Роальд Мандельштам

Собрание стихотворений

© Е. Д. Томина-Мандельштам (наследница), 2006

© Е. Д. Томина-Мандельштам, Б. А. Рогинский, составление, 2006

© Б. А. Рогинский, примечания, статья, 2006

© Д. М. Давыдов, послесловие, 2006

© Д. М. Плаксин, С. Д. Плаксин, дизайн серии, 1997

© Издательство Ивана Лимбаха, 2006

* * *

Песни о листопаде

Ночь листопада

– Скоро в небесные раны

Алая хлынет заря:

Золото ночи – бураны —

Хлопьями листьев горят.

Вижу: созвездия – кисти

Неба победных знамён,

Слышу осенние листья,

Их металлический звон —

Бьёт листопад в барабаны,

Каждым листом говоря:

– Скоро в небесные раны

Алая хлынет заря!

* * *

Снова осень одела сады

В драгоценный тяжёлый наряд,

И, как вестники близкой беды,

Утомлённые листья летят.

И томит непонятная грусть —

Оттого ли, что ты холодна,

Оттого ль, что за гранями туч

Золотая полоска видна.

Вечер крылья свои распростёр,

Вечер лаской коснулся ресниц,

Чтоб не видел тоскующий взор

На закат улетающих птиц.

Но туманом окутанный лес

Бредит призраком новой весны,

И хрустальную чашу небес

Переполнили синие сны.

Новая Голландия

〈1〉

Запах камней и металла,

Острый, как волчьи клыки.

– помнишь? —

В изгибе канала —

Призрак забытой руки.

– видишь? —

Деревья на крыши

Позднее золото льют.

В Новой Голландии

– слышишь? —

Карлики листья куют.

И, листопад принимая

В чаши своих площадей,

Город лежит, как Даная,

В золотоносном дожде.

Новая Голландия

〈2〉

Запах камней и металла

Острый, как волчьи клыки, —

– помнишь?

В изгибе канала

Призрак забытой руки, —

– видишь?

Деревья на крыши

Позднее золото льют,

В Новой Голландии —

– слышишь?

Карлики листья куют.

Ка́рлы куют!

До рассвета

В сети осенних тенет

Мы собирали букеты

Тёмных ганзейских монет.

* * *

В. Г.

Осень.

Босая осень

В шкуре немейских львиц,

C перьями медных сосен

(Стрелы стимфальских птиц).

Ветер монеты сеет…

Осень.

Даная.

Миф…

Гривы садов лысеют,

Ржёт полуно́чный лифт.

Город-рыболов (Этюд)

Дремлет,

Закинув в небо

Колокольни —

– Удочки, —

И ловятся звёзды, зелёные и синие,

И ловится луна, жёлтая, медная, лимонная.

Баллада о топорах

Полночь грузно повисла на сук,

Легче шишки поспело «вчера»,

И слетел с размахнувшихся рук

Голубой лепесток топора.

Ветром, пахнущим золотом смол

И до сна раскалённой сосной,

У меня из-под ног унесло

Паутинку тропинки лесной…

Где-то рыжими стали костры,

Отцвели, походя на лису…

И стучали всю ночь топоры,

Отбивая секунды в лесу.

* * *

Вечерний воздух чист и гулок,

Весь город – камень и стекло.

Сквозь синий-синий переулок

На площадь небо утекло.

Бездомный кот, сухой и быстрый,

Как самый поздний листопад,

Свернув с панели каменистой,

На мой «кис-кис» влетает в сад.

Старинным золотом сверкая, —

Здесь каждый лист – луны кусок, —

Трубит октябрь, не умолкая,

В свой лунный рог.

* * *

– Эль-Дорадо!

– Эль-Дорадо!

Неужели ты не рада

Звонким жертвам листопада —

Ярким трупикам дорад?

– За ограды,

За ограды!

Рвутся мёртвые дорады.

– Эль-Дорадо!

– Эль-Дорадо!

В клетках бьётся листопад!

Мостик с грифами. Бенвенуто Челлини

Рике

Мне скучно здесь.

Я зябну на мосту,

Целуя золотистые ладони.

Роняет клён чеканную звезду.

Деревья губит медь трофейной бро́ни.

И даже дворник, выйдя подметать,

Своей метлой обходит почему-то,

Как будто опасаясь опознать

Осенний лист – работы Бенвенуто.

Банковский мост (Вариант)

Квадрига грифов дремлет на мосту,

Деревья губит медь осенней бро́ни.

А я слежу падучую звезду,

Целуя золотистые ладони.

Квадрига грифов дремлет на мосту.

(Вариант)

Я молчаливо зябну на мосту,

Целуя золотистые ладони.

Роняет клён чеканную звезду:

Деревья губит медь осенних бро́ней.

Какие клады ветру разметать!

(В них твой резец, как шпага, Бенвенуто).

Их даже дворник, выйдя подметать,

Своей метлой обходит почему-то.

Холодный лист, похожий на звезду,

И говорящий цветом о лимоне, —

В моих руках:

Я зябну на мосту,

Целуя золотистые ладони.

* * *

От сожжённого осенью сада,

По ночным площадям уходя,

Горький ветер играл серенаду

На стеклянной гитаре дождя.

Я хотел научиться у ветра

Ни о чём никогда не грустить,

Чтобы алые розы рассвета

Для тебя по утрам приносить,

Чтобы самые чистые краски

В небесах предрассветной поры

Превратить в несравненные сказки

И тебе посвятить, как дары.

Буриме

Себе и только, в день рождения

Радуйтесь ветру, звонкому ветру! —

Каждый находит то, что искал:

Город сегодня, город сегодня —

Тонко поющий лиловый бокал.

Ночь листопада, ночь листопада:

Каждый листок – золотой тамбурин,

Лунные рифы – в море заката,

Алые грифы – в мире глубин.

Золото в листьях, золото в листьях —

Подвиг и радость чуждому мер!

Радуйтесь ветру, звёздному ветру,

Истина – ветер, жизнь – буриме!

16 сентября 1954

Ночь листопада

И будет ночь черней вороны,

Луна издаст тоскливый стон,

Как медный щит центуриона,

Когда в него ударит слон.

До утра не заперты ограды

(Всё равно их ветром разобьёт) —

Напустили в город листопады

Золотую тучу воробьёв:

И летят сверкающие листья,

Под ногами – звёздные лучи —

Пляшет ночь и пляс её неистов:

От земли небес не отличить.

Там не месяц маленьким уродом

Выпрыгнул из тьмы своих берлог,

А склонив светящуюся морду,

Полз к земле шафранный носорог.

4 октября 1954

Ночь листопада

Было па́дло.

Листья падали,

Ночь оплыла стеаринами.

Золотые горы падали,

Пахли – хиной, мандаринами.

Пали тени.

Пали сумерки.

Лампы – цитрусы,

Цитраты – мы.

Ночью, ветрами простуженной,

В лужах – пыл денатуратовый.

Было па́дло.

2 ноября 1955

* * *

Вот светлеет небо, и совсем сгорает

Синеватый месяц в голубой заре,

Тихо и красиво клёны умирают,

Золотые клёны в сером ноябре.

Мне в окно стучатся их сухие руки,

Ни о чём не просят, только – не жалеть,

И метель их листьев в безучастной скуке

От меня скрывает золотую смерть.

Вот она приходит, листья собирая,

И к другим уходит в дальние края.

Если так красиво клёны умирают, —

Как хотел бы клёном быть на свете я!

* * *

Что-то мне взгрустнулось в этот вечер —

Я зашёл в пустой и тёмный сад

Слушать, как поёт осенний ветер

И звенит усталый листопад.

Золотыми искрами мерцая,

Изредка сорвавшись и сверкнув,

Листики червонного металла

Падали на мокрую скамью…

Если б этот миг продлить на годы:

Призраки в одежде золотой,

И, взметая звонкие сугробы,

Звёздный ветер пел бы надо мной…

Вечно быть таким же одиноким,

Странные досматривать бы сны,

Что легки и пьяны, как наркотик,

Как цветы увядшие – грустны.

Осень

1

Пускай говорят соседи,

Что много уходит дров,

И прозелень лунной меди

Растёт от сырых ветров.

В тревожный и мокрый вечер

Я снова окно открыл:

– Врывайся свободно, ветер,

Исполненный птичьих крыл!

2

На ветру взорвались флаги:

Ночь вошла в блестящий сад,

Сучья, звонкие, как шпаги,

Обнажает листопад.

* * *

Пустынные улицы мглисты,

А ветер осенний певуч,

Поблёкшие вешая листья

На туго натянутый луч.

У осени – медные луны,

А лунная зелень – горька, —

Зелёные горькие струны

Ночами висят с потолка.

В осенние ночи не спится.

Луна заливает постель,

В глазах небылица клубится,

В окне – золотая метель.

1954

Вор

Вечер входит в сырые дворы,

Разодетый пестрей петуха,

Но не в тучи закатной поры —

В серебристые цветные меха.

Он приходит в темнеющий сад

Попросить у поникших ветвей:

– Дай мне золота ты, листопад,

На мониста подруге моей.

Только с ношей ему не уйти, —

Перерезав дорогу ему,

Я стою у него на пути, —

Все сокровища я отниму:

И монеты из жёлтой листвы,

И роскошную шубу из туч, —

Угрожающим светом блестит

Из-за пояса вырванный луч.

* * *

Клубок домов и ком заката —

И в море вянущей зари

У электрического ската

На сером теле – фонари.

Покой, безрадостный и поздний,

Сошёл в ночные города:

– Да будет ночь! – И тлеют звёзды,

– Да будет сон! – И ночь горда.

Осенний бред – в садах предснежья:

Литавры – золото – листва…

Но жизни нет, и нет надежды, —

Лишь тень горбатого моста.

Есть – будет – вечно – вечно – вечно —

Какие мёртвые слова!

Искусство – храмы – звёзды – свечи —

Её глаза – моря – овал —

Обвал ликующих бессмыслиц

И – Прометей – железный стон:

Упав с отцовской колесницы,

Вчера

Разбился

Фаэтон.

(Вариант)

Клубок домов и ком заката —

На фоне бронзовой зари,

У электрического ската

На сером теле – фонари.

В дома, замученные астмой, —

Домой, сквозь холод мертвеца —

Галантной мышью Рихард Васми

Крадётся с чёрного крыльца.

Мои разбитые надежды —

Его упругие мяса́,

Закат – покойные одежды —

Его ночные небеса.

Его чернильные кристаллы

Денатурируют весну.

– Спеши встречать её, усталый,

Не надо сна! Не верьте сну!

1954

Диалог

– Почему у вас улыбки мумий,

А глаза, как мёртвый водоём?

– Пепельные кондоры раздумий

Поселились в городе моём!

– Почему бы не скрипеть воротам?

– Некому их тронуть, выходя! —

Золотые мётлы пулемётов

Подмели народ на площадях.

* * *

Падают звёзды! —

Серебряной пеной

Падают звёзды! —

И листьям упасть.

Падают звёзды! —

Как рот джентльмена, —

Золотозуба осенняя

пасть!

Осень

1

Ночь застывала на чёрных лужах,

Вбитая в небо гвоздём луны,

Сад облетевший как будто простужен, —

Ветви в туман вметены.

Листья шуршат так странно, странно,

Холод гремящий в душу проник,

Тысячи слов, болящих, как рана,

Тщетно пытался промолвить язык.

Очень хотелось вспомнить что-то,

Или, быть может, всё забыть, —

В лунном саду – золотая дремота, —

Листья устали звенеть и жить.

2

Вы? Наконец-то! – Только поздно,

Вам не увидеть серую тень, —

Вам сквозь меня просветят звёзды,

Молча, неярко, – ведь скоро день.

Я не забыл Вас, нет, я очень,

Больше, чем прежде, Вас люблю,

Только мне странно поверить ночи, —

Что же случилось, скажите, молю.

Свет ли лунный навеял грёзы,

Сон ли горький тяжёл, как дым,

Что привело Вас под эти звёзды,

В место, любимое мной одним?

Просто взглянуть?

Понятно, —

Знакомый,

Старый поклонник, к тому же поэт…

– Здравствуйте, милая, будьте как дома.

Что Вам угодно? Автограф? Сонет?

Любите? – Знаю, мне мальчик этот

Очень знаком и очень мил, —

Вы говорите, он стал поэтом,

Пишет стихи, а про Вас забыл?

Лунные зайцы

Маскарад («Каприччио» Дворжака)

На шумный бал без маски

Явился Арлекин, —

Без грима и без маски —

Весёлый Арлекин!

Он звал меня в метели —

Уйти я не могла, —

Одни глаза синели,

Как два больших стекла.

И он согреть пытался

Застывшее лицо,

Слегка касаясь маски

Звенящим бубенцом.

Но я была стеклянной, —

И он ушёл один,

Весёлый и желанный,

Отважный Арлекин.

Декабрь 1952

Голос в темноте

Ночь вошла в окошко синее,

Видны луны фонарей,

Тени сказочные, длинные,

Тихо вышли из дверей.

– Если ночь тебя не успокоит,

Навевая тающий обман,

Если ты глухой сражён тоскою,

Если льётся кровь из свежих ран…

– Знай, что там, вдалеке,

На хрустальной реке

Дни и ночи мой город стоит,

Белой дымкой повит, —

Он на землю струит

Голубые каскады огней.

Заклинание ветра

Свет ли лунный навеял грёзы,

Сон ли горький тяжёл, как дым, —

Плачет небо, роняя звёзды,

В спящий город, в его сады.

Ночь застыла на чёрных лужах,

Тьма повисла на лунный гвоздь,

Ветер скован осенней стужей,

Ветер, ветер – желанный гость!

Бросься, ветер, в глаза каналам,

Сдуй повсюду седую пыль,

Хилым клёнам, что в ночь стонали,

Новой сказкой пригрезив быль.

Сморщи, ветер, литые волны,

Взвей полно́чи больную сонь,

Пасти комнат собой наполни, —

Дай несчастным весенний сон.

Серым людям, не ждущим счастья,

Бедным те́ням, забывшим смех, —

Хохот бури, восторг ненастья!

Души слабых – одень в доспех!

Ветер, ветер! – ночная птица!

Бей в литавры снесённых крыш,

Дай нам крылья, чтоб вдаль стремиться,

В брызги-громы взрывая тишь!

25 ноября 1953

Лунные зайцы

Зелёным горячечным чадом

Вливалась в палату луна —

И мальчика, спящего рядом,

Прозрачно змеившимся ядом

Неслышно одела она.

И, в жёлтом бреду задыхаясь,

Я видел сквозь рваные сны,

Как лунные зайцы спускались

К подушке моей со стены.

В их длинные, тёплые уши

Я спрятать лицо своё рад;

Они мне шептали: «Послушай,

Кругом золотой звездопад…»

Они говорили: «Мой мальчик,

Тебя унесём мы с собой

В блестящие звёздные вьюги,

В волнующий лунный прибой.

Тебя мы возьмём на рассвете

Туда, где в лиловой заре

Хвостатые бродят кометы

Меж звёзд в голубом серебре.

Там синие сполохи ярче

Играют звенящим лучом —

Летим же скорее, мой мальчик,

Не надо жалеть ни о чём».

Вишнёвая метель

Опять луна мне яд свой льёт

На смятую постель,

Опять в саду всю ночь поёт

Вишнёвая метель.

Тревожной, тёплой темнотой

Повеяло в глаза,

И в знойном мраке надо мной

Сгущается гроза…

Как звёзды близко! – В двух шагах,

Рукой могу достать,

Спустились… Все… горят в цветах,

Но руку не поднять…

А кто вложил вчера в сирень

Букет из чёрных роз?

Цветы… Цветы… Пора? Уж день?..

Нет, нет!.. Немного грёз.

И ты пришла цветы смотреть?

Но что же так темно?

Я понял: это значит смерть, —

Я это знал давно!

Но я привык встречать врагов

Лишь стоя на ногах —

Ко мне друзья спешат на зов,

И верный меч в руках.

Сверкнула яростная сталь

Звенящей полосой

Вдруг тихий голос мне сказал:

«К чему ненужный бой?»

Я вижу: девушка кладёт

Мне руку на глаза,

И поцелуй её – как лёд,

И на щеке слеза…

Мне надоела канитель,

Я меч ломаю свой:

– Звени, вишнёвая метель,

Теплей меня укрой.

Разлив

* * *

Не придёт, но, может быть, приснится,

Так светла и так же далека,

А над ней взрываются зарницы,

Проплывают дымом облака.

Озорной и опьяневший ветер

Из садов темнеющих занёс

Лепестки невиданных соцветий

В шёлковое золото волос.

Но как только ночь придёт в больницу,

Я в бреду её не узнаю —

Девочку, которая мне снится,

Золотую звёздочку мою.

А она приходит осторожно

И садится рядом на кровать,

И так хочется ей сон тревожный

От упрямых глаз моих прогнать.

Собирает бережной рукою

Лепестки неконченных поэм

И полна бессильною тоскою,

И укор в глазах глубок и нем.

Плачет надо мной, совсем погибшим,

Сброшенным в бездарнейшую грусть,

А себе я снюсь бездомным нищим

И чему-то страшному смеюсь.

И всю ночь летят куда-то птицы,

И, не зная, как она близка,

Безнадёжно уронив ресницы,

Я зову её издалека.

* * *

Конечно, в лужах есть окошко

Сквозь землю в южный небосвод;

Не зря к нему приникла кошка —

Лакая звёзды – небо пьёт!

А рядом, чуть живой от жажды,

И я, – (боясь сойти с ума) —

(Любой бы сделал точно так же!)

Она подвинулась. Сама.

Внизу мяукнул изумлённо

Хвостатый, рыжий антипод:

Два зверя, полные солёным,

Лакали небо – я и кот!

Вот счастье! – Думать ночью поздней

О царствах мира, их тщете,

Когда безоблачно звёздно

В небесно-полном животе!

Любая лужа есть окошко,

Когда желающий забыть

Придёт к нему бродячей кошкой,

Лакая звёзды, небо пить!

Тихая песня

Замолчали птицы, —

Значит, время спать.

Сон сомкнёт ресницы,

Сядет на кровать.

Ветер спит летучий.

Тихо из-за туч

Сонно и певуче

Смотрит звёздный луч.

Лунный Зайчик тоже

Спит и видит сны,

Ходят осторожно

Только лишь часы.

Без конца и края,

В свой далёкий путь,

Пусть себе шагают, —

Им нельзя уснуть.

Сон руками машет,

Сон других зовёт, —

Всё, что он покажет, —

Утром оживёт.

2 февраля 1954

* * *

На смерть Е. Гайль

Девочка читала мемуары,

На руки головку положив,

Маленькое сердце замирало,

Сдавленное тяжестью чужих

Огненных страстей и преступлений,

Кровью, обагрявшей алтари,

Перед ней рождались поколенья,

Воздвигались боги и цари.

Вздрагивали худенькие плечи,

Слёзы набегали на глаза,

А в окне синел весенний вечер,

Грохотала первая гроза.

Загорались звёздные гирлянды,

И цветной гравюрой мнился сад…

Девочка листала фолианты,

В пыльной коже, в дырах, без заплат.

Маленькая, глупая, больная,

Верила в поэзию, в талант,

Плакала над Гамлетом, роняя

Толстый и тяжёлый фолиант.

Вся была зажжённой кем-то свечкой,

Вся чужими жизнями жила…

Может быть, от этого под вечер

Незаметно, тихо умерла.

Колыбельная

Сестре Ленке

Стих давно трамвайный говор,

Ходят, бродят сны,

Ночь одела спящий город

В ласковую синь.

Осторожно улыбаясь,

Прыгнул на карниз

Хитрый-хитрый лунный заяц,

Сел и смотрит вниз.

Открывать окно не надо,

Надо крепко спать —

Зайка сам придёт из сада

Что-то рассказать;

Золотистых-золотистых,

В капельках росы,

Принесёт холодных листьев,

Чудный сон приснит.

Тени

1. Уличные тени

От лунного света,

Фонарного света —

Тени:

Волюты,

Спирали,

Тенета.

2. Из окна

Погаснут лампы —

Дрогнут тени —

И ночь обрушится в лицо

Колючей готикой видений —

Картечью битых леденцов.

3. Моя тень

На лестничных маршах

Вдоль красящих стен —

(Приветствуя двери: «Сезам!») —

Сорву со стены плоскомордую тень,

А лампы – по рыбьим глазам!

У тени и глаз – одинаковый звук.

От них под ногами – одно:

Как будто случайно раздавлен паук,

Как тающий студень – пятно.

6 – 7 апреля 1957

Вечерница

Качания фонарей

Белый круг ночной эмали,

Проржавевший от бессонниц

И простудного томленья

Перламутровой луны,

Плыл, качаясь, в жёлтом ветре

И крылом летучей мыши

Затыкал глазницы дому,

Погасившему огни.

За окном – рябые лужи,

(Запах лестницы и кошек),

И серебряный булыжник

В золотистых фонарях.

А за стенкой кто-то пьяный,

В зимней шапке и калошах,

Тыкал в клавиши роялю

И смеялся.

Продавец лимонов

– Лунные лимоны!

Медные лимоны!

Падают со звоном —

покупайте их,

Рассыпайте всюду

Лунные лимоны, —

Лунно и лимонно

в комнате от них.

– Яркие лимоны!

Звонкие лимоны! —

Если вам ночами

скучно и темно,

Покупайте луны —

Лунные лимоны!

Медные лимоны! —

Золотое дно!

Nocturno (Воет Собака)

〈1〉

– Что с тобою,

Что с тобой?

Ты не спишь.

Сон тревожит голубой,

Ветер с крыш?

В лунных окнах ничего,

Кроме звёзд.

Отчего же, отчего

Плачешь, пёс?

Пёс полночный,

Пёс дрожит

Под рукой,

А из глаз тоска бежит

За тоской.

– Ночью льются в водоём

Ливни звёзд.

Так давай же выть вдвоём,

Скучный пёс.

2

На панели, у ворот —

Талый снег,

На панели, у ворот —

Человек.

В подворотне был убит Человек.

Умирает звёздный луч

На снегу.

– Поживи! – ему кричу.

– Не могу, —

Отвечает звёздный луч:

– Не могу!

Голубой я, – говорят, —

Голубой,

Звёзды синие горят

Над тобой.

Мне не сделаться острей,

Не сгореть,

Мне бы к звёздочке-сестре

Улететь.

– Тоньше, тоньше – тонкий луч

На снегу.

– Подожди! – ему кричу.

– Не могу, —

Отвечает тонкий луч:

– Не могу!

* * *

Если луна, чуть жива,

Блекнет в раме оконной —

Утро плетёт кружева —

Тени балконов;

Небо приходит ко мне,

Мысли – его стрекозы,

Значит, цвести войне

Алой и Белой розы.

Значит, конец фонарям,

Что им грустить, качаясь! —

Льётся на мир заря

Золотом крепкого чая.

Вечерница

О, предзакатная пленница! —

Волосы в синих ветрах —

В синей хрустальной вечернице

Кто-то сложил вечера.

Манием звёздного веера

Ветер приносит в полон

Запах морской парфюмерии

В каменный город-флакон.

Пеной из мраморных раковин

Ночь, нарождаясь, бежит, —

Маками, маками, маками, —

Розами небо дрожит.

В синей хрустальной вечернице

Яблоки бронзовых лун…

О, предзакатная пленница! —

Ночь на паркетном полу.

11 апреля 1954, Ленинград

* * *

А. Арефьеву

Небо живот-барабан

Вспучило, медно гудя,

В красные проруби ран

Лунная пала бадья.

Цепью бегут фонари,

С цепи сорвавшийся, рыж,

Падает сгусток зари

В синь ущемления грыж.

Небу дают наркоз,

Грыжу спешат рассечь,

Мокрым глазам (от слёз)

Звёздно к утру истечь.

(Вариант)

Небо живот-барабан

Вспучило, медно гудя,

В красные проруби ран

Лунная пала бадья…

Так начинается утро:

Темой шизофрении, сомнамбулы, сна,

Мыслью рыбы, немой, как Немо;

Голос птице даёт весна.

Ночь разорвалась, как облачный кокон,

Бросив горящую куколку – день

Пёстрой торпедой вдоль пепельных окон,

В лестничный хаос ступенек и стен.

Там, где чугунное кружево кружев

Давят питоны дубовых перил,

Бесится, ярче оранжевой лужи,

Солнце, рыже́е, чем стадо горилл.

Пьяный шумер в подворотне Аккада

Был бы, наверное, меньше нелеп:

В утренний час золотой клоунады

Мартовский город оглох и ослеп.

Ночь дочитала засаленный сонник,

Вырванный ветром, сбывается сон:

Стал канониром последний каноник

И канонадой – органный канон.

