которые он держит у меня за спиной, сразу начинают неметь.

Над водой проносится голос Харпер:

– Ты должен рассказать секрет. Божество приходит только ради них.

– Но у меня нет секретов.

– У всех есть секреты.

Конечно, она права. Я могу рассказать один очень большой секрет. Тот, который я сам постепенно узнавал о себе весь последний год. На одну секунду меня охватывает сумасшедший восторг. Я сделаю это, – думаю я.

Не знаю, как это сформулировать. Эта идея совершенно нова для меня: я понял, кто мне нравится. Но они мои друзья, так что слова я подберу.

– Ладно, – кричу я Нату. – Опускай. – Я опасно нагибаюсь над водой, как нос корабля. Слышу, как Нат кряхтит от усердия, пытаясь меня удержать. Внизу, под блестящей поверхностью воды, я вижу острые камни. Внезапно я понимаю, что не могу пошевелиться. Руки заведены за спину, все мышцы и грудь горят.

Я забываю о секрете и обо всем на свете и просто хочу выпрямиться. Давление на легкие и ребра становится невыносимым. Мне тяжело дышать.

– Поднимай, поднимай! – задыхаюсь я. Вода бьет в лицо. Он хочет меня утопить, – проносится в голове.

– Вытаскивай его, Нат, вытаскивай! – кричит Харпер, как будто я уже под водой. – Это была дурацкая идея!

– Я пытаюсь! – орет Нат, но мои плечи выскальзывают у него из рук, а вода поднимается все выше. Она смыкается над головой, и в бок впивается острый каменный край. Море давит на меня, душит, как меня душили в школе, – оно как свитер, которым мне затыкали рот, чтобы я не кричал. Вода обжигает горло холодом. Я захлебываюсь и закашливаюсь, когда мне удается повернуть голову и вдохнуть.

Четыре руки шарят по моему мокрому телу; у Харпер хватка как у обезьяны, и она крепко впивается ногтями мне в плечи. Но я выскальзываю у них из рук и снова хлебаю полный рот холодной соли. Харпер и Нат кричат друг на друга: Я не могу его вытащить! Отпусти его! Камни!

Кто-то хватает меня сзади за шорты, выдергивает из воды и швыряет на узкую каменную платформу. На ней слишком мало места для нас троих, и Харпер сваливается. Нат покачивается, пытаясь удержать меня; я вцепляюсь в его влажную плоть и судорожно вдыхаю.

– Извини, Уайлдер, – твердит он мне прямо в ухо. – Извини.

– Вы меня сюда затащили, чтобы подшутить?!..

– Харпер должна была ждать тебя под водой. А потом выпрыгнуть и поцеловать. Предполагалось, что это будет шутка. Что…

– Не злись, Уайлдер, – кричит Харпер откуда-то снизу.

Я игнорирую ее.

– Я просил меня вытащить, но ты ничего не сделал. Я там так и висел, чуть не задохнулся! – слышу, как у меня изо рта выходят звуки. Я разбираю слова, но не могу уловить их значения. Во мне черными мощными толчками пульсирует страх и адреналин.

Я толкаю Ната, и мы оба падаем в темноту. Холодное море смыкается у меня над головой. Всплываю на поверхность и сразу слышу крик, он эхом отдается от стен и как будто отражается от воды. Сначала я вообще не могу понять, где верх, где низ и откуда доносится крик. А потом замечаю пляшущее на волнах солнце и узкую голубую полоску дня в конце тоннеля, так что начинаю быстро перебирать руками и ногами, стремясь к свету. Я слышу за своей спиной остальных. Шершавый свод пещеры теперь совсем близко к моей голове, и у меня нет пространства, чтобы крикнуть. Хватаю ртом воздух и задыхаюсь. И тут добираюсь до солнечной бирюзы. Харпер и Нат прямо за мной, они зовут меня, но я их не жду.

Поднявшаяся вода сузила пасть пещеры до тоненького полумесяца света. Мы едва успели. Я ныряю под воду и выплываю, а когда оказываюсь под лучами солнца, просто болтаюсь в воде, держась за покрытый ракушками камень, и теплый день ласкает мое лицо.

Мои мышцы как будто растворились и сами стали жидкостью. Я еле-еле выплываю и заползаю в лодку. Видимо, шок. Нат пытается помочь, но я отталкиваю его.

– Я не слышал тебя, Уайлдер, – бормочет он. – Когда я понял… Я клянусь. Извини. – Нат дрожит и становится как будто меньше – съежившийся, с облепившими череп волосами.

Я только качаю головой.

Мы плывем обратно вдоль берега в полной тишине, под шум мотора и плеск волн. Харпер касается моей ноги.

– Мы только хотели немного повеселиться. Все пошло не по плану.

Я не могу смотреть на нее. Как будто и не было того дня, который мы провели вместе.

Как только мы заходим в бухту, я выпрыгиваю, не дожидаясь, пока лодка коснется дна.

– Уайлдер! – кричит мне вслед Нат.

Я гребу изо всех сил и доплываю до теплой мели. Море теперь кажется незнакомым: огромная раскинувшаяся штука, которая хочет меня убить. Мне хочется поскорее добраться до земли. И я думаю: да, в этих водах что-то действительно пожирает людей.

Бояться весело, сказала Харпер. А пугать других еще веселее?

Когда я доплываю до берега и оборачиваюсь, они все там же, смотрят на меня из лодки.

– Мы там чуть не умерли, – кричу я. – Вы это понимаете? Как вы могли быть такими тупыми? – А потом исступленно ору: – Да пошли вы!

Я разворачиваюсь и шагаю по тропинке. Кажется, дружба может разбить сердце так же, как любовь.

В соседней комнате мама с папой снова друг на друга шипят. Так уже последние пару дней. Посреди ночи заводится двигатель, и иногда папы не бывает по утрам. Глупо думать, что отпуск у моря сможет что-то исправить в их отношениях. Еще я слышал голоса Ната и Харпер в дверях. Я попросил маму сказать им, что меня нет дома. Не хочу их больше видеть.

– Не смей! – яростно шепчет мама отцу. – Я разберусь.

Дверь моей комнаты открывается.

– Пойдем со мной, Уайлдер.

Я рычу и натягиваю одеяло на голову. От простыней и от меня исходит один и тот же несвежий запах, как будто мы с ними слиплись воедино.

Темную пелену насильно срывают с моих глаз, и я оказываюсь под ослепляющим светом. Закрываю глаза руками.

А потом чувствую на запястье железную мамину хватку.

– Пошли, мартышка, – говорит она. – Я купила тебе новые плавки.

Ветер и дневной свет такие резкие, что с меня как будто кожу лезвиями сдирают. Я следую за стройным силуэтом матери к воде. Полотенце в ее руках треплет ветер.

На берегу я ежусь от бриза. Мои новые плавки немного великоваты, но при этом они ярко-голубого цвета и с маленькими якорями, как будто детские.

Мать выныривает, делает пару гребков и поворачивается.

– Вода хорошая, Уайлдер. Залезай!

– Не хочу.

– Пожалуйста, делай, как я говорю. – Я слышу незнакомую сталь в ее голосе. – Ты когда последний раз душ принимал, мартышка?

Вода обволакивает меня. И это приятно: почему-то хорошо снова почувствовать себя маленькой фигуркой посреди великого сияния. Это как напоминание от огромного мира, что я по сравнению с ним совсем крохотный.

Мама резко уходит под воду и выныривает запыхавшаяся, с красным лицом. Волосы висят мокрыми космами, лицо совсем без косметики. Я редко вижу ее такой. Обычно она очень ухоженная – волосок к волоску. Мы качаемся на воде.

– Твои друзья тебя спрашивали, – говорит мама.

– Они мне не друзья.

– Что случилось, Уайлдер?

– Они разыграли меня. Подшутили. Очень жестоко. – Какое-то смутное остаточное ощущение товарищества не позволяет рассказать ей, как все было на самом деле: про то, как моя голова оказалась под водой, как я задыхался. Я понимаю, что они и правда не желали мне зла. Я это знаю. Но они подшутили надо мной, и от этого так больно, что хочется умереть.

– Тяжело быть шестнадцатилетним, – замечает мама. – Ты еще не понимаешь, что важно, а что нет. Я помню.

– Для меня это важно! – отрезаю я и плыву к берегу. Я сделал то, что она попросила, верно?

– Подожди секундочку, – она вздыхает. – Отец не хочет, чтобы я тебе это рассказывала. Но мне кажется, надо. Какое-то время у меня были… проблемы, когда я ложилась спать. Все началось примерно в твоем возрасте. Мне как будто ложился на грудь ужасно тяжелый груз, и я не могла встать с кровати.

– И долго это продолжалось?

Я заинтригован. Мама редко говорит о себе.

– Шесть лет, то прекращалось, то снова начиналось. Я словно смотрела на мир откуда-то издалека, через темное стекло. Нас было пятеро детей – и всех надо было поднимать. Мои родители не знали, что со мной делать. То поколение привыкло все держать в себе. О депрессии никто не слышал.

От ее слов меня накрывает темнотой и холодом. Тень закрывает солнце.

– Врач прописал мне таблетки, – продолжает она. – И они действительно помогли. Или я просто привыкла. Точно не знаю. Я вылезла из кровати, нашла работу в школе и, конечно же, познакомилась с твоим отцом. Но я очень скучаю по таким вот каникулам. – Ее руки находят под водой мои. – Я не хочу, чтобы ты что-нибудь упустил, Уайлдер. Хоть что-нибудь. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Мне кажется, если б я стала бороться с самого начала, я бы вообще такого не допустила, мне удалось бы от этого отгородиться. А ты – можешь попробовать? Можешь попробовать быть счастливым ради меня?

– Да, – с уверенностью отвечаю я. Я никогда раньше не видел, как мама плачет, и это ужасно. Ее лицо покраснело и залоснилось.

Она обнимает меня, и я прижимаюсь к ней. Под водой меня касается ее холодное скользкое тело. Как труп, – успеваю подумать я, прежде чем отогнать эту мысль.

– Я не знаю, придут ли Харпер и Нат снова. Может быть, и нет.

– Придут, – говорит она и треплет холодной рукой мои волосы. – Дети оптимисты.

Нат с Харпер пришли, как мама и сказала. Когда я открываю перед ними дверь, они выглядят испуганными и неподготовившимися. Мы все неловко упираемся глазами в землю. Мы слишком глубоко друг в друга заглянули, теперь будет сложно вернуться к прежнему, поверхностному общению.

– Пойдем на пляж, – предлагаю я.

У моря лучше: если застесняешься, всегда можно что-нибудь пнуть, или подобрать, или повертеть в руках. Море маячит на горизонте, словно наблюдая за нами. День клонится к вечеру, так что мы начинаем собирать костер.

– Это была тупая шутка, – внезапно произносит Нат. Он ковыряет ногой песок и рисует носком полукруг. Потом кидает в костер стопку белых, словно кости, коряг. Вода уходит, оставляя в сумерках сеть из зеркальных лужиц.

Харпер соглашается:

– Все зашло слишком далеко. – У нее красные глаза, и я понимаю, что она плакала. – Мы просто хотели тебя немножко напугать, только на секундочку. А потом Натан не смог тебя вытащить, – она поеживается. – Это было страшно.

Я рад, что они извинились. Но еще я чувствую некоторое разочарование. Романтический флер, витавший вокруг них, рассеялся. Они оказались обычными детьми, как и я.

– Костер готов, – заявляет Нат. Он разжигает его с помощью зажигалки и пучка сухой травы. Он вспыхивает алым и горячим пламенем, и от него расползаются язычки огня. В темноте за этим теплым кругом расстилается бескрайнее море. Я думаю, как же огромен и стар мир по сравнению с нами. Мы просто маленькие огоньки, горящие в ночи.

– Мы больше никогда не будем тебя обманывать, – говорит Нат. – Я клянусь. Это было так тупо.

– Я тоже клянусь! – добавляет Харпер. Она вкладывает свои руки в мои. – Мы кое-что решили. Ты получишь от нас обоих компенсацию.

– В каком смысле?

– Ты в любое время можешь попросить нас о чем угодно. И мы будем обязаны это сделать. Это навсегда, срок действия неограничен. Нам может быть, не знаю, хоть по восемьдесят, и уговор все равно будет действовать.

– Что угодно? – уточняю я.

– Что угодно.

– Ха! Вы и не знаете, какие пытки я могу изобрести.

Харпер смеется, хотя шутка не то чтобы сногсшибательная. Мы смотрим, как пляшет и трещит костер.

– Я знала, что мы все это выдумали, но испугалась. Там, в пещере. Мне постоянно мерещились какие-то штуки, типа картинок или надписей в темноте. Извини, Уайлдер. Это все была моя идея – я думала, что нравлюсь тебе. – Тут она вспыхивает до ушей. – И я подумала, что ты об этом расскажешь. Что это будет твой секрет. Тогда я всплыву, притворюсь Ребеккой и поцелую тебя. Я думала, будет забавно. Хотя нет, ничего я не думала.

– Не сильны мы в розыгрышах, – вздыхает Нат. Это меня смешит, потому что это была буквально худшая задумка на свете, так что я слабо похохатываю.

– Я хочу тебе кое-что сказать, – Харпер снимает свои огромные наручные часы и протягивает мне. – У меня нет собаки, – признается она.

– Харпер, я не могу…

– Я не дарю их тебе, идиот. Посмотри на оборот.

На крышке ее мужских часов выгравировано имя – Сэмюэль.

– Сэм – мой брат, – объясняет она.

– Зачем ты притворялась, что он собака?

– Мне нравится о нем говорить, – отвечает Харпер, – но это какая-то шиза: постоянно говорить о своем мертвом брате. А так я могу говорить и не говорить о нем в одно и то же время. Сэм был чуть старше, чем я сейчас, когда это произошло. Он слишком резко развернулся на мотоцикле. Может, поэтому я себя так странно чувствую в этом году. Скоро я стану старше, чем был он. Сэм ел картошку фри только с горчицей. И всегда знал, когда я грустила.

Я неловко похлопываю ее по плечу. Надо придумать с плачущими женщинами стратегию получше. Как-то часто я в последнее время с ними сталкиваюсь.

– Не надо больше это обсуждать! – вспыхивает Харпер, приглаживая волосы. – Я просто подумала… ну, после того что мы сделали там, в пещере… что ты заслуживаешь правды. – Она вздыхает. – Знаешь, ведь можно иногда вернуть мертвых, ну, с помощью колдовства. Я пыталась его вернуть, но не получилось. – Она покачивается, упершись взглядом во что-то невидимое. Я понимаю, что Харпер снова пьяна. – А что за секрет ты хотел рассказать, Уайлдер?

– У меня его не было, – вру я. – Что насчет тебя, Нат? Ничем не хочешь поделиться?

– Э… – Нат явно нервничает, как будто боится нас разочаровать. – Я не знаю.

– Натти, – умиляется Харпер, – просто открытая книга.

– Неправда, – его это явно задевает. – Я тоже могу рассказать всякое.

– Например? – спрашиваю я.

– Неважно, – после короткой паузы отвечает Нат с максимальным достоинством.

Мы оба смотрим на него и ухмыляемся.

– Что? – Раздражение на его милом, искреннем лице только усугубляет ситуацию. Одна из немногих вещей, которая раздражает Ната, – когда над ним смеются. Харпер хихикает, и я не могу удержаться от смеха. В итоге мы с Харпер уже валяемся на песке и задыхаемся от хохота.

– Что такого смешного? – не унимается Нат. – Я не понимаю…

Мы еще долго не можем успокоиться.

Наверное, над таким могут смеяться только дети. Взрослые быстро привыкают к абсурдности этого мира.

Наступают тихие золотые дни. Когда появляется возможность, мы выходим на лодке, но проявляем осторожность. Мы не лазим в пещеры и избегаем открытого моря, предпочитая держаться берега с его укромными закутками среди скал. Я все думаю про Кристи Бэрам, которая исчезла, плавая рядом с Кастином.

Я обрезал у пары джинсов штанины и превратил их в шорты. Чем больше я загораю и чем слабее моя прическа напоминает свой первоначальный вид, тем больше я становлюсь похожим на Ната, и это не может не радовать. У меня возникает мысль, что люди могут принять нас за братьев. Я даже начал немного растягивать свою «а», пока взгляд Ната не подсказал, что я делаю это неправильно.

Я размышляю о своей компенсации. Мне нужно отнестись к этому со всей ответственностью. Я пытаюсь придумать что-нибудь такое, что мы можем сделать вместе: немного опасное, немного сумасбродное. Так мы снова окажемся на равных.

Гениальная идея приходит ко мне, когда я помогаю папе убираться в сарае за домом и натыкаюсь на несколько баллонов с краской. Они старые и ржавые, и сначала я сомневаюсь, что они рабочие. Но когда нажимаю на распылитель, из него вырывается ярко-зеленый фонтан и оставляет неровный круг на моей голой ноге. Я вздрагиваю от неожиданности, и тут у меня возникает мысль.

– Ты сможешь сегодня взять лодку? – спрашиваю я Ната. Мы жарим зефир на углях нашего потухшего костра. Скоро мне нужно возвращаться домой, чтобы поужинать с родителями. Но, надеюсь, ночь только начинается.

– Да. Отец весь день был в море, так что будет спать. Мы же вернемся к рассвету? Для вас, людей издалека, поясняю: это в пять тридцать.

– Я тоже смогу пойти! – оживляется Харпер. – Скажу своим, что хочу пораньше лечь спать.

– О, – обращаюсь я к ней, – ты думала, что тоже приглашена?

Харпер беззлобно меня толкает, а потом растягивает свою зефирину в длинную тягучую соплю. Не успеваю отреагировать, как она аккуратно прилепляет ее к моей голове, и субстанция намертво вцепляется в волосы.

Бойница тихо раскрывается, впуская в комнату теплый ночной воздух и песню камней. Я ловко через нее выскальзываю.

– Надо кое-куда заглянуть, – говорю я. Баллончики с краской валяются в сумке-холодильнике, где я и оставил их накануне. – Есть такое место, где скала похожа на стену и мимо нее проплывает много лодок?

– Пик Пенобскот, наверное, – отзывается Нат. – А что мы собираемся делать?

– Увидишь.

Пик урчит в ночи, как спящий тигр. Рядом с нами возвышается каменная стена. Скала довольно гладкая и идеально подходит для наших целей.

Я встаю в лодке, покачиваясь на легких волнах. Не хочу рисковать с фонариком, лучше доверюсь инстинктам. Достаю из кармана банку краски.

– Уайлдер, – слышу голос Харпер. – Что ты делаешь?

Я оставляю свое сообщение на скале в полной темноте. Остается только надеяться, что оно читаемо. Я все написал заглавными буквами, но меня мотало вместе с лодкой.

Вздыбившаяся вода сбивает меня с ног, и я с визгом приземляюсь на колени Харпер. На вершине забрезжило желтым – кто-то зажег фонарь. Нат заводит мотор, и мы уносимся куда подальше, пока мужчина наверху орет что-то невразумительное, а фонарик рыщет по воде вокруг нас.

– Что ты сделал? – спрашивает Нат, когда скала исчезает из виду и мы замедляемся.

– Я написал: «ЗДЕСЬ БЫЛ ЧЕЛОВЕК С КИНЖАЛОМ».

– Что? – испуганно выдыхает Нат. – Зачем ты это сделал? Вот черт. – Он редко ругается.

– Это из той истории, – удивляюсь его реакции. – Ну, которую вы придумали про Человека с кинжалом. Как про пещеру.

– Эта история не выдуманная, – тихо произносит Харпер. – Это все по-настоящему. Уайлдер, тебе не стоило этого делать. – Тьма открывает многое. В голосе мало что можно скрыть. Харпер страшно. И это не тот театральный, волнующий страх, как она любит, а тихий и самый настоящий.

На секунду мне становится не по себе, но я быстро давлю в себе это чувство.

– Да ладно, это всего лишь граффити.

Но лучше бы я знал, что все по-настоящему. Что он настоящий.

В утренних газетах мое корявое граффити красовалось на первой странице. Рыбацкие лодки заметили надпись в первых лучах солнца. Я воскресил Человека с кинжалом из мертвых. Харпер притащила газету с собой, чтобы показать мне. Пока мы разговариваем, она лазает по клену над моей головой и ни на секунду не может остановиться. Я пытаюсь убедить себя, что в этом нет ничего удивительного. Но все же меня не отпускает ощущение, что Харпер заняла там наблюдательную позицию и ждет опасности со всех сторон.

Я пялюсь на заголовок.

– Не бойся, Уайлдер, – обращается ко мне Харпер с высоты. – Это, конечно, было довольно глупо с твоей стороны. Но рано или поздно люди об этом забудут.

– Я не боюсь, – рассеянно отвечаю я, не в силах оторваться от заголовка. И это правда – я не боюсь, просто чувствую себя каким-то потерянным.

Если б я обращал внимание на местные газеты, которые доставляют отцу каждое утро, я был бы в курсе, что Человек с кинжалом реален. Если б я прислушивался к разговорам в центральном магазине Кастина, а не считал ворон, размышляя о разных выдуманных историях или, может быть, о коже Харпер, то, может быть, услышал бы о событиях прошлого лета. Если б я не так отчаянно пытался забыть о происшествии в пещере и задавал Натану с Харпер побольше вопросов, я бы смог отличить правду от выдумки. Я решил, что это одна из их фантастических историй, как про Ребекку.

– Давай пока поделаем какие-нибудь обычные дела, – предлагает Харпер. – Что можно делать при свете дня – чем занимаются обычные подростки.

– Без проблем. Я больше никогда в жизни не хочу делать ничего подобного.

Меня немножко подташнивает, будто я съел что-то не то.

– Здравствуйте, мистер Харлоу! – Листья на дереве дрожат, когда Харпер начинает энергично махать рукой моему отцу, который только что открыл кухонное окно. Он машет в ответ. Хоть я и опасаюсь их знакомить, моим родителям нравится Харпер. Я не сразу это понял, но, похоже, они считают ее моей девушкой. Я их не разубеждаю; это приятно. С Натом они знакомы не так хорошо, учитывая его упорное нежелание заходить в дом. Похоже, он в принципе стесняется родителей. Его отца, мистера Пеллетье, я не видел ни разу.

Сегодня я решаю сделать запись в дневнике. Хватит терять время на глупые розыгрыши и ночные вылазки. Я попишу, почитаю хорошую книгу, попрошу папу покатать меня на машине, позанимаюсь в тишине в дороге, подготовлюсь к осеннему тесту. Обычные дела, как и сказала Харпер.

Я быстро одеваюсь. Мама на улице развешивает белье. Она только качает головой, когда я спрашиваю, где папа. Ее губы еще крепче сжимают прищепку, которую она держит в зубах. Я смотрю на подножие холма и вижу, что машины нет.

Решаю расшевелить мозг с помощью кофеина. В поисках кофе замечаю что-то у окна, за маленьким горшочком с алоэ, который поставила мама. Я тяну за уголок. Это полароид – изображение размытое, тем более снято при плохом свете, но это совершенно точно вид океана из нашего окна. Вот склон, и на фоне стоит клен. Океан пересекает блестящая полоска света. Небо мрачное: похоже, собирается гроза. А еще внизу длинная бледная тень – видимо, палец.

Снимок запускает странную цепочку размышлений у меня в голове. У скольких местных есть «Полароид»? В ушах звучит голос Харпер. Человек-с-кинжалом.

– Вернон обожал эту штуку, – тихо говорит отец, и я подпрыгиваю. Я не слышал, как он вошел. – Мы с ним гуляли вместе, искали, что поснимать. – Тут он видит мое лицо. – Все нормально?

– Да, это просто напомнило мне про ту историю… с детьми.

– Не волнуйся, чемпион. Все эти разговоры про Человека с кинжалом закончились еще прошлым летом. Теперь все позади. Просто какой-то бездельник, который сразу уехал. Или, может, местные ребята так развлекаются.

Весь день я пытаюсь читать в своей комнате. Но вместо этого думаю о Харпер. Вдруг в эти мысли врывается оглушительный дробный стук. Молотят как будто прямо в стену.

Я выхожу посмотреть, что происходит, и вижу отца, который ставит на окна ограничители, чтобы они не открывались шире чем на пару дюймов. Входную дверь он снабдил врезным замком.

– Наконец-то дошли руки, – весело говорит он. – Чтобы твоя мать не беспокоилась. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

Рядом с ним валяется утренняя газета, открытая на странице с моими художествами. Тут я понимаю, насколько узнаваем мой почерк – хотя я писал краской в темноте. Моя «М» наверху заканчивается плавными дугами, а не острыми треугольными пиками. Отец следит за моим взглядом. Сначала его глаза слегка скользят по картинке, а потом тепло смотрят на меня.

– Хулиганы, – уверенно заявляет он. – Больше не думай об этом, Уайлдер.

Он берет дрель и загоняет последний шуруп. Проверяет окно, чтобы оно распахивалось только на ширину ладони.

– Теперь мы в полной безопасности! – он подбирает дрель и медленно шагает к окну гостиной. – Никто не войдет и не выйдет, – бормочет отец с полным ртом шурупов.

Я смотрю, как он поднимает дрель и мычит под нос какую-то старую французскую песню. Кажется, Сержа Генсбура. Он такое любит.

Мама вытаскивает из-под лестницы коробку с полароидами дяди Вернона. Мне скучно, так что я тоже присаживаюсь посмотреть вместе с ней. А может, и не скучно. Я бы в этом никогда не признался, но иногда мне просто хочется немного посидеть с мамой.

– Ты за это лето уже фута на три вырос! – восклицает она. – У меня рук не хватает, чтобы обнять эти широкие плечи!

– Ой, да ладно, мам, – фыркаю я, но с удивлением понимаю, что она не так уж неправа. Либо я стал выше, либо она съежилась. Надеюсь, все-таки первое.

На самом деле фотографии дяди Вернона довольно плохие. А еще их очень много. Натюрморты даже хуже пейзажей.

– Что это, как думаешь? – мама держит в руках фотографию чего-то розового, изрезанного полосками света.

Я наклоняю голову набок.

– Рука попала в объектив. Видимо, пальцы.

Сумка с продуктами, размытая нога, шагающая по дороге, абсолютно пустой стол с клейкой бумажкой, на которой дрожащей рукой написано «моя ручка»…

Тут рядом с моим плечом раздается сдавленное кряхтение. Мама изо всех сил зажимает рукой рот.

– Мам?

Она снова глухо фыркает через нос, а потом убирает руку и начинает визгливо хохотать.

– Это искусство, мам, – говорю я, и она снова издает свои странные лающие звуки. – Имей уважение.

Она громко охает и хлопает меня по спине.

– Что тут у вас, ребят? – появляется из-за двери веселое папино лицо.

– Да ничего такого, – отвечает мама, вытирая слезы. – Просто Уайлдер рассказал мне шутку.

Она знает, что папе бы не понравились насмешки над дядей Верноном. Он бы «взбесился», как выражается Харпер.

Но я еще несколько дней ловлю на ее лице лукавое выражение. Один раз за ужином она даже давится пюре посреди какого-то разговора. Мама встречается со мной глазами, и я понимаю, что она вспомнила об «искусстве» дяди Вернона.

Удивительно, но уже наступил август – и даже прошел наполовину. Лето близится к концу.

Сегодня самый жаркий день года, самое знойное время. Мы с отцом прячемся от солнца под кленом. Бриз тихо шелестит листвой у нас над головами. Пара-тройка листочков уже окрасились в глубокий огненно-оранжевый цвет.

У папы на лице «Нью-Йорк таймс», его дыхание спокойное и ровное. Я немного еложу. Осталось меньше часа до нашей с Натом и Харпер встречи на сосновом утесе. Время, которое я провожу вдали от них, кажется каким-то сумрачным и ирреальным. Последние дни – самые бесценные.

Коттедж осенью выставят на торги, и я никогда больше сюда не вернусь. Сюда переедет жить какая-то другая семья. Какой-то другой подросток будет любоваться на звезды через мою бойницу и слушать пение камней в бухте. А что будет с фотографиями дяди Вернона? Мне как-то сложно представить, что мы повезем их с собой в город. Скорее всего, их выкинут. По какой-то странной причине мне это не нравится. Этот новый парень наверняка будет суперкрутым, может, у него даже будет машина. Он понравится Харпер и Нату гораздо больше меня.

Газета чуть колышется от отцовского дыхания. А если он умрет, – думаю я, – то коттедж достанется мне? Хотя, наверное, маме. Мне почти семнадцать: они не могут заставить меня вернуться обратно в школу.

Я вздрагиваю. Мой отец резко присаживается и смотрит на меня. Долго он уже не спит?

– Лето почти кончилось. Ты успеваешь по списку литературы? Семестр начнется, не успеешь оглянуться.

– Да, я почти с ним разделался. – Это неправда. От мысли о Скоттсборо у меня внутри все перекручивается, как будто нож в пузо воткнули. Иногда мне кажется, что я испытываю нежные чувства не к Харпер, а к Натану с Харпер как к паре. Эта мысль одновременно и будоражит, и пугает меня. Иногда я задумываюсь, можно ли влюбиться в место как в человека: в эту полоску берега, в эти длинные яркие дни, в которых можно затеряться. Эта часть мира совершенно скрыта от посторонних глаз. Как будто каждая рощица, каждый грот в скалах – чей-то секрет.

– Знаешь, в этих местах рынок недвижимости довольно неплохо себя чувствует, – произносит отец.

– Ну, его, наверное, можно с этим поздравить? – Меня дико злит, что он говорит об этом так спокойно, когда мое сердце просто разбивается на части.

– Ты тут прямо-таки вылез из своей раковины, Уайлдер. Кажется, такая жизнь идет тебе на пользу.

– Так и есть.

Мое сердце колотится в груди, но я выжидаю. Нельзя торопить отца. Никогда. Я пытался.

– Это еще и неплохое вложение. Дядя Вернон получал с коттеджа приличный доход. Так что мы подумали… – отец кладет свою огромную горячую ладонь мне на плечо, – что мы могли бы оставить его. Не продавать. Ты бы мог приезжать сюда каждый июль. В остальное время мы бы его сдавали. Что думаешь?

Мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Так что я просто крепко его обнимаю.

А потом со всех ног уношусь вниз по дороге, чтобы рассказать друзьям.

Не успеваю моргнуть, как наступает последний день. Мы, как всегда, проводим его у моря. Но когда Нат начинает разводить огонь на берегу, я заявляю:

– Надоели мне эти костры на пляже.

На самом деле я хочу посидеть у огня, но меня просто корежит от мысли, что этот костер – последний. Харпер и Нат смотрят на меня, и я вижу, что они понимают. От этого почему-то еще хуже.

– Ну правда, скучно, – тяну я и отворачиваюсь в сторону. А потом упираюсь глазами в землю. – Извините.

Холодная ладонь Харпер ложится на мое сгоревшее плечо.

– Пойдем тогда на луг?

– Да! – поддерживает ее Нат. – Я тоже устал от пляжа.

Как же я люблю их обоих.

Под деревьями прохладно и зелено; пока мы идем по роще, тени и солнечные лучи наперегонки бегают по нашим лицам.

На лугу ужасно красиво. Желтые рудбекии выглядывают из высокой травы, колышущейся от вечернего бриза. Вокруг летают бабочки, а в зарослях на пляже поют птицы. Щегол, кукушка, – повторяю про себя, вспоминая свой первый день. Тогда я еще не знал названий этих птиц и цветов.

Хотя одна вещь не изменилась. Меня по-прежнему тошнило от этого места. Стоит только присесть на траву, голосок в моей голове подсказывает: нет, не здесь. Но я не хочу ничего говорить – на наши любимые места сегодня лучше не смотреть. Пусть грустные воспоминания останутся здесь, где мне не нравится.

Харпер сидит на бревне и извлекает из сумки бутылку «Гавана Клаб». Ее родители совсем не следят за своим баром. А стоило бы. Я пью, и она смотрит на меня с веселым любопытством.

– Что у тебя с этим местом, Уайлдер?

– Не знаю, – ерзаю я и отмахиваюсь от мошек, роящихся над травой. Этот зуд у меня на коже из-за них или он идет откуда-то изнутри? – У меня ощущение, будто кто-то здесь умер или что-то в этом роде.

– Почти везде кто-то умер, – резонно замечает Нат.

– Я решил насчет своей компенсации, – говорю я. – Но не знаю, насколько это возможно.

– Мы должны все выполнить, – заявляет Нат. – Таковы условия.

– Ну, это больше касается Харпер, потому что ты здесь живешь.

Харпер поднимает голову и смотрит на меня. Ее рыжие волосы светятся и горят почти так же, как огонь, а кожа совсем бледная, и на секунду мне кажется, что из ее глаз на меня смотрит кто-то другой.

– Продолжай, – говорит она.

– Вы должны обещать мне, что будете приезжать сюда каждое лето, даже когда мы вырастем. Мы должны встречаться все втроем.

– Конечно! – с жаром кивает Нат. – Ну конечно!

– Но как я могу это обещать? – угрюмо спрашивает Харпер.

– Не знаю. Но ты поклялась. Так что должна.

– Надо выполнять, – подтверждает Нат.

– Но… – Она вздыхает. – Ладно. Допустим. Если ты правда этого хочешь, Уайлдер. Но вы оба должны делать все, что я говорю. И мне сначала нужно кое-что раздобыть. Подождите две минуты.

В ожидании Харпер мы обмениваемся парой вымученных глотков и громко обсуждаем кроссовые мотоциклы, так что не слышим, как она подкрадывается к нам.

– Знаете, что это?

Мы подскакиваем. Она держит в руках вырванное с корнем растение, с которого сыплется земля. Оно напоминает высохшую белую морковку или, может, корень имбиря. Харпер держится за стебель через платок – видимо, не хочет испачкаться.

Мы качаем головами.

– Это болиголов. Ни в коем случае не трогайте его, даже не прикасайтесь. Мы используем его для заклинания, чтобы наша клятва осталась нерушимой до самой смерти. И даже после.

Я вздрагиваю.

– Ты… правда считаешь, что это крутая идея, Харпер?

Она просто рассеянно крутит головой, как будто слишком занята, чтобы обращать на меня внимание, и осматривает местность. Она немного отходит и останавливается там, где земля слегка просела и образовала небольшую воронку.

Нат кладет руку мне на спину.

– Все нормально, – тихо заверяет он. – С ней иногда бывает.

Харпер подбирает камни, выкладывает их вокруг воронки и делает кострище. Складывает в него прутики и ветки. А потом водружает в самый центр болиголов вместе с платком.

– Кровь, – произносит она, не оглядываясь. – Нужна кровь. Всех троих.

Мы подходим к ней и протягиваем руки. Я не вижу, что конкретно она держит, но чувствую что-то типа укола, и через секунду на пальце появляется алая капелька.

– Не пяльтесь на нее просто так, – нетерпеливо говорит Харпер. – Капайте в огонь. – Мы оба вытягиваем ладони над щепками и хворостом и наблюдаем, как они окрашиваются красным.

Харпер кидает туда спичку, и сразу же вспыхивает яркое пламя. Лето было засушливое. Она отпихивает нас, чтобы мы встали с подветренной стороны.

– Не стойте рядом, – приказывает она. – Болиголов тоже горит. Не знаю, насколько безопасно вдыхать его дым.

– Может, не стоило его поджигать, если ты не в курсе таких вещей? – нервно спрашиваю я.

– Ой, не ворчи, Уайлдер, – улыбается она, и я смаргиваю. На секунду мне кажется, что у нее слишком много зубов. – Нам нужно остаться здесь, пока не потухнет огонь, чтобы заклинание сработало.

– И чтобы удостовериться, что мы не подожгли лес, – язвит Нат. Я замечаю, что чем более странно все становится, тем он спокойнее.

– Я кое-что добавила к заклинанию, чтобы помочь тебе со школой, – говорит мне Харпер. – Оно не даст никому тебя трогать. – И тут она обнимает меня. Это неожиданно. Обычно Харпер шарахается от прикосновений, как кошка. Только если это не Нат.

– Я буду по вам скучать, – говорю я. – А нельзя ничего туда добавить, чтобы тебя забрали домой и не отправляли ни в какую школу?

Харпер качает головой:

– С магией такая штука, что нельзя ничего делать для себя. Только для других.

– Откуда ты взяла все эти правила? – спрашивает Нат, передавая ей бутылку «Гавана Клаб».

– Я просто их знаю, – с поникшим видом отвечает Харпер и отхлебывает. Когда она передает ром мне, сверху уже гораздо больше пустого пространства. Харпер отчаянно хочется во что-нибудь верить. В Ребекку, в пещеру, в магию. Во все, с чем она сталкивается. В этот момент я по-настоящему ее люблю, но еще мне хочется ее встряхнуть, наорать на нее. Но я ничего такого не делаю. Она берет меня за руку и сжимает ее.

От маленького костра валят густые облака дыма. Они наплывают друг на друга, как движущиеся массы густой воды в ночном штиле. Наверное, часть дров была влажная. Я надеюсь, что костер будет тлеть подольше. Я на самом деле не верю, что Харпер сможет остановить кого-то в Скоттсборо. И не думаю, что мы будем приезжать сюда каждое лето. Так что пусть длится хотя бы это – этот костер, это мгновение.

Перл

Первое воспоминание Перл о матери – ее голос на ветру, зовущий все громче и громче.

Они стояли на вершине горы, только Перл не помнила где. Она была маленькой, у нее болели ноги, а еще уши, потому что дул сильный ветер. Она почему-то стояла на каком-то выступе очень далеко от мамы и плакала. Она не знала, как спуститься и дойти до нее.

Ее мать шагала по камням, перепрыгивая через расщелины, как олень. Когда она добралась до Перл, то зажала ей уши обеими руками, чтобы согреть.

– Хватайся, – велела она.

Перл обвила руками шею матери, а та подняла ее и укутала в свою куртку. Потом опустила на ноги и повела вниз. Они шли как будто несколько часов.

– Все хорошо, ты крутая, – прошептала она в ухо дочери, наклонившись. – Крутая, как горная река.

Перл захихикала, и ей стало веселее. Ее всегда успокаивали эти маленькие мамины присказки.

Может, то была и не гора. Скорее всего, холм. И спуск занял минуты две или три, а не несколько часов. Но каждый раз, думая о маме, Перл вспоминает о своем спасении.

Ее назвали в честь жемчуга, любимого драгоценного камня матери. Но она никогда не чувствовала себя достойной этого имени – никогда не чувствовала себя ценной с тех пор, как ушла ее мать.

* * *

Человека нельзя по-настоящему узнать после его ухода. У тебя остаются только воспоминания, отдельные моменты, но цельная личность из этого не складывается.

Перл было пять. Стояло погожее, сияющее утро. Они остановились в Кастине на побережье, каждый день спускались к морю и устраивали пикник. У них уже появилось любимое место – небольшая бухта, где камни на ветру издают очень странные звуки. Папа Перл исследовал вместе с ней озерца, остававшиеся после прилива. Они плавали и строили песчаные замки.

Пока они занимались этим, мама Перл могла плавать минут по сорок или даже больше. Рядом с пещерой в скалах была небольшая заводь, и именно там она все время вылезала, делала растяжку и возвращалась к ним. Она делала это каждый день. К тому времени, когда приходила мама, они уже успевали организовать на покрывале небольшой ланч. А потом они садились в машину и ехали домой, немного ошалевшие от моря и в чудесном настроении.

Сначала этот день ничем не отличался от других. Они ехали вдоль зеленых дорог к морю. Мама схватилась за ухо и сказала:

– Ох, черт, я потеряла сережку!

– Она наверняка где-то в гостинице, – ответил папа Перл. – Потом найдем.

Они припарковались, поднялись на холм, а потом спустились по тропинке с другой стороны. Мама казалась очень высокой и сильной в своем черном купальнике и плавательной шапочке; она как будто была создана для моря, как дельфин или какая-то рыба. Они выбрали этот пляж, потому что тут был мягкий песок, где Перл могла играть. Почти все остальные были каменистые.

– Ждем к обеду.

Мама Перл сделала несколько шагов в воде, а потом резко нырнула, и вскоре на поверхности воды виднелся только ее черный череп.

Папа немножко поплескался с Перл, потом ему стало жарко, и он ушел под тень скал. Он немного подремал, прикрыв лицо шляпой. Перл изучила несколько лужиц неподалеку и поделала песчаных ангелов в мокром месиве рядом с водой. Мама скоро вернется, и они поедят.

Перл уже хотела свой сэндвич. Папа проснулся и начал, мыча себе под нос, заправлять салат. Давленый чеснок, ложка горчицы, лимонный сок, белый уксус, оливковое масло. У мамы были очень определенные предпочтения в плане заправки для салата. Папа каждый день смешивал ее прямо перед едой, чтобы она оставалась свежей.

Перл снова улеглась на песок и начала водить по нему руками и ногами. Внезапно она почувствовала невыносимое адское жжение в груди, как будто ее ошпарило. Это была самая жуткая боль в ее жизни. Ей показалось, что она сейчас умрет. Крики девочки разнеслись по всему пляжу. Ее парализовало от боли.

Пока ее грудь горела огнем, а она прижималась щекой к влажному песку, Перл увидела ноги своего отца, разбрасывающие песок на бегу. Он поднял ее, и пульсирующая боль усилилась. Когда Перл опустила голову, она увидела красный след у себя на груди, прямо над купальником.

Отец закидал красное пятно горстями влажного песка, а потом отнес Перл к сумке-холодильнику и полил больное место уксусом. Неприятные ощущения немного поутихли, и тогда он аккуратно обнял дочь и начал ее качать. Но Перл заплакала еще сильнее. Почему-то его утешения были хуже боли.

– Это была просто медуза, – сказал папа. – Наверное, мертвая, которую выбросило на песок. Не волнуйся, малыш. Ничего страшного.

Но страшное только началось.

Они ждали, но мама задерживалась, так что папа дал Перл съесть сэндвич. Она почувствовала во рту что-то твердое и круглое. Девочка выплюнула странный предмет и аккуратно счистила с него остатки хлеба, арахисового масла и желе. Это была сережка. Наверное, она упала, когда мама делала сэндвичи.

Мама не вернулась. Красное пятно на груди у Перл потихоньку заживало, но чем бледнее оно становилось, тем дольше не было мамы. Папа не терял надежды, но Перл знала: это не медузу она почувствовала на песке. Это была смерть. Ей было всего пять, но Перл уже понимала. Ребекка утонула: заплыла слишком далеко и оставила их.

Иногда мама говорит с Перл по ночам. Она научилась подолгу не засыпать, чтобы слышать ее. Появляясь, Ребекка всегда делает одно и то же. Все начинается с воя ветра у Перл в ушах, прямо как тогда в горах. Потом теплые руки Ребекки опускаются на ее холодные уши. А затем Перл слышит мамин голос, но его заглушают ладони. Перл нравятся ее нежные прикосновения, но ей хочется когда-нибудь убрать мамины руки, чтобы расслышать слова яснее. Но мама никогда их не убирает. Она всегда говорит лишь одно.

Оставайся такой же крутой, милая. Крутой, как горная река.

Перл хранит потерянную сережку у себя в медальоне. Когда-нибудь найдется и вторая. Она это знает наверняка, как и то, что тот день не будет счастливым.

[]

Ток

Топ

Стоп

Год

Где

Что

Это

Удар

Рад

Ад

А

Я

Человек с кинжалом из Свистящей бухты

Из неизданных мемуаров Уайлдера Харлоу

Июнь, 1990

Я приезжаю в Свистящую бухту первым – сажусь на поезд до Портленда, оттуда на автобусе добираюсь до Кастина, а потом беру такси до коттеджа. Родители приедут завтра. У них в городе остались еще какие-то взрослые дела, так что они разрешили мне отправиться сюда самостоятельно и провести одну ночь в одиночестве. В конце концов, мне уже почти восемнадцать. Абсолютно взрослый человек.

Взвалив сумку на плечо, я поднимаюсь на холм. Я взял с собой совсем немного вещей. Мне нужны только шорты, майки и шлепки. И плавки. Харпер приезжает на следующей неделе. Нат придет вечером. Я написал ему про свой приезд несколько недель назад на адрес почтового отделения Кастина, как он мне и сказал. Его адреса я не знаю. Когда я оказался в Кастине, то нашел на почте его обещанный ответ. «Хорошо. Я принесу ужин», – написал он своим трогательным детским почерком.

Я уже думаю, чем мы будем заниматься. Я рад, что нам с Натом удастся увидеться до приезда Харпер. Так я смогу прощупать почву. Немного беспокоюсь по поводу актуальности нашего уговора. Могло же за целый год все измениться? Потому что этим летом я решительно настроен завести девушку и вопреки всему немного надеюсь, что это будет Харпер.

А если наш пакт все еще в силе, у нас будет возможность снова сблизиться до ее приезда. И у меня не возникнет желания нарушить соглашение.

Надеюсь, эта логика действительно разумна. Все так запутанно…

В конце тропинки я вижу чей-то силуэт, вырисовывающийся в темнеющем небе. Какой-то высокий мужчина. Он поднимается на вершину холма, останавливается у белого забора и прислоняется к нему. Я совершенно не представляю, что это за парень, – и от мысли, что сейчас придется вести какие-то взрослые разговоры, у меня внутри все падает. Я просто хочу скинуть сумки и спокойно дождаться прихода Ната. Лучше скажу этому типу вернуться завтра вечером, когда приедут родители.

Мужчина разворачивается в теплых лучах заката. Поднимает руку и машет. Он уже не такой, как в моих воспоминаниях. Это Нат.

Мы быстро обнимаемся, а потом отходим друг от друга и внимательно изучаем.

– Ты, наверное, на фут вымахал, – только и могу выдать я.

Он улыбается и тактично отвечает:

– Ты тоже.

До этого момента я дико гордился своими тремя с четвертью дюймами, на которые вырос в этом году.

– Пошли, – нетерпеливо тычет меня в бок Нат. – Бросай свои вещи и пойдем к морю. У меня есть пиво. – Его скулы кажутся еще более точеными под грубой щетиной.

Я бросаю сумку на кухне. А потом прислоняюсь к стене и медленно вдыхаю, не включая свет. В кухонных окнах полоска заката над океаном кажется зеленоватой. Я понимаю, что Нат ждет меня у ворот – почти ощущаю его нетерпение сквозь стены. И все-таки не торопясь захожу в каждую комнату. Почему-то мне кажется очень важным заполнить весь дом собой, своим дыханием. Снова сделать его своим. В этом есть что-то магическое – так обязательно сделала бы Харпер. Интересно, насколько она изменилась за этот год.

Дом как будто тоже встречает меня вздохом. Глубоким, спокойным вздохом облегчения.

Я натягиваю плавки, хватаю свитер и выхожу в темноту. Я дома.

По дороге к морю Нат останавливается.

– Подожди, иди за мной. – Он сворачивает с тропинки и морщится, когда острые камешки впиваются в его босые ноги.

Высокая трава на лугу кажется бледной в лунном сиянии. Дрожащая, разбитая на кусочки луна отражается в море. Мне тут по-прежнему не нравится.

– Да что такое? Зачем такой крюк?

– Мне нужно кое-что забрать. – Нат светит фонариком на груду камней у небольшого склона. Он аккуратно запускает руку в расщелину и извлекает оттуда упаковку с шестью банками пива. – Мое тайное место, – объясняет Нат. – Иногда я прячу здесь выпивку. Можешь угощаться, если вдруг захочешь. Только не выпивай все, ладно? – добавляет Нат. – Мне приходится платить этому придурку Сонни из магазина запчастей по пять баксов каждый раз, когда я прошу его купить пива. Или ловить ему лобстера.

Мы сооружаем на пляже костер, и Нат задумчиво тыкает палкой в картошку под слоем сереющих углей. Он очень гордится, что сам сегодня сделал ужин и подготовился к моему приезду.

Мы с ним все еще немного осторожничаем друг с другом, пытаясь обвыкнуться. Все почти точно так же, как и прошлым летом, но по-другому. Как одна и та же фотография с разной экспозицией.

– Ты выглядишь старше, – произносит он, озвучивая мои мысли. – Когда я увидел тебя на холме в этом свитере и ботинках… – Нат неуверенно улыбается. – Я тебя не узнал. И ты на меня посмотрел как на незнакомца. Ладно, пора есть. – Он снимает с ремня нож для устриц и вонзает в почерневшую картофелину. В темное небо вздымается столб пара. – С картошкой всегда веселее, – приговаривает он.

Картофелины слишком горячие, так что мы вскрываем их с помощью ножа и впиваемся в картофельную плоть вилками, которые я принес из коттеджа. Нат достает из переносного холодильника маленькую жестянку и аккуратно ее открывает. Там лежит крохотный бледный кусочек масла. Он осторожно берет его и делит на две драгоценные половинки между нашими картофелинами. Чувствую укол совести. Я мог купить масло в Кастине, или в Бар Харборе, или в любом другом городе, который проезжал по пути. Мы бы так утопили эту картошку в масле, что она сочилась золотом. Но он хотел сам для нас все организовать. Я не всегда сообразителен в отношениях с людьми, но у меня хватило такта не пытаться помочь.

Нат добивает свою картошку и начинает жевать кожуру, и я делаю то же самое. Она подгоревшая, резиновая и отдает углями.

Тут я поднимаю глаза, и у меня сердце уходит в пятки. На границе освещенного костром круга стоит девушка: бледная, как лилия, с двумя темными озерцами глаз.

– Я думала, мы встречаемся где обычно, – обращается она к Нату. – Я час тебя прождала.

– Я забыл, – то ли виновато, то ли раздраженно подергивает плечами Нат. Он протягивает ей остатки своей картошки на куске потемневшей фольги. – Есть хочешь?

Она берет у него фольгу, присаживается рядом и начинает есть длинными тонкими пальцами.

– Кто это?

– Уайлдер, – отвечает Нат. – Уайлдер, это Бетти.

– Привет, – говорю я.

Бетти смотрит на меня ровно одну секунду, а потом ее внимание вновь обращается к картофельной кожуре.

– Пошли, – говорит она Нату, расправившись с едой.

– Эй! – возражает Нат. – Уайлдер только приехал.

Бетти вытирает рот тыльной стороной ладони, а потом облизывается. На ее губах остается масляный блеск.

– Пошли.

Нат поворачивается ко мне и пожимает плечами, типа: «Ну, что тут поделаешь?»

– Конечно, идите, – говорю я. – Приятно было повидаться, дружище.

– Я зайду завтра, – обещает он.

Нат с Бетти уходят в темноту. Она обнимает его за талию. Потом я вижу, как девушка приподнимает ему футболку и начинает водить указательным пальцем по позвоночнику. Я вспыхиваю и отворачиваюсь.

Я собираю бутылки и оставшийся от нас мусор, а потом наполняю холодильник Ната морской водой и выливаю на остатки костра. Угли громко шипят и дымятся, и вонь от горячего влажного дерева тяжело оседает в прозрачном ночном воздухе. Я иду к коттеджу, протираю холодильник насухо и ставлю его у дверей, чтобы завтра не забыть отдать Нату. Переодеваюсь в пижаму, чищу зубы и умываюсь специальным лосьоном, который должен помогать от прыщей. Я усаживаюсь в кровати и открываю перед собой «Сердце – одинокий охотник»[5]. Но слова не задерживаются в голове. Довольно скоро я выключаю лампу и просто лежу в темноте. Шум моря проникает в комнату вместе с лунным светом. Но я не сплю. С того момента, как на пляже из темноты возникла Бетти, мое сердце грохочет, словно бьющаяся о камни огромная волна; я аж слышу его в ушах. У Ната теперь есть девушка. Он больше не влюблен в Харпер.

Снизу из бухты слабо доносится протяжная, тонкая, высокая нота. А потом еще одна. Камни начали петь. Видимо, ветер изменился.

На следующий день родители приезжают в самом начале одиннадцатого. Они заходят в дом очень тихо и искренне удивляются, обнаружив меня проснувшимся, с книгой в руках и посреди полного порядка и чистоты.

– Мы боялись, что ты соберешь тут друзей, – произносит отец. – Закатишь вечеринку.

Я пожимаю плечами:

– Мы просто встретились с Натом. Сходили поплавать.

– Ты ответственный мальчик, Уайлдер, – говорит мама.

Не знаю, может, это просто мое воображение, но мне слышится в ее голосе некоторое разочарование.

* * *

Прошла неделя. Я сижу на низкой ветке клена лицом к морю и пытаюсь втянуться в Карсон Маккаллерс. У меня за ухом карандаш, но никаких заметок я не делаю. По-моему, я уже по сотому разу перечитываю одно и то же предложение.

Внезапно становится темно. На мои глаза опустились чьи-то ладони; холодные пальцы зажимают веки. У меня колотится сердце, и я неподвижно замираю: иногда я так делаю в минуты опасности.

– Так ты и умрешь, – шепчет голос прямо в ухо. По горлу проводят чем-то тонким. Я знаю, что это мой карандаш – я почувствовал, как он выскользнул из-за уха, – но у меня все равно перехватывает дыхание, а в горле пересыхает.

Я хватаю узкое запястье. Нащупываю на нем массивный металлический браслет. Теперь я чувствую, насколько руки маленькие. Высовываю язык и изо всех сил стараюсь лизнуть ребро ладони, которая лежит у меня на щеке.

Харпер отскакивает.

– Фу! – вскрикивает она. – Гадость!

А потом хватает мою книгу и облизывает ее – проводит языком по странице, при этом внимательно за мной наблюдая.

– Теперь мы квиты.

Страница разделена надвое влажным следом, как будто по ней проползла улитка.

– С возвращением, Харпер, – говорю я.

– Спасибо, – она швыряет мой карандаш куда-то вниз.

– Он мне нужен, – заявляю я.

– Нет, не нужен. Тебе надоело читать. Ты хочешь пойти со мной и поплавать.

В отличие от нас с Натом Харпер как будто вообще не изменилась. Она выглядит как прежде – те же широко распахнутые глаза и невозможные, почти кроваво-красные волосы. Она не выглядит старше или выше. Может, она и вправду фея. Я смотрю на нее, и меня переполняет любовь. Она не фея. Она – это просто она.

Я прижимаю «Сердце – одинокий охотник» камнями, чтобы она успела высохнуть под солнцем, и мы отправляемся на пляж.

Сначала идем на луг, где меня всегда одолевает страх смерти, чтобы взять пиво из секретной заначки Ната в скалах. Когда я сую руку в расщелину, там тепло и влажно, как в огромной пасти. Я жду, что сейчас челюсти захлопнутся, и быстро вытаскиваю руку. Почти слышу хруст костей, чувствую, как горячий фонтан крови бьет из моего плеча.

Там оказывается всего четыре бутылки. Я предлагаю одну Харпер, но она качает головой:

– Мне не надо.

Кажется, она все-таки изменилась. Взгляд у нее ясный.

Мы заходим в воду и плещемся в ласковом море. Я так рад снова видеть Харпер, что не могу оторвать глаз от ее лица.

– Как новая школа? – интересуюсь я.

– Хреново. Я туда не вернусь. Очень много пропустила в этом году.

– Ты что…

– Ага, – подхватывает она. – Кажется, меня ждет Фэйрвью.

– Я думал, это была шутка.

– Как обычно и бывает, эта шутка стала моей жизнью. – Я уже начинаю расстраиваться, но она улыбается. – Все нормально, Уайлдер.

– Ну, выглядишь ты и правда… нормально.

– Да. Я так много пропустила в школе, потому что была в… Ну, в специальном учреждении для проблемных юных леди, которые проходят лечение. Очень дорогом, разумеется. Но я не хочу говорить об этом. Главное, что помогло.

– Понятно, но ты скучаешь? Это тяжело – не?..

– Пить? На самом деле это большое облегчение. Конечно, так скучнее, зато гораздо спокойнее. Я умею справляться. Нам предлагают разные механизмы.

– Например?

– Хобби, – внезапно смутившись, отвечает Харпер. – Нам советуют чем-нибудь заинтересоваться, типа вязания или плетения корзин.

Я пытаюсь сдержать улыбку, но она все равно расплывается у меня на лице.

– Что?

– Просто представил, как тебя заставляют полюбить вязание.

– Я знаю! – смеется она. – Но я сказала им, что у меня уже есть хобби – колдовство. Ты знаешь, это очень интересно. И скорее больше психология, чем что-то еще. – Она нежно проводит пальцами по воде. – С тобой я меньше по нему скучаю. По своему брату, Сэмюэлю.

– Хорошо, – как же мне хочется, чтобы у нее все было нормально.

– Наверное, ты мне его напоминаешь.

И внезапно вся моя расслабленность исчезает. Мне становится неприятно. Я сглатываю, чтобы избавиться от кислого привкуса во рту.

– Давай сегодня вытащим Натти, – предлагает Харпер, перебирая в воде кончиками пальцев. – Я с ним пока не виделась. Наверное, занят с отцом. Обычно он находил возможность сказать «привет» прямо в день приезда. – Она покусывает ноготь. – Я приехала вчера. А он не заметил.

– Да, похоже, сейчас он сильно занят. – Не уверен, стоит ли упоминать его подружку. Но потом думаю: нет, не надо. Почему-то это кажется нарушением нашего пакта, да и момент в любом случае упущен, потому что я завис, а теперь об этом говорить глупо. – Приходи сегодня вечером, – предлагаю я. – Посидим дома все втроем, поболтаем.

Харпер резко разворачивается ко мне и пристально изучает взглядом, как когда-то раньше. Я уже забыл это чувство – когда она полностью фокусируется, сосредотачивается на тебе. Ощущения почти опьяняющие.

– Как у тебя дела, Уайлдер?

– Все нормально, – отвечаю я и сам удивляюсь, что, вообще-то, говорю правду. – Это был… нормальный год. – Так на самом деле и было. Год полного уединения. Даже одиночества. Но зато тихий. Я занимался, читал, писал. Ребята, которые в прошлом году превращали мою жизнь в ад, будто забыли обо мне.

– Да, я знаю, – говорит Харпер. – Ты мне должен. Нехило.

– М-м, серьезно?

– Я использовала магию, чтобы они перестали к тебе приставать, Уайлдер.

– Ну, спасибо, – я зачерпываю руками воду и плескаю в нее.

Она с легкостью уворачивается.

– Хорошая попытка.

– Хочешь, чтобы я правда постарался? – кидаюсь на нее я.

Лучше бы Харпер поостыла со всей этой магической фигней – мне от этого не по себе. Это как маленькое, но навязчивое напоминание о старой Харпер, которая отчаянно хотела чувствовать, которая пила по утрам и заставила Ната сыграть со мной ту злую шутку в темной пещере, которая чуть не убила нас всех.

Нат появляется почти сразу после ее ухода.

– Как Харпер?

Им никак не удается пересечься. Это похоже на старый английский фарс, когда один персонаж входит в одну дверь, а другой исчезает во второй. А еще до меня доходит, что я не говорил ему про нашу встречу. Откуда он знает? Нат следил за нами?

– Ты еще с ней не виделся?

Он качает головой.

У меня такое чувство, что жизнь слегка рассинхронизировалась. Это тревожно, но в то же время волнующе – раньше ядром нашей дружбы были Нат и Харпер: неразлучная пара, неделимый союз. Теперь их как будто оторвало, отбросило друг от друга. Вся система перестраивается – и в центре оказываюсь я.

– Приходи вечером, – говорю я. – Снова соберемся вместе.

Родители собираются на ужин, так что сегодня мы с Натом и Харпер будем тусоваться в коттедже. Я беру несколько банок содовой и набиваю ими переносной холодильник, как бы демонстрируя, что именно это мы сегодня будем пить. И это правда, убеждаю себя как минимум относительно Харпер, так что я вру только на две трети.

Отец надевает свои идиотские запонки из крышек от кока-колы. Их ему ради шутки подарил дядя Вернон, когда они были детьми, – просто прилепил суперклеем зажимы с внутренней стороны.

– Пап, тебе обязательно их надевать? Это же просто ужас.

Мне бы очень не хотелось, чтобы мои друзья такое увидели.

– А мне кажется, они крутые, – сразу же парирует он.

Я буквально агонизирую от ужаса.

– Просто идите.

Я провожаю их до ворот.

– Привет, – выплывает из темноты Нат.

У меня снова возникает странное чувство, что я его не узнаю. Кто этот высокий мужчина? Нат как будто бежал. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, а тело покрывает блестящий пот, хотя вечер не такой уж теплый.

– Привет, – отвечаю я. – Мам, пап, вы помните Ната?

– Конечно, – говорит папа и по-дружески протягивает Нату руку. В прошлом году Нат был пацаном, а теперь он взрослый парень, которого отец приветствует рукопожатием.

Но Нат с растерянным видом замирает. Он так пялится на отцовскую руку, словно никогда раньше рук не видел. А потом я вижу, что он смотрит на запонки. Ну конечно же, с ужасом думаю я. Какие же они идиотские.

– Нат, – одергиваю я, и он вздрагивает.

– Что? Уайлдер? – Потом он встряхивается, как собака, и пожимает протянутую руку. – Приятно снова вас видеть, сэр.

По дорожке поднимается Харпер. Мама обнимает ее, и Харпер краснеет. Она не сводит глаз с Ната.

– Повеселитесь, ребята, – немного задыхаясь, говорит мама. Она убирает за ухо воображаемую прядь, хотя ветра нет. Она явно нервничает из-за предстоящего ужина.

– Вы тоже! – отзываюсь я. – Ребята и зверята.

Они спускаются вниз по тропинке. Мы слышим, как заводится и уезжает машина.

– Привет, Натти, – говорит Харпер.

Нат игнорирует ее, и я замечаю, что его едва заметно трясет. Харпер плюхается на диван и прижимает руку к щеке, как будто остужая.

– Ты сегодня обгорела? – спрашиваю я. Она не выглядит особо красной, но в темноте не очень понятно.

Она качает головой.

– Все в порядке, Натти?

– Конечно. – Он стучит ногтем указательного пальца по большому. Я уже давно понял: это значит, что он лжет.

Нат достает пиво из обоих карманов и предлагает нам с Харпер.

– Нет, – резко отвечает она. – Натти, я же писала тебе. Я больше этим не увлекаюсь.

– Да ладно! – его голос звучит как-то странно. – Уайлдер вот выпьет баночку.

Хотя я не говорил, что буду.

– Нет, – отрезает она. – Хватит.

Нат передает мне бутылку, но я качаю головой. Не хочу, чтобы Харпер было еще тяжелее.

– Ну и ладно, – бросает он, запрокидывает голову и выпивает бутылку целиком. Потом открывает вторую и высасывает ее тоже. На его загорелом горле при каждом глотке ходит кадык. Он вытирает рот. – Сыграем в бутылочку?

Я смотрю прямо на него:

– Я думал…

– Что, Уайлдер?

Нат, похоже, ожидает, что я сейчас расскажу про его бледную девушку. Но ничего такого я делать не собираюсь.

– Я в таком не участвую, – заявляю я. – Сначала своди меня поужинать, прежде чем перейти к чему погорячее.

Нат кидает на меня хмурый взгляд.

– Ты выпил все мое пиво. Пришлось снова идти на заправку. Не ожидал, что ты оставишь меня без денег.

– Не будь таким вредным, Нат, – фыркает Харпер.

– Ой, скушаете, – огрызается Нат.

– Что ты хочешь этим сказать? – удивляюсь я.

– Да, что? – подхватывает Харпер. – Может, ты хочешь сказать «выкусите»? Наверное, так?

– Нет. Это такое выражение, «скушать что-то», – сконфуженно оправдывается Нат.

– Нет, – говорю я.

– Нет, – подтверждает Харпер.

– Заткнитесь, – бормочет Нат, хотя уже с улыбкой.

Кажется, в этот момент обстановка разряжается, но тут Харпер кричит. У забора застыла бледная фигура – вытянутая и тонкая, как пламя свечи.

– Что ты здесь делаешь? – раздраженно спрашивает Нат. – Не ходи за мной!

– Мне было скучно, – объясняет Бетти, выходя на свет.

– Привет, – говорит Харпер.

Бетти смотрит на нее, но ничего не отвечает. Просто неподвижно стоит на месте. Нат резко встает:

– Увидимся завтра, ребят.

Их шаги затихают вдали.

– Что с ним такое? – спрашиваю я. – Он вел себя дико странно.

Харпер пожимает плечами:

– Доставай доску для нардов. Будет здорово. Снова только мы вдвоем.

Мое сердце больно подскакивает в груди.

После двух партий Харпер говорит, что устала. Я провожаю ее до нашего места. По пути она молчит, но я чувствую ее присутствие, совсем как раньше. Как будто рядом со мной теплое солнышко. Я представляю, каково было бы взять ее за руку, хоть как-то к ней прикоснуться, но это кажется просто невозможным. Она будто в саване собственной отчужденности. Мы останавливаемся, когда Харпер замечает свой дом.

– Отсюда я сама.

– Но я должен тебя довести… – Не хочу бросать ее. Нужно найти какой-то способ привлечь ее внимание, чтобы она заметила меня.

– Чем меньше родители знают, тем лучше. Они мне не особо доверяют. Впрочем… – прибавляет она в порыве искренности, – я им и не давала повода.

Не могу отделаться от чувства, будто она воспользовалась первой же возможностью остаться в одиночестве. Избавиться от моей компании.

Я возвращаюсь вдоль скалы, под ярко горящей луной. Это был странный вечер, и меня переполняет нездоровая энергия. Я почти хочу, чтобы что-нибудь случилось: какое-нибудь страшное происшествие с чем-то или с кем-то, пусть даже со мной.

Наш Свистящий коттедж выступает из темноты. Родительской машины до сих пор нет. Повернув за угол, я вижу льющийся из окон гостиной свет, горящий красным из-за штор. Кто-то сейчас в моем доме.

Человек с кинжалом, – проносится у меня мысль. Я одергиваю себя – это тупо. Но кто-то сейчас в доме: тот, кого не должно там быть.

Тихо подхожу к коттеджу и поднимаю прислоненные к стене грабли. Затаив дыхание, открываю дверь и проскальзываю в темную кухню. Кто-то сидит на диване; я вижу темные очертания головы. Поднимаю грабли. Они тяжелые, с острыми зубьями.

Голова начинает поворачиваться, и я как следует замахиваюсь. Я уже готов к удару, готов к крови.

Мама кричит. Ее лицо белеет.

– Господи, Уайлдер! Что ты делаешь?

Я выпускаю грабли, так что они безобидно падают на диван. Я почти плачу от ужаса, потому что был чертовски близок к тому, чтобы ударить ее по голове этой жуткой железной челюстью.

– Почему ты сидишь в темноте???

– Я ждала твоего отца.

Я выношу грабли обратно на улицу и обнаруживаю маму на кухне.

– Давай я сделаю тебе чай, – предлагаю я. – Знаю, тебе нравится эта смесь с малиновыми листьями.

Мы относим кружки в гостиную.

– Я не поняла, куда вы ушли, – говорит она. – Весь свет был выключен.

– Я пошел провожать Харпер. А где папа?

– У него небольшое несварение. Думаю, это из-за рулета с лобстером. Он всегда его заказывает, хотя знает, как его организм на это реагирует. Он меня закинул и поехал в аптеку.

– В ночную? Здесь?

– Над магазином в Кастине живет один мужчина. Иногда он открывает, если у него хорошее настроение и ты вежливо попросишь. – Мама улыбается. Но я вижу, что она устала.

Парни не особо обращают внимание, когда у их матерей «такие дни», но я не могу этого не замечать. Она всегда становится очень тихой, бледной и много лежит.

Во сне меня преследуют тревожные видения и запах выдохшегося пива.

Родители еще спят, когда я встаю.

На улице уже довольно тепло, хотя еще только восемь. Я спускаюсь с холма, поедая печенье с джемом. Для разнообразия я решил отправиться в лес. Хорошо побыть одному. В городе, в школе я всегда чувствую себя одиноко, хотя постоянно окружен людьми. Но здесь одиночество кажется приятным.

Вдруг я вижу посреди дороги от дома что-то белое – то ли бумажку, то ли пластмасску, сложно сказать. Может, кто-то бросил мусор или ветер принес. Меня неожиданно охватывает ярость. Это мое место, люди не имеют права разбрасывать здесь всякую дрянь. Я быстро бегу подобрать эту штуку.

Легкий бриз приподнимает уголок и переворачивает ее, а потом уносит еще на пару метров дальше по дороге. Я кидаюсь за ней. Подойдя поближе, я понимаю, что это. Дрожащий на ветру квадратик – это фотография, полароид, лежащий лицом вниз. Видимо, мама снова изучала «искусство» дяди Вернона и один из снимков унесло.

Я поднимаю его, горя желанием увидеть, какой из бесплодных фотографических экзерсисов дяди Вернона решил глотнуть свободы. То фото елки с настолько заваленным горизонтом, что дерево как будто пьяное? Или моря, где всю левую часть загораживает большой палец? Или той абсолютно темной фигуры, где ничего не видно, кроме одной яркой точки посередине, похожей на звезду? Мы с мамой решили, что это автопортрет, но только вспышка сама отразилась в зеркале, и ничего не получилось.

Но фото не одно из них.

Белое лицо, освещенное вспышкой: совсем бледное под холодным светом, как на столе в морге. Девочка или мальчик – сложно понять. Ребенок лежит, свернувшись калачиком и уперев кулак в подбородок. На щеке прядь волос – русых или каштановых. Видно ушко – идеальный маленький завиток.

На простынях узор с мишками. На желтой пижаме ракеты, так что можно предположить, что это мальчик. Или нет. Девочки тоже любят ракеты. На маленькое тельце не накинуто одеяло, и меня от этого пронзает страх. Видимо, фотография недавняя. Последнюю неделю по ночам было слишком тепло, чтобы накрываться.

И, похоже, он не всегда приставляет нож к горлу. Не всегда. На фотографии длинное блестящее лезвие расположено прямо перпендикулярно маленькому розовому ушку. Оно почти касается его верхушки и наставлено на то место, где ухо срастается с черепом. Легкое движение, один взмах – и все, ухо отрезано. Я представляю, как оно отрывается от головы, словно кусок розовой сахарной ваты от палочки.

Я убеждаю себя, что это может быть старая фотография. Может, она несколько месяцев пролежала в канаве или застряла в ветках дерева, а сюда ее принесло ветром только вчера.

Но полароид не старый. На его глянцевой поверхности ни царапинки, а изображение четкое и яркое. Белая полоска внизу абсолютно чистая. Очевидно, что это ложная надежда.

Тут же бросаю фото на землю. Но все равно чувствую его у себя в руке. Судорожно соображая, беру камень и прижимаю фотографию к земле. Уголок все еще колышется на слабом морском ветре, но камень неподвижен.

Я бегу вверх по холму, громко зову маму, папу и просто «на помощь».

Они бегут мне навстречу с побелевшими лицами.

– Фотография, – задыхаясь, бормочу я. – Фотография Человека с кинжалом. Лежит там на дороге. Он был здесь!

У мамы сжимаются и кривятся губы:

– Если это шутка, Уайлдер… – Но голос у нее испуганный.

– Ты уверен, чемпион? – спрашивает папа.

– Пойдемте быстрее, – умоляю я. – Пожалуйста!

– Мне нужно быть внимательнее с коленями на таком спуске, – с упреком замечает отец. – Ты же знаешь, Уайлдер.

Когда мы почти у подножья, я вижу, что белый квадрат все еще крепко прижат камнем. Остаток пути я несусь как ненормальный.

У меня возникает неприятное ощущение на кончиках пальцев, когда я медленно переворачиваю полароид. За спиной я слышу сдавленный мамин вздох.

Мишки, ракеты, блестящее лезвие.

Мы вместе с отцом отправляемся в небольшой полицейский участок в Кастине.

– Но я же просто нашел его на дороге! – не переставая повторяю я.

Естественно, на нем остались мои отпечатки, так что у меня их сняли, чтобы исключить из списка подозреваемых. Полицейские спросили отца, прикасался ли он к фотографии. И он пытается вспомнить.

– Я ее трогал? – испуганно спрашивает отец. – Трогал? Уайлдер?

Я тоже не помню. Все мои воспоминания за последнее время совершенно статичны, как застывшие кадры. Набор отдельных ярких моментов. Как стопка полароидов.

У папы они тоже берут отпечатки. Чтобы исключить из списка.

Я думал, это будет увлекательно – побывать в настоящем полицейском участке и поучаствовать в настоящем расследовании. Но когда острое чувство новизны проходит, все оказывается совсем не так. Все очень медленно, скучно и страшно одновременно. Пока меня допрашивают, составляют отчеты, снимают отпечатки и так далее, я могу думать только о ребенке на фотографии. Во всем участке только три или четыре копа – два пожилых мужчины и одна женщина. Я никак не могу удержать в голове их имена.

– Это девчонка Эбботов? – слышу голос одного из них. – Тех, которые сняли на лето дом Салтера?

– Похоже на то.

– Ну да… – говорит тот, что постарше.

Всю дорогу женщина держит перед собой открытый блокнот и время от времени что-то очень быстро в него записывает. Не больше пары слов. Не думаю, что это могут быть комментарии к чему-то важному, что говорим мы или они. Может, она составляет список покупок. Думаю, у полицейских примерно такая же жизнь, как и у всех остальных. Они тоже должны покупать молоко в городском магазине, как и все. Смотреть телевизор по вечерам, целовать своих детей и супругов. Нормальные вещи.

Но я вижу, как женщина-офицер покусывает губу. Ее глаза как два бездонных колодца. Ничего уже не нормально и никогда не будет. Не для нас, потому что мы видели спящую девочку Эбботов. Мы видели эти длинные ресницы, простыню с мишками, доверчиво прижатый к подбородку кулачок. Он заставил нас посмотреть на нее своими глазами, и мы никогда этого не забудем. Я до сих пор не могу.

Уходя, успеваю увидеть, что женщина писала в своем блокноте. Все страницы сверху донизу исписаны одним и тем же словом: «успокойся успокойся успокойся».

Сейчас я просто хочу, чтобы меня обняла мама. И мне за это даже не стыдно. На сегодня с меня хватит взрослой фигни. И со взрослых, похоже, тоже.

На следующий день женщина-коп появляется на грязной дороге у дома. Она расставляет желтые отметки на какие-то строго определенные места. За ней приходит фотограф. А потом еще какие-то люди в белых синтетических костюмах. Но ничего полезного они явно не находят. Я понимаю это по их опущенным плечам. Мы с родителями наблюдаем за происходящим из окна. Это место теперь совсем не выглядит нашим.

Полицейская в перчатках подбирает какой-то предмет, достает пакет с застежкой и кидает его внутрь. Похоже на сигаретный бычок. Реальность и воображение начинают мешаться у меня в голове. Это он его бросил? Я чувствую себя совершенно дико, потому что очень отчетливо представляю, как Человек с кинжалом курил здесь, на этом самом месте, и это делает меня вроде как ответственным, как будто я создал его, или как-то контролирую, или что-то в этом духе.

– Я хочу спуститься туда, – заявляю я.

– Зачем? – спрашивает отец. Его борода сегодня особенно всклокочена, а это явно говорит о том, что он расстроен. – Пусть власти делают свое дело, Уайлдер. Не надо вмешиваться. Мы со своей стороны все сделали.

– Я просто… – быстро оглядываюсь в поисках вдохновения. – Может, ей не помешала бы чашка кофе.

Я осторожно несу чашку горячего кофе прямо туда, где она стоит, задумчиво поджав губы. У нее широкое лицо, и на нем широко расставлены глаза – черные, как бусинки. Она выглядит как старомодная вязаная кукла с косичками.

– М-м?.. – все так же задумчиво тянет женщина и берет у меня из рук кофе. И тут же вздрагивает. – О! Снова привет. Спасибо. Ты клал сахар?

– Нет.

– Хорошо.

Женщина-коп выпивает кофе двумя глотками. Он, наверное, очень горячий, но она не подает виду, просто вытирает рот тыльной стороной ладони и отдает чашку обратно.

– Как думаете, вы сможете его поймать?

– Откуда мы знаем, что это он?

Я пожимаю плечами.

– Мне кажется, что он.

– Мне тоже, – вздыхает женщина-коп.

Я так и не смог запомнить ее имя, так что опускаю глаза на бейджик. На нем написано «Офицер Харден[6]». Пытаюсь сделать это незаметно, но ее сверкающие глаза-бусинки внимательно следят за моим взглядом.

– Да, я слышала много шуток. Можешь звать меня просто Офицер.

– Эм, хорошо, – соглашаюсь, но у меня в голове роится тысяча вариантов шуток, и я чувствую, как краснею.

– Ты боишься, это понятно.

– Пожалуйста, можете просто сказать мне правду? – прошу я. – Если его поймают, надолго его посадят? Я боялся бы гораздо меньше, если б знал какие-то факты. Но никто мне ничего не говорит.

– Ты еще пацан. Не стоит волноваться о подобных вещах.

– Мне семнадцать, – глубоко вздохнув, замечаю я. – Меня могут судить как взрослого, например.

Офицер смотрит на меня своими круглыми черными глазами.

– Могут, значит. Ладно. Факты. Ну, сейчас их маловато, но ладно. Взлом с проникновением – это преступление класса Б. Если мы сможем его доказать. Еще мы можем взять его за то, что он фотографировал детей. Что это? Угроза здоровью и жизни ребенка, очевидно. Нарушение неприкосновенности частной жизни? Ну, скорее всего. И есть еще нож. Итого он может получить восемнадцать месяцев. Хотя, как по мне, его нужно запрятать навсегда. Так что даже если мы выясним, кто это, ничего особенного может и не случиться. Но все равно нужно попытаться. И мы пытаемся. Ждем не дождемся, когда он сделает что похуже. А он сделает. Рано или поздно. Достаточно фактологии? – она берет из кармана карточку и протягивает мне.

– Вы нам вчера уже давали. Карточку.

– Теперь я даю тебе еще одну. Положи одну рядом с телефоном, другую оставь у себя. Звони, если заметишь что-нибудь. И я серьезно – что угодно.

– Как вы думаете, он может сюда вернуться? Ну, попробовать пройтись по тому же маршруту, чтобы найти ее?

– Может быть. Но мы будем за вами присматривать. По вечерам будет дежурить патрульная машина. Но, слава богу, ты не его типаж. Хорошо, что у вас нет детей в доме. – Офицер стучит по груди сжатым кулаком. – Уф. Кажется, слишком быстро выпила кофе. Не смогла заснуть прошлой ночью, так что кофеин был нужен. Ну, хоть припарковалась не очень близко.

Провожаю ее глазами, почему-то ощущая себя брошенным.

Он должен был уронить полароид ночью или ранним утром, незадолго до того, как я его нашел. Вчера вечером этой фотографии на дороге не было.

Вернется ли он за ней?

* * *

Этой ночью я без сна лежу в кровати и слушаю шум моря, сверчков и кричащих в ночи птиц. И тут слышу далекий тихий шум машины, подъезжающей к дому по единственной дороге. Это необычно: движения тут почти нет. Это патрульная машина, – думаю я, – они охраняют нас. Представляю серьезное лицо офицера Харден, которая сканирует лес своими глазами-бусинками в поисках темных силуэтов, сидя за рулем полицейской машины. От одного воспоминания о ней мне становится спокойнее. Я уже думаю подняться и пойти на кухню, чтобы посмотреть на нее в окно, выходящее на дорогу. Но не делаю этого.

Вдруг это не офицер Харден? Вдруг это он?

– Гляди под ноги! – окрикивает меня кто-то, и я вздрагиваю, очнувшись от своих мыслей. Я иду по натянутому вдоль волнореза канату, который утопает в промасленной гальке пляжа Кастина, окаймляющего город, словно грязный ноготь.

Мама ушла по делам в город, так что я решил спуститься к прибрежной полосе. Здесь особенно нечем заняться. Люди тут работают. Проржавевшие посудины стоят на деревянных мостках, а понтоны украшают длинные гирлянды рыболовных сетей. Пахнет бензином и потрошеной рыбой. В отличие от Рехобота или Кони-Айленда, это место не создано для развлечений.

– Осторожнее! – уже более взволнованно кричит голос, но я успеваю потерять равновесие. Моя нога утопает в куче склизких водорослей. Земля вздувшаяся и пористая, как губка, так что меня засасывает. Я кричу. В голове возникают сцены из старых черно-белых фильмов, и бегущей строкой проносятся рассказы про Шерлока Холмса: я вспоминаю сразу все истории про зыбучие пески, которые читал и слышал. Пытаюсь выкарабкаться, но от этого погружаюсь еще глубже и падаю на руки. Они тоже начинают вязнуть в мягком вонючем месиве – похоже на какие-то гнилые фрукты. Я задыхаюсь и с каждым паническим вдохом утопаю все сильнее – меня тянет и засасывает в глубину.

Чья-то крепкая рука хватает меня за плечо и выдергивает.

– Ты в порядке? – спрашивает рыбак с голубыми глазами, который поднял платок. – Немного застрял, да?

Я смущенно улыбаюсь.

– Поднимайся на борт и выпей газировки.

Его лодка болтается у небольшого причала.

На лодке пахнет бензином, а еще карболовым мылом. Тут очень чисто. Мама бы одобрила.

– Почти как дом, – замечаю я. Лодка напоминает о нашем доме в Свистящей бухте: такой же порядок, все на своих местах. Я представляю, каково никогда больше не возвращаться на берег, а просто жить в окружении тихий синевы, без людей, без тревог. Без школы.

– Плавучий дом! – с явным удовольствием соглашается он.

На полке в крошечной бортовой кухне стоят две жестянки. На одной написано «чай», на другой – «кофе». Он достает из холодильника содовую. Бутылки запотели от холода. С тихим чпоканьем рыбак снимает с них крышки. Я с удивлением наблюдаю за изящными движениями его легких коричневых пальцев.

– Уайлдер, – говорю я. – Извините, надо было представиться раньше.

– А я мистер Пеллетье, ну, вроде как, хотя меня так называют только в банке. Для своих Элтон, или Эл. – Он всматривается в мое лицо. – Ты знаешь моего сына. Ты друг Натаниэля.

– Да, – подтверждаю я. – Извините, я не сразу понял.

– Он мной не особо гордится, – вздыхает мистер Пеллетье. – Ну, дети должны быть лучше родителей. Это правильно.

Мне нечего на это ответить. Чтобы сгладить повисшую тишину, делаю огромный глоток газировки, но тут же закашливаюсь, и она течет у меня из носа.

– Могу я взять себе крышки? – спрашиваю, отдышавшись. При взгляде на них я вспомнил отца и его дурацкие запонки. Может, я смогу сделать ему новую пару – старые куда-то потерялись.

– Конечно, а зачем?

– Это довольно сложно объяснить, но вообще это подарок отцу.

– Хорошо, – одобрительно говорит рыбак. – Любовь в семье – это хорошо.

Крышечки от бутылок у меня в ладони превратились в маленькие драгоценные самородки.

– Хочешь увидеть снасть на акул?

Я хочу.

Снасть представляет из себя катушку с гидравлической системой; на леске блестят несколько жутких острых крюков. При взгляде на них меня передергивает.

– Понимаю, – хмыкает рыбак. – Злые штуковины. Если честно, у меня в последнее время сердце кровью обливается, когда я охочусь на акул. У них такие умные глаза. У акул. Последний раз, когда поймал рифовую, отпустил. Увидел ее боль. Теперь – только синие. Это совсем другое дело. Те еще сволочи. Синюю я могу тянуть на леске вдоль берега сколько влезет. И без всяких сожалений.

Я смеюсь. Отец Ната показывает мне ловушку для лобстеров и зуб большой белой акулы, который висит у него на груди.

– Подарок Натаниэля, – объясняет он. – Натаниэль – хороший мальчик. Он ее не поймал, просто нашел на пляже. Только не говори ему, что я тебе это сказал. – Рыбак поглаживает зуб большим пальцем. – Он правда хороший мальчик. Но растет. Теперь нечасто бывает дома. – Тут его лицо проясняется. – У меня же есть печенье с раздавленными мухами[7]! И оно правда с мухами! Я тебя угощу. – Он шутит, но я вижу тень грусти на его лице. Есть такие эмоции, которые ты всегда безошибочно распознаешь, насколько бы мимолетными они ни были. Отцу Ната одиноко. Я думаю о своем отце, который совсем не горит желанием проводить с нами время, и насколько все это обидно.

Печенье оказывается очень сухим и разваливается в руках. «Мухи» в нем – разбухший изюм.

– После того как ушла жена, у плиты пришлось встать мне, – говорит мистер Пеллетье. – Это рецепт моей бабушки. Мне кажется, кто-то должен их готовить. Плохо, когда хорошая вещь пропадает.

– Когда ушла мама Натана? – спрашиваю я, но тут же осекаюсь: – Извините.

– Все нормально. – Мистер Пеллетье разминает очередное печенье своими тонкими пальцами. – Семнадцать лет назад, так что достаточно давно, да? Арлин только родила Натаниэля. Какая женщина бросит своего новорожденного ребенка? «Я не вернусь», – так она мне сказала, а я ответил: – «Ладно, только оставь мне сына. Я его хорошо воспитаю». – Он замолкает. – Она вернулась к своим паршивым привычкам, которые обещала бросить, когда мы поженились. Так что я отпустил ее, а Натаниэль остался со мной, и у нас вдвоем с тех пор все очень хорошо. – И снова на его лицо падает та же тень. – Мне бы только хотелось, чтобы он почаще бывал дома.

Я смотрю на часы.

– Черт! – ахаю я с набитым ртом. – Извините, мистер Пеллетье, мне пора.

Но когда я прибегаю на главную улицу, маминой машины там уже нет.

Мистер Пеллетье отвозит меня к подножию холма в своем грузовике, разрешив прокатиться в кузове. Это просто потрясно.

Захожу в гостиную и вижу маму, которая сидит на диване и пьет чай с малиновыми листьями.

– Где ты шлялся, Уайлдер? Я тебя час в городе прождала!

– Извини. Я встретил друга.

– Никогда больше со мной так не поступай, ясно? Меня от нервов чуть не стошнило. Чуть не стошнило! Неблагодарный мальчишка. – Ее голос с крика понижается до шепота, и она, побледнев, откидывается на спинку дивана.

– Ты в порядке, мам?

– Да, – отрезает она. – Я сделала сэндвичи на обед, но они уже кончились. Есть хлопья, если ты голодный. Правда, нет молока, твой отец поехал за добавкой.

– Не сомневаюсь, – язвлю я.

Беру горсть сухих хлопьев. Мне так даже больше нравится. К тому же я объелся печеньем.

– Не надо так есть, – раздраженно говорит мама. – И не говори таким тоном об отце. Прояви уважение.

– Ага, сейчас! – ору я и захлопываю за собой дверь.

Я несусь вниз по тропинке. Ветер холодно и жестко хлещет меня по лицу. Все просто офигенно паршиво.

Впереди я вижу человека на велосипеде в ярком, кислотно-желтом костюме. Ветер дует в мою сторону, так что меня не слышно. По расслабленно опущенным плечам, спокойному повороту головы и задумчивому взгляду я понимаю: велосипедист думает, что он один.

Я мог бы подбежать к нему, – начинаю размышлять я. – Застать врасплох. Столкнуть со скалы и понаблюдать, как он катится по утесам и превращается в маленькую желтую фигурку, а потом исчезает в ревущем потоке у самого подножия. Йу-ху, черт возьми!

Пока не могу понять, мужчина это или женщина. Иду быстрее, сокращая расстояние между нами; мои ноги в кедах тихо ступают по камням. Если это женщина, – размышляю я, – пусть живет. А если парень…

Велосипедист снова поворачивается к морю. На этот раз из-за ворота куртки выскальзывает длинный хвост, развевающийся на ветру.

Ха, жить будет.

Иду по участку тропы, которая поворачивает к лугу. Я это точно знаю, потому что у меня возникает дурное предчувствие. Фу. Правда ненавижу это место. Но придется потерпеть – хочу взять пива из маленького тайника Ната. Он все время обвиняет меня в воровстве, так что почему бы мне этого не сделать.

И тут я слышу что-то типа совиного уханья на лугу. Прохожу через небольшую рощу и вижу в высокой траве какую-то несуразную фигуру. Она выглядит как чудовище. Какой-то хаос из рук, ног и глаз. Я прищуриваюсь и подхожу ближе. Ступаю тихо, как когда преследовал велосипедистку.

Оно корчится и извивается. Звуки издает именно оно. Фух, фух. Вот почему у меня всегда было плохое предчувствие. Я знал, что на лугу случится нечто ужасное.

Я присматриваюсь, но мой взгляд выхватывает только отдельные детали. Рыжие волосы – как сигнал тревоги. Ободранные края джинсовых шорт. Его руки у нее на спине – темное на светлом. Рубашка, сползающая с ее плеча.

Нат встречается со мной глазами, глядя ей через плечо. Сначала его взгляд кажется невидящим, но потом его зрение обостряется. Она сидит ко мне спиной, так что ничего не видит. Всего секунду мы с Натом смотрим друг на друга, а потом я разворачиваюсь и взбегаю на холм. Нат нарушил наш уговор.

* * *

Я забираюсь на клен и гляжу в море. Морю наплевать на штуки типа любви, это точно. Море даже не знает о существовании обещаний, так что не может их нарушить.

Я не слышу, как мама зовет меня обедать. Вздрагиваю и вскрикиваю, когда она дергает меня за мысок. Отца снова нет дома. Мы едим покупные макароны с сыром из коробки. Я не могу доесть свою порцию, хотя обожаю их.

Знаю, что сказала бы Харпер, если б узнала о нашем с Натом соглашении. Ее бы это дико взбесило. Но взбесило бы настолько, чтобы прервать с ним всякие отношения? Я могу это проверить. И я знаю, что Нат по-прежнему встречается с Бетти. Я могу уничтожить его одним словом.

Теперь у меня есть власть, говорю себе. Но совсем этого не чувствую.

Я лежу с открытыми глазами, открыв свое круглое окно, насколько позволяет ограничитель. Человек с кинжалом не сможет влезть через него. Но я начинаю подозревать, что ему это и не нужно.

Моторка простаивает без дела, а море зовет. Мы собираемся доплыть до одного маленького каменистого островка. Харпер хочет посмотреть тюленей.

Шорты Ната уже на ладан дышат; они истлели, разошлись на нитки и теперь едва доходят ему до бедер. Я сглатываю, вспоминая, как их касались длинные травинки, – и эти ухающие звуки.

– Нет, – говорю я. – Давайте не поплывем на остров. Я снова хочу к божеству.

– Что?

– У меня есть для него секрет.

– Уайлдер, – недовольно рычит Харпер. Она правда хотела посмотреть на тюленей.

– Это моя компенсация, – заявляю я. – И я ее требую.

– Мы обязаны, Харпер, – вздыхает Нат.

Лодка быстро выходит из бухты.

– Ты в порядке, Нат?

– Конечно. – Но он врет, потому что снова постукивает ногтями большого и указательного пальцев. Такой, можно сказать, тик.

– Да что происходит? – спрашивает Харпер уже у меня. Я вскидываю бровь и приставляю ладонь к уху, словно мотор слишком громкий, хотя обычно мы всегда его перекрикиваем. Харпер хмурится и откидывается на спину.

Лодка прыгает на волнах, как будто они твердые, а солнце становится жарче. Зарождающийся день упрямо отказывается соответствовать моему настроению и обещает быть теплым и светлым.

Прилив уже давно начался, но вход в пещеру видно – он приоткрыт, как призывно разомкнутые губы. Мы вплываем в темноту. Я осторожно держу длинное блестящее лезвие ножа для устриц. За нашими спинами все еще приветливо светит полумесяц дня. Так легко было бы повернуть, поплыть обратно в тепло, к воздуху и свету.

– Давайте быстрее, тормоза! – кричу я. – Догоняйте! – Я захлебываюсь соленой водой и закашливаюсь.

Каменные стены большой пещеры блестят от стекающей воды. Сегодня здесь совсем тихо, и гладь воды неподвижна, словно зеркало.

– Держи меня, – велю Нату. – Мне нужно рассказать кое-что воде. Секрет.

– Пожалуйста, Уайлдер, – просит он. – Не надо.

– Компенсация, помнишь?

Он залезает вслед за мной и хватает за руки.

Нат опускает меня все ниже, пока я почти не целую воду губами. Мне приятна эта боль в руках, в спине. Я почти плачу.

Делаю глубокий вдох. Я уничтожу его. Их обоих. Они этого заслуживают.

– Мне кажется, мой отец – Человек с кинжалом, – слышу свой голос. Это совсем не то, что я собирался рассказать; оно просто вырвалось само собой. Я ужасно устал. У меня больше нет сил.

– Что? – восклицает Харпер.

Нат ахает, пошатывается и выпускает мою кисть – она скользкая, как мокрая резина. Теперь он держит меня всего за одну руку. Мы оба угрожающе нависаем над водой. А потом хватка Ната ослабевает, он роняет меня, и я падаю головой вниз.

Подо мной, под толстым слоем воды, что-то начинает бурлить, а потом с диким ревом врезается в меня, разрывает блестящую гладь и кричит в лицо. От стен пещеры отдается нестерпимо высокий адский звук. Я вижу, как она тянется ко мне.

Кто-то бьет меня кулаком в лицо, и перед глазами рябит. Хватит, – пытаюсь сказать я, – хватит! Я отталкиваю ее, но она снова наскакивает на меня. Нат кричит и пытается вклиниться между нами. Я размахиваю руками и ногами и тут ощущаю металлический привкус. У меня в руках больше нет ножа – где он? Где-то стонет Нат, и этот нехороший звук эхом отражается от воды и от каменных стен.

Нам кое-как удается вытащить Ната из пещеры. Свет солнца ослепляет и бьет по глазам. За нами по воде тянется алый след, уходящий в темноту. Он похож на красный платок, качающийся на поверхности.

– Акулы? – шепчет Харпер.

Я не хочу об этом думать.

– Все плохо? – спрашиваю я.

Нат со стоном поднимает руку. Нож прошел прямо насквозь, словно яркий луч света.

Я залезаю в лодку, Харпер подталкивает Ната сзади, а я тяну вперед. Мы пытаемся не задевать торчащий нож, но от страха становимся совершенно деревянными. Нат в голос плачет, и на это невыносимо смотреть. В какой-то момент мы все-таки оказываемся в лодке втроем, и я завожу мотор. Нат побелел как простыня. Из его пульсирующей раны не переставая бьет темная густая кровь. Нож вонзился в нижнюю часть ладони, почти у запястья, и я думаю про вены – насколько близко к ним он прошел?

– Наложи шину на запястье, – командую я. – Постарайся остановить кровотечение. – Я просто повторяю Харпер слова из сериала. Это мой единственный ориентир.

Харпер отрывает кусок от своей футболки, но Нат стонет и пытается ее оттолкнуть. Она крепко перевязывает запястье, и кровь как будто идет не так сильно. Но, может, это тоже плохо? Может, у него отнимется рука? Я не знаю, что делать.

– Куда мы плывем? – кричу я Харпер. – Где ближайшая больница, или телефон, или что-то такое?

– Я не знаю! – орет она на почти нечеловеческих частотах. – Просто плыви по направлению к Кастину и остановись у первого попавшегося дома!

Я не умею управлять лодкой, так что движемся мы медленно и с заминками. Невероятно, как мало мы обращали внимания на дома по пути. Это казалось неважным. А теперь пустое побережье проплывает перед нами одну бесконечную минуту за другой. В какой-то момент я прихожу к твердому убеждению, что все люди в мире исчезли и остались только мы втроем; что теперь мы будем плыть вечно – плачущий Нат и Харпер, которая держит его за руку и шепчет: «Прости меня, Натти. Господи, мне так жаль». А потом она тихо произносит: «Я люблю тебя». Но он не отвечает. Я вижу, что Нат потерял сознание. Она нежно обнимает его, пытаясь уберечь руку от плещущихся волн. А берег все проползает мимо.

Тут я замечаю на пляже далекое сияние, где-то в двухстах метрах от моря. Когда мы подходим ближе, я вижу, что это большой современный дом почти полностью из стекла. К нему ведет длинный променад с белым заборчиком. Наша «Сирена» пристает к галечному пляжу, и я сразу выскакиваю. Бежать по этому пляжу – словно бежать в кошмарном сне: я снова и снова проваливаюсь в песок, ноги вязнут и не слушаются. Вспоминаю Ребекку, которая вечно плыла к голубому огню. Наконец, я добегаю до деревянного настила. Под ногами оказываются надежные, крепкие доски. Несусь во весь опор, но все равно проходит будто вечность, и мир ныряет и раскачивается, словно я до сих пор в лодке.

Испуганная пара не успевает насладиться своим первым за день коктейлем, потому что к их роскошному бассейну выскакиваю я: мокрый, окровавленный и ошалевший, как будто меня только что родило само море.

Мы с Харпер ждем, пока над Натом трудятся хирурги. Центр неотложной помощи в Кастине – совсем небольшое здание, где в основном занимаются тем, что вытаскивают посторонние предметы у детей из ушей и ставят прививки от столбняка. Но Нату нужна кровь, и нет времени везти его в Белфаст или куда-то еще.

Мы оба, скрючившись, сидим на жестких оранжевых пластиковых стульях. Время от времени кто-то выходит за кофе или дежурная медсестра идет на парковку покурить, и тогда двери распахиваются и закрываются со странным присвистом, как больные легкие.

– Почему ты думаешь, что твой папа – Человек с кинжалом? – спрашивает Харпер. Ее глаза на бледном лице выглядят просто огромными.

– Да всякие мелочи, но если сложить все вместе, то кажется… вполне достаточно. Я кое-что нашел. Фотографию дочки Эбботов, полароид.

– Где? – чуть ли не перебивает меня она.

– Прямо рядом с нашим домом, у дороги. Там в радиусе нескольких миль больше никто не живет – с чего бы кому-то туда приходить? Отец каждое лето ездил сюда без нас, чтобы навестить дядю Вернона, – продолжаю я. – То есть он был здесь в подходящее время. Плюс он исчезает по ночам. У него всегда находится какое-то оправдание – либо ищет аптеку, или едет за молоком, но все это какое-то охренительное совпадение. – Я прочищаю горло. Удивительно, что даже сейчас мне неловко об этом говорить. – Плюс Человек с кинжалом действует только в определенные дни месяца. Ну, типа, когда у моей матери эти дни. Я не знаю…

– Серийные убийцы иногда ориентируются по лунному циклу, – вставляет Харпер. – Я о таком читала.

– Он не серийный убийца. – Ужасно произносить это вслух. – Но дядя Вернон любил фотографировать на «Полароид». Может, они вместе этим занимались – отец и дядя Вернон. Может, он убил дядю Вернона… – Я хватаюсь руками за голову. – Господи, может, он и правда серийный убийца. Творится что-то нехорошее, Харпер.

– Ты правда думаешь, что это он? – В ее голосе появляется какая-то странная интонация. Звучит как (хотя такого точно не может быть!) облегчение. Но она тоже испугана. Я довольно часто притворялся, что мне не страшно: дома, в школе. Так что я точно могу распознать, когда люди делают то же самое.

– Я не знаю. У меня просто крыша едет.

– Ты думаешь, с Натом все будет хорошо? – шепчет она мне в плечо.

– Конечно! – Но я не знаю. К приезду «Скорой» его кожа была явно не того цвета. Когда его привезли сюда, было такое чувство, что в его теле совсем никого не осталось.

Стеклянные двери с кряхтеньем отворяются. Солнце на улице отбрасывает на парковку приглушенный бледный свет. Рассвет, – думаю я, но потом понимаю: закат. Это кажется невозможным, но сейчас все тот же день.

– Эй, вы двое, – обращается к нам офицер Харден. У нее стакан кофе размером с голову. – Тяжелый день? Останьтесь здесь еще на минутку. Мне нужно будет поговорить с вами для отчета. А потом я верну вас родителям. – Снова пройдя через стеклянную дверь, она проходит в отделение, что-то насвистывая.

– Нужно сказать ей, – говорит Харпер. – По поводу твоего отца.

Я хочу ответить, но она прижимает палец к моим губам:

– Стоп. Это очень важный момент. Что бы ты ни хотел сказать – сначала подумай. Эти слова останутся с тобой навсегда, ты никогда не сможешь их забыть. Так что ты должен быть уверен, что не пожалеешь о них.

Харпер как будто видит меня насквозь. Я собирался сказать: «не говори никому», – но теперь это кажется неправильным. Я видел это маленькое розовое ухо, сжатый под подбородком кулачок, простыню с мишками. Кем бы ни был мой отец, он опасен. Я не могу так это оставить.

Я глубоко вздыхаю:

– Да. Ты права. Я скажу ей. – Но тут меня охватывает паника. – Правда, у меня нет никаких доказательств, и вообще ничего…

Дверь в палату распахивается, и из нее снова выходит офицер Харден. Но теперь она выглядит по-другому. Ее глаза превратились в острые кристаллики. Они даже не круглые, а сузились до двух жестких точек.

Я встаю, чтобы заговорить с ней. Сейчас или никогда. Я понимаю, что если хоть на секунду замешкаюсь, то потом найду повод ничего не рассказывать.

Офицер тычет в меня острым ногтем. Все в ней внезапно стало каким-то острым.

– На место, сейчас же, – приказывает она. – Никто из вас ни на миллиметр не сдвинется, пока я не скажу.

Я сажусь. Она что-то бормочет в свою рацию, ни на секунду не отрывая от нас своего острого взгляда.

– Что происходит? – шепчу я Харпер. – Мне все равно нужно сказать ей об отце?

– Нет, Уайлдер, – отвечает она. – Думаю, уже не нужно.

От нахлынувших чувств ее лицо искажается.

За меня все сказал устричный нож, торчавший из руки Ната. Офицер Харден узнала его на полароидах. На фотографии с девочкой Эбботов, которую я нашел на дороге, рукоятки не было. Полиция не обнародовала другие снимки, но там нож можно разглядеть целиком. И рукоятка очень узнаваемая – она вручную вырезана из местного орешника Элтоном Пеллетье, отцом Ната.

А между рукояткой и лезвием нашли один микроскопический фрагмент ее волос. Волос девочки Эбботов. Наверное, они там застряли, когда он проник в ее комнату. Также предполагают, что Человек с кинжалом отрезает пряди волос детей во сне.

Мы использовали нож Человека с кинжалом, чтобы вскрывать устриц и срезать крышки от банок.

Полиция обыскала дом Пеллетье у моря. То, что они нашли, заставило всех позабыть о Человеке с кинжалом, потому что это оказалось гораздо страшнее, чем кто-либо мог представить. Мир разваливался на части, и мы трое были абсолютно раздавлены. Разбиты. Не думаю, что я с тех пор смог восстановиться.

Далеко не прилив угрожал местным купальщикам.

В доме Пеллетье есть подвал. Его стены завешаны коврами с огромными черными пятнами высохшей крови. В одном из углов полиция обнаружила спрятанную коробку от сигар. Маленькая сокровищница. Водительские права на имя Кристи Бэрам, обернутые в носовой платок, задеревеневший от слез. Пластиковая черепаховая заколка. Брелок для ключей с надписью «Дэйтона». Небольшая фотография девушки с розовыми волосами. Одна жемчужная сережка, которая, как позже идентифицировали, принадлежала пропавшей в этих местах десять лет назад женщине. Ее звали Ребекка Бун. Все предметы заржавевшие, заляпанные кровью. На всех – отпечатки Элтона Пеллетье.

Копы нашли леску от акульей снасти. Несколько метров, усеянные блестящими острыми крюками. Нашли его ящик для рыбы: два метра в длину, полметра в ширину. Элтон сам его соорудил и прикрепил надежную металлическую защелку. Внутри обнаружили следы крови.

В ящике для рыбы он выносил женщин, когда все заканчивалось. Так, во всяком случае, считает полиция. Наверняка никто ничего не знает. Наверное, для жертв было облегчением, когда все заканчивалось.

Иногда я вспоминаю, как мы с ним пили газировку у него в лодке. Ящик для рыбы тогда был на борту? Он был пуст? Или нет?

Элтона Пеллетье арестовали.

На ноже для устриц отпечатки Элтона и Ната. Они оба время от времени им пользовались. Для чего? По ночам в моей голове не перестает звучать голос Ната: «Подцепляешь багром, загоняешь снасть и какое-то время ведешь вдоль борта, пока не станет паинькой».

Весь следующий день мы с Харпер провели на узкой скамейке в полицейском участке, пока нас допрашивали – вместе, по отдельности, снова по отдельности. В маленьких кабинетах жарко от августовского солнца. Мы хотим домой, но нас не пускают. Мы снова и снова рассказываем про нашу пещеру, и почему мы туда поплыли, и про все, что когда-то говорил или делал мистер Пеллетье и говорил или делал Нат. Я так устал, что все вокруг как будто подернуто мутной рябью.

Поднимаю глаза, и мимо проплывает призрак. Но это Бетти. Ее бледное лицо залито слезами. Я оборачиваюсь и вижу, что Харпер рядом со мной уже нет.

Вылетаю из здания на улицу, меня ослепляет солнечный свет, и я дико озираюсь по сторонам.

– Просто воздухом подышать, – отмахиваюсь я, когда кто-то пытается меня остановить.

Харпер с Бетти стоят на тротуаре нос к носу.

– Что ты им сказала?

Я замечаю, что Харпер держит Бетти за мизинец. Это кажется почти нежным жестом, но потом я вижу, как кончик пальца становится бордовым.

– Что ты им сказала? – снова спрашивает Харпер.

– Правду, – отвечает Бетти. – Я сказала им, где искать: за плинтусом в гостиной. А теперь отпусти меня, или я тебе глаза выцарапаю.

Харпер тяжело дышит, ее лицо идет пятнами. Она отпускает палец Бетти.

– Нат говорил мне, что ты шпионила. Говорил, ты видела, как его отец все прячет. Не надо врать. Ты знаешь, что это не Нат.

Бетти смотрит на нее сверху вниз.

– Ага, – медленно произносит она. – Поэтому он и выбрал тебя. Ты до сих пор веришь в его ложь. Но я больше так не могу. Теперь это твои проблемы.

И Бетти уходит, осторожно потирая онемевший палец.

– Она врет, – шипит Харпер, провожая взглядом Бетти, свернувшую на главную улицу. – О господи… – ее рот кривится и разевается все шире, наподобие перевернутой улыбки. На лице сверкают слезы. – У нас было всего несколько месяцев, – шепчет она. – У нас с Натом. Не может все так закончиться.

Я неловко кладу руку ей на плечо.

– Не прикасайся ко мне, Уайлдер! – дико кричит Харпер. – Я больше не хочу, чтобы ко мне прикасались!

А потом она скрючивается, и ее тошнит в канализацию.

В гостиной дома Пеллетье, в крупной нише за плинтусом, находят еще несколько предметов. Маленький кроссовок, коричневый яблочный огрызок со следами молочных зубов. Браслет из конфеток, майка с мультяшными героями и пятном от яйца, которым когда-то завтракали. Все они аккуратно примотаны скотчем к полароидам со спящими детьми. Ни на одной из вещей нет отпечатков – как будто к ним прикасались только в перчатках.

В том же тайнике находят отцовские запонки из крышек. Как они туда попали и мог ли их украсть Элтон или Нат – непонятно.

Нат балансирует между жизнью и смертью, не приходя в сознание. Его не стали вывозить из Кастина. Он потерял слишком много крови. Похоже, Нат лишится правой руки. Нас к нему не пускают; мы даже не знаем, выживет он или нет.

И я не знаю, что лучше.

Сначала о происшествии сообщили все местные газеты, а потом и национальные. Элтон Пеллетье, Натаниэль Пеллетье. Их имена повсюду. Они очень красиво звучат и смотрятся в заголовках. Напоминают о море – как оно опускается и поднимается, вздымается и падает.

Сложно было представить, что станет хуже, но стало гораздо, гораздо хуже.

Спустя три дня, на закате, я стою на вершине скалы и наблюдаю, как мимо проплывают лодки и слабо светят своими голубыми фонарями. Копы вместе с командой дайверов исследуют пещеры вдоль побережья.

Они ищут всю ночь. Я не сплю. Смотрю в потолок и слушаю шум двигателей по всему побережью, который превращается то в далекий гул, то в громкий рев прямо в бухте. А потом в окне проносится розовый огонек, они поворачивают на запад и уже не возвращаются. Они что-то нашли.

Я встаю и выхожу навстречу рассвету. Бегу на запад вдоль берега, пока не вижу лодки береговой охраны. Они болтаются в узком канале, ведущем в пещеру. Гладкий обелиск отсвечивает черным в лучах утреннего солнца. Почему-то я знал, что все обнаружится именно здесь.

Я наблюдаю, спрятавшись за выщербленными прибрежными камнями. Два дайвера с плеском опускаются под воду. Почему бы божеству не съесть их?

Дайверы всплывают и снова ныряют, всплывают и ныряют. Они поднимают какие-то обломки со дна пещеры – все облеплено водорослями, так что непонятно, что это. А потом, около одиннадцати утра, дайверы одновременно поднимаются на поверхность, придерживая что-то с двух сторон. Парень на лодке спускает на лебедке платформу. Она ложится на воду, и водолазы начинают копошиться с цепями. Заводится двигатель, цепи натягиваются, и что-то медленно поднимается из воды. Металлическая бочка – канистра для масла. Она вся покрыта оранжевой ржавчиной, а бока разъедены солью и временем. Один из парней в гидрокостюме берет в руки лом.

– Нет, – вслух шепчу я. – Не открывай ее. – Я понимаю, что он должен, но еще понимаю, что не стоит. У меня к горлу, словно тошнота, подкатывает то самое чувство: такое же, как на лугу над Свистящей бухтой. Мне трудно дышать, и в глазах распускаются темные пятна.

Мужчина осторожно поддевает ломом край металлической крышки и начинает открывать бочку. Она поддается тяжело, туго и неохотно. Он заглядывает внутрь, молча подносит руку ко рту, отходит к краю лодки и блюет в волны.

Через двадцать минут из глубины извлекают еще одну бочку. Водолазы затаскивают ее на палубу и ставят рядом с первой. Обе заросли водорослями и ракушками. Они пролежали здесь довольно долго. Но я все равно даже отсюда чувствую запах содержимого.

Из воды поднимается еще одна бочка и еще одна, а потом еще и еще. Место на палубе кончается, и подплывает вторая лодка. На нее выставляют новые бочки. В общей сложности восемь. Потом я узнал, что в полиции подозревают о существовании еще одной бочки – они обнаружили обломок цепи. Каким-то образом самой старой бочке удалось вырваться, ее унесло течением, и она соскользнула с морской глади, чтобы навсегда исчезнуть в глубокой черноте.

К концу дня обе низко просевшие лодки уплывают, навьюченные тяжким грузом мертвых женщин.

Ребекка Бун наконец вернулась домой.

Я прочел, что ее бочку нашли первой – она торчала из расщелины в глубокой заводи в пещере и была скрыта водорослями. Лезвие ножа для устриц соответствовало повреждениям на ее костях. Она умерла первая – около десяти лет назад.

Потом дайверы пошли дальше вдоль цепи и нашли еще одну канистру для масла, и еще. Тела остались нетронутыми – некоторые бочки сохранили герметичность. У всех женщин обнаружились разные отметины на костях – по их предположениям, от мясницкого ножа или топора.

Две женщины, которые погибли не так давно, «расперчатались», покинув свои бочки. Сначала я не понял, что это значит. Несколько раз повторил про себя это слово. Красивое – наверное, именно это делали леди времен викторианской Англии, когда возвращались домой с послеобеденной прогулки.

На самом деле это процесс, когда кожа отслаивается от мышц и тканей. Такое случается с утопленниками и трупами, которые долгое время находились под водой. Две женщины просто выскользнули из своей растянувшейся кожи, когда их вытащили из бочек.

Полиция полагает, что почти все женщины из бочек – приезжие, объявленные пропавшими за последние годы. Предполагалось, что они шли купаться в жаркий день и их уносило течением. Но выяснилось, что местные течения не так уж опасны. Всем им была нанесена тупая травма черепа. По основной версии, Элтон во время плавания подбирался к ним, оглушал и уносил домой. А когда все заканчивалось, складывал их в бочки и прятал в пещере.

Двух женщин опознали быстро. Первая – Ребекка Бун. Кристи Бэрам – жертва из последней бочки. Я однажды видел, как она плачет. Убийца подобрал ее платок. Хотел бы я знать, из-за чего она тогда плакала на пороге магазина, но не узнаю уже никогда. И никто не узнает, потому что Кристи Бэрам больше нет.

Иногда они мне снятся. Разбухшая от воды серая кожа сползает и падает в лужицу на кафельном белом полу. У меня во сне эти женщины восстают, освободившись от старой оболочки. Во сне они обновленные, розовые и нежные, как рука юной девушки, снявшей шелковую перчатку. Они уходят, оставив позади себя прежних. Я не знаю, куда они идут, на этом сон всегда заканчивается. Но я надеюсь, в какое-то прекрасное место.

Мы раздобыли в городе газету, и на первой полосе была она – Ребекка. Настоящая она, не монстр и не фантастический сюжет. Я беру газету в сад и читаю. Почему-то кажется уютнее читать ее на улице. Я не могу оторваться от фотографии Ребекки.

Солнечный день, Ребекка стоит в саду, облокотившись на подоконник. В окне у нее за спиной стоит ящик с алыми цветами – похоже, тюльпанами. Она прикрывает глаза от солнца ладонью, и видно, как под ее загорелой кожей играют натянутые мускулы. Сразу ясно, пловчиха. Она маленькая, атлетичная и гораздо более худая, чем я думал; лицо выражает абсолютную простоту и искренность. У нее большие темные глаза и кудрявые волосы красивого соломенного цвета. Возможно, крашеные. Они ореолом окружают ее голову, как пух одуванчика, и светятся в лучах солнца. У нее такой взгляд, будто где-то в глубине души она знает, что скоро ее время кончится. С фотографиями мертвых, как я заметил, всегда так. У них будто на лице написано, что их ждет. Но, конечно, это все неправда. Только мы – оставшиеся – видим это. И додумываем.

Я думаю о семье Ребекки и о том, что они сейчас чувствуют. Они считали, что она утонула – наверное, давно оплакали ее. Ее ребенку сейчас примерно столько же, сколько мне. А теперь их прошлое переписано. Путешествия во времени действительно существуют. Внезапное новое знание может в корне все поменять – даже то, что уже случилось.

Я думаю о своей матери. Как она поправляет волосы, когда нервничает, даже если они лежат идеально. Вспоминаю, что, когда был маленьким, она всегда приносила из дорогих ресторанов завернутые в салфетку хлебные палочки специально для меня. Я просыпался, видел ее силуэт, открывал рот, и она кормила меня, отламывая по кусочку и приговаривая, как по мне скучала.

Через две недели я узнаю, что Нат очнулся. Я помогаю папе красить наш белый забор. В доме трещит телефон.

– Я возьму, – говорю и иду внутрь. – Алло? Дом Харлоу. – Мама приучила меня так по-идиотски отвечать еще в детстве. Видимо, она подумала, что это будет мило, но теперь я не могу отделаться от этой привычки; это почти рефлекс.

– Он пришел в сознание, – говорит голос. За этим следует глубокая затяжка. Сигарета.

– Что?

Я никогда раньше не слышал ее голоса по телефону и соображаю не сразу.

– Нат, Уайлдер, – нетерпеливо объясняет Харпер. – Нат очнулся. Мы должны сходить навестить его вместе.

– С каких пор ты куришь?

– Завтра, в два часа, – говорит она вместо ответа, и я слышу по голосу, что она на грани. – В это время начинают пускать посетителей.

– Ладно.

Она вешает трубку, не попрощавшись, и я остаюсь стоять в коридоре с гудящим телефоном в руках.

Выхожу и снова берусь за кисточку, окуная ее в банку.

– Все нормально, чемпион? – Папа выглядит даже чересчур обеспокоенным; его теплая рука ложится на спину, и мне почти хочется плакать. Как приятно снова любить его без оглядки!

– А, да, пап, – пожимаю я плечами, и его рука падает. Оставляю широкую гладкую полоску краски на изрубцованном дереве. Она отливает белым на солнце.

На следующий день в два я уже в больнице. Харпер опаздывает. Я жду десять минут, а потом иду туда сам. Я боюсь, что из-за всего этого она снова начнет пить. Ну, сейчас я все равно ничего не могу сделать.

Рядом с палатой Ната стоит офицер полиции штата.

Я не знаю, чего ожидал. Нат выглядит больным, но не более того. Он весь серый, худой. Волосы безжизненно свисают на бледное лицо. Он утратил весь свой золотистый блеск. В этот момент я понимаю, что никогда на самом деле не был влюблен в Харпер, не по-настоящему. Это всегда был просто способ сравнить себя с ним.

Я принес Нату книжку про редких коралловых рыбок, которую мама подарила мне на Рождество. Я подумал: Нат любит море, так что должен оценить. Он смотрит на обложку и вздрагивает. Я сразу пихаю ее обратно в сумку, морщась от стыда. Ну и дебильная идея.

Я чувствую, что Нат испытывает примерно то же самое или, может, просто видит это в моих глазах, потому что говорит:

– Извини, друг. Мне жаль.

– Неважно, – отмахиваюсь я. – Сочувствую по поводу руки.

Культя под бинтами плоская и белая. Рука выглядит незаконченной, и при взгляде на нее меня охватывает тревожное чувство, как и при взгляде на любую незаконченную вещь. Интересно, что они сделали с рукой, когда ее отрезали? Сожгли?

– Будет тяжко управляться с сетями одной рукой. Но, может, такой проблемы не возникнет. Может, я пойду в тюрьму.

– Ты же не знал, правда? – выпаливаю я. И вновь вижу перед собой глаза Элтона Пеллетье, когда он поднял с земли тот платочек: теплые, голубые. Слышу его голос: «Печенье с раздавленными мухами».

– Я не могу об этом говорить, – отвечает Нат. – Не спрашивай меня ни о чем. – В уголках его глаз блестят слезы. – Я лучше умру, чем пойду в тюрьму. Все время в четырех стенах, все время под замком, ни моря, ни неба. Как здесь, только хуже. – Нат закрывает глаза со смертельной усталостью и поворачивается к стене. – Мне всегда казалось, что довольно странно рассказывать все эти истории, как он оглушает тюленей и тащит их на акульей снасти. – Он начинает плакать. – Отец говорил мне никогда не спускаться в подвал, Уайлдер! Говорил, что это небезопасно.

Я вспоминаю, какой маленький у них дом. И подвал совсем неглубокий. Думаю, насколько там хорошая слышимость, даже несмотря на завешанные кровавыми коврами стены.

– Он говорил тебе, что та пещера особенная.

– Я не понял почему. Отец сказал, что это место для размышлений.

– Мы плавали прямо над ними, – выдыхаю я и представляю себе эту гирлянду из бочек, соединенных цепью глубоко под водой.

Нат тихо стонет. У меня к нему столько вопросов, но все они ужасны. Я представляю, как он пробирается в наш Свистящий коттедж и, затаив дыхание, берет с тумбочки запонки моего отца, пока все спят. Так это было? И почему их нашли со всеми этими детскими вещами?

Я резко вскакиваю и начинаю пятиться назад, опрокинув стул.

– Подожди, Уайлдер! – кричит Нат. – Вернись! Мне нужно тебе кое-что сказать!

Я бегу по застланному линолеумом коридору.

Иногда, прежде чем провалиться в сон, я все еще слышу его – голос моего друга, который умоляет вернуться. Я не могу перестать думать о том, что же он хотел тогда сказать. Наверное, мне лучше не знать.

Я скрючиваюсь на тротуаре возле раздвижных дверей маленькой неотложки Кастина. Сердце расширяется и сокращается, становясь то слишком большим, то слишком маленьким для моей грудной клетки. Я задыхаюсь. Боль волнами прокатывается по ребрам. Я понимаю, что умираю.

Кто-то хватает меня за бицепс и распрямляет.

– Дыши, – говорит Харпер. – Блин, просто дыши, ладно? – Она достает что-то из бумажного пакета и отдает его мне. – Вот. Попробуй. Я видела такое по телевизору. – Я бессмысленно комкаю пакет в руках. – Нужно в него дышать, – раздраженно объясняет она, пока я с ним вожусь. Сжалившись, Харпер подносит пакет к моему рту. – Вот. Вдох, выдох, вдох, выдох. Только медленно. Хорошо?

Я делаю как она велит, и каким-то волшебным образом это помогает.

– Я не знаю, что со мной, – говорю я, когда все вроде бы проходит.

– У тебя паническая атака, – объясняет она, поджигая сигарету. – У меня тоже было несколько за последние пару недель. – Харпер глубоко затягивается, и женщина, вышедшая из дверей больницы, хмурится и неодобрительно на нас смотрит, отмахиваясь от дыма.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– На самом деле ты все испортил, – внезапно выдает Харпер. – Все было нормально, пока ты не приехал. Под контролем.

Меня снова трясет, на этот раз от злости. Меня охватывает липкая ярость.

– То, о чем сказала Бетти в тот день… ты об этом знала? Ты, блин, знала об этой хрени за плинтусом? Про фотографии?

– Как ты можешь такое спрашивать? – Она прислоняется спиной к выцветшей кирпичной стене неотложки. – Не знала.

– Но подозревала. – Вижу, что ей неприятно, но я слишком зол, и мне нужно кого-то в этом обвинить.

– Может быть. – Она начинает плакать, и я чувствую себя сволочью.

– Извини, – шепчу я.

– Нам нужно держаться вместе, Уайлдер.

У меня совершенно пропадает чувство реальности, и я прислоняюсь к стене рядом с ней. Мы оба сползаем вниз и садимся на теплый тротуар. Харпер кусает губы.

– Я не знала. Но были всякие странные мелочи. Нату иногда нельзя было возвращаться домой по ночам. Он завел кучу тайников с одеялами, пивом и едой, чтобы оставаться спать в горах. Однажды я проснулась рано утром и обнаружила его спящим у себя на пороге. – Харпер улыбается сквозь слезы. – Я подумала, это романтично, но, возможно, просто шел дождь. Ему это как будто казалось нормальным. «Отцу нужно личное пространство», – только и говорил Нат по этому поводу.

– А полароидные снимки с детьми? Их делал Нат?

– Убийца Элтон. Так что фотографии, видимо, тоже его.

– Похоже, это две разные истории. Фотографии детей и убийства. Копы так думают, – добавляю я. – Там один стоит, рядом с его палатой.

Харпер качает головой:

– Просто заткнись, Уайлдер.

– Та история, которую ты рассказывала: про голубые огни, про монстра…

– Просто байка. Мы постоянно их придумываем.

– Но Нат знал, что она была там, Харпер. «Папа показал мне эту пещеру, когда я был совсем маленьким».

– Да, он был маленьким, Уайлдер. Он был маленьким, когда убили ту женщину.

– Я понимаю, что он не мог сделать… этого.

– Тебе должно быть его жаль. Его воспитал такой…

– И как это могло на него повлиять? Такое воспитание? Может, Элтон, я не знаю, выращивал себе замену.

Харпер тушит сигарету, берет меня за ворот майки и притягивает к себе. У меня сразу проносится совершенно безумная мысль: сейчас она меня поцелует.

Но вместо этого она шипит сквозь зубы:

– Все совсем не так, Уайлдер. Ты же не будешь никому пересказывать эту хрень, правда?

– Нет, – отвечаю я. У меня сводит желудок.

– Ладно, помни об этом. – Она вздыхает. – Прощай. Не думаю, что мы увидимся снова. – И тут Харпер действительно целует меня – легко, в щеку. – Ты милый мальчик. Только странный. – Она забирает у меня бумажный пакет и снова в него что-то кладет. Луч полуденного солнца падает на блестящую фольгу. Что-то для Ната. Какая-то вкусняшка, – рассеянно думаю я, пока еще не осмыслив ее слова.

– В каком смысле?

– Мои родители не хотят больше сюда возвращаться, – объясняет она. – Это вполне понятно. Я тоже не хочу.

– Харпер…

– Так будет лучше. Нат всегда будет со мной, рядом. – Она заходит в больницу, и за ней шумно закрываются двери.

Харпер права, я больше ее не увижу – они с семьей уедут на следующий день. И никто не расскажет мне, куда они отправились. Иногда мне интересно, попала все-таки Харпер в Фэйрвью или нет.

Но потом я еще очень долго думал о том, что Харпер принесла Нату. Что было в фольге? Что-то продолговатое, похожее на сигару, но сужающееся к концу, как морковка.

Возможно, такая любовь, как у нас троих в те два лета, больше никогда не повторится в моей жизни. Может, я исчерпал свой лимит любви.

Я добираюсь до дома и сажусь на край скалы. Ветер поднимается, и свист камней высоко и пронзительно звучит у меня в голове. Внезапно я понимаю, насколько он ужасен – как шум ветра в пещере или лязг металлической бочки, которую тащат по каменистому дну.

Я пытаюсь спрятаться от него в своей комнате. Родители пакуют вещи – завтра мы уезжаем. Они разговаривают на повышенных тонах, и до меня доносятся их недовольные голоса. Они меня не беспокоят. Все просто хотят отсюда убраться. Мысли об убийствах повисли над бухтой, как дух разложения. Я пакую сумку за десять минут и оставляю маленькую комнатку такой же чистой и пустой, какой увидел впервые.

С этим местом покончено. Меня ждет город, а потом школа. Не знаю, смогу ли я это пережить. Но я хотя бы буду далеко от свиста и от моря.

Видимо, я пока еще не понял, что подобные события не проходят бесследно.

В квартире ревет кондиционер. Я сижу в своей комнате и пялюсь в стену. Снаружи кипит Нью-Йорк. Что-то бормочет радио. К полудню асфальт настолько прогреется, что на нем можно будет жарить яичницу. Сегодня играют несколько баскетбольных команд.

В дверях появляется отец. Я вздрагиваю. Он никогда не заходит в мою комнату, и я сразу думаю, что случилась какая-то беда. Трагедия.

– С мамой все в порядке?

– Я подумал, что лучше тебе услышать это от меня, – произносит он. – Пару дней назад умер Натаниэль Пеллетье.

Как выясняется, первое предположение обычно самое верное.

Я всем телом ощущаю специфическое перераспределение времени и пространства, которое всегда происходит, когда слышишь о смерти.

– Кто его убил?

Я вижу перед глазами лицо Харпер. Умный, хитрый ребенок.

– Никто его не убивал. У него случилась остановка сердца. Так бывает. Рана оказалась заражена, и развился сепсис. Начинается дикая лихорадка – и сердце просто останавливается. Может, это и к лучшему, – говорит он, кладя руку мне на плечо. – В том доме, в подвале, все еще находят разное. Считают, что они могли совершать все эти убийства вместе. Отец и сын.

Его рука сжимает мое плечо. В таком положении я могу откусить ему мизинец. На секунду мне кажется, что я действительно чувствую хруст его костей между зубами.

Дрожа, я отворачиваюсь к стене. Чувствую, как продавливается кровать, когда отец присаживается рядом со мной.

– Я знаю, что он был твоим другом, Уайлдер.

– Нат никогда бы никого не обидел. Никогда. – Может, если я буду повторять эти слова, они станут больше походить на правду.

Отец вздыхает.

– Может, где-то глубоко внутри он и был хорошим парнем. Но, видимо, у него были и другие стороны… более темные. – Я чувствую, что отец над чем-то размышляет. – Не вижу причин, почему тебе нельзя об этом узнать, – наконец говорит он. – И, может, от этого станет легче. Дело в том, что Элтон Пеллетье не был отцом Натаниэля. Не мог им быть, судя по группе крови. Они даже не родственники. Говорят, однажды из Кастина в крупный город сбежала беременная женщина. Элтон поехал за ней и вернулся с ребенком. Он сказал, что ребенок от него, что она пошла по кривой дорожке, поэтому он забрал мальчика. Ни у кого не было причин сомневаться в его словах. У девушки действительно имелись проблемы. Но оказалось, что мальчик не сын Элтона, откуда бы он его ни взял.

– Значит, Ната похитили? И, может, все это время мать искала его?

– Может, чемпион. – Папа обнимает меня, и в этот момент я чувствую, насколько на самом деле это ужасно. Я потерял друга. Вспоминаю Ната и каким он был: благородный и блестящий, как молодой лев. Или каким он мне казался. Какова бы ни была правда, его уже нет.

– Знаешь, я думал, что это ты, – бурчу в папино плечо. – Ты Человек с кинжалом.

– Что? – тихо переспрашивает он. – С чего ты так решил?

– Ты уходил по ночам в странное время, выглядел виноватым, врал. Ты был каким-то другим последние пару лет. Сначала я думал, что это из-за моего взросления, но, оказывается, изменился не только я.

У него вытягивается лицо:

– Извини, что заставил тебя волноваться, чемпион.

Я не переставая думаю про Ната. Он знал, что его похитили? Думал ли убежать, найти свою семью? Мне так больно за него. А потом я холодею от мысли: зло порождает зло. И обычно схожей природы. Похищенные дети могут задумываться о похищении детей. Так что и Нат мог об этом задумываться или, по крайней мере, просто залезать к ним в комнаты и наблюдать за ними во сне, как когда-то, возможно, делали с ним. А может, он раздумывал и о краже.

А может, ему просто хотелось того, что было у них? Дом с теплой кроватью и ночником, спящая рядом семья? Это я могу понять. Могу почти почувствовать, и у меня внутри все переворачивается. Какую он испытывал тоску! А от тоски возникает желание наказать. Я даже в свои семнадцать это знаю. Нат хотел наказать этих детей?

Или, может, все эти рассуждения абсолютно бессмысленны и во всем виноват Элтон?