11 марта 1955

Диалог (sonetto)

– Наше небо – ночная фиалка,

Синевой осенившая дом, —

Вьётся полночь серебряной галкой

У моста над чугунным ребром.

Наши тучи теплы, как перины,

Эта скука – удел городам…

Листопад золотой балериной

Дни и ночи летит по садам.

Наши люди забыли о чести,

Полюбили дешёвый уют,

И, мечтая о призрачной мести,

Наши дети угрюмо растут.

– Вы сегодня совсем как бараны —

Дураки, подлецы, наркоманы.

* * *

В облаках летящим птицам

Прям и светел путь.

Опусти свои ресницы —

Время отдохнуть.

Над землёй, уставшей за день,

Тих простор небес.

Если нет душе отрады,

Я приду к тебе.

Буду тихо, осторожно

Над тобой склонясь,

Охранять от снов тревожных

До прихода дня.

Опусти скорей ресницы —

Время отдохнуть.

Лишь одним небесным птицам

Прям и светел путь.

Nocturno i

У Луны фарфоровые плечи

Под цветущим огненным зонтом,

И звезда, покинувшая вече,

К ним приникла посиневшим ртом.

Как блуждают матовые руки

По шелкам туманных кимоно! —

У Луны неведомою мукой

Тело золотистое полно…

– О, Луна! – Луна неосторожна.

В тихой страсти мертвенно-бела,

Вся дрожит серебряною дрожью,

Всё поют её колокола.

* * *

А. Арефьеву

Я люблю по следу ночи

С боем башенных часов

Пролететь со сворой гончих

Золотисто-рыжих псов.

– Слышишь? – В лунном бездорожье

Рвут копыта лошадей

Отупевшие от дрожи

Барабаны площадей,

Пёстрый смерч ночной погони,

Ужас загнанных зверей,

Меловые миллионы

Легионов фонарей.

Пляшут тени-недотроги

В море света, море слёз,

Мёртвой хваткой у берлоги

В глотку ночи – красный пёс.

И кинжалы, как стрекозы —

Крылья высохшей руки, —

Над могилой ночи – розы,

Как собачьи языки!

11 июня 1954

Гостиный двор

Пусть Египет разграбят гиксосы

И в ущелье умрёт Леонид —

Голубые лотки с абрикосами

Ароматом наполнили дни.

Пусть смешные этрусские вазы

Чернокнижнику радуют взор:

– Унитазы! – Прошу: унитазы! —

Голубой, как невеста, фарфор!

Электрический котик! Мутоны! —

Легче трели ночных соловьёв,

Шелковисты, как руки Мадонны,

И прохладны, как бедра её!

Покупайте! Из розовой пены,

Как богиня, понятен и прост.

Абрикос, золотой, как Микены,

Розоватый, как зад, абрикос!

26 июня 1954

* * *

Веселятся ночные химеры

И скорбит обездоленный кат:

Облака – золотые галеры —

Уплывают в багровый закат…

Потушив восходящие звёзды,

Каменея при полной луне,

Небеса, как огромная роза,

Отцветая, склонились ко мне.

– Где душа бесконечно витает?

Что тревожит напрасная грусть?

Поутру обновлённого края

Я теперь никогда не проснусь:

Там, где день, утомлённый безмерно,

Забывается радостным сном,

Осторожный опустит галерник

На стеклянное небо весло.

Получившего новую веру

Не коснётся застенчивый кат —

Уплывают, качаясь, галеры

На багрово цветущий закат…

* * *

Сегодня ярким золотом

Вся комната полна,

Как будто в ней расколоты

И солнце, и луна.

Как солнечные мячики,

По всем её углам

Толпу весёлых зайчиков

Бросают зеркала;

Везде блестят лучистые,

Светлы и горячи, —

Глаза, как небо, чистые,

И ушки – как лучи:

Летят в глаза иголками,

Сверкают под ногой,

Но только солнце – в облако,

Как нет ни одного.

* * *

Когда перестанет осенний закат кровоточить

И синими станут домов покрасневшие стены,

Я окна открою в лиловую ветренность ночи,

Я в двери впущу беспокойные серые тени.

На ликах зеркал, драпированных бархатом пыли,

Удвою, утрою арабские цифры тревоги,

И в мерно поющей тоске ожидания милой

Скрипичной струной напрягутся ночные дороги.

Придёшь – и поникну, исполненный радости мглистой,

Тебе обречённый, не смея молить о пощаде —

Так в лунном саду потускневшее золото листьев

Дрожащие звёзды лучом голубым лихорадят.

* * *

Растревоженный вечером гулким,

Вереницами слов оплетён,

В снеговом забытьи переулков

Я искал и моё забытьё.

Как и раньше, мой город прелестен,

Но в беде не сумеет помочь —

И мелодия будущей песни

Мне известна, как близкая ночь,

Что сиянием призрачным мучит.

Знаю, знаю: что скоро наскучит

И тебе эта песня и мне —

Можешь бросить листок, не читая,

Или сжечь на холодном огне

Полуночного лунного края.

* * *

Звоном песен водосточных

Ночью улицы полны,

У тебя в глазах полночных

До утра – следы луны.

Кровью ржавого коралла

Я хмелён – и мне невмочь:

«На закатных крыльях алых

Прилетела птица-ночь».

10 апреля 1954

* * *

Когда на улицах вечерних

Прохожих душит темнота,

К тебе на древних изреченьях

Летит покорная мечта.

Забыв воинственные клики,

На смерть зовущие живых,

Хочу тонуть смущённым ликом

В глазах рассветной синевы.

Пускай смеются надо мною —

Я больше всех тебя люблю,

Пока оливковой луною

Облиты тени на полу.

Спеши услышать! – Ночь проходит.

Завоют дальние рога.

Когда на огненном восходе

В змею совьются облака, —

Иным велениям покорный,

Я выйду в утренний туман —

Туда, где поднял парус чёрный

Из гроба вставший Капитан.

А всё, что было на закате,

Чем сказка древняя нова,

Пускай хранят в твоей тетради

Мои любимые слова.

24 марта 1954

* * *

Вечер безмолвный и поздний

В синие вышел края.

– Спи, – загораются звёзды, —

Светлая радость моя.

Пусть осторожно и чутко

Сон твой хранят вечера —

Сбудется радостным утром

Всё, что хотелось вчера.

Меркнут закатные розы,

Мысли уносятся прочь, —

Самые светлые грёзы

Знает красавица-ночь.

1 мая 1954

* * *

С сердцем тёмным и ненастным

Я пришёл к Вам, ювелир, —

В этом сердце, милый мастер,

Похоронен дивный мир.

Глуше тёмных переулков,

Надоевшее давно,

В синем бархате шкатулки

Пусть лежит у Вас оно.

А когда придёт к Вам, мастер,

Та, с тревожащим лицом,

Сердце, полное ненастья,

Вы оправьте ей в кольцо.

Пусть она о том не знает,

Что не камнем дорогим —

Сердцем то кольцо сияет,

Ей подаренным другим.

В сером жемчуге несчастья —

Неразде́ленная жизнь.

– Эта шутка, милый мастер, —

Мой единственный каприз.

Визит к любимой в ночь листопада

На поду́ площадей щербатом —

Недожаренный лунный блин.

Еду в ночь на мосту горбатом —

Иноходце речных долин.

В полночь,

В мыслях о листопаде:

В узкий каменный коридор

Он пришёл в золотом наряде —

Безмятежный тореадор.

И навстречу стеклянный, старый,

С треском лопнул дверной пузырь:

Золотым обшлагом швейцара

Предлагает швейцарский сыр.

Обнажив голубую плесень,

Молча, падают этажи;

Спирохеты холодных лестниц,

Окон пёстрые витражи.

Майоликие встали звери —

Я бросаю в дубовый сон,

За железную челюсть двери,

Электрический иней-звон.

Неожиданна эта встреча!

Никому не смогли помочь

Меловые осколки речи

И чугунная тумба-ночь.

Невозможной мечте о счастье

Умереть на пороге дня:

Да! – Она, как солнце, прекрасна.

Нет! – Она не любит меня.

Вечер

Мостика профиль горбатый,

Милая, тих как всегда,

В красную дырку заката

Ветер вдевал провода.

Кто-то угрюмый и старый,

Скоро устав на земле,

Словно качался кошмаром,

Будто в трамвайной петле.

Словом, чуть-чуть синеватый,

Вечер, обычный до слёз,

Тихий, как серая вата,

Скучный, как запахи роз.

* * *

Сегодня вечер горяч не в меру,

И сны сегодня тобой полны…

Опять Флоренция ждёт холеру,

Целует облак плечо луны.

И гибнут люди, а мы с тобою,

С друзьями вместе и без рабов,

Весёлой, пёстрой шумим толпою,

Читая сказки в долине По.

И будто ты сегодня – царица,

И мне велела начать рассказ

О том, что в мире больном творится,

А я исполнить не мог приказ.

И ты сказала: ну что ж! не надо, —

Давно добыча нужна гробам, —

И мне велела подсыпать яду

В вино послушным своим друзьям.

Тянулась туча, как чёрный вымпел,

Луна послушно несла свой крест,

Я знал об яде, но чашу выпил,

И был отравлен, и сон исчез.

* * *

Вечер, вечер,

В пятнах света —

Берег неба-океана.

– У тебя, лиловый вечер, —

Шапка белого тумана.

У тебя, мой вечер поздний,

Осторожные шаги,

У тебя глаза,

Как звёзды,

Брови – радуги-дуги.

– Вечер, вечер,

В пятнах света,

В шапке белого тумана,

Не твое ль дыханье —

Ветер голубого океана?

Песни ночного города

Ноктюрн

Солнце, упавшее в море,

Медленно гаснет на дне, —

Ночью фарфоровый город

Дремлет при полной луне.

Ты никогда и не знала,

Сколько томительных грёз

Будится в водах канала

Светом мерцающих звёзд.

– В каменной лунной долине

Ночью туманы легки, —

Тихо своей Коломбине

Лунный поёт Арлекин.

Май 1954

* * *

Ветер навстречу рушится,

Ни огонька вдали,

Только над цирком кружится

Красное «Ван-Ю-Ли».

Тьма отовсюду валится —

Скрыть от себя самой

Тухлую пасть Пекторалиса,

Пахнущую чумой.

А в облаках над городом —

Красный дрожащий крик.

Вьюга взметает бороду

В надпись на небе: «Цирк».

1955

* * *

Снег на крышах белеет,

Ночь над ним лиловеет,

Плачет небо и падают звёзды,

Плачет песня, жалея,

Что струна тяжелеет.

– Песня, песня, не плачь, моя песня!

Слёзы падали в да́ли —

В голубой от печали

Лунный сумрак над зеленью зыбкой, —

Но… напрасно рыдали:

Не пришёл Страдивари,

Не утешил тоскующей скрипкой.

Напрягаются песни-струны,

Наливается плачем скрипка —

Лунной медью, печалью лунной

Водит вечер по пальцам гибким.

Напрягаются песни-струны.

Ноктюрн

Дымный вечер закатом изранен.

Вместе с ночью приходит тоска;

Снова город, одетый туманом, —

Золотой электрический скат.

В переулках, изученных мною,

Словно формулы школьных таблиц,

Слился сон с отсыревшей стеною,

То взлетая, то падая ниц.

И любимая, тяжко больная

Сторона привлекает меня

Не рассветом «грядущего рая»,

Но печалью прошедшего дня, —

Дня, в котором так длинны минуты,

Так безрадостно тёмны часы,

Как тяжёлые, бурые трутни,

Что погибли от жала осы.

Но, погибнув, растаяв в минувшем,

Будто Феникс в букете огней,

Говорят о навеки уснувшем,

Возрождаясь в светающем дне;

Будто горе – лишь сон скоротечный,

Будто мёртвые живы друзья —

И от яда облатки аптечной

Будто в космос проникнуть нельзя.

* * *

Как жёлтый глаз огромной птицы,

Добычу видя впереди,

В поникших листьях, как в ресницах,

Луна сквозь дерево глядит.

– Напрасно, ангел неумелый,

Стараться муки облегчить,

Когда, как огненные стрелы,

Пронзают лунные лучи.

Они за давнюю обиду

Несут заслуженную месть, —

Сегодня хочет тёмный идол

Вернуть потерянную честь.

И ты стараешься напрасно

Меня на встречу не пустить:

Сразив меня в бою ужасном,

Быть может, он тебя простит.

* * *

Я ли знал тебя такою

Или всё придумал сам,

Но безумною тоскою

Ты была моим глазам.

В час, когда ложились росы,

Синим пламенем горя,

У тебя в тяжёлых косах

Звёзды были, говорят.

Говорят, что вовсе небыль —

Встречи на земле:

Будто ты, оставив небо,

Не придёшь в вечерней мгле.

– О, закатная Россия,

Бред мой давний голубой,

От меня ли ты красива

Или я живу тобой?

Колокольная ночь

Так не крадутся воры —

Звонкий ступает конь!

В небо возносит город

Каменную ладонь,

Сдвинув сырые груди,

Крыши склонив ко сну:

Талая ночь, безлюдье, —

В городе ждут весну.

Вывинтив мясорубкой

В небо – распятый фиг! —

Висельник в медной юбке

Тёмный хранил язык!

Колокол медным платьем

Тёмное брюхо крыл,

Славу своих собратьев —

В плеск голубиных крыл!

– Эй, рассыпайтесь, горы,

В гром колокольных бронь!

Так не крадутся воры —

Звонкий ступает конь!

(Вариант)

Так не крадутся воры —

Звонкий ступает конь.

Это расправил город

Каменную ладонь,

Двинул гранитной грудью

И отошёл ко сну…

Талая ночь. Безлюдье.

В городе ждут весну.

– Хочешь, уйдём, знакомясь,

В тысячу разных мест, —

Белые копья звонниц

Сломим о край небес?

Нам ли копить тревоги, —

Жить и не жить, дрожа, —

– Встанем среди дороги,

Сжав черенок ножа!..

* * *

У неловко остриженной кроны —

Абордажные крючья-суки:

Меднорыжие, с шерстью зелёной

В смертной битве сошлись пауки.

И трубач ни о чём не жалеет, —

Лунный рог – беззаботный сигнал:

– Будет ночь! – облака, тяжелея,

Улеглись в маслянистый канал.

Возлюбленной ночи

Когда тоскою предвечерья

Я залит, душу погубя, —

Целую огненные перья,

Зову тебя и жду тебя.

И мнится: мир наполнен ядом,

Но всё на свете прощено,

И всё твоим безлунным взглядом

Во имя мглы освящено:

Она близка – и всё погибло.

Заря – о прожитом рассказ,

Но есть мерцающие иглы

В глуби твоих огромных глаз.

И верю я: не надо света —

Без солнца гибнет слабый враг, —

Хочу склониться безответно,

Заслышав твой неспешный шаг.

Pasacalle

Утонув в волнистых туманах,

Дремлет город, пылает закат —

Так мерцает на дне океана

Золотой электрический скат

Ночь легионы

Снов выводила,

Ночь приносила петь

Медное било,

Тяжёлое било —

Лун колокольную медь.

Каменный город,

Дно океана,

Красные зори,

Синие раны, —

Спящих баюкает ветер,

Ветер за спящих в ответе.

В пугвицах[1] ночи

Звёзд перламутры,

Ветер хохочет —

Близится утро!

Падают листья —

Шорох оваций —

Жёлтые листья галлюцинаций.

Ночная песнь

По тучам, по звёздам в остывший закат

Вечерние птицы летят,

А городом, вставшим по пояс в луне,

Косматая полночь на чёрном коне

Едет. Едет. Едет.

Где дремлют сады, ожидая весну,

Где вечер их клонит ко сну, —

По звонкому холоду каменных плит

Не искры, не искры летят от копыт —

Звёзды. Звёзды. Звёзды.

По лунному городу полночь спешит —

И лунный в руках её щит.

И, глядя в него, засыпают дома,

И, к ним наклоняясь, уснула сама

Полночь. Полночь. Полночь.

* * *

Горбатый мост с провисшим проводом,

Как прежде, был в конце прогулки,

И так же небо дышит холодом,

И звёзды льются в переулки.

Но никогда мне не забудется

Тревожный вечер в октябре —

Я знал: сегодня что-то сбудется!

Неясно – что, неважно – где…

Всё было так же: тень от дерева,

Фонарь качался, не спеша,

И листья мокрые и серые,

С деревьев падали, шурша.

Я слушал город затихающий,

Смотрел в объятьях темноты,

Как шли на лунные ристалища

По саду чёрные коты.

Конь вороной

Веют тучи крыльями орлана

Над взошедшей ночью трын-травой, —

Стонет город матом Тамерлана

Над своей оливковой Невой.

Из хрустальных слёз концертных залов,

Золотой сонатой дребезжа,

Вороная лошадь пробежала,

Веки луж оранжево смежа.

Искрозвонка – лошадь вороная,

Всадник пьян настоем из часов,

Копья рук в туманы окуная

Под тяжёлой мерою весов, —

И, как я, хмельной твоей любовью,

Обезумев в звёздной синеве,

Истекает розовою кровью

На гранитных подступах к Неве.

Вечер

День уходит, как тореро, —

(Белый плащ над синим миром),

Незадачливый тореро! —

Он в бою сломал рапиру.

А мощёная арена

Звёздной полнится кадрилью:

На губах у ночи – пена,

В чёрной шее – бандерильи.

– Умирающий воитель,

Брось кровавую мулету, —

Пусть владеет победитель

Целым светом, чёрным светом!

Из детских снов

Лампа погасла в смертельной зевоте,

Лучик нырнул в темноту:

С камня на камень, с камня – в ворота,

Окнам смеясь на лету.

С камня на камень, с камня на камень —

Пятый этаж… огонёк…

Серенький мальчик – ночью, без мамы —

В жарком бреду изнемог.

Люди заснули в доме громадном,

Тикать устали часы,

Кухонный кот подбирается – жадный, —

Лижет большие усы.

Мягкие лапы, светится пламень

В злых и блудливых глазах…

С камня на камень, с камня на камень, —

Стукнули зубы в усах.

С камня на камень, с камня на камень, —

Крошку никто не спасёт:

Бедная мама, глупая мама

Ночью ушла на завод.

– Съем, как мышонка, съем, как лягушку, —

Мальчику в ухо сказал…

С камня на камень – прыг на подушку! —

Тоненький лучик упал.

С камня на камень – ну-ка, попробуй!

Скрипнула форточка: «Кр-р-рак!»

– Прочь поскорей, подобру-поздорову,

С камня на камень. – Дурак!

Лучик сердитый, лучик весёлый, —

Лучику надо гулять:

С камня на камень, с камня на камень,

С камня на камень опять.

18 февраля 1953

Дом Гаршина

С камня на камень, с камня на камень —

Крылья ночных фонарей…

Тихи и жутки, злобны и чутки

Тёмные пасти дверей…

Холод ступенек, пыль на перилах,

Стенка, решётка, пролёт…

Смерть расплескала ночные чернила, —

В пропасть тихонько зовёт…

Здесь он стоял, в бледной улыбке,

Серой тоской изнемог —

Огненно-алый, злобный и гибкий,

Проклятый Богом цветок.

………..

Красные листья перед рассветом

Дворники смыли со стен, —

Спите спокойно, в смерти поэта

Нет никаких перемен…

Спи, не тревожась, сволочь людская —

Потный и сладенький ад! —

Всякий «философ», томно лаская

Нежный и розовый зад…

С камня на камень, с камня на камень,

Стенка, решётка, пролёт…

С камня на камень, с камня на камень

Ночь потихоньку плывёт.

19 февраля 1953

Дом повешенного

Памяти В. А. Преловского

В целом мире не сыщешь белее ночей,

Мостовых не найдёшь горячей,

А в ночи безотрадней домов не найти,

Перевитых в ночные пути.

В этом доме, лишь гаснет кровавый закат, —

Осторожные тени стучат.

Там луна серебрит потолков высоту,

Там оправлен кошмар в белизну паспарту,

Там насмешливо ангел глядит из угла,

И под пылью – тоска залегла.

В эти чёрные окна, лишь гаснет заря,

Наливается свет фонаря,

А в пустой тишине – запоздалый трамвай

Да собачий серебряный лай.

Там – томление белых июньских ночей,

Словно свет навсегда потускневших очей:

В этом доме, из мрака воспрянувшем вдруг,

В этом доме повесился друг.

Этот дом надо мной, как печальный маяк:

Там канал, как большая змея,

Извивается в камень одетой струёй

И блестящей звенит чешуёй.

30 марта 1954

* * *

Затихает…

Устало чудовище!..

И бессвязно бормочет во сне

О своём потаённом сокровище —

О Великой Мещанской Весне.

Наступил, с перегнившим дыханием,

Вислогубый и потненький час,

В конвульсивном ночном содрогании

Мерно булькает выпитый квас…

– Всё в порядке…

– Постойте! А девочка?

(Покачнулся сомкнувшийся мост.)

Затрещал телефон – и с издёвочкой:

– Утонул человек. Это пост?

…………

Трупик стыл на камнях серебристых,

Далеко-далеко от людей —

Детский профиль, холодный и чистый,

Всплески ветра на невской воде.

Заметался по улицам, лужам

Полный дикого ужаса крик,

Запуская в притихшую душу

Тепловатый паучий язык…

И не вздрогнуло небо холодное,

Лишь бесшумно сомкнулась вода…

– Моя милая деточка… Гордая…

Кто обидел тебя навсегда?

– Может быть, ты увидеть сумела

То, что скрыто улыбкой друзей,

То – чему нет на свете предела,

То – чего нет на свете грязней?

Или в сказке концертного зала,

Одиноко застыв среди «тех»,

Сквозь торжественный грохот хорала

Ты услышала пошленький смех?

* * *

Ковшом Медведицы отчерпнут,

Скатился с неба лунный серп.

– Как ярок рог луны ущербной,

И как велик её ущерб!

На медных досках тротуаров,

Шурша, разлёгся лунный шёлк,

Пятнист, от лунного отвара,

От лихорадки лунной – жёлт.

Мой шаг, тяжёлый, как раздумье

Безглазых лбов – безлобых лиц,

На площадях давил глазунью

Из луж и ламповых яиц.

– Лети, луна! Плети свой кокон,

Седая вечность – шелкопряд!

Пускай темны глазницы окон,

И обо мне не говорят!

Мороз от ног отщиплет пальцы —

Добыча верная в ночах, —

Идут! Они – неандертальцы,

А я – копьё на их плечах.

– Идут, идут – отлично спелись

Под шорох туч и ветра свист;

– Какая ночь! – Археоптерикс —

Не час полуночи навис.

Не сны – сырые груды щебня,

Где чудом – треск горящих щеп…

Пусть ярок рог луны ущербной!

Но как велик её ущерб!

* * *

– Чем я пьян? —

Какой-то лаской,

Блеском огненных очей,

Небывало-странной пляской

В снах сиреневых ночей.

В упоении бездонном

С жутким смехом всё сотру,

Страшно-чёрной беладонной

Расцветая поутру.

Канон

Как высоко вы, о звёзды, горите!

Светом холодным.

Вечно о чём-то своём говорите,

Вечно свободны!

Нашим заботам и нашим печалям —

Нашей тревоге —

В недостижимые ясные дали

Нет и дороги.

В долгую ночь не дождаться рассвета —

Что́ вам за горе!

Вас окружило серебряным светом

Вечное море…

Птицы разносят тревожные песни —

Весть непогоды.

Вам ли услышать? – Сияйте чудесно

Годы и годы!

Вечер. Горб на мосту

Пятен оконных

Цвет малярийный —

Отблеск лимонный

В чёрных перилах.

Белая вьюга… —

Тихая вата

Кроет восходы,

Кроет закаты.

Вечер трамвайный —

Люди и рельсы —

Что нам до Индии,

Если есть Пенза?

* * *

Весенний минуется праздник —

И снова в дремоте ночной

Я полон певучей боязни

За город, построенный мной:

Качаются стройные башни

На небе полночной поры,

И кровью закатов вчерашних

Наполнились тёмные рвы.

Колеблется призрачный город,

Как синие тени в саду…

В мерцающем лунном узоре

Я жду до рассвета беду.

Шаги и окна

В зеркале окон

Утром и вечером

Бьются и никнут

Шаги человечьи.

В льющейся с неба

Синь-высоте

Окна подобны

Дум чистоте.

Падают звёзды

Вьюгою снежной

В стёкла мороза, —

В росписи нежной.

Вечером поздним

В угол медвежий

Падают слёзы —

Звёздный подснежник.

Лунные свечи

Мечутся в окнах,

Шаг человечий —

Россыпью – в стёклах.