Я слышу, как щелкает замок входной двери. Сегодня у отца день рождения. Ни у кого из нас нет особенного желания праздновать, но у меня для него припасен подарок, который я сделал сам.

Я нашел новый способ справляться с паникой. В квартире тихо. Похоже, мама задремала. Иду на кухню и оглядываюсь в поиске подходящего предмета. Беру разделочную доску. Я чувствую ее вес, ее тяжесть. Совершенно естественным жестом поднимаю доску и бью себе по колену. Боль обжигающими волнами катится вниз по голени и вверх по бедрам. И это так помогает, так освобождает, что я бью еще раз. Напоминаю себе об осторожности. У родителей возникнут вопросы, если я не смогу завтра ходить. Я слышу треск, с которым доска прилетает по колену. Перед глазами черными цветами распускаются пятна. Еще раз, – думаю я, – всего один раз. В ушах стоит свист, и я узнаю в нем песню камней в бухте, когда дует восточный ветер. Я слышу голос Ната у себя голове. Отличная драка.

Когда я поднимаю глаза, то вижу в дверном проеме маму. Она смотрит прямо на меня. У нее белое как мука лицо: совершенно отсутствующее, будто за ним никого нет. Или за ним кто-то незнакомый. Она держит за горлышко бутылку сладкого вермута. Ее ногти судорожно ковыряют этикетку.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Я больше не могу, – произносит она тихим, но высоким голосом. – Я больше не могу брать на себя всю ответственность. Нельзя вот так бросать меня одну, чтобы я сама справлялась со всеми проблемами. – Она изящным жестом отпивает из бутылки.

– Мам? – шепчу я. Поднимаюсь на гудящие ноги и волочусь к ней.

– Нет! – кричит она. – Я не могу тебе помочь. И не надо меня просить.

– Никто тебя не бросает.

Она раздавлена. Это ужасно.

– Нет, он бросил! – произносит незнакомка, прячущаяся за лицом матери. – Твой отец уходит от нас к женщине из Канады. Он сейчас в соседнем квартале, звонит ей по таксофону. Он познакомился с ней в Мэне, во время одной из своих летних поездок к Вернону. Не она первая, не она последняя.

Открывается входная дверь.

– Эй, чемпион! – кричит отец. – Как насчет пойти поесть пиццы? В конце концов, у меня день рождения.

Мать швыряет бутылку вермута в стену, и она разлетается фонтаном стекла.

– Мы же договорились не рассказывать ему, – вздыхает отец. – Не сейчас. Он слишком много пережил.

Мать съежилась до крохотных размеров в большом кресле у окна.

– Я больше не буду лгать ради тебя, – говорит она и закрывает глаза ладонями. Теперь я могу видеть только ее губы, которые кривятся в совершенно жуткую гримасу, которую рот в принципе не должен принимать. Один уголок поднят неестественно высоко, и бледные губы как будто исчезли на фоне мертвенно-белого лица. Вермут окрашивает обои длинными полосками, и в воздухе висит тяжелый сладкий запах.

– Пап… Это же неправда, да?

– Все… не должно было так случиться, – беспомощно бормочет он.

– Как ее зовут? – Не знаю, что это изменит, но почему-то имя мне кажется важным.

– Эдит, – отвечает отец с легким оттенком гордости, – ее назвали в честь Эдит Пиаф. Это знаменитая французская певица. Ее мать на четверть француженка. – Значит, не Сержа Генсбура он напевал все лето.

– Извини, Уайлдер, мне очень жаль. – Мама убирает руки с глаз, и лучше бы она этого не делала. Рот ужасен, но глаза еще хуже. – Ты же всегда разочаровываешься, – мама почти умоляет отца. – Она наскучит тебе так же, как остальные.

У отца наворачиваются слезы.

– Она другая!

– Все хорошо, – на автомате успокаиваю я. – Все хорошо.

– Если хочешь уйти, – кричит мать, – уходи! Хватить тянуть резину!

– Пожалуйста, Сандра, – просит ее отец. – Пожалуйста, только не так.

Я достаю из кармана запонки из крышек от кока-колы. Я постарался сделать их точно такими же, как у дяди Вернона. Даже оставил на одной вмятину, чтобы они были точь-в-точь как те, которые в итоге оказались в доме Пеллетье.

– Вот, – протягиваю я. – С днем рождения.

Он не берет их, так что я иду на кухню и бросаю их в измельчитель для мусора. Механизм визжит и рычит. В комнате что-то происходит. Все вокруг темнеет и замедляется, превращаясь в маленькую точку света, исчезающую вдали.

– Уайлдер? – слышу я откуда-то голос отца. Черная дыра измельчителя для мусора похожа на пасть пещеры.

– Знаешь, – произношу я, – лучше бы ты был серийным убийцей.

А потом все исчезает.

Это был мой первый эпизод. Дыхательные упражнения помогают от тревоги, а медикаменты делают все вокруг нейтрально-серым. Но полностью с этим справиться не может ничто. Они возникают от стресса, в темноте, в замкнутых пространствах – а еще при виде всего, что похоже на горящее в темноте окно или выход из пещеры.

Отец уходит на следующий день, и я не вижусь с ним до его свадьбы.

Я вернулся в школу, и теперь мне стало очевидно, что вот она – моя жизнь. Не больше, не меньше. Я окончу Скоттсборо и стану учителем.

Весь последний год я стараюсь изо всех сил. Стараюсь не высовываться и выживать. Получаю хорошие оценки. Мне предлагают полную стипендию в гуманитарном колледже, куда я всегда хотел поступить.

Отец не продал дом в Свистящей бухте. Он оставил его маме при разводе и уехал жить в Канаду. Я его не навещаю. Иногда он пишет.

У его новой жены Эдит двое детей-подростков, которые винят его за ее распавшийся брак. Он не может удержаться ни на одной из своих преподавательских работ и все время становится жертвой сокращений. Отец не чувствует себя в Оттаве как дома и скучает по Нью-Йорку. Думаю, по нам он тоже скучает, но никогда в жизни в этом не признается. Когда мы время от времени разговариваем по телефону, у него такой усталый голос, что мне его почти жаль.

Мамин заработок и доход, который мы получаем от Свистящего коттеджа, удерживают нас на плаву. Бухта стала местом притяжения для людей, которые увлекаются всякими… убийствами. Черный туризм – так они это называют. Дом всегда забронирован на много месяцев вперед. Так что мы неплохо с него кормимся. Мама начала заниматься скрапбукингом, и я рад, что у нее появилось хобби, но немного волнуюсь. Она всегда вырезает из журналов только фотографии птиц и цветов. Людей – никогда.

Не думаю, что люди должны жить у моря. Оно слишком велико, чтобы его понять.

Иногда я думаю о том доме – пустом жилище Пеллетье. Глубокий подвал, стены, завешанные окровавленными коврами, двери, залепленные желтой полицейской лентой, пылящиеся столы и ящики. Какие призраки там разгуливают? Надеюсь, никаких. Они заслужили покой.

Я вспоминаю, как Нат был добр ко мне – странному, одинокому мальчишке. Он был моим первым, лучшим другом, а теперь его нет. Я никогда не узнаю, кем он был на самом деле. И я не могу отделаться от чувства, что Свистящая бухта еще не разделалась со мной.

[]

Тень

Нет

Не

Сдай

Дай

Трое

Рот

Ор

Ой

Ей

Девять

Видеть

Увидеть

Рейс

Грейс

Уайлдер и Скай

1991

Отец подвозит меня до общежития, останавливается у главного входа и достает чемоданы и сумки из багажника. А потом сваливает все в одну беспорядочную кучу. Мама смогла бы упаковать вещи так, чтобы провод от лампы не спутался, а книжные обложки не порвались. Надеюсь, с ней все нормально. И что с ней хорошо обращаются. Она всегда пугается в новых местах.

Папа похлопывает меня по плечу.

– Горжусь тобой, чемпион.

– Спасибо. Отсюда я сам донесу. Тебе еще далеко ехать.

Я согласился, чтобы он меня подбросил: пришлось – у мамы сегодня плохой день. Но я не хочу, чтобы отец решил, будто прощен.

Когда он оплачивал бензин на заправке после Аллентауна, у него из бумажника выпала фотография. Застенчивая женщина с седыми волосами, закрученными в тугие кудри. Она вся в белом и улыбается. Это Эдит в день их свадьбы. Я молча отдал ему фотографию.

Теперь отец совсем погрустнел и явно тянет время.

– Я помогу занести все в твою комнату.

– Правда, я справлюсь.

Он кивает, еще раз похлопывает меня по плечу и садится в машину. Мне хочется посмотреть, как отец выедет за ворота, но я запрещаю себе. Я один. Пора смириться с этим.

Я осматриваюсь. По голым веткам скачут серые белки. Откуда-то доносится шум воды. Небо ясное и чистое. Мне кажется, я чувствую горный воздух. Я хотел уехать из города, когда поступлю в колледж. А еще хотел оказаться в глубине материка, максимально далеко от моря. В Пенсильвании есть только небольшой кусочек озера, и меня это полностью устраивает.

Я глубоко вздыхаю и начинаю затаскивать чемодан на лестницу по крутым ступенькам. Тут кто-то задевает меня плечом.

– Извини, – бросает парень. Он моего возраста, только высокий, худой и со спутанной копной каштановых волос. У него крупный нос и большие темные глаза, как у лошади. Он тащит за ручку старомодный квадратный саквояж.

– Какой неуклюжий! – восклицает его отец. У него добродушный вид, пышные серые усы, а еще подтяжки. – Помоги собрату-студенту, Скай, – кричит он парню, который бросает саквояж наверху лестницы и сбегает обратно вниз.

– Ну, давай, – парень берется за другой конец моего чемодана.

– Да все нормально, – отнекиваюсь я.

– Мне несложно.

Мы поднимаемся по лестнице за секунду.

– Все на месте? – интересуется взъерошенный парень, отряхивая руки. Люди в коридоре обходят нас с обеих сторон; мы как камни, разбивающие бурный поток.

– Так точно, – с улыбкой отвечаю я, хотя меня охватывает паника, когда они уходят.

В коридорах ужасно шумно – они просто набиты студентами, которые что-то орут, катят по полу свои чемоданы и тащат в руках комнатные растения. Пока я прорываюсь к информационному стенду, ищу номер своей комнаты и блуждаю в лабиринте коридоров, сердце чуть не выпрыгивает из груди.

Я смотрю на часы. Еще только одиннадцать утра, а мои таблетки от тревожности можно пить только во время еды, но я все равно их заглатываю. Потом делаю дыхательные упражнения, которым меня научила психолог в Скоттсборо.

Почти все здания университета построены из старого добротного камня. Но моя комната находится в новом крыле, представляющем собой нагромождение шлакоблоков и зелено-коричневого линолеума. Воздух напитан ароматом лапши быстрого приготовления, смешанным с запахом мясного рулета из столовой. Шестнадцатую комнату я нахожу, только пройдя через тяжелую пожарную дверь, которая громко захлопывается за моей спиной, а затем поднявшись по крутой лестнице и дойдя до конца длинного коридора. Это безумие, но коридор как будто сужается, а стены стремятся встретиться в одной точке. Я дергаю ручку комнаты – она болтается и громыхает, а в самой двери красуется вмятина, как будто кто-то пытался выбить ее ногой.

Я вхожу и вздрагиваю, потому что тут уже кто-то есть. На кровати у окна лежит парень и подбрасывает теннисный мячик. Он наблюдает, как я с пыхтением затаскиваю чемодан в комнату. Окна выходят на задний двор кухонь. Сквозь них проходит серый тусклый свет. Здесь запах лапши становится практически невыносимым.

– Я Уайлдер, – представляюсь я.

– Даг, – отзывается он. Розовощекий, плотный. Наверное, спортсмен. Футболист, может быть. – Паршивая комната, да?

– Ой, да нормальная, – отвечаю, подозревая какой-то подвох.

– Они сюда селят студентов на полной стипендии, – критично произносит Даг и со всей силы швыряет мяч в стену. Тук. У него песчаного цвета волосы, похожие на проволоку. Может, они нас по внешности группируют? – думаю я. Самые странные ребята живут в одной комнате. – Кто-то пытался дверь стальным носком пробить, видал?

– Мы, стипендиаты, суровые ребята.

Даг смотрит на меня с неподвижным лицом. Но потом у него вырывается короткий смешок.

– Ладно, ты забавный.

– Спасибо.

– Может, мы уживемся. Люблю забавных чуваков.

Я упираю кулаки в бока, изображаю гримасу Граучо Маркса[8] и отбиваю тихую чечетку. Мне даже жаль нас с Дагом, которых веселит моя идиотская шутка.

Этой ночью я лежу в постели – со двора сильно тянет травой – и слушаю, как сотрудники кухни смеются и расслабляются после смены. Я думаю про себя: Ну, Скоттсборо я пережил. Теперь всего лишь нужно перетерпеть четыре года здесь. Я получу диплом и буду свободен.

Интересно, насколько взрослым надо стать, чтобы перестать отсчитывать минуты и года. Когда начнется настоящая жизнь? И что бы я с ней сделал – с этой свободой жить?

Со мной все хуже, чем я ожидал. Это происходит буквально сразу – прямо на следующий день, посреди первого занятия. Сначала все нормально. Я плохо поговорил с мамой после завтрака – у нее маниакальная стадия, – но все равно с нетерпением жду начала курса по готической архитектуре. Мне хочется изучить что-нибудь осязаемое и материальное – например, здания. А не истории или сюжеты.

Я нахожу аудиторию, прохожу и сажусь. Я взял все нужные книги по предмету. То, что мне удалось так хорошо с этим справиться, кажется огромной победой, так что, наверное, я чересчур расслабляюсь.

У профессора что-то на галстуке – похоже на овсянку, и в воздухе стоит тяжелый запах кофе и несвежего дыхания. Но он хороший преподаватель. Мы говорим о готике, архитектуре и прочих возвышенных вещах. Все это очень интересно. Он опускает поверх доски экран.

Он включает прожектор, но даже в этот момент я еще ничего не понимаю и не волнуюсь. Все в порядке, – самодовольно думаю я.

Первый толчок страха я ощущаю, когда преподаватель подходит к выключателю и в комнате становится темно. Но нет, это же просто видеоматериалы, никаких проблем. Я глубоко вдыхаю. Девушка рядом со мной кидает на меня беглый взгляд и отодвигается на пару дюймов.

На экране появляется изображение. Искусно вырезанная каменная арка, а за ней – солнечный свет. Арочный проход сияет, как освещенный дверной проем или как вход в пещеру.

Это последнее, что я помню. Тьма накрывает меня, как теплое одеяло, как ночь, внезапно опустившаяся на море.

Первое, что я вижу, когда прихожу в себя, – его лицо. Мы сидим на скамейке на улице, дует прохладный ветер и ласково светит солнце. Откуда-то сзади доносится шум бегущей реки.

Он не смотрит на меня, а, нахмурившись, глядит в книгу. Лицо кажется знакомым, но пока я не могу понять почему. Взъерошенные волосы цвета осенних буковых листьев, каштановые локоны… Большие и темные глаза. Интересное сочетание, – рассеянно думаю я, и, видимо, слово «интересный» запускает в голове какую-то цепочку ассоциаций, потому что теперь вспоминаю, где видел этого парня раньше.

– Это снова ты, – говорю я. – Ты вчера был на лестнице у общежития.

– Точно, – отвечает он. – Привет. Ты вернулся. – Парень внимательно ко мне приглядывается. – Ты же вернулся? То есть на самом деле?

– Да.

Он еще секунду смотрит мне в глаза.

– Ладно. Потому что до этого ты как заведенный повторял, что все в порядке, хотя это было очевидно не так.

Я не хочу ничего знать, но, конечно, должен спросить:

– Что случилось? Что я сделал?

– Ты встал и вышел из класса. У тебя был какой-то растерянный вид, так что я решил пойти за тобой.

– О, – с облегчением вздыхаю я. – Все не так плохо. Иногда я начинаю… – я прочищаю горло. Оно высохло и болит, как будто я долго кричал. – Иногда от стресса у меня случаются провалы в памяти.

Парень продолжает не отрываясь смотреть на меня.

– Наверное, страшно.

– Неудобно, – говорю я и начинаю подниматься со скамейки. – Лучше я пойду.

– Э-э-й, – протягивает он руку, одновременно поддерживая и останавливая меня. – Подожди. Занятие уже закончилось. На самом деле довольно давно.

– Когда?

– Где-то час назад.

– И ты сидел со мной все это время?

– Ну да.

– Не стоило, я бы справился.

Меня трясет от мысли, что ему меня жалко.

– Я понял, какую мысль хотел донести тот парень, – произносит он. – Готические арки. Очень готические. Арки. Невероятно арочные. Высиживать дальше не было смысла.

– Ну, это очень мило с твоей стороны.

– Я подумал, лучше за тобой присмотреть. И сказал профессору, что мы знакомы. Старые школьные приятели.

– Изобретательно.

– Я такой. Ты можешь идти? Тебя нужно отвести в медицинский центр.

– Пожалуйста, нет.

От одной мысли про крышу, стены и замкнутые пространства у меня снова учащается сердцебиение.

– Я сейчас не в состоянии находиться в помещении. Просто… не могу. Не заставляй меня объяснять.

Он кивает и просто возвращается к своей книге, и это потрясающе. Его присутствие не напрягает. Большинство людей просто неспособно удержать свои мысли и эмоции при себе, даже когда молчат и пытаются тебя не раздражать. Мне даже кажется, что в таких случаях особенно. Но у него не так.

Я достаю из джинсов коробочку с таблетками и принимаю дневную, хотя еще рано. Немного поразмыслив, принимаю еще одну.

– Я Скай, – представляется он. – Ну, на самом деле нет. Меня зовут Пирс, но в колледже я решил начать с чистого листа.

– Меня зовут Уайлдер.

– Как Торнтон Уайлдер[9].

– Да.

– Как ответственный гражданин, я считаю своим долгом передать тебя в руки квалифицированного специалиста.

– Я просто хочу посидеть на улице, – умоляю я. – Пожалуйста.

Скай оценивающе на меня смотрит.

– Ладно, – наконец вздыхает он. – Но тогда поиграем в игру. Мой отец придумал ее, чтобы выяснять, пьяный я или нет, когда я поздно приходил домой. Если справишься, можем пойти к реке и пока что забыть о больничке. Но если облажаешься, то мы без вопросов и нытья пойдем к врачу, хорошо?

Я задумываюсь.

– Что за игра?

– Я называю слово, а тебе нужно поменять одну букву, чтобы получилось другое. Ты можешь их заменять, двигать, убирать, добавлять. Но меняешь только одну! Ладно?

– Ладно.

Скай задумывается.

– Показывать. Ну, и тебе надо…

– Доказывать, – перебиваю я.

– Отлично, быстро учишься! Хм-м-м. Круг!

Я улыбаюсь.

– Друг.

– А, ну да, умно. Но я могу долго продолжать, – Скай улыбается в ответ. – Град. Ты не против пройтись?

Не против.

Река оказывается ледяной, темной и быстрой. Голые деревья с парой оставшихся алых листьев кажутся зловещими призраками. Осень в этом году пришла рано. На ветвях, как караульные, сидят вороны – абсолютно черные на фоне ослепительно-голубого неба. Их как будто бы слишком много. Почему их так много? И почему они такие неподвижные и тихие? Я ежусь.

Скай снимает свою куртку и протягивает мне.

– Тебе нужно согреться, ты в шоке, – говорит он уверенным тоном.

Я думаю возразить, но в итоге просто поворачиваюсь спиной и вставляю руки в рукава, потому что он прав – мне холодно. Куртка твидовая, дорогая. Ткань хранит его запах: бергамота и лимона, как у ароматизированной чашки горячего чая. Типа Эрл Грея.

– Уайлдер… – произносит Скай. – Необычное имя. Где-то я его недавно слышал.

У меня замирает сердце. Я пожимаю плечами.

– Понятия не имею.

Наши с Харпер имена попали в газеты. Мать была в бешенстве, но ничего нельзя было поделать, потому что мне уже исполнилось шестнадцать. Очень надеюсь, что Скай не вспомнит, где встречал это имя.

– Наверное, мы встречались в прошлой жизни, – хмыкает Скай. – Или это был сон.

– Стон, – машинально говорю я.

– Слон. А ты быстро схватываешь, Уайлдер. Мы должны поселиться вместе.

– Ты меня совсем не знаешь. К тому же у меня уже есть сосед.

– Он тебе нравится?

– Не особо.

– Мой ест сэндвичи с яичным салатом в постели. Это ужасно, и я в любом случае хочу от него избавиться. Так что решено.

Тут черные крылья взмывают над голыми деревьями, и неподвижные караульные превращаются в каркающее рваное облако. Одно черное перо подхватывает вихрь, и оно, качаясь, планирует в холодном послеполуденном воздухе.

Я подпрыгиваю.

– Что их напугало?

– Кошка? Лиса? Или вообще ничего, – расслабленно отвечает Скай. – Просто глупые старые вороны решили добавить немного драматизма.

Огромная черная масса поднимается над нашими головами, увлекая за собой поток теплого воздуха и распугивая по пути птиц поменьше.

– Эй, погоди, это не ворона, – замечает Скай.

– Ворон, – шепчу я.

– Ворох, – в его голосе я слышу улыбку. – За тобой должен кто-то приглядывать. Уверен, тебе нельзя принимать те две таблетки вместе.

Я понимаю, что он просто шутит, и вообще довольно странно парню слышать такое от другого парня, но мысль о том, чтобы кто-нибудь за мной приглядел, крайне соблазнительна в своей убедительности.

Но мне нельзя зависеть от других. Мать стала зависеть от отца, и вот чем это кончилось.

– Не думаю, что мы можем меняться соседями, – холодно заявляю я. – Уже слишком поздно.

Я быстро ухожу, не оглядываясь.

Мой сосед Даг разговаривает по таксофону в конце коридора. Я узнаю его широкую спину и жесткие помятые волосы.

– Он тоже странно выглядит, – говорит он при моем приближении. – Глаза как у жука. Жуткий.

Я вспыхиваю и быстро пробегаю мимо, пока он не увидел.

Ночью мне снова снится тот же сон.

Все начинается с того, что я плаваю в море. Потом чувствую, что меня дергают за ногу. Я не боюсь: это мы с Харпер так играем. Она ныряет и дергает меня за ногу, а потом уплывает, прежде чем я успеваю ее поймать. Что-то типа подводных салок. Во сне я не знаю, откуда мы приплыли и что там делаем. Земли нигде не видно – только темно-синяя вода, расстилающаяся на все четыре стороны. Ни лодок. Никого.

Меня снова дергают за щиколотку, и я ныряю, чтобы успеть схватить Харпер.

Но я ошибся. Харпер там нет. При этом я вижу, что не один. Меня дергают за цепь, прикованную к моей щиколотке. Она уходит в глубину. Я опускаюсь вслед за ней, легко вдыхая стеклянную глубь.

Первая бочка выплывает из ниоткуда – слишком быстро, чтобы я успел увернуться. Это, конечно, Ребекка – ее светлые одуванчиковые волосы красиво переливаются и парят в мутной воде.

Я двигаюсь дальше вдоль цепи – это неизбежно, это логика сна. Женщина номер пять. С абсолютно голым черепом. У нее совершенно не было волос, когда ее нашли. Никто до сих пор не может понять почему. Есть вариант, что их, возможно, сожгли.

Задыхаясь и напрягая каждый мускул, я пытаюсь уплыть, но стоит немного отдалиться, как меня подхватывает течение и прибивает обратно к этой жуткой гирлянде из бочек, зависшей посреди моря и страшным силуэтом вырисовывающейся на солнце. Тут, конечно же, девять бочек, а не восемь, которые они нашли. В последней лежит Харпер. Ее кожа сползла с плоти. И плавает рядом с ней, как смятое платье. Харпер расперчаталась.

Я просыпаюсь от собственного крика.

– Какого черта? – бормочет мой сосед Даг.

– Извини… Плохой сон.

– Ну что за фигня, – ругается он, взбивая кулаком подушку. – Это уже третий раз за неделю, чувак. Что за фигня.

Девчонки из соседней комнаты чем-то стучат в стену – видимо, туфлей. Я им тоже порядком надоел. Они из Франции – приехали на практику в американский колледж. Не думаю, что они ожидали так часто просыпаться от диких ночных воплей в первую же неделю пребывания в Соединенных Штатах.

Нащупываю бумагу с ручкой, которые всегда держу рядом с кроватью. Достаю из тайника свою папку с газетными вырезками. Выхожу со всем этим в коридор. В этом здании коридоры всегда ободряюще залиты светом: днем и ночью.

Перелистываю заметки, внимательно их просматривая. Наконец нахожу все, что нужно, и открываю блокнот на новой странице. Трясущимися руками начинаю составлять список.

Ребекка Бун любила полудрагоценные камни. Бирюза, лазурит, жемчуг.

У женщины номер два на пальце была бледная полоска – вероятно, от обручального кольца.

У Луизы Родригес было пятеро детей.

Элейн Бишоп была очень низкая. У нее были розовые волосы.

У женщины номер пять стоял протез в бедре, но она делала операцию в Мексике, так что идентифицировать ее не получилось.

Карла Йап недавно удалила небольшую татуировку с бедра. Раньше там было написано «адам».

У Марианны Смит были необычайно белые и здоровые зубы без пломб.

Кристи Бэрам управляла рыбным магазином в Кастине. Ее любимым городом был Париж, хотя она никогда там не была.

Женщину номер девять так и не нашли, хотя полагают, что она умерла первой. Ее бочку унесло в море.

Я постоянно заглядываю в статьи, когда пишу, чтобы ни в чем не ошибиться.

Постепенно, пока я продвигаюсь дальше по списку, мое дыхание успокаивается, руки перестают трястись. Это единственный способ не позволить сну поглотить меня полностью: я пригвождаю себя к реальности фактами. Ими я снова согреваю этих людей. Маму выводила из себя моя привычка собирать газетные вырезки со статьями про каждую из жертв и хранить их. А я все коплю их – и отношусь к каждой как к драгоценному алмазу. Мне это необходимо: каждый новый факт о женщинах из бочек – как тонкая нить, связывающая меня со здравым разумом.

Закончив, убираю все вырезки обратно в папку. Мне нравится эта папка – на ней картина с Афродитой, выходящей из волн. Все статьи я убираю в специальные пластиковые конвертики, но даже так они выцветают от частого использования. Пойду завтра в библиотеку и поищу в отделе микрофильмов свежие статьи. Наверняка у меня чего-то нет, каких-нибудь личных подробностей. Новая информация все еще появляется, хотя теперь ее надо собирать по крупицам. Ребекку Бун и Кристи Бэрам они опознали практически сразу, а вот насчет Карлы Йап выяснили всего пару месяцев назад.

Я волнуюсь за женщину номер девять. Она все так же одиноко лежит на морском дне, и столько лет никто не может сделать ее реальной? Я представляю, как себя чувствует каждая семья, чья мать, дочь, жена или сестра когда-то пропала недалеко от Кастина. Они могут никогда не узнать, лежит ли она там, в глубине, крепко свернувшись в своей бочке.

Нат мне никогда не снится.

На следующий день я возвращаюсь с занятий усталый как черт. Я так и не заснул прошлой ночью, а просто лежал и наблюдал, как серый рассвет заглядывает в окно, пока бледное солнце поднимается из-за кухонь. Я хочу просто плюхнуться в постель и никогда больше не подниматься. Решаю прогулять завтрашнее занятие по истории искусства. Потом возьму у кого-нибудь конспекты.

Вещи Дага куда-то делись. У подножия кровати стоит квадратный саквояж. Вместо брутального черно-белого одеяла Дага в клеточку на постели лежит яркое шерстяное покрывало. Сразу видно, дорогое. На тумбочке лежит открытый экземпляр «В поисках утраченного времени»[10]. На нем – зеленая перьевая ручка с золотым кончиком. Я замечаю, что страницы, словно татуировками, покрыты изумрудно-зелеными заметками и подчеркиваниями. Я приглядываюсь внимательнее.

– Привет, сосед, – появляется кто-то в дверном проеме. Это Скай.

– Какого черта? Где Даг?

– Я же сказал, что разберусь. Это было несложно. Даг, если честно, уже сыт тобой по горло. Его было несложно уговорить. Тем более мне досталась довольно неплохая комната с видом на двор. Поэтому он был только рад махнуться. Даже после того, как я рассказал ему про яичные сэндвичи.

– Ты не имел права этого делать, не спросив меня!

– Мне просто показалось, что мы оба не очень довольны нашими соседями…

– Это дико – переезжать к кому-то без спроса.

– Я подумал, ты будешь рад…

– Рад, что ты отдал свою роскошную комнату с видом на двор, чтобы переехать сюда, к кухням?

– Ну…

– Еще раз, как тебя там зовут? Скай? Наверное, это все для тебя в новинку? Такой прикол? Немножко насладишься жизнью в трущобах в компании студентов на стипендии, а когда надоест, просто подкупишь Дага, чтобы он отдал тебе комнату обратно? Будешь чувствовать себя эдаким бунтарем и расскажешь друзьям про свои увлекательные приключения с бедными студентами и их помятыми дверями и, может быть, даже заявишь, что просто не видишь никакой разницы между расами и классами. Это не я богат, а мои родители. – Внезапная ярость воспламеняется в той части моей души, о которой я даже не подозревал.

– Я не такой, – говорит он.

Я подхожу к нему вплотную и смотрю прямо в лицо.

– Ты именно такой. Я тебя знаю. Я ходил в школу с сотнями таких. И я не собираюсь провести четыре года в колледже под твоим великодушным покровительством.

– Извини. Ты прав. Мне не стоило… извини, – Скай открывает саквояж и кидает покрывало обратно. – Я поговорю с Дагом. Я уйду завтра же с утра. – В его больших темных глазах написана боль.

– Хорошо, – чеканю ледяным тоном.

Вода глубокая и темная. Я отплевываюсь, рот забит холодными водорослями, а по лицу ползают маленькие улитки. Моя гниющая рука тянется к кольцу света – крышке бочки. Я в ловушке, меня заливает водой, и я кричу. Я пытаюсь вырваться из бочки, которая держит меня, и с моего тела сползает кожа.

– Э-э-й, – слышу чей-то голос. Теплая рука обнимает меня в ледяной воде. Я снова кричу, хватаю ртом воздух и просыпаюсь.

Я в своей комнате, дрожащий и мокрый от пота. Пот пропитал все вокруг. Скай, бледный от ужаса, крепко держит меня.

– Отстань от меня! – кричу я. – Отстань!!! – У меня саднит горло. Как долго я орал? Скай встает с моей кровати. Я сажусь и начинаю возиться с прикроватной тумбочкой, но пальцы не слушаются. Я не могу ее открыть.

Скай протягивает руку и открывает ящик.

– Что тебе нужно? – спрашивает он.

Я показываю на таблетки в пластиковой баночке. Он откручивает крышку и вытряхивает одну. У меня все еще трясутся руки, так что он просто кладет ее мне в рот и придерживает стакан. Я колочу зубами по стеклянному краю.

– Мне надо… мне надо… – я тыкаю в сторону блокнота и папки с Афродитой. Понятия не имею, как все это объяснить Скаю, но, к счастью, он не спрашивает.

Он кладет папку на кровать и открывает ее.

– Я тебя оставлю.

– Не уходи, – прошу я. – Пожалуйста.

– Ладно. – Скай возвращается в свою постель, берет «В поисках утраченного времени» и начинает читать, не выпуская из рук зеленое перо и периодически делая заметки на полях. Он выглядит сосредоточенным, как будто совсем не обращает на меня внимания.

Ребекка Бун любила полудрагоценные камни. Бирюза, лазурит, жемчуг…

Наконец я успокаиваюсь – во всяком случае, максимально близок к этому состоянию за последние дни.

– Что это? – спрашивает он. – Вырезки?

– Ничего такого, – отвечаю я. – Просто провожу исследование для проекта. – А потом с мрачной обреченностью говорю: – Можешь выключить свет.

– Как насчет того, чтобы его оставить? Мне еще нужно немного почитать.

– Ладно, как скажешь. – По телу прокатывается волна облегчения. – Слушай, по поводу сегодняшнего…

– Ты был прав. Целиком и полностью.

Скай не спит. Я прислушиваюсь к его тихому дыханию. Оно ровное и глубокое. В сочетании со скрипом пера это звучит как…

– Конюшня в ночи, – сонно бормочу я.

– М-м? – тихо переспрашивает он.

Но я уже проваливаюсь в сон.

Я просыпаюсь от звука будильника. Лежу и удивленно моргаю. Я столько не спал уже много дней.

Скай тихо причесывается перед зеркалом. Его растрепанные локоны моментально принимают прежнюю форму.

– Увидимся вечером, дружище, – бросаю я и переворачиваюсь на бок.

– Увидимся, – говорит он после небольшой паузы.

Так Скай остается.

Следующим утром мне приходит конверт от мамы. Внутри оказываются двадцать-тридцать аккуратно вырезанных фотографий с цветами. Она сидит на довольно мощных препаратах, но ей дают безопасные ножницы.

Хоть письма и нет, я понимаю, что она хочет сказать.

У таксофона в конце коридора никого нет, и сам коридор в кои-то веки пустой. Я аккуратно поднимаю трубку, но слышу только громкий писк. Замечаю, что рычажок не изменил своего положения, поэтому телефон думает, что трубка до сих пор на месте. Кто-то приклеил его на розовую жвачку. Морщась, я подцепляю жвачку карандашом и пытаюсь отодрать тягучие сопли от телефона.

Она напоминает мне о теплом зефире у меня в волосах: горячий огонь, яркие, как сигнал тревоги, волосы. Я помню: она сказала, что больше туда не вернется, но я ведь могу попробовать, правда? Мне просто хочется услышать ее голос.

У меня все еще записан в адресной книге домашний телефон Харпер – того самого белого дома в бухте на холме. Я нервничаю, и пальцы деревенеют. Я несколько раз неправильно набираю номер. Но в конце концов у меня получается.

После первых десяти гудков я все еще верю, что кто-то действительно может взять трубку. Но никто не берет. Гудки все продолжаются, но никто не отвечает. Даже после сорока гудков я не могу повесить трубку. Я не знал, чего ожидал. Представляю, как звон прокатывается по пустым комнатам. Какая иллюстрация одиночества – телефон, звонящий в пустом доме.

Мы нарушили наше обещание, все трое: Нат, Харпер и я. Мы никогда больше не встретимся все вместе в Свистящей бухте.

Я кладу трубку на место и начинаю делать дыхательные упражнения. На этот раз они не помогают. Никто не предупреждал меня, что тоска может быть так похожа на боль.

Я дожидаюсь, пока буду готов, а потом делаю глубокий вдох и снова поднимаю трубку, чтобы позвонить маме.

На вершине Сморщенного Холма есть пустой остов дерева, около которого мы со Скаем обычно встречаемся после занятий. Отсюда видно южные склоны Аппалачей, голубеющие на фоне серого неба.

– Почему ты решил пойти сюда? – спрашиваю я. – Ты, наверное, мог поступить куда угодно.

Он не отвечает, но я вижу, как нехарактерная для него краска смущения заливает лицо от самой шеи.

– Я хочу стать писателем, когда получу диплом бакалавра. Стать магистром искусств. Говорят, шансы увеличиваются, если отучиться здесь. Особенно если специализируешься на английской литературе. Это мой план.

В колледже действительно есть писательская магистратура. Иногда оттуда даже выпускаются настоящие романисты и драматурги. Но там все очень высоколобо и элитно. Мы с ними почти не пересекаемся, хотя иногда видим студентов-писателей, бродящих по кампусу. Они всегда выглядят усталыми, нервными и немытыми.

– О-о…

Я удивлен. Скай никогда не выглядел особенно заинтересованным на семинарах по английской литературе. Он больше любит буквальность. И он до сих пор читает «В поисках утраченного времени», хотя прошло уже три месяца. Может, ему сильно нравится, – думаю я. – Может, он перечитывает.

– Иногда я пишу рассказы, – продолжает Скай. – Хотел бы писать книги. – Его лицо практически багровеет. Он подставляет лицо по-ноябрьски бодрящему ветру. Я тоже отворачиваюсь, чтобы его не смущать. У нас с ним хорошо получается уважать личное пространство.

– Записывая, мы очищаем вещи. Этот мир слишком груб. Нам нужно что-то получше. Нам нужны книги. – Скай водит носком по сухой траве. – Только я не знаю, стоит ли их писать мне.

– Уверен, ты хорошо пишешь, – доброжелательно говорю я.

Он качает головой:

– Нет. Плохо. Когда касаюсь бумаги ручкой, у меня такое чувство… будто я могу удержать в голове только одно слово зараз. Нету никакой… они ни во что не складываются. Ох, господи, я настолько беспомощен, что даже не могу описать собственную беспомощность! Неважно. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Кажется, ты наткнулся на то, что нельзя купить за деньги, богатенький мальчик.

– Вот козел, – со смехом говорит он и начинает меня душить.

Обычно глаза Ская всегда полуприкрыты. Он демонстративно зевает. Говорит и двигается очень тихо и медленно. Но сейчас он действительно кажется усталым, и его лошадиный нос еще больше выдается на осунувшемся лице. Я знаю, что он мало спит из-за меня.

– Привет, Скай, – обращаются к нему проходящие мимо девушки. – Как выходные?

– Привет, – отвечает он. Я заметил, что все тут как будто давно знают Ская. С ним здороваются как со старым другом.

Когда мы возвращаемся в нашу комнату, я начинаю собирать рюкзак.

– Куда это ты? – спрашивает он.

– Этой ночью можешь поспать в одиночестве.

– Ты не обязан это делать…

– Я бужу тебя почти каждую ночь. Я потом засыпаю, а ты нет. Это нечестно. Ты пропускаешь занятия, – я вздыхаю. – Может, ты сможешь писать, если немного отдохнешь.

– Уайлдер, все в по… – но его фраза прерывается очередным широким зевком. – Но куда ты пойдешь?

– Это не твоя проблема. Может, я останусь у кого-нибудь на ночь.

– И кто же эта счастливица? – с улыбкой спрашивает Скай.

– Сладких снов, – говорю я и закрываю за собой дверь в ответ на его протесты.

У меня нет никакого конкретного плана, так что я сижу в библиотеке до закрытия, а потом иду в кинотеатр в городе. Беру билет на час ночи, на «Последний сеанс». Я смотрю фильм и время от времени одобрительно киваю. Тут темно, и в зале только я, но люди на экране как будто составляют мне компанию, так что получается ненадолго уснуть.

После окончания фильма я возвращаюсь в кампус. Из центрального двора я вижу, что в нескольких окнах ярко горит свет. Одно из них открывается прямо на моих глазах, и оттуда вырывается взрыв смеха. В темноте светит алый огонек сигареты. Женский силуэт машет длинным хвостом, холодный воздух наполняется оглушительными рифами «Перл Джем», а потом кто-то шепчет «т-с-с-с». Сигарета описывает дугу и падает, как красная звезда на темном небосводе, и окно резко захлопывается, обрывая смех и снова оставляя меня в одиночестве посреди ночи.

Я представляю, как стучусь к ним в дверь. Похоже на вечеринку.

Но я не постучусь, я знаю.

Темные головы беззвучно двигаются за стеклом, как в немом театре теней. Пару минут я просто гляжу на них. Я как будто обретаю какую-то власть, вот так наблюдая за ними. Наверное, именно это чувствовал и он. Человек с кинжалом.

Я давно заметил за столовой небольшой сарай с хлипким замком, так что иду прямо к нему и пытаюсь сбить замок камнем. Задерживаю дыхание после каждого удара, но ночь остается тихой, вокруг никого нет.

Я залезаю в усыпанное стружками помещение. Из темноты выплывают лес и деревья, нарисованные на кулисах. Видимо, театральное отделение хранит тут свой реквизит. Присаживаюсь на пыльный золотой трон, обитый бордовым плюшем. Хлопья золотой краски нежно льнут к моей одежде, оседают на волосах. Стрелки на часах медленно ползут по циферблату.

Я проскальзываю в комнату где-то в шесть утра.

Скай читает в кровати перевернутую вверх ногами книгу. На нем полосатая пижама. У него красное лицо и мокрые волосы. Он что, душ принимал? Кажется, Скай не удивлен моему приходу – наверное, слышал грохот тяжелой пожарной двери под лестницей.

– Привет, Уайлдер, – говорит он, переворачивая «В поисках утраченного времени».

– Ты спал?

– Спал, но тут было странно одному. Я скучал, дружище, – быстро добавляет он.

Я забираюсь в кровать и моментально засыпаю – если честно, даже просыпаю свое первое занятие по экономике. Проснувшись, я в панике вскакиваю. Подушка покрыта опилками и хлопьями краски, осыпавшимися с моих волос.

Я покупаю новый замок для сарая и оставляю ключ себе. По крайней мере, теперь у меня будет теплое место, куда можно уходить по ночам.

На первый взгляд дверь сарая выглядит нетронутой. Но если кто-нибудь попытается открыть ее старым ключом, тогда, конечно, возникнут проблемы. Хотя думаю, все будет нормально: в этом семестре ставят «В ожидании Годо»[11]. Режиссер решил, что героями будут американские пехотинцы, дислоцированные во Вьетнаме. Так что особых декораций там не потребуется: только синий задник и немного песка.

И мне с лета не удавалось высыпаться лучше, так что, думаю, одна-две ночи в неделю – небольшая плата.

Я не могу нигде найти ручку, так что на автомате открываю прикроватную тумбочку Ская. Из темноты на меня смотрят два блестящих глаза – я вздрагиваю, и мое сердце замирает.

Это маленькая куколка, сделанная из чего-то темного и жесткого. Шерсть? Конский волос? Нет, тоньше. Глаза как будто сделаны из кости; я присматриваюсь и вижу, что это два маленьких человеческих зуба. Я беру ее в руки. Она тяжелее, чем кажется.

– Что ты делаешь? – я вижу бледного Ская, который смотрит на меня выпученными глазами. Я кладу куклу обратно в ящик и вытираю потные руки о брюки. Мне стыдно, как будто я вторгся в его личную жизнь.

– Я не хотел… я искал ручку.

Скай натянуто улыбается, лезет в карман и протягивает шариковую ручку.

– Что это? – спрашиваю я. – Что за кукла?

Сначала мне кажется, что он не ответит. Но потом Скай говорит.

– Она магическая. Помогает уничтожать врагов. – Я не могу удержаться от смеха, когда он произносит эту фразу своим нежным голосом. Но потом вижу его лицо.

– Но что это, Скай?

Он тяжело опускается на кровать.

– Когда я был маленьким, со мной кое-что случилось. Я этого не помню, но родители испугались до смерти. Мама клянется, что это меня изменило. Что после этого я стал другим. Знаешь, мои родители очень верующие люди. Так что в нашем доме ни для чего необычного места не было. Поэтому в тринадцать родители отправили меня в одно место. В лагерь. Там меня должны были перевоспитать, – Скай вздрагивает. – Это называлось исправительная терапия. Типа «ой, у вас тут сломано, нужно исправить».

Я слышал о подобных местах. В «Нью-Йоркере» об этом была статья.

– И что они… с тобой делали?

– Они… нет, неважно. История не об этом. Была зима, и мы тогда спали в маленьких деревянных домиках – я и остальные мальчики. Было ужасно холодно. По утрам нас пускали в бытовки, где спали вожатые, чтобы мы наводили там порядок – заправляли постель и всякое такое. Они обогревались, поэтому мы пытались заправлять каждую постель как можно дольше, чтобы хотя бы пальцы успеть отогреть. Помню, как я тогда думал: если жизнь может быть такой жалкой, тяжелой и печальной, значит, должна быть и противоположная сторона. Какая-то сила. Может быть, магия. И тогда я решил, когда вырасту, научиться этой магии и наказать их всех. Я начал собирать волосы с подушек вожатых и сплетать их вместе. На самом деле за три месяца люди теряют очень много волос, – с этими словами Скай берет в руки куклу. – И тогда я сделал это. Зубы мои – у меня выпали молочные, и я их сохранил. – Он аккуратно убирает куклу обратно в ящик. Даже когда он задвигает его, я все еще чувствую взгляд двух зубных глаз. – Не знаю, зачем я ее храню. Просто утешение для одинокого несчастного ребенка.

– У меня была знакомая, которая пользовалась похожей магией, – задумчиво произношу я. – Или говорила, что пользуется. Но она ей никогда не помогала. – Я представляю себе куклу: ее зубные глаза, жуткое тело из волос. – А тебе помогла?

– Пока нет. Ладно, пошли отсюда. – К Скаю вернулось его обычное выражение беззаботного детского восторга. – Пошли в лес! Мне кажется, сегодня пойдет снег. – На секунду он замолкает. – Может, в каком-то смысле они оказали мне услугу. Это место заставило меня понять, кто я такой. И, клянусь, больше я никому не позволю со мной так обращаться. – Он сжимает мое плечо. – Шизанутые – самые свободные. Правильно?

Мы поднимаемся на Сморщенный Холм, и там действительно идет снег, оседая блестящими звездами на его волосы и ресницы. Через секунду они исчезают, согретые его теплом.

В темноте светится огонек, а волны взмывают вверх, облизывая стены пещеры. Ко мне из бочки тянется рука Харпер.

Нет, – молю я, – пожалуйста.

Все хорошо, Уайлдер, – отвечает Харпер. – Тут нестрашно. Мы все теперь расперчатались.

Я отворачиваюсь к ослепительному свету. Пахнет опилками и краской. Я не в пещере, а в сарае, и кто-то светит фонариком мне в лицо. За ним я вижу только черную фигуру.

– Какого черта? – спрашивает мужской голос. Все-таки охранник заметил новый замок.

Я вскакиваю на ноги и пробираюсь через какие-то обшарпанные оборонительные сооружения. Фигура бросается за мной, и лучик фонарика безумно пляшет на стенах. Специально на этот случай я заранее расчистил себе путь среди старых фасадов особняков, картонных лесов и небоскребов из фанеры. Мне все здесь хорошо знакомо, и я относительно легко могу ориентироваться в темноте. В отличие, видимо, от охранника. Я слышу треск костей и деревяшек, а потом крик боли. Кидаюсь ему за спину, пролетаю мимо египетских пирамид и вырываюсь в ночь.

Слышу грохот декораций, пока бегу по центральному двору, а потом поворачиваю к кухням и своему корпусу. Я ненадолго затихаю в кустах, которые не видно со двора, и пытаюсь перевести дух. Я корчусь от кашля и истерического смеха, пытаясь вести себя потише. Мне не терпится рассказать обо всем Скаю – он оценит эту историю.

Внезапно тяжелая пожарная дверь распахивается. Оттуда выходит человек, который только что спустился с лестницы, ведущей к шестнадцатой комнате. У него добродушное лицо и седые усы. Мне становится не по себе. Я знаю его. Я сразу его узнал. А наверху только одна комната.

Почему отец Ская здесь? И почему он выходит из здания посреди ночи?

Волосы Ская каштановым гребнем торчат на голове; он похож на испуганного ребенка.

– У него проблемы с законом. Он был вроде как… плохим отцом. Мать не хочет, чтобы мы с ним виделись. Когда она узнала, что он подвозил меня сюда в начале года, то добилась судебного запрета. Ему нельзя ко мне приближаться. Его отправят обратно в тюрьму, если узнают, что он был здесь. Но я же не могу не видеться с отцом! Даже если он не очень хороший…

– Но, Скай, вы можете встречаться где угодно…

– Ты же не скажешь никому, правда? Поклянись, что не скажешь. – У него ужасно печальное выражение лица. Хоть я и понимаю, что Скай врет про отца, я ничего не говорю. История совершенно невнятная. Но я чувствую облегчение, что он настолько не способен на вранье. Мы уважаем друг друга.

– Мне снился сон, – присаживаюсь я на кровати.

Скай садится рядом.

– Опять?

– Опять.

Скай молчит, и я чувствую, что он что-то обдумывает. А потом говорит:

– Уайлдер, ты не хочешь рассказать, что случилось?

– Не могу.

– Вчера ты услышал мою историю. Теперь твоя очередь. Это поможет. Я гарантирую.

– Ладно.

Я тяжело вздыхаю и иду за своей папкой с Афродитой. В самом конце есть специальный файлик. Я аккуратно достаю оттуда несколько страниц текста. Я периодически работал над ним в свободное время между занятиями.

– Знаешь… – начинаю я. – Когда-то я тоже немного писал. В основном рассказы. Но перестал после…

Гирлянда из бочек. Протянутая рука.

Я делаю глубокий вдох.

– После того как в прошлом году со мной кое-что произошло. От этого у меня капитально поехала крыша. Тогда все и началось. Сны и так далее. Но недавно у меня возникла мысль написать обо всем случившемся. После того, что ты мне сказал на днях. Что, записывая, мы очищаем вещи. Я решил попробовать. Так что это не совсем художественное произведение, скорее… ну, сейчас увидишь что. Держи.

Скай с удивленным видом берет у меня листы и читает заголовок:

– «Человек с кинжалом из Свистящей бухты. Мемуары Уайлдера Харлоу».

Он читает. Я молча листаю книгу, стараясь не смотреть на него. Я думаю выйти из комнаты, но так, наверное, станет только хуже. Теперь я уже ничего не могу сделать, ситуация вышла из-под контроля.

Я чувствую, когда Скай приближается к концу; история будто постепенно проникает в него, пока он читает, и заполняет целиком.

Когда я поворачиваюсь, он, конечно же, на последней странице. Он медленно кладет ее сверху стопки. Скай опускает голову – я не вижу его лица.

– Поэтому я такой странный, – прерываю молчание. В приступе откровенности я прибавляю: – На самом деле я всегда был странным. Но сейчас гораздо более странный. И не в хорошем смысле.

– Я слышал твое имя раньше. Я вспомнил. Ты был одним из тех ребят.

– Да.

– А это зачем? – спрашивает он, показывая на газетные вырезки.

– Это все, что я смог о них найти. О женщинах.

– Ты всегда их перечитываешь после кошмаров.

– Это помогает. Не знаю почему. Они как будто становятся реальными. Помогают мне вспомнить, что они были простыми людьми. А не кошмарами.

– Боже, Уайлдер! – Скай поднимает голову, и я вижу, как у него жутко перекосился рот и он вытирает нос тыльной стороной ладони. Он по-настоящему рыдает, и его лицо страшно исказилось от слез.

– Все нормально, – в ужасе лопочу я. – Скай, пожалуйста, успокойся.

Я обнимаю его за плечи, и он хватает меня обеими руками, как ребенок.

– Мне так жаль, – шепчет он. – Что со всеми ними случились эти ужасные вещи. И с тобой. – Мы сидим так несколько минут. Я чувствую, как бьется его сердце. Уверен, он тоже чувствует мое.

Скай отрывается от меня и хватает за шею. Он смотрит прямо мне в глаза, наши лица в нескольких сантиметрах друг от друга; на меня как будто светит луч солнца. Я чувствую минеральный запах слез на его лице.

– Когда я это читал, я будто был тобой, – произносит он. Я ерзаю и пытаюсь спрятаться от прожекторов его глаз, но он сильной рукой удерживает меня на месте. – Это правда – то, в чем ты хотел признаться тогда в пещере? Когда Харпер и Нат подшутили над тобой?

– Не знаю.

– Мне кажется, да, – тихо говорит Скай.

И тут я смотрю ему в лицо и расслабляюсь. Отдаюсь на волю судьбе. Сейчас Скай точно слышит мое сердцебиение: оно оглушает, и пульс серией взрывов отдается в ушах. Я знаю, каково это будет, – смутно думаю я. Но что «это»?

Скай удерживает мой взгляд на несколько бесконечных ударов сердца. А потом хлопает меня по руке.

– Спасибо, что показал мне это, Уайлдер. Тебе нужно продолжать писать.

Он встает и идет к своей кровати. Я завороженно наблюдаю, как он залезает под одеяло и тянется к выключателю. Места, где Скай касался меня, остыли – его пальцы оставили холодные отпечатки на моей плоти.

– Уайлдер?

До меня доходит, что Скай хочет меня о чем-то спросить, и я встряхиваюсь.

– Да… Что?

– Ты не против сегодня поспать без света?

Я киваю.

Раздается щелчок, и мы погружаемся во тьму.

– Никогда, – шепчу я в темноте и жду. – Скай? Никогда.

– Не сейчас, – бормочет Скай.

– Ладно, тогда я сам. Никогда. Иногда. Гадина.

– М-м-м, – мычит Скай и переворачивается на бок. – Заткнись, ладно?

После этого он замолкает. Я не могу понять, спит он или нет.

Я не сплю еще долго – смотрю в темноту, снова и снова перематывая в голове разыгравшуюся сцену. Я чувствую легкое шелестящее дуновение страха. Или чего-то другого.

Луна. Лужа. Ужас.

Я тоже как будто стал им.

Следующий день у меня забит. Я отстаю по учебе, и мне нужно наверстывать. При ярком свете дня все случившееся смущает еще сильнее, и я даже не знаю, что чувствовать. Я сижу в библиотеке допоздна – а точнее, до полуночи, когда там выключают свет и меня выгоняют. Я не могу признаться себе, что избегаю Ская и рассчитываю прийти уже после того, как он заснет.

Когда я возвращаюсь в общежитие, его там нет. На моей кровати лежит лист бумаги. Это копия некролога Кристи Бэрам из маленькой местной газетки. Я никогда его раньше не видел. Его написал тот, кто очень ее любил, это видно. Он действительно возвращает ее к жизни – из некролога я узнаю, что ее любимыми цветами были подсолнухи, а еще что она была очень близка со своими сестрами. Я помню ее: как все говорили о ее невероятной доброте и насколько живой она выглядела в тот день, когда Элтон Пеллетье поднял ее платок и положил себе в карман. Но даже этот эпизод как будто помогает, связывает все мои воспоминания воедино, а не оставляет разрозненными фрагментами, как кучку полароидов.

Я с облегчением прижимаю статью к груди. А потом аккуратно складываю ее в новый файлик и подшиваю в папку к остальным.

Скай так и не приходит, и я засыпаю. Просыпаюсь от щелчка открывающейся двери. Он проскальзывает внутрь. Похоже, уже очень поздно. Он тоже меня избегает?

Я слышу, как Скай тихо раздевается в темноте. Я хочу сказать что-нибудь про статью, поблагодарить его, но не могу подобрать слов. Он залезает в кровать, но не засыпает, это я знаю точно. Так что мы просто лежим и слушаем дыхание друг друга.

* * *

Я дрожу от холода в очереди в администрацию, которая начала прием заявлений на дополнительное размещение. Я пришел рано, но не первым. Французские девушки, например, уже здесь. А еще другие студенты по обмену и пара застенчивых ребят, которых я никогда раньше не видел. Все, кто не может поехать домой на праздники. Или не хочет. Снег грязными сугробами лежит у каменных стен. Мы переминаемся с ноги на ногу и прячем руки в карманы, чтобы согреться.

– Думаю, тебе нужно встретиться с ним, – говорит Скай.

Я поднимаю глаза. Мы не виделись со Скаем последние пару недель. Сначала был День благодарения, и я уехал в свою пустую нью-йоркскую квартиру. Все праздники я провел за просмотром парада по телевизору и поеданием магазинных сэндвичей. Скай поехал к матери в Коннектикут.

Вернувшись в колледж, мы в основном старались не пересекаться и особо не разговаривать. К моему удивлению, это оказалось достаточно просто. Наверное, так себя ведет большинство соседей по общежитию. Но мне одиноко. Я понял, насколько за этот короткий срок привык на него рассчитывать.

– О чем ты?

Он нетерпеливо смотрит на очередь, а потом хватает меня за локоть и пытается из нее вытянуть.

– Скай, – я не двигаюсь с места, – я занял очередь и не хочу ее пропустить, когда они откроются.

Скай похлопывает по плечу француженку, которая стоит передо мной.

– Пардон, – мило произносит он. – Est-ce-que vous pouvez garder sa place en ligne? Pour un instant, seulement? – Он улыбается.

Девушка улыбается в ответ.

– Ок. – Акцент у нее очаровательный. На секунду мне кажется, что я влюбился. Но когда она смотрит на меня, теплота в груди улетучивается. Понимаю. Я стоил ей многих часов сна.

Скай тащит меня через двор к ступенькам восточного входа, а потом по коридору в столовую. Тут пусто, завтрак кончился час назад.

– В общем, я какое-то время думал и решил, что ты должен встретиться с ним в тюрьме.

– С кем? – Хотя я знаю с кем.

– С Элтоном.

– Зачем? – я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

– Спросить, зачем он это сделал. И кем был Нат на самом деле. Чтобы увидеть его.

– И зачем ему это мне рассказывать?

– Может, он и не расскажет. Но это твой единственный шанс. И так ты, по крайней мере, будешь знать, что пытался. Сможешь закончить начатые мемуары. Найти достойное завершение. Завершение – это же не всегда плохо. После завершения можно двигаться дальше.

– Но я даже не знаю… Как вообще люди связываются с заключенными? В какой он тюрьме?

– Я не знаю, Уайлдер. Должен быть способ это выяснить. Но я точно знаю, что дальше так продолжаться не может. То, как ты живешь, – это не жизнь.

Этим вечером он в новостях. Мы смотрим телевизор в пыльной комнате отдыха. Скай упорно не позволяет добраться до пульта парню, который хочет переключить на чемпионат по пулу.

– Приятель, – говорит Скай, – просто дай нам несколько минут, ладно?

Парень недовольно хмыкает, но потом смягчается и миролюбиво вскидывает руки, мол – ну что тут поделаешь? Я заметил, что Скай оказывает на людей подобный эффект.

Когда я снова смотрю на экран, он глядит прямо на меня. Элтон Пеллетье. Меня словно водой окатили – он выглядит точь-в-точь как раньше. Добрый и спокойный. Я не знал, чего ожидал. Наверное, что его внутренний облик как-то отразится на внешнем.

«Скорбящая мать Кристи Бэрам долгое время просила Пеллетье встретиться с ней, раскрыть личность оставшихся жертв и рассказать о местонахождении других возможных тел. Пеллетье согласился встретиться, но сегодня изменил свое решение и отозвал разрешение на посещение. Миссис Бэрам покинула тюрьму совершенно подавленной. А Элтон Пеллетье продолжает хранить молчание».

После этого они снова показывают фото с ареста. Пеллетье смотрит на меня. Глазами, которые по-прежнему излучают тепло.

– Ему скучно, – бормочет Скай. Не думаю, что он разговаривает со мной. – Скучно. Поэтому он передумал с ней встречаться.

– Но если ему скучно, почему бы не встретиться с матерью?

– Он хочет заставить ее почувствовать свою власть, – объясняет Скай, поглощенный своими размышлениями. Его глаза горят и неотрывно смотрят на экран. – Он дает ей надежду, подводит к страшному решению встретиться с ним, а потом прогоняет в последнюю минуту. Представляет, как она будет умолять. – Он резко поворачивается ко мне. – Мне кажется, игра стоит свеч. Думаю, тебе нужно ему написать.

Кто-то опять прилепил жвачку на таксофон, и я смиренно достаю из кармана карандаш, чтобы отодрать ее. Наконец, услышав в телефоне гудки, достаю из бумажника карточку. Я не вспоминал о ней до этого дня. Края такие же ровные и острые, как и в тот день, когда она дала ее мне. Если б я вспомнил о карточке, я бы, наверное, давно ее выкинул. У меня был период, когда я выбрасывал все, что напоминало о тех временах, включая все мои записи и дневники. Я боялся, что будет сложно снова извлечь те воспоминания из головы, но они хлынули из меня бурным потоком, стоило только открыть эту дверь (лом, открывающий крышку бочки; лицо дайвера; блевотина, качающаяся на волнах).

Надо мной нависает Скай.

– Готов?

Он кладет руку мне на плечо. Это первое его прикосновение с той ночи, и даже сейчас, в этот безумный момент, у меня возникает то же самое чувство – как будто все переворачивается внутри. Похоже на страх, – говорю себе. – Похоже.

Может, ее перевели или повысили, – думаю я. – Может, она в отпуске.

– Алло? – голос офицера Харден совершенно не изменился. Я слышу, как она что-то отпивает из кружки, и представляю, как та дымится у нее в руке. Она кажется искренне обрадованной услышать мой голос.

– Ну привет, Уайлдер!

С болезненной ясностью в голове вспыхивают воспоминания, как мое имя впервые произнесли с таким акцентом. Этим голосом. Это кажется уже слишком, и я изо всех сил заставляю себя сфокусироваться, чтобы сформулировать, чего от нее хочу.

– Это плохая идея, – заключает она. – Ты же понимаешь, да?

– А… разве нет программы, которая организовывает подобные встречи? Как это называется… Примирение? – Скай бесшумно проговаривает название процедуры, и я повторяю за ним в трубку: – Контакт между потерпевшим и правонарушителем.

– Это не для тебя. Это для родственников жертв.

– Нет какого-то другого варианта?

Офицер вздыхает:

– Ты можешь написать ему. Он получает много писем. Может, прочтет – может, нет. Может, ответит – может, нет. Может, разрешит тебе посещение – может, нет.

– Ладно. И куда мне писать?

– Я не собираюсь помогать тебе с этим, Уайлдер, – неожиданно решительно заявляет офицер. – Если хочешь запрыгнуть в этот поезд – вперед. Вся информация доступна. Но, мне кажется, не стоит. Я помогала обыскивать дом после его ареста. Я видела, что там было. Такого рода вещи пробирают до самого нутра.

– Хорошо, офицер. Я понял.

– Теперь можешь называть меня сержант.

– Рад за вас. Вы это заслужили. – Ни с того ни с сего я спрашиваю: – А как вас зовут?

– Вау, – рассмеявшись, говорит она. – Ладно. Карен.

– Какое… милое имя.

– Мы оба знаем, что это не так. Слушай. Я тут не стою на месте, перехожу в отдел убийств. Так что я теперь здесь ненадолго, – Карен замолкает. – Это дело из меня всю душу вынуло. Мне нужно сменить обстановку.

– И куда вы едете?

– На запад. В Вашингтон. Там тоже довольно холодно, мне нравится.

– Я бы тоже хотел что-нибудь поменять… Но не могу оставить все позади.

– Ты же еще пацан. Так что будь пацаном.

– Для этого слишком поздно.

– Надеюсь, что нет. Удачи тебе, Уайлдер, – говорит она и отключается. Я тихонько опускаю трубку на рычажок, будто это спящий зверек.

– Она не поможет.

– Это было круто, – Скай снова крепко сжимает мое плечо.

– Утро, – отвечаю я.

– Рот, – тихо произносит он. – Не волнуйся, мы справимся и без нее. Я все устрою, обещаю, тебе это пойдет на пользу.

Скай выясняет название тюрьмы, заполняет форму с запросом на посещение, пишет письмо. Все стремительно раскручивается совершенно помимо моей воли, но я отпускаю ситуацию, потому что Скай прав. Я на самом деле не живу, и уже давно – с тех самых пор, как все случилось. А я хочу снова стать живым.

Он дает мне почитать письмо, но я не хочу особо вникать в него, так что просто пробегаю глазами и ставлю подпись. Скай его отправляет.

* * *

Я каждый день проверяю почту после завтрака, но пока ничего. Истина. У меня появилась слабая, блеклая надежда на то, что она откроется. Но идут недели. Ответа нет, и ничего не происходит. Я осознаю, что рассчитывал на ответ: на какое-то разрешение. Мне слишком поздно быть просто пацаном.

Как и каждый вечер, мы со Скаем встречаемся в столовой. Темнота давит на меня, словно могильная плита; сейчас то время года, когда прямо чувствуешь, как зима тянется к тебе своими ледяными пальцами. Я голоден, но есть не хочу – всю столовку заполняет запах мясного рулета. Сегодня мы проснулись от этого запаха, поднимающегося от кухонь. Когда нюхаешь свой ужин целый день, начинаешь невольно испытывать к нему отвращение. Но Ская это, кажется, не беспокоит. Еда тут простая – чили, макароны с сыром, мясо в горшочке по воскресеньям. Большинство студентов это, как я вижу, устраивает. Богатые любят детскую еду. Однажды я записал эту мысль.

Скай самозабвенно кромсает свой мясной рулет. Он разваливается на части, и от этого зрелища меня тошнит. Рядом с тарелкой лежит его книга, зеленая ручка тоже на месте. Как будто бы на том же самом, что и вчера. Как и каждый вечер, он спрашивает:

– Были сегодня письма?

Я понимаю, что он просто хочет помочь, но во мне загорается недобрый огонь.

– Нет, не было. Может, хватит уже спрашивать?

– Извини, – говорит Скай и возвращается к «Поискам утраченного времени». Он подчеркивает предложение яркими зелеными чернилами. Рядом с ним лежит еще одна раскрытая книга, и это почему-то раздражает. Я приподнимаю ее. Биография Пруста.

– Что это? – Красное пламя жжет меня изнутри.

– Просто параллельно читаю кое-какую вспомогательную литературу, – весело отзывается Скай. – Я тут думал про автофикшн. Ну, знаешь, такие беллетризованные мемуары, гибрид романа и автобиографии. Типа этого, – он показывает на «В поисках утраченного времени».

– И с чего ты об этом задумался? – спрашиваю я. Пламя наполняет меня сверху донизу, горячо пульсируя внутри.

– Из-за тебя! – удивленно отвечает он. – Ты должен написать о том, что случилось.

– Не говори мне, что делать.

– Кто-то ведь должен.

Я беру «В поисках утраченного времени». Обложка совершенно идиотская – какая-то претенциозная абстрактная чушь. Скай пометил некоторые страницы маленькими клейкими бумажками и зелеными пометками. Их так много, что чернила, наверное, всю книгу пропитали. Обжигающая ярость переполняет меня, она выплескивается через край.

– Ты когда-нибудь дочитаешь эту книгу? – повышаю я голос. Да я просто ору. Люди вокруг оборачиваются. Я даже не заметил, как поднялся, но уже стою на ногах и нависаю над Скаем, который испуганно смотрит на меня. – Я вижу, как ты постоянно ее читаешь, но не продвигаешься ни на миллиметр. Это любого с ума сведет! Постоянно делать пометки и читать эту книгу – никто ее полностью не прочел, ты в курсе? – это не способ стать писателем. А знаешь, как им стать? Писать! Почему бы тебе не сосредоточиться на этом, вместо того чтобы постоянно задавать мне один и тот же идиотский вопрос?! – У меня сжимаются кулаки. – Ты находишь любые оправдания ничего не делать, лишь бы не облажаться…

Скай поднимается на ноги.

– Понятно, – говорит он, а потом берет книгу и уходит. А я остаюсь один посреди столовой. Все взгляды направлены на меня, и я в ужасе. Я оттолкнул единственного человека, который действительно хотел помочь мне.

* * *

Когда я возвращаюсь в нашу комнату, он пишет. Не в книжке Пруста, а в блокноте. Белые листочки испещрены зелеными строчками.

– Видишь? – говорит он. – Пользуюсь твоим советом.

– Прости меня, пожалуйста. Сам не понимаю, зачем это сделал. – Но даже я знаю, что иногда ты просто кричишь на самого себя.

– Все нормально, Уайлдер. Меня тошнило от этой книги. Я продолжал читать, потому что считал, что должен. Что это сможет как-то тебе помочь.

– Я понимаю. Правда, прости, – снова говорю я и замолкаю. – Думаю, меня так переклинило из-за ожидания ответа. Знаешь, я же начал во все это верить.

– Нужно найти другой способ вернуть тебе твою жизнь. – Он улыбается. – Я могу пока прерваться, если тебе надо поспать.

– Нет. Мне нравится звук. – Это правда, он очень успокаивающий. Я засыпаю под скрип перьевой ручки.

Я надеялся, что Элтон Пеллетье подарит мне покой. Наверное, думал, что, если история получит свое завершение, я наконец-то смогу быть свободен.

Впрочем, дело не только в том, чтобы оставить все позади. На самом деле я правда втянулся – в сам процесс описания того, что случилось тем летом. Это снова вернуло историю к жизни. И она рвется наружу. Мне нужно завершение не только для себя, но и для моей книги. Но это не должен быть deus ex machina[12] в виде драматичной финальной встречи с убийцей.

– Ты давно не виделся с отцом, – замечаю я.

Скай поднимает глаза.

– Что?

– С отцом. Он в последнее время не приходил. Что… мама узнала? Все нормально?

– Он заболел, – коротко отвечает Скай. – И мы немного поссорились.

– А, жаль это слышать.

– Ничего. Мы снова помиримся, как всегда.

* * *

Я под снегопадом шагаю по Сморщенному Холму к пустому дереву. Облокотившись на него, Скай внимательно рассматривает что-то у себя в руках. Его волосы превратились в каштановый хаос. На нем даже нет пальто.

– Ты тут околел, наверное, – говорю я.

– Что? – Когда он поворачивается ко мне, я вижу, что вокруг одного глаза у него расплылся темно-сливовый круг. Под носом – засохшая кровь; на холоде она приобрела бордовый оттенок.

– Господи. Кто это сделал? Скай, ты в порядке?

Он нетерпеливо отмахивается:

– Я серьезно повздорил с отцом.

– Я думал, ты с ним не видишься…

– Я соврал.

Эти слова ранят неожиданно жестоко. Я делаю глубокий вдох.

– Ты же больше никогда с ним не увидишься? – дрожащим голосом спрашиваю я. – Обещаешь?

– Ладно, хорошо, но…

– Я серьезно, Скай, – меня трясет от злости. – Если кто-то делает с тобой такое, тебе больше никогда не…

– Уайлдер, заткнись хоть на секундочку. – Скай достает что-то из кармана и передает мне. На конверте тюремная марка. – Смотри. Он ответил.

– Ты читаешь мою почту?

– Случайно попало в мою.

Я бессмысленно кручу конверт в руках:

– Ты его прочел?

– Да.

– Я не могу, Скай.

– Ты должен, Уайлдер. В мире хватает секретов. Плохие семьи, плохие отцы. Давай прольем немного света на правду.

Мое сердце наливается свинцом. Я не хочу открывать это письмо. Как только я его открою, оно станет реальным.

На бумагу падает снег, оставляя маленькие мокрые пятнышки. Я прижимаю письмо к себе и склоняюсь над ним, чтобы защитить от воды. Снежинки тихо опускаются на спину.

У него почерк один в один как у Ната. Это самое ужасное. Я читаю его на одном дыхании.

Следующий день посещения – Рождество, пишет Элтон Пеллетье. Ну, скорее всего, потому что после Нового года его переводят в тюрьму особого режима, хотя он точно не знает когда. После этого его смогут навещать только родственники и адвокаты.

Я кладу письмо в карман и беру Ская за руку.

– Пошли, тут холодно.

В комнате максимально осторожно обрабатываю ему лицо. Когда ему больно, он морщится, но не издает ни звука, как ребенок, которому велели быть храбрым.

– Ты не можешь ехать туда один, – заявляет Скай.

– Я даже не уверен, поеду ли.

Хотя мы оба знаем, что поеду.

– Я поведу. У меня машина на парковке, хотя я никогда на ней не езжу.

Так что мы оба остаемся в кампусе. Я переживаю, что Скай пропустит Рождество – не увидит маму, не вернется в свой палладианский особняк в Коннектикуте, который я видел на фотографиях, не послушает треск поленьев в камине, не постоит под остролистом и останется без вкусной еды и рождественских гимнов.

– О да, все эти добрые старые развлечения белых христиан-англосаксов, – иронично замечает он. – Это подождет до следующего года. Лучше я буду с тобой.

Я звоню матери.

– Привет, мартышка.

– Как ты, дражайшая матушка?

Она смеется.

– Лучше и лучше с каждым днем. С нетерпением жду Рождества. Мне приготовить индейку или мясо? И я сделаю сладкую картошку с зефиром, которая тебе нравится. Такая гадость.

Сначала она говорила, что ее отпустят ко Дню благодарения, но этого не случилось. Я говорил с ее врачом: на Рождество ее тоже не выпишут.

– Представляешь, – говорит мама, – нам тут не разрешают играть в шашки! Боятся, что мы проглотим фишки. Можешь себе представить?

– Ты не играешь в шашки.

– Я знаю, – соглашается она, – но хотелось бы иметь какой-то выбор! – Из-за своих препаратов она становится очень разговорчива. Или, может, это одно из ее состояний. Мама сейчас не очень похожа на себя, но это лучше того гнетущего молчания, в которое она иногда погружается.

– Очень жду твоего прихода, мартышка. Можем придумать планы на праздники.

– Мам, – решаюсь я. – Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.

– О, конечно.

– Я думаю… Я останусь на праздники здесь. Я собираюсь встретиться с Элтоном Пеллетье.

Я слышу, как у нее захлопывается челюсть.

– Ты с ума сошел? – срывающимся голосом спрашивает она.

– Я должен это сделать, – бессильно приваливаюсь я к обшарпанной стене у таксофона. Кто-то выцарапал тут целую шеренгу вопросительных знаков – один выше другого. Последний, в самом конце справа, размером с ладонь. Еще кто-то – а может быть, тот же самый автор – нацарапал на гипсокартоне черной ручкой еще один вопросительный знак.

Я провожу по ряду вопросительных знаков пальцем. Он оставляет темный грязный след, похожий на смазанный отпечаток. Я сразу вспоминаю полицейский участок в Кастине. Может, это и есть отпечаток. Может, чернила навсегда впитались в меня, проникли под кожу, чтобы сейчас всплыть на поверхность, как (бочка из-под масла) дельфин.

– То, что случилось тем летом, разрушило нашу семью, – говорит она. – Зачем ты снова хочешь пройти через все это?

– Я должен это побороть. И мне кажется, что наша семья была разрушена задолго до того лета.

– Я знаю, в чем дело, – нервически задыхаясь, шепчет она. – Ты хочешь вместо меня встретиться с отцом, да? Выбираешь его, а не меня. Никто не выбирает меня!

– Нет! – кричу я, успев сто раз себя проклясть. Не надо было упоминать Элтона Пеллетье. Теперь мама расстроилась.

– Знаешь… я устала. Лучше отдохну. Береги себя, хорошо, мартышка?

– Мам… – сглатываю я. – Буду рад тебя видеть на следующей неделе.

– Давай мы лучше отложим этот визит, Уайлдер. Мне нужно побыть в тишине и покое, хорошо?

– Но я хочу прийти! – искренне говорю я. Но она молча кладет трубку, и опускается тишина.

Это же просто выражение – разбитое сердце? Но в этот момент я действительно чувствую, что сердце в груди рвется, как слишком туго натянутая струна.

Так я решил провести Рождество с убийцей.

Машина Ская оказалась длинной, черной, с большими фарами, похожими на распахнутые глаза. Логотип я не узнаю.

– Что это?

Скай произносит какое-то длинное французское слово.

– Мне все время страшно неловко, – говорит он. – Люди постоянно на нее пялятся, а я ужасный водитель.

Я даже не знал, что у Ская есть машина, и теперь думаю, насколько это странно: иметь нечто столь дорогое и прекрасное и даже не считать это достойным упоминания.

Скай не врал: он и правда ужасный водитель. У машины механический привод, так что каждый раз, когда он дергает за рычаг, раздается жуткий ревущий звук, а при сцеплении воняет жженой резиной.

Мы едем на север. Аппалачи исчезают позади. Нью-Йорк кажется даже более плоским и серым, чем я его помню. Мы подъезжаем к тюрьме, и вокруг разворачивается унылый зимний пейзаж. Мы как будто приближаемся к морю, и от этого чувства меня мутит.

Тюрьма представляет из себя бетонный монолит за заборами и колючей проволокой. Она настолько соответствует моему представлению о тюрьме, что я почти удивлен. Мы тормозим на просторной парковке у ворот. Огромное пространство расчерчено бесконечными белыми линиями. Стоянка почти пустая. Все сидят дома – объедаются домашней индейкой и картошкой. Я делаю глубокий вдох. Мы со Скаем смотрим друг на друга.

– Черт! – ругаюсь я, потому что больше сказать мне нечего.

– Чет, – отзывается Скай.

– Нет. – Игра успокаивает меня, как и всегда. Иногда мне хочется говорить так всегда – очень уж приятная структура.

– Вот, – он протягивает мне пачку долларовых купюр.

– Что это?

– Ты можешь воспользоваться автоматами. Мне кажется, тебе придется много всего купить. Всякие вкусняшки. Ему скучно. – Он замолкает. – Убери волосы с лица! – Скай заправляет пряди за уши. Похоже, они успели слишком отрасти. Его пальцы касаются моей холодной кожи. – Чистые волосы, не закрывающие лицо. Ты не читал памятку?

– Нет, – отвечаю я, и на меня накатывает страх. Что я делаю?! Скай смягчается.

– Все будет хорошо. Просто помни – ты всегда можешь уйти. Власть в твоих руках.

В комнате ожидания пахнет хлоркой. Местом преступления.

Чем глубже я проникаю внутрь, тем больше отдаю. Сначала, у ворот, они узнают мое имя. Потом, во время следующей проверки, у меня забирают бежевый свитер – он слишком похож на тюремную форму. И полностью у меня все изымают, когда я прохожу внутрь, к нему. Это как подготовка к жертвоприношению.

Наконец я оказываюсь посреди комнаты с высокими потолками и большими окнами. Тут как в музее. За столами сидит несколько семей. Тихо, как в церкви.

– Стол шестнадцать, – говорит кто-то. Я сажусь, куда мне показывают. Кладу руки на гладкую металлическую поверхность, как мне велят. Через прикрытое пледом материнское плечо на меня совиными глазами смотрит младенец.

И вот внезапно появляется он – скромный, невзрачный, ниже ростом, чем я помню. Кожа у него побледнела: теперь он не проводит столько времени в море.

– Здравствуйте, мистер Пеллетье, – внутри все сжимается. Но как еще я должен его называть? Он отец моего друга, старший. Но теперь он стал кем-то другим – цифрой, человеком, которого называют полным именем только по телевизору.

– Ну привет, Уайлдер.

У него все тот же голос – сухой, бесцветный. В руках он держит что-то алое, и от этого у меня сразу начинает гудеть в ушах, так что сперва я даже не могу сфокусироваться; оно красное, очень красное, и я думаю – кровь? Но это маленький квадратик красного войлока. Он нежно гладит его большим и указательным пальцами и зевает.

– Извини, не спал ночью. – Я узнаю взгляд человека, привыкшего к бессоннице, эту полную пустоту в глазах. До того как мы со Скаем начали жить вместе, я был такой же.

– Я тоже.

– Ну так как у тебя дела, сынок? – Он ведет себя расслабленно и дружелюбно, как будто мы только что пересеклись в супермаркете.

– Неплохо, спасибо.

– Наверное, уже окончил школу? В колледже?

– Да. Рядом с Филадельфией.

– Материк.

Он снова гладит кусок войлока и замечает мой взгляд.

– Мне просто нравятся ощущения, когда я его трогаю. Как это называется… текстура? Вот по ним я скучаю – по текстурам. Их тут не очень много. Бетон, цемент, пластик… А, еще жижа. Это еда. Ничего из живого мира. Ни дерева, ни воды, ни песка. Все это время я касался этих вещей, принимая их как должное. Никогда не думал, что буду так по ним скучать. Через месяц меня отправят в тюрьму особого режима. Говорят, там будут только камни снаружи и бетон внутри. И пальцы всегда будут чувствовать только эти две текстуры. А, три – еще собственную кожу.

Я наблюдаю за красной тканью в его пальцах. И думаю, чего еще могли касаться эти руки.

– Вы никогда не думали, что вас могут поймать?

– Мы можем поговорить обо всем этом позже, – мягко произносит он. Я краснею, как будто меня подловили. – Со жвачкой легче думается.

Я подскакиваю и вытаскиваю из кармана смятую пачку долларовых купюр. Они почему-то влажные. Сбоку на вендинговой машине вмятина – ее кто-то пинал. Она прикована цепью к стене. У меня так жутко трясутся руки, что я еле-еле впихиваю скомканные банкноты в щель. Они снова вылезают со злобным жужжанием. Но наконец снизу вываливается огромная пачка коричной жвачки.

– Полагаю, у тебя есть вопросы, – говорит мистер Пеллетье. Запах корицы наполняет всю комнату для свиданий, и я почему-то думаю о девчонках на школьных танцах. А потом о бочках из-под масла. Дыши, – сурово приказываю я себе. – Просто дыши. Дыми. Дым. Дом.

Элтон ждет, терпеливо наблюдая за мной, как будто понимает мои эмоции и сочувствует.

– Я хотел спросить, откуда он взялся. Нат. Кто он?

– Он мой сын, – тихо произносит Элтон.

– Его группа крови говорит об обратном.

– Просто его мать не могла позаботиться о нем. Наркотики, понимаешь? А я хотел ребенка.

– А сама… мать… Она просто отдала его вам?

– Что же ты хочешь этим сказать? – с улыбкой спрашивает Элтон. – У тебя много вопросов. И у меня много вопросов. – Его пальцы поглаживают войлок. Уже быстрее. – Спасибо, сынок. За то, что пришел меня повидать. Ты как будто вернул мне частичку его.

Я понимаю, что он имеет в виду, потому что чувствую то же самое. Он вернул мне Ната. Я знаю, что на самом деле между ними нет родства – хоть и по-прежнему вижу своего друга в седеющем золоте волос рыбака и голубизне ласковых глаз. В его смехе слышится тот же оттенок сомнения, как и у сына, – как будто он сделал что-то, а теперь стесняется. И то, как он произносит мое имя… Это так больно, но я хочу еще: столько, сколько возможно.

– Помнишь ту расщелину с пивом в скале? – спрашивает Элтон. – Нат так ею гордился, думал, это его секрет. Я опустошал ее время от времени, когда был на мели. Иногда я даже возвращал бутылки обратно – один или два раза. Так честнее. А он злился на тебя, что ты их брал?

– Да. Иногда. Это были вы?

– Ага, – говорит он, и у него такое лукавое и довольное лицо, что я прыскаю от смеха, прежде чем вспоминаю…

– Ладно. Я не хочу о нем больше говорить.

– Разумеется. Как ты держишься после всего?

– Нужно двигаться дальше. Так что я просто… это скушал.

– Скушал, – повторяет Элтон, улыбаясь. – Забавно. Именно так говорил Натаниэль.

– Думаю, он имел в виду «выкусил».

– Даже я знаю это выражение. Почему он все время говорил неправильно?

– Не знаю. – Я понимаю, что улыбаюсь. Не Элтону, а своим воспоминаниям, и все же – и это самое страшное – он тоже улыбается. Вспомни, кто это, – говорю себе. Но проблема в том, что слишком сложно связать этого стройного мужчину с добрыми глазами и то, что произошло с женщинами из бочек. Но потом я замечаю мельтешение его пальцев, беспрерывно теребящих ярко-красную ткань.

– Я только и хочу, что говорить о нем, – произносит Элтон. Его открытый магический взгляд устремляется на меня. – Это тяжело. Сидеть здесь, без моего мальчика.

– Я скучаю по нему, – говорю я, и у меня из глаз начинают бесконтрольно течь слезы. – Все так кошмарно.

– У него хорошо получалось выслушивать чужие проблемы. Вы с ним были друзьями.

– Просто… у меня столько всего творится в голове. Есть один человек… к которому я испытываю странные чувства, но не знаю, что с ними делать. И еще мне снятся сны…

– Можешь поговорить со мной. Что бы там ни было, я отец. Я могу подставить плечо.

Я чувствую его тепло, которое обволакивает меня. Я могу рассказать ему все. Все что угодно. И он поймет, потому что на самом деле он не человек, он объект. Тут тебе ничего не грозит, – говорят его глаза. Я впускаю в себя это желание раскрыться, и оно наполняет меня. Всего на секунду.

– Я никогда вам ничего не скажу, – очень тихо говорю я.

Элтон издает глубокий долгий вздох и подается вперед:

– Ну, очень жаль. Но вот я тебе кое-что скажу, Уайлдер. Я невиновен.

– Что вы…

– Это все он. Мой сын. Я пытался защитить его. Мне кажется, ты можешь это понять. Ты умный.

– Вы… Вы имеете в виду, что Нат фотографировал тех детей?

– А, да. Это тоже. Но и все ужасы с теми несчастными женщинами – тоже он.

– Это невозможно. Он был слишком мал, чтобы сделать подобное…

– Да, Нат был совсем мальчиком, всего пять лет, когда нашел ее в той пещере, – задумчиво произносит Элтон. – У него только начали выпадать молочные зубы. Первую саму туда прибило, но, думаю, именно в этот момент у него возникла идея. И Нат оставил ее на пару дней, чтобы попрактиковаться с ножом. Ты знаешь, я сделал ему тот нож. Он постоянно его умыкал. Но я разрешал. Натаниэль всегда держал багор на «Сирене». Оглушал им тюленей. Тоже практика. Он долго практиковался, прежде чем стал достаточно сильным и подготовился. Нат был терпеливым мальчиком. Первая у него была в двенадцать. Он их называл женщинами в воде. – Элтон сужает глаза, глядя на меня. Я понимаю, что это просто близорукость, но он как будто щурится на солнце. Словно солнце Мэна следует за ним повсюду, даже здесь. Я слышу слабый стук. Он по очереди стучит ногтями среднего и указательного пальцев по большому, как когда-то Нат.

– Вы лжете.

– Ты знаешь, что нет. Ты сам об этом думал. – Рыбак по-прежнему потирает пальцами кусок войлока. Ткань как будто скрипит под ними.

Я понимаю, что он сейчас делает. Он накапливает воспоминания, чтобы они поддержали его среди бетона. Я – текстура, как песок или вода. Я глубоко дышу. Вдох, выдох. Я не позволю ему овладеть мной, как он овладел Натом. Вместо этого я сам овладею Элтоном, использую его в своих мемуарах. В своей книге.

– У тебя есть особые желания, – мягко говорит он. – Особые потребности.

– Что вы имеете в виду, какие потребности? – Откуда он знает мой секрет? Меня охватывает паника. Ближе всего к признанию я был в тот день в пещере с Харпер и Натом, но даже тогда я не проронил ни слова.

– Те, о которых ты рассказал в своем письме.

Теперь я действительно не понимаю, о чем он.

Над нашими головами звучит громкий сигнал. Посетители вокруг встают со своих стульев. У нас обоих не двигается ни один мускул.

– Я напишу тебе, – говорит Элтон. – Ты расскажешь мне о своих потребностях, а я тебе о Натаниэле. Ты можешь занять его место, стать мне сыном.

– Нет, – говорю я.

– Я расскажу тебе, кем он был. Откуда он взялся.

Я понимаю, что мной манипулируют. Что это уловка. Но мысль о том, чтобы получить все ответы, непреодолимо притягивает меня.

– Нам можно обняться перед твоим уходом, – говорит Элтон. Глаза у него спокойные, но между нами повисает решающий вопрос.

Я глубоко вдыхаю и делаю шаг вперед. Его руки крепко сжимают меня.

– Приятно было увидеться, сынок, – шепчет он в ухо, и слова окутывают меня мощным густым облаком корицы. Но, кроме ароматной жвачки, Элтон не пахнет ничем – как будто у него вообще нет тела.

Из тюрьмы я выбираюсь довольно долго – приходится пройти все те же этапы, что и по пути внутрь. Охранники, которые забрали мой бежевый свитер, ничего об этом не помнят и нигде не могут его найти. В итоге я наконец-то оказываюсь на стоянке. Скай выходит из машины и идет в мою сторону, но я жестами показываю, чтобы он оставался на месте. У меня кружится голова, и я не могу сфокусироваться на движущейся цели.

Я без приключений добираюсь до машины, но потом упираюсь в нее лбом, и теплый капюшон наполняется паром от прерывистого дыхания. Скай подходит ко мне и кладет руку на спину.

– Все прошло плохо, да?

– А? Все нормально. – Тут я понимаю, что меня сейчас стошнит, и меня рвет тут же, у машины. Скай все еще стоит рядом.

– Все в порядке, – успокаивает он. – Все в порядке, Уайлдер. – Когда я наконец заканчиваю, он тихо спрашивает: – Как насчет залезть в машину, пока мы оба тут не умерли от переохлаждения?

Внутри ревет обогреватель, от кожаных сидений восхитительно пахнет, и это так прекрасно – не быть в тюрьме, – что я начинаю плакать. Скай дает мне таблетку, влажные салфетки для рта и платочки, чтобы вытереть слезы. Он серьезно подготовился.

– Он не совершал убийств, – всхлипываю я. – Нат. Наконец-то я это знаю. Может, они не отец и сын, но похожи как две капли воды!

– Не понимаю, Уайлдер, ты о чем?

– Только что Элтон сказал мне, что убийца Нат. Но он врал.

– Откуда ты знаешь?

– У Ната был один жест, когда он врал. Он постукивал ногтями большого и указательного пальцев. Элтон сейчас сделал точно так же. – Машина начинает дрожать, но потом понимаю, что это я. – Он этого не делал, Скай. Нат не убивал всех этих женщин.

Скай пораженно вздыхает.

– Это прекрасно. А фотографии детей?

– Элтон сказал, что их делал Нат, как все и думали.

– Он врал?

Повисает пауза.

– Я не знаю, – наконец отвечаю я. – Нет. Мне кажется, это действительно делал Нат. – В голове поднимается какой-то странный гул. – Спасибо, что заставил меня приехать, Скай. – Это такое облегчение. Годы сомнений падают с моих плеч, потому что я понимаю, что прав. Хотя это немного сомнительное, частичное удовлетворение: а, мой друг всего лишь фотографировал спящих детей. Всего-навсего. Ничего такого.

Скай протягивает мне свою зеленую перьевую ручку и блокнот.

– Записывай! Все. Что он говорил, как выглядел, чем там пахло. Все! Быстро, пока не забыл.

Я беру ручку, мы сидим посреди голой пустыни тюремной автостоянки под падающим снегом, и я пишу. В какой-то момент я замедляюсь и останавливаюсь посреди предложения. Ручка дрожит над бумагой, на нее падает капля чернил и оставляет идеальный изумрудный круг.

Скай смотрит на меня:

– Что такое?

– Я не могу об этом писать. Это какая-то полная шиза.

– Да не бойся ты шизы! – яростно набрасывается на меня Скай. – Прими ее! Шиза спасет тебя! Шиза сделает тебя свободным!

Я тяжело вздыхаю.

– В этом моменте он назвал меня сыном. И всего на долю секунды это было очень приятно.

Я не рассказываю Скаю о том, как чуть не признался Элтону в своих чувствах. Я не рассказываю ему об объятиях. Я приберегу все это для книги.

При выезде из Олбани внезапно начинается снег – вихри белых перьев заметают дорогу впереди. Скай едет быстрее, пытаясь перегнать бурю, но она становится только сильнее, не успеваем мы проехать и десяти миль. Мне кажется, это воля Элтона повелевает стихии преградить нам путь.

– Дальше мы так ехать не можем, – говорит Скай. – Нужно найти, где остаться на ночь.

Мы проезжаем мимо отеля с вывеской «Свободные номера». А потом еще одного.

– Вот же, – говорю я, – ты пропустил.

Но Скай упорно отказывается останавливаться.

– Это не то, – раз за разом отвечает он.

Наконец, когда дорога становится практически непроходимой, из темноты выплывает вывеска: Гостевой дом «Оак Лодж».

– Вот, – удовлетворенно произносит он. – Приехали.

Тут есть подъездная дорожка, а не просто узкая парковка. Под крышей – настоящие остроконечные фронтоны, а над дверью – кованый керосиновый фонарь. И никаких вывесок про свободные номера.

– Скай, – в панике лопочу я, – я не могу себе это позволить.

– Не волнуйся, Уайлдер, мы же празднуем! Жди здесь. Не глуши машину и молись, чтобы у них были номера. – Скай выходит и бежит внутрь. Он возвращается через пять минут. – Остался один, – говорит он с тихим триумфом. – Думаю, тебе понравится.

Абсолютно все в номере для новобрачных – густого кремового цвета. Камин украшен еловыми шишками и огоньками. Внезапно я вспоминаю, что сейчас Рождество. Теперь я понимаю, почему мы со Скаем так пролетели мимо ресепшена. Кровать – бескрайний шелковый простор. Окна украшены треугольными витражами, туалетный столик вырезан из красного дерева, в ванной – чугунная ванна с ножками (я такие только в кино видел), а на подушках – маленькие шоколадки.

– Ого, – тяну я при виде всего этого. – Я серьезно не могу себе это позволить.

– А я серьезно говорю тебе об этом не волноваться. К тому же у нас все равно нет выбора. Или ты хочешь вернуться обратно на дорогу?

Мир за окном превратился в белое торнадо.

– Вот именно, – хмыкает Скай. – Я думаю, скотч?

Он заказывает виски и стейки. Когда нам их приносят, я жду в ванной. Мне жутко неловко, ведь официант знает, что мы делим эту комнату. Ее вызывающая роскошь настраивает на вполне определенный лад. Повсюду бархат, лен и хлопок, дерево слишком блестящее, а кровать слишком мягкая – ее слишком приятно касаться, гладить, использовать. Такое великолепие (такие текстуры)!

Через дверь я слышу, как Скай шутит с официантом. Кажется, он дает ему чаевые. Я смотрю на ванну и ее маленькие ножки. И думаю о своем друге Натаниэле Пеллетье. Интересно, помнил ли он хоть немного, кем был на самом деле, видел ли сны – какие иногда снятся нам всем – о временах раннего детства? Надеюсь, что да. Теплые руки, нежно обнимающие его, колыбелька, одеяло, чувство спокойствия.

– Лучше скажи мне прямо сейчас, – начинаю я, когда мы со Скаем заканчиваем ужинать. Я готов, и более готовым уже точно не буду. – Скажи мне, что ты написал в том письме. Под которым я подписался. Элтон расспрашивал меня про мои желания. Сначала я подумал, что он имел в виду… Что ты ему написал?

– Только… о чем мы договорились. Ты читал.

– Не ври мне! – у меня сжимаются кулаки. – Что у меня за желания, Скай?

– Ладно, я добавил одну вещь перед отправкой. Одно предложение в самом конце страницы. Ничего такого.

– Что? – я стараюсь держать себя под контролем.

– Я написал, что иногда тебе самому хочется сделать нечто подобное.

– Что? – мое сердце оглушительно падает, отдаваясь в ушах.

– Ты меня слышал.

– О господи. – Комната начинает плыть у меня перед глазами, я тяжело дышу. – Ты не имел на это никакого права, Скай!

– Но это же сработало, разве нет? – Скай замерз и устал, а еще ему страшно: обычное спокойствие ему изменило. – Он бы не согласился с тобой встретиться, если б я этого не сделал. Он никого к себе не пускал. Ему нужно было что-то особенное. Какая-то связь.

Мне становится страшно, потому что я на самом деле это испытал, сидя напротив Элтона. Я почувствовал связь, и вовсе не из-за письма Ская – не только из-за него.

– Я никогда тебе этого не прощу.

– Давай за ночь обдумаем эту мысль? – утомленно предлагает он. – Это был долгий день.

– Я попрошу у них другую комнату, – холодно заявляю я. – Пойду спать в машину, что угодно, лишь бы не оставаться здесь с тобой.

– Не надо, пожалуйста, – смотрит на меня Скай. – Не надо, Уайлдер. – Он подходит, берет меня за руку и прижимает ее к своей груди, прямо к сердцу. Я чувствую его сердцебиение – как оно проходит сквозь мою ладонь, а потом и сквозь меня. – Пожалуйста, – снова повторяет он, и я понимаю: он боится остаться один.

– Ты сильно облажался.

– Я знаю.

Кончик моего мизинца касается его теплой кожи над расстегнутой на шее пуговицей. Я отталкиваю его, пихаю в грудь, пока он не оказывается на расстоянии вытянутой руки. Не сильно – мне просто хочется почувствовать его мышцы и кости под кожей. Сначала Скай отшатывается и выставляет руки вперед, но потом выпрямляется. Он подходит ближе и ближе. Он выше, но не сильно. Наши глаза почти на одном уровне.

Скай поднимает руку и снимает мои очки, потом аккуратно кладет их на стол. Теперь я вижу только размытые пятна его щек, кусок рыжей щетины, где он не прошелся бритвой, белую кожу. Его ключицы образуют элегантный треугольник.

– Ты так уставился на меня, – говорит он.

– Почему бы мне не смотреть на тебя. – Господи, что за тупость. Я вспыхиваю.

– Как и мне на тебя.

– Не будь козлом.

– Нет, правда. Твои глаза… Никогда не видел таких больших глаз.

– Почему в тот раз твой отец выходил из комнаты ночью? Почему он избил тебя?

Помолчав, Скай отвечает:

– Все сложно. Что ты хочешь от меня услышать, Уайлдер?

– Ответ.

– У тебя есть все нужные ответы, Уайлдер. Вот здесь. – Он тычет в меня теплыми пальцами.

– Это, по-твоему, Элтон имел в виду под желаниями?

Мое сердце, все мое существо звенит. Но я упрям.

– Ненавижу, когда мне врут.

– Все сложно, – снова говорит Скай. – Пожалуйста, давай не будем об этом. Давай останемся только мы с тобой. Сделаем вид, что остального мира просто не существует – он умер, взорвался или что-то такое. – Его крепкая рука лежит у меня на шее.

Я знал, чем все закончится, когда увидел эту комнату. Может, я знал, когда согласился на эту поездку.

– Я никогда этого раньше не делал, – шепчу я.

– С кем?

– Ни с кем.

– Разберемся, – говорит Скай, и он прав.

Посреди глубокой ночи, в самый темный час, когда снег почти целиком заваливает окна, Скай запрокидывает мне голову и говорит:

– Сделай это прямо сейчас. Ты этого давно хотел. Представь, что я Нат.

Я отталкиваю его:

– Скай! Это полная дикость.

Его глаза в приглушенном свете горят темным золотом.

– Шиза сделает тебя свободным, помнишь? Не бойся, Уайлдер. Это спасет тебя от боли.

Человеческое сердце – темное и глубокое, и в нем много камер. Там прячется многое.

Я просыпаюсь, когда ночь растворяется в утре. Небо расчистилось, и серп луны освещает падающий снег. Сквозь старинные оконные рамы на лицо Ская падает свет.

Его внешность сложно описать, потому что она постоянно меняется. Скай всегда в состоянии перехода между разными эмоциями и выражениями, как будто бежит от одного и не может достичь другого. Единственный момент, когда можно действительно понять, как он выглядит, – это во сне.

С его интересным цветом волос он создает впечатление симпатичного парня, но на самом деле это не так. Его черты не гармоничны. Нос слишком большой, рот немного кривой. В отличие от большинства людей, во сне он выглядит старше. Я замечаю на его лице возрастные морщины и борозды, которые во время бодрствования скрывает природная живость. Морщины слишком глубоки для такого молодого лица.

Становится достаточно светло. Начинается рассвет и окрашивает темный мир в розовый. Я тихо достаю свою папку из сумки. Беру со стола ручку Ская и начинаю писать. Я фиксирую все. Включая то, что мы только что делали. Все станет частью книги. Писатели на самом деле монстры. Мы пожираем все, что видим.

Закончив, я укладываюсь обратно. Осторожно сверяюсь со своими мыслями и чувствами – с некоторой опаской, как будто впервые наступаю на больную ногу после гипса. Я снова жив. У меня закрываются глаза. Я и не знал, какой тяжелый груз носил в сердце, пока он не исчез.

По моим волосам блуждает рука. А потом я чувствую резкую боль.

– Ай!

Скай не спит и смотрит на меня. У него в пальцах зажат темный пучок волос.

Я хватаюсь за голову и потираю саднящее место.

– Скай, ты что… Волосы только что у меня выдрал?

Он хитро улыбается.

– Это для куклы?

– Нет. Ты мне не враг, Уайлдер. Я положу их в шкатулку и буду хранить.

– Странный ты человек. – Мы оба не можем сдержать улыбки. За окнами занимается золотисто-голубой день. Я почти чувствую запах холодного свежего воздуха.

– Уже поздно, – говорю я. – Наверное, дороги расчистили. Нам еще не пора?

Скай пожимает плечами:

– Меня нигде не ждут.

– Эм…

– Да, Уайлдер?

– Всегда со всеми так?

– Нет. На самом деле никогда. – Глаза у Ская большие и испуганные, и он тянется ко мне, хватая изо всех сил, и все вокруг плывет, и сквозь боль я слышу себя: о, похоже, у нас серьезные неприятности.

Я резко отталкиваю его.

– Погоди, что сейчас происходит?

– Ты имеешь в виду… это?

– Ну да… Между нами.

– Я не знаю, – шепчет он, и его слова согревают мне лицо. – Я не знаю, Уайлдер, замолчи. Пожалуйста, просто…

На нас льется яркий свет, он бьет как будто отовсюду, и я думаю: вот оно, наконец, и я… Но я не заканчиваю мысль.

Любовь.

Когда мы возвращаемся обратно в колледж, Скай останавливается у главного входа.

– Умираю от голода, – заявляет он. – Иди займи нам место. Встретимся в столовке. Я отгоню машину на стоянку. – Скай легко проводит пальцами по моему загривку. Его прикосновения волной отдаются по всему телу.

– Хорошо, – говорю я.

Проходит еще несколько секунд.

– Мне кажется, для этого тебе надо выйти из машины, Уайлдер.

– А, да, конечно. – Я чувствую, насколько глупая у меня на лице улыбка. Она такая широкая, что мне почти больно. – Уже иду.

Я иду в столовую и занимаю два места. Сейчас рано, почти никого нет. Кто-то сделал скромную попытку символически украсить помещение – тут и там висят рождественские венки и зеленый плющ. Думаю, он пластиковый, но все равно выглядит довольно живым и блестящим. В углу стоит искусственное деревце в огоньках и бумажных гирляндах. У меня и вправду праздничное настроение. Я ищу глазами остролист и тут же вспыхиваю. Пока я жду, в столовую забегают еще несколько студентов.

Скай долго не возвращается, и я не понимаю, что могло его задержать. Может, что-то с машиной? Типа шины? Я не очень разбираюсь в автомобилях. Время идет, а Скай все не появляется. Да ну его, сам поест, когда придет. Я хватаю тарелку и наваливаю на нее еды. Сегодня у них сладкая картошка с зефиром.

Потом позвоню маме, – думаю я. Поздравлю ее с праздниками. И папе позвоню. Все будет хорошо. Можно двигаться дальше. Мы больше не прикованы к прошлому. Мы все теперь свободны.

Зал пустеет. Еду начинают убирать, так что я быстро хватаю остатки индейки и хлеба для сэндвичей и заворачиваю их в салфетку. Скаю придется обойтись этим, потому что ничего больше я стянуть не могу. Хотя ему, кажется, все равно, что пихать себе в рот. Я вспоминаю, что случилось вчера ночью, его рот, и вокруг как будто снова становится жарко. Я чувствую себя прозрачным – словно любой, кто взглянет на меня, может увидеть мои мысли.

Кто-то хлопает меня по плечу. Пора идти, им надо убираться.

Аккуратно прижимаю сэндвичи к груди, пока иду по двору и поднимаюсь по лестнице. Пожарная дверь, закрываясь, больно бьет по голени, но мне все равно.

Дверь в нашу комнату слегка приоткрыта. Может быть, Скай заснул? Мы не особо спали прошлой ночью.

Я открываю дверь. Комнату наполняет мощный запах индейки из соседних кухонь. Сумка, которую я брал с собой в тюрьму, одиноко и неподвижно лежит посреди кровати. Его половина комнаты абсолютно пуста. Вещей нет. Я заглядываю в ящик. Куклы из волос тоже нет. Его шкаф и тумбочка выглядят обшарпанными, грязными и неряшливыми, как вся пустая мебель.

На подушке лежит сложенная записка. Я хватаю ее и разворачиваю. Пальцы с трудом цепляются за бумагу (расперчатались). Все становится скользким, как во сне.

Зелеными чернилами написана всего одна строчка:

Спасибо за все.

Меня поражает страшная мысль. Я начинаю рыться в сумке. Задыхаясь, раскидываю на кровати все содержимое. Папка со всеми моими заметками, вырезками и записями исчезла.

Я поднимаю голову. Неужели я слышал крадущийся звук на лестнице? Как будто кто-то спрятался в душевых, чтобы проскользнуть мимо двери к ступенькам? Будто кто-то ждал и наблюдал, чтобы взглянуть на меня последний раз.

Слышу, как щелкает замок пожарной двери, и несусь вниз. Когда я спускаюсь, на улице уже никого нет. Я бегу через центральный двор к стоянке. Ни Ская, ни его машины нигде не видно. В воздухе стоит слабый запах выхлопных газов.

* * *

Ярость как рваная кровавая рана в моей груди. Я не сплю, сны вернулись. Я не выключаю по ночам свет. Пустая кровать напротив зияет, как выдранный зуб.

Недели проходят, растягиваясь в месяцы. Время пусто.

Кто-то трясет меня за плечо. У профессора овсянка на галстуке. На экране слайд с гаргульей. Это курс архитектуры, готика – здесь я впервые встретил Ская. На секунду мне кажется, что я действительно провалился во времени и сейчас он снова выведет меня на улицу, усадит на скамейку и научит игре в слова. Я оглядываюсь, и моя грудь горит, словно от боли.

Меня трясут за плечо уже сильнее. Рука принадлежит женщине, в которой я смутно узнаю сотрудницу администрации.

– Не могли бы вы пойти со мной, мистер Харлоу? Вас хочет видеть директор.

– Что? Почему?

Профессор удивленно смотрит на нас, прервав свою лекцию. Все остальные тоже смотрят – студенты, эти глаза… Внезапно мне кажется, будто каждый взгляд – это иголка, впивающаяся в мою кожу.

– Ладно, – соглашаюсь я. – Идемте.

Я никогда раньше не был в кабинете директора. Стены обшиты красным деревом. Высокие окна до потолка пропускают солнечные лучи, и они играют в хрустальной люстре, отбрасывающей радужные солнечные зайчики. Кабинет гораздо больше нашей со Скаем комнаты, здесь пахнет кожей. Я на сто процентов уверен, что тут никогда не пахнет куриным супом или мясным рулетом.

Директором оказывается женщина. Ее волосы как будто вылиты из металла. Она встает из-за своего стола, который по размеру приближается к автобусу.

На секунду думаю, не влюбился ли я, ведь она кажется такой властной. Может, она сможет разобраться со всей этой неразберихой.

Встает еще кто-то. Мужчина в светлом костюме и с блестящими, гладко причесанными и идеально уложенными каштановыми волосами. Он очень похож на Ская.

– Молодой человек, – начинает он, – насколько я понимаю, вы делили комнату с моим сыном. Возможно, вы можете предложить какие-то версии по поводу того, где он может быть.

– Нет. Это не его отец. Это уловка.

– Это не уловка, – холодно говорит мужчина. – Я отец Пирса.

– Пирса? – переспрашиваю я, но потом вспоминаю, что Ская на самом деле зовут Пирс.

У меня внутри разверзается огромная черная пропасть. Я говорю директору:

– У отца Ская серые усы. Он не такой высокий. И с доб… То есть у него другие глаза. – У этого мужчины усов нет, и добрым он совсем не выглядит. Но он очень похож на Ская. Темная пропасть во мне растет и ширится. Я знал, что тот мужчина с добрыми глазами не отец Ская, с того самого дня, как увидел его выскальзывающим из нашей комнаты. Но неприятная правда всегда обдает резким пронизывающим холодом, как бы готов ты к ней ни был.

Мистер Монтегю аккуратно очищает перепелиное яйцо кончиками пальцев. После этого он приступает к стейку, который разрезает длинным блестящим ножом. Я стараюсь не смотреть. Такие ножи до сих пор иногда нервируют. Я заказываю бургер и ем его руками.

Отец Ская задает вопросы таким тоном, как будто никто и никогда не смел ему не отвечать.

– Но, может, он мертв? – почти с надеждой предполагаю я.

– На прошлой неделе Пирс воспользовался кредитной картой в Нью-Йорке.

– Может, кто-то ее украл, а его убил?

Мистер Монтегю смотрит на меня с внезапной неприязнью и качает головой.

– Пирс постоянно убегал, когда был маленький, – говорит он, протирая рот белой как снег салфеткой. – Нам приходилось запирать на ночь ящики с серебром. Он постоянно пытался его украсть. Видимо, прочел об этом в какой-нибудь книге. Что он собирался делать с обычными серебряными ложками? Заложить? Ему было шесть! Всегда хватался за какие-то невероятные идеи. Сын стал для меня разочарованием, но я люблю его. Он просто творит все, что ему вздумается. Господи, не понимаю, что происходит с этой страной, – восклицает мистер Монтегю. – Я решил: пока его одержимость писательством продолжается, я хотя бы знаю, где он. Хотелось бы мне знать это сейчас!

– Мне очень жаль, – говорю я в приливе сочувствия.

– Пирс пережил тлетворный опыт в детстве. Это его изуродовало, не побоюсь этого слова. Все эти извращения.

Я кладу бургер на тарелку. Внезапно он кажется слишком мясистым, слишком кровавым. Мое сочувствие испаряется.

– Его нездоровое увлечение убийствами развивалось вместе с усугублением его отклонений, – продолжает мистер Монтегю, вытирая кровь с подбородка. – Все эти неприглядные увлечения всегда взаимосвязаны. Помимо прочего идиотизма он сказал, что хочет, чтобы его называли Скай. Мы были Пирсами со времен Бостонского чаепития, – мужчина с вызовом смотрит на меня. – Наверное, Пирс был очень впечатлен, встретив тебя.

– Что? – Я как в мастерской стеклодува: мне жарко и словно видно насквозь.

– Он постоянно читал об этом деле – собирал материалы для своего будущего романа. Я не понимаю таких книг, – говорит мистер Монтегю, прося официанта нас рассчитать. – Я люблю биографии. Недавно вышла очень хорошая, про Трумена. Но почему Пирсу хочется писать – а кому-то читать – про те убийства в Мэне? Женщины в бочках… – Мистер Монтегю наклоняется ко мне. От него пахнет сырым мясом. – Он не переставая над ней работал, но не продвигался ни на йоту. Это одержимость. Нам не стоило рассказывать ему, что с ним там произошло. Очевидно, это был просто букет всяческих извращений.

– Что с ним произошло? – Мое дыхание учащается, и я чувствую, как в уголках глаз темнеет. – Где?

– Ты странно выглядишь, парень, – задумчиво произносит мистер Монтегю. – Внутри ты такой же странный? Я вот думаю, не ты ли сбил моего сына с пути?

Я в обморок упаду, если останусь здесь. Встаю из-за стола и вылетаю из отеля. Оказавшись на свежем воздухе, пускаюсь бежать и не останавливаюсь, пока не добегаю до ворот колледжа. Но я не захожу в них, а почему-то шагаю дальше, навстречу яркому мартовскому полудню.

Я поднимаюсь на Сморщенный Холм и иду к пустому дереву, на наше место. Мы со Скаем всегда здесь встречаемся. Или встречались. Даже спустя несколько месяцев я не могу привыкнуть думать о нем в прошедшем времени. Деревья зеленеют, на них распускаются сережки. Скоро придет весна. Я вспоминаю его руки на своем теле, и снег, залепляющий витражи, и льющийся в комнату солнечный свет. Ская никогда не существовало, вот что я должен понять. Он просто плод воображения одного богатенького мальчика.

Скай с самого начала знал, кто я. Он подтолкнул меня к тому, чтобы описать все случившееся тем летом в бухте, чтобы потом украсть. Я был материалом.

Я понимаю, что писать придется быстро. Скай тоже будет заканчивать свою книгу. И это тоже может стать частью истории. Это предательство. У меня будет свой конец.

Следующие несколько недель я пытаюсь писать – но слова как будто ускользают от меня. Последовательность событий становится нечеткой. Даже лица исчезают у меня из памяти. Почему у меня не осталось их фотографий? Харпер, Ната?

Как выяснилось, писательский блок – это не когда ты ничего не можешь написать. Это когда ты ничего не можешь почувствовать. Все мое тело, мой разум, мои волосы и ноги, даже мои ногти объяты яростью.

Писать, думаю я. Пасть.

Сморщенный Холм зеленеет. По деревьям скачут иволги. Потом они, наверное, полетят на север. Может быть, в Мэн. В те леса у моря.

Наконец, сидя в своей пустой комнате в общежитии, я пишу Элтону Пеллетье. Его не успели перевести из-за каких-то бюрократических проволочек, а мне уже нечего терять. «Расскажите мне, кем он был, – пишу я. – Нат. Мне нужно знать». Это все из-за Ская. Он копнул слишком глубоко, вскрыл все мучительные желания. А потом разграбил и бросил меня, как разрытую могилу.

Элтон отвечает короткой запиской.

«Прихади на следущей недели. Пиревод в конце июля».

Записка болезненно оживляет поблекшие было воспоминания. Не очень у них выходит с письмами – у обоих Пеллетье.

Последние деньги из стипендии я трачу на билет до Нью-Йорка. Это ближайший от тюрьмы город. Я не знаю, как буду добираться туда от станции. Возьму такси? Пойду пешком? Путь займет в два раза больше, чем в машине с… (не произноси его имя, даже не вспоминай его имя!).

В день посещения я просыпаюсь в пять утра. Я снова толком не спал. Перед выездом я, согласно инструкции, звоню с таксофона, чтобы подтвердить посещение.

– Тюрьма закрыта для посетителей, – говорит голос.

– Но я записан на сегодня, – бестолково бормочу я. – У меня есть допуск.

– Не сегодня.

– Там бунт? Я слышал, что посещения отменяют во время бунтов.

– Вы ближайший родственник?

Я закрываю глаза и слышу голос Элтона у себя в голове. Ты можешь занять его место, стать мне сыном.

– Нет, – говорю я.

– Посещения отменены, все.

Я кладу трубку на место. Мягкий кусочек розовой жвачки прилип к моему уху.

Я чувствую себя как мать Кристи Бэрам. Вспоминаю ласковую улыбку Элтона. Хорошо хоть я не успел добраться до тюрьмы прежде, чем он передумал.

Только вечером я узнаю, что Элтон Пеллетье мертв. Об этом сообщают в новостях. Элтону поручили заделывать трещины в асфальте на дворе. Во время работы он съел несколько горстей влажного цемента, а охранники даже не заметили. Когда в конце дня его отправили обратно в камеру, он запихал себе в рот простыню, чтобы не было слышно его криков, пока цемент застывал у него внутри.

Я не знаю наверняка, но мне кажется, это последнее сообщение Элтона для меня. Скушай. И я чувствую странную тоску.

Ничего страшного, – говорю я себе. – Я все еще могу ее написать.

Но я не могу. Слова на бумаге выглядят как тайнопись. Я не понимаю, где Скай, где моя папка, на что сейчас смотрит Афродита. Он забрал самую важную часть меня, когда ушел.

Маме не стало лучше, так что на лето я остаюсь в колледже и устраиваюсь работать в книжный магазин. В Пенсильвании жарко и тихо, и опустевший без студентов город кажется мне незнакомым. Я мучительно жду, когда снова начнутся занятия, появятся люди. Я брожу по выжженным солнцем дворам, как привидение. У меня были еще приступы. Стресс начинает отражаться даже на моем зрении – в левом глазу я постоянно вижу бледное размытое пятно. Мне кажется, это от напряжения.

– Мне приехать, сынок? – спрашивает по телефону голос отца.

Он неудачник и придурок, и я, конечно, ненавижу его, но мне одиноко, а он – моя семья. На меня накатывает теплая волна любви, и я уже открываю рот, чтобы сказать: да, пожалуйста, пап, приезжай.

– Мы с Эдит… ну, не очень хорошо ладим, – говорит он. – Боюсь, ничего не выйдет.

– Да пошел ты! – кричу я и вешаю трубку.

Обернутая в коричневую бумагу посылка приходит в сентябре, сразу после начала семестра. Она здоровая и еле влезает в мой почтовый ящик.

Я не хочу возвращаться в свою комнату, так что вскрываю ее прямо в коридоре.

Это напечатанная на машинке рукопись. Титульный лист гласит: «Гавань и кинжал». Скай Монтегю. Я недоверчиво фыркаю. Пролистываю рукопись дрожащими руками. В глаза тут же бросается строчка: Не думаю, что люди должны жить у моря. Оно слишком велико, чтобы его понять.

– Нет, – вслух произношу я. – Это невозможно. – Он не стал бы, не смог бы.

Между страниц вложено письмо, написанное все теми же зелеными чернилами.

Свистящая бухта, Мэн

1 сентября, 1992

Дорогой Уайлдер!

Ну вот, наконец, я что-то написал. Как ты и говорил. Не стоило пытаться заставлять тебя рассказать эту историю, ведь ты очевидно не хотел заново переживать все эти вещи.

Я пишу это письмо, глядя на садящееся солнце позднего лета в Свистящей бухте. Странно снова сюда вернуться. Я не был здесь с тех пор, как все произошло, – тут красиво, я и забыл.

Я не был честен с тобой, да и с собой. Это и моя история тоже – ты поймешь все, когда дойдешь до страницы девяносто два.

Издательство приняло книгу, ее опубликуют в следующем году. Но я хочу, чтобы ты взглянул на финальную версию, со всеми моими помарками и исправлениями. На этот раз я пытаюсь рассказать правду.

Мне нужно было исчезнуть быстро, Уайлдер, иначе бы я вообще не нашел в себе храбрости.

Живи свою жизнь. Будь шизанутым. Будь свободным. И можешь в это не верить, но…

С наилучшими пожеланиями,

Скай

Я мрачно переворачиваю заглавную страницу и начинаю читать. В рукописи полно зеленых исправлений и примечаний, зачеркиваний и целых абзацев, замазанных белым корректором. Какой нерешительный, – думаю я. Все время пытается понравиться.

Я прочитываю «Гавань и кинжал» за день. Первые пару страниц я балансирую между пропастью ужаса и теплыми волнами облегчения. Это не очень хорошо написано. Я с веселым злорадством усмехаюсь каждому громоздкому деепричастию. Но стоит мне наткнуться на строчку, взятую напрямую из моих мемуаров, и мне хочется схватить его за горло.

Сюжет слишком уж знакомый.

История рассказана задом наперед, от лица главного героя, Скандара. Скандар встречает Уайли в колледже. Они становятся друзьями. Уайли раскрывает Скандару тайну своего травмирующего прошлого, и они становятся ближе друг другу. Эта часть на самом деле довольно милая. Сначала книга напоминает роман о взрослении. Но потом история уходит в прошлое.

Забитый неудачник Уайли приезжает на каникулы в летний домик в бухту под названием Зеркальная гавань. Он знакомится с двумя местными подростками. По вечерам они сидят на маленьком пляже и едят сибаса на углях. Уайли и Нейт одновременно влюблены в Хелен. После несчастного случая в пещере Нейт получает травму. Его отца арестовывают, потому что тот оказывается серийным убийцей, известным как Спасатель (иронично), который похищал купающихся женщин, пытал и убивал их. Он складывал их тела в бочки и прятал в подводных расщелинах морских пещер.

Это не глубокие правдивые мемуары, которые хотел написать я. Это ужастик. Это чушь собачья. Это пошлость. И что хуже всего – Скай превратил Ребекку, реальную погибшую женщину, в дешевую пугалку. Она зловещая, сладострастная, в длинном красном платье. Кто вообще плавает в длинном красном платье? У нее на плече кровавая рана – на том самом месте, где ее зацепила акулья снасть, которой Спасатель ловил купальщиц. Ее призрак становится чем-то вроде сирены, завлекающей купальщиков в быстрину.

Я думаю о настоящей Ребекке, на чье фото в газете так часто любовался. Светлая, легкая, залитая солнцем, облокотившаяся на подоконник и окруженная тюльпанами.

– Извините, – шепчу ей.

Остальные персонажи показаны не лучше. Хелен была стройной, с яркой серебристой прядью в кроваво-красных волосах. В ее молодых глазах читался опыт.

Фу.

У Энтона были темные глаза цвета беззвездного неба, а волосы облепляли его голову, как пятно нефти. Он все время носит с собой багор (это ложный след).

Нейт был стройным, как струна, золотисто-коричневым, как начищенные кожаные ботинки, и его губы слегка кривились, когда он улыбался.

Скандар, наш герой, конечно же высокий и самоироничный. Копна его золотисто-каштановых волос всегда спутана.

И есть еще Уайли. У Уайли были такие маленькие глаза, что они словно терялись на лице, как у крота. Даже во сне в нем всегда сидела подавленная ярость. Ничего так не злит людей, как понимание, что они – часть декораций.

Когда я это читаю, меня трясет от злости.

Откуда-то Скай знает вещи, которые я ему никогда не рассказывал. Он пишет про кровь, которая стекала в собравшуюся в лодке воду, окрашивая ее в алый. Я об этом не упоминал и не писал – это я точно помню. Он говорит о ногах Хелен и о пушке на них, который иногда ловит солнечные лучи, словно проволока. Об этом я ему тоже не рассказывал. Он как будто свободно расхаживает среди моих воспоминаний. Разве кто-то так может? – посещает меня безумная мысль. – Забрать идею прямо из твоей головы?

Мне снова хочется убить его – но убить еще год назад, когда мы впервые встретились, чтобы никогда всего этого не чувствовать.

Я дохожу до страницы девяносто два.

Гавань и кинжал

Скай Монтегю

Страница 92

– На самом деле я мало что помню, – говорит Скандар. Когда они подходят к реке, он скидывает кеды, связывает их за шнурки и вешает на шею, заходя в бурный коричневый поток. Уайли терпеливо ждет на травянистом берегу. Он ненавидит холодную воду. – Это было много лет назад. Я был всего лишь ребенком. – Но Скандар все помнит, и Уайли знает это.

– Расскажи, – просит он.

Скандар был в восторге, потому что ему было двенадцать, а какой ребенок не будет в восторге от поездки летом на море? Дом был белый и красивый. И море прямо под ним – совсем рядом! Он точно знал, что в океане водятся акулы. Он очень любил акул.

Сперва поездку хотели отложить, потому что мама с папой все еще злились друг на друга.

Все началось с того, что Салли повела его в магазин. Салли НЕ БЫЛА его мамой. Она была няней, но делала все, что положено делать маме: покупала вкусности, играла в догонялки, проверяла, нет ли монстров под кроватью. Раз в неделю Салли позволяла ему выбрать одну игрушку. И он выбрал неправильную – очевидно, она была не для мальчиков. Но Скандару нравилась его новая кукла, у нее были блестящие волосы и веревочка на спине, за которую можно дернуть, и кукла говорила: «Я красивая!»

В тот вечер, когда они купили красивую куклу, Скандар проснулся от криков и вылез из кровати. Он пошел на голоса в гостиной, крепко прижимая к себе одеяло – он взял его с собой, чтобы чувствовать себя спокойнее. Он встал у двери и стал слушать.

– Это кукла для маленьких девочек! – кричал папа. – Салли не может его контролировать. Она не справляется. Я не хочу брать ее в поездку.

– Это просто чертова кукла, ребенок не понимал, что делает! Дети не физики-ядерщики! – кричала мама. – Я никуда не поеду без няни.

Мама злилась, потому что кто присмотрит за ребенком в этой чертовой дыре? Она, черт возьми, трудится не покладая рук, и подготовка к этому благотворительному вечеру для «Дочерей Американской революции» чуть ее не убила! Мама была очень громкой, и папа терпеть этого не мог. Обычно маме хватало повысить голос, чтобы его переубедить.

Но в этот раз папа сказал:

– Тогда мы останемся на лето здесь. – И Скандар сразу понял, что он серьезно. И дело было не только в кукле, он это знал. Дело было еще в другом – в тех потайных чувствах, которые он не должен был испытывать. Папа видел, что внутри сын неправильный и был таким с самого начала.

Скандар вернулся обратно в постель. Он как следует обдумал, что будет делать. Он хотел, чтобы мама с папой были довольны, но к морю он тоже хотел.

Так что на следующий день он пошел к папе в кабинет и сказал:

– Можно мне еще одну игрушку на этой неделе?

Папа взглянул на него из-за гор документов и холодно ответил:

– Тебе уже купили игрушку на этой неделе.

– Я ее выкинул, – сказал Скандар. – Это игрушка для малышей и девчонок. Я разбил ее на куски и выбросил в лес. Я теперь хочу фигурку супергероя. Хочу фигурку супергероя с автоматом. Салли может отвезти меня в магазин. Можно, пожалуйста?

– Хорошо, сынок, – сказал папа и похлопал Скандара по голове. И Скандар играл с фигуркой с автоматом всю неделю, особенно по вечерам, когда папа возвращался домой.

Так что они все-таки поехали в отпуск, и даже Салли. Она поселилась в маленькой комнатке возле него, и в обеих комнатах окна выходили на море. Все было прекрасно.

Скандар играл со своей фигуркой на пляже, бегал взад-вперед: пау-пау! Под конец первого дня он так устал, что чуть не уснул лицом в лазанье. Салли отвела его в постель. Он достал красивую куклу из тайника в чемодане и заснул вместе с ней, крепко ее обняв.

Он проснулся от вспышки. Молния, – подумал мальчик, но за вспышкой оказался какой-то человек. К Скандару потянулась рука и аккуратно вытащила куклу из его объятий. Он видел фигуру – монстра за светом молнии, – она показалась ему очень высокой, но сразу после этого Скандар подумал, что это может быть и ребенок, совсем как он сам. В руке что-то сверкнуло – полоска света, нож. Скандару сковало грудь ледяной хваткой страха. Он сразу понял, что это тоже был он. Его другая половина – все плохое, пытавшееся выбраться наружу. Это был Плохой Скандар, Теневой Скандар, который хотел делать плохие вещи. Нож был все ближе и ближе. Что-то коснулось его макушки. Рука.

Застывший Скандар лежал в темноте, а Плохой Скандар ласково гладил его по волосам.

Скандар закрыл глаза и закричал. Когда он снова их открыл, уже включили свет. Плохого Скандара не было, а занавески колыхались под легким бризом. В открытом окне виднелся только квадратик ночи. Мама и папа были рядом. Они оба смотрели то на лежащий на полу полароид, то на Скандара. Так много глаз. Мама подняла полароид. Там был спящий Хороший Скандар. Что-то блестело у его шеи. Она прикрыла рот рукой, и ее лицо стало белое, как сливочное масло.

– Что он с тобой сделал? – спросила она. – Что он сделал?

Кровать стала совсем мокрая. Скандару было стыдно: он не маленький, и он уже несколько лет не мочился в постель. Но хуже всего было другое. Папа куда-то смотрел, и Скандар тоже опустил глаза, проследив за его взглядом. Он зарыдал, потому что теперь папа знал, что он лжец и что Плохой Скандар существует.

Кукла лежала на том же самом месте на полу, куда ее уронил Плохой Скандар. Папа подобрал ее. «Я красивая», – сказала она писклявым голосом.

На следующий день они уехали домой и ничего не рассказали полиции.

Это было задолго до того, как Скандар понял, что с ним тогда произошло на самом деле, когда газеты начали публиковать истории про Человека с кинжалом из Зеркальной гавани.

Уайли скидывает сандалии, заходит в реку и останавливается там, где стоит Скандар. Его брюки промокают до колен, но ему, кажется, все равно.

– Извини, – произносит он.

– Иногда я его себе представляю, – говорит Скандар. – Человека с кинжалом. Но я всегда называю его Плохим Скандаром, который до сих пор где-то там, в темноте, один. Мне его жалко.

Рука Уайли опускается на спину Скандара. И мир для Скандара сужается до размеров ладони Уайли, тепло которой он ощущает сквозь тонкий хлопок.

– Это с тех пор я такой шизанутый, – говорит Скандар.

– Нет ничего плохого, чтобы быть шизанутым. Шизанутые – самые свободные.

Уайли снимает очки и убирает их в нагрудный карман. У него совсем маленькие, но очень серые глаза – как светящиеся булавочные головки. Он кладет руку Скандару на бедро, а потом забирается под майку и проводит по животу и груди. Его ладонь останавливается прямо на сердце Скандара, которое стучит как барабан. Весь мир останавливается, и они – в его неподвижном центре. Реки больше нет, ничего больше нет, кроме руки Уайли и его легкого дыхания рядом с шеей Скандара.

Уайлдер

Полароид, выпавший из страниц, летит на пол. Он сильно выцвел, но я все равно могу разобрать черты спящего ребенка со спутанными каштановыми волосами. У его горла застыл тонкий блестящий предмет. Оттенок волос, форма носа кажутся знакомыми. Густые ресницы на закрытых веках. Конечно же, это Скай. Я всегда его узнаю.

У меня екает сердце. Скай на фотографии такой маленький, его так легко обидеть. Я думаю о них обоих – о Нате и Скае – двух изувеченных детях в темной комнате. В этот момент между ними вспыхнула особая связь: еще до того, как я узнал о существовании обоих.

Но ярость вновь впивается в меня своими кривыми когтями.

– Нет, – шепчу я сквозь стиснутые зубы. – Это не дает тебе права. – Я почти падаю в обморок. Но мне нужно дочитать. Я должен узнать все.

После ареста его отца Нейт кончает с собой. Выясняется, что он пробирался по ночам в спальни детей и фотографировал их во сне. Он – Человек с кинжалом из Зеркальной гавани. В университете поведение Уайли становится все более неуравновешенным, а его одержимость Скандаром превращается в помешательство. Так что наш герой начинает подозревать правду: Уайли был Спасателем, а отец Нейта невиновен.