* * *

Навзничь падают тени.

Предметы остались нагими.

Этот город – корабль, над которым

Сомкнулась вода.

Как тенета, дороги лежат под ногами,

А совсем не идут.

– О, ночные пути в никуда!

Песня

Отсталая птица летела,

Последние силы храня…

Усталая птица летела

Навстречу весеннего дня.

Летела!

Летела!

Летела!

Цвели золотые зарницы —

От них далека-далека —

Усталая тёмная птица

Брела в снеговых облаках.

Протяжная песня звенела…

Тоскуя о милых лесах —

Печальная птица летела

В печальных чужих небесах.

Летела!

Летела!

Летела!..

Усталая птица летела.

2 ноября 1955

* * *

Пальто, забрызганное ночью,

Тяжёлый, мокрый воротник…

Лиловой тучей оторочен,

Рассвет за крышами поник.

Одно лицо простудным жаром

Горит, когда потухло всё,

Когда на улицах кошмары

Ревут, как бешеный осёл.

Когда темней, чем блеск стекольный,

Одна мечта всегда светла:

Идти к Никольской колокольне

И, молча, бить в колокола…

Пускай в ушах – дыра сквозная,

Пусть каждый дом – насквозь пробит!

– За что? – За всё!

– Зачем? – Не знаю!

Но только – бить, и бить, и бить!

* * *

Громадные, громко молчат небеса,

Восходит звезда за звездой.

Для рифмы, конечно, я выдумал сам

Твой жалобный крик, козодой!

Но что не для рифмы! Оборванный сон?

Луны серповидный обрез?

Бетонный колодец – дворовый кессон?

Кессонная злая болезнь?

Монетой, блестящей в ночной синеве —

Серебряный очерк лица,

И (только для рифмы!)

На чёрной траве – тяжёлый живот мертвеца?

– Идущие к дому!

Бегущие прочь,

Не надо на рифмы пенять! —

На ваших кроватях – костлявая ночь —

Матёрая, потная блядь!

23 сентября 1955

* * *

Цвет свернувшейся крови – флаги.

Звёздное (небо ли?) – решето.

Небо – обёрточная бумага,

Небо обветренное – желто.

Полон мир электрической желчи;

Этот металл для зубов – луна.

Этот, светлее трамвайной мелочи,

Город – (Люстра-полис) – страна.

Моторы (синхронные и асинхронные).

Тысячеваттный поспел виноград.

Это – смеющийся над влюблёнными —

Питер – Петер – и Ленин – град.

Колокольный звон

Лунный колокол бьёт неумолчно,

И в урочные видно часы,

Как танцует под куполом ночи

Золотой колокольный язык.

Отупев от страшного звона,

Обезумевший ветер кричит,

Что на небо приклеен червонец

Или бронзовый греческий щит.

И при розовом блеске зарницы

Булавами изогнутых шей

Бьют громадные медные птицы

В барабаны оглохших ушей.

Май 1954 (Звон колоколов Никольского собора)

Царь-хохот

Ночь – веселью не помеха,

За окном метель хохочет:

– Станем рыцарями смеха,

Собирайтесь все, кто хочет!

В парусах металось Эхо:

– Возносите в небо мачты!

Тонут сны в сугробах смеха.

– Смех – приюту новобрачных!

У любви – постельной крохи —

Тьма свела истомой крылья,

А во тьме кривится Хохот

В большеротом косокрыльи.

За окном метель хохочет

(Ночь – веселью не помеха):

– Собирайтесь все, кто хочет,

Станем Рыцарями Смеха!

15 января 1954

* * *

Вместо ночи – безвременье,

В небе – вата и мгла,

Я умею, как древние,

Волховать до утра.

– Не восстать над кошмарами! —

Бойся знать и судить, —

Волхования старые

Уведут от беды.

Если не пришла ночь

Если ночь не приходит,

Вечерней не будет зари, —

Испугали её фонари, —

Если ночь не приходит.

Беззакатно заплачет весна,

На столе, на окне у меня, —

И не будет поющего сна,

И ни ночи не будет, ни дня.

Только белый серебряный звон,

Как трамвайная песня легка…

И придёт ископаемый слон,

Как мулету, неся облака.

* * *

Мы – под пробкой

В домах-ретортах:

– Хочешь – плавься,

А хочешь – спи!

С лунным рогом —

Чернее чёрта —

Небо взмыленное сопит.

Март окончен – кошачьи кланы

В ночь бежали, подняв хвосты.

Мыты мётлами урагана,

Листья крыш – пусты!

С лунным рогом, чернее чёрта,

Полночь бесится и хрипит:

Если душно в домах-ретортах,

Хочешь – плавься, а хочешь – спи!

1955

* * *

Облака, облака… за окошком,

Распухая на западе алом,

Проплывают, как дохлые кошки,

В плесневеющей флегме каналов…

Среди белых, пятнистых и рыжих

Полусгнивших линяющих шкурок

Закатился за дальние крыши

Догорающий вечер-окурок.

Ископаемым городом-лесом,

Мезозоем, обуглившим воздух,

Задушило в болотном компрессе

Наши песни об утренних звёздах.

И о небе, смелее и лучше

Заставляющем с ветренной выси

Кувыркаться багровые тучи,

Как больших окровавленных рысей,

Чтобы утром сияющей стаей

Ты могла собирать их у окон

И дарить снеговым горностаям

Золотой ионический локон.

А теперь даже мокрые ветры

Словно вымерли в городе хмуром:

Облака.

Облака беспросветны; только шкуры, – раздутые шкуры.

Только ждём, не вернутся ли птицы,

И сидим, розовея макушкой,

У окна; – так сидят у бойницы

Вислозадые медные пушки.

* * *

Мы терпением набиты,

Молчаливы до поры,

Будто крысы неолита

В свалке каменных корыт.

В сердце – холод,

В мыслях – ступор,

Нет девиза на щите…

Наверху – домов уступы,

Снизу – ступы площадей.

– Встанешь? Крикнешь? —

Лишь захочешь —

Как орешья скорлупа,

Под пестом чугунной ночи

Разлетятся черепа.

Не раздуть в гремучий пламень

Угли тлеющей зари!

Мы живём, вгрызаясь в камень,

Извиваясь, как угри —

Словно крысы неолита

В свалке каменных корыт

Мы терпением набиты,

Молчаливы до поры!

* * *

Шале

Горячие тучи воняют сукном.

По городу бродит кошмар.

Угарные звёзды шипят за окном,

Вращается Каменный Шар.

Я знаю, в норе захороненный гном

Мышонком – в ковровую прель:

«В застенке пытают зарю.

Метроном

Куёт серебристую трель».

Меня лихорадит:

– О, сердце как лёд!

О, мозга пылающий жар!

Косматое солнце по венам плывёт.

Вращается

Каменный

Шар.

10 ноября 1958

г. Пушкин

* * *

Тучи.

Моржовое лежбище булок

Еле ворочает даль.

Утром ущелье – Свечной переулок,

Ночью – Дарьял, Ронсеваль.

Ночью шеломами грянутся горы.

Ветры заладят своё, —

Эти бродяги, чердачные воры,

Делят сырое бельё.

Битой жене – маскарадные гранды

Снятся, —

Изящно хотят…

…………

Гуси на Ладогу прут с Гельголанда.

Серые гуси летят!

* * *

Шале

– Гость тревожный, безмолвный и серый,

Кто ты, сумрачный гость? отвечай!

Пробираясь в закрытые двери,

Что ты ищешь у нас по ночам?

Кто ты, знающий тайные думы?

Как ты смеешь без спроса входить?

Отвечай, посетитель угрюмый,

Только дочку, смотри, не буди.

– Я холодный полуночный ветер

И повсюду свободно лечу,

Всё я вижу, всё знаю на свете,

А вхожу, потому что хочу!

– Тише, тише, пришелец незваный,

Осторожней со мной говори, —

Чудный сон про счастливые страны

Снится дочке с вечерней зари.

У неё от улыбки ресницы

Золотому подобны лучу,

Тише, тише…

– А что мне таиться,

Говорю, как хочу!

Тем, кто вольно гуляет по свету,

Не посмеет никто запретить!

Будь же счастлив,

Гуляй себе, ветер,

Наша девочка спит…

* * *

Ночь лелеет кафедралы!

Площадь стыла.

Площадь спала.

Ночь лелеет кафедралы!

Лысый мамонт – кафедрал.

* * *

Хрупкая стеклянная солома —

Сноп дождя над серой крышей дома!

Меркли звёзды, близилась заря —

Для неё ковали метрономы

Белые цепочки серебра.

Таяло,

Морозило;

Увяло неба неостывшее литьё, —

Вечер, догорая над каналом,

Медленно впадает в забытьё.

Гаснут волны в отблесках оконных,

Превращаясь в тёмное стекло.

– Сколько лодок вы качали, волны?

Сколько туч над вами пронеслось?

– Сколько звёзд сегодня распустилось

На багряном стяге облаков?

– Сколько мыслей в мире зародилось?

Сколько новых выросло цветов?

Кто сочтёт?.. И ни к чему всё это!

Ведь цветы для счёта не цветут.

Город спит – его морские ветры

Мокрыми метёлками метут.

20 марта 1954

* * *

Свежесть ветра не напомнит губы,

Звёздочки – глаза.

– Пойте, пойте, водостоки-трубы,

Крыша-стрекоза!

Мчитесь, мысли! Я, не зная лени,

Вспоминаю разные слова, —

Прихотливо, как в рогах оленьих,

Мыслями ветвится голова.

Я сегодня сбрасываю путы.

Я король! – В моей лепёшке – боб!

Чей-то локон бронзовой волютой

Падает на лоб…

Духота в моём старинном хлеве,

Кто-то битый стонет за стеной,

До утра бобовой королеве

Спать одной!

Пусть ей ветер поцелует губы,

Высушит глаза.

– Пойте, пойте, водостоки-трубы,

Крыша-стрекоза!

* * *

Бьют часы.

Часы и половины —

Вечный страх разящих мимо стрел.

День прошёл тяжёлым исполином,

Жёлтый пепел вечера сгорел.

Дырами небесных подворотен

Лысые поднялись купола,

И трамвай на дальнем повороте

Прозвенел, как старая пила.

– Бьют часы!

Полёт луны шафранной,

Одиноким, сдерживать не нам!

В шкуре лунной – шкуре барабанной

Не остаться нашим письменам.

За окном, закованным в железо,

Где замок тугой, как самострел,

Бродит страх, безрадостный, как бездна, —

Вечный страх разящих мимо стрел.

27 октября 1958

Стихи для любимой

Я был осторожным и серым

Булыжником улиц кривых,

И, дни принимая на веру,

К их звонкому шагу привык.

Как свечи огромного храма,

Мерцая в пустой тишине,

Горели безмолвно и прямо

Созвездия мыслей во мне.

И были привычные думы

Как в ловких руках бумеранг,

Чертивший пору полнолуний

Закатами солнечных ран.

Но вестником дальнего горя,

Одетым в сверкающий лёд,

В привычные звёздные хоры

Твой яркий ворвался полёт.

И песне грустить недопетой,

Блуждая в чужих голосах.

– Зачем появилась комета

На тихих моих небесах?

1954

* * *

Весенние ветры

Проснулись в лесу,

Я розу рассвета

Тебе принесу, —

Огромную розу

Весёлой весны, —

В ней яркие звёзды

Холодной росы:

За утренним морем,

Где синяя мгла,

Как вешние зори,

Она расцвела.

– Вставай, чтобы вместе

Встретить зарю, —

Я алую розу

Тебе подарю.

* * *

Луна всё выше и бледней, —

Заря близка.

Легка печаль весенних дней,

Печаль легка.

О чём она? – Не знаю я.

О чём она?

– Скажи мне ты, весна моя,

Моя весна.

Блестит, горит в цветах роса

И там и тут.

Но для меня твои глаза

Одни цветут:

У моря синего на дне

Нашёл их я.

Ты радость утренних огней —

Печаль моя.

* * *

Но в небе огромные розы

Цветут, поднимаясь от сна,

Блестящие выпали росы,

И верю: вернётся весна.

Пусть плачут промокшие галки, —

Увидишь, настанет тот час:

Как будто ночные фиалки,

Распустятся звёзды для нас.

За морем проснутся зарницы, —

Растопят стеклянные льды,

И ветер, как синяя птица,

Ворвётся в сырые сады.

Блестящие выпали росы.

И верю: вернётся весна —

Я самые алые розы

Увижу в твоих волосах.

Белая ночь

На звонких улицах – тепло,

И город посинел,

Как будто был облит стеклом

И в нём окаменел.

И до утра мои пути —

Хрустальная река —

Зовут меня к тебе придти

В вечерних облаках;

Как будто те ожили дни:

Твоя открыта дверь, —

И всё, что было до весны,

Забудется теперь.

* * *

Вы так медлительны с ответом,

А я так верен клятве ждать,

Что всякий раз перед рассветом

Один ложусь в свою кровать.

Я знаю, выдадут по злобе,

Меня желая очернить,

Святую к верности способность

За неспособность изменить.

Всё ложь – тому порукой ветер!

Он знает, милая моя,

Что первый ветреник на свете

Из всех живущих – это я.

* * *

Как сотни раз, опять у Вас

В глазах я вижу слёзы,

И Вы хотите в сотый раз

Поговорить серьёзно.

– Ну что же, милая моя,

Готов я слушать вечно, —

Пусть ветрен я, пусть гадок я,

Но я не бессердечен.

И я клянусь и светом дня,

И мраком тёмной ночи:

«Кто любит более меня,

Тот вряд ли жить захочет».

* * *

Помнишь, ты приходила ко мне,

И снежинки в твоих волосах

Были ярче чудесных камней,

Ярче звёзд загорались глаза.

Помнишь, ты приходила ко мне,

За окном затихала пурга,

И мерцали в волшебном огне

На синеющих крышах снега.

Как любили остаться одни,

Как мечтали, что счастье придёт…

А теперь за окошком моим

Только зимняя вьюга поёт.

И живу я надеждой одной,

Что недолгою будет беда:

Ты придёшь – и твой голос родной

Скажет мне, что теперь – навсегда!

* * *

Наверное, понял я сразу,

Когда, как сорвавшийся стон,

Хрустальными брызгами вазы

Разбился тоскующий сон,

Что ты полюбила другого,

И, – только жалея меня, —

Звенящее бросила слово

В закат отцветавшего дня.

Как будто ребёнку больному,

Готовому броситься в плач,

За каждую ложку бульона

То гномика дарят, то мяч.

Но день, как монета, истёртый

И тусклый, не смог я забыть:

Рождённый любить терракоты,

Я мрамор посмел полюбить.

17 апреля 1954

* * *

Ты совсем такая же, как прежде, —

Как мечта привычная, легка,

И летят края твоей одежды

Крыльями большого мотылька.

И опять цветами белой ночи

Рассыпая звёздные огни,

Голубой китайский колокольчик

В небесах фарфоровых звенит,

Где рассвет, склоняющий знамёна

К облакам из розовых снегов,

Как поэт, коленопреклонённый

Возле ног возлюбленной его.

8 мая 1954

* * *

Ты сегодня как звёздочка снежная

Или роза, упавшая в кровь, —

Осторожная, бледная, нежная…

И я знаю: проходит любовь.

Но ты думаешь в это мгновение, —

Предо мною, как утро, чиста, —

Будто ты для меня – неизменная.

Но соскучился я и устал.

И тревожно, как ночь эта белая,

Мной измятое, платье шуршит.

– О, запомни надежды несмелые

Уходящей в былое души.

Нет, чуть солнце, взойдя над балконами,

Искупается в синих ветрах,

Ты не вспомнишь, уже непреклонная,

Свой недавний мучительный страх.

13 мая 1954

* * *

Приходящая в день настоящий,

Не бывала так чудно ясна,

Королева снежинок блестящих

Или фея из детского сна.

Вспоминая о сказочном чуде,

Мне не верить ли в бред голубой,

Увидав, что какие-то люди

Говорили спокойно с тобой?

И, решив, что сбываются сказки,

Я понять одного лишь не мог, —

Почему задремавший от ласки

Твой оранжевый кот – без сапог.

1 июня 1954

Помню…

А. Б.

Всё изукрашено росами:

Сосны, терраса и ты;

Ночь, от туманов белёсая,

Волосы, руки, цветы.

Жёлтые фары автобуса,

Синий асфальт автострад,

Взгляды игрушечней глобуса —

Я уезжаю – и… рад!

Рад, что не любишь, а ласковой,

Сказочной стала на вид,

Рад, что шутливой гримаскою

Скроешь усталость и стыд.

28 марта 1953

Сестрорецк

* * *

Платье вымокло в тумане,

А в глазах – следы луны.

Только сердце не обманет:

Не луной глаза полны, —

В час, когда ложатся росы

И на свете мы одни,

Как цветы ночных растений,

Раскрываются они.

* * *

Я не боюсь показаться странным,

Странен, мне кажется, тот, кто, любя,

Тысячи слов, болящих, как рана,

В звучный сонет не сложил для тебя.

Или он прав, и не в этом счастье?

Или, быть может, возлюбленный твой

Должен не тратить слов понапрасну,

Как настоящий герой?

Или душа моего кумира —

Только лишь копия с нашего мира:

Мира, в котором один – чтобы петь,

Тот – открывать чудеса мирозданий,

Третий – иными делами греметь:

В общем – творить сообразно с призванием?

* * *

Звёздами далёкими играли

Ветерки в саду твоих ресниц,

Снова звуки белого рояля

За окошком испугали птиц.

И опять сказать мне захотелось,

Что тобой измучен я и пьян, —

Звонкие осколки кампанеллы

Уронив в вечерний океан.

Жаль, прозрачный незнакомый танец

Для тебя не мной написан был:

Полубог, скрипач и итальянец,

Никого на свете не любил.

Он пугал презрительной улыбкой

Женщин, преклонявшихся пред ним,

И ему признательная скрипка

Радужные сеяла огни.

А моя заброшенная муза

Верности не знала никогда,

И за это стих прескучный грузен,

И за то я пла́чу иногда.

Я грущу, но что тебе за дело?

Ты светла, тебе чужда печаль, —

Колокольчик быстрой кампанеллы

Зво́нок, как надтреснутый хрусталь.

* * *

Не первый я люблю на свете,

Не первый слышу я в ответ,

Что может девушка ответить

На посвящённый ей сонет.

Ей стих размеренный приятен,

Певуч, изыскан и остёр,

Но точно так же непонятен,

Как мне – языческий костёр.

Что ей, с терпением и тактом

Проникшей в жизнь из мира книг,

Мой слишком, может быть, абстрактный

И слишком скованный язык,

Когда о призрачных обетах

Я говорю ей среди дня

И о героях с правом veto, —

Поймёт ли девушка меня?

Поверит ли, что в поединке

Я ранен был и весь в крови,

И даст ли в сердце таять льдинкам

В огне неведомой любви?..

А я, зовущийся коротким,

Но гордым именем – поэт,

Смогу ли вежливо и кротко

Из уст её услышать «нет»?

Июнь 1953

* * *

На каменном дне океана,

Вдали от знакомых людей,

Не знал я, залитый туманом

В тарелках ночных площадей,

Что скука моих одиночеств,

Испе́пелив сердце моё,

Ещё смертоносней отточит

Твоё золотое копьё.

Не знал я, тебе не поверив,

Своей непокорный судьбе,

Что иней на звонких деревьях —

Лишь слёзы мои о тебе,

Что, спутницы тёмной печали,

Тобою лишь песни звучали.

30 июня 1953

* * *

Весна на улице давно,

И солнце по утрам

Звенит лучом в моё окно,

Открытое ветрам.

Глазами солнечных зеркал

Весь город освещён,

И голова моя – бокал,

Невыпитый ещё.

И я отныне – навсегда

Пою лишь об одном,

О том, как плещется вода,

Синея под окном,

И что стеклянная река,

Как колокол, звонка.

Апрель 1954

* * *

Изнемогла под тяжестью метафор

И гнётом превосходных степеней

Моя любовь, прекрасней древних амфор, —

Вся скорбь земли не превзойдёт моей!

Торжественная скука песнопений

Музейной рамой тяжко налегла, —

Моя любовь померкла от сравнений,

Как от туманов меркнут зеркала.

* * *

В глубинах прозрачного взора

Хрустальная нота молчит, —

Такими бывают озёра

На Севере,

В летней ночи́.

Две ноты над озером зыбким:

Я пел только радость и страх,

Подобно тоскующей скрипке

В её неумелых руках.

14 февраля 1960

* * *

Я в цветок тебя превращу.

– Хочешь? – Смотри.

– Видишь? Уже не струны

Волосы твои, —

(Волосы – струны – листья…)

Глаза уже не озёра —

Долины, полянки, —

Хочешь, в них расцветут

Ночные фиалки?

Руки уже не крылья —

Стебли —

Качаясь,

Белым стихом ладони

Их расцветают.

Ты не жалей,

Я не жалею, —

Белый цветок

Утро согреет…

12 июня 1954

* * *

С невозможной мечтой о счастье

Я стою на пороге дня,

Где она, как солнце, прекрасна,

Но она… не любит меня.

Пусть мечтами ритмов могучих

Мне весь мир легко покорить —

За бесценный жемчуг созвучий

Лишь её одну не купить.

О, суровы любви законы!

Изменить мне их не дано —

За оградой её балкона,

Знаю, мне умереть суждено.

* * *

Я не знал, отчего проснулся;

Но печаль о тебе легка,

Как над миром стеклянных улиц —

Розоватые облака.

Мысли кружатся, тают, тонут,

Так прозрачны и так умны,

Как узорная тень балкона

От летящей в окне луны.

И не надо мне лучшей жизни,

Лучшей сказки не надо мне:

В переулке моём – булыжник, —

Будто маки в полях Монэ.

* * *

О тебе тосковать мне отрадно,

Только знаю, и знаю давно:

Душу Индии с телом Эллады

Сочетать никому не дано.

Дымно-белой метельной землёю

Стонет звёздное золото вьюг, —

Не души меня смуглой петлёю

Из прохладно-тоскующих рук.

Неужели в беззвёздной дороге

Метеором тревожным гореть

Суждено ироническим Богом,

Чтоб в объятьях твоих умереть?

* * *

Как прекрасны сады, умирая!

Только птицы там гнёзд не совьют, —

Там усталые ветры летают

И холодные песни поют:

Что любви не бывать без предела,

Без конца – никогда не бывать,

Что она никогда не умела,

Умирая, на помощь не звать…

Ах, когда бы она уходила

При расцвете своей красоты, —

Как бы смог я не помнить о милой! —

Только это не знала бы ты…

* * *

Я прошу лишь одного

У звезды моей далёкой:

Мне не надо ничего,

Кроме сумерек глубоких;

Кроме сонного канала

С осторожным скрипом дверцы;

Кроме той, что подобрала

Чуть трепещущее сердце.

* * *

Любовь. Легенда. Мелодрама.

Несчастней всех кавдорский тан.

Острее всех ехидный Брама,

Нежней – тоскующий Тристан.

Любовь мертва, она несчастна.

Была – несчастна и жива,

Легка, стыдлива и прекрасна,

И непонятна, как слова.

Она – Валькирия, Лаура,

Сирена. Облако. Цветы.

Она мертва. Приходишь ты —

Умней блистательного Мура.

8 июля 1954

Стихи для любимой

Если день встаёт над миром,

Тишину гудком встревожив,

Я могу сказать любимой:

– В мире нет тебя дороже.

– У тебя в глазах рассветный

К облакам взнесённый город.

Я люблю. Поёт мне ветер

О тебе, влюблённой в город.

Но когда б мне предложили

Лишь с тобой вдвоём остаться,

В целом мире, лунном мире

Не нашлось бы нас несчастней.

Потому что только в этом

Дне, как солнце, раскалённом

Я умею быть поэтом

И героем, и влюблённым.

* * *

Как два клинка, скрестились взоры,

Сгорела искра, как слеза…

– О, предрассветные озёра —

Твои тревожные глаза!

Моя шагреневая кожа —

Румянец милого лица —

Увяло (это ли тревожит?)

Цветком в руках у торговца́ —

Но – сын и внук распявших Бога —

Я призову Его в беде:

И другу – жизнь,

И смерть – тревоге

Найду в стихах – живой воде.

Белые ночи

Белая ночь

Улетает солнечная птица,

Бросив ветру пепел облаков.

Полночь мая – белая синица,

Майский город – храм без потолков.

– Отцвести, как яблоко, и мне бы,

Улететь, куда глядят глаза,

Раз упала – брошенная небом —

Золотоволосая звезда!

Раз она хотела быть холодной,

На луну предутренних озёр…

– Вой, поэт! Ты тоже – пёс голодный! —

В брюхе – лёд, а в голове – костёр!