Уайли бежит из колледжа, а Скандар следует за ним в Зеркальную гавань, где у них происходит столкновение в той самой пещере, где обнаружили женщин в бочках. Уайли нападает на Скандара, который, защищаясь, убивает его. Призрак первой убитой женщины, Ребекки, утаскивает Уайли в глубины океана. В конце Скандар и Хелен понимают, что влюблены. История завершается.

Я стою на нетвердых ногах. Дыхание частое, перед глазами темные и светлые пятна. Мне нужен воздух. Спотыкаясь, я спускаюсь по лестнице и выхожу на улицу, где дует свежий ветер. Я слышу ворон на флигеле наверху. Тут я понимаю, что по-прежнему держу в руке полароид. Я отшвыриваю его как можно дальше. Его подхватывает ветер, и он опускается на газон перед кампусом.

Я яростно вытираю слезы рукавом. Делаю глубокий вдох.

– Да пошел ты к черту, Пирс! – громко кричу я пустому двору. Я скрючиваю пальцы, представляя, как сжимаю его глотку. – К черту тебя! К черту! – ору я. Черные птицы пестрят в небе, как конфетти.

Сразу после этого я снова подбираю полароид и стряхиваю с него росу. Я должен оставить его себе. Сохранить. Я велю себе каждый раз смотреть на него, когда злюсь. Скай считает, что это дало ему право своровать мою историю.

– Нужно было убить тебя, – говорю я вслух. – Она моя. – Или была моей. Я уже чувствую, как она ускользает от меня. Теперь нет смысла пытаться что-то написать. Скай меня опустошил.

Я четко и ясно понимаю, что должен сделать. Я найду Ская. Я вернусь в Свистящую бухту.

Перл

1993

Перл делает сэндвич с тунцом. Она планирует выпить с ним стакан молока. Простые удовольствия. Она счастлива. Лето заканчивается, и город кажется необыкновенно живым. Этот нью-йоркский день выглядит как блестящий солнечный пятак.

Она видит на определителе телефон Харпер, и ее сердце подскакивает. Прощена, – думает она. Харпер на самом деле не особо разговаривает с Перл – но сегодня как будто можно позволить поверить в чудо.

Перл слизывает с пальца тунец и отвечает.

Сначала она думает, что ошиблась, потому что голос на другом конце провода совсем не похож на Харпер. Он надтреснутый, дыхание тяжелое. Это голос призрака. Харпер плачет.

– Что такое? – спрашивает Перл. – Господи, Харпер, что случилось?

Когда Перл слышит, что он мертв, она опускается на кухонный пол.

Харпер говорит ей прямо в ухо:

– Ты это сделала.

Перл чувствует, что пол мокрый. Молоко разливается вокруг нее прохладной призрачной лужей. Порванная коробка лежит рядом. Видимо, она ее уронила. Вздрогнув, Перл понимает, что до сих пор держит в руке трубку, и аккуратно опускает ее на рычаг на стене. На другом конце больше никого нет. Харпер уже давно бросила трубку. На кухне пахнет тунцом, и ее руки пахнут так же. Почему? Перл смутно припоминает, что делала сэндвичи, когда ответила на телефон. До конца жизни от одного запаха тунца ее будет мутить.

Перл сосредотачивается на том, что он мертв. Она уже давно не испытывала такую боль – на самом деле со смерти матери. Она рассматривает этот факт с отвлеченным интересом. Хорошо бы сейчас блокнот и ручку. Это довольно увлекательно.

Проходит некоторое время, Перл вытирает лицо – интересно, она и не заметила, что плакала, – и собирает молоко с пола бумажным полотенцем.

– Если существуют подходящие дни для колдовства, – говорит она своей пустой квартире, – то сегодня.

Эта хрень не работает, ни разу не срабатывала. Перл пробовала ее со своей матерью. Она использовала ее жемчужину – ту, которую вытащила из сережки. Но ничего не вышло.

Но тогда после ее смерти прошло больше десяти лет. Наверное, время должно иметь значение? Он только что умер – свежий труп! Перл крепко задумывается, а потом смеется. Ну конечно. Она знает, где всегда сможет найти его – даже после смерти.

Перл идет в гостиную. «Гавань и кинжал» смотрит на нее с книжной полки. Обложка жутковатая. Багор в лодке, ночное небо над волнами. Кроваво-красные буквы. Почему-то удвоение в слове «кинжал»[13] неприятно напоминает два открытых глаза. Его имя разбросано по всей книге. Она может использовать ее.

Перл подходит к бару. Берет нож, которым обычно режет лимоны, и прокалывает себе палец. Это больнее, чем она ожидала, и Перл смутно припоминает какую-то теорию, что скорбь обостряет физическую боль. Она ждет, пока кровь капает в винный бокал. Она вынимает пробку из первой попавшейся бутылки и отпивает из нее. Перл перекатывает вино во рту, а потом выплевывает в бокал. У нее нет никакого плана, она действует инстинктивно, просто используя то, что есть под рукой. В такое же гипнотическое состояние она погружается, когда пишет.

Перл знает, что ей нужно теперь. Она аккуратно достает куклу из прикроватной тумбочки. Ее зубные глаза смотрят на нее безо всякого выражения. Она выдирает несколько его драгоценных волосков из локона, который специально держала отдельно. Заворачивает их в письмо. Из той же тумбочки достает жвачку. Какое-то время держит ее во рту. Она холодная и твердая и совсем не напоминает его рот.

Зайдя в ванную, Перл открывает «Гавань и кинжал». Она находит кусок про него и аккуратно подчеркивает слова кровью и вином, используя иголку. Одной строчки достаточно, решает она. Перл кладет книгу, куклу и волосы в ванну и поливает вином с кровью. Оно плотное, тягучее, ей не нравится эта смесь; в ней словно есть что-то живое, она как будто бродит и созревает. Ее копия романа – сигнальный экземпляр; это, на самом деле, печально, но магия стоит дорого. Перл достает из медальона жемчужину. Настоящая магия стоит очень много.

Она вставляет жемчужину прямо в куклу, как сердце или пупок. Потом открывает книгу, чтобы страницы быстрее занялись, и поджигает спичку. Сначала эта куча просто тоскливо дымит, так что Перл брызгает на нее растворителем, который находит под раковиной (магия такая – сама себя всем обеспечивает), и тогда куча начинает потрескивать, ярко загоревшись и пованивая. Волосы шипят, источая зловоние. Ванная наполняется дымом, и в глазах у Перл плывет. Она умиротворенно думает: вот она, настоящая магия, – так я встречусь с ним.

Как в тумане Перл слышит треск дерева и крики. Кто-то сломал дверь ее квартиры. Но пол притягивает ее, словно магнит, и она не может пошевелиться. Вокруг голоса и ноги, чьи-то добрые руки приподнимают ее, и кто-то направляет струю белой пены в горящую кучу в ванне.

– Вы с ума сошли, дамочка? – трясет и спрашивает ее кто-то, пока другой человек его не останавливает. Перл вытаскивают, и она видит, во что превратилась ее ванная: мертвая каморка с почерневшими от дыма стенами.

Ее пытаются вывести, но она сопротивляется, и ей удается высвободить руку, дотянуться до тлеющих останков, нащупать потрескавшуюся почерневшую жемчужину и спасти ее из пепла. Ее поверхность потемнела и огрубела. Она больше никогда не будет светлой и чистой. Никто из них не будет. Нет никакой магии и колдовства; он мертв – и останется мертвым навсегда.

– Я люблю тебя, – шепчет Перл. Но она уже чувствует его отсутствие в этом мире.

Уайлдер, день первый

2023

Как только я узнал, что он действительно мертв, я сразу сел на поезд. Я больше не вожу машину. Эмили долго оплакивала мое слабеющее зрение. Но на самом деле мне это даже нравится – постепенное размывание; мир, уходящий в белизну.

Скай отправился плавать на лодке. Просто ушел в море – и больше не вернулся. Все говорят, что это прямо как в одной из его историй. Как в «Гавани и кинжале».

Он умирал постепенно – сначала ушел в море и не вернулся домой. Стемнело, а он все не объявлялся. На следующий день вызвали береговую охрану, и они прочесали все побережье. Проверили больницы. На четвертый день нашли его лодку, севшую на мель. На пятый день в сетях рыболовецкого судна, к северу от места пропажи, нашли оторванный палец. На нем было кольцо Ская. И его отпечатки. Предположительно, он был мертв. Поиски прекратили.

Вечером по всем спутниковым каналам объявили: Скай Монтегю мертв. И только тогда я позволил себе поверить в это.

Затерялся в море. Романтическая смерть, он бы оценил. Я бы предпочел, чтобы Скай умер от чего-нибудь типа чесотки. Я в красках представляю себе это: вокруг бескрайнее море, синее и холодное, и оно стискивает его все крепче, затягивает все глубже в свои владения. Интересно, составляют ли теперь его останки компанию той, последней женщине из бочки. Лежат ли они на дне океана вместе.

Может, для него это действительно самое то – такая смерть.

Лодка Ская называлась «Гавань». Никак не мог отделаться от своей первой книги.

Я покупаю банку пива в автоматической вендинговой машине, когда она проезжает мимо. Полагаю, у меня на карте осталось совсем немного – но я, в конце концов, праздную.

Рукопись «Гавани и кинжала» лежит на соседнем сиденье, перевязанная резинкой и аккуратно упакованная в пищевую пленку. Сверху лежит его письмо в отдельном файлике. Каждый раз, когда поезд поворачивает, я слышу шуршание страниц, как будто книга перешептывается сама с собой.

Я сохранил ее. Разумеется, сохранил! Иногда я заставляю себя перечитывать ее, чтобы огонь в душе не угас. Эта боль. Нужно постоянно подкармливать ярость, иначе она рано или поздно умрет.

У меня в чемодане есть и печатная версия «Гавани и кинжала». Она может понадобиться для сверки. Но именно рукопись не дает мне покоя. Все эти безумные зеленые исправления, потрескавшиеся островки замазки, скрывающей первоначальные, переделанные идеи Ская. Иногда я думаю ее соскоблить, чтобы посмотреть, что там.

После «Гавани и кинжала» он писал другие книги. Мне кажется, люди их покупали только потому, что им очень сильно понравился его чертов первый роман. Он подарил Скаю ключ от всех дверей. Ему удалось всех убедить, что он писатель, хотя он всего-навсего вор. Я чувствую, как мои руки сжимаются в кулаки.

– Пошел к черту, Пирс.

Женщина в соседнем ряду испуганно на меня оборачивается, и я понимаю, что пробормотал это вслух. Луч розового света проходит через весь вагон и через женщину, окружив ее голову нимбом всех оттенков летнего заката.

Наконец-то я завершаю свое путешествие, которое начал тридцать один год назад. Я еду в Свистящую бухту, чтобы убить Ская. Конечно, тогда я этого не сделал. Мне удалось добраться лишь до Нью-Йорка, прежде чем я растерял всю храбрость. Я сошел с поезда и поехал обратно в Филадельфию. Какая-то часть меня всегда радовалась, что я так поступил. Но другая ненавидит за трусость.

С новыми поездами на магнитной подушке поездка занимает в два раза меньше, чем когда мне было семнадцать. Но маршрут тот же: поезд до Портленда, автобус до Кастина, а потом такси.

– Приятно снова повидаться, – говорит водитель, что добавляет нереальности всему происходящему. Ему не больше двадцати – наверное, принял меня за кого-то другого. Я вижу, что на маленьком экранчике на приборной панели играет сериал. Он что, с телевизором разговаривает? Наверное, очень тоскливая работа.

Я ожидал, что все будет как-то по-другому: холмы не такие зеленые, дом не такой опрятный и идеальный. Но Свистящий коттедж выглядит точь-в-точь как раньше – такой же белый, как и сидящая на нем чайка. Изменился я.

Меня высаживают из машины прямо у дороги. На этом самом месте я нашел полароид с девочкой Эбботов.

Я пытаюсь прислушаться к своим ощущениям, пока поднимаюсь по холму (это оказывается тяжелее, чем раньше, – тут разница становится заметной). Но они сообщают мне лишь то, что я вспотел и еще, может, чуть-чуть голоден. Важные моменты иногда бывают такими. Ты ждешь взрыва эмоций, но на самом деле просто хочешь вкусняшку.

Войдя на кухню, я прислоняюсь к стене и тяжело дышу.

И снова привет.

Я чувствую пробуждение шестнадцатилетнего себя. Путешествия во времени! Начинает темнеть, но я не включаю свет. В окне вижу заходящее солнце – медный шарик над морем. От усталости все конечности наливаются свинцом. Это был долгий день, и я иду в спальню, касаясь стен кончиками пальцев. Мне нужно привыкнуть к дому.

Наверное, я мог бы лечь в хозяйской спальне, но не хочу. Это комната родителей. Они оба давно умерли, но все равно преследуют меня почти повсюду. Или мне кажется?

Комната меньше, чем я помню. В ногах односпальной кровати лежит мягкое голубое одеяло. Я открываю свою бойницу. Ограничители, которые установил отец много лет назад, давно сняли. Я вдыхаю ночной воздух и жду. Море тихо шепчет. Звучит как шелест страниц. Кричат тюлени. Я облизываю палец и проверяю ветер. Восточный.

Через несколько секунд слышится звук – высокий и скорбный. Камни поют, и я наконец чувствую себя дома. Я какое-то время слушаю, несмотря на усталость. И думаю: если бы у разбитого сердца был голос, то такой. Представляю, что камни сказали бы обо мне – Уайлдере Харлоу, который вернулся в Свистящий коттедж спустя тридцать три года, примерно на столько же фунтов тяжелее и почти слепой, чтобы написать книгу. И на этот раз я не облажаюсь.

Ночью я слышу звук, словно кто-то скребется. Я закрываю окно, но звук не прекращается. Я понимаю, что это всего лишь ветка, бьющаяся в оконную раму где-то внизу, но это очень похоже на скрип ручки. Я вспоминаю первую ночь, когда Скай переехал в мою комнату и мне приснился кошмар. Как он успокаивал меня и не выключал свет, чтобы я не боялся. Я заснул под скрип его ручки, царапающей бумагу. На секунду во мне вспыхивает тепло.

Но что он писал? Скорее всего, историю Скандара. Тепло испаряется. Я представляю, как ярко-зеленые чернила закрашивают коттедж, бухту, небо – как маркер кинопленку. Он помечает мою собственность. Мой дом, мое прошлое, мои места. Меня.

Многолюдный кордебалет из двенадцати маленьких эльфоподобных фигурок пляшет передо мной в темноте. Они в такт приподнимают красные колпачки. Их яркие глаза сверкают.

Это называется синдромом Шарля Бонне[14], и он часто сопутствует макулярной дегенерации[15]. Бледное пятно, которое возникло у меня в глазу в колледже, с годами увеличилось. Теперь центр фокуса почти полностью стерт и неразличим. Сейчас я довольно сносно могу видеть только периферию. Модный доктор с Манхэттена, к которому меня привела Эмили, сказал готовиться к долгому, медленному погружению в слепоту.

Но этих видений не ожидал никто.

Впервые это случилось, когда мы с Эмили были в ресторане. Я увидел, как из официанта растет глициния. Она обвила его за талию своими скрученными серыми ветвями и распустила над головой нежные фиолетовые цветы.

Модный доктор с Манхэттена считает, что это происходит не со всеми людьми на свете лишь потому, что мозг слишком занят обработкой зрительной информации. Когда работы не остается, он начинает чудить.

– Считайте, что ваш мозг развлекается, играет, наконец-то освободившись от необходимости обслуживать зрение.

На секунду я действительно пытаюсь взглянуть на свою надвигающуюся слепоту как на освобождение, как на сверхспособность. Но в следующее мгновение мне хочется ударить доктора по яйцам.

Тем не менее мне удалось как-то к этому приноровиться. Видения больше меня не пугают. Обычно я могу определить, что реально, а что нет.

* * *

При милосердном свете утреннего солнца я провожу небольшую инвентаризацию. У меня есть кредитная карта, которую я стянул из кошелька Эмили, и немного наличных. Негусто. Но должно хватить.

Коттедж обставлен так, что его не узнать. Кто все это выбирал? Яркие лоскутные ковры, белый хлопок, ротанговая мебель. Везде чисто и аккуратно. Это не вызывает никаких ассоциаций с тем ворчливым стариком из агентства недвижимости, с которым я разговаривал по телефону.

Иногда он упоминал о «девчонке из города, которая заезжает помочь», так что, видимо, это все подобрала она. Мне нравится.

Ужасные полароиды дяди Вернона исчезли, куда-то задевались после всех этих лет. Я немного по ним скучаю. Холодильник новый, с голосовым контролем, и все полки забиты под завязку. Есть даже замороженные макароны с сыром, которые я так любил, когда был подростком. Я ел их тоннами. У меня такое чувство, будто кто-то присматривает за мной. Будто Свистящая бухта рада, что я вернулся.

Ладно. Начинаем. Пришло время по-настоящему убить его.

Я расчехляю свой ремингтон. Ноутбуки нужны для уплаты налогов и спама, – говорю я себе. – Пишущие машинки – чтобы писать. Но на самом деле мне просто стало сложно разглядеть экран ноутбука. Печатать на белой странице гораздо проще.

Выношу свой рабочий стол под клен. Он очень сильно вырос – это, видимо, единственное, что стало здесь больше. За тридцать три года можно вырасти или скукожиться – и никогда не знаешь, что именно случится. Завариваю себе в кастрюльке на плите быстрорастворимый кофе, добавляю молоко и выхожу с ним на улицу. Кофе слишком горячий, и я обжигаю губы. Над головой шепчутся листья.

Я не мог вернуться сюда после того, как была опубликована «Гавань и кинжал». После того, как Скай начал снимать здесь дом. Тот самый, который принадлежал родителям Харпер. «Какое же у него воображение! – в один голос твердили все. – Какая книга!» Даже семьи женщин из бочек говорили, что ему удалось передать атмосферу этого места. Ощущения. Их скорбь.

Я все еще помню свои чувства, когда впервые увидел фотографию Ская здесь, на главной улице Кастина, перед домом, где раньше располагался рыбный магазин. Старая лавка Кристи Бэрам. Теперь тут клуб с VR-очками. Я слышал, детям нравится. Но я не понимаю, кому нужна виртуальная реальность, если есть книги?

В общем, я был у дантиста, открыл журнал и увидел его. Он со своими растрепанными каштановыми волосами пялился прямо на меня. Это случилось тем летом, когда вышла книга. Это было ужасно – в Пенсильвании стояла жара, и внутри меня тоже запылал огонь, как будто кто-то бросил горсть тлеющих углей мне в живот. В этот день у меня случился эпизод на занятии по Фолкнеру. Так получилось, что это на меня смотрели, «когда я умирал»[16]. Лежа на полу. Посреди аудитории. Плохая шутка, неважно.

После этого Скай приезжал в бухту каждое лето. Это сделало его знаменитостью. Люди съезжались сюда со всего света в надежде столкнуться с ним.

У меня были годы, чтобы проанализировать произошедшее между мной и Скаем. Я препарировал и анализировал каждый момент, что мы провели вместе. Я понял, почему он весь семестр так остервенело читал «В поисках утраченного времени» вместе с биографией Пруста. Он пытался разработать механику: как вмешать мой текст, мою правду в свое дешевое эгоцентричное чтиво.

Правду никто не знает, но скоро это изменится. Только мне нужно поступить умно. Конечно, нельзя клеветать на мертвых, но нельзя быть и слишком тактичным. Я хочу, чтобы книгу опубликовали, и как можно большим тиражом. И, хотя это меня уже давно не должно волновать, я не хочу показаться жалким. А еще кое-что из случившегося может произвести тяжелое впечатление на Эмили.

Автофикшн как он есть.

Я смотрю на огромный белый простор бумаги. И понимаю, что не хочу начинать. Не ходи туда, – как говорят мои студенты.

Снег в оконных рамах, его прикосновения, солнечный свет повсюду. Шиза сделает тебя свободным. С первой половиной у меня все в порядке. Так что скоро, если повезет, я стану свободным.

Ничего не получается. У меня все стоит прямо перед глазами – сияет в центре разума, как оконный витраж. Так почему я не могу ничего написать?

Клен что-то шепчет. Кислотно-желтая стая певчих птиц взмывает над морем. За ними тянется сверкающий золотой текст, написанный изящным каллиграфическим почерком. Уайлдер, Уайлдер, Уайлдер — снова и снова повторяется одно и то же слово. Я закрываю глаза и начинаю считать, как учил доктор. Глубоко вдыхаю. Когда я открываю глаза, их уже нет.

Даже птицы в моих галлюцинациях пишут. Почему я не могу?

Я вздрагиваю с таким чувством, как будто кто-то только что ушел или даже легонько ко мне прикоснулся, прежде чем убежать. Это ворота качаются на ветру? И что это за резкий, едкий запах в воздухе?

Поднимается ветер, и когда я слышу звук снова, он все еще настолько тихий, что его можно принять за галлюцинацию. Сперва я думаю: камни? Проверяю ветер облизанным пальцем, но он дует не с востока. Звук раздается еще раз, и на этот раз я уверен – это человеческий голос откуда-то из скал. А на третий раз мне даже удается разобрать слова.

– Спасите! Кто-нибудь, пожалуйста, помогите!

Я со всех ног подбегаю к краю обрыва, прикрываю глаза и смотрю на блестящую воду. Мне удается увидеть только черное пятно – наверное, это голова в воде. Она то опускается за сверкающую поверхность моря, то снова появляется.

– Пожалуйста! – кричит голос. – Спасите!

Я хлюпаю по грязи, подбегая к калитке. Несусь по узкой тропинке к морю, разбрасывая ногами песок и гальку. Прибежав на маленький пляж, я вижу ее отчетливее – она у самого устья бухты, где скалы заканчиваются и уступают место открытому морю. Бледное лицо обрамляют темные волосы, облепившие череп.

Женщина в панике размахивает руками, а потом опять исчезает под водой. Я скидываю ботинки на песок и полностью одетый ныряю в море. Она кричит что-то неразборчивое. Кажется, начинает уставать.

– Я иду! – ору я.

Я ахаю, когда ледяная вода достает мне до сердца. Я перехожу на кроль, задыхаясь от смертельного холода. Волны бьют по лицу, и рот заполняет соленая обжигающая вода. Наверное, ей свело ногу. Или, может, она зацепилась за что-нибудь под водой? За старую рыболовную сеть или что-то подобное? Несколько лет назад такое случилось с ребенком прямо здесь, на побережье; я читал об этом. Вижу, что женщина совсем рядом с бледно-голубым буем. Может, она запуталась в веревке?

Теперь я уже могу разглядеть ее черты. Лицо в форме сердца, красивые полные губы. На ней что-то темное, но вроде как не купальник. Ее острые плечи резко очерчены под темной прозрачной тканью.

Платье сползает с ее плеча, и на одну ужасную секунду мне кажется, что она ранена. Но потом я понимаю, что у нее просто большое родимое пятно, отдаленно похожее на откушенное с одной стороны яблоко. Оно закрывает почти все ее плечо.

Женщина задыхается и выплевывает струю воды. Теперь я вижу, что платье не черное, а синее, но в воде кажется темнее. Оно вздувается и колышется вокруг нее. Пузыри юбки качаются на воде. Значит, она оказалась в воде полностью одетой. Это нехороший знак. Люди обычно не лезут в море в длинных платьях, если все хорошо. Но, может, она упала со скалы или с лодки…

Гребень волны ударяет прямо в лицо. Я закашливаюсь и опускаюсь под воду. На секунду я оказываюсь за холодным зеленым горизонтом. Вода затекает в уши, в ноздри. Я отталкиваюсь и всплываю обратно на поверхность, хватая ртом воздух.

Ее нет. Я нигде ее не вижу. Наверное, женщина выбилась из сил. Нужно действовать быстро. Я удваиваю усилия, и мышцы горят от неожиданного напряжения. Добравшись до голубого буйка, ныряю и прищуриваюсь – не промелькнет ли где легкая синяя ткань. Но вокруг нет ничего, кроме прозрачного тихого моря.

В этом месте я уже могу стоять. В центре бухта глубже, чем у выхода, где ее огибает подводная песчаная коса. Когда я опускаю ноги на мягкое дно, вода достает только до пояса. Даже если женщина гораздо ниже меня, она бы спокойно могла здесь стоять. Но где она? Я судорожно ныряю снова и снова, смотрю в разные стороны. Тут довольно неплохая видимость даже на большом расстоянии. Течение не особо сильное. Я должен увидеть ее или хотя бы ее парящее голубое платье – даже на расстоянии, даже под водой.

Страх, наполняющий меня, холоднее, чем море. Наверное, здесь где-нибудь быстрина. Она подхватила женщину и унесла в открытый океан.

Поднимая брызги, я кое-как добираюсь до берега и босыми ногами шлепаю по тропинке. С верхней точки скалы я вижу болтающийся на воде буй. Ни машущей руки, ни вздувшейся синей оболочки, скрывающей безжизненное тело. Она исчезла. Не утонула – потому что где тело? – а просто испарилась. Я забегаю в дом, хватаю мобильный телефон и набираю 911. Оператор говорит очень спокойно, но мне кажется, она не сильно торопится, так что мой голос срывается от нервов.

– Сэр, – говорит она. – Дышите, пожалуйста, спокойнее.

Ожидание кажется вечностью, но через час ко мне приезжают.

Сотрудник береговой охраны огибает берег на моторке, периодически что-то выкрикивая. Я рассчитывал на что-то более обстоятельное. Когда солнце опускается ниже, он прочесывает бухту и ближайший участок открытого моря, но ничего не находит. Он причаливает, когда на берег опускается тьма. Мужчина пожилой, с обычной для этих мест кожей – коричневой и будто подсушенной на солнце.

Я задумываюсь, не было ли его в тех лодках, когда обнаружили женщин из бочек.

– Вы уверены, что это был человек? – спрашивает он. – Может, просто болтавшийся на волнах пластиковый пакет? Вода может сыграть со зрением злую шутку.

– Уверен. Она звала на помощь – я видел и слышал ее очень отчетливо.

– Ну… Единственный способ оказаться в бухте – это пройти через ваш коттедж, верно?

– Да.

– Она должна была пройти прямо у вас перед глазами.

– Да… Верно.

– Если только она не упала в море с лодки. Но ни о чем таком нам не сообщали.

– Понятно, – раздраженно говорю я. Понимаю, что он делает. Я проворачиваю то же самое со своими худшими учениками на уроках классической американской литературы. Заставляю их вслух перечислить факты, чтобы логика сама убедила их в ложности их же утверждений.

– Каждый год бывает пара-тройка подобных звонков, – говорит он. – Русалки, сирены… Люди хотят в такое верить.

– У этого места есть душа, – замечаю я.

– Это правда, – соглашается он и смотрит на меня с некоторым интересом.

– Вы работали здесь, когда нашли женщин в бочках?

Его лицо становится холодным:

– Вы придумали эту историю про тонущую женщину, чтобы вызвать меня и поговорить об этом? Да вы отчаянный парень.

– Нет! – в ужасе говорю я. – Конечно, нет!

– У нас тут постоянно ошиваются такие как вы. Имейте в виду, вас могут задержать за ложный вызов и нецелевое использование сил береговой охраны.

Не уверен, что это правда.

– Она была там, – настаиваю я. – Я ее видел и слышал.

– Всего хорошего, – говорит он таким тоном, будто желает мне ровно обратного.

После его ухода я еще какое-то время гляжу на луну над бухтой, прежде чем ночной холод, пронизывающий насквозь, не гонит меня домой. Я просто раздавлен. Она мне не привиделась, я уверен.

Мое состояние предполагает только визуальные галлюцинации. Я не могу ничего слышать или чувствовать, доктор говорил об этом весьма определенно.

И я слышал ее голос: «Спасите!» Я убеждаю себя, что всегда мог отличить, что реально, а что нет.

И еще одна мысль буравит мой мозг, как язык гнилой зуб: я откуда-то знаю эту женщину. Надеюсь, она не умерла.

На кухне я греюсь у плиты и устало снимаю промокшую одежду. Нельзя ее портить, я взял с собой только пару вещей. Из нас двоих только у Эмили есть деньги. Мое сердце тоскливо екает. Развод – такая деструктивная вещь. И дорогая. Я могу избавить ее от этого.

После бесконечного рытья в шкафах и тумбочках и одного инцидента (я случайно запер себя в кладовке под лестницей) наконец нахожу деревянную вешалку. Я развешиваю на ней мокрую и одежду и ставлю перед плитой сушиться. Даже несмотря на ужасный день, чувствую легкое удовлетворение, что справился с этой маленькой бытовой проблемой.

* * *

Я выдергиваю себя из неглубокого сна, сражаюсь с простынями и пытаюсь прогнать сновидение, в котором меня душит синяя ткань. Меня захлестывает то же чувство дежавю, которое я испытал накануне вечером. Прежде всего в связи с ней, да, но и вообще всю эту сцену я как будто уже переживал или видел во сне: ее колышущееся платье, крик о помощи, моя попытка спасти ее из холодной воды. Я гляжу в темноту, и сердце колотится в груди. Кто она? Куда делась? И откуда я ее знаю? Эти мысли грызут меня, пока рассвет не протягивает из-за штор свои бледные пальцы и не приходит время снова проживать очередной муторный день.

По рассветному небу пробегает строчка из черных черточек и ромбов.

Мои высохшие брюки, белье и рубашка затвердели до хруста, приняв форму вешалки, когда я их снял. Но мне кажется, их еще можно носить. А вот ремень испорчен. Влажная кожа сморщилась и полностью окаменела.

Я звоню Эмили.

– Да, Уайлдер, что такое? – Судя по звуку, она в ресторане или еще в каком-то людном месте, что странно, ведь Эмили не любит выходить из дома до полудня. Или, может, это я не люблю. Так работает брак – вы потихоньку врастаете друг в друга.

Я беззаботно отвечаю:

– Привет, дорогая!

Повисает чудовищная тишина, разверзая пучину ужаса и сожалений. Кто-то должен ее нарушить, так что это делаю я.

– Я хотел у тебя кое-что спросить. – По крайней мере, мой голос звучит относительно нормально. В нем нет ни горечи, ни злобы. – Вчера в Кастине у меня произошла странная встреча. Одна девушка как будто узнала меня, но я не смог ее вспомнить. Я подумал, может, она из города? Или отсюда, а мы встречались с ней в городе…

Эмили вздыхает.

– Опиши.

Момент был сложный, но она никогда не могла устоять перед сплетнями.

– Лет двадцать пять, темные волосы, симпатичная, большое родимое пятно на плече…

– Мы никого похожего не знаем.

Эмили ест, пока мы разговариваем, – я это слышу. Слова звучат из чавкающего, глотающего рта.

– На ней было синее платье, – добавляю я. – Как в старом итальянском кино.

– Никаких ассоциаций, – отрезает она.

– Ну, спасибо за уделенное время, – холодно говорю я. – Не смею больше отрывать тебя от твоего обеда. – Хотя сейчас еще и десяти нет.

– Похоже на сюжет из книги, которую ты ненавидишь, – произносит она, снова что-то кусая.

– Эмили… – мне показалось, что я разозлился, но иногда очень просто принять одно чувство за другое. Моя грудь размягчается и напитывается тоской, как губка. – Можно я вернусь домой?

Она прочищает горло. Этот звук я знаю очень хорошо. Он не имеет никакого отношения к реальной прочистке горла. Это значит, что она нервничает. О, нет. Только не спрашивай меня об этом.

– Где ты был в выходные, когда я ездила в Хэмптонс?

– Мы это уже обсуждали.

– Ты по-прежнему врешь. – Я чувствую, как Эмили отдаляется, и меня будто обдает ледяным ветром из открытого окна.

– Я не вру! – внезапно понимаю, что кричу.

– Уайлдер, тебе нужно подумать о своем состоянии. Тебе нужно серьезно подготовиться.

– Это и есть моя подготовка! Я пишу книгу!

– Я не смогу заботиться о тебе, если ты сам о себе не позаботишься. – Я слышу, как сквозь надтреснутый голос рвутся слезы. – Думаю, какое-то время нам лучше не разговаривать.

– Отлично, – я вешаю трубку, прежде чем Эмили успевает ответить. Я так зол, что мне приходится три раза пройтись взад и вперед по маленькому квадратику сада, прежде чем дыхание замедляется. Но для меня эта раскаленная докрасна ярость – облегчение.

Со злостью такое дело, что лучше раньше времени не успокаиваться, а то можно случайно понять, что чувствуешь на самом деле.

Как только я сажусь за работу, оно приходит ко мне – идеально отточенное, словно бриллиант, название. Книга будет называться «Возвращение в Гавань».

О господи, какое ужасное – какое кошмарное – название для книги! Удивительно, какими хорошими плохие идеи могут казаться ночью. Ослепительный столб света, который на деле оказывается игрой отражений.

Я пытаюсь писать. Опять – ничего хорошего. Периодически бросаю взгляды на бухту в надежде увидеть проблеск синевы в воде, плывущую колышущуюся ткань, похожую на морского зверя. Я вздрагиваю от ветра в деревьях и на моей коже. Но везде тихо, и бухта остается такой же чистой и сияющей.

В полдень ко мне приходят гости.

Я упорно всматриваюсь во фразу, которую только что написал. Я так долго на нее смотрю, что она становится похожа на клинопись.

Я поднимаю глаза и вижу ее. Она облокачивается на белый забор и улыбается. Женщина на этот раз обнадеживающе материальная. Наверное, она замерзла; в морском воздухе чувствуется морозец, но на ней только объемная хлопковая блузка, мешковатые брюки из грубой ткани и соломенная шляпа от солнца. Лицо у нее обветренное, как будто она местная, хотя акцент говорит об обратном.

– Уайлдер Харлоу.

– Да? Чем могу вам помочь? – я жутко рад, что могу хоть с кем-нибудь поговорить, чтобы не пялиться на одну-единственную строчку.

Женщина останавливает на мне взгляд, а потом говорит:

– С коттеджем все нормально? Все нравится?

Она британка. Из этого точно выйдет какая-то история. Может быть, я приглашу ее на пару кастрюлек кофе. Что-то в ней мне нравится.

– О да! С коттеджем все отлично, спасибо! – Я понимаю, что это, должно быть, та самая «девчонка из города, которая заезжает помочь».

– Я забила кухню всем твоим самым любимым. Даже нашла эти жуткие замороженные макароны, которые тебе раньше нравились. – Она вздыхает. – Прошло миллион лет. Наверное, больше они тебе не нравятся.

– Нравятся. Какие-то вещи не меняются, в том числе – макароны с сыром. Но вы… – У меня мелькает страшное подозрение. Она снимает шляпу. У нее седые волосы, но есть что-то в форме ее головы… А потом я замечаю у нее в волосах рыжие пряди.

– О господи… Харпер?

Она улыбается.

Я подхожу к забору, похлопываю ее по плечу и неловко целую в щеку. Ее лицо такое же открытое, а широко расставленные глаза по-прежнему напоминают детские. Но она утратила те хитрость и нахальство, которые прямо-таки излучала в юности. Похоже, годы лишают нас всякой уверенности.

Харпер берет меня за подбородок и крутит мою голову в разные стороны. Это довольно странно для человека, с которым мы по всем признакам и понятиям незнакомы. Но это не кажется неестественным. Я тоже не могу перестать ее разглядывать и изучать приметы старения на ее повзрослевшем лице.

– Извини, я уже не очень хорошо вижу.

– Ну, ты совсем не изменился. – Я понимаю, что это очевидная неправда, но ей хватает изящества сказать это искренне.

– Да, обидно.

Харпер смеется, но потом резко останавливается и смотрит на меня.

– У тебя есть все необходимое? Мне сообщили о твоем приезде в последнюю минуту, так что пришлось пополнять запасы второпях.

– Но почему ты пополняешь мои запасы?

– Я тут помогаю людям по мелочам – убираюсь, готовлю, хожу по магазинам. Слежу за летними домами в зимний сезон и так далее. Это довольно просто, много ума не надо.

Я чувствую укол смущения.

– Но ты… Что случилось?

– Ты имеешь в виду с деньгами? – улыбается она. – У меня с семьей… возникли некоторые расхождения во мнениях. Они больше со мной не разговаривают. И я не хочу разговаривать с ними. – Харпер замечает мой взгляд. – После всего случившегося у меня было несколько тяжелых лет. Я вернулась к некоторым дурным привычкам. Появились и новые. Они решили, что с них хватит. На самом деле я не могу их винить. Я вела себя достаточно погано.

– Где ты живешь?

– У воды, ближе к Кастину.

– Рядом?..

– Я особо не могла себе ничего позволить. Это старый дом Пеллетье. Или был. Теперь он мой.

Меня охватывает ужас.

– Харпер! Почему там?

– Не надо, Уайлдер, – тихо, но твердо говорит она. – Это место мне подходит. Оно напоминает о нем. К тому же я сделала его приятным.

В ее британскости появилось что-то супераристократическое, что-то хрупкое и звенящее. Я замечаю это в некоторых из тех, кто осел в Штатах. Их акцент становится более выраженным, а речь все чаще приправляется колоритными фразочками, как будто они боятся, что их идентичность безвозвратно растворится из-за контакта с нами.

– Я думал, что никогда больше тебя не увижу, – произношу я.

И одновременно заговаривает она:

– В общем, я зашла проверить.

Мы оба какие-то дерганые и неловкие и никак не можем нащупать ритм беседы.

– Да уж, никаких изменений. – Харпер отпирает забор и без приглашения заходит в сад. Она запрыгивает на ветку клена и устраивается в изгибе. Тени от листьев пляшут на ее лице. Я понимаю, что она на самом деле совсем не изменилась.

– Заходи внутрь, – приглашаю я. – Посидим. Останься ненадолго.

Она улыбается, и на секунду я снова влюбляюсь в нее без оглядки.

– Почему мы оба снова здесь? – спрашиваю я. – Почему мы с таким упоением себя наказываем?

– Может быть, все, чем мы занимаемся после шестнадцати, – просто повторение пройденного?

Между нами повисает молчание. Слишком о многом нужно поговорить.

Харпер дотягивается ногой до моего колена и слегка касается его большим пальцем.

– Добро пожаловать обратно, старый засранец.

– Спасибо, – меня это странно трогает.

– Я читала одну из его книг, – вдруг говорит Харпер, – не ту самую, другую. Как она называлась? «Кенгуру»? – Я чувствую укол возмущения. Кажется, Скай повсюду.

– «Утконос». Я особо не читаю хорроры. Не мое.

– Она о парне, который случайно убивает всех, кого любит. Я еще подумала: «Какой одинокий человек». Он это хотел показать в книге? Свое одиночество?

– Эй, – меняю я тему, – а детишки еще ходят сюда купаться?

– Нет. Точнее, я так не думаю. С другой стороны города появились пляжи получше. А ты не знал его? Ская Монтегю?

– Мы учились в одном колледже примерно в одно и то же время, много лет назад. Не сказал бы, что знал его.

– Наверное, это так странно – когда твой однокурсник становится известным.

– Я же сказал, я не особо его знал.

– Иногда мы его тут видим. Наша местная знаменитость. Но, по-моему, никто с ним толком не общался. Похоже, чем ты известнее, тем меньше у тебя друзей.

– По этой логике, у меня должна быть тысяча друзей.

– Да уж, ты прямо-таки в них утопаешь, – Харпер оглядывается. – Ты один? Ни жены, ни детей?

– Нет.

– Осень в самом разгаре. Зима в этих краях наступает быстро, – Харпер замолкает и наблюдает за мной, но я не отвечаю. – Если планируешь остаться здесь надолго, хорошо бы подумать об установке ставень покрепче, утеплении труб и запасе консервов в случае отключения электричества. Всякое такое.

Я не собираюсь глотать эту наживку.

– Спасибо за совет.

– Ну, тебе пора домой пить чай, я так понимаю. А я пошла, старый ты придурок.

– Увидимся, старая… старая… – но я уже задыхаюсь, согнувшись надвое. Мир вокруг расплывается, я падаю на колени и упираюсь в землю ладонями. Она кажется слишком пористой, слишком мягкой, чтобы удержать меня на поверхности, и я думаю: это нереально, все это, такой боли просто не может быть.

– Все хорошо. Иди сюда. Все в порядке. – Она ласково усаживает меня. Харпер слишком хорошо меня понимает, и это невыносимо. Кулак еще крепче сжимает мою грудь. Я касаюсь щеки рукой – она оказывается мокрой. Кажется, я плачу. Это ужасно… Что происходит? Харпер все ближе, слишком близко. Ее обеспокоенное лицо ужасает.

Я понимаю, что ко мне уже много дней не прикасалось другое человеческое существо. С тех пор как все случилось. Это удивительная вещь в браке – будничная, рутинная близость, маленькие проблески нежности. Поглаживание пальцев, когда я передаю Эмили мыльную тарелку. Легкий поцелуй в макушку, когда я, щурясь, проверяю экзаменационные работы. Встречи в узких коридорах, когда мы идем в разные стороны. Человек так быстро к этому привыкает – к тысяче прикосновений, которые и составляют каждый его день.

– Что с тобой, Уайлдер?

– Я не знаю, как начать книгу. А еще мне кажется, что я видел привидение. – Завороженно наблюдаю, как с ее плеча грациозно соскакивает лягушка.

– Уайлдер, ты… по-моему, немного не в себе.

– Я ее не выдумал!

– Привидений не существует, – тихо говорит Харпер. – Просто через них мозг сообщает тебе то, чего ты не хочешь знать.

Ее слова, будто рычаги, ставят все на свои места. Я пораженно смотрю на нее.

– Ты гений, Харпер.

Она с отвращением фыркает.

Я даже не слышу, как она уходит. Я скрючиваюсь над машинкой, и пальцы летают по клавишам. Вот оно.

Автофикшн. Расскажи всю правду, но под своим углом. Вот что подсознание пыталось сказать мне, продемонстрировав тонущую женщину. Возможно, это был просто сон наяву. Или (и я никогда не признаюсь в этом береговой охране) я принял за нее какие-то плавучие обломки…

Она, эта женщина, показалась мне такой знакомой, потому что была похожа на Ская. Другой цвет волос, но все равно, что-то было в ее носе… Неважно, но дело в этом.

Эта книга не о Скае, а о Скай. Женщине. Это открывает для меня все двери и решает неприятный вопрос с клеветой. Плюс снимает еще одну проблему, которая меня немало волновала, – как описать некоторые аспекты того, что между нами происходило. Им не место в этой книге, которая полностью посвящена одному – краже.

И представляете, я действительно вижу ее. Скай. Даже слышу ее голос. Как будто она все это время ждала во тьме, пока я найду и выведу ее на свет.

Как насчет просто Скай? А что, мне нравится. Время действия – 1991-й. Именно тогда все и началось.

Скай

1991

Шанс предоставляется на первом же занятии. В аудитории стоит характерный запах новых учебников и маркеров. У профессора овсянка на галстуке и несчастный вид.

Скай сразу его видит. Для нее это просто он. Он не человек, у него нет имени. Он просто некая сила природы, которую она давно преследует. Желанная цель.

Разумеется, она не садится прямо рядом с ним. Даже близко не подходит. Она не идиотка. Скай садится в заднем ряду. И смотрит ему в загривок. На эту часть тела редко обращают внимание. А она очень выразительная. В том числе и его.

Он очень бледный, и любой румянец становится заметен. А он часто краснеет. Не от смущения, конечно, а от особенного напряжения: он отчаянно пытается сохранять контроль над ситуацией. Скай это знакомо.

Профессор показывает на проекторе слайд: арочное окно с ярким витражом. Единорог, крылья и меч цвета драгоценных камней. Темная аудитория становится похожа на пещеру со светящимся переливающимся выходом. Не успевает Скай об этом подумать, как ее сосредоточенный взгляд снова падает на него.

Она права, ему тоже пришла в голову эта мысль. В полутьме она различает, что он наклонил и вытянул голову, как стервятник. Он стал тяжело дышать, как только что заснувший человек, но она знает, что с ним происходит. Он встает и вытягивает перед собой руки, как слепой. Он похож на пьяного и с трудом спускается по ступенькам между рядами аудитории. Пролетает мимо девушки, и она вскрикивает: не от боли, от неожиданности. Он издает испуганный вскрик и еще быстрее продирается между чужих ног, хватаясь за столы и роняя книги и ручки.

Скай быстро вскакивает. Вспыхивает свет, включенный профессором.

– Молодой человек, – обращается он к Уайлдеру. – Сядьте, пожалуйста, на место.

Уайлдер машет рукой, а потом прижимает ее ко рту. Скай понимает, что сейчас произойдет, и выскакивает из-за парты. В следующую секунду она уже стоит рядом с ним и придерживает за локоть.

– Я его знаю, – говорит она. – Это паническая атака. Я выведу его на улицу. Ему скоро станет лучше.

Ей удается дотащить его до скамейки на солнечной стороне двора. Она слышит, как где-то за ними шумит река.

В итоге его все-таки не тошнит. Он откидывается на спинку скамейки и подставляет лицо солнцу. Парень кажется изможденным.

Так странно сидеть рядом с ним. С этим человеком, о котором она так много думала. На фотографиях Уайлдер почти как инопланетянин – у него огромные бледные глаза, то ли серые, то ли голубые, почти одного цвета с его белой кожей, которая кажется еще белее на контрасте с темными волосами. На фотографиях эти глаза навыкате выглядят угрожающе. Но вживую Уайлдер просто кажется очень юным. Немного хрупким. Он открывает рот и хватает им воздух. Скай видит у него жвачку. Понимает, что он может задохнуться, и подцепляет ее пальцем. Она ярко-розовая. Какое-то время она просто держит еще теплую жвачку на кончике пальца. А потом, недолго думая, кладет себе в рот. Пару секунд она хранит его вкус – чистый и немного щелочной. А потом превращается в обычную жвачку. Скай вырывает из блокнота листик, заворачивает жвачку в бумагу и убирает в карман.

Когда она поднимает глаза, он уже на нее смотрит.

– Привет, – говорит она. – Все нормально?

– Снова ты, – говорит он. – Мы столкнулись на лестнице в общежитии, когда приехали. Ты была со своим папой.

– Точно, – кивает Скай.

– Ты не помогла.

– Нет, мне кажется, я так себе помощница.

– Но теперь очень помогла, – неловко говорит парень. – Спасибо. – Немного помолчав, он представляется: – Я Уайлдер, – и протягивает руку.

Она ее пожимает.

– Как Торнтон Уайлдер?

– Да.

– Я Скай.

– Тебе идет, – произносит он и улыбается. – У тебя очень блестящие волосы, как лошадиная шерсть.

– Спасибо, – отвечает Скай с открытой и солнечной улыбкой, которая исходит из самых глубин ее души. О нет, – думает она, разрываясь между восторгом и ужасом.

– Je peux payer[17], – говорит она Элоди. Та быстро кивает. Какое-то время они торгуются, но быстро договариваются. Она перетаскивает свои вещи в одноместную комнату Элоди. Через стенку она чувствует его присутствие.

Его комната расположена в корпусе, который более состоятельные студенты называют сиротским приютом – тут селят ребят на полной стипендии и студентов по обмену. Окна выходят на кухни, и тут всегда пахнет мясным рулетом. В сиротском приюте не бывает диких вечеринок, эти ребята приехали сюда учиться. Комнаты тут маленькие и тесные; в большинстве хватает места только для одной кровати.

Комната с окнами во двор, в которой поселили Скай, гораздо лучше. Она делит ее с хоккеисткой, которая ест вареные яйца в постели, но зато в комнате тепло и пахнет пчелиным воском и чистотой, так что помимо ста долларов, которые Скай дала Элоди, та еще и выиграла в жилищных условиях. Похоже на отличную сделку.

Иногда, лежа в своей постели ночью, Скай чувствует его через стенку: как Уайлдер дышит во сне, зашторив веками свои огромные глаза-фонари. Она знает, что он не запирает дверь на ночь. Скай слышала, как у него щелкает замок – с гулким, стальным звуком. Она его запомнила, как и все его звуки.

Она слышит Уайлдера, когда пробегает мимо его комнаты. Сон. Он весь вспотел, распахнутые глаза смотрят вперед, не видя ничего вокруг. Он как будто совсем не удивился или даже не заметил, что у него в комнате оказалась непонятная девушка.

Скай обнимает его, как маленького ребенка. Чувствует, как он постепенно возвращается в собственное тело.

– Мне нужно… – тянется Уайлдер к своей прикроватной тумбочке. Там лежит папка с Афродитой на обложке. Внутри – газетные вырезки, аккуратно разложенные по отдельным файликам.

У Скай перехватывает дыхание. Она знает каждую из них наизусть. Но ничего не говорит.

Он изучает вырезки.

– Ты, наверное, считаешь, что я странный. Читаю статьи про убийства после приснившегося кошмара.

– Не больший, чем я, – честно отвечает она. – Когда мне не спится, я планирую самоубийство.

– Правда?

– Правда.

– И на чем ты остановилась?

– Утопление. Это почти не больно.

– А как насчет болиголова? Абсолютно безболезненно. И растет везде. Выглядит почти как морковка. – Немного помолчав, Уайлдер говорит: – Не знал, что ты живешь по соседству. Странное совпадение.

Скай пожимает плечами.

– Иногда вселенная действует в твоих интересах. Время от времени.

Они продолжают улыбаться, и теплое чувство между ними растет и углубляется. Внезапно смутившись, он опускает глаза.

– Мне уже лучше. Ты можешь идти.

– Я могу немного посидеть, – говорит Скай. – А это что? – протягивает она руку. В конце папки, после газетных статей, виднеются еще несколько страниц. Они напечатаны на машинке, это не вырезки.

Уайлдер вспыхивает, и она чувствует почти интимную близость.

– Я кое-что пишу.

Он быстро накрывает страницы файлами с вырезками. Она понимает, что ей надо это прочитать, что бы там ни было. На торчащем уголке она видит фразу: «…из глубины извлекают еще одну бочку. Водолазы затаскивают ее…» Сверху буква е не пропечатывается и становится похожа на с.

Уайлдер внимательно на нее смотрит. А потом медленно достает страницы из файла и протягивает ей.

Сердце у Скай колотится быстрее – неужели все настолько просто?

– Вот из-за чего мне снятся сны, – застенчиво объясняет он. – Ты была ко мне добра и заслуживаешь узнать, почему тебя будят каждую ночь. Если, конечно, хочешь.

«Человек с кинжалом из Свистящей бухты», – написано на титульном листе. – «Уайлдер Харроу».

Она читает, будто изголодавшись по буквам, но пытается сохранить нейтральное выражение лица. Когда она заканчивает, над кухнями уже поднимается рассвет, и начинает пахнуть сосисками.

– Спасибо, – говорит она Уайлдеру. Быстро целует его в щеку. Он вздрагивает, но не сопротивляется.

Скай возвращается в свою комнату, берет ручку и заполняет ее своими любимыми ярко-зелеными чернилами. Она быстро все записывает, чтобы не забыть ни одной детали из того, что он написал. Но не только это, а еще что он сказал, что она сказала в ответ, форму его согнутого под одеялом колена, особенный блеск пота у него над бровью, каплю которого он перенес в действительность из мира снов. Как он совсем не отреагировал на ее физическое присутствие в комнате – даже когда она присела к нему на кровать, чтобы дотронуться. Вдохнуть его.

Жить по соседству с ним очень приятно: стены такие тонкие, что иногда напоминают кожу с раскрытыми порами. Но это работает в обе стороны. Уайлдер тоже может ее слышать, а ей нужно личное пространство. Иногда по ночам ей нужна компания.

Скай привыкла плакать в других местах, разражаясь лишь короткими рыданиями. Это тоже ее личное дело. Иногда она сидит в кофейне с плеером и в наушниках. И в какой-то момент начинает плакать. Обычно люди не задают вопросов, если у нее в наушниках что-то играет. Но они совсем не понимают, что ей вовсе не грустно – это перегорело уже много лет назад. Она просто умерла. А сейчас они видят только обугленный черный ящик с ее яростью.

Но когда Скай оказывается в своей комнате, она снова становится живой, как дрожащая на ветру мачта, – каждая струна ее души реагирует на его движения, на его кашель, на его сны. Столь внимательное наблюдение за человеком очень похоже на любовь. Неудивительно, что она их путает. Так она себе говорит.

Это просто перенос. Уайлдер – проводник. Не с ним рядом она хочет быть. Это просто одичавшая, осиротевшая, бродячая любовь в поисках дома – места, где она нужна. Она все это понимает.

Но Скай все равно ловит себя на том, что думает о его руках. И тихо смеется посреди контрольной над тем, что он не может заставить себя произнести слово «хер».

– Я думала о тебе, – говорит Скай на следующий день. Она слышит, как у него перехватывает дух. Они лежат у нее на кровати, уперев ноги в стену. Она водрузила пятки на постер «Перл Джем»[18], прямо на лицо Эдди Веддера.

– И о чем же ты думала?

– Тебе стоит попробовать поспать где-нибудь еще. Если тебе часто снятся кошмары в одной комнате, они вроде как впитываются в стены. Попробуй другие места.

– Например?

– Тут неподалеку есть сарай со старыми декорациями. Можешь попробовать что-то в этом духе.

Скай встречает его следующим утром, когда он возвращается в свою комнату с ошалелыми потемневшими глазами.

– Меня сегодня в этом сарае чуть охранник не поймал, – говорит Уайлдер почти с обидой, и она не может удержаться от смеха.

– Не думала, что ты правда это сделаешь.

– Ой, да ну тебя. Я пошел в душ.

– Но сработало?

– Мне ничего не снилось, – неохотно признается он.

Значит, она может заставить его сделать это еще раз.

У нее много материала, но Скай убеждает себя, что нужно больше. Она сама не знает, что конкретно подразумевается под «больше», пока на большом телевизоре в комнате отдыха не показывают выпуск новостей. Элтон Пеллетье отказывается принимать посетителей. Он не встретился с матерью Кристи Бэрам. И тут Скай понимает, что вот оно: идеальное завершение ее книги.

– Я думаю, он повидается с тобой, – говорит она Уайлдеру. Он даже бледнее обычного; явно борется с панической атакой.

Скай внимательно за ним следит и видит, что он уже на грани.

И тогда она решает не давить. По крайней мере пока. И не так. Она даже не заметила, в какой именно момент он из него превратился в Уайлдера.

* * *

Скай лениво потягивается на кровати в своей комнате и прислушивается к копошению Уайлдера за стенкой. Раздевается, готовится идти в засиженный пауками душ. Ее кровать все еще хранит теплые очертания последнего гостя. Она подцепила его вчера вечером в баре, сразу перед закрытием. Именем даже не поинтересовалась. Скай на автомате стянула у него из брюк кредитную карту, хотя знает, что не сможет ею воспользоваться. Слишком просто отследить. Так что сегодня снова на охоту.

Скай выбирает кафе на другом конце города. Оно в книжном магазине, и это хорошо: такого рода люди вечно витают в облаках. Теряют связь с действительностью.

В магазине она несколько минут изучает корешки книг в своей любимой секции. На этих полках все обложки темные. Заголовки горят, как неоновые огни. Эти книги рассказывают правду о жизни. Ужасы.

Скай истратила весь свой бюджет, так что ей нужно пополнять запасы. И мыслить нужно стратегически. Никогда не воровать у студентов или рядом с колледжем. Если получается – наличные. Она видит его в другом углу комнаты. Большой, за сорок, лицо с мешками, свидетельствующими о склонности топить горе в вине.

Проходя мимо, Скай роняет свои тетради ему под ноги.

– Ой, извините, – говорит она. – Я такая неуклюжая!

Скай удается более или менее спокойно пересечь двор, держа перед собой стопку книг. Добравшись до своей комнаты, она вздыхает с облегчением.

После этого она сидит и ждет. Теперь уже недолго. Уайлдер всегда заходит после лекций по английской литературе.

Он стучит и заходит одновременно. Они стали довольно свободно вести себя друг с другом. Скай поняла бы, что это Уайлдер, даже не поднимая головы; даже если б не ждала его. Она чует его так же, как дикое животное чует добычу.

Скай чувствует охвативший его шок, когда он видит ее лицо. Засохшая струйка крови под носом, насыщенный бордовый синяк под глазом.

Она пронесет с собой эти ощущения до конца жизни: шершавые кирпичи за спиной, запах помойки, шум машин в нескольких метрах, в другом мире. Выражение лица того парня; практически комичное удивление, когда Скай попросила его ударить. Сначала он не хотел.

– Ну правда! – взмолилась она. – Ты окажешь мне услугу, если сделаешь это. Это для научного проекта. – Кто вообще может в такое поверить? Но Скай умеет выбирать; она почуяла это в нем.

Одна секунда – и в его глазах вспыхнула искра. Он понял, что ему нравится.

Скай засомневалась, что он остановится, так что пришлось бежать, разбрызгивая за собой кровь из носа. Она даже не знает, бежал ли он за ней. Это был ценный урок. Контроль может сыграть против тебя – в любой момент обесцениться или испариться. В будущем она будет более осторожна.

Но когда тип поймет, что его кредитка пропала, он об этом не сообщит. В этом вся соль.

– Кто это с тобой сделал? – снова спрашивает Уайлдер. Она с удивлением понимает, что он чуть не плачет.

– Я поссорилась с отцом, – шепчет Скай ему на ухо.

От ужаса Уайлдера, от его сбивчивого дыхания по всему телу проходит волнующая дрожь. Его руки теплые и приятные. Она прижимается к нему щекой, хоть это и больно. На одно мгновение она позволяет себе чувствовать. Но не больше.

* * *

Уайлдер нежно, но неуклюже вытирает ей лицо. От влажного полотенца ее ссадины горят.

– Ты больше не должна с ним видеться, – говорит он. Только что Скай с трудом убедила его не обращаться в полицию.

– Я думаю, ты должен написать ему, – заявляет она. Лампа отбрасывает желтый свет. Несмотря на болеутоляющие, ее раны ноют и пульсируют. Уайлдер так близко и настолько сосредоточен на ее физическом теле, что она совсем размякла. Скай готова спутать это с тем, другим чувством: низкочастотным гулом внутри, навязчивой потребностью.

– Кому написать?

– Элтону Пеллетье.

Он замирает.

– К чему это ты?

Осторожнее, – говорит она себе. – Двигайся осторожнее. События этого дня научили ее осмотрительности. Конечно, Уайлдер не ударит ее. Конечно. Никогда. Но что угодно может сыграть против тебя, правда?

– Человек, который делал больно другим, должен быть наказан, – яростно рычит Скай. – Я слишком большая трусиха даже чтобы своего отца призвать к ответу. Но Элтон… Ты можешь спросить его, кто они. Женщины, которых не опознали. Ты можешь заставить его взглянуть тебе в глаза. Призвать к ответу.

– Он ничего мне не расскажет, – отвечает Уайлдер. Полотенце в его руках покраснело от крови.

– Но может.

– Давай не будем об этом, Скай, – просит он, потому что знает, что она права. Они оба это знают. Элтон увидится с Уайлдером. Если он правильно попросит.

[]

Тащи

Щит

Ищи

Уайлдер, день четвертый

Скандар протянул женщине руку. Ее платье вздыбилось вокруг нее в воде.

– Хватайся! – испуганно закричал он. – Хватай меня за руку!

Женщина открыла рот, будто собираясь закричать. Ее губы размыкались все шире и шире. Но потом – уже слишком поздно – он увидел у нее в горле маленькую подсвеченную картинку: семья устроила пикник на пляже.

– Кто ты? – в ужасе спросил Скандар.

– Ребекка, – последовал ответ. В ее голосе слышался скрежет металла о камень.

«Гавань и кинжал», Скай Монтегю

Я просыпаюсь с рассветом, хватаю печатную машинку, выношу стол под клен и сажусь лицом к бухте. Последние два дня прошли замечательно, просто великолепно, и я верю, что они будут не последними. Должен признаться, книга начинает походить на роман больше, чем я ожидал. Скай как будто завладевает всей историей.

Я всегда это чувствовал, всегда знал: когда Скай умрет, я снова смогу писать. Я молился и надеялся, что так и будет. Так оно и есть.

Мне нравится печатать на ремингтоне, нравится его звук: как он стучит и клацает, пока мои мысли перетекают из пальцев на белые страницы. Я понимаю, что давно стоит ее починить, но мне нравится сломанная е. Она была такой уже слишком долго и как будто бы стала частью моей индивидуальности.

Я сделаю это, как только закончу. Но как? Духовка устроена так, что всегда работает. Но даже если бы я знал, как ее отключить, она не газовая. Так что тут без вариантов – Сильвии Плат из меня не выйдет[19].

Я прикинул расстояние от самой толстой ветки клена до земли. Мне кажется, она недостаточно высокая. Тем более я не знаю, как завязывать тот эффектный узел, который всегда показывают в кино. Не выношу ножи, лезвия, кровь и все такое, так что их я из списка вычеркнул сразу. Удушение? Изолента и целлофановый пакет на голову? Но я совсем не уверен, что в последний момент не сдрейфлю.

Конечно, очевидный ответ виднеется в окне и плещется у подножия скал. Море. Но после того как я увидел женщину, точно решил, что это будет не море. А что, если, нагрузив карманы камнями и опустившись на глубину, я открою глаза и окажусь с ней лицом к лицу? Синяя ткань колышется вокруг, руки протянуты ко мне. Что, если я ошибся и она все-таки призрак? Что, если даже после смерти она навсегда запрет меня здесь, заключит в свои объятия и заставит вечно слушать свист бухты? Удивительно, но некоторые вещи пугают даже сильнее перспективы умереть. Так что и с Вирджинией Вульф не получится[20].

Я думаю, это будут таблетки. У меня есть рецепт Эмили, я захватил его, когда уходил из квартиры. На баночке обнадеживающее количество предупреждений. Еще я куплю водки, чтобы было проще. Может, лечь в полную ванну? Не знаю, все это слишком волнительно.

Оставлять записку не буду – лучше заранее позвоню Эмили и передам свои инструкции. Может, попаду на автоответчик – вообще так будет даже лучше.

* * *

– У нас заканчивается время, Уайлдер, – сказала Эмили так, будто время – это молоко в холодильнике и нам нужно сходить в магазин. Я понял, что она серьезно; она никогда не называет меня Уайлдер, только Уилл. Для меня это имя всегда звучало странно, как будто это своего рода маскировка. Но теперь меня ее лишили; Эмили ни разу не называла меня Уиллом с тех пор, как мы расстались. В ее устах это слово отдает холодом – Уайлдер.

В последнее время при мысли об имени Уайлдер я представляю себе пожилого человека в галстуке. А потом в зеркале замечаю галстук и намечающееся брюшко и с глухой болью осознаю: но это и есть я, и ничего больше.

Почему нет записей, как люди дышат во сне? Я скучаю по этому звуку ночью. Маскировка может подарить счастье. Быть самим собой может быть очень одиноко.

Вечер стоит холодный. Маленький квадратик газона покрылся красными листьями. Я собираю их граблями и устраиваю небольшой костер на скале, подальше от развесистых веток клена. Дым спиралью поднимается над сумерками. Как сигнал в море.

А потом слышу крик из бухты. Я бегу к краю скалы и смотрю вниз. Двое ребят в неоновых жилетах плывут на каяках. Они смеются. Но нет ли чего-нибудь за ними? Может быть, черной головы, болтающейся над водой? Я еще дальше вытягиваюсь вперед и на одну ужасную секунду теряю равновесие. Горная круча тянет меня вниз.

Я ахаю и хватаюсь за твердую землю, пытаясь удержаться. Я чуть не свалился. Так бы это и пришлось сделать, – думаю я. Но насколько я могу быть уверен, что точно умру? Я представляю, как весь искалеченный и переломанный лежу у подножия скалы, пока не умираю от переохлаждения или меня кто-нибудь не находит.

Нет.

* * *

На ужин я ем макароны с сыром, и они просто восхитительны, хотя посреди тарелки тлеет маленький синий уголек.

После этого я сажусь за стол с листом бумаги и зеленой перьевой ручкой. Я тренируюсь всю ночь, посматривая на его рукопись для сравнения. Стопка рядом с моим локтем растет. Чернила зеленее травы, зеленее злобы.

Это, если можно так выразиться, работа над персонажем. Актеры тоже так делают. Я чувствую, как это помогает залезть ему в голову: я вспоминаю, что Скай говорил, записываю это ручкой как у него, как можно точнее имитирую его почерк. И все возвращается. Короткие мгновения. Записки от мертвых живым.

«Шиза сделает тебя свободным», – написано в одной. Я беру другую записку. «Теперь стало ближе», – гласит она. В другой просто написано: «Я здесь».

– Нет, неправда, – говорю я вслух. – Ты нигде. Умер. Исчез.

Я пролистываю рукопись «Гавани и кинжала». Каждый раз, когда прошлое ласково похлопывает меня по плечу и я рискую почувствовать что-то, кроме ярости, перечитываю описание Уайли:

Даже во сне в нем всегда сидела подавленная ярость. Ничего так не злит людей, как понимание, что они – часть декораций.