1954

Белая ночь

Чуть небо становится блёклым,

И тени на крыши сойдут, —

Каналы, как тёплые стёкла,

В объятиях город сожмут.

И бродит над куполом ночи

Луна голубая, тиха,

Как будто невеста, и хочет

Найти своего жениха.

Июнь 1954

* * *

Ночь окончила половину,

И опять похожа луна

На голубого дельфина

И голый лоб валуна.

Уже лиловели листья,

Как листья библиотек, —

И город был аметистом

В оправе из серых рек.

Был дом нелепой окраски,

Я спал у него внутри

И видел детскую сказку

Об алом цветке зари:

Что море звезду качало,

И след её был – дугой,

Что где-то струна звучала,

И лук её был тугой,

Что лопнул в жару зарницы

Весь мир, как листок слюды,

И трещины – в милых лицах,

Прозрачных и голубых,

Что где-то бьёт половину,

А в окнах моих луна

Летит голубым дельфином

На голый лоб валуна.

Белая ночь

Ночью небо чуть-чуть побледнеет,

И лиловая дымка в садах

Заклубится и снова исчезнет,

Словно облако в тёплых ветрах.

И о чём-то далёком-далёком

Напевает гранитный прибой… —

О какой-то звезде светлоокой,

Об улыбке её золотой.

Всё затихло, на улицах пусто,

И погас серебристый фонтан,

До утра одному слишком грустно;

Слишком много навеял туман.

– Приходи, покажу, как играют

Ночью звёзды с зёленой волной,

Расскажу, как горит, не сгорая,

В сердце пламень, зажжённый тобой.

Я спою тебе новую песню —

В мире лучше её не найти, —

В ней слова всех на свете чудесней,

И они для тебя – приходи!

Пляска теней

Памяти В. Преловского

Пляшут ночью лунною

Посреди дороги

Тихие и умные

Тени-недотроги.

Все слова тревожные

За́литы вином,

Тени осторожные

Никнут под окном.

Плачущей берёзою,

Звонкою сосной,

Осенью ли звёздною,

Ранней ли весной —

Пеленой повитое

Плясок-кружевов,

Всё давно забытое

Оживает вновь.

В сумерки неверные

Не грустить нельзя:

Снами незабвенными

Мёртвые друзья —

Тихие и умные

Тени-недотроги

Пляшут ночью лунною

Посреди дороги.

Ноктюрн

Небо закатное пусто,

Ветром тревожным звеня.

– О, как томительно-грустен

Свет уходящего дня!

Ветви садов молчаливых

Никнут в лучах фонарей,

Шепчут, склоняясь тоскливо:

– Ночь, приходи поскорей!

– Ночь, приходи поскорее,

Тихо спустись надо мной, —

Люди, и птицы, и звери

Грезят тобою давно.

Тенью от ласковых крыльев

Милой моей принеси

Синие звёздные ливни,

Синие звёздные сны.

Пусть для неё до рассвета

Плавают в лунном окне

Кружевом звёздного света

Светлые сны обо мне.

* * *

Розами громадными увяло

Неба неостывшее литьё,

Вечер, догорая у каналов,

Медленно впадает в забытьё.

Ярче глаз под спущенным забралом

Сквозь ограды блещет Листопад —

Ночь идёт, как мамонт Гасдрубала, —

Звездоносный, плещется наряд.

Что молчат испуганные птицы?

Чьи лучи скрестились над водой?

– В дымном небе плавают зарницы,

Третий Рим застыл перед бедой.

Спят одни, другие, словно тени,

Позабыли прежние пути

И стоят,

Шафранные колени

В золотые лужи опустив.

Nocturno (Вариант)

Розами громадными увяло

Неба неостывшее литьё:

Вечер,

Догорая за каналом,

Медленно впадает в забытьё.

Ни звезды,

Ни облака,

Ни звука —

В бледном, как страдание, окне,

Вытянув тоскующие руки,

Колокольни бредят о луне.

Белые ночи

Ты, звенящий майский город,

Скерцо шпилей и балконов,

Брошен яблоком раздора

В край вечерних беззаконий.

Облака цветущим плю́щем

Вьются в небе потемневшем —

И застыл стеклом поющим

Воздух твой окаменевший.

А закат весенне-алый

Облетает, будто роза, —

И летят в глаза каналов

Облака, грачи и звёзды.

* * *

Бел. Бел.

Даже слишком изысканно бел

Мел колоколен.

Мел. Мел.

Пересыпанный звёздами мел,

Лунной ночью изнеженный мел —

Город сказочно болен.

Да. Да.

Колья брошены: ко́л на ко́л.

Сухо щёлкают: ко́л о ко́л.

Глухо замер: кол у кола

Около ко́локола.

Нет. Нет.

Руки скрещены: крест на кре́ст.

Медно-огненный день воскрес,

Просыпаться садам окрест.

* * *

Вечно вдвоём.

Только вдвоём.

И не забыть никогда:

В сердце моём, —

В сердце моём, —

Колокол изо льда!

Нет!

А пора…

– Звон топора,

Острый, как алый крик,

В колокола

Бей до утра,

Выбей из них язык!

– Мел колоколен —

Бел, как скала, —

Рвись из пустых глазниц!

В жёлто-зелёные колокола —

Призраки медных птиц!

Мысли

Квадригой летучей

Сомнений недобрых

По лунному небу плывут:

То хлынут, как тучи,

То сгинут, как воры,

И снова, и снова идут.

Предвестники утра

Я хочу научиться у ветра

Никогда ни о чём не грустить,

Чтобы алую розу рассвета

Для тебя по утрам приносить.

И ещё я хочу (хоть на деле

Никому научиться нельзя)

У холодных и звёздных метелей —

Позабыть о погибших друзьях.

Петь – у вас, предрассветные птицы,

Умирать – у тебя, Скорпион,

Только лучше всего научиться

Не любить, если буду влюблён.

Диалог

– Что это? Лай ли собачий,

Птиц ли охотничьих клёкот?

– Кто-то над нами заплачет,

Кто-то придёт издалёка!

– Взвоют ли дальние трубы?

– Воют!.. Но только впустую,

Умерших в чёрные губы

Белая ночь поцелует.

– Настежь распахнуты двери!

– Близится дымное «завтра»!

– Что там?

– Толпятся деревья!

〈Третий〉: – Лю́бятся бронтозавры!

Море (Кохтла-Ярве)

– Посмотри: в предрассветную бурю

Море розовый пляшет балет, —

И откуда у осени хмурой

Этот ветренный яркий рассвет?!

Пусть танцуют и пенятся волны, —

Всё равно неподвижна земля;

Лишь в пути веселей пароходам,

Рулевым не заснуть до утра.

Август 1952

* * *

Весь квартал проветрен и простужен.

Мокрый город бредит о заре,

Уронив в лазоревые лужи

Золотые цепи фонарей.

Ни звезды.

Ни облака.

Ни звука.

Из-за крыш, похожих на стога,

Вознеслись тоскующие руки —

Колокольни молят о богах.

Я встречаю древними стихами

Солнца ослепительный приход —

Утро с боевыми петухами

Медленно проходит у ворот.

Альба

Весь квартал проветрен и простужен,

Мокрый город бредит о заре,

Опустив в лазоревые лужи

Золотые луны фонарей.

Вознося тоскующие руки

Из-за крыш, похожих на стога,

Сохнут мачты с парусом в разлуке,

Колокольни молят о богах.

– За печальный час твоей прохлады,

Эос, розоперстая заря,

Я бросаю радостные клады

Фонарей, как нитку янтаря,

И встречаю новыми стихами

Солнца ослепительный восход —

Утро с боевыми петухами

Медленно проходит у ворот.

Альба (Вариант)

Весь квартал проветрен и простужен,

Мокрый город бредит о заре,

Уронив в лазоревые лужи

Головы усталых фонарей.

А заря едва-едва колышет

Крыльями на сером полотне,

Осторожно вписывая крыши

В тихо голубеющем окне.

И, как щит, невиданный дотоле,

В гербе тех, что шли издалека,

Зацветает пепельное поле

В золотые розы-облака.

Огненными лисьими мехами

Затянув стеклянный небосвод,

Утро с боевыми петухами

Медленно проходит у ворот.

Утро (Вариант)

Весь квартал проветрен и простужен, Мокрый город бредит о заре,

Уронив в лазоревые лужи

Матовые луны фонарей.

– Слушайте, как мерно дышит море!

– Посмотрите: утро впереди! —

Нет на свете радостнее горя,

Чем печаль расплакавшихся льдин,

В час, когда на облачные стаи

Нарастает белое перо,

Да звонками алого трамвая

В тротуары брызжет серебро,

И спешат к трамваям пешеходы,

Чтобы яркой северной весной

Вылезать у дальнего завода

Из вагонов, пахнущих сосной.

23 января 1955

* * *

Расцветает даль и поёт,

Золотой краснеет восток,

И на тонкий утренний лёд

За листком слетает листок.

Каждый день идёт поутру

Возле окон гравёр-мороз

И звенит на лёгком ветру

Серебристой толпой берёз.

И в прозрачный розовый час,

Золотою луной полна,

В глубине задумчивых глаз —

Голубых небес глубина.

Расцветает искрами сад —

На земле сверкают огни,

И, как листья, звонко летят

Золотые синие дни.

20 апреля 1954

* * *

В небе идёт война Алой и Белой розы —

Сохнут в её огнях звёзды и ламп слёзы.

Красной квадриги путь нескончаем —

Золотом встала заря, —

В красном золоте крепкого чая

Таять сахарным фонарям.

– Кань! Исчезни! Значит, не место

Город стенанием омрачать:

Если Пьеро потерял невесту,

Бедный Пьеро обречён молчать…

Девочка спит в голубом шезлонге,

Но: конец голубой глуши, —

Снова строится Альба-Лонга

В Риме моей души.

Пусть недовольные ропщут глухо,

Пусть мимолётно счастье моё, —

Я не пожертвую Индии духа

Телом Эллады, мифом её!

Рассвет

Долгие минуты выжидая,

Ночь велит погаснуть фонарю,

Нехотя себя перерождая

В фиолетовую зарю.

А она едва-едва колышет

Крыльями на сером полотне,

Медленно очерчивая крыши

В медленно синеющем окне,

Словно хочет вырваться на волю

И к тому, что день недалеко, —

Разбросать по пепельному полю

Огненные розы облаков.

Возрождение

Посвящается циклу «Прогулки» М. Петрова

Как кожа милой под вуалью,

Нежна закатная река,

И мерно-розовые дали

В змеиных гаснут облаках.

Тревожно-звонкие каналы

Хранят томительные сны,

Мечты, под стать зарницам алым,

И бред классической весны.

Я выйду в улицы кривые,

Когда погаснут фонари,

И лентой брошу мостовые

На тело утренней зари.

Из расцветающих мечтаний

Букет для гибнущей певуч,

А вместо тёмных причитаний —

О камень бьётся лунный луч.

Пока над мёртвой вьются тени

И звёзды падают, звеня,

Я жду: родится чудный феникс

В огне сверкающего дня.

Апрель 1954

Прелюдия утра

– Радуйся, звёзды бледнеют —

Близко туманное утро,

Небо уже зеленеет,

Окна горят перламутром!

– Радуйся, красные тучи —

Птицы весенних восходов —

Хлынули стаей летучей

В тихие тёмные воды!

– Радуйся, в белых туманах

Песня рассвета возникла —

Первая песня Корана

В грёзах весеннего цикла.

Февраль 1954

* * *

В заре, расцветающей рано, —

Минуты, но ясны они:

В сетях золотистых туманов

Уловлены синие дни.

Несущие золото рыбы

В горячих чешуйках оконц, —

Волнами, как красные глыбы,

На море расплавленных солнц.

Минута, минута – другая,

Растает последняя тень…

– Но ярок, как ты, дорогая,

Летящий по городу день.

Но снова и снова, и снова

За крышами вянет заря,

И ярок фонарь трёхголовый

На тихо поре фонаря.

А звёзды, что остро и больно

Сияют на рёбрах мостов,

Удят до утра колокольни

На удочки медных крестов.

* * *

Час чердачной возни.

То ли к дому спешат запоздалые мыши,

То ли серые когти

Рассвета коснулись стены,

То ли дождь подступил

И ломает стеклянные пальцы

О холодный карниз,

О худой водосток,

О карниз?..

Или просто за тридевять стен

И за тридесять лестниц

Скупо звякнула медь,

Кратко щёлкнули дверью:

Незнакомый поэт

На рассвете вернулся домой?

13 марта 1959

Утро

Обнажив коснеющие тумбы,

Сто ворот распахивают рты.

Ветер с крыш:

Над морем ржавой умбры

Смят и порван парус темноты…

Я бросаю радостные клады

Фонарей,

Как нитку янтаря, —

За печальный час твоей прохлады,

Эос, розоперстая заря!

Из поэмы

А. Арефьеву, Р. Гудзенко

Маленького, маленького серого котёнка

Во дворе хотели дети удавить,

Он всё время плачет, хвостик мокрый, тонкий,

Даже в тёплой комнате жалобно дрожит.

Слабенькая шейка сломана верёвкой,

Грустно потускнели глупые глаза,

И котёнку больно, и лежать неловко —

Мордочка заплакана, лапки все в слезах.

Он наутро умер, бедный, глупый котик,

Не закрыв померкшие изумруды глаз.

И мяукнул синий пересохший ротик

Перед самой смертью тихо, только раз.

* * *

Долго-долго мучили котёнка,

Наконец решили удавить, —

Мёртвого, послушного ребёнка

Утащила киска хоронить.

На заре у кошкиного лаза

Собралась пушистая братва:

Шкурники,

Мокрятники,

Пролазы —

Знатная готовится жратва!

Лысый кот – сиятельный эрцгерцог —

Запросто,

По-дружески,

На «ты» —

Говорил: «Я ваш душой и сердцем!

Господа пушистые коты!

Поднимите павшие знамёна!

Смерть собакам!

Горе поварам!

Римляне! Солдаты! Легионы!

Наступил Великий ТАРАРАМ!»

Алые трамваи

Заоблачный край разворочен,

И каждый, взглянув, говорит:

– В тяжёлом дредноуте ночи

Взорвалась торпеда зари.

Разбита чернильная глыба!

И в синем квадрате окна

Всплывает, как мёртвая рыба,

Убитая взрывом, луна.

А снизу, где рельсы схлестнулись

И чёрств площадной каравай,

Сползла с колесованных улиц

Кровавая капля – трамвай…

* * *

Под утро над ночными крышами

На слёзы стынущих берёз

Звонок метнулся недослышанный

И два огня светлее звёзд.

По Колокольной, по Литейному,

До неизвестного кольца, —

До парка, скрытого метелями,

Звенели рельсы без конца.

На остановке – дом заляпанный, —

На плащ слезится водосток,

А в нём, от глаз прохожих спрятанный,

Блестящей молнией – клинок.

Я не ошибся: эту бороду

И эту шпагу знает мир…

Идёт по замершему городу

В туманных сумерках Шекспир.

1953

* * *

В трамваи нельзя не садиться,

А сев, – не сидеть до конца,

Луна, обливая ресницы,

У многих стекает с лица.

Луна наливается в окна

И льётся уже через край —

Сосной золотистой и тёплой

Сверкает вечерний трамвай.

Здесь шутят удачней и больше,

Спасаясь сюда от дождей,

Все девушки кажутся тоньше,

Задумчивей и нежней.

У них золотые ресницы,

В глазах – глубина без конца.

В трамвай нельзя не садиться,

А сев, – не сидеть до кольца.

Встреча с весной

Уличный ветер хохочет

Смехом, похожим на лай:

В звёздную изморозь ночи

Выброшен алый трамвай.

Долгим серебряным звоном

Долго клонило ко сну…

– Кто в задремавшем вагоне

Громко сказал про весну?

– Чей это пасмурной ранью,

В серую скуку и дождь,

Прыгнул, неяркий и странный,

Зайчик от новых калош?

Пусто скользнула по стёклам

Чья-то прозрачная тень,

Тронула поручень жёлтый —

Тихо качнулся ремень.

Кто бы сумел не заметить?

Видя, сумел не попасть

В солнечный-солнечный ветер,

В море смеющихся глаз?

Будто из мартовской ночи

Бросил в апрель или в май

Свой ледяной колокольчик

Утренний алый трамвай.

Алый трамвай

Сон оборвался, не кончен:

Хохот и каменный лай.

В звёздную изморозь ночи

Выброшен алый трамвай.

Пара пустых коридоров

Мчится, один за другим.

В каждом – двойник Командора —

Холод гранитной ноги.

– Кто тут?

– Кондуктор могилы!

Молния взгляда черна,

Синее горло сдавила

Цепь золотого руна.

– Где я? (кондуктор хохочет)

– Что это? Ад или рай?

– В звёздную изморозь ночи

Выброшен алый трамвай.

– Кто остановит вагоны?

Нас закружило кольцо!

Мёртвой, чугунной вороной

Ветер ударил в лицо.

Лопнул, как медная бочка,

Неба пылающий край:

В звёздную изморозь ночи

Выброшен Алый Трамвай!

22 мая 1955

Импровизации

1

Ранний звонок трамвая

Ищет начало дня,

Песня, едва живая, —

Спасения у меня.

Песня роняет звуки,

Звёзды – её кольцо, —

Лёгкие бросив руки

Всплесками мне в лицо.

2

Милая, ты полна

Лунного яда.

– Что же тебе, Луна,

Что тебе надо?

Я от тебя дрожу,

Я ли виною,

Завтра я ухожу.

– Ты не со мною?

– О, не дрожи,

Руки твои как птицы!

Их положи

Мне на ресницы.

Радуга на мостике Калинкином

Дождь звонкими синими струнами

Повис на кустике, выросшем

Под куполом старой башенки

В кольце мостовых цепей,

А лёгкий смычок из радуги,

Над нами внезапно вспыхнувший,

Высек из струн невиданных

Сто разноцветных брызг…

Рассвет на пр. Маклина

– Сейчас привезут макароны

На потных конях, а пока —

В чугунной авоське балкона

Озябшие, спят облака

Из лёгких шелков и резины, —

На всех, огоньками, роса —

В плетёном железе корзины

Вздремнули на четверть часа.

А сонных готовятся ветры —

Дождям, как японцы, косым,

Отмеривать – метры за метром —

Раздетым, голодным, босым.

– Бери чёрно-бурые крыши,

Набейте чердачный кошель!

Напяльте, чтоб выглядеть рыжим

Под рисовой пудрой «Рашель»!

И ждите, терпением по́лны,

В зелёных и красных шелках,

Пока привезут макароны

На потных, как день, лошаках!

Воскресное утро

Солёные медные воблы!

Железные пилы – лещи!

Взывают могучие сопла

Трёхсот сорока продавщиц.

Сегодня – засилие сельди.

Витрины набиты с утра

Треской из коричневой меди

И окислов серебра.

Базар

Засилье веников и крынок.

Триумф весны и нищеты —

Цветной базар.

…Мятежный рынок

Рекламой принят на щиты.

И солнца плеск,

И стёкол плесень

Отныне собраны в аккорд

Клавиатурой чёрных лестниц

В минорной клумбе клавикорд.

Тряпичник

Туман по-осеннему пресный

От ветра шатается, – пьян.

Пришёл ко двору неизвестный,

Воскликнул: «Тряпьё-бутыл-бан!»

Приму ли диковинный вызов —

Нелепый татарский девиз?

Ворона, бродившая низом,

Стремительно ринулась ввысь.

– О, думаю, мудрая птица!

Не любит дворовых тревог,

Но, молча,

швыряю

в бойницу

Бутылку и рваный сапог.

24 июля 1957

* * *

Вечерами в застывших улицах,

От наскучивших мыслей вдали,

Я люблю, как навстречу щурятся

Близорукие фонари.

По деревьям садов заснеженных,

По сугробам сырых дворов

Бродят тени, такие нежные,

Так похожие на воров.

Я уйду в переулки синие,

Чтобы вечер приник к виску, —

В синий вечер, на крыши синие

Я заброшу свою тоску.

Если умерло всё бескрайнее

На обломках забытых слов,

Право, лучше – звонки трамвайные

Измельчавших колоколов.

Февраль 1954

* * *

Ржавая высота,

Тихая красота,

Алая лента трамвая,

Вечер гранитного края, —

Синяя пустота!

– Благо тебе, —

один —

В ночь зеленее льдин

Пусть ничего не снится,

Пусть прилетают птицы

спать на твоей груди, —

Благо тебе, один!

3 апреля 1955

Ритмы (весенний цикл)

А. Б.

«На оградах вспыхивает утро,

Тонкие поют колокола».

В улицах, мощёных перламутром,

Тени розоватого стекла, —

Юркие и маленькие гномы

Заняты прозрачною игрой, —

Я пришёл на голос их знакомый,

Яркою и ветренной порой.

И светло их лёгкое круженье,

И покорен я своей судьбе,

Одного прося лишь разрешенья

Умереть, тоскуя о тебе,

Где рассвет склонил свои знамёна

К облакам из розовых снегов,

Как поэт, коленопреклонённый

Возле ног возлюбленной его.

Утро

Много песен я прослушал,

Но запомнил лишь одну, —

Как в эмалевые лужи

Утро бросило луну.

Беспокойно бродят тени,

Где-то очень далеко —

Свет неяркий, свет весенний,

Исчезающий легко.

Воронёные вороны

Удивлённый тычут взор

В покосившийся зелёный,

В тёмной плесени забор.

В ожидании притихли…

И, слепя вороний глаз,

Звонко мечущее иглы,

Встало солнце-дикобраз.

13 февраля 1954

* * *

В медные доски панели

Бьют прокажённые сны:

– Пейте ночные коктейли —

Лучшие вина весны!

В жёлтой фонарной корзине —

Сноп золотых макарон.

– Режьте ночную резину

Неба закатных сторон!

Ешьте солёные стёкла,

Ло́мти от каменных туш,

Запад малиновой свёклы

В масле оливковых луж!

Лунно на медной панели

Шляются пьяные сны.

Кре́пки ночные коктейли —

Лучшие вина весны!

* * *

Овидий

Здесь погребён Фаэтон…

Вопросам сумрачным в ответ,

Рождённый из огня,

Летит оранжевый рассвет

На голубых конях.

Залитый в солнечную бронь,

На полдень он спешит,

Туда, где умер Фаэтон,

Поднять его на щит.

………

И я хочу, про всё забыв,

В твоём огне сгореть,

Чтоб, не сумев прекрасно быть,

Красиво умереть.

Весна

1

Говорят, вчера темнели крыши,

В тёплом ветре плакали сады,

А сегодня шум неясный слышен

От снегов родившейся воды.

И с утра в серебряные дали

Птицы (или ангелы) летят, —

А на рынке вербы продавали

С шёлковыми лапами котят.

2

Серебристым горохом по стёклам

Ветер бросил трамвайный звонок, —

По прозрачным, оттаявшим, мокрым, —

Светлой горстью весёлых тревог.

Тонко плакали синие льдинки,

А в глазах синева-синева —

И текли голубые слезинки,

И кружилась слегка голова.

Радость плещется юрким галчонком:

Даже здесь, у меня, за стеной

Распевала куплеты девчонка

И себя называла Весной.

3

Прочиталось в лужах под трамваем:

«Завтра, завтра кончится зима».

Я не знаю, знали иль не знали

Это отсыревшие дома.

Но в саду расплакались деревья, —

Не от боли —

Просто таял снег,

И большие голубые перья —

Облака – тянулись через век.

4

В весенних оранжереях

Под маской зеркальных окон

Растут цветы, тяжелея

От меди лунных потоков.

В больших плетёных корзинах,

Они, созрев, засыпают —

И долго спят в магазинах,

А я их там покупаю,

Ещё задолго до лета,

Их летним зноем встревожен.

И песни мои за это

На них так смешно похожи.

Утро (Вариант)

1

Говорят, вчера темнели крыши,

В тёплом ветре плакали сады,

А сегодня шум неясный слышен

От снегов родившейся воды.

Ждали птиц в серебряные дали,

Говорили: скоро прилетят!

И на рынке вербы продавали

С шёлковыми лапками котят.

2

Я проснулся рано на рассвете,

А восток – пестрее петуха,

Лёгкие унёс куда-то ветер

Тучи – разноцветные меха.

На зелёный камень тротуаров

Вышел март в трамвайных бубенцах;

В переулке звонком, как гитары,

Рельсы – точно струны – без конца!

3

На заре, поднявшей из-за моря

Алый шёлк развёрнутых знамён,

В сотни окон вызолочен город,

У Невы коленопреклонён.

И когда лететь по следу ночи

Из-за крыш бросается гудок, —

Тоньше, чем хрустальный колокольчик,

На панелях утренний ледок.

Чей-то пёс, под окнами зевая,

Тёплые развесил лопухи,

Полные серебряного лая

И другой собачьей чепухи.

4

Вот и всё, конец февральской стуже,

Под ногой чугунных фонарей

Расцвели оранжевые лужи,

Как осколки утренних морей.

В жёлтых бликах солнечного света

Спит канал, сверкая чешуёй, —

Мне сегодня скучно без привета

Девочки красивой и смешной.

* * *

Облаков золотая орда

Ждёт пришествия новой зари,

В предрассветных моих городах

Золотые горят фонари.

Далеко, далеко до утра,

И не знать опьяневшим от сна,

Что сегодня на синих ветрах

По садам пролетела весна.

Лунный город фарфоровым стал,

Белоснежным подобием глин —

Не китаец в лазурь расписал

Сероватый его каолин.

Нет, китаец, привычный к вину,

Не откроет его для людей,

Не нарежет лимоном луну

На тарелки ночных площадей! —

И не знать опьяневшим от сна

Чудодейства напитков иных,

И напрасно им дарит весна

Бесполезно-красивые дни!

(Вариант)

Облаков золотая орда

Ждёт пришествия новой зари.

В предрассветных моих городах

Золотые горят фонари.

Лунный город фарфоровым стал,

Белоснежным подобием глин,

Не китаец в лазурь расписал

Сероватый его каолин.

Не китаец, привычный к вину,

Распечатал его для людей

И лимоном нарезал луну

На тарелки ночных площадей.

Я сегодня домой не вернусь

(Пусть знакомые вздор говорят),

И мечту о тебе оберну

Кружевами чугунных оград.

(Вариант)

Облаков золотая орда

Ждёт пришествия новой зари.

В предрассветных моих городах

Золотые горят фонари.

Мне от них никуда не уйти,

Да и ты не отпустишь меня…

На забытом трамвайном пути

Жду второго пришествия дня.

Замёрзшие корабли

Вечер красные льёт небеса

В ледяную зелень стекла,

Облетевшие паруса

Серебром метель замела.

И не звёзды южных морей,

И не южного неба синь:

В золотых когтях якорей —

Синева ледяных трясин.

Облетевшие мачты – сад,

Зимний ветер клонит ко сну,

А во сне цветут паруса —

Корабли встречают весну.

И сине́е небес – моря,

И глаза – сине́е морей,

И, краснея, горит заря

В золотых когтях якорей.

1954

Лужи

На серебряных рябчиках лужи

Иероглиф ущербной луны,

Как насечка старинных оружий

(О, эфесы несметной цены!) —

Бесконечность весенних проталин,

Вечеров золотые пески —

Лепестками тоскующей стали

Разрешились от смертной тоски.

* * *

На заре, в оперенье Жар-птицы, —

Облаков золотая орда, —

Наши окна темны, как бойницы,

Неприступнее скал – города,

(Где по скверам гнездятся вороны),

Не пестрят цветниками надежд,

Но весна опустилась на кроны,

Словно прозелень древних одежд.

Пусть её – одинокую птицу —

Умножают рядами зеркал, —

Наши окна – темны, как бойницы,

В городах – неприступнее скал.

(Вариант)

Утро – в сказочных перьях Жар-птицы,

Золотая орда облаков,

Но не солнце из глаз – из бойницы

Фитили недрема́нных стрелков.

И в тревожном прищуре «на мушку»

Озирая пустой окоём,

Вислозадые медные пушки —

Мы чего-то мучительно ждём.

– Кто мы? – Камнем одетые птицы?

Хладнокровные рыбы глубин?..

В сплаве радуг заря разгорится,

Как витринная выставка вин.

И когда золотой балериной

По садам полетит листопад,

Воскрешая забытые вины,

Ты – нежданно воскреснувшим – рад.

Рад внезапно, как сполох полярный, —

Хоть частице из взятого в плен

Равнодушием, с кистью малярной, —

У веками расписанных стен.

Здесь любая умеренна плата:

Ты согласен на выкуп любой —

Вырвать время из плена пиратов,

Незамеченное тобой.

Только ждём, не вернутся ли птицы,

И сидим, розовея макушкой,

У окна – так сидят у бойницы

Вислозадые медные пушки.

* * *

Возвращаясь, проносятся птицы —

Словно фейерверк радостных звёзд,

И цветут за домами зарницы

Отражением будущих грёз.

Это ранние майские зори

Возвещают свой первый восход, —

И впервые в открытое море

Им навстречу ушёл пароход.

Я запомнил, как взвыли сирены,

Как под клич металлических ртов

Пронеслась розоватая пена

Мимо пепельно-серых бортов.

И потом всё казалось, казалось:

Непривычный огонь фонарей, —

Надо мною заря разгоралась,

Билось море в когтях якорей.

Как томительно вымпелы вились!

И на каждом – морская звезда, —

Я заметил – и сердце забилось,

Как не билось ещё никогда.

* * *

Мой многобашенный град

В прибрежной гранитной долине:

Статуй смуглая медь.

Бледный мрамор колонн.

В царстве строгих фигур —

Строгость царственных линий.

Золотая орда облаков

Ставит станы по тихим предместьям.

Золотые горят фонари

До второго пришествия дня.

Тишина

Низошла по ступеням

Бесчисленных лестниц…

* * *

Напрасно твердят соседи,

Что больше выходит дров,

Что прозелень лунной меди

Растёт от сырых ветров;

Что слишком унылой нотой

Трубит ночной дымоход

И облачные длинноты

Скрывают от глаз восход.

– Не веря досужим сплетням,

Звенит за окном апрель,

В преддверии зноев летних,

В твоих бубенцах, капель!

И утро – свежо и ало,

И тянутся допоздна

Зелёным ростком вокзалов —

Весенние поезда.

А если брюзжат соседи,

Они не со зла – со сна!

Им очень легко ответить,

Но пусть говорит весна!

На вокзале

За забором кончается город, —

В голубые разливы полей,

В непонятный, но ласковый говор,

В переплёты сосновых аллей.

Он на карте подвешен за рельсы

На такой же зелёный кружок, —

Между ними раздолья на месяц,

И на шпалы насыпан песок.

Между ними в ночные трезвоны

Разбегаются тени в лесу,

И куда-то взлетают вагоны

День и ночь. Колесо к колесу.

〈Может быть, оттого и волнуют

Голоса паровозных сирен,

Что летят через землю иную,

Вдалеке от запачканных стен.

Даже люди на пыльных перронах

Как-то лучше и тоньше лицом,

Побывав в этих пыльных вагонах,

День и ночь, к колесу колесом〉.

Только жаль, что дорога недолга,

Что торопится вдаль паровоз,

Подождал бы! – Притих ненадолго

Под зелёными гроздьями звёзд.

А вдали уж щетинится город,

Пыльной пастью съедая вагон.

Путь закончен: но хочется вскоре,

Уезжая, придти на перрон.

Приход весны

Под утро снега посерели,

Метели набухли водой,

И первая нота капели

Ударилась в лёд голубой.

И вслед ускользающей ночи

В тумане качнулся фонарь,

Как будто желая помочь ей

Продлить надоевшую старь.

* * *

Золотого ёжика-колючку

Из стеклянной клетки во дворе

В тонкие соломенные ручки

Звёзды целовали на заре,

Вечером из облачных ромашек

Солнце в море падало остыть, —

Ёжик ощетинивался, страшный…

Маленький… боялся темноты!

За стеклом серебряной скворешни,

Как больной мышонок без хвоста,

Он дрожал, пугаясь ве́тров вешних

В клейких изумрудинках куста.

Протянув шуршащие соломки,

Жёлтый ёжик плакал допоздна,

Рано утром лучики-обломки

Целовала девочка-звезда.

3 апреля 1955

ƒƒƒ (Три форте)

Колокольчик

Не может быть, чтоб, ничего не значив,

В земле цветы

Рождались и цвели:

– «Я здесь стою.

Я не могу иначе», —

Я – колокольчик ветренной земли.

Я был цветком у гроба Галилея

И в жутком одиночестве царя.

Я помню всё.

Я знаю всё.

Я всё умею,

Чтоб гнуть своё,

Смертельный страх боря.

Мой слабый звон приветствует и плачет.

Меня хранят степные ковыли.

– Я здесь стою!

Я не могу иначе.

Я – колокольчик ветренной земли!

27 июня 1958

* * *

Когда сквозь пики колоколен

Горячей тенью рвётся ночь —

Никто в предчувствиях не волен,

Ничем друг другу не помочь.

– О, ритмы древних изречений!

– О, песен звонкая тщета! —

Опять на улицах вечерних

Прохожих душит темнота.

Раздвинув тихие кварталы,

Фонарь на площади возник:

Луна лелеет кафедралы,

Как кости мамонтов – ледник.

– Кто б ни была ты – будь со мною!

Я больше всех тебя люблю,

Пока оливковой луною

Облиты тени на полу.

Пока не встанет у порога,

Зарю венчая, новый день, —

Я – сын и внук распявших Бога, —

Твоя бессмысленная тень.

(Вариант)

Опять сквозь пики колоколен

Горячей тенью рвётся ночь,

И снится мне: я очень болен,

И ты пришла, чтоб мне помочь.

Рыдает небо в спящий город,

И за звездой летит звезда

На серебристые узоры —

Твои бездонные глаза.

А мне ничем уж не поможешь,

И вянет, тоньше лепестка,

Моя шагреневая кожа

В твоих тоскующих руках.

Полны томительною грустью

Твои весенние духи,

Зовя от странных грёз очнуться

И перестать писать стихи…

Но мне смешна твоя тревога, —

Один, в сверкающем аду, —

Я – сын и внук распявших Бога —

В безвестных сумерках иду.

И так всю ночь: не зная брода,

По пояс в лунной синеве —

Осколок проклятого рода

С горячкой ритмов в голове.

Кондуктор трамвая

– Я – кондуктор. И без сожаленья

На пороге весёлых вагонов

Обменяю вам медные деньги

На сосновое золото тронов.

– Забывайте о горе недавнем!

Прочь с лица беспокойные тени! —

Каждый мчится – король среди равных —

В бесконечность вечерних владений.

11 июля 1958

* * *

Я так давно не видел солнца! —

Весь мир запутался в дождях.

Они – косые, как японцы, —

Долбят асфальт на площадях.

И, сбросив с крыш кошачьи кла́ны —

Искать приюта от ветров,

Морские пушки урагана

Громят крюйт-камеры дворов.

26 июня (1958)

Альба

Ночь на исходе.

По крышам шагают тучи.

Шлёпают жабы – это

Старух покидают сны.

Луна неизвестно где.

Кошки канючат.

Звенят доспехи —

Сны покидают детей.

Ночь на исходе!

Утро (Вариант)

Ночь на исходе.

По крышам шагают тучи.

Шлёпают жабы – это

Старух покидают сны.

Кошки канючат,

Звенят доспехи —

Сны покидают детей.

………

Ночь на исходе.

По крышам шагают тучи.

Белеет булыжник

В изящных овалах луж.

Утренний ветер,

Рассыпав серебряных рыбок (очень весёлых),

Вспыхнул и сразу погас.

………

Ночь на исходе.

По крышам шагают тучи.

3 июля 1957

* * *

Помнится, в детстве, когда играли

В рыцарей, верных только одной, —

Были мечты о Святом Граале,

С честным врагом – благородный бой.

– Что же случилось? – То же небо,

Так же над нами звёзд не счесть,

Но почему же огрызок хлеба

Стоит дороже, чем стоит честь?

Может быть, рыцари в битве пали

Или, быть может, сошли с ума?

Кружка им стала Святым Граалем?

Стягом – нищенская сума?

– Нет! Не в хлебе едином – мудрость.

– Нет! Не для счёта монет – глаза:

Тысячи копий осветит утро,

Тайная зреет в ночи гроза.

Мы возвратимся из дальней дали —

Стремя в стремя и бронь с броней.

Помнишь, как в детстве, когда играли

В рыцарей, верных всегда одной?

Дон Кихот (Вариант)

Помнится, в детстве, когда играли

В рыцарей, верных всегда одной, —

Были мечты о Святом Граале,

С честным врагом – благородный бой.

В юности верили в счастье народа,

В старых и новых героев его;

Думали: тот, кто теряет свободу,

Больше не может терять ничего.

Что же случилось? – То же небо,

Так же над нами звёзд не счесть,

Так почему же огрызок хлеба

Стоит дороже, чем стоит честь?

Может быть, рыцари в битве пали

Или сошли от любви с ума?

Держат детей над Святым Граалем

В тёплых и серых своих домах?

Нет! Не поверю, что детской пудрой

Им навсегда занесло глаза —

Тысячи копий осветит утро,

Медной кольчугой Судьбу связав.

Тысячи – псами по свежему следу,

В клочья – шкуру седых ночей!

Слышишь? – Кто-то зовёт победу

Трубной песней стальных мечей.

* * *

Звонко вычеканив звёзды

Шагом чёрных лошадей,

Ночь проходит грациозно

По тарелкам площадей.

Над рыдающим оркестром,

Над почившим в бозе днём,

Фалды чёрного маэстро —

Воронёным вороньём.

И черней, чем души мавров, —

Если есть у них душа, —

В тротуары, как в литавры,

Марш просыпался, шурша.

Соната

Взлетают звуки,

А я смотрю, как падают пальцы

И как хрустальные слёзы

Меркнут на люстре.

Быстрые руки

Чёрного пианиста

Сеют звонкие зёрна:

Их много – отборных и чистых.

И смотрят растерянно люди,

А я сокрушаюсь, слыша,

Как умирает соната,

О камень сердец разбившись.

11 ноября 1954

Маэстро

Полупьяное форте ресторанных оркестров

Говорит о свободе, воспевает любовь.

Пусть пропойцам неловко – лишь в трактире и место

Говорить о желании, отравляющем кровь.

От печали смеются и от радости плачут,

Только умный и трезвый опечален швейцар:

Он-то знает давно, он-то понял, что́ значит,

Если кануло сердце, засыпая, в угар.

Чёрным вороном реет над толпою маэстро,

И забытые грёзы собираются вновь…

– О, фальшивое форте ресторанных оркестров —

На могиле свободы расцветает любовь!

20 сентября 1954

ƒƒƒ

Сквозь кружево лиственниц мглистых,

Читая скрещения шпаг,

Я резок, как пушечный выстрел,

Как ветром освистанный флаг.

Когда изукрасить заливы

Луну принесут облака,

Над миром – таким молчаливым! —

Моя распростёрта рука.

Тогда каменеет бумага

От тяжести гордых словес:

– Люблю одиночество флага

В хохочущей глотке небес!

Романсы и серенады

Безумие лира (романс)

– Вой, ветер!

Вой голодным псом! —

Твой плач мою умерит боль.

– Пляшите, тучи, над кустом,

Где свой приют нашёл король!

– Смелее, ливень! Грудь пронзи!

– Что медлишь, град? Ты так же бел,

Как седина моя! – Рази,

Когда король обезуме́л!

– Не умолкай, небесный гром!

Я здесь король! Я так хочу,

Коль череп мой – забытый дом, —

Скажу «спасибо» палачу!

– Прочь, змеи, прочь… Я ваш отец?!

Ехидны вы, а он – вампир!

Он – шут, разбивший свой венец,

А я – могучий, грозный Лир!

– Вой, вихрь, хлещи меня в лицо,

Смелее! Всё стерплю, изволь…

Эй, стража! Я вас, подлецов, —

Здесь бьют меня, а я – король!

28 сентября 1954

Донна Анна

Молот сердца. Пляшет сарабанду?

Золотая капнула свеча.

– Где ты, гранд? Вставай навстречу гранду,

На поклон поклоном отвечай.

Неучтивым серым истуканом

У порога ждущему слуге

Прикажи наполнить вновь стаканы —

Близок гость, пускай шандал чеканный

Не дрожит в испытанной руке.

– Донна Анна? —

В ночь погасли взоры.

– Мне сияй, моею будь звездой!

– Отыщи убийцу Командора!

– Донна Анна – я перед тобой!

– Покажи её непобедимой,

Обещай мне, свято обещай.

Ты клянёшься?

Да?

Огнём и дымом?

– Да.

Клянусь.

Люблю тебя.

Прощай!

* * *

Что же ты спишь, Маргарита?

Слышно – слетаются сны,

Окна надёжно закрыты

Листьями лунной весны.

Ласковой дрёмой одетый,

Грезит синеющий сад:

Там, на склонившихся ветках,

Странные птицы сидят.

Лишь приподнимешь ресницы

В зареве нового дня —

Умные быстрые птицы

Тотчас уносят меня.

Но не прервать до рассвета

Твой зачарованный сон,

И не дождаться ответа…

Петь…

Только петь под окном.

2 января 1953

На мотив Гумилёва (из дневника девушки)

У меня не живут цветы, —

Май не любит ночных видений.

– О, слепые мои кроты,

Неотвязные мысли-тени!

Рождены одноликой тьмой,

Расцветают больные грёзы…

Я вчера принесла домой

Золотую, как сон, мимозу.

Как звенящую стрекозу,

На окно посадив ночное,

Оттенила её желтизну

Осторожной, как мышь, свечою.

Чтоб смеяться им на ветру

И качаться в прозрачных играх,

Но погибла она к утру

На тяжёлых и пыльных книгах.

А сегодня и мне невмочь,

Я не вынесу этой муки:

Паутиной связала ночь

Голубые, как тени, руки.

У меня не живут цветы.

Февральская

Снег на озябших крышах,

Синяя стынет тишь.

– Донна Мария, слышишь?

Донна, о чём грустишь?

– Рыцарь забыл о милой,

Рыцарь усталый спит.

– Донна, к его могиле

Лунный прикован щит.

Ветер ночных ущелий

Принял последний вздох;

В шлеме разбитом щели

Яркий украсил мох.

Так никогда не будет…

– Встань, подойди к окну, —

Талая ночь, безлюдье,

В городе ждут весну…

Где-то в сыром тумане

Звякнул ночной трамвай.

– Скучно? – Читай романы

Или опять играй.

Менестрель

Торжественный пламень, угасший в крови

Бесславно и тщетно пролитой,

Напомнит ли время великой любви,

Минувшие славные битвы,

Когда, торжествуя над злобой врага,

Над башнями флаги пестрели, —

О славе победы гремели рога,

О славе любви – менестрели.

Но здесь, где слывёт избавителем смерть,

Где счёта не ведают бе́дам,

Какую любовь я решился б воспеть,

Какую прославить победу?

Победу ли тёмных и низменных стад,

Внезапно нагрянувших хамов?

Любовь ли Иуды к добыче Креста?

Вандала – к развалинам храмов?

– О, горе певцу, пережившему честь!

А вечно тоскующей лире —

Звенеть, призывая высокую месть

Во славу разбитых кумиров!

День рождения

Ещё торжественней и проще

По вечерам стеклянной тьмы

Молчат оснеженные рощи —

Окаменевшие дымы.

А звёзды, брошенные в дали,

Слетались женщинам в глаза,

Как звуки плачущих роялей

Из глубины концертных зал.

И недосказанно и нежно,

Как роспись древних потолков,

Скользят вечерние одежды

Из крыльев тёмных мотыльков, —

Полны задумчивой дремотой,

Тревожат шорохом аллей

И обещанием чего-то,

Чего не знали на Земле.

Хотя, как встарь, скрипучи двери,

И жалят светлые огни…

Но кто им может не поверить,

Когда зовут и ждут они?

Песня лады

– Ладо, Ладо, диди-Ладо,

Бог вечерниц полнолунных,

О, единая отрада

Волхований ветров юных!

Меж закатными богами

Вечно – утренний, рассветный,

Грянь призывными рогами

В сумрак ночи безответный!

В сумрак ночи, в бездну ночи

Выйду я пустынным плёсом,

Для очей твоих полночных

Распустив по ветру косы.

Прилети знакомой птицей, —

Мне иных богов не надо —

Для тебя сомкну ресницы,

Ладо, Ладо, диди-Ладо.

15 апреля 1954

Диалог

Ничего на свете не изменится,

Только дамы будут изменять.

– Паладин, купите индульгенции, —

Вас они для рая сохранят.

Все грехи за золото прощаются,

А влюблённый Каина грешней:

Он уверен, глупый и страдающий,

Что девчонка – золота нежней.

– О, монах! Влюблённость безответную

Не спеши от лжи предостеречь, —

Я друзей для женщины не жертвовал,

Не поднял в её защиту меч.

Назову ль божественной любимую,

Подниму ли в честь неё копьё,

Если звёзды ярче взора милого,

А заря алее губ её?

В целом мире, от любви помешанном,

Не обнимет деву паладин,

Если вздох её – не ветры вешние,

А во взоре – хлад полярных льдин.

Ничего на свете не изменится,

А попы́ любую ложь простят.

– Покупайте, рыцарь, индульгенции,

Вас они для рая сохранят!

29 июня 1953

Лютня и меч

В морозные латы закована ночь,

Луна – как далёкий костёр,

Над гулкими крышами – звёздам невмочь,

Но свет их предсмертный – остёр.

Уж лучше всю ночь бы стонала пурга,

Слепя заблудившийся взор,

Чтоб только не слышать, как воют рога,

Вещая полуночный сбор.

Над замком, восставшим из мрака до звёзд,

Ночная заря – горяча,

Оттуда – за мною явившийся гость

С мерцающей сталью меча.

Увертюра

Пульсирующий фон смычковых,

Как рябь предутренних озёр,

И дирижёр – змеёй очковой

Застыл в тени – гипнотизёр.

Еще в плетёные корзины

Укрыта радуга наград,

И Альмавива у Розины

В гостях – подвыпивший солдат.

Но встал тубист, как ящер Юры,

Как медный слон, оцепенев, —

И листья ветхой партитуры,

И дам напудрил юрский мел.

«И-так-и-надо!

Так-и-надо!» —

В скрипичной судороге – месть:

Фосфоресцирующим гадам

Чертить —

Менэе́,

Тэке́л!

Фарэе́с!!

Дон Кихот

Во всех кабаках Арагона —

Гитанам, танцующим хо́ту,

Милей забубённого дона —

Отважное имя Кихота.

И звонкие слёзы Дуэро,

Припомнив бродягу, синели,

Ведь этот лихой кабальеро

Был верен одной Дульсинее.

………

Поют по полям Калатравы

Рога королевской охоты —

Сам герцог завидует славе

Блестящего дона Кихота.

Забытый, но преданный Панса

В овраге пасёт Росинанта, —

У доньи в улыбке алмазы,

У доньи глаза – бриллианты.

И ранят влюблённого дона

Ресницы, что как острые стрелы,

Хранят небеса Арагона

В глазах Марии-Эстреллы.

А ночью влюблённую донью

Приводит гадать у фонтана,

Под брызги серебряных звонов,

Горбатая злая гитана.

Старуха твердит: кабальеро

Влюблён в королеву Тобосо,

А донья гадалке не верит,

Но дарит жемчужные слёзы.

И плачет… А возле фонтана

Ползёт по ступенькам гитана

И сыплет слезинки брильянтов

Костлявой рукою в карманы.

Гёз (Тиль Уленшпигель)

В лужёных глотках застывало

Голубоватым серебром

Колбас расплавленное сало,

Как ломоть стали под ребром.

Пивная медь дымила в кружках, —

Дымясь, горела на столах:

Была нужда – гремела в пушках,

Была нужда – в колоколах.

Боевая песня Тиля и Ламме Гудзака

Тиль:

Утро встаёт над морем,

Бездна проглотит горе,

Буря сменяет штиль, —

Я её вестник – Тиль!

Тиль и Ламме:

Звените, бокалы!

Бейся о скалы,

Море – врагам на погибель!

Фландрских бокалов

Выпьет немало

Доблестный Тиль Уленшпигель!

Тиль:

Живо вперёд,

Весел и горд,

Смело, как чёрт, бросайся! —

Судно идёт

Бортом о борт, —

Близится смерть – покайся!

Можешь спастись – спасайся!

Оба:

Буря прогнала штиль —

Вестник свободы – Тиль!

Тиль:

Эй! Веселее, Ламме!

Видишь? – Пожара пламя

Залито морем слёз.

В бой веселее, гёз!

Тиль и Ламме:

Время звенеть бокалами,

Море хрустнет кораллами —

Всюду испанцам гибель.

– Ламме!

– Тиль!

– Ламме!

– Тиль!

– Ламме!

Оба:

Тиль Уленшпигель!

Тиль:

Гаснет пожаров пламя.

– Голову выше, Ламме!

В мире довольно слёз!

В бой веселее, гёз!