Дрожащей рукой переворачиваю страницу. Сколько бы лет ни прошло, но эти слова всегда ранят в самое сердце. Неужели он правда про меня так думал?

– Я не часть декораций! – заявляю вслух. Мой голос звучит неожиданно громко в тишине кухни, и я понимаю, насколько долго был один.

Что-то слетает со стола. Одна из моих зеленых записок.

«Мне жаль, Уайлдер».

Эта особенно хорошо удалась. У меня правда получилось воспроизвести его особенную манеру, его дикие каракули. Но, разумеется, эта записка просто невозможна – Скай никогда бы такое не написал. Он никогда не жалел о том, что сделал.

Уайлдер, день пятый

Хелен носила боль прошлого как вторую кожу. Ее волосы горели, как сигнал тревоги.

«Гавань и кинжал», Скай Монтегю

В какой-то момент я понимаю, что больше не вижу перед собой страницы. Я не знаю, сколько сейчас времени, но уже почти темно. Пальцы онемели от холода.

Я не сделал себя слишком симпатичным? Но ведь Скаю же что-то во мне понравилось? Очевидно, именно от этого и нужно отталкиваться. Но не делаю ли я Скай слишком несимпатичной? Об этом тоже нужно подумать. Люди могут многое простить мужским персонажам – всем нравятся антигерои. Но с женщинами это работает в меньшей степени. Я заметил.

Беру пальто и выхожу в сад. В небе серебряный пятак луны, а под ее лучами переливаются черно-белые осколки моря. На горизонте собираются тучи. Воздух леденеет. Я чувствую, как прошлое сгущается вокруг меня.

С возрастом я все отчетливее понимаю, насколько текучая штука – время. И как легко в нем утонуть или куда-нибудь унестись на его волнах. Удивительно, как нам вообще удается задержаться в настоящем.

Нельзя писать про человека, к которому ничего не чувствуешь. Рассказывая историю с ее точки зрения, я как будто присваиваю ее. Мне нужно узнать ее лучше. У меня в голове звучит голос Ская, все такой же звонкий после всех этих лет. Когда я это читал, я будто был внутри тебя. Той ночью в воздухе тоже пахло снегом.

Я останавливаюсь. Из бухты доносится голос.

– Спасите! – кричит женщина. – Пожалуйста, спасите!

Я хватаю фонарик, сбегаю вниз и свечу им на воду у скал. Она неподвижна и густа, как масло (канистры из-под масла).

– Спаси! – тихо зовет голос. Но там никого нет.

Я забегаю в дом и захлопываю за собой дверь.

Призрак

Приказ

Карниз

Разбив слово на куски, я чувствую себя лучше. Потому что, естественно, это не призрак. Это воплощения моего творческого «я».

Но тоненький голосок у меня в голове навязчиво твердит:

Так почему она просит о помощи?

Этим утром я обнаружил проблему. В печатной машинке заканчивается лента. Я это точно знаю, потому что, когда она подходит к концу, цвет чернил начинает меняться из черного во все цвета радуги по очереди. Прямо сейчас он темно-зеленый. По собственному опыту знаю, что потом он превратится в синий, потом в серый, а потом совсем побледнеет.

Готов поклясться, что брал сменную ленту из Нью-Йорка, но нигде не могу ее найти. Я перерыл весь чемодан и шкафы. Она так и не нашлась. Это ужасно раздражает.

Я прекращаю охоту за лентой и беру с собой на улицу блокнот. Страницы весело хлопают на ветру.

Мой писательский блок длился тридцать два года. Я пытался, поверьте. Я написал много, очень много провальных книг. Но провальные они или нет, у каждой книги своя природа, и они требуют к себе уважения, когда их пишешь. Нельзя поторапливать медленную, задумчивую книгу, а легкомысленный маленький юмористический рассказ нужно обязательно писать в кафе на углу. В этом смысле процесс создания персонажа Скай выходит очень запутанным. Мне приходится как бы заново все пересматривать, словно камеру отключили, а потом сняли сцену с другого ракурса. Эта книга – зеркало, и я ухожу в зазеркалье.

Даже в полусне я узнаю этот звук. И думаю: все-таки дыхание записывают. Меня любят. Любовь подскажет мне, кто я. Я пытаюсь вырваться на поверхность сознания, стряхнуть с себя темный шумный морок. Это не запись. Я чувствую спиной тепло тела, меня обнимает рука. Сонные пальцы гладят мою грудь. Меня наполняет такая невыносимая радость, что я чуть не задыхаюсь. Рука поднимается выше, к моему плечу, и два раза похлопывает по нему, будто говоря: идем со мной.

Подожди, – думаю про себя, – уже иду.

Снег на земле отражает лунный свет. Я переполнен новыми чувствами. Весь мир нов.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, не упустить. Свет из бойницы ложится на кровать фиолетовым кругом, как луч прожектора. Его спина такая знакомая. Эти каштановые волосы. Я тянусь к его плечу и разворачиваю. Под гладкими волосами нет лица, только большая зеленая «С».

Я с дрожью просыпаюсь. Тяжело вырвать себя из объятий этой застарелой тоски, воспоминаний о снеге на оконных рамах. Но, конечно, ничего из этого в книгу не войдет. История совсем не об этом. История Скай — это история кражи.

Но не в этом ли отчасти заключается писательство? В отбрасывании лишнего?

Иногда мне жаль, что он сделал все сам, поэтому я хотел бы однажды убить его. Ская. Во всяком случае, мне так кажется. Я много об этом фантазировал. Я придумывал ему смерть так же, как планировал свою.

Я продумал каждую деталь. И выглядело бы это, как говорится, примерно так.

Я дожидаюсь, пока Эмили уедет из города. Она любит Хэмптонс в это время года – говорит, что он становится менее вульгарным, чем в туристический сезон.

Я сажусь на поезд до Портленда, потом на автобус до Кастина, а потом беру такси до коттеджа. Момент с такси самый рискованный, но, учитывая изобилие туристов, я не думаю, что сильно запомнюсь. Коттедж будет пуст – это несложно проверить. Чувствую прилив ностальгии, когда поднимаюсь по холму и вижу коттедж, примостившийся над моей головой, словно белая чайка.

На окне со стороны моря разболтались петли – в агентстве по недвижимости постоянно этим недовольны. Я открываю окно и проскальзываю внутрь. Конечно, не с тем изяществом, что раньше – кажется, я даже немного застреваю где-то в области талии, но ничего. Пару рывков – и я внутри. Дом приветствует меня сумрачной тишиной.

Я изучил привычки Ская. Я достаточно много о них прочел. Он постоянно рассказывает журналистам о своем «рабочем процессе».

Каждое утро на рассвете он прогуливается от дома Харпер (я всегда будут так его называть, неважно, насколько часто он там бывает) по прибрежной тропинке мимо Свистящего коттеджа. Я жду.

Когда подходит время, встаю под деревом клена и наблюдаю, как полоски тумана тают в серебристом морском небе. Я узнаю его, как только он окажется рядом, даже несмотря на плохое зрение. Есть вещи, которые остаются с тобой навсегда. Его походка, его дыхание. Я почувствую его, как приближение грозы.

В тумане появляется темная фигура.

Я выхожу из-за дерева и улыбаюсь. Скай с сомнением замедляет шаг, но потом на его лице отражается догадка. Он резко останавливается, и какое-то время мы не говорим ни слова. Что будет дальше?

– Ты постарел, – говорит он.

– Ты тоже, – отвечаю я, хотя не могу как следует его рассмотреть. Но я различаю седые пряди в его каштановых волосах.

– Я скучал, – тихо произношу я.

– Я… – начинает он, но не находит слов. – Я…

Я медленно подхожу к нему. Хватаю за голову обеими руками и целую в кривой рот. Его дыхание согревает мне щеки. Наши губы размыкаются, и я осторожно проталкиваю языком тоненький, крохотный серебристый ломтик болиголова в его рот.

Мы шагаем бок о бок еще пару минут, пока не начинаем спотыкаться. Скай хватает меня за руку. Я чувствую, как все его тело напрягается от растерянности; чувствую, как она превращается в страх.

Но это все, конечно, пустое. Я не мог бы написать свою книгу, если б умер.

Я медленно погружаюсь в сон, размышляя, как еще можно это сделать.

«Эй», – слышу я голос. В углу комнаты стоит темная фигура. У него огромные черные глаза. В руке поблескивает рыбацкий багор. Он шагает вперед, оказавшись в лучах тревожного, предгрозового света. Ты издалека? Вода стекает с его резинового дождевика, с ботинок и собирается в лужи на полу. На куртке следы рыбьей крови и ошметки мозгов.

Я ахаю и включаю свет. Чувствую, что сейчас тьма способна поглотить меня полностью, чего не бывало уже много лет. Дыши, – говорю себе. – Дыши. Его рот произносил слова Элтона, но это был не он. Глаза не те – чернильно-черные, хотя должны быть голубые. И он никогда не носил такую одежду от дождя.

Но все равно в моем мозгу зарождается мысль. Может, он не умер?

Так что я проверяю архивы новостей кабельных каналов, судорожно тыкая в телефон онемевшими пальцами и затаив дыхание, дожидаясь загрузки. Там все написано черным по белому. Совершил самоубийство, проглотив жидкий цемент. Виртуальный новостной архив – потрясающая вещь. Скушай, – шепчу я себе под нос, не отрываясь от яркого экрана, в углу которого мигает курсор. По идее, мне должно полегчать, но меня по-прежнему трясет.

Спускаюсь на кухню и беру с полки чугунную кастрюлю. Я уже много лет этим не занимался. Когда живешь не один, тебе обычно мешают. Но меня это всегда успокаивало.

Замахиваюсь кастрюлей и прицеливаюсь. А потом бью себя по ноге. Да, вот так. Я делаю это еще и еще раз. Бах. Кожа горит, краснеет, потом немеет. Ноги поют от боли, я бью сильнее. Слышу собственное тяжелое дыхание, слышу удары, но как будто издалека. Я делаю это снова, снова и снова, и весь мир вокруг поет, и я – единственное, что существует прямо в центре всего.

Завтра будут синяки. Но теперь у меня в груди тишина. Я чувствую себя чище.

Это был не Элтон, снова говорю себе я, и на этот раз верю в это. Да, у него был багор. Но лицо другое. И голос не тот. А особенно глаза, они принадлежали другому человеку. Это не теплые голубые глаза на загорелом лице. Эти черные глаза на бледном лице – глаза незнакомца. Я понимаю, что еще он был чуть-чуть похож на Ская. Ничего удивительного, Скай последние дни редко покидает мои мысли.

Это просто мое воображение, рисующее картинки в воздухе. Старые страхи, тянущие свои длинные пальцы из ямы прошлого. Я правда ожидал, что не столкнусь с последствиями, решив вскрыть могилу прошлого и поковыряться в его трупе?

О, хорошая фраза.

Я иду к печатной машинке. Клавиши оглушающе, гипнотически двигаются. Мир исчезает.

Скай

По воскресеньям, проснувшись с утра, Уайлдер обычно стучит в стену Скай, чтобы ее разбудить. А потом они вместе идут на прогулку – достаточно длинную, чтобы скоротать долгий зимний день.

Скай сегодня встала пораньше, чтобы систематизировать записи. Каждый день она быстро и коротко записывает свои наблюдения, пока Уайлдер не видит. Обычно Скай пишет на страницах «В поисках утраченного времени» – как будто делает заметки. Но если у нее нет под рукой книги, подходит любая бумажная поверхность: стаканчик от кофе, билет на автобус. Один раз она даже использовала подол рубашки, чтобы написать на нем «сексуально амбивалентный», а потом быстро заправила его обратно в джинсы, чтобы Уайлдер не заметил. Когда Скай возвращается в свою комнату, она переписывает все это в один сводный документ.

На кровати рядом со Скай лежит распечатанное письмо Элтона. Она взяла в привычку просматривать почту Уайлдера с утра пораньше, и сегодня это принесло плоды. Она сразу поняла, что это: на письме стояла печать с названием тюрьмы, а сзади крупными буквами написано имя отправителя.

Дорогой Уайлдер,

Было приятно палучить твое письмо. Конешно я тебя помню.

Вопервых спасибо, что был открытым со мной. Вовторых не стесняйся своих желаний. Если ты правда так чуствуешь, значит ты просто честный с собой. И что вобще нормально? Ты всегда был и остаешся хорошим другом моего сына, и я знаю, что он очень тепло к тебе относился.

Будет хорошо, если ты придешь скоро. Говорят, меня переведут в следущем месяце и не думаю, что туда будут пускать поситителей. Можем повспоминать старые времена. Буду рад ответить на твои вопросы, если смогу. Мне кажется, если ты смог быть таким честным с собой может я тоже смогу также. Можем продолжат переписыватся после перевода. Узнаем друг друга получше.

Спасибо за добрые слова про Натаниэля. Последние месяцы я очень скучаю по сыну. Знаешь мне даже не дали на него посмотреть, когда он умер.

Досвидания

Э. Пеллетье.

Скай держит письмо кончиками пальцев. В углу бланка – маленькая картинка с ковбоем на вздыбленной лошади. У нее такое чувство, что бумага жжет или отравляет ее. Скай уже пожалела, что уговорила Уайлдера ему написать. Не стоило ей заставлять его проходить через это. У нее уже есть все что нужно. Она уничтожит письмо, но сначала скопирует его слово в слово.

Скай кладет письмо в прикроватную тумбочку, рядом с куклой из человеческих волос, похожих на проволоку. Вместо глаз у нее зубы. Ее собственные молочные зубы, между прочим. Небольшая жемчужина без оправы вместо пупка.

Скай вздрагивает от дробного стука костяшек по тонкой перегородке. Она не отвечает; пусть подождет. Через минуту он стучит снова. И снова она выдерживает паузу. А потом стучит в ответ.

Они открывают двери почти одновременно, как в старом английском фарсе. Нижнюю часть его лица прикрывает шарф, и от этого глаза выглядят еще больше и неестественнее, чем обычно.

Они разработали четкий маршрут, проходящий по Сморщенному Холму. Зимой тут мрачно – деревья голые, каркающие вороны сообщают друг другу свои рваные секреты. Скай предпочитает этот пейзаж более красивым и солнечным. Он не требует от нее быть счастливой. Это расслабляет.

Когда они доходят до развилки и она поворачивает в привычном направлении, Уайлдер касается ее локтя:

– Пошли сегодня по другому маршруту?

– Зачем?

– Я хочу тебе кое-что показать.

В ее голове быстро проносится безумная мысль, что он собирается ее убить. Скай часто думает так о людях. Наверное, чаще, чем стоит. Когда постоянно думаешь об убийствах, это дает побочный эффект.

Каждая веточка и колючка припорошена легким снегом. На листьях – блестящая кромка льда. Даже под мрачным стальным куполом нависающего неба это выглядит красиво.

Уайлдер постоянно нагибается, высматривая что-то в траве.

– Что ты ищешь?

– Увидишь, – говорит он. Уайлдер явно взволнован, возбуждение волнами исходит от него. Его кожа приобрела редкий оттенок – порозовела до бледного пиона. Сейчас он почти что выглядит живым. Скай с трудом сдерживается, чтобы не коснуться его щеки.

Уайлдер радостно вскрикивает, скрючившись над каким-то кустарником. Она замечает, что из земли в этом месте растет какое-то вычурное, ажурное растение ярко-зеленого цвета.

– Что это?

– Когда мы познакомились, ты сказала, что страшными ночами размышляешь о самоубийстве, чтобы успокоиться.

– Ну, да.

– Об утоплении.

– Уайлдер…

– Я сказал тебе, что есть идея получше. Смотри, – говорит он и достает что-то из кармана. Это страница, вырванная из энциклопедии.

– Так же нельзя, – улыбается Скай. – Это же книжка из библиотеки, они для всех, ты в курсе?

Уайлдер показывает на картинку и на зеленые лапы растения.

– Это же оно, верно?

– Может быть.

– Точно оно! – с триумфом произносит Уайлдер. – Это болиголов. Он совсем как на картинке. Если его вырыть, он будет выглядеть именно так. Как белая морковка. Теперь ты всегда будешь знать, что он тут есть.

– Зачем ты мне его показываешь?

– Никто не сможет тебя остановить, если ты действительно этого захочешь. Но я подумал, что, может быть… Если ты будешь знать, где растение, у тебя всегда будет готовый план. Так спокойнее.

От всего этого у нее возникает странное ощущение. Скай смотрит на рассеченные листья в ледяных чехлах. Задумчиво тянется к ним рукой.

Уайлдер испуганно ахает. Ее пальцы останавливаются в сантиметре ото льда. Неужели простого прикосновения хватило бы, чтобы убить ее? Она не знает.

– Это мой подарок, – объясняет Уайлдер.

– Это самый странный подарок на свете.

– Тебе нравится?

– Нравится. – У нее голова идет кругом. Это одновременно прекрасно и чудовищно.

Скай делает шаг вперед – медленно, чтобы не напугать никого из них, – и обнимает его. Через секунду Уайлдер прижимается к ней. Странно быть с кем-то настолько близко. Человек перестает быть личностью и становится набором впечатлений. Дыхание на щеке, слабый мятный запах зубной пасты, теплая кожа, обросшая щетиной. Размытый розовый изгиб уха. Сердце, бьющееся под тканью.

– Я написал ему, – говорит ей на ухо Уайлдер. Она как будто опьянела от его дыхания. – Элтону. Попросил его встретиться со мной. – Скай понимает, что это и есть настоящий подарок Уайлдера. Конечно, она уже знает, но это все равно трогает.

Уайлдер просто персонаж, – напоминает она себе. Просто часть книги. Но Скай все равно обнимает его крепче. Она хочет дать ему что-нибудь взамен, но не знает что.

А потом ей в голову внезапно приходит одна мысль – волнующая, бросающая в дрожь. Она может показать ему свой рассказ.

– Пошли обратно, я хочу тебе кое-что показать. – Скай говорит слишком хрипло, почти умоляюще, и он напрягается. Она смеется. – Нет… ничего такого. Пошли.

Она рискнет показать ему эту часть себя.

Скай застенчиво протягивает ему листы. Она пытается изобразить равнодушие, но не понимает, насколько хорошо ей это удается. Она работала над этим много дней, с дикой одержимостью скрючившись над клавишами.

– Он называется «Перл». Я работаю над серией рассказов про убийства.

Уайлдер с широкой улыбкой берет у нее страницы.

– О, ничего себе. Не знал, что ты пишешь рассказы, Скай.

– Ну, немножко… – Она ненавидит себя за этот неуверенный тон.

– Хочешь, чтобы я остался здесь, пока читаю?

Скай не знает, что хуже: если он будет читать здесь, сидя прямо перед ней, или где-то в другом месте, где его чувства от нее скрыты.

– Наверное, можешь остаться. Мне все равно нужно позаниматься.

Скай утыкается в учебник по физике. Каждая фибра ее души отзывается на шелест переворачивающихся страниц. Там всего семь печатных листов, и она подсчитывает их, пока Уайлдер листает. Когда он доходит до конца, она ждет каких-то слов. Не моргая, Скай смотрит на какой-то график, и глаза начинают слезиться. Но она ждет.

В конце концов, Скай не выдерживает и поднимает глаза. Он улыбается, но что-то не так. Что-то совсем не так. Уайлдер не выглядит отрешенным или задумчивым, как после возвращения из путешествия, куда его должен был отправить ее тщательно прописанный текст. Он выглядит (и это интересно, потому что она никогда не замечала у него такого выражения – а она поставила себе целью подмечать все его выражения) смущенным.

– Ну что? – легко спрашивает Скай. – Что думаешь?

– Очень выразительно. Ты действительно хорошо владеешь языком.

– Понятно, – говорит она, и перед ней разверзается глубокая черная пропасть. – Слушай, давай честно. Я переживу. Полезно понять, что именно не получилось.

– Он слишком гнетущий. Слишком… мрачный.

– Ну, в этом как бы и смысл, – ее одеревеневшая улыбка словно гвоздями прибита к лицу.

– Когда пишешь о таких вещах… Ну, об убийствах и так далее… Надо стараться не слишком драматизировать.

– Это жизнь и смерть! Это драматично.

– Может, это просто дело практики, – замечает Уайлдер, и черная пропасть проглатывает ее целиком. Становится ясно, что он считает произошедшее в Свистящей бухте своей собственностью. Он думает, что это случилось с ним.

– Когда-нибудь я напишу о тебе, – Скай пытается говорить игриво, но слышит, что в голосе звенит лед и нездоровое возбуждение.

Уайлдер начинает нервничать.

– Что?

Она понимает, насколько глупо поступила. Она допустила утечку, и из нее рвется правда. Обратно взять слова уже нельзя.

– Писательство – это власть, – объясняет Скай. – Могучая магия. Способ сделать человека бессмертным навсегда.

– Кто захочет вечно жить в книге?

– Может, и не захочет. Может, писатель удерживает персонажей в заложниках. – Она наклоняется и касается губами его уха. – Можно запереть в книге человека и его душу: сделать тюрьму из слов. Клетку. – Она откуда-то смутно помнила эту фразу. Что-то про ловушки для души в виде предметов.

– Вау, Скай. Каждый раз, когда мне кажется, что еще долбанутее ты не станешь…

– Время обеда! – перебивает Скай. – Пошли. Может, снова будет мясной рулет. Вкуснятина.

– Скай… Слушай, извини. Не расстраивайся.

– С чего мне расстраиваться?

Уайлдер открывает рот, чтобы ответить, но она ясно понимает, что сейчас не готова его слушать.

Он зовет ее, пока она бежит вниз по коридору, просит подождать, но она не оборачивается. Она хочет, чтобы он почувствовал дистанцию между ними, безразличие ее спины.

Потом он находит ее в комнате отдыха. Спортсмены препираются из-за пульта, потому что каждый хочет посмотреть свое. Баскетбол, бейсбол. Скай строит кому-то глазки, слегка улыбаясь. Парень отвечает на улыбку, но потом его щекочет товарищ, и он сваливается на бок, как громадное дерево. Она найдет его позже. Может быть.

– Скай, – зовет Уайлдер. Она вздрагивает. Давно он здесь? – Извини.

– За что? – с улыбкой спрашивает она.

– Ты так быстро ушла… Я подумал, может быть, ты обиделась…

– Не, я просто правда хотела посмотреть начало этого… – Она щурится в телевизор. – Иннинга? Первого?.. Серьезно?..

Уайлдер улыбается в ответ, радуясь, что она решила обратить все в шутку.

– Самые увлекательные моменты! Ну, на самом деле, мне жаль, если я сказал что-то… обидное.

Про себя она думает: будет.

Скай запечатывает письмо Элтона Пеллетье канцелярским клеем и бросает Уайлдеру в почту на следующее утро. Перед зеркалом она репетирует свою реакцию, когда он покажет ей письмо. Было тупо пытаться с ним чем-то поделиться. Она должна довести дело до конца. Какой эффект это окажет на него – не имеет значения.

Но, несмотря на все эти доводы, Скай не может не заметить выражения его лица, когда они встречаются на обеде. Оно белое как бумага; как будто кто-то нацепил очень тонкую маску Уайлдера на открытую рану.

Он подпрыгивает и роняет вилку. Серо-зеленый горошек катится по столу. Девушка с хвостиком демонстративно отодвигает от них стул. Может быть, не только из-за горошка.

– Все нормально? – спрашивает Скай.

– Да, конечно. Просто какой-то дерганый. Может, вечером будет гроза.

Скай молча кивает. Но чувствует, как ее резануло от острого злого удовольствия. Довольно-таки драматичная фигня, да, Уайлдер? На самом-то деле?

* * *

Уайлдер говорит с ней через стенку, как будто не может смотреть в лицо. Как будто, если он взглянет на нее, все окончательно станет реальным.

– Спокойной ночи, Скай.

– Спокойной, Уайлдер.

– Скай? Он ответил, – говорит сдавленный голос. Повисает длинная пауза. – Не уверен, что смогу сделать это.

– Сможешь. Я пройду весь этот путь вместе с тобой. Могу даже довезти. – Скай не понимает, злится ли она на него и злилась ли вообще. Она нежно гладит стену кончиками пальцев. От бесконечного притворства ее чувства путаются. Конечно, все это была игра, только чтобы он почувствовал себя виноватым. Его мнение о ее рассказе ничего не значит.

Тюрьма огромна, но она все равно не такая большая, как парковка, раскинувшаяся словно прерия под падающим снегом.

– Я не могу, – говорит Уайлдер, и вид у него такой, будто его сейчас стошнит. Скай не пытается его уговаривать. Она робко берет его за руку. В последние недели они стали делать это все чаще.

– Отдай мне мелочь, – велит она. – А еще ключи и кошелек. У тебя все равно все заберут. Возьми только документы. И… еще кое-что… – Скай тянется на заднее сиденье. – Придется переодеть свитер. Он коричневый, а посетители в бежевом и рыжем не допускаются.

– Почему?

– Слишком похоже на форму арестантов. Тебя могут перепутать с кем-нибудь из местных и не выпустить. – Скай улыбается, но тут же понимает, что совершила ошибку. Его кожа приобретает зеленый оттенок. – Ты должен сделать это ради Ната, – говорит она. – Помнишь? Это единственный шанс узнать правду.

Уайлдер кивает. Она старается не произносить это имя слишком часто из-за мощного эффекта, который оно на него производит. Но теперь они на финишной прямой.

Скай смотрит на тюрьму через лобовое стекло. Сейчас он там. Так странно об этом думать.

Перед выходом она позвонила в гостиницу, чтобы подтвердить бронирование. Это как раз на обратном пути в колледж, и она выбрала ее, потому что там романтично. Скай хотела чего-то особенного, а у них единственных остался номер на Рождество. Начинает идти снег. Она надеется, что им удастся добраться до гостиницы – и в то же время надеется, что нет. Ее чересчур сильно пугает то, что она запланировала.

Вдалеке появляется маленькая фигурка Уайлдера; она медленно растет, приближаясь в вихрях снега. Скай выскакивает из машины и бежит ему навстречу. Он опирается на нее всю дорогу до машины, и один раз его тошнит. Следы его рвоты сразу исчезают и тонут в белизне.

Когда они оказываются в тепле, Скай заставляет его все записать. Она подготовила бумагу и ручку специально для этого момента. Снег валит все сильнее и сильнее. Просто пиши, – хочется закричать ей. Она понимает, что у них заканчивается время, что скоро дорога до гостиницы станет непроходима. Но ей нужно, чтобы он все записал, пока воспоминания свежи. Так что Скай держит свои чувства в узде, не торопит его, не показывает панику, охватывающую ее при любом признаке сомнения, при каждом замирании ручки.

Они едут под густым, как стена, снегом. Уайлдер без конца предлагает остановиться в мотелях, мимо которых они проезжают. Это было бы разумно.

– Нет, – снова и снова отвечает она. – Не то, не то. – У нее шипованная резина, но даже с ней она слишком вихляет на поворотах. Скай едва видит дорогу сквозь снег, похожий на ливень из пепла.

Наконец, еле сдержав радостный крик, она видит впереди гостиницу.

– Я не могу себе этого позволить, – не переставая повторяет Уайлдер, и она думает: Господи, ну сколько еще можно разбивать мне сердце? Но теперь выбора не осталось.

– Все в порядке, – уверяет она. – Оставайся в машине, а я узнаю, есть ли у них номера.

Номер для новобрачных выглядит роскошно и нелепо, как и обещала брошюра. У ванны есть ножки. Скай понимает, что с учетом обстоятельств еду придется заказывать сюда.

А еще им нужна выпивка. От стейка с виски ее голова наполняется густым, пьянящим туманом.

– Ты что-то еще добавила в письмо, – говорит Уайлдер. Он зол, но она видит, к чему все идет. Это последнее трепыхание зверька в ловушке.

Так что Скай рассказывает. Он отшатывается от нее, безумно распахнув глаза.

– Я лягу на диване, – заявляет Уайлдер, и она кладет руку ему на грудь. Сердце бьется под ее ладонью.

– Пожалуйста, не надо, – просит Скай, смягчая свой взгляд. Подлинная уязвимость – это роскошь, которую она не может себе позволить, но она умеет ее изображать. И ей это нравится. Иногда – например, сейчас – она даже чувствует легкое дуновение искренности. Скай закидывает на него руки и легонько похлопывает по плечу, как будто зовет: пойдем со мной. И Уайлдер идет. Они постепенно со всем разбираются. У нее возникает ощущение, что он никогда раньше не был с женщиной.

– Представь, что я – он, – шепчет Скай ему на ухо. – Представь, что я Натаниэль Пеллетье.

Скай тоже кое-что себе представляет. Она представляет, что сейчас, здесь она прежняя, кем была до того, как все случилось.

Скай не спит и наблюдает за ним в сиянии луны, отраженном от кристаллов снега.

Когда Уйалдер начинает ворочаться, она быстро устраивается на подушке, раскинув волосы, чтобы он имел удовольствие полюбоваться ею во сне. Наверное, после этого в ее жизни уже не останется места для любви и романтики, так что Скай хочет насладиться моментом, пока может. Он смотрит на нее, и она это чувствует.

Когда начинает розоветь рассвет, Скай слышит скрип бумаги под ручкой. Да, – думает она в полном восторге, – хорошо, вот так, запиши для меня все.

Еще через какое-то время, когда день уже вступает в свои права, Скай быстро наклоняется над ним и вырывает клочок волос. Уайлдер вскрикивает, а она хитро улыбается.

Потом Скай аккуратно завернет локон в лист бумаги и спрячет на дно своей косметички. Она позволит себе эту единственную слабость. Какое-то напоминание о нем.

Дорога в колледж проходит в молчании. Иногда, думает Скай, ты буквально видишь счастье, витающее в воздухе. Как воздушный шарик, выпущенный в небо.

– Иди займи нам место в столовой, – говорит Скай, и он быстро выходит, радуясь, что может что-то для нее сделать.

Она дожидается, пока Уайлдер полностью исчезнет из виду. Пихает ему в рюкзак кошелек и все его личные вещи. Достает папку с Афродитой, выходящей из волн. Скай чувствует, как внутри пульсируют слова. Ей ужасно хочется открыть и просмотреть ее, но она удерживается и аккуратно кладет папку на заднее сиденье за спиной. Она думала оставить папку ему – большую часть она все равно знает наизусть. Но решила этого не делать. Она принадлежит ей, а не Уайлдеру. Она ее заслужила.

Я напишу книгу так, как хочется мне. Она жестока и беспощадна, как кровавая рана в груди.

Затем Скай наклоняется и открывает пассажирскую дверь. Аккуратно выставляет рюкзак Уайлдера на тротуар. Скорее всего, с ним ничего не случится, пока он не придет ее искать. В конце концов, в колледже много богатых ребят, да и люди в основной своей массе честные.

[]

Нет

Не

Мох

Мор

Вор

Рев

Верь

Лей

Ей

Нем

Не

Дверь

Верфь

Верь

Миг

Им

Спали

Спаси

Спина

Спаси

Писал

Спаси

Уайлдер, дни с шестого по десятый

Нейт носил свои драные вещи с врожденным изяществом. Он будто бы создан из всего натурального – дерева и камней, до гладкости отполированных морем.

«Гавань и кинжал», Скай Монтегю

Я просыпаюсь, услышав дыхание. В этот раз ничьи руки меня не обнимают. Напротив, такое чувство, будто меня раскатали, расплющили и растянули в правильные геометрические фигуры. Я кричу, но из глотки не вырывается ни звука. Но зато я слышу жуткий скрежет – словно крысы скребутся о каменную стену, или ломаются кости, или сгибается и трещит толстая ветвь. Или как будто бумага скрипит под пером.

Я с грохотом падаю на пол.

Утром я вижу, что у меня весь бок покрылся синяками – яркими и бордовыми, как грозовые тучи. Некоторые из них уже пожелтели и позеленели, словно начали заживать. Это меня страшно пугает, и я резко опускаю футболку, морщась от боли.

У желтых и зеленых фрагментов четко различимые очертания – они похожи на кольца змеи.

Так что сегодня мне приходится печатать одной рукой, аккуратно придерживая больную. Я набираю по одной букве зараз и поглядываю на клавиатуру искоса, как будто боюсь смотреть на нее в упор. Мне кажется, я где-то видел такое выражение лица, и тут вспоминаю: я видел его у Ская. Именно так он выглядел, когда пытался сосредоточиться.

Я натягиваю его, как вторую кожу.

Я сходил на фильм по «Гавани и кинжалу», который сняли сильно позже. Разумеется, сходил – кто бы устоял? Они перемешали временные линии, и действие происходит в колледже. Фильму не хватило наивности юности, но создатели добавили в него глубины и сложности. Я наблюдал, как симпатичный Скандар заплывает в пещеру с Уайли, Хелен и Нейтом. Почему-то именно то, что в лодке было четверо ребят, а не трое, взбесило меня больше всего. Скаю удалось добавить в историю себя, и это прямо-таки вдалбливалось в сознание.

Актер, сыгравший Уайли, выглядел точь-в-точь как я в его возрасте. А актер, сыгравший Ская, выглядел в точности как Скай. С годами реальность и фильм перемешались. Разум – ненадежная штука. Так что теперь, вспоминая, я могу видеть только эту картинку – Хелен, Нейт, Скандар и Уайли в лодке посреди сверкающего моря. Он забрал даже мои воспоминания.

Как я мог забыть, что Скай показал мне свой рассказ? Наверное, хотел поскорее замять эту историю, потому что он обиделся. Я ненавидел, когда мы ссорились. Но, конечно, после этого события стали развиваться быстрее. Скай понял, что как писатель я лучше – и что ему нужно действовать быстрее.

Удивительно, насколько стремительно возвращается память. Я разблокировал прошлое. Все встает на свои места. Я как детектив, распутывающий загадку. Конечно, детектив нужен, только когда есть преступление. Убийство моей жизни, полагаю. Моей карьеры.

Когда я перелистываю написанное за сегодня, что-то еще цепляет мое внимание, но не могу понять, что именно. Что болиголов похож на морковку? По какой-то причине у меня из головы не выходит лицо Харпер. Но я пойму все позже.

Достаю свитер из шкафа и вижу его. Беленький уголок, торчащий из щели в досках. Я вижу половинку буквы, написанной ядовито-зеленым курсивом. Конечно, я знаю, что это. Во всяком случае, у меня появляется страшное чувство.

– Ну же, – бормочу я, пытаясь выковырять и зацепить бумажку кончиками пальцев. – Ну же.

Достаю ящик с инструментами и взламываю стенку шкафа ломом. Доска отстает, сгибается и ломается. Я вытираю пот с бровей.

В записке сказано: «Скучаю по тебе. Скучаю по т».

Сверху «т» заканчивается длинным хвостиком, словно автора отвлекли. Чернила – ярко-зеленые, как трава. Записка как будто влажная.

– Скай? – спрашиваю я, хотя знаю, что это не он. Не может быть.

– Хватит! – громко кричу я.

Я вижу что-то в темном углу. Белое, зеленые чернила. Я подбираю записку дрожащей рукой.

Очень сегодня скучал. С.

Кончик бумаги опален, как будто обгорел, и это необъяснимо пугает. Как будто сама записка говорит, что я должен с ней сделать.

Подношу к запискам спичку и наблюдаю, как буквы тают, утопая в пламени. Пепел поднимается в воздух, летит к морю и исчезает.

– Ты меня не достанешь, – шепчу я. – Тебя здесь нет, Скай. Ты мертв.

Я тут же жалею о сделанном, потому что теперь, когда записок нет, меня охватывает мучительное сомнение, что они вообще существовали. Я понимаю, что слишком приблизился к нему, почти проник внутрь. Может, я превращаюсь в него?

Я дрожу, подтягиваю одеяло к подбородку и жду прихода сна. За окном темно. Или мне так кажется. Зеленые хвосты комет мелькают на горизонте.

Сегодня светло и очень холодно, но я не хочу оставаться в коттедже. Надеваю шапку, шарф, две пары носков и ботинки, которые Эмили подарила мне для похода в Катскилл[21]. Я вытаскиваю наружу стол.

Утро проходит хорошо, и обедаю я тоже на улице: последней коробкой макарон с сыром. Может, это мои последние макароны? Я приберусь в коттедже, прежде чем сделаю это. Не хочу, чтобы люди подумали, что я начал сходить с ума. Нужно, чтобы они восприняли книгу серьезно.

Рабочую почту тоже нужно проверить – коллеги забеспокоятся, если я этого не сделаю. Они могут прислать ко мне офицера полиции для так называемой «социальной проверки». Я знаю, что это такое, потому что Эмили однажды так сделала, когда была в Кабо, а я не отвечал на телефон пару дней.

Мои размышления прерывает звук шагов. Вижу вдалеке Харпер, тяжело нагруженную ведрами, тряпками, щетками и моющими средствами.

Я улыбаюсь, машу ей рукой и пытаюсь взять часть ее ноши, дико краснея от смущения.

– В коттедже не нужно убираться.

Я не могу пустить ее туда.

– Уайлдер, я не собираюсь натирать твои чертовы полы, ясно?

– Тогда куда ты идешь? – я киваю на ее принадлежности.

– Общественные работы. Хочешь помочь?

Мне нужна компания, так что я киваю.

Пока мы вместе идем по тропинке вниз по склону, ветер ревет у нас в ушах, но стоит спуститься в бухту, он сразу стихает. Слава богу, камни сегодня не поют. Но над рябью волн как будто стоит какой-то странный тихий шум… Я закрываю глаза и дышу.

Мы шагаем по гладкой круглой гальке, разбросанной вдоль бухты.

– Здесь, – говорит Харпер.

Я ничего не вижу, пока не оборачиваюсь и не гляжу себе за спину. По скале стекает что-то зеленое. Неровными, корявыми буквами кто-то свежей краской на каменной стене написал единственное слово: «Убийца». На секунду у меня темнеет в глазах.

– Кто мог это сделать? – спрашиваю я Харпер. – Они пришли по тропинке?.. Нет, наверное, подплыли на лодке…

С берега сообщения не увидеть – оно скрыто за отвесной скалой, смотрящей в море. Но если плыть на лодке, то точно увидишь слово «Убийца», написанное на склоне зеленой кислотной краской. А прямо над ним – дерево клена и мой стол, куда я прихожу писать каждый день. Убийца. Предупреждение только для тех обитателей океана, которые знают, куда смотреть.

– Это шутка?

Харпер непонимающе смотрит на меня.

– А что тут смешного? Просто граффити какого-то местного пацана.

– Но почему он выбрал именно это?

– Потому что вроде как звучит мощно? Круто?

– Это для меня. Послание.

– Я так не думаю, Уайлдер.

– А для кого тогда? Для тебя?

Харпер рассеянно треплет мои волосы:

– Тебе бы не помешало расчесаться. А то лохматый, как морковка.

Внезапно мне становится холодно. Морковка. Одно и то же воспоминание одолевало меня с того момента, как я описал день, когда нашел болиголов на Сморщенном Холме… Я показал его Скаю. Но кто первым показал болиголов мне?

– Харпер, – обращаюсь к ней. – Ты не оставляла маленьких записочек у меня в доме? Маленькие записочки зелеными чернилами? Ты всегда любила игры.

– Понятия не имею, о чем ты, – напрягшись, отвечает она.

– Что на самом деле случилось с Натом, Харпер?

– Он мертв, Уайлдер, и ты прекрасно это знаешь.

– В тот день, когда мы встретились у больницы, у тебя с собой был бумажный пакет. И что-то завернутое в фольгу. Какая-то вещь для Ната. Что это было?

– Я не знаю, Уайлдер. Косяк? Сладость? Ничего важного. Почему ты вспоминаешь об этом сейчас? Это было сто лет назад.

Я показываю на скалу.

– Может, это про тебя, а не про меня.

– Что про меня? – спрашивает Харпер с искренне недоумевающим видом. – Уайлдер, это просто дети балуются.

– Видимо, ты усвоила, что нужно держать своих врагов близко. Чтобы они не начали догадываться, кто ты на самом деле.

Харпер улыбается. У нее слишком широкая улыбка. Она такая длинная, словно готова опоясать всю голову целиком, и в ней слишком много зубов, теперь я это вижу. Как я раньше этого не замечал? Насколько же огромный разрез у этой улыбки – она слишком большая и зубастая для человеческой.

Я спотыкаюсь на камнях, ослепленный ужасом. За собственным тяжелым дыханием и топотом не слышу, преследуют меня или нет, – я не оборачиваюсь.

Меня трясет, хотя я немного успокаиваюсь, когда дверь коттеджа захлопывается за мной. Я вспоминаю тот предмет, похожий на морковку, который Харпер принесла в больницу Кастина, когда пришла навестить Ната много лет назад. Сразу перед тем, как у него случился сердечный приступ.

Я представляю себе селян с вилами. «Сердечный приступ», – скажут они. Как у Ната. «Он пропал в море», – скажут они. Как Скай.

Я беру экземпляр «Гавани и кинжала» и пролистываю страницы. Быстро нахожу, что искал. Скай использовал тот случай, когда я написал баллончиком на скале «Здесь был Человек с кинжалом». Но он изменил историю. В романе местные ребята собираются под домом Уайли. Они не верят, что Элтон виновен в убийствах. Они слишком много знают. На скале внизу они пишут слово: «Убийца». Секретное послание, которое можно прочесть только с моря.

Я с опаской выглядываю за дверь, а потом нагибаюсь над скалой. Харпер почему-то нет, хотя я не слышал, как она прошла по дорожке.

Я спускаюсь на пляж. Начисто отмытая каменная стена сияет. Я чувствую запах хлорки. Но на выступах все еще остались следы зеленой краски. Сон у меня неспокойный, я постоянно слышу громыхание входной двери, которая иногда распахивается от ветра. Но каждый раз, когда я встаю посмотреть, она оказывается заперта.

С утра происходит катастрофа. В банке заканчивается кофе.

Может, есть секретная заначка? Эмили постоянно их делает – прячет запасы приятных или необходимых мелочей, типа шоколадок или туалетной бумаги. И если мы думаем, что они закончились, то с радостью обнаруживаем, что у нас еще целая куча. Я скучаю по ней.

Я роюсь на полках. Ничего. Понятно. Мне нужно как-то добраться до магазина. Я могу обходиться без еды и сна, даже жить без любви, если понадобится, но функционировать без кофе я не могу.

* * *

Выхожу на главное шоссе и выставляю палец. Поднимается ветер: стоило захватить теплую куртку. Машины пролетают мимо. Непохоже, что кто-то остановится. Но их нельзя винить. Никто больше так не голосует, да и кто подберет небритого нечесаного мужчину средних лет со странными глазами навыкате? Я принимаю поражение и достаю телефон, чтобы вызвать такси.

За моей спиной машина наезжает на бордюр и резко останавливается.

– Уайлдер Харроу, – произносит голос. Пассажиркой в машине оказывается аккуратная пожилая женщина. Сегодня у меня даже периферийное зрение немного расплывается – наверное, от недостатка сна.

– Не узнаешь меня, да? – Голос кажется знакомым. Голоса меняются не так, как лица. Голоса идут изнутри, а изнутри ничто не меняется так, как снаружи.

– Привет, офицер Харден! – я действительно рад ее видеть.

– Теперь уже детектив. Вернее, была. Теперь можно просто Карен. Запрыгивай.

– О… – бормочу я. – Я не знаю…

– Да ладно, это абсолютно безопасно!

Я нервно залезаю на заднее сиденье рядом с ней. Она нажимает на кнопку старта, и машина мягко начинает движение.

Я пытаюсь не смотреть вперед, где должны быть руль, панель управления, водительское кресло. Никогда не привыкну к машинам без водителя.

Карен Харден улыбается и похлопывает меня по руке.

– Сколько лет, сколько зим.

– Вы вернулись в Кастин, – говорю я.

– А, да. Местный всегда остается местным.

Мимо проносятся осенние пейзажи.

– Вы тут в полиции?

– Вышла на пенсию. Знаешь, хорошо ничего не делать!

– Нет, – честно отвечаю я, – не знаю.

– Что ты снова здесь делаешь?

– Пишу книгу.

– Сейчас сюда приезжает много писателей, – говорит она, качая головой. – Ужасная история приключилась с этим беднягой. Знаешь, у меня бы возникло больше вопросов по поводу его смерти.

– У вас там вандалы в бухте завелись, – говорю я, чтобы сменить тему. – Дети.

– Я видела. Даже в газете статью написали.

– Вы знали его? – внезапно для себя спрашиваю я. – Ская Монтегю? Какой он был? – Почему-то мне захотелось узнать, каким человеком он стал.

Офицер Харден задумывается, поджав губы.

– Отстраненный, – наконец, произносит она. – Но добрый. Никогда не отказывался поболтать с теми, кто приезжал поздороваться. Многие из них проделывали долгий путь. Мне кажется, он грустил.

В центре Кастина шумно; я понимаю, что сегодня суббота. Карен Харден высаживает меня у главного магазина. Со времен моей юности он сильно изменился. Раньше это был маленький семейный бизнес, а теперь – часть крупной сети. Зеленые буквы на фасаде сияют в осеннем свете. И я вспоминаю о надписи.

– Все в порядке?

– Да, конечно, – отзываюсь я, отрывая глаза от вывески. – Спасибо, что подвезли. Приятно было снова вас увидеть. – Я хлопаю дверью и выскакиваю наружу.

В магазине хватаю фунт кофе и сразу бегу к стойке с журналами. Фотография не на первой полосе, а на странице номер пять. Наверное, сняли с лодки.

На ней коттедж и бухта. Если прищуриться, можно даже рассмотреть мой рабочий стол под кленовым деревом. Небольшое пятнышко. Под ним – исписанная краской скала. Я присматриваюсь внимательнее. Надпись, сделанная детской рукой, оранжевая, а не зеленая. Написано «Майки 222».

Я проверяю дату. Ошибки быть не может, газета сегодняшняя.

Покупаю газету и выхожу на центральную улицу. Я продолжаю смотреть на заголовок при дневном свете, надеясь, что он поменяется. Но ничего не происходит. Субботняя толпа перемалывает меня. Кто-то пихает меня в локоть.

– Осторожнее! – говорю я (возможно, слишком резко), оборачиваюсь и вижу копну кроваво-красных волос. Харпер. Это она. Я везде ее узнаю: эту прямую спину, ее походку, как будто она готова пройти сквозь любого, кто встанет у нее на пути.

– Харпер! – кричу я. Но ее уже нет, скрылась за семейством из усталого на вид отца, тянущего за собой двоих детей. Когда я прохожу мимо, отец одаривает меня подозрительным взглядом.

Я бегу по улице, обгоняя и толкая людей. Наконец, вижу вспышку чего-то рыжего на углу темной узкой улицы, прямо рядом со старым рыбным магазином. Когда я туда добираюсь, никаких следов Харпер уже нет. Упираюсь ладонями в колени и пытаюсь отдышаться, а по моей руке пробегает стреляющая боль. Осторожнее, думаю про себя. Сначала нужно закончить книгу.

Я использую драгоценные минуты, оставшиеся на моем тарифе, чтобы вызвать такси до Свистящей бухты. Только когда я уже стою под вывеской центрального магазина и жду машину, до меня доходит, что Харпер, наверное, покрасила волосы в первоначальный цвет. Когда я видел ее на днях, волосы у нее были почти седые.

Меня будит гроза. Молния сотрясает ночное небо и сверкает так ярко, что все в спальне становится черно-белым. Рядом со мной – тихое дыхание. Я в отчаянии хватаюсь за него. О, дай мне все исправить. Будь здесь. Будь собой. Эта рука, ласкающая мою грудь…

Она стоит рядом с кроватью. Женщина из моря. Вода стекает по ее волосам и одежде. Синева ее платья черна, как вино в электрическом свете, но я вижу родимое пятно на ее голом плече.

– Кто ты? – шепчу я.

У нее открывается рот, и оттуда мощным прямым потоком бьет вода, переливаясь в сверкающем свете. Выглядит так, будто ей в горло всадили нож. Она задыхается и кричит, но вода все льется и льется, громко обрушиваясь на простыни и пол, как из пожарного шланга, разбрызгивая крошечные туманные капельки. Над ее разинутым в ужасе ртом – умоляющие глаза. Спаси, – ясно слышу у себя в голове.

Я падаю на пол. Влага впитывается в простыни, обвившие мне ноги. Я отрываю от пола мокрое лицо. Весь пол – в блестящих маленьких лужицах. Облизываю губы и чувствую соль.

Спаси, – шепчет она мне в ухо. Запах усиливается. Влажная ткань, морская соль и легкая нотка гниения. Что-то сияет на полу. Мокрый песчаный след. Я медленно поднимаю взгляд.

Женщина уже надо мной, распласталась на потолке.

Спаси, – говорит она, и что-то капает мне на плечо.

– Кто ты? – спрашиваю снова. Я слышу слезы в своем голосе, но внутри слова отдают страхом.

Она поднимает палец. Я вижу, что он согнут под странным углом, как будто сломан. Женщина начинает выписывать буквы в воздухе. Они горят ярким люминесцентным зеленым, как солнечный свет в воде.

«Ребекка», – пишет она своим искалеченным пальцем. Слово колышется, как море под ярким небом.

Я вспоминаю молодую, светлую спортивную женщину с фотографии, сделанной много лет назад. Достаю телефон и ищу архив телевизионных новостей. На экране быстро появляется картинка. Вот она, Ребекка Бун. Я издаю облегченный вздох. Я прав. Что бы это ни было, это не она – и совсем непохоже на задумчивую молодую женщину, прислонившуюся к подоконнику.

– Ты врешь! – кричу я. – Ты не она!

Она продолжает парить надо мной.

– Может, ты ищешь кого-то другого? – спрашиваю я. – Свою семью? Я точно не тот, кто тебе нужен. – С призраками вообще такое бывает? Чтобы они попали не по адресу? – Кто ты?

Она снова указывает на имя. Ребекка.

Господи, я лежу на мокром полу и спорю… с чем?

Беги, – думаю про себя, – просто убирайся отсюда. Сначала ноги меня не слушаются; я ползу к двери, пока она парит за моей спиной. Если только я смогу вырваться на воздух, к свету…

На половике лежит что-то белое. Я разворачиваю записку трясущимися руками.

Не надо меня ненавидеть, Уайлдер.

С.

Зловещие, змеино-зеленые чернила как будто светятся.

Меня внезапно пронизывает боль, и я корчусь на полу.

Приподнимаю футболку и, жмурясь, смотрю на свой бок. Тонкая полоска поврежденной кожи пожелтела, но уже заживает и становится грязно-зеленой. Я смотрю на записку, на свой бок и снова на записку. Теперь синяк принял форму прописной буквы «С» – точно такой же, как инициалы Ская в записке.

Внутри все падает, и желудок обрушивается прямо в кишки, так что мне кажется, что я опорожню их прямо здесь и сейчас, в пижамные штаны. Я кричу.

Когда, наконец, я начинаю задыхаться, ее уже нет. Дико оглядываюсь, проверяю все шкафы и ящики, смотрю под кроватью, но мертвой женщины нигде нет.

У меня возникает ужасная мысль. Нужно ее проверить.

Я роюсь в чемодане в поисках своего первого печатного издания «Гавани и кинжала». Я прочел эту версию много лет назад, но она мне показалась какой-то нереальной – не такой, как рукопись.

Дрожащими пальцами нахожу описание Ребекки.

Он был уже на полпути к тонущей женщине, и теперь Скандар мог различить ее лицо. Заостренное и белое как мел. На ней было что-то синее, но не купальник. Ее острые исхудавшие плечи выступали под прозрачной тканью. На плече виднелось родимое пятно. Девушка, кажется, слишком часто дышала, и он боялся, что она задохнется. Она уже выглядела полумертвой. В воздухе висел запах гниения.

– Как тебя зовут? – Скандар где-то слышал, что в стрессовых ситуациях человек успокаивается, когда его называют по имени. Вспоминает себя.

– Ребекка, – слабо отозвалась она таким надтреснутым голосом, как будто кто-то молол перец. Это был самый страшный звук, что он слышал в жизни. Человеческий голос не должен так звучать.

Я так много раз читал другое описание Ская – из первоначальной версии, – что и забыл, как он изменил его для печати. Меня сбило платье – Ребекка в рукописи «Гавани и кинжала» была в красном. Существо, что я вижу, одето в синее. И у него родимое пятно на плече, а не рана.

Почему-то я ожидал, что рукопись «Гавани и кинжала» окажется размякшей, заплесневевшей и сгнившей. Но она совершенно сухая – обычная стопка листов.

Я сажусь за кухонный стол и начинаю ее пролистывать – и тут замечаю, что бессознательно машу рукой за правым плечом; я так всегда делаю, когда чувствую, что Эмили пытается читать у меня из-за спины. Я оборачиваюсь и оглядываюсь на кухне. Пусто. Или мне просто кажется, что пусто. Дрожащими руками переворачиваю страницы. Вот оно.

Он был уже на полпути к тонущей женщине, и теперь Уайли мог различить ее лицо. Оно было в форме сердца, с красивыми пухлыми губами. На ней было что-то красное, объемное, и оно раздувалось на воде вокруг нее, как колокол. Ее острые плечи выступали под прозрачной тканью. Рукав сполз, и он увидел на ее плече рану – красную и кровавую, как надкусанное яблоко. Девушка слишком часто дышала, и Уайли боялся, что она задохнется.

– Как тебя зовут? – крикнул он. Уайли где-то слышал, что в стрессовых ситуациях человек успокаивается, когда его называют по имени. Вспоминает себя.

– Ребекка, – слабо ответила она.

Но описание не всегда было таким. Страницы покрыты белыми пятнами замазки.

Я думаю, думаю, думаю. А потом беру из шкафа острый нож. Очень аккуратно, скрупулезно счищаю слой корректора. Вскоре стол покрывается мелкими белыми крошащимися хлопьями. Не могу поверить, что когда-то мы так писали – настолько кропотливо. Через несколько минут я заканчиваю свои раскопки. Осторожно сдуваю со страницы белую пудру. Вот. Как я и думал.

В рукописи, которую он мне прислал, платье Ребекки изначально было синим – как и в финальном варианте. Скай всегда был склонен к сомнениям.

Быстро наношу на бумагу замазку и судорожно на нее дую, чтобы ускорить процесс. Наконец она высыхает. Поверх нее я нацарапываю новое описание платья – снова меняю синее на красное и вместо родимого пятна возвращаю рану.

Мне нужно, чтобы она вернулась, чтобы проверить свою память. Я жду, и волосы на загривке встают дыбом. Каждый темный угол на кухне будто глядит мне прямо в глаза.

Сначала появляется запах. Нотка гниения в воздухе. Сердце замедляется, как будто бьется в холодной склизкой тине. Хотя сейчас я жду ее; хотя на этот раз хочу, чтобы она пришла.

Она здесь. С подола ручьями течет вода. Я отвожу взгляд, пытаясь смотреть и не смотреть. Ребекка мечется из стороны в сторону, дрожа на границе между бытием и небытием. Но даже краем глаза я вижу, что платье стало из синего насыщенно-красным. Чувствую запах алой крови, поднимающийся из раны на ее плече.

Я снова соскребаю немного замазки и краем глаза слежу за ней.

По подолу платья Ребекки ползет темное пятно. Она открывает рот в немом ужасе. Я не слышу ее, но точно знаю, что она кричит. Подол ее платья приобретает глубокий синий цвет – цвет океана. Кровь высыхает и бледнеет, превращаясь в родимое пятно.

Синева ползет по платью к талии. Когда она доходит до того места, где должно быть сердце, Ребекка, будто защищаясь, складывает руки на груди. Медленно, дюйм за дюймом, синева заливает платье. Она кричит в тишине. Она протягивает руки и умоляет меня остановиться. Это непросто – когда тебя переписывают. Но всегда можно поиграться с первой редакцией.

Меня преследуют не призраки – меня преследует книга. А точнее, преследуют персонажи из «Гавани и кинжала».

Вот почему только я видел зеленую надпись «Убийца» на скале. Вот почему Харпер выглядела такой молодой, когда я увидел ее издалека в Кастине. Это была не Харпер. Это была Хелен.

У меня вырывается дикий хохот и прокатывается по комнате. Я все смеюсь и смеюсь и уже не могу остановиться, хотя у меня все болит, я не могу дышать и глаза слезятся. Мир сошел с ума. Или, может быть, я. Я не знаю, какой ответ хуже. Другая возможность, конечно, заключается в том, что я уже мертв. Что я призрак в каком-то безумном посмертном сне. Господи, пожалуйста, только бы я не был мертв.

[]

– На этот раз сработает, – говорит Грейс. – Потому что ты используешь меня.

– Сядь и помолчи. – Ей слишком не терпится отдать мне свою кровь. Нож делает алый разрез на ее коже. – Осторожно, – предупреждаю я. – Не хочу вызывать «Скорую».

Я беру чашу. Она из нержавеющей стали, хотя должна быть серебряная, но сойдет. Это будет в последний раз. Последний шанс.

Ее кровь глухо капает в чашу, как дождь.

Прокалываю палец острым ножом и морщусь. Я делала это уже сотню раз, но привычка не притупляет боль. На этот раз сработает, – говорю себе. Сработает. Должно.

Соединяю ее кровь на дне чаши со своей. Я слышу тихое «кап», когда она падает. Смешиваю вино и морскую воду. Раньше я использовала воду из бухты. Но я знала, что она недостаточно хороша. Так что на этот раз я заставила себя пойти туда. Там вода помнит.

Каменный потолок, будто живой, отражал бесконечные пляски света. Заводи уводили в глубину, как черные ворота в зеркальную страну. Я чувствовала, что они были там – все они – и наблюдали из своих ржавых бочек. Но потом я встряхнулась. Их нет, их давно уже нет. Бери и уходи, – сказала я себе.

Прикосновение воды было холодным, словно смерть. Я набрала ее в пластиковую бутылку – не очень волшебно, но главное результат.

В глубине что-то пошевелилось. Я понимала, что это просто игра воображения, но уплыла к морю и свету прежде, чем смогла это проверить.

Я нервничаю. Это серьезная магия. Я никогда не делала ничего настолько серьезного. А очень хотелось.

Беру волосы и бросаю их в чашу. Мое дыхание слишком тяжелое. Поверхность смеси подергивается неприятной рябью при каждом дуновении.

– Войди в эти чернила, – произношу я. – Пусть они свяжут тебя. – Ничего не происходит, но иногда еще долго непонятно, что магия сработала.

Но, конечно, она не сработает. Ничего из этой фигни на самом деле не работает, и где-то глубоко в душе я это знаю. Просто способ добавить капельку собственной воли в огромный черный океан вселенной. Иногда просто очень сложно терять то, что любишь.

– Сохрани его. Свяжи его.

Незаметно подступают слезы и больно обжигают щеки. Я наклоняюсь, чтобы они сбежали по моему лицу и капнули с подбородка прямо в зелье. Настоящие слезы – тоже серьезная магия. В колдовстве их нельзя планировать. Они либо появляются, либо нет.

Я толку обгоревшую и потемневшую жемчужину пестиком в ступке. Добавляю порошок в смесь. Теперь время пришло.

Беру чашу в руки, и у меня сводит живот. От нее поднимается аромат вина, но в нем есть примесь, кровавый солоноватый оттенок, и от него внутренности тяжелеют.

Я поворачиваю голову, делаю глубокий вдох и удерживаю его. Я пью из чаши. На языке вкус человеческой плоти. Я сразу же бегу в ванную. Кровь с вином омерзительно смешиваются в горле, язык как будто полностью покрыт этой смесью. Я то ли сплевываю, то ли выблевываю содержимое чаши в унитаз. Мне же не обязательно глотать, чтобы сработало, правда? В любом случае я просто не могу.

Остатками жидкости аккуратно подчеркиваю первые слова в книге с помощью иглы. Вот. Она начинается с крови. Эта книга еще не закончена. Думаю, это и есть ключ.

Но ничего не происходит. Наверняка же должен быть какой-то знак? Я тоскливо перелистываю страницы.

Но тут…

Тащи

Щит

Ищи

– Ищу, – шепчу я.

– Сработало? – Она берет меня за руку, и меня переполняет нежность: странная и невыносимая.

– Спасибо.

– Я твоя, – говорит она. – Все, чего я хочу, – быть рядом с тобой. Я это заслужила?

– Да, – плачу я. Последний раз я ощущала такое много лет назад. Когда открывала свету свои самые темные уголки. Это больно.

Снова смотрю на слова на странице. Я все еще не могу поверить в это.

– Сработало.

И тут я открываю рот и издаю такой крик, чтобы все мертвые услышали: мы, наконец, снова будем вместе.

Уайлдер, день одиннадцатый

Я не помню, как писал этот фрагмент про колдовство. Наверное, просто раскручивал мысль, которую много лет назад заронил мне в голову Скай, – что можно запереть человека в книге.

Наверное.

Утро началось великолепно, потому что мне кажется, что она ушла. Чудесный момент. Я заглядываю во все углы в спальне, изучаю потолок, выбираюсь из постели и ищу ледяные мокрые следы, которые она могла оставить после себя. Но на полу ничего нет.

Во мне растет надежда. Может, Ребекка ушла навсегда. Может, ей стало скучно, она нашла кого-то другого или просто умерла. Она вообще может умереть?

Но когда я открываю дверь в ванную, вижу ее в коридоре: она стоит и ждет в своем летящем платье. Кажется, каждый раз, когда я вижу Ребекку, ее лицо все белее и все больше подвергнуто разложению – губы все синее. Сегодня у нее что-то болтается возле уха. Это оторванный кусок на месте, где должна быть левая мочка. Он всегда там был?

Ребекка следует за мной по пятам, когда я иду в ванную. Я не оборачиваюсь. У меня есть теория, что она становится более детализированной, когда я долго на нее смотрю. Добавляются маленькие детали, как, например, эти перламутровые пуговицы на рукавах, которых вчера не было. Она не идет за мной в душ. Тактично ждет снаружи.

На кухне я аккуратно обхожу Ребекку, чтобы подойти к чайнику. Касаться ее – плохая идея. Очень плохая. Я не повторю эту ошибку. Мое тело холодеет, когда я думаю об этом.

Ты не можешь касаться, слышать или чувствовать их. Галлюцинации Шарля Бонне. Но, конечно, даже врачи иногда ошибаются.

Меня заметает что-то белое. Пепел моей жизни. Нет, снег. Идет снег. Я чувствую, как кто-то трясет меня, и уже готов закричать. Теперь Ребекка может меня касаться?

– Эй, – говорит голос Харпер. – Пойдем внутрь.

Даже если она убийца, я ужасно рад видеть живого человека. Я льну к Харпер, пока мы идем в дом.

– Я понимаю, что все это прозвучит безумно, – начинаю я. У меня в руках дымится кружка кофе.

Я прав, так и выходит. Харпер смотрит на меня тем же взглядом, которым я смеряю студентов-двоечников, когда они нелепо врут, чтобы получить отсрочку по сдаче курсовой. В нем видна жалость.

– Ты говоришь, что тебя преследуют персонажи из книги.

– Из книги Ская! – с отчаянием подтверждаю я. – И, кстати, не только она. Смотри. – Я подхожу к ящику с приборами. Я начал собирать записки, которые нахожу по всему дому. Я стал вздрагивать при виде этого ядовитого зеленого цвета. – Посмотри. Это его почерк! Они повсюду! Я получаю записки от мертвого человека! Ты можешь это объяснить?

– Они не выглядят особо угрожающими, – замечает она. – Приятного чтения?

– Они злые, – возражаю я. – Вот какие они.

– Ты слишком напряжен. Не думаю, что сидеть здесь в одиночестве – удачная идея.

– Я ничего не придумываю, – шепчу я, снова чуть не плача. – Смотри, – я задираю футболку. Синяк в форме буквы «С» болит сильнее прежнего. – Синяк не бледнеет: он приобрел этот ужасный зеленый цвет, и теперь с ним ничего не происходит.

– Это синяк, Уайлдер.

– Но какой формы! Это же «С»! – Я протягиваю ей записку. У меня трясутся руки. – Форма точно такая же. Это его почерк. Его подпись. Он здесь. Он подписал меня.

Очень тихо Харпер спрашивает:

– На днях ты кидался довольно-таки дикими обвинениями, Уайлдер. С тобой все в порядке?

– Я не знаю. Мне мерещится всякое. Или нет. Я не знаю!

– Раньше это называли нервным срывом. Мне это нравится больше, чем всякие новомодные медицинские словечки. Потому что действительно похоже, правда? Как будто ты срываешься с цепи.

Я не могу поверить, что Харпер права. Потому что, если она права, значит, я по-настоящему слетел с катушек.

– А записки?

– Может, ты сам написал их и забыл. Может, взял с собой старые записки и вытеснил это воспоминание. Может, кто-то над тобой издевается. Я не знаю, но я логически мыслящая женщина и верю, что всему существует логическое объяснение.

– Всему? Даже тому, что твои волосы снова стали рыжими?