* * *

И радость и боль – эфемерны!

Но в полночь, чернее агатов,

Я снова с друзьями в таверне,

В таверне «Встреча фрегатов».

Глаза не знакомы с биноклем,

Улыбки – черствее ковриги, —

Как стонут разбитые стёкла!

Скрипят деревянные бриги!

О прошлом никто не жалеет:

Минувшее дело – не дело!

Лишь поднятый – парус белеет,

Лишь в море – легка каравелла!

Соперница милой – дорога

По морю, весёлому морю,

Над чёрным гнездом осьминога

Навстречу желанному горю.

О-эй! Позабудь о тревоге!

О-эй! Сожаленья не к месту!

Невеста мешает в дороге, —

Матрос покидает невесту.

Пусть плачут разбитые стёкла —

Забыты счастливые миги.

– В глазах, незнакомых с биноклем,

Улыбки черствее ковриги.

Колыбельная песня о срубленных дубах

Дубы латунны, меднолаты, —

Когда созреют фонари;

Они – темны и бородаты,

Как ассирийские цари.

Они дуплисты, узкогорлы! —

Громадней башен крепостных…

Их дупла – пушечные жёрла,

Их сны – несбыточные сны.

Их песни – тихие сирены —

В гитарах осени дрожат.

– Спокойно спите, сюзерены! —

Поют ночные сторожа.

– Спокойно спите, сюзерены…

К «Летучему голландцу»

Гаснет заря, и за милею миля

Птицы кружат над могилой фрегата,

Крепом ложатся на белые крылья

Алые тени из бездны заката.

Ночью в тиши океанских туманов

Трубы грохочут на льдистых уступах, —

Мёртвых сзывают в поход капитанов

Чёрного золота литные трубы.

Ночью, покорные властному зову,

Тихо и гордо встают великаны,

К смерти, и к жизни, и к бою готовы, —

Ждут до рассвета в дремучих туманах.

А. Грин

Поздним вечером, лишь тени поползли,

Поднимается зелёная луна,

Даль – луною очарованной Земли —

Снами странными становится полна.

Поздним вечером на улицах пустых

Я туманы заколдованные пью, —

По течению серебряному их

Городами поднимается Гель-Гью.

Лунный колокол бросает лепестки —

Расцветают незнакомые цветы, —

И канал, подняв узорные мостки,

Зво́нок песней незнакомой красоты.

Каждый вечер, чуть зажгутся фонари,

Я ищу тебя, летящую вдали

Над волнами умирающей зари,

Над полями очарованной Земли.

Романс о луне, луне

– О, луна, луна! —

Светоч синих ночей —

Вечно плыть бы без сна

По теченью лучей.

– О, луна, луна!

Не беги от меня в облака,

Я ведь грустью твоею полна.

– О, луна! – золотая река!

– О, луна! Протяни мне свой луч —

Я спешу на свиданье с тобой,

Где, звеня, твой томительный ключ

Бьёт струёй, как струна, золотой.

– Не беги от меня в облака!

– О, луна! – золотая река!

– О, луна!

Прогулки по музею

В эрмитаже

Когда в серебряных лучах коричневеют крыши,

Я рад тому, чему никто другой не рад:

Что мной изведана тоска о никогда не бывшем,

И вечно зелен звёздный виноград.

Что я тебе был посвящён художником безвестным;

И нам не вырваться из сказок никогда,

Где за цепями островков прелестных

Звенят у эллинов косматых города…

А в коридоре мягкий свет и гобелены…

Гомер, воскресший для меня, мне говорит:

– Не гибнет Троя из-за прелестей Елены,

Но в преферанс обыгран кем-то Приамид.

Ромео и Джульетта (О. Роден. Эрмитаж)

Зовущий вдаль уходит без ответа, —

Напрасно ночь дрожит от пенья труб.

И мраморным Ромео и Джульетте

Не разомкнуть целующихся губ.

И реют сны, как пёстрые стрекозы,

Над юношей, изведавшим любовь,

И девочкой, нежнее белой розы,

Упавшей в пламенеющую кровь.

Джульетта спит, и чудится Ромео,

Как будто всё, чем жизнь ещё горда,

Ему дано, а утро, пламенея,

Не для него приходит в города.

Но в тишину сиреневого сада

Донёсся шум надежды и тревог,

И он, тоскуя, смотрит сквозь ограду

На пыльные скрещения дорог.

Как просит грудь горячей ласки ветра!

Как рвутся руки к вёслам корабля!

Его зовёт соперница Джульетты —

Светающая юная Земля:

– Ромео, встань! Вдали порозовело,

Давно заждались верные друзья, —

Испытанной, крылатой каравеллой

Для девочки пожертвовать нельзя!

* * *

Во дворцовом пыльном коридоре

Я нашёл прелестный гобелен:

Римский флот, плывущий через море

В розовато-серый Карфаген.

И с тех пор нахмуренные лица,

Раз увидев, вижу каждый день.

– О, глаза у воинов! – бойницы,

Где ночная опочила тень.

Но один из них, наверно, консул,

И, быть может, даже Сципион, —

Дал плеснуть в глаза волне и солнцу,

А другой не дал – центурион.

Трубный рёв поплыл над Карфагеном —

Мамонтов выводит Гасдрубал.

А народ, собравшийся на стены,

Переругивался и зевал.

Кто наверх смолу лениво вносит,

Кто бранит плывущий легион…

В этот миг лазутчики доносят,

Что в Сенате победил Катон.

Прогулки по музею

1. Амфора

Былое люблю, как музейную вазу, —

Канон произвола и нормы.

Но клей отнимает аттический разум,

А глина – античные формы.

2. Эфес шпаги

Мощной фантазией линий —

Вяжущий буйный металл.

– О, Бенвенуто Челлини,

Кто бы тебя не узнал!

3. Иконы

Чудотворные пальцы икон

В кипарисовом масле тоски

Лихорадило.

Был камертон

Окончанием каждой руки.

4. Скарабей

Серебристая скоропись трещин

Повторяет классический сон:

Колеснице, послушной, как женщина,

Вверил тело своё фараон.

Рамзес II

Огнедышащий ветер свивается…

О, как медленно вянут часы!

Над Мемфи́сом маяк разгорается

В полнолунии нильской весны.

В дымном небе – багровые трещины.

Только стих колокольный трезвон,

Колеснице, послушной, как женщина,

Вверил тело своё фараон.

На квадриге, украшенной розами,

Повелитель крылатых коней

Ароматными пьяными грёзами

Одурманен на западе дней.

И приснилось Рамзесу влюблённому,

Что она бесконечна, как Нил, —

Но встают миражи раскалённые,

И печален ручной крокодил.

И язык меднозвонкий, ликующий

К колокольной гортани прилип —

Ведь сегодня у сфинксов тоскующих

Появился бродяга Эдип.

Античный цикл

Когда-то в утренней земле

Была Эллада…

Не надо умерших будить,

Грустить не надо.

Проходит вечер, ночь пройдёт —

Придут туманы,

Любая рана заживёт,

Любые раны!

Зачем о будущем жалеть,

Бранить минувших?

Быть может, лучше просто петь,

Быть может, лучше?

О яркой ветреной заре

На белом свете,

Где цепи тихих фонарей

Качает ветер,

А в жёлтых листьях тополей

Живёт отрада:

– Была Эллада на земле,

Была Эллада…

Атлантида

Листья звенели странно, странно,

Холод щемящий в душу проник,

Тысячи слов, болящих, как рана,

Тщетно пытался промолвить язык.

Очень хотелось вспомнить что-то,

Или, быть может, всё забыть…

В лунном саду золотая дремота,

Листья устали звенеть и жить.

Мокрые ветки в прозрачные ткани

Молча и се́ро закутал туман,

Стынущий город в безмолвие канул —

Тихо сомкнулся над ним океан.

Альба

Нет прекраснее песни ветров!

И поэтам – желанней награды,

Чем жемчужная сеть островов

И коринфские кудри Эллады;

Нет на свете губительней яда,

Чем слова увидавших во сне

Обречённую вечной весне

Золотую, как факел, Элладу!

Альба о золотом руне

Я найду для граждан хмурых

Руна умерших баранов

И велю содрать три шкуры

С отупевших барабанов:

В небо дымного хруста́ля

Золотые прыщут стрелы —

Облака в туманных далях —

Зоревы́е каравеллы.

Стали руки из фарфора,

Стал булыжник перламутром.

– Эй! Вставайте! – Из-за моря,

Возвратясь, настало утро.

Прощание Гектора

Ты для меня дорога́,

Но не могу не уйти —

Дальние плачут рога,

Манят ночные пути.

Ярче тоскующих губ

Рано восток заалел,

Вьются на радость врагу

Крылья моих каравелл.

– Плачь, если можешь, о, плачь!

Слёзы осушит заря…

– Рано грозишься, палач! —

Море когтят якоря.

Выпали кровью дожди…

– Нет, не гляди за окно,

В долгие ночи не жди —

Нам победить не дано.

Воет томительный рог.

К бою готовы друзья.

Нету окольных дорог —

Жить побеждённым нельзя!

Свет долгожданного дня

Вижу! Восторг не избыть.

– Женщина, прочь от меня! —

Раб не умеет любить.

В память былого дарю

Стадо, служанок и дом…

– Прочь от меня, говорю, —

Мы никогда не придём!

Изгнание Елены

Горе мне – суровым роком

Я наказан беспримерно! —

Больше нет со мной Патрокла,

В дружбе равного бессмертным.

О, судьба настигла злая:

Все друзья – его лишь тени.

– Ты ль, рабыня Менелая,

Мне товарища заменишь?

– Нет! Пускай Атрид надменный

Назовёт тебя супругой, —

Что глаза твои, Елена,

Если нет со мною друга!

– Перед кем красой твоею

И любовью мне гордиться?

Нет его! Ступай к ахеям,

Скройся с глаз моих, девица!

Золотое руно

Я – варвар, рождённый в тоскующем завтра

Под небом, похожим на дамский зонт,

Но помню былое: плывут аргонавты,

Под килем рыдает взволнованный Понт;

И мир, околдованный песней Орфея,

Прозрачен до самого дна,

И дремлет, как сказочно-добрая фея,

Влюблённая в песнь колдуна;

И в час неизвестный на берег покатый

Любви приходили помочь

Прекрасная, злая, больная Геката

И чудная царская дочь.

……….

Усталое море спокойно и сонно,

Храпит на седых валунах.

– Так спи же: не будет второго Ясона,

Как нет Золотого руна!

Май 1954

* * *

Тугой изгиб фраортских луков

В прекрасной линии твоей —

Аркады римских акведуков…

И тихий свет из-под бровей.

А лёгких струн

И тяжких бронь звон,

И локон дыма на войне —

Как прядь волос коринфской бронзы,

На память срезанная мне.

Идущие

В блестящий сферический воздух —

Тяжёлый стеклянный объём —

Осенние белые звёзды

Восходят – был пуст окоём.

– Не будьте ко мне безответны,

Подайте тоску превозмочь,

Сырые, холодные ветры,

Туманом одетая ночь!

Где стяг вечерового клёна,

Как бронзовый парус, раздут, —

Не встать никогда легионам,

Но люди – идут и идут…

Призыв

Давно поникшие знамёна

Опять шумят на площадях:

Зовут солдат центурионы

И громко спорят о вождях.

Бранясь на улицах вечерних,

Трубя неистовый поход,

Толпу неверующей черни

Зовет весёлый Дон-Кихот.

Его сирвента так крылата,

Так грозен всадника карьер,

Как кондотьер Гатамелата

И Коллеони-кондотьер.

Как будто в мир из книжной стари

Пришёл достойный супостат,

И я с восторгом жду, триарий,

Когда в бою падёт гастат.

Ника

Мой конь, узорной бронью скован, —

Давно томится у ворот

И ждёт, когда, рождённый словом,

Мой мир по слову оживёт.

В ту ночь – она черней вороны —

Луна издаст тоскливый стон,

Как медный щит центуриона,

Когда в него ударит слон.

И лунный свет зелёной льдиной

Разбив о бронзу и чугун,

На Каталаунской равнине

Воскреснет к бою старый гунн.

Январь 1954

Anachronismos

Наступит ночь черней вороны,

Луна издаст тоскливый стон,

Как медный щит центуриона,

Когда в него ударит слон, —

Что значит: снова ожил Дарий, —

Достойный мести супостат, —

И я с восторгом жду, триарий, —

Когда в бою падёт гастат.

Триумф

Тяжкой поступью входят трибуны

Легионов, закованных в медь, —

На щиты, как осенние луны,

Издалёка приходят глядеть.

Впереди – ветераны: легаты,

Консуляры заморских полков.

Еле зыблются тёмные латы

Над сверкающим вихрем подков.

И смятённо следят иностранцы,

Как среди равнодушных солдат

Молча шёл Сципион Африканский,

Окружённый друзьями, в Сенат.

Слоны идут

В секущих ливнях —

Предсмертный холод;

Тучи – слоны! Стога! —

На чёрных бивнях —

Фанфарный хобот,

Как медный пест – нога.

– Что́ трусость и отвага,

И возгласы «пора!»? —

Идут слоны – от шага

Трясутся города,

В ознобе бьются волны,

Как горе, солоны,

Терпенья чаши – полны,

Идут СЛОНЫ!

* * *

Глаза её – звёзды, ночные цветы

Она затмевает собою:

Я пьян на заре от её красоты,

Забыв опьянение боем.

Склоняюсь пред нею, но вечно готов

Отвергнуть без грусти и страха,

Умея любить, как не любит никто,

Как Гектор любил Андромаху.

Она для меня – небеса и земля,

В глазах её – звёздные вьюги, —

Лишь звонкие стрелы да руль корабля

Желаннее милой подруги.

Её не смогу предпочесть я вину

И только за верного друга

Отдам колесницу, коней и войну,

Трирему, вино и супругу.

* * *

– Если день поражён, —

Если ночь сражена, —

Нам ли прать на рожон!

Мы – против рожна!

У стеклянной козы-дождезвона

Тучный бок, и в копытцах вода,

Только козы не знали резона! —

Только коз сторожила беда.

Ки́сел рубин рябины

В квашне переносицы битой:

«Сукин ты кот, Катилина! —

В шею его, квириты!»

– Ставлю рожон

Против рожна:

– День поражён!

Ночь – сражена!

Сирвента

Стань, о солнце, рубиновой геммой,

Поскорее покинь небеса!

Мы для битвы нарядим триремы

В золотые, как ночь, паруса.

Пусть погибнет, кто с вызовом послан, —

Эта кровь – да падёт на убийц!

– Эйя! – гнутся послушные вёсла,

Как тела молодых танцовщиц.

Как трепещут упругие луки!

Стрелы, чуткие, рвутся в зенит, —

Так дрожат у избранницы руки,

Рвётся голос – от счастья – звенит!

– Эйя! – Дружно усилия множьте!

Эту ночь не приблизить нельзя,

Глядя смерти в глаза, не тревожьтесь:

Отомстят или лягут друзья!

Гаснет запад рубиновой геммой,

В море крови легли небеса!

– О, не зря разодеты триремы

В золотые, как смерть, паруса!

Песня легионеров

Тихо мурлычет

Луны самовар,

Ночь дымоходами стонет:

– Вар, возврати мне их!

– Вар, а Вар?

– Вар, отдай легионы!

– Нас приласкают вороны,

Выпьют глаза из голов! —

Молча поют легионы

Тихие песни без слов.

Коршуны мчат опахала,

И, соглашаясь прилечь,

Падают верные галлы, —

Молкнет латинская речь.

Грузные спят консуляры:

– Здесь триумфатора нет!

– Вар!

Не откликнуться Вару —

Кончился список побед.

Тихо мурлычет

Луны самовар,

Ночь дымоходами стонет:

– Вар, возврати мне их!

– Вар, а Вар?

– Вар, отдай легионы!

Катилина

1

Я полон злорадного чувства,

Читая под пылью, как мел,

Тиснёное медью «Саллюстий» —

Металл угрожающих стрел.

2

– О, литеры древних чеканов,

Чьих линий чуждается ржа! —

Размеренный шаг ветеранов

И яростный гром мятежа…

3

Я пьян, как солдат на постое,

Травой, именуемой «трын»,

И проклят швейцаром – пустое! —

Швейцары не знают латынь.

4

Закатом окованный алым, —

Как в медь, – возвращаюсь домой,

Музейное масло каналов

Чертя золотой головой.

5

А в сквере – дорожка из глины.

И кошки, прохожим под стать, —

Приветствуя бунт Катилины,

Я сам собирался восстать,

6

Когда на пустой Канонерке

Был кем-то окликнут: «Роальд!»

– Привет вам, прохожий берзеркер!

– Привет вам, Неистовый Скальд!

7

Сырую перчатку, как вымя,

Он выдоил в уличный стык.

Мы, видно, знакомы, но имя

Не всуе промолвит язык.

8

Туман наворачивал лисы

На лунный жирок фонарей…

– Вы всё ещё пишете висы

С уверенной силой зверей?

9

– Пишу (заскрипев, как телега,

Я плюнул на потный асфальт).

А он мне: «Подальше от снега,

Подальше, Неистовый Скальд!

10

Здесь, в но́чи из вара и крема,

Мучителен свет фонаря.

На верфях готовы триремы —

Летим в Золотые моря!

11

Пускай их (зловещие гномы!)

Свой новый творят Вавилон…»

(Как странно и страшно знакомы

Обломки старинных колонн!)

12

Затихли никчёмные речи.

(Кто знает источник причин!)

Мы бросили взоры навстречу

Огням неподвижных пучин.

13

Закат перестал кровоточить

На тёмный гранит и чугун.

В протяжном молчании ночи

Незыблемость лунных лагун.

14

А звёзды, что остро и больно

Горят над горбами мостов, —

Удят до утра колокольни

На удочки медных крестов.

15

Я предан изысканной пытке —

Бессмысленный чувствовать страх,

Подобно тоскующей скрипке

В чужих неумелых руках.

16

А где-то труба заиграла:

Стоит на ветру легион —

Друзья опускают забрала

В развёрнутой славе знамён.

17

Теряя последние силы,

Навстречу туманного дня…

– Восстаньте, деревья,

На вилы

Блестящее небо подняв!

18

На тихой, пустой Канонерке

Останусь, хромой зубоскал:

– Прощайте, прохожий берзеркер!

– Прощайте, Неистовый Скальд!

22 ноября 1958

Стихи о себе

Детское

Я помню день: опавшей розой

Увял закат, погас…

И ночью ждали бомбовозов —

Война была у нас.

Но было весело мальчишкам

С уроков убегать

Во двор – знакомые по книжкам

Осколки собирать.

Один, тяжёлый и ребристый,

В руках спокойно спал,

Как будто рыба, серебристый,

Гранёный, как кристалл.

Седой кусочек тёплой стали

Не мог нам рассказать

О той стране, где ночь не спали,

Чтоб нам его прислать.

Другой забился нам на радость,

А третий долго пел.

И вдруг стоявший с нами рядом

Смертельно побледнел.

Алея, вспыхнули разрезы,

И вмиг – конец любви

К блестящим рыбкам из железа,

Резвящимся в крови.

А в небе, розовом от жара,

Склоняя хищный нос,

Из гривы бешеных пожаров

Взметнулся бомбовоз.

Тогда впервые мы узнали,

Какая им цена —

Рябым кусочкам тёплой стали

И сумме букв: В, О, Й, Н, А.

* * *

Я видел сон!

Я сном забылся,

Но жи́лой в горле петуха —

В сетях дождя рассвет забился,

Сдирая тучные меха.

О, голубая туша неба

И окровавленная сталь!

Не утра зов – но жажда хлеба

Сухим огнём взорвала даль.

* * *

Я болен и стихи мои больны,

Меня – нельзя, а их любить нетрудно,

Они прозрачней утренней луны,

Пустынней улицы безлюдной.

Ты в них, на удочке беды,

Найдёшь отравленную рыбку,

А всякий жаждущий воды —

Сухую молнию улыбки.

Ноктюрн

Дремучий ветер охватил

Наш край, где площади, как ступы, —

И, молча, трупы золотил —

Луны тускнеющие трупы.

И шелест крыл от птичьих стай, —

И на знакомые ограды,

Кружась, летит вороний грай,

Как чёрный призрак снегопада.

А как ревут колокола! —

Их рвёт предсмертной медной рвотой,

Как будто дохнут на колах

У острых звонниц – бегемоты.

Сквозь эту боль и этот стон

Зову друзей – их рук коснуться б! —

Ведь это только страшный сон,

Ведь я могу ещё проснуться.

Луна за окном

Лик луны за окном —

Печали

И навязчивых дум двойник,

Полукруг серебрёной стали —

До столетий продлённый миг.

Голубые набросив тени

На булыжники,

Дремлет дом,

А на звонких ветвях растений —

Лик луны за моим окном.

* * *

Мне никто на песню не ответит —

Спят друзья тяжёлым, жутким сном,

А над миром веет звёздный ветер,

И деревья стонут под окном.

Да и сам едва смотрю сквозь дрёму —

Одолела дьявольская ночь…

Одичал, не выманить из дома,

И перо держать совсем невмочь.

* * *

У огня с непогодами шашни

Завелись в дымоходном тепле,

Догорели и рухнули башни, —

Я картошку испёк на золе.

И опять одеваю поленья

В золотые лохмотья огня,

Разомлев от обжорства и лени,

Опечаленный близостью дня.

Баллада

Облепив стеклянную веранду,

Вечерами смотрят со стены

Скорпионы жёлтого Коканда

С изразцами синей Ферганы.

Я собрал их, странствуя с отрядом

Из людей, верблюдов и ослов:

– Вот они, пропитанные ядом

Непонятных азиатских слов.

Помню: зной. Мираж вдали дымится.

– Неужели в мире есть вода?

Мерный шаг верблюдов экспедиции

Заведён, как будто – на года.

Не струной – уже верёвкой – нервы,

Жаркий луч копьём летит в висок.

Пахнут жестью тёплые консервы.

Тёплой шерстью – солнце и песок.

Всё желто – пустыня и верблюды,

И ослы, уставшие реветь…

Месяц жёлтые от солнца люди

Жёлтую разыскивали медь.

И нашли. А позже, выйдя к морю,

Жгли костры на белом берегу,

На холмах окаменевшей соли

Отдыхая, будто на снегу.

11 января 1954

«Окнобоязнь»

Больного всё тревожит,

А болен я давно —

Громадной белой ложью

Мне кажется окно.

Пускай меня задразнят —

В глазах от окон – резь —

Зовут «окнобоязнью»

Новейшую болезнь.

31 марта 1953

* * *

Не будьте ко мне безответны,

Подайте тоску превозмочь,

Сырые холодные ветры,

В туманы одетая ночь!

Где молча сады умирают

В плену золочёных оград,

И серые звёзды, упав, догорают

На листьях сверкающих лат,

Где меркнет осеннего клёна

Коптящая небо свеча, —

Не встать никогда легионам —

О прошлом тоска горяча!

Но в час вечеровой молитвы

Доспехи на впалой груди

Я снова готовлю для битвы,

Как будто не всё – позади!

* * *

Мои слова – притворны, слёзы —

Притворство, если не спьяна,

Но это знают только звёзды,

Читая буквы из окна.

Они скромны и молчаливы,

Пускай следят из-за плеча

Надежд приливы и отливы —

Душа поэта горяча!

Не счесть при сказочной отваге

Её желаний и страстей —

Мне хватит (о, лишь на бумаге!)

Весь мир зазвать в свою постель.

Старый гвоздь над окном

Торчит и молчит!

Торчит и молчит —

И вежлив в изящном поклоне,

Он туп и нелеп,

Он несколько лет

Над синим квадратом оконным.

Я зол.

За назойливый вид горбуна

Давно затаил я злость! —

Не видеть ему голубого окна!

Но он закадычен и прост,

Он только глубже свернётся в поклон, —

Как хобот сворачивал слон, —

Вонзившись в засохшие кирпичи,

Он, шляпку откинув, молчит!

Торчит и молчит,

Торчит и молчит! – и я привыкаю к нему.

Я вижу его каждый день у окна,

И нас обдувают ветра́,

Краснеют, сереют утра́ И шепчут: пора́! – (а вчера́ К надёжной спине горбуна

Я привязал верёвку).

* * *

1

От крыла зари

Улетела тень,

На пути гася фонари.

– Здравствуй, ясный день!

Что приносишь мне?

С чем пришёл сюда?

Говори!

2

– Здравствуй, ясный день!

И исполни сны!

Наступил голубой апрель —

Яркий, ветреный

Первый день весны,

Бубенцами встряхни капель!

3

– Здравствуй, день! Приди океанами

Отражаться в моём окне,

Дай мне спутника долгожданного,

С сердцем огненным, как во мне!

4

От крыла зари

Улетела тень,

На пути гася фонари.

– Здравствуй, ясный день!

Что приносишь мне?

С чем пришёл сюда?

Говори!

* * *

Я зритель ночных беззаконий,

А край, о котором рассказ,

В узорных корзинах балконов

Скрывает созвездия глаз.

Я житель стеклянного края,

Где люди послушны мечте

И верят, что кровь – голубая,

И аист приносит детей.

Там слёзы хрустальных оркестров

Сетям подарил океан,

А руки у каждой невесты —

Как ветер полуденных стран.

Я рыцарь счастливого края

Из города Белой реки,

Где жители горя не знают,

Где жители все – рыбаки,

Где в час наступления ночи

Справляется праздник росы,

И лунные девичьи очи

Полны неизвестной красы,

И с неба слетают кометы,

Влюблённые в край рыбаков, —

В одеждах из звёздного света

И тени ночных облаков, —

За песни дневного улова

О птицах, летящих на юг, —

Учить неизвестному слову

Прекрасных, как птицы, подруг,

А юношу – быть молчаливым,

И, гордость смиряя в крови,

Склониться немым и счастливым

На слово великой любви.

Я житель чудесного края,

А край, о котором рассказ,

Забот и печали не знает,

Не знает тоски и гримас.

* * *

Когда я буду умирать,

Отмучен и испет, —

К окошку станет прилетать

Серебряный Корвет.

Он бе́ло-бе́режным крылом

Закроет яркий свет,

Когда я буду умирать,

Отмучен и испет.

Потом придёт седая блядь —

Жизнь

(с гаденьким смешком) —

Прощаться.

– Эй, Корвет! Стрелять!

Я с нею незнаком!..

Могучим басом рухнет залп,

И старый капитан

Меня поднимет на шторм-трап,

Влетая в океан.

19 апреля 1953

* * *

Ночью глухой и метельной

Спрячусь за старый фонарь:

– Пусть сторожат меня тени —

Сонная, злая безда́рь.

В дом, навсегда опустевший,

Я всё равно не вернусь,

Буду далёкий, нездешний —

Быстро забудется грусть.

Только взгляну сквозь ресницы

В тусклые блёстки окна:

– Спишь… и, наверное, снится

Радостный сон про меня.

Но, мимо глаз пролетевший,

Зря тебе, милая, снюсь —

В дом, навсегда опустевший,

Я всё равно не вернусь.

Сказки для себя

1

Я хочу придти под вечер

К приоткрытому окошку.

И послушать говор сосен,

Шелест веток в вышине;

Мне тревожный тёплый вечер

Донесёт знакомый голос,

И удар упавшей шишки,

И полёт ночных мышей.

Я смотрел бы, как синеют

Облака, деревья, стёкла,

Как в бездонные озёра

Превращаются глаза…

И сказал бы, что люблю я

Больше всех её,

И слушать,

Как звенит над спящим пру́дом

Золотая стрекоза.

2

Мостика профиль горбатый,

Милая, тих, как всегда —

В красную дырку заката

Ветер вдевал провода.

Бедный, неласканный, старый,

Скоро устав на земле,

Звонким трамвайным кошмаром

Кто-то качался в петле.

Словом, чуть-чуть синеватый,

Вечер, обычный до слёз,

Тихий, как серая вата,

Скучный, как запахи роз.

3

Я нечаянно здесь, я смотрел

В отраженья серебряных крыш;

От весны я совсем заболел,

Как от света – летучая мышь.

Я пришёл, мне хотелось сказать:

– Извини, это было давно, —

И на ветер рукой показать,

И раскрыть голубое окно.

Извини, это было давно…

4

Разве стыдно смотреть по ночам

На тревожное море луны? —

В нём встают удивлённым очам

Так подолгу желанные сны.

Всё вчерашнее брось, всё забудь.

Заколдован в зелёный туман,

Посмотри, как волнуется грудь,

Как пьянит золочёный обман!

Пусть тебе не дожить до утра,

Ты решил навсегда, Скорпион, —

Это значит: ты умер вчера,

Это значит: да здравствует сон.

Разве стыдно смотреть на луну?

5

Аллочке Быстровой

Когда мысли, сливаясь, поблекли,

Как облака на восходе —

Я понял – и мне стало страшно,

Что очень тебя люблю.

Если бы ты не любила, —

Мне было бы легче немного,

Но ты так доверчиво ждала

И знала, что я люблю.

Мою любовь полюбили,

Мою любовь разгадали —

Скукой запачкали слово…

Это и есть трагедия —

Понял, наверное,

Только,

Когда мысли, сливаясь, поблекли.

Март 1953

* * *

Стихло закатное небо,

Я на закате стих.

Небыль – настоящая небыль, —

Вечер, как белый стих.

Кошки глаза метали

В звёздную пуантель, —

Звонко зрачки слетали,

Бито звеня в панель.

* * *

Я к себе не пущу почтальона,

Не открою тяжёлую дверь, —

Только листья осеннего клёна

Я без скуки читаю теперь.

Нет глупее почтовых рассыльных,

Стерегущих меня под окном, —

С пересыпанным бархатной пылью,

От недель пожелтевшим письмом.

– Не ходите ко мне, почтальоны,

Не тревожьте звонками дома́, —

Эти буквы в конверте зелёном

Никогда не сходили с ума.

Я сниму опустевшую дачу

И уеду на Финский залив, —

Эта девушка только заплачет,

Но совсем не умрёт от любви.

– Не ходите ко мне, почтальоны,

Не стучите в тяжёлую дверь, —

Только листья осеннего клёна

Я без скуки читаю теперь.

Другу

Когда в бою покинут силы

(Ведь, может быть, случится так!),

Ты в знак того, что сердцу мило —

Умри не так, как хочет враг.

Но в память тех, кто пали прежде,

Чьим взорам больше не цвести, —

Погибни так, чтоб жить надежде —

За эту гибель отомстить.

* * *

Читая старые стихи,

Я не скорблю о днях счастливых,

Что, так прозрачны и легки,

Сверкают в рифмах торопливых.

На потемневшие листы

Я только раз взглянул с печалью,

Когда напомнили они

О друге искреннем и дальнем.

* * *

Легки тревожащим безвестьем,

Как на рассвете – синий дым,

Тобой навеянные песни —

Арго, невнятное другим.

Пускай назад закрыты двери,

Но никогда не прокляну

Тот час, когда, тебе поверив,

Я бросил синюю страну.

И нет мне радости певучей, —

Тоску по дальним берегам

Сковать в звенящие созвучья

И бросить их к твоим ногам.

Когда же ты, пресытясь сказкой,

Уйдёшь к другому, наконец,

Я на колпак пришью дурацкий

Стеклянно-звонкий бубенец.

И в час, когда, наскучив балом,

Придёшь грустить на спящий пруд,

Тебя смешить закатом алым

Я стану, твой любимый шут.

Не огорчит унылым видом,

Забыв про собственную боль, —

Паяц, не знающий обиды, —

Былой страны – былой король.

26 марта 1954

* * *

Мне с площади, как бочка, гулкой,

Где в лужах – все цвета́ востока,

Видны, над щелью переулка,

До блеска вымытые окна,

Куда, бледнеющий от му́ки,

Иду просить любви и битвы,

Несмело простирая руки,

Как пращур мой в часы молитвы, —

У самой робкой и тревожной,

В глазах таящей сны и иглы,

Спросить легко и осторожно:

– Меня не сможешь полюбить ли?

* * *

Не жалей мне звенящего света, —

До призывов к недальней войне

Я изысканным буду поэтом

В предрассветной твоей стороне.

Я тяжёлые звонкие яды

Соберу для усталых ресниц,

Чтоб не видеть тоскующим взглядом

На закат улетающих птиц;

Не видать, как небесные раны

Истекают лимонной луной,

И не слышать, как плачут орга́ны

До утра над тобой, надо мной…

Чуть остынут вечерние дали,

Окаймлённые в траур дорог,

Как, нежней твоих рук под вуалью,

Серебристый послышится рог.

И в твоём утопающий свете,

Позабывший ночные пути,

Не смогу я ему не ответить,

Не смогу на призыв не придти.

Ты цветы наклони надо мною,

Орошённые мёртвым ключом,

Потому что, стремящийся к бою,

Я заранее пасть обречён.

* * *

Дороги лежат под ногами,

Они никуда не ведут.

А небо полно облаками,

И склон его сказочно-крут.

Там бродят тяжёлые солнца,

Срываясь в щемящий закат, —

И косо, как будто японцы,

Стеклянные ливни стоят.

Там ищут (что ж! сердце не камень!) —

И там ничего не найдут:

Дороги лежат под ногами.

Они никуда не ведут.

* * *

– В голубую зарю

С жёлтым месяцем

Как мне стать фонарём? —

Как повеситься?

Жаль, ни мне, ни тебе —

Нам не дадены

На чугунном столбе

перекладины!

– Не для нас (в стеклянной

скворешенке) —

Звёзды пряные,

Как подснежники;

Подбирают лучики ломкие

Золотые ключики,

тонкие!

– Но ни мне, ни тебе,

Ах, не дадены!

На чугунном столбе —

перекладины…

– В голубую зарю

С жёлтым месяцем

Как нам стать фонарями, —

повеситься?

24 апреля 1955

* * *

Рождённый осенней клоакой,

Мерзавцем, не знающим чести,

Я сдохну бродячей собакой

Под окнами бывшей невесты.

Весь день, невзирая на лето,

Она не откроет окошка,

Наверное, думая – это

Воняет убитая кошка.

Тогда-то душа, что скорбела

Позором своим втихомолку,

Вселится в точёное тело

Стремительно-лёгкого волка.

Где мхи, голубые, как утро,

Из тёмной земли вырастают,

Роса обольёт перламутром

Мою быстроногую стаю.

А городом тёмных бесчестий

Промчатся трусливые толки,

Хотя и гнушаются мести

Могучие гордые волки.

* * *

Воспрянул в безмерной гордыне, —

Цветут надо мной паруса,

А Бог над бунтующим сыном

Хохочет на все небеса.

Кричат переводчики в рупор —

Твоя, мол, отвага смешна:

– Чего тебе надобно, глупый?

И я отвечаю:

– Рожна!

* * *

Мне сказочной грёзы не надо,

Я верю: сегодня не зря

Цветами весеннего сада

Цветёт надо мною заря.

Любое забудется горе:

Я выйду в апрельском тепле

В написанный радостью город —

Альфреско на свежей земле,

Где ветер из трёх океанов

В сияющий Финский залив

Выносит на крыльях туманов

Из тёплых морей корабли,

И взглядом, как в юности, острым,

В разбеге певучих колонн,

Следит, поднимая у ростры

Трезубец, седой Посейдон.

Турнир

На ветру взорвались стяги —

Это значит: близок бой.

Что ж, пора! – кипит отвага,

Клики реют над толпой.

Уж давно полны трибуны,

В медный рог трубит герольд.

– Слава любящим и юным,

Слава всем, кто жизнью горд!

Словно солнце, щит мой ясен,

Крепок ясень у копья.

Всем, кто зол, труслив и грязен

Вызов свой бросаю я.

* * *

Я скоро забуду о свете —

Задушит неспешная плесень…

А в мире – сверкающий ветер

С немыслимо-утренней песней…

– Хоть час, хоть минуту свободы! —

Я в самые лучшие рифмы

Украсил бы мост, где у входа

Сидят золочёные грифы.

– Пустите! – Прелестные саги

Так звучны предсмертной порою…

Не пустят! – И мысль о бумаге

Несносна – больным геморроем!

– Палач мой, больной и угрюмый, —

Ленивая старая бочка,

Пускай принесёт нам по рюмке

Твоя хромоногая дочка.

Смеётся – привыкла к поэтам…

– Как многим, хромая плутовка,

Ты грезилась ангелом света,

Пока заряжали винтовки!

А та… интересно, ходила

С изысканно-модной гримасой

Читать над пустою могилой

Финальный эдикт Фортинбраса?

Гимн диких

– Дикари! Нас кормят мысли, —

Открывайте банки,

Если в них ещё не скисли

Мысли-бумеранги!

– На охоту! На охоту!

Смерть – микроцефалам!

Смерть – болванам-идиотам!

Нас и так немало!

– Только диких кормят мысли —

Проверяйте банки!

У кого мозги не скисли —

К бою бумеранги!

Лапута

О, засмейтесь, смехачи!

Велимир Хлебников

В бесшумном мраке библио́тек

Темнеют вещие листы, —

Они запретны, как наркотик,

Как ядовитые цветы.

В них – жизнь. Но жизнь совсем другая:

И кисть смела, и ярок тон,

Там в были – сказка огневая,

А в сказке – жизнь, и в жизни – сон.

Но это там. Оттуда эхо

Не донесёт весёлый гам, —

Земля, отвыкшая от смеха,

По небу едет по долам.

* * *

1

Мои друзья – герои мифов,

Бродяги, пьяницы и воры.

Моих молитв иерогли́фы

Пестрят похабщиной заборы.

2

– В костре закатных облачений

Да сгинет свет и суета!

– Аминь!

(На улицах вечерних

Прохожих душит темнота).

3

От лунного света,

Фонарного света —

Тени:

волюты,

спирали,

тенета.

4

Качнутся лампы,

Дрогнут тени —

И ночь обрушится в лицо —

С колючей готикой видений —

Картечью битых леденцов.

Молюсь, луной исполосован,

Из тени тигра – мой стихарь.

Как будто к бою разрисован,

Пою о смерти я – дикарь.

Продавец масок

Моя длиннополая шляпа

Сегодня у всех на виду;

Я вечером синим заляпан

В промокшем весеннем саду.

Я всех узнаю без ошибки,

Горланю у всех на пути:

«Несите печаль и улыбки

В цветную пургу конфетти!»

– Хлопушки и маски-гримаски,

Билеты на бал-маскарад! —

Из будки дурацкой окраски

Я вечно выкрикивать рад.

29 февраля 1954

* * *

Мне на спину бросается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей.

(О. Мандельштам)

Я пуст – мертвы мои дороги;

Нас кроет звёздная пурга —

Один, среди четвероногих,

Не мог стоять на двух ногах.

Хоть долг вражды – что помнит всякий —

Я не платил, как всякий долг,

Но те, кого я звал: «собаки!»,

Не смели мне ответить: «волк!»

* * *

Нет! Пощады от жизни не ждать. Но всегда

Беззаботно смеяться над ней —

«Мне на горло бросается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей!»

О, не волк я, хотя дрессированным псом

Не могу под ногами юлить,

Терпеливо вилять языком и хвостом,

А подчас и о ласке молить.

* * *

Зорю бьют… Из рук моих

Ветхий Данте выпадает,

На устах начатый стих

Недочитанный затих —

Дух далече улетает…

А. С. Пушкин

1

Нельзя векам обратно течь,

Как мне – нельзя слагать терцины,

Из рук поэта выпал меч —

То гвельфы били гибеллинов.

Мне римских цифр прозрачный ряд —

Лишь накрест сложенные спички:

Они лишь слабо повторят

Всю бесконечность Беатриче.

2

Лежит Венеция в цветах,

На верфи – дантовская барка.

Студенту – пыль и духота

Библиотек святого Марка,

Мост Поцелуев, Вздохов мост —

Пускай изгнаннику всё ново —

Лететь душа, – хоть на погост, —

Уж во Флоренцию готова.

3

В любви удачлив капуцин,

Поэт – страданием отличен:

– Тебе, о Боже, грешный сын

Вручает счастье Беатриче.

3 августа 1953

Поединок

Он придёт, мой противник неведомый, —

(Взвоет яростный рог в тишине), —

И швырнёт, упоённый победами,

Он перчатку кровавую – мне.

Тьма вздохнёт пламенеющей бездною,

Сердце дрогнет в щемящей тоске,

Но приму я перчатку железную

И надену свой чёрный доспех.

На каком-то откосе мы встретимся

В жёлтом сумраке знойных ночей.

Разгорится под траурным месяцем

Обнажённое пламя мечей,

Разобьются щиты с тяжким грохотом,

Разлетятся осколки копья,

И безрадостным каменным хохотом

Обозначится гибель моя.

Руническая баллада

Есть тайный храм, где каждый – званый, —

Кругом – медвежий край – леса,

А в храме том поют «Осанну»

И плачут чьи-то голоса.

Весь мир на тысяче наречий

Тот храм по-разному зовёт,

Но ясен взор и прямы плечи

У всех, кто крест Его берёт;

Чей Бог – един, и Он есть Слово, —

Гонимый более других,

Он жить не станет в храмах новых,

Ему смешон убогий стих

Корявых песен новых хамов, —

Их мысли грязны, как скопцы…

Но есть рунические храмы,

Есть Бог, и есть Его жрецы.

Он – есть. Огни его не ярки, —

Не всем видны, но есть ещё, —

И циклопические арки

Повиты хмелем и плющом.

* * *

Долгий путь остался позади —

Я опять один на целом свете.

– Не буди меня, о, не буди,

Голубой весенний ветер!

Глубоко запрятан в сердце стон,

На глазах давно просохли слёзы, —

Я хотел бы спать и видеть сон,

Безмятежный, ласковый и звёздный.

Пусть совсем один на целом свете,

Все мечты оставив позади,

Буду спать, а ты, весенний ветер,

Не буди меня, о, не буди!

Поэмы

Спартак

Посвящаю всем, потерявшим свободу и мечтавшим о ней

(Песнь первая)

Взглянув на пыльные страницы,

Мы новой гордостью горим.

Луна. Летят над Тибром птицы,

И канул в ночь распутный Рим.

В лимонной роще ночью лунной

Над серым шорохом воды, —

Как будто маленькие луны, —

Желтеют спелые плоды:

К волнам ласкаются игриво

И к людям – только не для игр.

Сюда собрались молчаливо

Они, —

У ног разлёгся Тибр.

Свиваясь в кольца, до рассвета

Звенит, боясь проспать беду…

Но чьи шаги доносит ветер?

Чей голос слышится в саду?

– Спартак, твой плащ забрызган ночью,

В твоих глазах – следы луны.

Садись. Скажи нам, что ты хочешь

И чем мечты твои полны.

Сильней сердца забились в грудях,

Сгустился ярче лунный свет,

И, затаив дыханье, люди

Тревожный слушали ответ:

– Кому не хочется свободы?

Забыл ли кто-нибудь из вас,

Что, – дети вольного народа, —

Вы Риму брошены во власть?

Кто вдаль душою не стремится,

Кому не тягостен позор,

Когда под солнцем серебрится

Снегами тень Фракийских гор?

И кто не думает упрямо,

Одною болью одержим:

Погибло всё, разбиты храмы,

Любимый край окутан в дым…

– Довольно!

Всё мы знаем сами,

Забыл лишь ты (о, чёрный сон!):

Владеют даже небесами

Те, те, чьё имя – легион!

– Забыл ли я! Земля стенает

От шага бронзовых когорт,

Весь мир дрожит и проклинает,

Ногами воинов истёрт.

И Рим, раздувшийся без меры,

Не видит собственной межи,

Идут его легионеры,

Неся на копьях рубежи.

Я помню всё, и день предвижу:

Мы встанем грозно, щит к щиту, —

Тогда, быть может, я увижу

Свою воскресшую мечту…

– Свидетель будь, Юпитер Статор!

Я в вечной верности клянусь, —

И шепчет каждый гладиатор,

Снимая меч, своё «клянусь!»

Песнь вторая

1

Только вечер умрёт бледно-розовый,

Золотая увянет заря.

– Кто приходит огнистыми росами,

Упоительной страстью горя?

Облака серебристыми ордами

Уплывают, и арфа слаба

Нам поведать, как римлянка гордая

Полюбила сегодня раба.

Кто душе её робкой и девичьей

Неожиданно счастье принёс? —

Он, прекраснее всех королевичей

И светлее сияния звёзд.

До рассвета лишь им и любуется,

Косы золотом падают с плеч:

– Что сегодня возлюбленный хмурится,

Что сжимает в волнении меч?

То ли сердце тоскою изранено,

То ль видения мучат – невмочь?

Или разум, луной одурманенный,

Истомила весенняя ночь?

– Я склонюсь, как цветок, осторожная,

Ты со мною не станешь страдать…

Или, может быть, мысли тревожные

Поцелуям моим не прогнать?

Или в сердце другая, коварная, —

Как кукушка в чужое гнездо, —

Залетела и тёмными чарами

Вышивает свой чёрный узор?

2

– О, ты смутилась не напрасно,

Хоть славен верностью Спартак —

Твоя соперница опасна,

И грусть героя неспроста:

«Она» прекрасней всех на свете,

Стройна, как гибкая лоза,

А вздох её – весенний ветер,

И солнце – ясные глаза.

Порабощённые народы

Как дня, её прихода ждут,

И в честь неё слагая оды,

Её СВОБОДОЮ зовут.

И ждут на ветренном рассвете

На смерть восставшие друзья —

Их дальний зов приносит ветер,

Ему противиться нельзя.

– Послушай, трубы за рекою,

Поют, вещая близкий бой,

Ты меч подай своей рукою,

Своею нежною рукой.

Спартак, силён твоим приветом,

Не склонит голову в борьбе,

Чтоб снова розовым рассветом

Придти когда-нибудь к тебе.

3

Только горы в туман бледно-розовый

Утопила, вставая, заря —

Ты идёшь по утренним росам,

Словно факел чудесный, горя.

– Будто небо рассветное, чистое,

Твой, Валерия, взгляд вдалеке,

Загораются звёзды лучистые

На твоей обнажённой руке.

………..

Косы волнами падают с плеч,

Ты проходишь огнистыми росами,

Исполинский несущая меч.

И стоишь на дороге синеющей,

Затаила глухую печаль:

Спартака, словно день пламенеющий,

Провожая в лазурную даль.

Песнь третья

Ночным молчанием объятый,

Спартак – в плену чужой земли, —

Уже предатели-пираты

Уводят в море корабли.

Уже разгромленный рабами,

Позор изведавший не раз, —

Его предательскими рвами

Опутал хитрый консул Красс.

– Зачем напрасной крови трата?

Исход сраженья предрешён. —

Инкогнито в его палатку

Надменный римлянин пришёл.

– Спартак, Спартак! В сиянье лунном

Ты слышишь вражескую речь?

(Как хочет консул хитроумный

Тебя в предательство вовлечь!)

О, искусителя умелей,

Не знали, верно, до сих пор!

Он шепчет: «Утро заалело,

Истосковался милый взор.

Смотри, уже бледнеют звёзды,

Забудь про всё, покинь друзей:

Спеши взглянуть (ещё не поздно)

В глаза Валерии своей.

Пускай удача и покинет,

Изменит слово иногда, —

Одна Валерия отныне

Верна и преданна всегда.

В её крови разлитый пламень

Зовёт – любить её одну,

– Люби её – ведь мы не камень,

И Рим простит твою вину».

Но встал Спартак, смиряя ярость,

Алей, чем брызжущий рассвет,

И гордо бросил ретиарий

Как сталь отточенное: «Нет!»

– Пускай погибнем мы сегодня, —

По нашим огненным следам

Идёт иная жизнь: свободна,

Душой открытою горда.

– Вернись к своим, ночной посланник,

И, если жизнь не дорога,

То встреть меня на поле брани,

Как в битве следует врага!

И, громко крикнув ординарцам,

Чтоб гостя вышвырнули прочь,

Взглянув, как кровь струится с Марса

В тревожно стынущую ночь,

Ушёл, стремительный и резкий,

Чтоб, смерть найдя в грядущем дне,

Навек застыть в помпейской фреске

С мечом, на взмыленном коне.

Ночи

Приход Весны – сон ли это?

1

Под утро снега посерели,

Метели набухли водой,

И первая нота капели

Ударилась в лёд голубой.

Сквозь сон мне всё время казалось,

Что день слишком рано настал…

Досадная, глупая шалость —

Я очень устал.

2

(«Всё-таки Весна»)

Нет! Я проснулся от боя часов,

Встал, закурил – и рад:

Дня ещё нет, время для снов,

Сонный тупеет взгляд.

3

А всё-таки радость! Мышонком в груди

Бьётся. Так. Без причин.

Весело.

Ночь ещё вся впереди,

А карандаш – один.

4

В такую минуту обидно

Видеть пустой листок,

Хоть букв в темноте не видно

И где-то ворчит водосток.

Где-то звонок запоздалый

Просится в чью-то дверь, —

Часов до рассвета мало

И много больших потерь.

Если пройтись по снегу,

В серебряный выйти сад,

Взглянуть на чёрное небо —

Нескоро придёшь назад.