– Ты увидел девушку с рыжими волосами, – мягко замечает она. – А остальное додумал. Мы видим то, что хотим видеть, Уайлдер. – Она целует меня в щеку. – Позвони мне, если что-нибудь понадобится, хорошо?

Я провожаю ее до двери. Снег падает на рыже-седые волосы Харпер, кружится вокруг ее лица, и я думаю: какая же она все-таки красивая. Ее волосы подхватывает ветер. В эту секунду они становятся похожи на красное платье, парящее в воде, и я готов закричать.

Я с остервенением шагаю по саду, пока мне в лицо бьет поднявшийся ветер, а ледяной мелкий дождь затуманивает зрение. Вдалеке клубятся облака.

– Давай же, покажи, что можешь, – ору я на небо. Я не перестаю кричать, пока горло не высыхает от злого предгрозового воздуха.

На глади бухты мирно пасутся олени. У них ярко-красные глаза. Небо изрезано жирными полосами цвета индиго.

И я вынужден спросить себя: Харпер вообще была здесь?

Уайлдер, день двенадцатый

Скандар застыл от ужаса, когда наклонился поднять предмет на половике. Это был старый полароид со спящим ребенком. Скандар потянулся к маленькому себе с трогательно прижатым к щеке крошечным кулачком.

Только один человек мог сунуть это в прорезь для почты. Человек, которому он отдал этот снимок много лет назад.

– Уайли, – прошептал он.

А потом почувствовал дыхание у себя на шее.

«Гавань и кинжал», Скай Монтегю

Моя голова, лежащая на холодном металле, слабо пульсирует. Я чувствую, как по мне блуждает холодный взгляд Ребекки, и задерживаю дыхание. Но сегодня у нее другие занятия, потому что она уходит. Я чувствую, как она растворяется, уплывает куда-то в другое место.

Очень холодно. У меня буквально стучат зубы. Свет серый и сумрачный, небо затянуто облаками. Бухта внизу – цвета холодной стали. Солнце опускается. Или, может, поднимается?

Я присаживаюсь, и клавиши печатной машинки радостно подпрыгивают. От них у меня на щеке остаются отпечатки: ровные ряды красных квадратных отметин. Как будто теперь я готов, чтобы на меня легли чьи-то пальцы. Я дрожащими руками расправляю страницы.

Я не помню, как это писал. Кажется, магия сама проложила себе путь в книгу. Или, может, с магии все началось, и это самая худшая вероятность из возможных. Меня не преследуют призраки из книги. Я в книге.

«Можно запереть в книге человека и его душу: сделать тюрьму из слов. Клетку». Скай сказал это когда-то давным-давно. Это прозвучало нелепо, претенциозно. Но что, если он нашел способ сделать это?

Слышу тихий звук у кухонной двери, и мое сердце замирает. Но это просто почта.

Когда я вижу то, что упало на половик, буквально каменею: мое тело превращается в ледяную скалу. Не думаю, что это письма.

Я подхожу ближе, хотя мне этого совсем не хочется. Но я вынужден, потому что таков сюжет, верно? Я обязан делать то, что хочет автор, и никакой писатель не захочет, чтобы сейчас я отвернулся и никогда больше не смотрел на этот кошмар.

Моя голова мирно покоится на подушке, рука подоткнута под щеку, но мое лицо бледное, как в мертвенном свете вспышки. Это ужасно.

У меня дрожат пальцы, когда я тянусь к снимку. Но я резко останавливаюсь, не касаясь его. Потому что если дотронусь и он окажется реальным, я пойму, что это на самом деле происходит.

На тропинке снаружи – шаги. Кто-то убегает. Я выглядываю в окно. И только мельком успеваю увидеть взъерошенный затылок. Он выглядит как подросток – высокий и тонкий, как тростинка.

Я распахиваю дверь и кричу ему в спину:

– Что?! – в воздухе как будто вибрирует тревога. – Что ты хочешь? – Но никакого ответа, кроме минерального морского привкуса, я не получаю.

Скай здесь. Он окружает меня. Потому что все они, конечно же, – просто часть его. Призраки никогда не существовали, пока он их не написал. Тут ничего не реально, кроме «Гавани и кинжала».

Ее гнилостное дыхание на моей шее воняет смертью и бескрайним морем.

– Оставь меня в покое, – шепчу я.

За спиной слышу ползущую по земле змею. Или скрип бумаги под пером. Я закрываю глаза.

– Пожалуйста, – шепчу я, – пожалуйста, оставь меня в покое.

Я вздрагиваю и закашливаюсь. Задыхаясь, вставляю пальцы в рот. Промокшая насквозь бумажка размякла. Я аккуратно разворачиваю ее одними пальцами.

Зеленые чернила размыты, слова смазаны, как будто не в фокусе. Но я вполне могу их прочитать.

Пламя

Племя

Плеяд

Плед

Прел

Упрел

Перл

Перл

Лето 1990

Они вызвали Перл с урока труда, чтобы сообщить новость. Спустя десять лет мать Перл вернулась домой. Все-таки она не утонула – хотя так было бы лучше. Произвели арест.

Перл отвели в кабинет директора – она была там раньше, но теперь он выглядит по-другому. Все ведут себя так, словно проблемы у них. Пришли психолог и медсестра. Наверное, они думают, что Перл может на кого-то напасть.

– Кажется, она не понимает, о чем мы говорим, – говорит директор медсестре.

– Шок, – отвечает та. – Я проверю пульс. – Рука у медсестры влажная, будто она нервничает.

Перл представляет, как Ребекка все эти годы лежала в пещере одна, под водой. Они правы, она действительно не понимает. Удивительно, но больше всего ей не дают покоя полароиды, эти фотографии со спящими детьми. Она надеется, что малыши в порядке. Перл думает, не могло ли это как-то проникнуть в их сны – щелчок затвора, вспышка. Мягкий ночной свет на закрытых веках.

Голос директора кажется далеким, как будто доносится из-под воды.

– Твой отец приедет забрать тебя, как только сможет. В четверг.

На ней светло-розовый костюмчик и жемчуг. Иногда она надевает красивый брючный костюм. В такие дни у нее что-то появляется в глазах – вроде скрытой улыбки. Перл точно знает, что чувствует себя смелее в брючном костюме.

Раздается оглушительный звонок, и она подскакивает.

– Тебе лучше вернуться на урок, – произносит директор. – Занятия по труду отвлекают от посторонних мыслей.

Слова Перл различает нормально, но подводный эффект усиливается. Воздух в кабинете подрагивает и рябит. В голове Перл поднимается шум ветра. Или это волны бьются о стены пещеры?

Все это случилось в понедельник, как ей кажется, хотя могло и во вторник. Потом она будет сильно сожалеть, что не запомнила точно.

Девочки вокруг Перл шьют и вяжут. К моменту выпуска из школы они все должны стать образцовыми домохозяйками.

Мюриэль запускает руку за пояс юбки Перл. Из-под него торчит складочка жира. Мюриэль больно щипает ее сильными пальцами. Глаза Перл наполняются слезами.

– Не плачь, – тихо шикает она. – Будут проблемы. – Это искреннее предупреждение. На слезы смотрят как на выпендреж. Перл понимает, что в поведении Мюриэль по отношению к ней нет ничего личного. Она просто такая.

– Чего хотел директор?

– У меня умер дядя, – наобум отвечает Перл. Правда слишком бесценна, и не все ее заслуживают.

До конца урока Мюриэль оставляет ее в покое. Дядя – это что-то слишком далекое. У всех есть дядя. История про то, что мертвое тело мамы Перл нашли в канистре из-под масла, куда его положил серийный убийца, могла выбить Мюриэль из колеи. А выбитые из колеи люди непредсказуемы.

Этой ночью Перл изо всех сил пытается вспомнить горную вершину и свою мать, призвать ее голос, ощущения тепла ее рук на ушах. Сегодня она точно придет. Я пытаюсь быть крутой, мама, – думает она. – Крутой, как горная река.

Ее мать не приходит.

У Перл выпали целые куски воспоминаний о том времени. Похороны, несколько недель после них, возвращение в школу. Они не слабые или подавленные, или что-то в этом духе. Их просто нет.

На самом деле исчезло несколько долгих месяцев – ровно до того дня, как в Фэйрвью пришла новая девочка.

Когда Перл входит в класс истории, она отчетливо чувствует: что-то изменилось. Стало теплее. И светлее. И еще кто-то сидит на обычно пустующем месте рядом с Перл. У этой девушки круглое детское лицо, невинные глаза и рыжие кричащие волосы.

Перл знает ее имя. Ну разумеется, знает. Ее фотография была во всех газетах. Она чувствует, что все перестраивается – предметы в кабинете, ее органы, весь мир.

– Привет, – говорит Харпер. Разумеется, она Перл не знает. Ее фотографий в газетах не было.

Если проводить лето в одних и тех же местах и посылать детей в одни и те же школы, то рано или поздно они столкнутся – Перл и девочка, которая помогла найти тело ее матери.

Перл уже открывает рот, чтобы заговорить, хотя понятия не имеет, что сказать.

Харпер играет со своим значком Фэйрвью, нервно теребя его в руках.

Мюриэль сразу к ней цепляется.

– Не обращай внимания на Луни Буни, – говорит она новенькой. Луни Буни – прозвище, которое Мюриэль дала Перл из-за фамилии Бун. – У нее несколько месяцев назад умер дядя. С тех пор она какая-то странная. Я Мюриэль.

– Харпер, – отзывается новенькая.

Мюриэль протягивает руку.

– Дай помогу со значком.

Перл хочет ее предупредить, но уже слишком поздно. Иголка впивается в подушечку большого пальца Харпер. Губы девушки тихо размыкаются, но она не издает ни звука.

Мюриэль одобрительно кивает и отворачивается. Урок истории начинается.

Перл наблюдает, как новенькая вынимает булавку у себя из пальца. Серебряная игла сверкает алым. Она чувствует взгляд Перл и поднимает глаза. Глядя прямо на нее, Харпер отправляет острый окровавленный кончик прямо себе в рот и дочиста обсасывает блестящую серебряную иглу. А потом быстро прикалывает значок к отвороту блейзера.

– Фу, – пораженно шепчет Перл. – Ты выпила собственную кровь.

Харпер окидывает взглядом кабинет. Недовольный учитель хмурится у доски.

Она наклоняется ближе к Перл.

– Нельзя оставлять свою кровь где попало, – шепчет она ей на ухо. – С каждой каплей ты лишаешься частички себя. Кто эта жирафа?

– Мюриэль, – с восторгом шепчет Перл. Мюриэль сделала ей больно, но Харпер все равно. Она смогла сохранить контроль. Теперь, в присутствии этой новой девочки, Перл снова может дышать.

– Погуляем после уроков? – спрашивает она. Сердце Перл бешено колотится, пока новенькая не кивает.

* * *

Дождь серыми кулисами окружает трибуны и гремит по металлической крыше, словно аплодисменты. По легкой паутинке сползает паук. Здесь, внизу, его территория, эти места не предназначены для обычных девчонок – но это ничего, Перл уже давно не чувствует себя обычной девчонкой. Харпер подает ей бутылку из своей сумки.

Обжигающий глоток напоминает Перл, что она жива.

– Что такое? Грустишь по поводу дяди?

– Мне нужно тебе кое-что сказать, – говорит Перл.

Глаза Харпер становятся больше и больше с каждым произнесенным словом, и она роняет голову в ладони, как будто история Перл обладает физическим весом и наполняет череп Харпер свинцовым грузом.

– Черт возьми, – Харпер лишь слегка касается плеча Перл, и та поражается, как Харпер угадала ее желание: именно сейчас ей страшно хотелось, чтобы до нее дотронулись. И все же эти объятия обжигают.

– На будущее, – добавляет Харпер. – Если хочешь, чтобы тебя оставили в покое, говори, что у тебя умерла собака. На это людям реально не наплевать.

Харпер узнала про магию из книги. Ей подарили ее в детстве, так что это была детская книга. На обложке красовался плохо нарисованный котел и женщина с длинными развевающимися на ветру волосами и каким-то пучком трав в руках. Там было много всего про равновесие, силу земли и Гею[22]. Но Харпер это все не волновало. Ее волновали реальные вещи, которые заставляют человека в тебя влюбиться, или сгнить заживо, или, например, изменить цвет глаз.

В книге про это было совсем мало. Так что Харпер и Перл бросили ее.

Магию нужно изобретать в моменте – вот к какому выводу они приходят. Настоящих заклинаний не существует. Ничто не срабатывает дважды. Девочки понимают, что делают все правильно, когда мир вокруг подергивается синей дымкой, звуки затихают, и остаются только они и то, на чем они сосредоточены. Кровавая бумажная полоска и кусок коры, которой они нашептывают желания. Кровь, смешанная с землей из ботинка одной девчонки, чтобы у нее при всех начались месячные прямо на футбольном поле. Имена, написанные на обрывках бумаги вместе с датами. Что-то случится в этот день с этим человеком. Они никогда не уточняют что. Пусть решает вселенная.

Перл стискивает зубы и вытягивает тонкую прядь волос Мюриэль. Вокруг нее в темноте слышится девичье дыхание.

Ножницы тихо лязгают, приблизившись к голове Мюриэль. В тишине звук кажется громким, но та продолжает спать.

Харпер берет Перл за руку и тихо ее уводит. Они скользят между рядами кроватей, как призраки. Кто-то ворочается и стонет во сне, и девочки в ужасе останавливаются, застыв рука в руке, как статуи. Но никто не просыпается. Перл чувствует в этом силу. Они могут делать со спящими девчонками что угодно – с их шеями, ушами и уязвимыми глазами.

Они вылезают через расшатанное окно на первом этаже – петли неплотно прилегают к раме, Харпер заметила это в первый же день. Перл и в голову бы не пришло высматривать что-то подобное.

– Годы опыта, – весело объясняет Харпер. – В этом отчасти и заключается магия: знать, что искать.

Шелковистый вечерний воздух обволакивает их лица, и они бегут сквозь дождь под грохот собственных сердец в свое специальное место, под трибуны, которые, как они думают, скроют пламя от любого, кто решит вглядеться во тьму.

Девочки сжигают волосы в серебряной чаше (крышка от мусорного бака) под полной луной (вроде как, хотя ее не очень видно за пеленой дождя). Они просят, чтобы Мюриэль исключили.

С ней ничего не происходит, только на следующий день она находит у себя на голове обрезанный клок волос. Мюриэль постоянно с недоумением его щупает.

Харпер дружит с парнем, который работает на заправке примерно в миле от школы. Она ходит туда почти каждый день. Прогулки разрешены, они полезны для юных леди. Только потом Перл задастся вопросом, какого рода дружба может связывать семнадцатилетнюю девочку и мужчину средних лет. Харпер всегда возвращается с кисло-сладким запахом изо рта.

Иногда Перл наблюдает, как Харпер творит свою личную, персональную магию. Она шепчется с цветами, птицами и облаками. «Скажите ей, что я люблю ее», – шепчет Харпер. Перл знает, с кем она разговаривает. Натаниэль Пеллетье умер, не успев узнать.

Это печально, но это было разумное решение, – думает Перл. Кто разрешит подростку выносить ребенка?

– Думаешь, он винит меня за то, что я не оставила ее? – иногда спрашивает Харпер, глядя на Перл распахнутыми глазами. – Думаешь, теперь он знает? Они теперь вместе?

Перл передергивает от мысли, что Натаниэль Пеллетье парит где-то в небе над их головами с призраком младенца в руках.

– Мне стало лучше, прежде чем все это случилось, а теперь слишком поздно. Я зашла слишком далеко во тьму. – Харпер подбирает промокшего мотылька и осторожно кладет на балку над трибунами, чтобы его крылышки высохли.

– Неправда! – возражает Перл. – У нас есть планы! – Она сжимает руку Харпер. У них правда есть планы. Они обе станут знаменитыми артистками, или писательницами, или художницами. Они читают заклинания об этом над мхами и птичьими костями и поджигают волосы у себя на руках, которые шипят, когда загораются.

– Успех, – шепчет Харпер.

– Успех, – шепчет Перл в ответ. – Мы можем сделать все, что захотим.

– Тогда я стану кинозвездой, как Грейс Келли, – заявляет Харпер, хлопая ресницами. – Грейс Келли не делает таких глупостей, как я. Я буду сниматься в кино. – Она вздыхает. – Я обожаю ее.

– Но фильмы такие странные, – протягивает Перл. Они только что съели маленькую желтую таблетку, которую нашла Харпер в сумке у Мюриэль – последнее время она весьма регулярно в ней рылась. Таблетка начинает действовать. – Они как ловушки для моментов во времени. – Все вокруг приятно расплывается и пульсирует.

– Ловушку можно сделать из чего угодно: из картины, из слова, – говорит Харпер. Она склоняет голову, как увядающий цветок. – Можно отправить душу на звезду или заключить в булавочной головке. – Ее гласные мягко наползают друг на друга. – Что угодно может стать тюрьмой.

Перл кивает. Она понимает, о чем говорит Харпер. Тюрьмы повсюду, если ты готов их увидеть. На хоккейном поле в темноте скачут какие-то зверушки. Последние капли дождя серебряными спицами прорезают ночь.

– Откуда она берется? – шепчет Перл, наблюдая пульсирующую синеву вокруг. – Магия?

– Отовсюду, – грустно отвечает Харпер.

Их чуть не ловят, когда они возвращаются в общежитие. У Перл не получается втащить Харпер обратно в окно. Руки и ноги не слушаются Харпер, и она злится. Она бьет Перл по лицу, оставляя красную ссадину. Перл успевает вовремя дотащить Харпер до ванной, прежде чем ту стошнит. После этого утихомирившаяся Харпер ложится спать. Перл прибирается в ванной. Вся плитка в красных разводах, как после убийства; запах преследует ее, осев на волосах. Но ей удается со всем управиться до подъема.

На следующий день Харпер просыпает все занятия, и ей делают выговор. Никаких больше прогулок до заправки. Но они не могут ничего доказать, и это хорошо. Девчонок выгоняют за такие проступки. Перл волнуется за Харпер. Та пришла поздно и много пропустила – она сильно отстает по учебе.

* * *

Харпер тысячу раз извиняется перед Перл.

– Прости! – не переставая повторяет она. – Я никогда так больше не буду.

– Все хорошо, – успокаивает Перл. – Все хорошо, – она гладит ее по волосам.

– Я все тебе возмещу, я все для тебя сделаю.

– Расскажи мне о ней. О пещере.

Она чувствует, как Харпер леденеет в ее руках.

– Я не могу, – шепчет она. – Пожалуйста, не заставляй меня.

– Это единственное, чего я хочу, – говорит Перл.

Она чувствует, что пустое холодное пространство у нее внутри вышло на свет. Она не знала, что может быть такой.

Харпер с Перл сидят под трибунами. Сейчас здесь еще больше пауков – это их сезон. Они свисают с потолка, как готовые упасть бомбы. Они с Харпер ведьмы, напоминает себе Перл, так что пауки – их друзья. На поле команда по лакроссу оббегает и перескакивает через лужи, полные грязи. В Фэйрвью дождь как будто не кончается никогда.

– Какая она? – интересуется Перл. – Как выглядит, пахнет?

Харпер усиленно думает. За это Перл ее и любит: она отвечает очень вдумчиво, даже под давлением.

– Она за скалой, – наконец говорит Харпер, – которая напоминает обелиск. К ней ведет узкий канал. Внутри она довольно-таки красивая. Вода играет на потолке, и все такое. Во время отлива это настоящая пещера, там даже можно присесть. У меня была привычка приходить туда подумать. С… Натом. Там пахло как в большой жестянке, но чистой, понимаешь? Не плохо. Во время прилива она похожа на подземное озеро.

– Ты все еще скучаешь по нему?.. По Натаниэлю? – У ее ног извивается розовый червь. Перл знает, что нормальная девочка испугалась бы. Подскочила и скривила лицо от отвращения. Но именно поэтому им с Харпер тут нравится. Им не нужно притворяться нормальными.

– Я скучаю по нему, – вздыхает Харпер. Она смотрит на червя. – Но я боюсь своих воспоминаний. Они страшные.

Перл начинает мутить, и при взгляде на бледное лицо Харпер она понимает, что и ее тоже. Харпер платит эту цену каждый раз, когда пытается пережить все заново, и Перл знает это. Но она все равно не может перестать расспрашивать.

– А расскажи мне про того, другого?

– Уайлдер. Он таскался за нами, а мы ему разрешали. Наверное, он был славным парнем – просто очень странным. Большие глаза, как у насекомого. Серые или голубые, кажется, но сейчас уже сложно сказать. Просто они были такие… бледные. Слишком много в них происходило – как будто они были заинтересованными и отсутствующими одновременно. В нем была… какая-то страсть. Я даже не знаю к чему, но она была сильной – и это было заметно. Думаю, он сам не знал, чего именно хочет. – Харпер вздрагивает. – Если б мне нужно было указать, кто именно сделал то… что случилось, я бы указала не на Ната. Я бы указала на Уайлдера.

Перл кивает. Этот парень, Уайлдер, преследует ее, как блуждающий огонек, который она видит краем глаза: стоит ей взглянуть на него, как он исчезает.

– Расскажи мне про последний день в пещере.

– Перл… Я не хочу. Пожалуйста, хватит.

Перл достает из кармана пальто бутылку содовой. Вчера она сходила на заправку и очень результативно поговорила с тем мужиком.

– Вот, – подает она бутылку Харпер.

Харпер берет ее, и Перл гадко от того, что она сейчас видит в лице своей подруги: в эту секунду она перестает быть личностью.

– Вы вышли в хорошую погоду, – начинает Перл.

– Мы зашли за Уайлдером сразу после рассвета. – Голос Харпер звучит уже тверже. Она крепко держит бутылку содовой.

Перл верит, что если выяснит подробности, узнает все детали, она, наконец, все поймет и излечится. Она снова услышит голос матери в голове, как раньше. Когда она просто утонула в море, а не пережила все те неописуемые страдания перед смертью.

– Я хочу убить его, – произносит Перл, когда Харпер заканчивает.

– Я знаю. – Харпер понимает, кого Перл имеет в виду. Элтона Пеллетье.

– Давай сделаем это! – настаивает Перл. – Мы можем сделать это с помощью крови. – Ее наполняет обжигающее, колючее возбуждение. Такое возбуждение способно поглотить ее полностью, она это знает. И это не сулит ничего хорошего.

– Что ты имеешь в виду?

– Убьем его.

– Перл…

– Мы используем магию. Ты была в той пещере, ты плавала над ее костями. И во мне течет ее кровь. Так что мы все связаны.

Рука Харпер ласково ложится на плечо Перл. Она понимает, что хочет, но не может сказать Перл. Слова у них внутри обладают огромной мощью, и, если она произнесет их, облечет в плоть с помощью своего дыхания, мысль воплотится и Перл придется что-то с этим делать.

Может, если мы убьем его, она вернется.

Разумеется, это невозможно, но именно эту невозможность Перл и не может вынести. Так что она этого не говорит.

Когда они выбираются из-под трибун, Перл наступает на червяка и давит его своей подошвой. Так милосерднее, – тихо говорит она.

* * *

Еще несколько дней Перл не может оторвать глаз от бледной кожи Харпер и думает о крови, которая течет под ней, и о своей собственной крови.

Она знает – конечно же, знает, – что это просто ерунда, игра. Способ защитить свой разум от страха и скорби. Но в то же время она знает, что все совсем не так.

Харпер режется скальпелем, когда они вскрывают лягушек. После биологии она выкидывает пластырь в мусорку. Перл смотрит на него и размышляет, какое заклинание придумает, чтобы связать ее с матерью, используя кровь Харпер.

Перл поднимает глаза и видит, как Харпер наблюдает за ней. Она понимает, что Перл думает достать пластырь из мусорки. Она слишком хорошо знает Перл. Люди часто считают, что она слишком много болтает, но Перл знает, откуда берется этот нескончаемый поток слов. Она так себя ведет, потому что слишком много видит и не может переварить увиденное внутри себя. Иногда ей нужно все выплеснуть во время беседы под вино с заправки.

Перл чувствует, что если в реальном мире и существуют такие создания, как ведьмы, то Харпер точно одна из них.

– Не надо, Перл, – говорит она. – Просто отпусти.

– Давай погуляем сегодня, – предлагает Перл, когда они идут с биологии на химию. В коридорах пахнет грязью и мокрой кожей. – Давай сострижем у Мюриэль ногти на ногах. Спорим, я смогу при этом ее не разбудить?

– Не сегодня, Перл.

– Я вчера сходила на заправку…

– Нет! – отрезает Харпер. Она чуть не кричит, и пара девчонок на них оборачиваются. Она понижает голос. – Не сегодня. Может быть, никогда.

Перл начинает трясти.

– Как она выглядит, Харпер? Пещера?

– Я серьезно, Перл.

Она пораженно глядит на Харпер. Шум ревущих волн почти заглушает ее голос.

– Я не хочу больше этим заниматься. Это не на пользу тебе, и это не на пользу мне.

– Но мне это нужно! – возражает Перл. – Мне нужно, чтобы ты сказала мне…

– Нам обеим нужно двигаться дальше. Начать жить.

Перл вцепляется Харпер в лицо. Харпер крепко хватает ее за запястья.

– Извини, – говорит она, и это звучит очень серьезно.

Перл пожимает плечами.

– Ты права, извини. Просто на секунду поехала крыша.

Харпер обнимает ее, и Перл обнимает подругу в ответ. Перл тоже слишком хорошо ее знает. Знает, насколько глубоко должна запрятать свои чувства, чтобы Харпер их не увидела.

Один или два раза у Перл было ощущение, что Харпер наполовину просыпалась, когда она нависала над ней по ночам. Перл задерживала дыхание и стояла неподвижно до того момента, пока Харпер не поворачивалась и как будто не засыпала снова. Но теперь Перл сомневается, спала ли та на самом деле.

Никто не знает, кто настучал директору, но под подушкой у Харпер находят бутылку вина.

Харпер неподвижно стоит несколько секунд и глядит на бутылку. А когда она переводит взгляд на Перл, то улыбается грустной, а не злой улыбкой.

Родители Харпер приезжают за ней на следующий день. Никому не разрешают с ней попрощаться. Перл наблюдает из верхнего окна, как Харпер садится в машину – совсем бледная, как будто бы в два раза уменьшившаяся по сравнению со своим нормальным размером. Перл не знает, что теперь будет с Харпер. Куда она отправится? Кем станет?

Перл достает из кармана куклу. В основном она сделана из ее собственных тусклых волос. Но рыжие медные пряди с головы Харпер придают ей металлический блеск. Она медленно их собирала, ночь за ночью, пока Харпер спала. У Перл возникла эта идея после того, что они сделали с Мюриэль.

Маленькое пустое лицо в косичках смотрит прямо на нее. Кукла как будто поглощает весь свет: темная заплатка на солнечном дне. На лице у куклы небольшой ржавый развод на том месте, где Перл стерла кровь Харпер.

– Ты все равно мне больше не нужна, – шепчет она, пока машина Харпер уезжает, шурша гравием. Но она знает, что это ложь. Харпер нужна ей как никогда.

Перл даже сейчас до конца не понимает, действительно ли она когда-нибудь верила, что может убить человека или воскресить свою мать из мертвых с помощью куклы из волос. Она не уверена, что думает по этому поводу сейчас. Ее охватывает паника. Кто она без Харпер? Она одна, одна, совсем одна.

Перл глубоко вздыхает. Крутая, – думает она про себя. – Будь крутой, как горная река.

Открыв глаза, Перл понимает, что должна сделать. Может быть, всегда понимала. Это может занять некоторое время. Это может занять годы. Но она это сделает.

Уайлдер, день последний

Ребекка мычит себе под нос, тускнея и растворяясь в углу. Я перестал менять ее в тексте – сначала я делал это для забавы, но это больше не забавно. Она от этого страдает. Теперь я вижу, что это жестоко.

Ребекка сильно гниет; полоски плоти отслаиваются от лица и плывут в невидимых потоках. Приятно подарить ей собственную историю. Это вроде как справедливо. Я нашел причину всего, что со мной происходит. Иронично усмехаюсь самому себе, потому что в «Скай» больше смысла, чем во всех реальных вещах вместе взятых.

Я перечитал «Скай» на восходе. Она не очень длинная – скорее новелла, чем роман. Не знаю, хороша она или нет, она просто есть. Я даже не помню, как писал некоторые куски.

Пора заканчивать и мою историю.

Убираю печатную машинку в коробку. Кладу рядом с ней «Скай» с небольшой запиской. Никаких объяснений, только инструкции. Я попросил Харпер зайти на обед.

Она найдет записку. Мне неприятно с ней так поступать, но больше никого нет.

* * *

В общем, Скаю удалось запереть меня в книге. Теперь это очевидно. Я видел Хелен на улицах Кастина. Ребекка преданно следует за мной по пятам. Даже Энтон нанес мне визит. Скандар гладит мою грудь по ночам. Нейт кидает полароиды в прорезь для писем.

Я окружен персонажами «Гавани и кинжала», но не хватает только одного. Где Уайли? Уайли нет, потому что это я. Я в книге.

Надеваю пальто. Скоро пойдет снег. Потом я снова его снимаю. Пальто хорошее, мне его купила Эмили. Не хочу его испортить. Вдруг кто-то захочет взять его себе.

Обхожу коттедж и поднимаюсь на холм к лугу. С каждым шагом воздух становится теплее. Луг покрыт дикими цветами. Летают птицы. Весна подкралась незаметно. Но этого не может быть – еще слишком рано. Это летние птицы: синицы, кукушки, щеглы. Луг покрыт высокой травой, и из нее выглядывают маргаритки и ромашки. Труп высохшего дерева зеленеет листвой. Земля под ним устлана желтыми и пурпурными фиалками.

Это не весна, а лето – золотисто-голубое лето. Я иду сквозь сезоны «Гавани и кинжала». Бухта внизу теперь другой формы, а пляж шире. Тюлени нежатся на теплых камнях. Это не Свистящая бухта. Это Зеркальная гавань.

Оригинальная рукопись Ская у меня под мышкой.

Ребекка плывет за моей спиной, и ткань ее платья не тревожит молодую травку. При свете солнца ее гноящаяся кожа ужасает. Ее глаза пусты, как жемчужины. Может, я смогу подарить ей немного покоя. Хочу попробовать. Может, она и нереальна, но она точно может чувствовать боль. Имеет ли этот факт какое-то принципиальное значение – сообщает ли он мне что-нибудь о жизни? Может быть. Но я не знаю что.

Впереди шагает он – Нейт. Его бронзовые ноги поглаживает длинная трава. Джинсовые шорты настолько поношены, что под мягкой тканью почти проступают плавки. Одну руку он отставил назад, касаясь высоких колосьев.

Я нагибаюсь, чтобы вдохнуть теплую землю. Маргаритки склоняют свои головки под моими пальцами. Я вижу, что с моими руками что-то не так. Они стали гладкими: с костяшек исчезли нелепые черные волоски, которые, как по волшебству, появились в день моего сорокапятилетия. Никаких пигментных пятен, кутикулы розовые. Молодые.

Касаюсь руками лица, потом опускаю на живот. Я стал стройнее. Чувствую твердый пресс, ребра, скулы. Волосы снова густые, а завиток на лбу шелковистый и черный как смоль.

Вдали я вижу кроны деревьев, которые шумят и перешептываются в летнем ветре. Поют дикие голуби, кукушки. Стало тепло, так тепло, что я просто могу лечь под ласковым солнцем и уснуть. Именно так я и собираюсь сделать.

Сквозь деревья пробивается странный свет, отливающий летней зеленью. Сначала я расчищаю пространство и собираю палочки, чтобы разжечь костер. Я взял с собой жидкость для розжига, так что достаточно быстро вспыхивает веселое пламя. Я кладу в него рукопись «Гавани и кинжала». Страницы занимаются, скручиваются и ревут в языках огня.

Нейт, Скандар, Энтон и Хелен стоят вокруг меня и наблюдают. Вместо глаз у них пустые дыры. Ребекка парит рядом с широко открытым ртом. Хотя стоит тишина, я знаю, что она кричит.

– Извини, – шепчу я. – Осталась всего пара минут.

Ее челюсть опускается все ниже и ниже, рот превращается в длинный темный проход, и внутри открывается дверь. Когда я заглядываю туда, то вижу маленькую подсвеченную картинку: семейный пикник на пляже. Отец, мать, маленькая дочка.

– Ты съела их? – спрашиваю я. – Только, пожалуйста, не ешь меня. – Ее руки тянутся гнилыми пальцами к моей шее. Ее белые глаза глядят на меня.

Книга почти уничтожена. Пинаю потрескивающие алые угли. «Гавань и кинжал» разлетается в прах, и в это мгновение книжные призраки взрываются красными искрами. Запах такой, будто жарят испорченное мясо. Ребекка уходит последней. Пока она горит, ее волосы светлеют и кудрявятся. Она как будто становится меньше, стройнее, атлетичнее. Она, наконец, обнаружила себя. Сложно уловить выражение ее лица в тот момент, когда она исчезает, но я надеюсь, что это облегчение.

Вскоре от книги остается только облачко пепла, подхваченное ветром. Я собираю букет из диких тюльпанов, чтобы почтить ее память, и опускаю на остывающий пепел. Алые маки кивают мне из травы. Белки шумят над головой, перескакивая с ветки на ветку. Повсюду прорастает жизнь.

Но здесь растет еще кое-что. Я без особого труда снова нахожу его, даже со своим зрением, – он как будто хочет, чтобы его нашли. Зеленые лапы. Начинаю наматывать рукав на ладонь, чтобы взяться за стебель, но потом останавливаюсь. Какой в этом смысл?

Это подходящий финал. Я закончил историю, я сжег прошлое. Здесь для меня ничего не осталось. Я – стареющее недоразумение. Рано или поздно я ослепну.

И все-таки я немного сомневаюсь.

В те выходные, когда Эмили уезжала в Хэмптонс, я зашел в интернет, чтобы найти себе, как теперь принято выражаться, партнера. И я ждал, очень долго ждал, а тот так и не появился. Но Эмили вернулась домой раньше – а меня там не оказалось, хотя я говорил, что никуда не пойду.

Эмили на самом деле хорошо меня знает – я думаю, она всегда догадывалась. Самое забавное, что она могла бы выслушать меня, если б я решился рассказать ей все. Про Ская, про свою одержимость и про все те вещи, которые мелькали во мраке между нами, как огни на воде. Но сейчас уже поздно. Слишком поздно.

Крепко хватаю болиголов. Стебель оказывается пористый, и я выдавливаю себе на руки липкий сок. Выдираю растение из земли. Корни похожи на кривые пальцы и выглядят зловеще. Я даже не стряхиваю с них грязь. В этом тоже нет смысла. Я закрываю глаза и кусаю. Вкус терпкий и свежий, совсем не похожий на яд.

Я жду. Солнце выше встает над морем. Ничего не происходит. Я пихаю еще больше болиголова в рот и яростно жую, стараясь не подавиться грязью. Мое подозрение перерастает в уверенность. Я начинаю смеяться с набитым дикой морковью ртом.

Отплевываюсь последними кусками грязи и встаю. Очевидно, это не мой финал.

Ветер доносит звук. Я резко разворачиваюсь.

– Ты здесь? – шепчу я. – Ребекка? – Но она сгорела, а это просто ветер.

Помогите, – зовет голос.

– Чего ты от меня хочешь? – кричу я.

– Сюда! – отвечает голос. – Помогите, я здесь! – Я медленно поворачиваю голову. Этого не может быть. Но это правда. Скалы зовут. Звук исходит из расщелины в скале, где Нат прятал пиво.

Я подхожу к ней.

– Ты не настоящий, – говорю я в дыру. – Ты не можешь разговаривать.

– Пожалуйста, дайте мне руку, – отвечает дыра. – Пожалуйста.

Вопреки собственному желанию так и делаю, просто чтобы доказать себе, что я прав и все это просто сон. Мне приходит полубредовая мысль, что, может быть, призрак оставил мне пива. Я уже готов нащупать гладкую стеклянную поверхность бутылки.

– Больно! – стонет скала.

– Нат? – но это не его голос. Темнота поднимается по моей руке, как чернила. Я помню это чувство, будто расщелина – темная пасть, готовая меня заглотить. Я все глубже и глубже врастаю в камни, в землю. Вспоминаю о змеях, пауках и крысах – о всех тех существах, которые живут в темных щелях. Я ахаю, но беру себя в руки, готовясь почувствовать шерсть или гладкие чешуйки, скользящие под пальцами. Но там только грубый камень.

Может, болиголов все-таки сработал? Может, я мертв? Но как я это пойму? Я по плечо застрял в скале, погребен в камне.

Мою руку кто-то хватает. Пальцы сжимаются, как клещи. У земли есть руки. Задыхаясь, я начинаю вырываться.

Спаси, – кричит Ребекка из глубин земли.

Вопреки своей воле я нагибаюсь и заглядываю в длинный темный проход.

В меня вцепились пальцы, потемневшие от грязи и крови. Я вижу полумесяц землисто-черного ногтя. Позади в темноте что-то блестит. Мигают глаза. Я сплю. Луг смотрит на меня своими блестящими глазами.

Тогда я кричу: дикий рев вырывается откуда-то из самых моих глубин. Пронзительный звук вспарывает тишину.

– Вы меня нашли! – снова кричит голос, и это не Ребекка. Вообще не женщина.

Ослабев, я замираю.

– Скай? – Галлюцинации беззвучны, снова говорю я себе. Они должны быть беззвучны.

Видимо, я, наконец, сошел с ума. Вот и все.

– Уайлдер? О Уайлдер, это ты!

Спасатели несколько дней работают кирками и дрелями, чтобы расширить отверстие в скале и вытащить Ская. Он похудел почти до неузнаваемости. Его правая рука замотана в промокшую грязную тряпку. Он без конца трясется и постоянно высовывает язык, как будто все еще пытается слизнуть конденсат, капающий со стен пещеры.

Тайник Ната уходит глубоко вниз, в самое чрево скалы. На дне – небольшая камера. Из бухты туда ведет узкий проход, который засыпало камнями. Внутри оказалась еще одна бочка, потертая от времени. Ее наконец нашли – пропавшую женщину из бочки.

Ее опознали по отпечаткам пальцев. Это Арлен Пеллетье, мать Ната. Как выяснилось, она никогда не покидала Свистящую бухту.

– Я продолжал двигаться к свету, – говорит Скай.

В его палате тихо, только чуть слышно гудят аппараты. Я не знаю, для чего они все нужны. Звучит прерывистое пиканье. Из-за двери доносятся приглушенные звуки больницы.

Сначала Скай не мог есть, но вчера у него вытащили назогастральную трубку, и теперь он самостоятельно открывает банку с яблочным пюре. Сладострастные звуки, с которыми он поглощает еду, звучат почти неприлично.

– Хочешь, чтобы я тебя оставил?

Скай пугается.

– Нет! – кричит он. – Пожалуйста, не оставляй меня одного.

Мне сразу становится стыдно, что я так пошутил. Он все еще бледен – почти так же бледен, как его перебинтованная культя. Они не смогли спасти руку. То, что от нее осталось.

– Я несерьезно, – говорю я, касаясь здоровой руки. – И тебе необязательно разговаривать, если не хочешь.

– Я хочу, Уайлдер. Это замечательно – когда есть с кем поговорить. И то, что ты здесь. М-м-м, – издает он одобрительный звук и просовывает язык в банку из-под пюре. – Почти три недели с одними крабами, – добавляет Скай. – Ты когда-нибудь ел краба прямо с раковиной, Уайлдер? Это отвратительно. – У него все еще хриплый голос. Он много дней кричал и звал на помощь из-под скалы. – Но я всегда мог двигаться к осыпи, – продолжает он, – к этому маленькому квадратику света. Каждый день я проползал сколько мог. Иногда всего дюйм. И он никогда не казался ближе, так что я начал сомневаться, не воображаю ли его. Этот свет. Но ночью я видел еще и звезды и тогда решил, что, наверное, не могу воображать себе и то и другое – и солнце, и звезды. Не знаю, почему я был в этом так уверен, смысла в этом особого нет. Сознание сужается, когда оказываешься в таком темном тесном пространстве. Все сводится к паре аксиом.

Скай нашел пещеру однажды ночью, когда ставил на якорь свою лодку в Свистящей бухте.

– Что ты там делал в темноте? И… – я замолкаю. – Вообще?

– Ну… – застенчиво начинает он. – Иногда, когда я поднимаюсь на холм, то иду к коттеджу. Если там никого нет, я захожу. Задвижка на круглом окне совсем расшаталась. Тебе бы надо ее починить.

– Спасибо за информацию, – сухо говорю я. – А зачем?

– Я оставляю тебе записки, – отвечает он, внезапно смутившись. – На случай, если ты вдруг вернешься. Короткие, всего на пару слов. Я прячу их по всему коттеджу.

– Например, за гнутыми досками в стенках шкафов?

– Ага.

– Это охренительно странно.

Скай улыбается.

– Когда произносишь вслух, звучит и правда странно… Последние пару лет мне было тяжко. Все думал о том, что я мог сделать по-другому… – Скай замолкает. – И мне кажется, все было так мило. Тогда. – Мы смотрим друг на друга.

– Значит, ты был в бухте…

– Да-да, – поспешно продолжает он. – Якорь застрял или что-то в этом духе, так что я выпрыгнул, чтобы достать его, и тогда заметил маленькую темную расщелину, пещеру. Прямо над поверхностью виднелся узкий проход.

– Но этого не может быть! Как мы могли не знать? Как мы могли ее не заметить?

– За последние тридцать три года течения поменялись. Уровень моря стал другим. В общем, я заплыл туда. И нашел эту старую бочку от масла. Она застряла в скале. Я попытался ее вытащить, и тогда все и произошло. Когда я ее сдвинул, случился камнепад. Было очень громко, все вокруг рушилось. Я думал, что умру. Когда все стихло, я удивился, что до сих пор жив. Но потом пожалел об этом.

– Меня нормально приложило по голове. Когда я очнулся, то понял, что руку придавило острым камнем – прямо до запястья. Было ужасно больно. Я ничего не видел, но сразу понял, что пальца лишусь. Казалось, он горит. Я чувствовал запах крови.

Когда начался прилив, пещера наполовину заполнилась водой. Она доставала мне до груди. На следующий день она поднялась выше – почти до плеч. Я понимал, что если буду там оставаться, то утону. Нужно было выбираться. Я всегда ношу нож за поясом. Беру его на тот случай, если придется отрезать якорь. – Скай останавливается и сглатывает. – И все же я целых три дня решался, прежде чем отрезать ее, – говорит он. – Руку.

– Я сделал шину из кусков одежды, которые удалось отодрать. Смог снять ремень. Но это заняло больше времени, чем я рассчитывал. Я мало что мог сделать зараз. Приходилось действовать постепенно. Я становился слабее и слабее и уже не мог… справиться с костью.

У меня кружится голова.

– Как ты…

– Я вспомнил про тот твой сон. Так что в итоге я просто… потянул, и кожа сошла, как перчатка.

– О, господи, – ахаю я, и к горлу подступает горячий комок. Расперчатался.

– Это спасло мне жизнь. Было даже интересно рассматривать руку, лишенную плоти. Я обернул ее тем, что осталось от рубашки, но понимал, что больше никогда ее не увижу, чем бы все ни кончилось. Интересно, остатки моей руки до сих пор там? Может, меня прямо сейчас едят крабы?

– Как ты можешь улыбаться? – с дрожью в голосе спрашиваю я и представляю себе кровавую перчатку из плоти, застрявшую под камнем.

– Я счастлив, – удивленно отвечает Скай. – Я жив, хотя был уверен, что умру. И ты здесь. Я всегда надеялся, что увижу тебя снова. – Он легко касается моей кисти здоровой рукой. – Я слышал твой голос, Уайлдер. Я думал, что мне это снится, – думал, за мной пришла смерть. Я звал тебя. Снова и снова.

– Я слышал, как ты зовешь на помощь. Я думал, ты призрак.

– Каприз.

– Проказ.

Скай наклоняет голову. В его растрепанных каштановых волосах виднеются седые пряди.

– Между нами все так запуталось, – говорит он.

– Да, полная херня.

– Ты имеешь в виду фигня, Уайлдер? – Скай поднимает голову и смотрит на меня с легкой полуулыбкой.

– Нет, не имею.

– Чего я не понимаю, – говорит он, – так это того, что ты там делал? Мне удалось подползти максимально близко к выходу. Если б ты оказался там чуть позже, то я, наверное, уже был бы мертв. Я был на самом краю смерти. Как ты туда попал именно в этот момент?

– Не знаю. Но меня каким-то образом привела туда твоя книга. Не могу объяснить. «Гавань и кинжал» привела меня к тебе.

– Это… безумие, Уайлдер.

– Возможно, только безумие у нас и осталось.

Все доктора и врачи очарованы Скаем. Даже с недовесом в двадцать фунтов и костлявым, как у мертвеца, черепом его улыбка по-прежнему сияет теплом.

– Он такой потрясающий человек! Наверное, вам с ним ужасно интересно болтать, – говорит медсестра, затаив дыхание.

– Ну, наверное, еще успеется, – сухо отвечаю я, глядя на Ская.

У меня почему-то нет никаких сомнений, что он придет в Свистящий коттедж, как только его выпишут из больницы.

Когда я просыпаюсь, на мне лежит его рука, и я чувствую спиной его присутствие. Зеваю и морально готовлюсь к утреннему морозу. Снаружи еще темно. Зима в этом году суровая. Постоянно идет снег, и пару раз почти на час отключали электричество.

Скай недовольно кряхтит и похлопывает меня по плечу, как будто говорит: успокойся.

– Ш-ш, – шепчу я. – Тебе еще не надо вставать. – Мы решили лечь вместе, чтобы согреться, когда накануне вечером отключили отопление.

Скаю уже гораздо лучше, но он все еще слаб. Я режу ему пищу, помогаю одеваться, причесываю волосы.

– Мы можем поехать куда-нибудь, – говорю я, когда прихожу с его овсянкой. – На юг. В Калифорнию. Может, так будет лучше? – Из-за моря поднимается солнечный свет.

– Ненавижу Калифорнию.

– О, уверен, с Калифорнии все и началось. – В последние пару дней он стал слишком чувствительным.

Я уже наполовину засовываю его руку в кардиган, когда Скай раздраженно меня останавливает.

– Я не собираюсь извиняться перед тобой за то, что тогда случилось, и ты это знаешь.

– О, я знаю. Поверь мне, я знаю, какой ты монстр.

– Она никому не принадлежит. Эта история. Она была настолько же моя, насколько и твоя.

– Убеждай себя в чем хочешь. – Я очень аккуратно натягиваю рукав на его искалеченную руку. Она заживает, но Скай до сих пор чувствует боль на месте потерянной кисти. – Помнишь первое занятие по архитектуре? – рассеянно спрашиваю я. – Ты…

– Я отдал тебе свое пальто.

– Оно было такое теплое. После тебя. Я как будто залез в твою кожу. – И внезапно мы замечаем все вокруг: мы слышим шум моря снаружи, шелест листьев клена – и прежде всего замечаем время, пространство, нашу кожу, наши тела, мою руку, лежащую на нем.

– Дело в том… – начинаю я. – Что ты меня в каком-то смысле исцелил. С тех пор как опубликовали книгу, у меня больше не было панических атак. Я был слишком зол.

– В нижнем ящике шкафа для тебя лежит посылка, – говорит он. – Это от меня.

Она изменилась со временем, немножко потускнела, но я все равно узнаю ее – Афродиту, выходящую из воды. Страницы высохли, и газетный шрифт позеленел от старости. Странно снова держать ее в руках. «Человек с кинжалом из Свистящей бухты».

– Ты сохранил ее.

– Конечно.

– Я ведь снова пытался, – говорю я. – Писать.

– Мне нужно знать, что ты снова не попытаешься сделать кое-что другое, Уайлдер. Этот номер с болиголовом. Можешь мне пообещать?

– Ты жив только потому, что я пытался это сделать. Представляешь, если бы меня там не было?

– Мне нужно знать.

Я смотрю на его лицо, скрытое за голубыми извивающимися червями. Бледное пятно стремительно пожирает мое зрение.

– Я скоро ослепну, – с горечью говорю я.

– Есть вещи похуже, чем слепота. Пообещай мне. – Его рука ложится на мою щеку.

* * *

Еще пару месяцев у меня продолжаются видения – парады маленьких эльфоподобных человечков, марширующих в электрическом свете. Прекрасные яркие листья, качающиеся на ветру, словно живые морские кораллы во время прилива. Но из прошлого – ничего. С этим, кажется, покончено.

Наступает зима. В Кастине говорят, что дом Пеллетье опустел – Харпер исчезла, и, кажется, никто не знает куда. Я рад. Такое чувство, будто разрушилось какое-то заклятие, которое привязывало ее к этому месту. Может, теперь мы все сможем двигаться дальше.

Зрение резко ухудшилось. Начинает сгущаться тьма. Как только к Скаю возвращается подвижность, он начинает ухаживать за мной.

Я скорее чувствую приход весны, чем вижу его. День близится к вечеру, и на кухне очень тепло, потому что включена духовка. Скай открывает дверь, хотя ослепительное солнце совсем не греет. Я чувствую холодные весенние течения. Пробуждение земли. Где-то на поле работает трактор. В лесу за коттеджем поют дрозды. Скай что-то пишет. Я слышу скрип его ручки. И представляю себе теплую конюшню в ночи. Через какое-то время он поднимается. Открывается дверца духовки, и оттуда веет пульсирующим жаром.

– Тащи стул, – говорит он. – Ужин готов. – Я медленно пододвигаюсь, все еще привыкая к темноте. И думаю: простые вещи так прекрасны.

– Семга на двенадцати часах, – руководит Скай. – Горошек на девяти. Картошка где-то между тремя и шестью. Хочешь соус из кресс-салата? Это старый семейный рецепт. – Я не говорю ему, что слышал, как он открывал коробку. Позволяю ему врать насчет таких мелочей. Ему это нужно.

Скай объясняет, что и где лежит на тарелке, чтобы я понимал, что ем. Взамен я режу ему картошку. Ему пока не установили протез. Нам нравится есть пораньше, пока светло, потому что я все еще могу видеть закат, если он достаточно яркий, и к тому же нам просто так приятней – и кого волнует, когда старики садятся к столу?

Мне почти удается обуздать свои беспорядочные мысли, скребущиеся по ночам в голове, пока Скай мирно спит рядом. Нат и Скай потеряли руки. Оба. Такая симметрия. Идеальная. Почти как будто кто-то это придумал.

Я думаю о наших именах – всех троих подростков. «Уайлдер, – иногда шепчу я про себя. – Натаниэль, Харпер». Нас всех назвали в честь писателей. Это слишком для совпадения. Харпер. Уайлдер Харлоу. Имена как будто созвучны. Такого никогда не бывает в реальной жизни, но вполне может случиться в книге.

Я делаю глубокий вдох. Эти мысли ведут в никуда. Мне нужно научиться доверять. Всему. Ему. То, что я его не вижу, еще не значит, что его здесь нет.

– Не мог бы ты, Уайлдер?.. – спрашивает Скай, прерывая ход моих мыслей. Я понимаю, что он не справляется с соусом, так что аккуратно нащупываю бутылку и наливаю на рыбу. Поднимается сливочный аромат. Запахи превратились для меня в целое яркое полотно. В них заключено гораздо больше, чем я думал, обладая зрением. Они сами по себе как книги.

– Мы забавная парочка соседей, правда? – шутит Скай.

– Не уверен, что я смирился, – говорю я, с резким звоном опуская соус на стол. – Я так и не смирился с тем, что ты тогда ушел.

Повисает долгая пауза. Одна из самых ужасных вещей, связанных со слепотой, – невозможность читать лица. Приходится учиться расшифровывать тишину, ловить эмоции, исходящие от человеческой кожи. Но его я прочесть не могу. Я не знаю, о чем он думает.

– Я скучаю по тебе, – продолжаю я. – Скучаю с того самого дня. И эта тоска хуже, чем боль. Она живет у меня внутри и жрет меня, как паразит. Я не вынесу, если ты снова уйдешь.

– У меня есть идея, – наконец говорит Скай. – Если мы будем находиться в одном и том же месте, мы больше не будем скучать друг по другу. Что скажешь?

Я вздрагиваю от дикого грохота, который сотрясает меня до самого нутра.

– Чертова дверь, – ворчит Скай. Я слышу, как он встает и закрывает ее, но она снова срывается и с треском ударяется о стену.

Ворвавшийся ветер ревет и вздымается, как огромный живот, дергая меня за волосы и одежду, и все двери в доме хлопают, а стекла дико дрожат в оконных рамах. Здоровая рука Ская находит мою, и он обнимает меня. Мы, затаив дыхание, прижимаемся друг к другу.

Ветер носится по дому с безумным свистом, поднимая в воздух предметы, попадающиеся на пути. Все как будто плывет. Я представляю себе, как всю мебель, и столы, и стулья, и нас вместе с ними высасывает через дверь, и мы летим к широкому страшному морю и падаем в глубину, потерянные навеки.

– Меня уносит? – спрашиваю я Ская. – Дом еще на месте?

Скай держит меня крепче.

– Это ветер, – успокаивает он. – Просто ветер.

После этих слов я снова ощущаю землю под ногами и чувствую этот зеленовато-голубой минеральный привкус. Я беру его мочку в зубы и тяну. Сегодня вечером будет снегопад.

Конец

Свистящая бухта, Мэн, 2011

Перл

2011

Перл Бун заканчивает книгу, когда первые утренние лучи разливаются над морем. Слова пульсируют на экране перед ней.

Свистящая бухта, Мэн, 2011

У нее болит голова, ей нехорошо и тревожно. Первая версия готова. Еще ничего не закончено, но она уже есть.

Книга вышла очень зрелая, в ней много экспериментов с формой: настоящий метафикшн. Такую фигню любят критики. Да, «Гавань и кинжал» хорошо продавалась, но она ни у кого не вызвала уважения. Зато эта книга вызовет. Перл на это надеется. А потом она думает: почему после стольких лет меня это вообще волнует?

Море в окне отливает серой сталью и плещет белыми волнами. Там холодно: больше всего ей сейчас хочется свернуться на диване перед телевизором. Но нельзя, она должна сдержать обещание. Перл ходит туда каждый раз, когда заканчивает книгу.

Она надевает ботинки, свитер и куртку. Ветер хлещет ей в лицо. В Кастине тихо – город впал в зимнюю спячку. Перл не может смотреть на все эти заколоченные фасады – они почему-то напоминают ей о смерти. Она вышагивает по каменистому берегу и становится все бодрее. Теперь, когда Перл выплеснула все на бумагу, она станет другим человеком. Она уверена. Она освободится. Правда, она так себя чувствует после каждой написанной книги.

Отсюда до города всего десять минут ходьбы, но это как будто другой мир. Грязный от дегтя пляж, заваленный прибитым к берегу мусором. Пустые пластиковые бутылки, старый ботинок, кусок сети. И, собственно, старый дом, который, сгорбившись, стоит на гальке, как будто оберегает какой-то секрет.

Под слезшими слоями краски видно голое, посеребренное временем дерево. На столбе у входа висит пустое ведро из KFC. Единственное оставшееся окно блестит в солнечном свете, как подмигивающий глаз.

Свет, – думает она. – Весть. Старая игра, которой отец пытал ее, когда она приходила пьяной. Она была здесь, – как всегда, думает она. Именно поэтому это место священно. Считают, что она умерла здесь. Ребекка Бун. Перл не углубляется в этот курган, позволяя своему разуму задрапировать его милосердным траурным крепом. Но она чувствует энергию дома. Это последнее место, где ее мать была жива, так что здесь Перл воссоединяется с ней.

Она несколько раз бросала себе вызов, но теперь знает свои пределы. Она никогда не заходит внутрь. Другие люди – постоянно. Дети вламываются сюда в поисках привидений – как делали все дети со времен первых детей. Она даже не обходит его с моря и не приближается к пирсу, где раньше стояла лодка.

Перл тысячу раз ходила в городской совет с требованиями снести дом, но власти лишь ссылаются на путаницу с зонированием и документацией. Никто в этом не признается, но дом – приманка для туристов. Иногда Перл замечает их летом из лодки: они выстраиваются в длинную очередь и идут гуськом по узкому пляжу во время прилива, чтобы взглянуть на место, где были убиты женщины. От кровли уже ничего не осталось. Люди утаскивают куски с собой. Крыша выглядит как оголенный остов китового скелета.

Иногда Перл представляет эти куски кровли: на каминных полках, на прикроватных тумбочках или в обувных коробках в комнатах подростков. Неужели людям нравится спать в одной комнате с куском крыши, которая однажды впитала в себя крики умирающих женщин? По крайней мере, городской совет засыпал подвал землей. Хотя бы это они сделали.

Перл разворачивается и начинает шагать обратно к своей машине, но тут встает как вкопанная. Она слышит звук: ошибки быть не может. Плач. Только не оттуда, – думает она. – Откуда угодно, только не оттуда. Но тут же с упавшим сердцем понимает, что детский плач доносится из старого дома Пеллетье.

Полный слез голос снова раздается из самой глубины дома. Может, это и не ребенок, а взрослый. Может, кто-то пришел сюда, чтобы погрустить в одиночестве, – говорит себе Перл. Может, Перл только побеспокоит этого человека, и ей лучше уйти…

– Вы в порядке? – кричит Перл.

– У меня застряла нога, – отвечает высокий голосок.

Черт, – ругается она про себя.

– Понятно, оставайся на месте. Не двигайся. Я иду.

Дверь все еще на месте, но Перл не нравится, как она выглядит. Довольно странно заходить через парадный вход в дом, стоящий под открытым небом. Она проходит через дыру в стене.

– Где ты? – спрашивает Перл, но тут же видит окровавленную ногу, свисающую с потолка. Девчонка гуляла по второму этажу и наступила на гнилую половицу. Под давлением доски разъехались, как оставленное на ночь масло.

– Иду! – кричит она, и у нее резко перехватывает дыхание.

Лестница цела: кто-то прибил новые доски поверх сгнивших и крепко приколотил к перекладинам. Да, отлично, – ругается про себя Перл. Так до смертельной ловушки добраться проще.

Дверь, которая когда-то вела в комнату Ната, сошла с петель. Она стоит рядом у стены. Девушка сидит внутри, расставив ноги. Одна нога провалилась в дыру в гнилых досках. На старых деревяшках видна кровь, и на секунду перед глазами Перл все плывет. Больше крови, – думает она. – Дом ею кормится.

– Они проломились, – без особой необходимости поясняет девчонка. У нее медные волосы, волевой подбородок. Глаза расширились от страха.

– Я вижу. Больно?

– Немного, – отвечает девушка и морщится. По доскам бежит свежая струйка темно-сливовой крови.

– Я помогу тебе, – спокойно говорит Перл. – Но мне нужно взять кое-что из машины. Ты держишься? Не двигайся, пока я не вернусь. Просто сиди на месте. Сможешь?

– Наверное… – мямлит девушка. Ее зрачки расширены, как два черных солнца. Она в шоке.

Перл бежит по пляжу к машине, сердце горячим комком подступает к горлу. Она заметила белую кость среди алого месива, в которое превратилась нога девушки. Перл звонит 911, когда ей удается поймать сигнал. Они приедут, как только смогут. Но это может быть и через час. Сейчас все дороги завалены деревьями – просто так не проехать.

Перл достает из багажника ручную пилу. В это время года все держат их под рукой, если понадобится распилить упавшую ветку. Она берет одеяло с заднего сиденья и открывает маленькую аптечку, которую хранит под запасным колесом. При взгляде на содержимое ее охватывает паника. Моток марли, антисептик, мазь от комариных укусов. Она вспоминает открытую кровавую рану на ноге у девчонки. Это набор для ссадин и порезов, а не для переломов, из которых, как застенчивая улыбка, поблескивает кость.

– Будем работать с тем, что есть, – вслух говорит себе Перл.

Она довольно быстро бежит вдоль берега и сама не замечает, как внезапно оказывается на месте, прямо перед фасадом разрушенного дома.

Перл медленно поднимается по лестнице, рассматривая попавшую в ловушку девушку и зазубренную, расщепленную брешь. На этот раз она не переступает порог спальни. Никому не нужно, чтобы они обе застряли.

Перл усиленно думает. Она изучает дверь, прислоненную к стене. В отличие от пола она кажется надежной. Перл аккуратно кладет ее на пол поверх гнилых досок. Если она заползет на нее и вытянет руку, то сможет коснуться девушки.

– Я передам тебе пилу, – говорит Перл, – сможешь ее схватить? Дотянись рукой, не перераспределяй вес. Постарайся не двигать ногой.

– Ладно.

– Потом я подползу к тебе.

Девушка хватает пилу за лезвие, когда она оказывается рядом с ней. Один из острых зубьев прокалывает ей палец. Выступает капелька крови. Как у принцессы из сказки. Это кажется таким незначительным по сравнению с зияющей раной у нее на ноге. Но все травмы имеют значение, правда? Перл чувствует, как у нее разбредаются мысли, а паника опутывает мозг своими тонкими красными усиками.

Нет, – говорит себе она. – Будь крутой, горная река.

Перл делает вдох и ложится на живот. Под собой она чует дом Пеллетье. Она почти касается губами его плоти, его костей.

Перл медленно ползет по двери. У нее задирается свитер, и она чувствует, как пыль и песок царапают ее тело, чувствует всю грязь этого места. Все равно, – снова думает Перл. Это для нее что-то вроде мантры. – Все равно, все равно.

Доски трещат под ней, и она задерживает дыхание, видя свое падение, свою смерть. Но доски остаются целыми.

Добравшись до девочки, она медленно присаживается, двигаясь очень плавно. Отталкивается от двери руками. Разворачивается. Опускается в сидячее положение. Когда Перл замирает и они с девушкой оказываются лицом к лицу, они улыбаются друг другу, одуревшие от собственного успеха. Девчонка протягивает руку и быстро пожимает пальцы Перл.

– Хорошо, – говорит Перл. – Поехали. – Пила врезается и вгрызается в старое слоистое дерево, испещренное гнилыми участками. После каждого движения в воздух поднимается запах гнили. Текстура – как у чего-то мертвого, вытащенного на поверхность.

– Ай, – присасывается Перл к порезанному пальцу.

– Все в порядке?

Девчонка явно в ужасе. Перл ее понимает. Пара капель крови падает на грязные выцветшие джинсы девушки, и она видит, как у той на лице румянец сменяется мертвенной бледностью.

– Меня зовут Перл. А тебя?

– Грейси.

– Красивое имя.

– Я хочу его поменять.

– Почему?

– Так меня назвала мама, – Грейси недовольно морщит нос. – Она меня не хотела, так почему я должна быть такой, какой она хотела?

– Мою убили, – слышит Перл собственный голос.

Они обе какое-то время переваривают сказанное.

– Я сменила имя с Перл на Скай, когда училась в колледже, – говорит Перл.

– Очень красивое имя. Перл.

– Наверное.

– Но почему ты его поменяла?

– Я тогда очень много о себе думала. Может, устала быть собой. Потом я его снова поменяла.

– Ты пишешь книги! Я тебя знаю.

– Да.

Лицо Грейси искажается от боли. Шоковая анестезия перестает действовать.

– Моя лучшая книга – первая. Думаю, все остальные после нее были довольно дерьмовые.

Грейси ухмыляется, как все подростки, когда взрослые пытаются выглядеть круто, ругаясь при них.

– Она о том, что случилось здесь, – продолжает Перл. – В этом городе. В этом доме. Ну и в Свистящей бухте – она дальше по побережью. Но я изменила название. В книге я назвала ее Зеркальной гаванью. Она об убийствах.

– Я знаю, – говорит Грейси. – Я читала. Я все о них читала.

– Ну конечно, – бормочет Перл. Она понимает, что Грейси еще молода и нельзя давать волю злости. Но зачем людям сюда приходить? Пялиться, представлять себе чужие страдания? Они как будто подкармливают дом, поддерживают в нем жизнь. Но разве она сама не делает то же самое в каком-то смысле?

– Откуда ты, Грейси?

– Отовсюду, – отвечает Грейси, и Перл чувствует тяжесть этих слов. Она замечает красноречивые признаки. Руки чистые, но ногти грязные, кожа на шее покрыта коричневой коркой. Так выглядишь, когда умываешься на заправке – быстро, не раздеваясь. Футболка велика на три размера. Та нога, которую Перл видит, обута в грязный кед с разваливающейся подошвой, примотанной изолентой. Видимо, бездомная. Совершенно точно бедная. Гнев Перл потухает так же быстро, как разгорается.

– Сколько тебе лет?

– Девятнадцать.

Сердце Перл сжимается. Такая молодая.

– Готово, – заключает Перл. С помощью ручной пилы она вырезала вокруг ноги Грейси круг. Она надеется, что у нее верная логика. Может, если они смогут вынуть ногу, оставив ее в этой тесной короне из досок, будет не так больно.

– Похоже на печенье – говорит Грейси, глядя на результат работы Перл. У нее дрожат веки, и на секунду она вешает голову, как будто засыпает. Перл это не нравится.

– Похоже на печенье, – слово в слово отзывается Перл. Она вставляет металлическую линейку и рулетку в разные точки круга и настолько нежно, насколько это вообще возможно, с небольшим усилием приподнимает его. Она слышит, как на кухонный пол снизу сыплются обломки и щепки. Грейси стонет и морщится.

– Я прекращаю! – говорит Перл, которую внезапно охватывает ужас. – Это была плохая идея.

В этот самый момент вниз проваливается еще кусок пола, и Грейси с Перл глядят сквозь образовавшуюся дыру на кухню. Грейси аккуратно пытается приподнять ногу. Ее лодыжка все еще скована деревянным браслетом, но уже свободна.

Перл обнимает Грейси за талию и медленно пятится назад по двери, подтягивая Грейси за собой. Она чувствует, как при каждом вдохе у девушки приподнимаются ребра. Она понимает, что та изо всех сил борется с паникой.

Когда они добираются до двери ванной и оказываются на более или менее твердой поверхности, на секунду просто замирают. У Перл почти что эйфория.

– Мы сделали это, – судорожно шепчет она.

Грейси облокачивается на нее, будто расслабившись. Перл понимает, что девушка потеряла сознание.

Снизу раздается топот бегущих ног. С пляжа доносятся голоса. Пришла помощь.

В маленькой неотложке Кастина совсем тихо. Опускается ночь. Перл сидит на неудобном оранжевом стуле и ждет. Они прикрыли рану в ноге Грейси куском кожи. Если бы они оставили ее открытой, то кость бы высохла и стала хрупкой. Перл это кажется удивительно логичным: лучший способ вылечить травму – ее скрыть.

У Грейси нет страховки. Ее прооперировали, но остаться она не может.

– Можешь поехать ко мне домой, – внезапно для себя предлагает Перл. Она испугана, и это последнее, чего ей хочется. По крайней мере, так она себя убеждает. – Но только на одну ночь.

* * *

Когда они подъезжают к коттеджу, внизу поют камни. В тускнеющем свете алеет клен.

Перл выкупила коттедж у мамы Уайлдера после его смерти, но она нечасто здесь бывает. В этом году она приехала, чтобы написать книгу. Харпер все еще живет на побережье в своем белом доме, похожем на кондитерский крем. Перл немного мучает совесть за то, что она заставила персонажа Харпер из книги жить в старом доме Пеллетье.

Перл с Харпер не разговаривают уже много лет – с того самого дня, когда она узнала про Уайлдера.

– Что это за звук? – спрашивает Грейси. Она как белое облако в сумерках. Девушка опирается на старые деревянные костыли, с которыми больница любезно согласилась расстаться.

– Это просто игра ветра, – объясняет Перл. – Не бойся. – Ей сложно сказать, боится Грейси или нет. У девочки совершенно непроницаемое лицо. Она знает это выражение. Это способ защитить себя от других – скрыть глубокое тепло, которое таится в душе.

Грейси почти засыпает, но Перл разогревает суп из банки и заставляет Грейси съесть его с крекерами.

– Никогда не была сильна в кулинарии, – говорит она, как будто извиняясь и слегка обороняясь. – Но ты потеряла много крови.

– Очень вкусно, – благодарит Грейси и с удовольствием ест. Закончив, она вежливо прибавляет: – Спасибо за ужин.

Перл кладет ее в комнате с круглым окном. Она тянется, чтобы его закрыть: в это время года в ночном воздухе уже чувствуется морозец.

– Оставь открытым, – просит Грейси. – Мне нравится звук от камней. Они так ухают. Напоминает сов.

– Может быть. Мне так никогда не казалось.

Ей все время казалось, что этот звук напоминает скорбь и разрушение. Но, может, он всю дорогу напоминал сов.

* * *

Перл полностью просыпается за одну секунду. В доме тихо, и сначала она не понимает, что ее разбудило. Но потом звук раздается снова.

Она безошибочно узнает сигналы своего ноутбука. Звук, который он издает, когда ты доходишь до конца документа. Он жутко раздражает, но Перл так и не разобралась, как его отключить.

Она медленно поднимается и бесшумно двигается на цыпочках по коридору. На мгновение ее посещает дикая мысль: Уайлдер? Но он мертв.

Голова Грейси резко выделяется на фоне яркого экрана. Она, сгорбившись, читает. Перл видит, что там – во что она так сильно погрузилась. Это рукопись «Гавани и кинжала».

– Какого хрена ты делаешь? – ледяным тоном спрашивает Перл.

Грейси испуганно подскакивает.

– Я не слышала, как ты вошла…

– Я вижу.

– Я знаю, я не должна была… Я понимаю…

– Мне кажется, тебе лучше уйти.

– Пожалуйста, дай мне объяснить.

– Таким, как ты, должно быть стыдно! – Перл иногда сталкивается с этими людьми. Они приезжают сюда, чтобы увидеть все своими глазами, посмотреть на прототип Зеркального коттеджа, на источник вдохновения для «Гавани и кинжала». Сначала ей это льстило. Потом они начали ее раздражать, а потом, когда кто-то тайком снял ее белье с веревки и унес с собой, ей стало страшно. Перл настояла, чтобы убрали указатель, по которому можно было найти песчаную тропинку к Свистящему коттеджу. Это вроде как помогло. В Кастине никто больше не отвечает на вопросы о ней и не показывает дорогу к коттеджу. Она стала для них предметом гордости – тем, кого надо защищать. Типа любимого домашнего животного или что-то в этом роде.

Глаза девушки блестят от слез. Но Перл больше трогает обреченное смирение, написанное у той на лице. Ее саму когда-то выставляли на мороз.

Перл присаживается. Грейси замирает в ожидании приговора.

– Грейси – твое настоящее имя?

– Да!

– Ты приехала сюда, чтобы увидеть меня?

– Нет. То есть я надеялась…

– Ты все это подстроила? Эту историю с застрявшей ногой, чтобы я привела тебя сюда?! – Она понимает, что это глупость, Грейси не могла все это разыграть. Но Перл напугана и зла. Она привела девчонку к себе в дом.

– Нет! – заливаясь слезами, оправдывается Грейси. – Я приехала сюда из-за своего отца! Он был отсюда. Он был… Он был как-то связан с этим старым домом. Я хотела увидеть его.

Весь мир вокруг Перл замедляется, как обычно бывает во время шока. Она проклинает себя. Как она могла быть так глупа, так слепа?!

– Твоя мать… Кем она была?

Грейси медленно поднимает глаза, и на секунду Перл охватывает ужас. В ее глазах как будто мелькает огонек. Она только молча качает головой.

– Кто… кто она? – спрашивает Перл.

– Мне кажется, ты уже знаешь, – отвечает Грейси. Прядь ее волос падает на щеку, и Перл видит, какая она рыжая в электрическом свете. Яркая, словно сигнал тревоги. Перл видит, как губы Грейси сжимаются в тугой бутончик. Она пытается не расплакаться.

– Она не хочет меня видеть, – громко и с горьким отчаянием признается Грейси, и ее лицо краснеет. – Она велела не приезжать сюда.

Перл не успевает среагировать, как Грейси уже плачет на ее плече. Рука Перл ложится на ее невесомые волосы. Она чувствует, как слезы и сопли Грейси впитываются в ткань ее хлопковой пижамы. Спина девушки сотрясается от рыданий; Перл чувствует ее сердцебиение и тяжелое дыхание под хрупкими ребрами. За последние сутки она прикоснулась к Грейси больше раз, чем к любому другому человеку за несколько лет. Нет, – яростно думает она, – я прошла весь этот путь и выстроила вокруг себя такую оборону не для того, чтобы сейчас чувствовать это.

– Извини, что подсмотрела. Я знаю, что это нехорошо. Я просто хотела почитать, что ты про него писала. И про нее. Это все, что у меня есть, – эти вопросы у меня внутри. А вдруг он бы любил меня? Даже если был плохим? – Грейси вытирает красные глаза тыльной стороной ладони. – Плохие люди все равно вроде как могут любить. Я, может быть, приняла бы такую любовь. Все лучше, чем так.

Большую часть ночи Перл лежит с открытыми глазами и прислушивается. Она сомневается, что Грейси не улизнет этой ночью, – может быть, с ее кошельком или ноутбуком. Она почти надеется, что девчонка так и сделает. Кошелек и ноутбук можно заменить. Перл предпочтет это, чем необходимость что-то предпринимать.

Она припоминает куклу, которую сделала из волос Харпер и жвачки Уайлдера. Жемчужину матери, похожую на круглый пупок, завернутую в письмо от Элтона Пеллетье, которое она нашла в папке Уайлдера. Неужели она правда думала, что с помощью колдовства сможет воскресить мертвых? Это нереально и никогда не было реально. Из этого и состоят призраки: предметы, воспоминания. И ничто не длится вечно.

Когда она выходит из своей комнаты на кухню серым ранним утром, Грейси уже стоит у стола, согнувшись в три погибели и набивая свой рюкзак.

– Можешь взять с собой какой-нибудь еды. – Перл смотрит в шкафах, что у нее есть. Она предлагает Грейси печенье с джемом.

– Я хочу заключить с тобой сделку, – решительно заявляет Грейси.

– Не будет никакой сделки. Ты сейчас просто уйдешь.

– Я прочла твою книгу прошлой ночью. Почти всю. Она странная.

– Замечательно, благодарю.

– Я к тому, что странно писать книгу, полностью посвященную твоей первой книге.

– Просто так все и было. Вернее, я хотела показать его точку зрения.

Почему она оправдывается?

– Что случилось с ним на самом деле? С твоим другом?

– Я не хочу говорить об этом.

– Тебе нужен финал.

– У книги есть финал. Уайлдер и Скай счастливы вместе. Конец.

– Я имею в виду, тебе нужен собственный финал. Мне кажется, у меня есть то, что тебя заинтересует.

Перл подходит к двери и открывает ее. День серый и ненастный. Дует сильный ветер.

– Тебе пора идти.

– Это очень ценная вещь, правда. Ее оставила мне мать. Это единственное, что она отправила вместе со мной приемным родителям. Она написала мне, что я заслуживаю знать своего отца. – Она делает глубокий вдох. – Это мое единственное сокровище, но я отдам его тебе, если позволишь остаться.

Перл разрывает пульсирующее чувство. Она говорит себе, что это шок, но на самом деле она понимает, что это возбуждение.

– Ладно, – равнодушно бросает она. На что она соглашается? – Показывай. И можешь остаться на пару дней.

Грейси достает конверт из переднего кармана своего рюкзака. Он весь помятый и замусоленный. Она медленно, аккуратно его открывает. Перл хочется вырвать его у нее из рук, но она сдерживается. Вместо этого она вытирает руки полотенцем и аккуратно берет фотографию за края.

Перл сразу узнает фото по описанию Уайлдера – снимок, который когда-то хранился в бумажнике Натаниэля Пеллетье. Она смотрит на женщину в баре с копной непослушных светлых волос, которые позже унаследует ее сын. Она раскраснелась от пива и духоты. И выглядит счастливой. Она не знает, что скоро исчезнет. Перл знает, кто она. Женщина, которую так и не нашли. Та, которую считают последней пропавшей женщиной из бочек.

Мама Ната.

На ее плече лежит рука неизвестного – ни кисти, ни лица не видно. Фотография снята на «Полароид» и сложена вдвое.

Перл разворачивает ее дрожащими пальцами. Вот он.

Лицо мужчины закрыто пальцем – широким, расплывчатым и розовым. Перл может разгадать личность фотографа. Дядя Вернон так ничему и не научился.

Но теперь можно увидеть запястья мужчины. На нем запонки, сделанные из крышек от кока-колы. Перл вспоминает о матери Уайлдера, которая была уверена, что Эдит не первое его увлечение. Она вспоминает про моментально вспыхнувшую симпатию между Уайлдером и Натаниэлем Пеллетье, об их взаимном притяжении. Говорят, что погодки, разлученные при рождении или даже никогда не встречавшиеся, могут узнать друг друга, если когда-нибудь встретятся. Даже если у них только один общий родитель.

Она пораженно смотрит на Грейси.

Сначала Перл этого не заметила из-за ярких рыжих волос Грейси, но теперь отчетливо видит. Эти бледные глаза почти одного цвета с кожей. Очень большие и слегка навыкате. Типичная Харлоу.

– Отнеси свои вещи обратно в комнату, – коротко говорит Перл и отворачивается. Теперь ее очередь делать звонок. Она надеется, что Харпер ответит. Они не разговаривали с того дня, как Перл разлила молоко на полу и устроила пожар.

Перл решила назвать книгу «Зеркальная гавань».

В качестве костяка она использовала мемуары Уайлдера. Они все еще хранились в сейфе ее нью-йоркской квартиры, в синей папке с Афродитой: его аккуратные записи от руки, рассказывающие историю того лета. Так что она снова обратилась к этим потрепанным страницам. На этот раз она перепечатала их слово в слово.

Кусок про колледж вышел почти документальным, там она особо ничего не меняла. Попытки представить себе его чувства, взглянуть на все его глазами стали особенной кисло-сладкой пыткой. Перл заставила себя погрузиться в него. Его воскрешение подарило ей катарсис, но в то же время было похоже на каннибализм. Встреча с Элтоном Пеллетье. Ее побег, когда она бросила Уайлдера, исчезнув с его записями. Разумеется, она изменила себе пол – стала Скаем. Это было логично – в конце концов, в «Гавани и кинжале» она сделала то же самое, много лет назад превратив себя в Скандара. Эта смена пола – словно прикрытие; так Перл чувствует себя безопаснее. В противном случае эти книги стали бы окнами в ее боль.

Может, она сделала линию Уайлдера и Ская слишком романтичной. Перл хотела, чтобы Уайлдер тоже испытал немного счастья – пусть и выдуманного, пусть и только в книге.

Уайлдер мертв. Он так и не постарел, не женился, не стал профессором. Именно эту часть Перл понравилось писать больше всего: в книге она смогла подарить ему все это. Было приятно представлять, как через тридцать лет он стал слегка ворчливым пожилым мужчиной. Перл было сложно придумать, как разовьются технологии через двадцать лет, – у нее никогда не удавались все эти научно-фантастические штуки, критики это постоянно подмечали.

В «Зеркальной гавани» Перл использовала целые куски из первого романа, «Гавани и кинжала», который преследовал персонажа Уайлдера. Точно так же, как вдохновившие роман события преследовали его много лет назад.

История Уайлдера закончилась здесь, в Свистящей бухте. Ну, или на лугу рядом с домом. Он не мог не воспользоваться идеей, которую много лет назад подбросила ему Харпер. Болиголов. Он действительно здесь растет. Перл тысячу раз это себе представляла – его последние моменты. Она заставляет себя не думать о том, что ей известно про болиголов. Жжение, боль, потеря мышечного контроля, слюноотделение, конвульсии.

Перл все еще помнит последние слова, которые ей сказала Харпер, прежде чем повесить трубку во время их последнего разговора.

«Ты это сделала».

Перл подарила ему лучший конец. Уайлдер пошел на луг, усеянный летними цветами. Но в ее версии он нашел под землей Ская, и все закончилось хорошо.

И с тех пор, как Перл это написала, ее преследует чувство – хоть она и понимает, что это глупость, – будто этот вариант и стал истиной. Она вполне может представить Уайлдера, который живет в этом доме со Скаем. Последние пару месяцев она чувствовала – нет, знала! – что с ним все в порядке. Что за какой-то тонкой мембраной между ней и иным миром Уайлдер все еще жив и здоров. Иногда, когда граница совсем истончается, она чувствует его присутствие. На кухне, когда он рассеянно проходит мимо нее, чтобы достать банку из шкафа. В постели, когда он лежит рядом с ней и тихо дышит. Иногда, просыпаясь перед рассветом, она даже как будто слышит клацанье его старого ремингтона на кухне.

Но, конечно, ей просто хочется в это верить. Новая книга Перл – просто книга. Ничего больше. И Уайлдер мертв. Его нет уже девятнадцать лет. В некоторые дни Перл вообще о нем не думает. Совсем.

Перл увидела это в его лице в гостинице, когда он стоял перед ванной с ножками. Той ночью, которую они провели вместе после встречи с Элтоном Пеллетье. Она увидела, что ее чувства не взаимны. И дело не в том, что ему не нравились женщины. Просто он не любил Перл. Не так.

Иногда она пытается убедить себя, что ее поступок по отношению к нему – не расплата за данный факт.

Сандра Харлоу оставила последние страницы дневника Уайлдера на столе в Свистящем коттедже. Это было первое, что увидела Перл, когда открыла дверь своего нового дома. Перл не знает, оставила ли их Сандра как утешение или как упрек.

Их Перл тоже использовала. За несколько лет она впитала в себя каждое слово. И теперь она использовала их в новой книге. Писатели на самом деле монстры, вспоминает она. Мы пожираем все, что видим. Окончание мемуаров Уайлдера всегда казалось ей странным. Он пишет, что возвращается в Свистящую бухту, что он и сделал. Но его интонация не печальная – озлобленная. Наверное, Уайлдер обнаружил, что не сможет написать свой роман-возмездие. Писательский блок преследует тебя везде, – это Перл знает точно.

Иногда она задумывается, что стало с тем печатным вариантом «Гавани и кинжала», который она послала Уайлдеру. Ее выдуманный Уайлдер в «Зеркальной гавани» сжигает его, но на самом деле его так никогда и не нашли.

Костер ревет и лижет ночное небо. Тихое море полно звезд. Где-то в темноте кричит тюлень.

Перл ждет и внимательно высматривает Харпер – но, конечно, та беззвучно появляется именно в тот момент, когда она отрывает глаза от дороги и наклоняется, чтобы налить себе попить. Внезапно Харпер просто оказывается перед ней у костра.

Она постарела – как иначе? В рыжих волосах седые пряди. Но на лице ни одной морщины и все то же лукавое выражение, что и раньше. На лице играют языки пламени, превращая ее серые глаза в черные дыры. Вступление к этому разговору, которое Перл уже отрепетировала у себя в голове, мгновенно из нее вылетело.

– Привет, Перл, – говорит Харпер. – Давно не виделись.

Перл делает глубокий вздох.

– Я думала, ты сделала аборт, Харпер. В школе ты всегда вела себя так, будто…

Харпер бледнеет и замирает.

– Она здесь, да?

Перл кивает. Она видит, какая неизъяснимая тоска появилась на лице Харпер.

– Я нашла ее, когда она лазила по старому дому Пеллетье.

– Я велела ей не приезжать, – Харпер резко опускается на песок. – Я не могу с ней встретиться. Это ловушка. Как ты могла так со мной поступить?

– Выпей, – говорит Перл. – Тебе это нужно. – А потом она вспыхивает, вспоминая.

Но Харпер не слушает.

– Стоило догадаться, что она найдет меня.

– Есть еще кое-что, – Перл протягивает Харпер полароид. Она положила его в чистый пластиковый пакет. Перл приходит мысль, что он похож на пакет для улик.

Харпер кидает на фотографию быстрый взгляд и говорит:

– Она сейчас в стесненных обстоятельствах. Ей нужно где-то жить. Может, она просто увидела, чего ты хочешь, и дала тебе это.

Прошли годы, но Харпер и Перл по-прежнему видят друг друга насквозь. Наверное, если ты заглянул кому-то настолько глубоко в душу, лишиться этого уже невозможно.

– Хватит лгать, Харпер, – мягко произносит Перл. – Ната больше нет. Тебе не нужно хранить его секреты. Эту фотографию Уайлдер видел у него в бумажнике?

Харпер кивает.

– Нату ее дал Вернон – сказал, что это фотография его настоящих мамы и папы. Вернон всегда считал неправильным, что Нат не знает своего отца, но обещал брату никому не говорить. Поэтому он и подкидывал Нату такие маленькие подсказки. Когда тем вечером в коттедже Нат увидел на отце Уайлдера эти запонки из крышек, он сразу все понял. Он украл запонки и спрятал их вместе с полароидом за плинтусом. – Харпер тяжело вздыхает. – Последний раз я видела его в больнице в тот самый день, когда сказала, что беременна. Мне кажется, ему хотелось передать нашему ребенку что-то из его прошлого. Но, как ты знаешь, запонки нашла полиция. Все, что у него осталось, – эта фотография.

– Кто-нибудь еще знает? – У Перл быстро и сильно колотится сердце.

Харпер качает головой.

– Нат боялся того, что может сделать Элтон, если узнает. Но он чувствовал, что его время в любом случае истекает, – Харпер яростно вытирает глаза. – Поэтому тем днем в больнице он попросил меня рассказать Уайлдеру, что они с ним братья. И я собиралась, клянусь! Но я ждала, ждала, а потом стало слишком поздно. – Харпер затихает. – Я ведь нашла его. Уайлдера. Ты знала об этом?

– Нет, – потрясенно отвечает Перл. – Мне жаль. Каким он тебе показался перед тем, как… – Она не может найти слов, чтобы спросить, был ли Уайлдер похож на потенциального самоубийцу. – Из того, что он писал в своих мемуарах, я поняла, что он собирался написать свой роман-возмездие. Но, видимо, что-то изменило его решение.

– Он был зол, – говорит Харпер.

– На меня.

– На тебя. Но очень… живой.

– Может, у него есть племянница. Будем уверены после того, как сделаем ДНК-тест. Грейси уже согласилась, и у меня осталось немного волос Уайлдера.

Лицо Харпер искажает какое-то сильное чувство.

– Откуда они у тебя?

– Я взяла их утром после того, как мы…

– Ты должна была сказать мне об этом! – В свете костра видно, как Харпер побелела от злости.

– С чего это? – интересуется Перл, тоже начиная злиться. – Это все твои секреты, Харпер! Ты никогда не хотела найти ее? Свою дочь?

– Не смей меня судить, Перл.

– Это ты судишь меня! Ты так долго винила меня в его смерти! Годами, Харпер, почти двадцать лет! Но это была не моя вина!

– Ты взяла уязвимого, травмированного мальчика и использовала его! – перечисляет на пальцах Харпер. – Ты выжала из него информацию, переспала с ним и заставила заново пережить травмирующее прошлое: и все ради своей книги. И то же самое ты пыталась сделать со мной. – Их лица так близко друг от друга, что Перл думает: она же меня не укусит?

На песчаной дорожке раздается звук шагов, и они обе резко поворачивают головы. Из темноты появляется стройная фигура.

– Я не знала, где ты, – говорит Грейси Перл.

– Мы решили устроить костер на пляже, – врет Перл. Она глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться. – Это моя подру… Это Харпер.

Перл чувствует, как смещается и меняется атмосфера, когда Грейси и Харпер смотрят друг на друга.

– Мне нечего ей сказать, – говорит Грейси. Она достает из пачки кусок зефира и насаживает его на палочку.

– Вам может потребоваться время, – Перл невыносимо видеть боль на лице Грейси. – Вам обеим надо привыкнуть друг к другу. Ты же сможешь, Харпер?

Но Харпер не слушает. Она всматривается в черты девушки, на которых пляшут языки пламени, наблюдает, как она поедает длинные розовые нити зефира. Почувствовав на себе взгляд, Грейси поднимает глаза. На секунду из их бледноты на них смотрит Уайлдер. Как Перл могла раньше этого не замечать? Но тут Грейси снова опускает голову, и теперь это уже Натаниэль Пеллетье, повернувший свой львиный профиль в сторону висящей в небе луны.

Перл хочется сказать: теперь ты видишь? Харпер, ты это видела? Но ей уже не надо ничего говорить. Лицо Харпер блестит от слез.

– Сработало, – шепчет она. – Магия. В конце концов, мы вернулись сюда все втроем.

После трех хот-догов и почти целой пачки зефира Грейси отправляется в постель.

– Знаешь, я хочу указать его в книге, – говорит Перл. – Отчасти ее написал он. Я бы даже сказала, что он соавтор.

– Что ты собираешься с ней делать? – спрашивает Харпер.

– Не знаю. Я подумала, что могу, наверное, оставить ее здесь, когда вернусь в Нью-Йорк. Хотя бы на какое-то время. – Она не знает, как Харпер на это отреагирует.

– Если она решит остаться, я за ней присмотрю.

– Ты можешь иногда приглашать ее к себе на ночь.

– Может быть.

– Ладно, – вздыхает Перл.

Харпер удивленно смотрит на Перл. Та пытается побороть слезы, сдержать их поток, но эта гадость уже накопилась у нее внутри и жжет сжавшееся горло.

– Я любила его, – всхлипывает Перл. – Я его хотела, но, черт побери, какая же я тогда была шизанутая. Я понятия не имела, как со всем этим справиться. Я его убила. Как ты и сказала.

– Нет, – тихо возражает Харпер. – Я была зла, когда сказала тебе это. Ты была молода. Ты скорбела. Это Элтон Пеллетье убил Уайлдера. Он так и не смог пережить случившееся. Так и не смог пережить Ната.

– Мне иногда нравится туда приходить, – задумавшись, произносит Перл. – Не хочешь со мной?

Вьющаяся впереди дорога похожа на змеиную спину цвета серебра и золы. Харпер и Перл немного спотыкаются и посмеиваются. Перл чувствует себя легкой, как перышко, и это совсем на нее не похоже. Они как будто снова в школе и гуляют по хоккейному полю под полной луной.

Широкий луг залит белым светом. Луна как лампа, сияющая над морем.

Перл не знает, где именно его нашли. Никогда не хотела знать. Но она замечает, что Харпер вперилась в одну точку и неотрывно глядит на небольшой кусочек земли под симпатичным буковым деревом. И она думает: Значит, здесь, – и снова начинает плакать, потому что это место кажется таким умиротворенным, приятным, и в этот час начинают раскрываться бледные звезды цветов жасмина, и она рада, что это случилось в таком тихом месте. Хорошо, что в этой безрадостной ситуации есть хотя бы эта мелочь: Уайлдер умер в окружении цветов с синим сверкающим морем перед глазами.

– Почему он пришел сюда, чтобы это сделать? – спрашивает Перл. Она много об этом думала. – Я думала, он ненавидел это место.

– Может, именно поэтому его и выбрал. Сложно уходить, когда ты окружен тем, что любишь. – Харпер глубоко вздыхает. Ночной воздух полон весны. – Раньше мы с удовольствием бы здесь поколдовали, да?

– Старость лишает мир магии, – замечает Перл. – Это грустно.

– Но это еще и облегчение.

– Тоже верно.

– Я бросила колдовать после смерти Уайлдера. Слишком тяжело было продолжать надеяться, что это поможет. И слишком тяжело каждый раз принимать поражение. Часть меня умерла вместе с ним. Я знаю, что и часть тебя тоже. – Харпер легонько касается руки Перл. – Здорово снова тебя увидеть.

У Перл сжимается сердце. Она сжимает ладонь Харпер. Вдруг Харпер напрягается, и Перл думает, что зашла слишком далеко, но на самом деле Харпер смотрит куда-то в другую сторону. Внезапно она говорит во весь голос:

– Грейси, можешь выходить!

Девушка выходит из пятнистой тени буков.

– Я слышала, вы говорили о магии. Знаете, я ведь тоже ведьма.

Грейси пританцовывает, уверенно спускаясь по освещенной луной дорожке. Я постарела, – с завистью думает Перл, – постарела раньше времени и стала пугливой. Харпер не отходит от Перл. И та готова поклясться, что время от времени ее ноги отрываются от земли. Она скользит рядом с Перл, задевая ногами шуршащий песок.

Надо поспать, – думает Перл. Ей уже мерещится всякое.

– Я хочу тебе кое-что отдать, – говорит Перл Харпер, когда они подходят к дому. – Я на секунду. Подожди здесь.

Перл идет в свою спальню и достает прядь волос из шкатулки в тумбочке, где она хранит ее вместе с жемчужиной матери: почерневшим шариком, который когда-то украшал ее сережку. Перл вспоминает недовольное сонное удивление на лице Уайлдера, когда она вырвала у него клок волос.

Осталось совсем немного, но Перл разделяет темную шелковистую прядь надвое. Удивительно, что этот тонкий локон может дать ответы на столько вопросов. Она оставит половину для теста ДНК, но другая половина должна быть у Харпер. Поддавшись импульсу, Перл открывает коробочку, где последние тридцать два года хранилась жемчужина. Она разглядывает ее в минуты максимального эмоционального напряжения. Это действует на нее успокаивающе.

Но жемчужины нет.

Перл вздыхает. Может быть, это Грейси. А может, и нет. Вполне возможно, что Перл сама как-то ночью не положила ее обратно. Может, она укатилась к стенке ящика. Не во всем обязательно кто-то виноват. На секунду она замирает, нащупывает свою старую рану и, к собственному удивлению, обнаруживает, что та больше не болит. Ей жемчужина больше не нужна. Может, Грейси она нужна больше. Пришло время для нового.

Харпер и Грейси стоят рядом, и их силуэты вырисовываются на фоне освещенного луной моря. Грейси что-то взволнованно нашептывает Харпер. Когда Перл возвращается, они резко разворачивают склоненные головы.

– Вот, – рука Харпер кажется меньше и мягче, чем помнит Перл. Она ожидала, что Харпер ожесточится, вся высохнет и зачерствеет, но, конечно, это не так. Она тоже многое потеряла. – Ты, наверное, скучаешь по нему. По ним обоим.

Она кладет волосы Уайлдера на ладонь Харпер.

– Это для тебя, – говорит она и замолкает. – Знаешь, после того как ты мне тогда позвонила – когда он умер, – я тоже попробовала поколдовать с его волосами. Что-то вроде того, что мы делали в школе. Я думала, что смогу воскресить его из мертвых. Я сожгла жемчужину матери. Единственное, что от нее осталось.

– Ну, – ласково и спокойно произносит Харпер после короткого молчания, – может, это и сработает. Может, вы когда-нибудь снова будете вместе.

Перл смеется и обнимает ее, и через мгновение Харпер отвечает на объятия.

– Он будет ждать тебя, когда ты будешь готова, – шепчет Харпер. – Уайлдер.

Перл удивлена. Она не думала, что Харпер религиозна. Но они обе изменились.

– Я рада, что мы снова друзья, – говорит Перл. – Ты моя самая лучшая подруга. Жаль, что тогда я этого не понимала.

– О господи, тогда мы обе ничего не понимали. Мы были идиотками. Но иногда нам дают второй шанс.

Удивительно, насколько остро некоторые вещи ощущаются в темноте, – думает Перл. Она точно знает, что Харпер улыбается. Она чувствует, как с ее плеч падает огромный груз: тяжелая ноша, которую она таскала в себе долгие годы.

– Пожалуйста, побудь еще, – просит Грейс, и в ее голосе слышится такая страшная тоска и такое отчаянное желание, что Перл почти видит их в темноте, как цветные вспышки.

– Я оставлю вас двоих поболтать, – говорит Перл.

Перл пытается заснуть, но у нее в мозгу бушует буря. Она слышит шепот Грейси и Харпер, доносящийся со скалы. В конце концов, она встает. Берет папку с Афродитой из чулана, водружает ее на кухонный стол и нежно поглаживает пальцами. Теперь она кажется чем-то другим: скорее сокровищем, которое надо беречь, чем напоминанием о преступлении. Перл открывает ее и раскладывает листы рукописи «Человека с кинжалом из Свистящей бухты» по всему столу. Каждый раз ее просто с ума сводит сломанная клавиша на печатной машинке.

«Не думаю, что люди должны жить у моря. Оно слишком велико, чтобы его понять».

Но что еще нам остается делать, – думает Перл. – Просто приезжать сюда снова и снова и раз за разом пытаться?

Перл читает, погружаясь в то золотисто-голубое лето.

* * *

Ее внимание отвлекает резкий голос в ночи:

– Не знаю, смогу ли я! – голос Харпер полон страдания.

Грейси говорит что-то в ответ. Перл не может разобрать слова, но в них слышны слезы. Она старается поскорее сфокусироваться на страницах перед ней. Некоторые разговоры должны остаться личными.

Чуть позже, когда небо на востоке уже подергивается туманным светом, Перл слышит, как удаляющиеся шаги Харпер затихают на холме. Через секунду на кухню заходит Грейси. Она плакала, и у нее покраснели щеки, но ее глаза горят как звезды.

– Я сделаю горячего шоколада. – Перл не знает, что еще сказать, но, похоже, это правильные слова, потому что Грейси крепко ее обнимает и зарывается носом в ее плечо.

Перл просыпается с судорожным вздохом. Через бойницу в комнату падает синий снежный свет. Кто-то дышит рядом с ней.

А, вот и ты, – думает она и закидывает на него руку, поглаживая грудь. Она легко похлопывает его по плечу, как будто говорит: иди за мной. Он поворачивается, но в этот же самый момент исчезает.

Пробуждение – как горькая разлука.

Это не Уайлдер, – напоминает она себе. И он точно не привидение. Привидений не существует. Это просто сон, который иногда ей снится, вот и все. Сон о той ночи двадцать лет назад, когда она была молода, а Уайлдер жив. На самом деле она едва его знала. Прошло так много времени с тех пор, как они разговаривали, касались друг друга. И что это все может теперь значить?

Когда-нибудь я стану восьмидесятилетней женщиной, – думает Перл. – И мне по-прежнему будет грустно, потому что я буду скучать по девятнадцатилетнему мальчику.

* * *

Перл стоит под кленом и смотрит на гавань. Нет, – поправляет она себя. – Это Свистящая бухта. Тут легко запутаться. Вода отвечает на ее взгляд серым металлическим блеском. Камни молчат. Пришло время возвращаться к своей жизни.

– Все в порядке? – спрашивает Харпер.

– Ты ее любишь? – резко выпаливает Перл. – Понимаю, что я совсем не спец по материнству, но, пожалуйста, не делай этого, не привязывай ее к себе, если не уверена, что сможешь полюбить в ответ.

– Это моя дочь, Перл, – тихо говорит Харпер. – Не вмешивайся.

– Ладно. Не буду.

За последние несколько недель Харпер и Грейси сильно сблизились. Они совершают долгие прогулки вдоль побережья. Время от времени, заходя на кухню, Перл улавливает витающие там слабые ароматы дыма, смолы, трав. Значит, Харпер вернулась к своим старым штучкам. Но это, наверное, достаточно безобидно. Викка, белая магия, как там это еще называется… корректная магия, избавленная от страсти и крови прошлых веков.

Иногда Харпер и Грейси уходят из дома по ночам, в убывающую луну. Один или два раза Перл слышала слабые крики, доносящиеся из бухты. Перл рада, что Харпер снова примирилась с этой частью своей личности. И хорошо, что она разделяет ее с Грейси.

Грейси останется и будет присматривать за коттеджем, пока Перл не будет. Этот вариант подходит всем. Мать и дочь смогут продолжать плести тонкую паутину своих отношений, а у Перл будет личный смотритель.

Грейси выходит из парадной двери с куриной ножкой в руке. В другой руке у нее рукопись «Зеркальной гавани». Перл распечатала по одному экземпляру для Грейси и для Харпер. Она замечает, что титульная страница уже измазана куриным жиром.

– Тебе не будет одиноко? – снова спрашивает Перл у Грейси.

Девушка по-прежнему складывает все свои вещи в рюкзак перед сном и использует его как подушку. Не потому что боится, будто Перл у нее что-нибудь украдет, а потому что привыкла. Ей нужно время, чтобы научиться чувствовать себя в безопасности.

– Я буду одна, – отвечает Грейси. – Это не одно и то же. К тому же у меня есть Харпер.

Харпер кидает быстрый взгляд на дочь, и между ними пробегает особый ток.

– Все готово? – спрашивает Грейси.

– Все готово, – отвечает она, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не спросить, как ей книга.

Грейси хитро улыбается. У нее талант слышать то, чего люди не произносят вслух. Видимо, инстинкт самосохранения.

– Я не понимаю, – наконец произносит она. – Ты заставила Уайлдера сделать кучу всего для твоей книги. Ты вроде как использовала его.

– Да.

– Но он же был твоим другом. Ты даже типа любила его. Это тебя не остановило?

– С чего бы? – с искренним недоумением спрашивает Перл.

Грейси тоже задумывается над этим вопросом.

– Мне понравилось, что они нашли ее. Мою бабушку. Что последняя женщина из бочки скрывалась под скалой. Представляешь, если бы это оказалось правдой?

– Не думаю, что теперь они ее когда-нибудь найдут, – ласково замечает Перл. – Мы даже точно не знаем, случилось ли с ней это на самом деле. А этой пещеры в скале не существует. Я ее полностью выдумала.

Грейси пожимает плечами.

– Еще мне понравились маленькие главы только из игры в слова.

Харпер оборачивается и с улыбкой смотрит на Грейси.

– Что? – переспрашивает Перл.

– Ну, там есть главы, которые состоят просто из отдельных слов.

– Нет. То есть там упоминается игра, которую придумал отец, но…

– Ну они же там есть, такие колонки из слов! – озадаченно и немного обиженно говорит Грейси. Ей кажется, будто ее обвиняют во вранье. – Вот тут. Ты сделала так, словно они напечатаны на машинке. Это тоже круто.

– Ну все, хватит, Грейси. – Иногда, когда Перл выходит из комнаты или уезжает из дома, Грейси начинает нервничать и выдумывать поводы, чтобы ее задержать. – Мне пора идти, я опоздаю на самолет до Нью-Йорка.

– Нет, – пихает Грейси Перл стопку страниц. – Я серьезно. Ты, наверное, забыла или что-то в этом духе. Возьми. Посмотри, ты увидишь, что я права.

Перл забирает у нее рукопись.

– Можно мне еще куриную ножку? – Так Грейси тоже делает. Спрашивает разрешения взять еды, как будто ее кто-то ограничивает.

– Конечно, – кидает Перл, перелистывая страницы. Грейси, пританцовывая, возвращается в коттедж.

Перл замирает, прекратив листать. Ее сердце замирает следом.

Нет

Не

Мох

Мор

Вор

Рев

Верь

Миг

Им

Спали

Спаси

Спина

Спаси

Писал

Спаси

Она этого не писала. Она точно знает, что не писала.

По правилам отца Перл, у игры должна быть структура. Последние слова каждой группы должны складываться в предложение.

Не верь им

Спаси

Спаси

Спаси

– Наверное, я это написала и забыла, – громким срывающимся голосом говорит Перл. – Наверное, так.

Но сверху буква «е» не пропечатывается, так что становится похожа на печальную «с». А еще чернила слегка зеленоватые, как будто в машинке заканчивается лента.

– Уайлдер? – шепчет Перл, оглядываясь вокруг в поиске… Чего? Море и солнце переливаются, как будто вот-вот ей ответят.

Харпер смотрит прямо на нее.

– Да, он здесь. Я привела его сюда. Использовала волосы, которые ты мне дала.

Небо сумеречно темнеет. Глаза Харпер отливают серебром, как последние лучи солнца на волнах.

Перл понимает, что никогда ее на самом деле не знала, потому что лицо этой женщины непохоже на лицо человека, которого она когда-то знала, да и человека вообще.

– Ты хотела жить вечно, – тихо говорит Харпер. – Вы оба хотели: и ты, и Уайлдер. Это единственное, чего на самом деле хотят писатели, что бы они ни говорили. И теперь это стало возможным – просто загляни в книгу. У меня твоя кровь, так что после смерти ты тоже там окажешься. Вы навсегда останетесь вместе и будете блуждать по этим страницам.

– Откуда у тебя моя кровь? – горячая плоть Перл вздымается на ее костях, как волны.

– Грейси. Ты капнула кровью на ее джинсы, когда она застряла в старом доме. Ты в тот же день привела ее к себе домой. А она сразу принесла мне и джинсы, и жемчужину твоей матери.

– Грейси не могла. Я пыталась ей помочь…

– Ты пыталась помочь себе. И она использовала тебя, чтобы быть рядом со мной. Она моя дочь, моя! – Харпер на секунду замолкает. – Ты чудовище, а книги и есть клетки для чудовищ. Вы оба этого заслуживаете – вы с Уайлдером. Вы выплеснули мою боль на эти страницы, даже не задумываясь. И эти умершие женщины не заслужили того, чтобы вы их использовали. Это настоящее воровство, Перл. Она была твоей матерью, но ты почти выкинула ее из истории. Ты сосредоточилась на убийце и его сыне.

– Но этого не может быть, – в отчаянии кричит Перл. – Уайлдер умер много лет назад! А с тех пор, как я отдала тебе его волосы, прошло всего пару недель!

– Если б я решила запереть его в камне или в дереве, это бы, конечно, не сработало. Но с книгами все по-другому, они вне времени. Они повсюду.

– Но… – Лицо Перл пылает, как дровяная печь. Она чувствует темную пульсацию, исходящую от Харпер. Каждая ее частичка кричит: опасность, беги!

Харпер видит. Она улыбается.

– Все правильно, – ласково произносит она. – Садись в машину и уезжай. И не возвращайся сюда. Это мой дом. Мне казалось, ты это поняла. Зачем ты вернулась? Ты думала, что тут главная ты, но на самом деле история с самого начала была обо мне. Вы никогда не думали обо мне, никто из вас. О том, что мне пришлось… Никто не знает, что мне пришлось сделать, через что пришлось пройти.

Лицо Харпер раскраснелось и сморщилось от слез.

– Нат не вынес бы тюрьмы, – выдавливает она сквозь стиснутые зубы. – Я не могла позволить этому случиться. Он правда фотографировал тех детей. Он сказал мне, я заставила его рассказать. Нат хотел прощения, и я дала ему это, а потом накормила. Так было лучше.

Харпер поднимает глаза на Перл. Все ее лицо – сплошная пелена слез.

– Знаешь, каково это – убивать того, кого любишь? – Ее сдавленный голос пропитан слезами. – Этого даже любовь не может пережить. Я сумела сделать так, чтобы мы все снова были вместе. Нат, Уайлдер и я. Мы можем вернуться туда, где всего этого еще не случилось. – Харпер задыхается собственными всхлипываниями. – Я очень сильно облажалась, но теперь наконец-то смогу все исправить.

Харпер

Осень 1992

У нее почти все готово.

Бухта сверкает, луг отливает золотом в вечернем свете. Харпер ощущает запах теплой земли. Лето было засушливое. Это хорошо. На солнце болиголов растет лучше. Ее сердце суше, чем земля. Харпер понимает, что ради этого должна дойти до крайности. В последний раз.

Окна Свистящего коттеджа были открыты, когда она проходила мимо. Там кто-то есть. Она вытянула шею, но поспешила дальше. Не стоит привлекать к себе внимание.

Харпер по очереди достает все необходимое. Серебряный нож, сияющий свежестью сибас, которого она купила в Кастине. Это должно быть что-то из моря, а Нат любил ловить сибаса. Она аккуратно разматывает свитер, в который укутала тинктуру. Жидкость почему-то приобрела кроваво-красный цвет. Она не знает почему: может, сделала что-то не так.

Инструкции она нашла в «Американском рецептурном справочнике Кинга» из отцовской библиотеки.

«…соберите небольшое количество в стеклянный конический процеживатель и медленно лейте сверху разбавленный спирт, пока не получите тысячу миллиграммов тинктуры…»

К счастью, она всегда неплохо разбиралась в естественных науках. У Харпер не было процеживателя, так что она воспользовалась кофейником с фильтром. Потом она его разбила и выкинула осколки в ведро, прикрыв мусорными мешками в три слоя.

Она открывает банку и осторожно погружает нож в жидкость. Лезвие должно покрыться целиком.

Харпер вернулась присматривать за бухтой, как верный страж. У нее есть отчетливое впечатление – которое может быть ошибочно, ведь магия во многом состоит из догадок, – что она призвала ее. Иногда ей кажется, что это бухта охраняет ее. Или, может, она сошла с ума. Как бы то ни было, после Фэйрвью она стала жить здесь – в этом пустом белом доме. Время для Харпер как будто остановилось. Даже Перл покинула ее и смогла что-то сделать со своей жизнью. Харпер читала о ней и о ее книге в газетах. Зато Харпер теперь не пьет. Вот так. Уже два года.

– Я молодец, Натти? – спрашивает она вслух. Иногда она разговаривает с ним. Может, когда-нибудь он ответит.

– Харпер?

Харпер оборачивается, трепеща всем телом. Она еще даже не начала – но уже узнает этот голос.

Уайлдер стоит по колено в поникшей траве со смущенным видом. Через плечо накинута кожаная сумка. Харпер хочет поздороваться, но вместо этого говорит:

– Кто-то в тебя влюбился с нашей последней встречи. Это видно. – И она правда это видит: как будто его окружает сияющий свет. – Я не знала, что ты вернулся.

– Я только приехал. Я смотрел на море и думал о тебе… о прошлом. А потом поднял глаза, а ты тут как тут. Так что я пошел за тобой. Я забыл на столе очки, но мне очень хотелось тебя догнать. Я сначала не понял, что ты идешь сюда.

– Все еще ненавидишь этот луг? – с улыбкой спрашивает Харпер. – Помню, ты чувствовал, что здесь кто-то умер.

– Странно, но сегодня я этого не чувствую, – улыбается он в ответ. Видимо, повзрослел.

Он смотрит на костер, который соорудила Харпер. На нож. Она сама вырезала рукоятку из орешника. Узор с рыбками на ореховой рукоятке немного неряшливее, чем оригинал, но выглядит очень похоже.

– Что ты делаешь? – медленно спрашивает Уайлдер.

– Тренируюсь, – вздыхает Харпер. – Я думаю, что смогу вернуть Ната. Но мне нужна еще одна вещь, которой у меня пока нет. Так что сейчас у меня пробная попытка.

– Чего?

– Ты же считаешь это все ерундой.

– Неважно, что я считаю.

Харпер вздыхает. И ей ведь правда хочется кому-то рассказать – она приложила много усилий, чтобы все вышло так, как надо.

– Вот нож – не тот же самый, которым пользовался Нат, но я постаралась сделать максимально похожий. Мы на том самом месте, где Нат отдал свою кровь, помнишь? Наши клятвы. Значит, заклинание скреплено местом, кровью и вещью. Но мне нужен предмет, куда его поместить. И это должно быть нечто особое. Это книга, ты о ней наверняка знаешь, она о том, что случилось, и ее написала… ну, неважно. Она называется «Гавань и кинжал», и ее опубликуют в будущем году. До этого времени я буду тренироваться с остальными элементами. Нужно, чтобы все было правильно. Боюсь, у меня будет только один шанс. – Харпер смотрит на море. Она не хочет, чтобы он видел ее слезы. – Я понимаю, это глупо, – говорит она. – Понимаю, что не могу ничего изменить. Но мне нужно иметь какую-то цель. Какую-то надежду.

Уайлдер внимательно на нее смотрит. Он очень медленно открывает свою сумку и достает оттуда ворох страниц. На титульном листе написано: «Гавань и кинжал».

– Ты можешь сделать это сейчас, – произносит он.

– Откуда ты… – Харпер чувствует, как мир вокруг нее распадается на части.

– Она узнала все от меня. Нашу историю. Мы учились в одном колледже. – Уайлдер качает головой. – Просто удивительно, правда? Я оказался здесь именно с тем, с чем нужно, именно в тот момент, когда это было нужно.

– Так она и работает, – отзывается Харпер. – Магия. Ну и… какие мы там, в этой книге?

– Она скорее о ней, чем о нас, мне кажется. Тебя там зовут Хелен. Вот. Смотри. Я Уайли. И себя она тоже ввела – ее персонажа зовут Скандар.

– Фу, – морщится Харпер.

– Она просто подлая воровка. Я приехал сюда найти ее.

– Ты хочешь ее убить? – Харпер становится интересно.

– Я собираюсь простить ее, – с достоинством произносит Уайлдер.

Харпер лопается от смеха. Ей становится еще смешнее, когда она видит его лицо.

– Ты не меняешься! У меня есть план получше. – Она протягивает руку. – Дай ее мне.

Уайлдер явно сомневается.

Что-то внутри нее ломается.

– Отдай мне ее, Уайлдер! Даже если ты считаешь, что все это хрень, даже если считаешь меня сумасшедшей – просто сделай мне приятное. Ладно?

Когда Харпер берет рукопись, ее руки трясутся.

– А эта часть тебе понравится. Я собираюсь ее сжечь.

– Харпер!..

Она улыбается и сжимает его руку.

– Мы можем поговорить потом. Есть кое-что, что ты должен знать. Я обещала Нату, что расскажу тебе. – Она не сдержала столько обещаний… Но теперь у нее есть шанс все сделать правильно.

Харпер кладет рукопись в центр кострища. Вынимает нож из банки и стряхивает с него жидкость подальше от себя, чтобы на нее не попали капли. Потом выливает остатки тинктуры на щепки внизу костра. Она в основном состоит из спирта, так что должна сработать как жидкость для розжига. Харпер кидает спичку, и пламя взмывает в воздух; оно хоть и кажется бледным в солнечном свете, но как будто очень долго ожидало этого момента, чтобы разгореться.

Харпер подносит лезвие к горлу. Скорее всего, будет достаточно маленькой царапины, но сейчас не время рисковать.

– Какого черта ты делаешь? – в ужасе кричит Уайлдер. Он бросается на нее, но она вырывается у него из рук. – Харпер, не надо!

– Не пытайся остановить меня, Уайлдер! – отталкивает его она. – Здесь нужна моя кровь. Я смогу вернуть Ната через книгу. Я по-прежнему буду жива, просто буду… там. Я буду Хелен.

Уайлдер не отвечает. Он глядит на длинный глубокий порез, который нож оставил у него на запястье.

Харпер холодеет от ужаса.

– Прости, – шепчет она. – О господи, Уайлдер, прости меня, пожалуйста!

– Мне не больно, – говорит он. – Должно быть больно. Что было на ноже, Харпер?

– Тинктура из болиголова, – шепчет она.

– О господи. Звони 911. Можешь добежать до коттеджа…

Но Харпер знает, что времени нет. Тинктура уже в его теле, уже бежит по венам.

– Мне страшно. Что теперь будет?

– Все будет в порядке. Я могу все исправить. – У Харпер колотится сердце. Он испортил ей заклинание, и она не знает, что теперь делать. Она не может ничего исправить. Вокруг них в воздухе витают красные горящие куски бумаги.

– Я не хочу умирать. – Уайлдер выглядит совсем молодым и очень напуганным.

– Сядь, – говорит Харпер. Неподалеку растет симпатичный маленький бук, и она помогает ему прислониться спиной к стволу. Она надеется, что, если он будет неподвижен, это замедлит действие яда.

Уайлдер начинает плакать. Харпер протягивает к нему руку, но он отстраняется от нее. Теперь он видит ее подлинную сущность, бескрайнюю тьму внутри нее.

– Не прикасайся ко мне, – шепчет он.

– Как хочешь, – с улыбкой говорит Харпер. Она пригвоздила к лицу улыбку, а слезы удерживает где-то глубоко-глубоко внутри, но они продолжают щипать ей горло. Должен быть какой-то способ… должен быть.

– Подожди, – говорит она Уайлдеру.

Харпер бежит к костру. От книги почти ничего не осталось, и ее пожирает пламя. Она задерживает дыхание, тянет руку в огонь, и ей удается ухватить кусочек белой бумаги. Она бьет по его обгоревшим краям. Это сцена, разыгрывающаяся между Уайли и парнем по имени Скандар. Растрепанные каштановые волосы, большой нос. Добрый.

Как оригинально, Перл, – думает она. – Сделать своего главного героя мужской версией себя. Фу. Ну ладно. Должно сработать.

Ее разум и дух становятся острыми и беспощадными как бритва. К изумлению и ужасу Харпер, ее охватывает то самое чувство. Сейчас произойдет магия. Мир вокруг подергивается синей дымкой.

Она размазывает по обгоревшей странице кровь из раны Уайлдера. Харпер до крови прикусывает свою щеку, а потом сплевывает туда же.

Приготовившись, она велит ему:

– Открой глаза.

Глаза Уайлдера бездонны и черны, его зрачки расширились от яда.

– Кто ты? – спрашивает он. – Я умер?

– Ты Уайли, – слышит Харпер свой низкий голос. Она касается своего горла и нащупывает щетину, а еще странную незнакомую шишку адамова яблока. Ее плечи стали шире. Сильнее. Вот каково это? Она пытается не рассуждать. Она должна в это верить, и он должен в это верить. Им нужно оказаться в книге.

Харпер наклоняется, оставляет тепло своего дыхания на его губах, приоткрывает рот. Она нежно касается его губ своими. Уайлдер вдыхает – и как будто вбирает в себя всю ее душу: они дышат друг другом. Она ощущает вкус его языка, свежий и немного минеральный. Когда она хватает Уайлдера за руку, ее собственная кажется чужой и незнакомой – она огромная, с длинными пальцами.

– Прижми руку к моему сердцу, – требует она.

Уайлдер запускает руку ей под рубашку, пуговицы разлетаются в разные стороны. Он кладет руку на странную плоскость ее груди, прямо на сердце. Харпер останавливает ход своих мыслей и дает магии взять над ней верх, захлестнуть, словно лавине. Весь мир – это разноцветный хаос, в центре которого они видят только друг друга. Каждая ее частичка сосредоточена на его дыхании, губах, биении сердца. Харпер пытается с помощью их общего дыхания, общего сердцебиения проникнуть в книгу.

На одну короткую секунду луг вокруг них сотрясается. Бухта внизу принимает другую форму, на теплых камнях появляются тюлени. Работает, – думает она. Они с Уайлдером не сидят под буком, а стоят посреди коричневого потока. Она Скандар, а он Уайли.

Но это длится всего мгновение. Харпер чувствует, как губы Уайлдера сводит и они холодеют. Чувствует, как он начинает умирать.

Харпер пытается проникнуть глубже, но ничего не выходит. Синее марево вокруг начинает тускнеть. Она чувствует, как у нее вырастают волосы, вытягивается и разглаживается лицо. Она возвращается в свое тело.

Уайлдер смотрит на нее с неподвижно разинутым ртом и остекленевшим от страха взглядом. Крошечная искорка жизни – и он уходит, оставляя глаза пустыми. Она знала, что ничего не сработает. Страница в ее руках – всего лишь страница.

Понимая, что это совершенно бесполезно, Харпер начинает трясти и звать Уайлдера. Она кричит и бьет по его мертвой груди кулаками. Тело, которое служило ему домом, постепенно остывает.

Харпер гладит его темные волосы.

– Все будет хорошо, – шепчет она ему в ухо. – Я клянусь, я все исправлю.

Перл

– Я думала, это я убила его, – глядя в пустоту, произносит Перл. – Но это была ты.

– Это был несчастный случай, – шепчет Харпер.

– Целая жизнь потеряна ради того, что даже не работает, – говорит Перл, и ее сердце сжимается от боли.

– Думаю, это можно проделать только с книгой, которая еще не завершена, – почти умоляюще произносит Харпер. – Но прежде всего, я думаю, в этом нуждалась Грейси. Понимаешь, в ней же мы все трое. Я, Нат и Уайлдер. Кровь от нашей крови. Теперь мы все сможем быть вместе, и все случится по новой.

– Но это же будет ужасно – снова все это переживать, – говорит Перл.

– Мне не терпится с ними увидеться!

Перл медленно спрашивает:

– Ты воспользовалась жемчужиной моей матери?

У нее перехватывает дыхание.

– Да, ты увидишься со своей матерью.

Перл кажется, что она сейчас потеряет сознание. Она глухо стонет.

– Я тебя не понимаю, Перл. Ты должна меня благодарить…

– Это значит, что она снова умрет, Харпер. А потом еще и еще раз.

– Ты к этому привыкнешь. Хотя вышло нехорошо, что в книге ты вернула Ребекку в облике призрака. Ее дух слишком сильно страдает.

Перл смотрит на свои руки и представляет, как вцепится ими Харпер в глотку.

Нет. – Голос Харпер отдается у Перл в голове. Перл стискивает свой череп.

Харпер обыденным жестом стирает с лица слезы.

– Не пиши больше про Свистящую бухту. Это не для тебя. Нам всем теперь придется жить в этих двух книгах. Попробуй написать о чем-нибудь другом. Постарайся написать сразу о многих вещах. Живи и люби – слушай и смотри. А потом облекай все это в слова и выплескивай на бумагу. Так у тебя останется больше пространства для путешествий – когда придет время. Ты их автор, так что ты обитаешь в каждой из них. А мы – только в тех, куда ты решила нас вписать.

– Но это невозможно, – слабо возражает Перл. – Ты пытаешься меня напугать.

– Может быть. А может, и нет. Но раз уж ты не хочешь присоединиться к нам здесь и сейчас, я бы на твоем месте прожила как можно дольше и создала бы себе как можно больше миров для будущей жизни.

Ее улыбка медленно растягивается в жестокую ухмылку. Харпер тянется к Перл, и та пытается закричать, но ей не хватает воздуха. Ее пальцы смыкаются на ней, и Перл чувствует великую темную улыбчивую силу: множество древних солнц, лун и созвездий, вращающихся внутри нее. Как она могла думать, что Харпер безобидна?

– Отпусти меня, – просит Перл, и у нее внутри все сжимается. – Пожалуйста, я сделаю как ты хочешь. Я уеду и никогда не вернусь. Я напишу о других местах.

– Перл? – раздается обеспокоенный голос Грейси. – Харпер? – Она стоит в дверном проеме с куриной ногой в руке и вгрызается в голую кость. Перл морщится.

– Харпер использует тебя, Грейси, – обращается к ней Перл. – Ей нужна только твоя кровь. – Она понимает, как жестоко это звучит.

Грейси качает головой.

– Она моя мать, – просто говорит она.

Херпер смотрит на Грейси с легкой улыбкой, и что-то загорается в ее глазах. Перл с внезапным удивлением понимает, что это любовь. Вот что за ток проходит через мать и дочь и ярко сверкает, периодически вспыхивая.

Харпер оборачивается обратно к Перл.

– У тебя маловато бензина, – учтиво предупреждает она, – но до шоссе, скорее всего, доберешься. – Перл не спрашивает, откуда она это знает. Бескрайняя тьма пульсирует в глазах Харпер, и она тихонько стучит пальцем по руке Перл. Ее ноготь сухой, острый и белесый.

Перл ахает и морщится от этого прикосновения. Она разворачивается и бежит вниз по холму, поскальзываясь и чуть не падая на присыпанной песком тропе и чувствуя спиной и шеей тяжелый взгляд.

Она хлопает дверью, усевшись в машину. Перл делает глубокий вдох и сразу ощущает успокаивающий аромат кожи и сладковатый запах старого сока со льдом, который она оставила в подстаканнике. Такие простые и настоящие вещи. Но страшная сила щекочет ей затылок, как стая мух.

Двигатель заводится с первой попытки, и Перл всхлипывает от облегчения. Машина трогается, поднимая в воздух гравий и песок. Она напоминает себе дышать, и дорога как будто выравнивается у нее перед глазами. Не смотри назад, – велит она себе, – не надо, не надо. Но Перл все равно не может устоять, ее шея разворачивается, будто на шарнирах. Как только она приближается к повороту, то бросает назад беглый взгляд.

На холме на фоне темного неба вырисовываются два силуэта. Перл понимает, что это должны быть Грейси и Харпер, но на секунду ее ослепляет солнце. И ей кажется, что это могут быть двое мальчишек на пороге взросления, которые стоят, держась за руки, и смотрят, как она уезжает.

[]

Нет

Те

То

Ты

Муж

Уж

Уже

Сажа

Лажа

Лежа

Ложе

Тоже

Им

Ум

Шум

Шут

Тут

Благодарности

Мои литературные агенты – это настоящие бесстрашные воины, бьющиеся за мои книги, и они заслуживают гораздо больших похвал, чем я могу выразить. Первая моя благодарность, как и всегда, отправляется волшебной Дженни Савилл, которая всегда использует свою силу во благо. Спасибо всем в Эндрю Нюрнберг Ассошиэйтс: Майклу Дину, Барбаре Барбьери, Рори Кларку, Люси Флинн, Джулиане Глэвис, Халине Кошия, Ильве Монсен, Эндрю Нюрнбергу, Сабине Пфанненштиль и Марей Питтнер.

Потрясающим Робину Штраусу и Даниэль Метта спасибо за то, что все для меня изменили.

Тысяча благодарностей моим прекрасным британским и американским редакторам Миранде Джуэсс и Келли Лонсом О’Коннор – я никогда не перестану вас воспевать. Эта книга стала долгим приключением – и спасибо вам за доверие, терпение и, казалось бы, неиссякаемые идеи и усилия.

Я очень благодарна могучей команде Viper за их талант и упорный труд: Эндрю Франклину, Дрю Джеррисон, Флоре Уиллис, Клер Бомон и особенно Нив Мюррей. Во время корректуры орлиный глаз Хэйли Шепард, как всегда, уберег меня от ошибок.

Спасибо потрясающей команде Nightfire в Штатах: Алексис Сераала, Деви Пиллай, Майклу Даддингу, Джордану Хенли, Саре Панненберг, Кристин Темпл и другим членам фантастической команды Tor Nightfire и Tor Books. Думаю, мне очень повезло, что меня опубликовали именно вы.

За прекрасную и выразительную обложку стоит благодарить Стива Пантона в Великобритании и Кэйти Климович в Штатах.

За долгие разговоры, поддержку и доброту спасибо Эмили Кавендиш, Ориане Елиа, Кейт Гриффин, Вирджинии Фейто, Эсси Фокс, Лидии Леонард, Крейгу Леиннару, Анне Маццола, Энди Морвуду, Томасу Олди Хьювелту, Наташе Пилли, Джиллиан Редферн, Элис Слейтер, Холли Уотт, Белинде Стюарт-Уилсон, Рейчел Уинтерботтом и Анне Вуд.

Спасибо моим замечательным родителям – Изабель и Кристоферу, – а также Антонии, Сэму, Вульфу и Риверу – вы всегда в моем сердце.

И моему дорогому Юджину Нуну. Ты – в каждой моей книге, и я по тебе очень скучаю.

Примечания

1

Рехобот-Бич – курортный город на берегу Атлантического океана в Делавэре, США.

2

Шелки – мифические люди-тюлени из шотландского и ирландского фольклора.

3

Кастин – город на востоке штата Мэн, США.

4

Огни святого Эльма – оптическое явление в атмосфере, которое выглядит как электрический разряд в форме светящихся пучков, возникающих на острых концах высоких предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере.

5

«Сердце – одинокий охотник» – психологический роман Карсон Маккаллерс, написанный в 1940 году.

6

Фамилию можно перевести как «Крепкая».

7

Имеется в виду печенье «Гаримальди», которое состоит из двух слоев теста с начинкой из раздавленной смородины между ними. Именно прослойку со смородиной в шутку называют раздавленными мухами.

8

Джулиус Генри «Граучо» Маркс – американский актер и участник комик-труппы «Братья Маркс».

9

Торнтон Нивен Уайлдер (1897–1975 гг.) – американский драматург, лауреат Пулитцеровской премии.

10

«В поисках утраченного времени» – цикл из семи романов, написанных Марселем Прустом.

11

«В ожидании Годо» – пьеса драматурга Сэмюэля Беккета.

12

Deus ex machina – латинское выражение, которое переводится как «бог из машины». Обозначает неожиданную, не вытекающую из хода событий развязку.

13

На английском языке слово «кинжал» пишется как «dagger».

14

Синдром Шарля Бонне – состояние, при котором человек со сниженным или утраченным зрением на оба глаза либо с изменением полей зрения видит зрительные галлюцинации.

15

Макулярная дегенерация – хроническое заболевание сетчатки в области задней части глаза, отвечающей за центральное зрение.

16

Отсылка к роману Уильяма Фолкнера «Когда я умирала».

17

Я могу заплатить (фр.)

18

«Перл Джем» – американская рок-группа, пользовавшаяся большой популярностью в первой половине 1990-х годов.

19

Американская писательница Сильвия Плат покончила с собой, засунув голову в духовку.

20

Английская писательница Вирджиния Вульф покончила с собой, набив карманы пальто камнями и утопившись в реке Уз недалеко от своего дома.

21

Катскилл – горный хребет в Северных Аппалачах в юго-восточной части штата Нью-Йорк, США.

22

Гея – богиня Земли в древнегреческой мифологии.

Content

Катриона Уорд
Клетка из слов

Человек с кинжалом из Свистящей бухты

Перл

Человек с кинжалом из Свистящей бухты

Уайлдер и Скай

Гавань и кинжал Скай Монтегю

Уайлдер

Перл

Уайлдер, день первый

Скай

Уайлдер, день четвертый

Уайлдер, день пятый

Скай

Уайлдер, дни с шестого по десятый

Уайлдер, день одиннадцатый

Уайлдер, день двенадцатый

Перл

Уайлдер, день последний

Перл

Харпер

Перл

Благодарности

Примечания