А времени мало-мало,

И надо ещё успеть

Пройти по дорожкам талым,

Под крыши домов посмотреть.

Пойдёшь по глухим переулкам, —

Нескоро придёшь назад, —

По камню то глухо, то гулко

Чьи-то шаги застучат —

Ну как не обшарить взглядом,

Как не взглянуть им вслед? —

Куда? Далеко или рядом… —

И ждут ли кого или нет?

А времени мало-мало,

И надо ещё успеть

Подумать о домике старом

И запертый двор осмотреть…

Уж скоро пойдут трамваи,

А дома – пустой листок!

Но дворник так чудно зевает,

Так странен красивый мосток.

Уж если ушёл до света,

Нескоро придёшь домой, —

Никто не наскучит советом,

Никто не пойдёт за тобой!

– Залезь на чужую крышу,

Понюхай вдали весну,

Послушай, смешно как дышит

Труба, отдаваясь сну.

– Схвати на прощанье воздух,

Вздохни отсыревшей тьмой,

Но слишком не надо мёрзнуть —

Забьётся в груди: домой!

5

Дома тепло и привычно:

Сразу – каскады строф,

Сразу – всё, как обычно, —

Пламенем высохших дров

Схватят созвучия, ритмы, —

Тут голова – хоть трещи,

Вспышками блещут рифмы —

Слушай, лови, пиши…

В двери, в окошки, в уши —

Громом красивых начал…

Этого тот не слушал,

Кто хоть однажды скучал.

Ближе к рассвету – строже,

Медленней, резче, скупей, —

Страстной и нервной дрожью

Охватит стих-чародей.

А сам, будто пьян до рассвета,

Скорее спешу поймать

Далёкие всплески ветра —

Заснул, уронив тетрадь.

6

Проснулся под вечер, не зная,

Сколько же я проспал,

Прочёл… лениво зевая,

Думал: кто написал?

– Верно, друзья приходили,

Да пожалели будить,

Ждали, ехидно курили,

Решив эпиграммой сразить.

– Вон понаписано сколько!

Да этим меня не проймёшь…

Брошу листки на помойку,

Словно поломанный грош…

Но было и по-другому, —

От радости сам не свой,

Соседям набьёшь оскому

Рифмованной чепухой.

А после утихнет радость, —

Читаю всю ночь друзьям,

Не злюсь на любую шалость —

Красиво – я вижу сам.

Эпилог

Тяжёлое эхо

Глотало потоки прозрачного смеха,

И снова надолго всё смолкло потом,

И ночь наступила,

Не слышал никто,

Как пел и смеялся

В безрадостной мгле

Последний, быть может,

Поэт на Земле.

21 апреля 1953

Звёздные вьюги (Впечатления в Отрадном)

1

Помнится, тёмные сосны шумели…

В жёлтом дыму снеговых облаков

Вились искристые кольца метелей,

Синие ливни снегов…

Ночью за стенкой рыдали собаки —

Снились им, видно, любимые сны,

Снились весёлые пёстрые драки

В тёплом раздолье собачьей весны.

Им подвывать приходила старуха,

Добрая грязная Баба-Яга,

В ватной ушанке с разорванным ухом;

Богу зачем-то шептала о внуках,

Тёплые грязные слёзы

Вкусно роняя в снега.

В книжку вернулся сбежавший бесёнок —

Долго возился в страницах, шуршал;

Выл, как больной разозлённый ребёнок,

Кашлял всю ночь, а под утро – пропал…

Днём под окошком повесили суку, —

Длинная бледная сука-тоска,

Долго моталась… – и серая скука

Слюнной верёвкой текла с языка.

2

Там, откуда взглянул закат,

Словно красный ангорский глаз,

Где по крышам шли облака —

Тихо пепельный вечер гас…

А когда посинели снега,

Ветер песню ночи запел,

И луну потушила пурга —

От тоски лесовик заревел.

И в слезах зазвенела сосна,

До земли наклоняя стан, —

Это значит: близка весна,

Значит – по лесу бродит Пан.

………

В синей замёрзшей свирели

Песни, как ночи, глухи,

Ночи совсем одурели,

В снах завывали метели,

Буками в лунных осколках

Старые снились стихи.

Бред…

«Где-то темно и глубоко…

Неба открылся клочок,

Ветер принёс издалёка

Песни весенней намёк.

…Плакали зимние бури…»

Сны закружились до дури,

Нет ни весны, ни намёка…

Завтра… Всегда… Господа!

«Господа, если к правде святой…»

О какой-то звезде золотой

Говорят, а не видно ни зги, —

Тонет всё в океане пурги.

– Хоть бы каплю! Немножечко света,

Чтобы руки увидеть свои,

Видно, мне не дождаться рассвета…

«Золотое, как небо? Аи?»

– Разве было?

– Конечно!

– Наверное…

– Всё равно…

– Настроение скверное…

«Мир дорогу найти не сумеет, —

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой».

«Вставай, проклятьем заклеймённый!»

– Вставай!

– Ложись!

– Вперёд!

– Назад!

Гремит сапог – мелькает зад:

«Которые влюблённые?!»

– Посмотри, милый друг, как прекрасна

земля на рассвете…

«Ветер, ветер… на всём белом свете…»

– Ветер, ветер… Да здрав!.. ствуе…

Буфф!!!

Приложения

Эпиграммы, шуточные стихотворения, стихотворения на случай

Гороскоп

Мне и Р. Г.

Гороскоп составляется просто:

Отрывают от неба кусок

И играют созвездьями в кости

Так, что искры летят в потолок!

Гороскоп составляется просто,

Даже если средь белого дня —

Есть звезда у любого прохвоста,

И должна, значит, быть у тебя (меня).

Я составил тебе (себе) гороскоп

И от (зависти) (радости) еле не плачу:

Оказалось, что ты (я) не умрёшь (умру),

А поедешь (поеду) куда-то на дачу!

* * *

В квартиру девятнадцать

Вам лучше не являться.

Здесь живу я, Р. Мандельштам,

И я совсем не нужен Вам.

А Мандельштам, что нужен Вам,

Уже давно не здесь, а ТАМ.

Всё сегодня (Письмо Мстиславу Горбенко)

Я сидел мрачнее ночи,

Я скучал о звонких ритмах

И следил высокомерно

За полётом жирных мух;

Молча ждал, а между прочим,

В ожиданье путал рифмы

И выдумывал размеры,

Устрашающие слух.

18 марта 1953

Верблюд-путешественник

(1)

Верблюжьи дороги – песок да песок,

Да синего неба квадратный кусок,

Да жёлтые ноги – четыре столба,

Да два над столбами набитых горба.

Направо – песок и налево – песок,

Направо – восток и налево – восток.

И мучит верблюда

Верблюжья тоска,

И снится верблюду

Фонтанка-река.

По каменным плитам,

По рельсам железным

Верблюду ходить оказалось полезно.

Когда вдалеке задымил Ленинград,

Верблюд оказался совсем не горбат.

(2)

Все знают, как однажды,

Страдающий от жажды,

Явился на Фонтанку

Оборванный верблюд

И на глазах народа

Стал пить сырую воду.

Верхом на мотоцикле

Примчался постовой…

И все дивились чуду —

Прохожему верблюду.

Один прохожий доктор

Был страшно поражён

И, строго хмуря брови,

Промолвил: «Стыд и срам.

В воде некипячёной —

Глисты и вибрионы —

Должно быть стыдно вам.

Скорее вызвать надо

Врача из зоосада.

Свистите посильнее,

Товарищ постовой.

Велите звать пожарных —

Отважных и ударных,

Пока верблюд в Фонтанке,

Я не уйду домой».

Каски и топорики

Горят, как самовар, —

Идут, идут топорники,

Как будто на пожар.

В огонь и воду броситься

Готовы хоть сегодня, —

Ударные пожарные

Спасут кого угодно.

Л. Москвиной

1

В вашей белой головке

Мечты сумасшедшие,

Вам «юпитером» кажется каждый фонарь,

Но по-вашему будет ли? —

Здесь выдумывать нечего —

Всё пройдёт, всё забудется, всё исчезнет, как встарь.

2

Но, быть может, однажды

Вы поэту понравитесь,

Вдохновенный сценарий он напишет для вас,

И блестящей звездой

На экране появитесь,

По пятёрке торгуя огнём ваших глаз.

3

А потом вспоминать

С тайной болью вы станет,

На «галёрке» места, от Бетховена – дрожь,

Но по-детски страдать

Вы уметь перестанете,

Ну а то, что прошло – уж теперь не вернёшь.

4

Так не лучше ли бросить

Вам грёзы туманные

И портрет примадонны сорвать (со) стены?

Нет, не надо борьбы,

Пусть видения странные

Жаждой славы наполнят ваши робкие сны.

5

Всё сбывается во́время, —

Что судьбой предназначено:

Горечь первых провалов, сладость первых побед…

Промелькнёте, быть может,

Вы кометой изящною,

Оставляя во времени чуть светящийся след.

15 февраля 1953 (больница)

Незнакомой

Вы слишком необычная,

Вы слишком незнакомая,

Вы любите разглядывать

Ночные фонари.

Я строчками привычными

Боюсь до Вас дотронуться,

Стихом своим несдержанным

Боюсь вас оскорбить.

* * *

Я продам перо для шляпки —

Для чего Земле поэты?

Есть для дам цветные тряпки,

А для прочих есть газеты.

Хорошо в кругу домашних —

В мягком кресле после чая —

Просмотреть листок вчерашний,

Головой слегка качая.

А стихи… одна забота —

Вечно выучить придётся;

Нынче мода на того-то,

Завтра следующий найдётся.

Ох! Уж эти стихоплёты! —

Вечно рыщут в поднебесье,

Тарахтят, как самолёты,

Ты же слушай – и хоть тресни!

Режиссёру Орландскому по случаю постановки оперетты «шумит средиземное море»

Ополчившись на брань,

Потрясая щитом,

Барбаросса воскликнул: «В путь!

Умирайте в бою,

Победим, а потом

Как богов нас потомки почтут!»

И, шеломом блестя,

Устремился на бой…

Но… возник на пути его тролль.

И промолвил:

«В веков глубине голубой

Странный знак разглядел я, Король!»

Король:

Что ж ты там прочитал?

Мудрец:

Чтоб героям не дать

Кануть в медленно-чёрную Лету…

Государь!.. Ты за правду меня

не казни!..

Король:

Говори!

Мудрец:

Попадёшь в… оперетту!!!..

Ужаснулся (испугался?) король,

Уронил длинный меч,

Покачнулся, сражён этой вестью,

И, прервав мудреца

Непристойную речь,

Удалился навеки в Кифгейзер.

(P.S. Всё вышеупомянутое – историческая правда. Король больше не совершал геройских деяний. Но предсказ(ание) мудреца сбылось, т. к. остальные ему не поверили.)

Эпиграмма

Камень, заброшенный в пруд,

Только круги оставит,

Завтра и их не найдут —

Ветер вздохнёт кустами…

Так не оставит следа

Где-то прошедший кто-то, —

И Золотая Орда,

И «Золотая рота».

2 октября 1954

Друзьям

Когда умирает писатель,

То в небе его фолианты

Несут (трепещи, мой приятель!)

На суд знаменитого Данте.

Он – главный поверенный Бога

В судьбе литераторов наших —

Сидит на небесном пороге

И списками грешников машет;

Про всё наперёд уже зная

(Ответчики здесь для проформы),

Апостольский суд соблюдает —

Латинскую милую форму.

– А что говорят нам законы?

– Виновный да будет наказан! —

И в ад, невзирая на стоны,

Повержен Всевышним Приказом,

Который теперь переделан,

Согласно мечте Алигьери —

Карая и душу, и тело…

– Попробуй в чертей не поверить!

Рогатый в почёте и силе:

С усмешкой, не чуждой печали,

Погрешности формы и стиля

Пониже спины отмечает.

Окончив прелюдию, мигом

Поджарит на собственном сале

Без дров (но не смейтесь!) – на книгах,

Которые вы написали.

А после достойной расправы

Жаркое поставит в потёмки —

Блистательных предков забавить

На страх неразумным потомкам.

* * *

А. Арефьеву

В трещинах старые наши дома,

Трещины – в тучах.

Каждый по-своему сходит с ума —

Скучно.

Ты вивисекцией занят с утра,

Встав с петухами.

Я коротаю свои вечера

Астмой, стихами.

Я полюбил на потеху тебе.

Сам ты – не лучше.

«М-е-е» – говоришь и влюблённое «Б-е-е!» —

Скучно!

Третий свой нос до мозоли натёр:

Грезятся кудри!

Он объявляет их галиматьёй —

Мудрый!

Сам о знакомых посплетничать рад:

– Похоть, мол, мучит их…

Кстати, уже продают виноград.

Скучно!

Городок (С. Орлов)

Начзаставы грезит о Джульетте —

Нимфоман, гурман и театрал,

Оперы любитель и балета —

Помкомвзвода, проще говоря.

Где Джульетте знать о помкомвзводе!

Дочь немолодого старшины —

Профгруппорг на тракторном заводе,

Голубом ковчеге тишины.

А немолодому лейтенанту —

Вся она, как чёрная заря,

Со своим багрово-снежным бантом —

Капулетти, проще говоря.

Испанский романс

– Ах, зачем ты всем знакомым

Клялся кистью колонковой

И палитрою своей

Никогда не ведать женщин —

Вечно старою обновой

Их всегда именовать.

Неужели ты не знаешь,

Что за клятвопреступленье

Неизбежно и сурово

Олимпийцы отомстят,

И нарушившего слово

Проклянут они, как мавра;

Тот же час в Абракадабру

Все полотна обратят.

Ты подвластен глупой бабе

И забыл, что быть рабою

Ей пристало – не тебе.

Чем она тебя пленила? —

Золотою кожей бёдер —

Или ласкою, которой

Так исполнен бабий взгляд?

Берегись! Уже похожи

На округлость милых ножек,

Стали кисти так же мягки,

Как её телячий взгляд!

– Дон Арефьец, дон Арефьец!

О, не дай себя обабить,

Поскорей покинув бабу

На кладби́ще поспеши, —

Там, очистив душу смаком

И свечу Христу поставив,

Закажи большую мессу

О спасении души.

Эпитафия

В. П. (и мне)

В жизни, блуждая по улицам снежным —

С черепом, полным звучания строф,

Я согревал полумёртвой надеждой

Жажду космических катастроф.

Те, от кого я не стал бы таиться,

Мне за любовь заплатили презреньем,

Тот же, кто шёл предо мною открыться,

Гнусные вечно будил подозренья.

Жалок Шекспир!

– Ну, чего он боится, Гамлет —

Трагический микроцефал?..

Нет. Над вопросами датского принца

Я головы не ломал.

Диалог (маленькая драма)

Действующие лица:

Поэт

Голос

Поэт:

В который раз себя я убеждаю:

Моё искусство нужно, нужно, нужно

Не только мне, но всем, кому сейчас

Я жалобой своею досаждаю!

Голос:

Себе лишь: кто ещё тебя услышит?

Настала ночь, и жители все спят…

Не спят одни…

Поэт:

Я знаю, скажешь: мыши,

И мой меня же убивает яд?

Голос:

Не только мыши, – мышек ловят кошки, —

Потом гуляют, сытые, по крышам…

Поэт:

Всё так же: мышки собирают крошки.

А…

Голос:

Кошки – мышек? (появляясь) Правильно, приятель, —

Рифмованные крошки благородства

От праздника, минувшего давно, —

Твой хлеб – а зубы кошек остры —

Вас мигом…

Поэт (быстро):

Превратят в говно?

Голос:

Привычка к рифме, друг, тебя сгубила.

Вас мигом слопают – хотел сказать я, но

Сама судьба меня здесь перебила —

И будь по-твоему… (исчезает)

Поэт (стучит к соседу):

Осталось ли вино?

(не получив ответа, засыпает).

* * *

Неужели, впрямь, свершилось

То, о чём мечтал весь мир?

– Ах, она в меня влюбилась!

Я один – её кумир!

Ничего, что мало мочи,

Пусть неделю к ней жесток:

Платонические ночи —

Для неё сплошной восторг.

Позову – тотчас готова,

Захочу – смиряет страсть,

Занят я, она – ни слова;

В тот же миг куда-то – шасть!

За неё ручаюсь смело:

Коль случится изменить,

То изменит только телом,

Но душою – ни-ни-ни!

8 июля 1954

* * *

Сделай милыми-милыми глазки,

И, нежнее Ареха в душе,

Сочиню исполинские сказки

Для твоих розоватых ушей.

И, забыв про десятки обетов,

Я смогу ни о чём не грустить —

Только алые розы рассветов

Для тебя по утрам приносить.

5 апреля 1955

Лгун свят

1

Вы идёте на Страшный Суд.

Так повелось.

А там никогда не врут

(И так повелось).

2

Суд, Рай.

Свечи.

Их свет.

Вечен

Тот свет.

3

Низ, Ад.

Ад.

А вам, по грехам,

Там быть,

Там.

Быть там, по грехам,

Вам.

4

Правда – исчадие ада.

Бог зол. Глаз – лёд.

Гнев льёт, глас лют:

«Глуп люд,

Не врёт».

Гнев весь – тих Бог:

«Рай плох?

Люд плох?»

5

Бог (не выдержав):

Дети, не говорите им, чертям, правды.

* * *

А. Арефьеву

Если вы засиделись в гостях допоздна,

Если цель вашей жизни для вас неясна, —

Беспокоиться будет ужасно

Ваш заботливый друг,

Капитан Гребенюк —

Воплощённая госбезопасность.

Я советую вам, если вы «не дурак»

И при том дорожите карьерой,

Изучать анатомию дохлых собак

В допустимых программой размерах,

Говорить, что вам ясен Исаак Левитан,

А Борисов-Мусатов неясен.

И начальству о вас донесёт капитан:

«Субъективен, но госбезопасен!»

* * *

Арефьев – раб сухих наук,

Гудзенко – мой сердечный друг,

Ла-Поть – краса брегов Невы.

– Куда, куда девались вы?

Эпитафии

1

Прохожий! Иди и возвести:

На всё, что может статься там,

Плюёт подохший Мандельштам.

2

– Я, Шварц, художник и философ,

Лежу (увы!) с натёртым носом,

Затем, что тайна мирозданий

Суть – фиг неясных очертаний.

3

– Арефьев – тоже не свинья!

О, путник! Здесь закопан я!

15 февраля 1956

Стихи, предназначенные к публикации

А лётчик умён и восторжен,

Мечтатель, поэт, фантазёр,

Он верил, что счастье несложно —

(Ведь юность в счастье ведёт!)

Ведь юность не знает тревоги,

С огнём растворяя в крови

Любовь к бесконечной дороге

С дорогой к бескрайней любви.

И, цепкий, на облачной гриве,

В облитый зарёй океан

С размеренным рёвом прилива

Блестящий скользнул моноплан.

В библиотеке

В тишине часы короче мига.

– Не услышит, лучше не зови, —

Девочка расспрашивает книги

О ещё неведомой любви.

Маленькое сердце замирает —

Маленькие горести забыв,

Девочка читает мемуары —

Записи сумевших полюбить.

И душой владеют полудетской

Образы, волнующие кровь:

Беатриче, Софьи Ковалевской,

Подвигом украсившей любовь…

Вот и вечер, – кончена страница.

Девочка одна идёт домой,

И летит на длинные ресницы

В переулках сумрак голубой.

И глаза её синеют тоже,

Говорят и светятся они:

– Девочка сумеет быть похожей

На своих любимых героинь.

Вступающим в жизнь

Всплывает мечтательный вечер,

Туманы идут от морей —

Нас ждут небывалые встречи

В оранжевой мгле фонарей.

Мы встанем у каждого дома

В горячей тревожащей мгле

И спросим у всех незнакомых:

– Зачем ты живёшь на земле?

И люди расскажут о многом:

Как выглядит ти́гровый след,

Как ждёт телескоп астронома

Прихода безвестных комет.

Из речи седых капитанов

Узнаем о множестве мест,

Где веселы в шторм океаны

И стонет тропический лес.

………

В сигарообразное тело

Ракеты, влюблённой в полёт.

Нам скажут о радости боя,

О тайнах галактик чужих

И звать не устанут с собою

В большую и гордую жизнь.

Читая Эйнштейна

Говорят, есть дальние страны

За чудесно звенящим морем,

Говорят, что сердец не ранит

В тех краях никакое горе.

Будто там летают кометы

В длинных платьях с прозрачным шлейфом

И живут в этом чудном свете

Будто гномы одни да эльфы.

И легки узорные кроны

У деревьев этого мира,

Как полночный бред Оберона

И полуденный бред Шекспира.

Говорят, есть дальние страны,

Только я в эту даль не верю,

Потому что профессор странный

В чудесах меня разуверил.

* * *

Желая стать подобным богу,

Твореньем рук прославив век,

Мостил гранитные дороги

И строил замки человек.

Но всё, чем славен день вчерашний,

Чьей жизнью летопись полна,

Ушло, свои ломая башни, —

Растаять в тёмных временах.

Иная выросла реальность,

А то, чем прежняя горда,

Не воскресит чужую дальность,

Проникнув сказкой в города.

Иною – жизнь, иными – люди,

Иными стали письмена,

Иные помыслы о чуде

Узоры чертят на стенах.

Но, как от пены океана

Неотделимы корабли, —

Так слава старых капитанов

Неотделима от Земли:

Клинками старого закала

Хранят морские берега

Следы ноги, что здесь искала

Неуловимого врага.

Остров Челекен

Когда закат не очень красен,

Волна не слишком высока:

На отмель старые баркасы

Идут отлёживать бока.

И видно с отмели соседней,

Как в глубь, пугаясь и дрожа,

Летят серебряные сельди,

Блестя, как лезвие ножа.

Фонарь наклонишь – вспыхнет ярко

Стеклом бутылочным волна —

На горе любопытным ракам,

Которыми она полна.

Но не они своей кончиной

Прославят этот островок,

Что брошен, как пирог с начинкой,

На перекрестке двух дорог.

И хоть его сухая корка

Давно успела очерстветь —

Под каждым камнем и пригорком

Звенит металл и бьётся нефть.

Баллада о циолковском и ракете «КЭЦ»

1

На пыльные окна опущены шторы.

За ними в тиши кабинета

Родилось и вызвало толки и споры

Сигарообразное тело ракеты.

2

Никто из собравшихся в это не верил.

(Не проведёшь, мол! Не из таковских!)

Вошёл, выпуская улыбочки в двери,

Константин Эдуардович Циолковский.

3

Повисли расчёты, макеты дистанций,

Запах сигар и запах эссенций.

Астрономы и физики, как спартанцы,

Решали: убить или нет младенца.

4

И стало ясно: ребёнок рахит.

Ему конец.

Вероятно, он будет убит.

Но отец

Сунул его в колыбель обратно,

А возмущённый ареопаг

Сказал: «Ах, так!»…

5

Снова в своём кабинете отец

Шепчет над люлькой: «Расти, моя КЭЦ».

6

Эпилог

На земле – полнолуние ночи,

В небесах – полноземлие дня,

Майский ветер свистит и хохочет,

Реки звёздного полны огня.

* * *

Нетрудно лунными ночами

В изящном кружеве лучей

Играть искусными речами,

Как сталью кукольных мечей.

И, облачаясь, будто к бою,

В броню изысканнейших слов,

Нетрудно мнить себя героем,

Сразившим призрачное зло.

Но я, размешивая краски

В палитре звонких площадей,

Хочу отвергнуть всё, что сказка,

И жить, и мыслить для людей.

А это значит – быть поэтом

В земле, которой жизнь горда,

Где на пути моём рассветном

Встают, сверкая, города

Мечтою скованным народам

И их опорою в борьбе

С девизом: «Света и свободы!»

В своём сияющем гербе.

* * *

Она ещё не думала много,

Она ещё о многом не знает:

О том, как в беспричинной тревоге

В объятиях любимой страдают;

Как юноша ответом желанным

Был счастлив, обо всём забывая,

А девушка печально и странно,

О чём-то сожалея, вздыхает.

А утром веселее, чем птица,

Была она с глазами, как звёзды,

Но видела на милых ресницах

О чём-то незначительном слёзы,

Как юноша стоял на пороге

Неведомого, сказки чудесной —

И только три старинных дороги

Вели туда охотно и честно.

И те, кому почтенным супругом

Назначено быть в жизни судьбою,

В пути найдут и сына, и друга,

И вечное довольство собою.

А тех, кому в спокойствии скучно,

Ведёт к себе другая дорога.

Ждёт на ней достойный попутчик,

Обоих же – решётка острога.

Но тем, кому желаннее ночи,

Чем сумерки несмелого света,

Кто дерзко на угрозы хохочет, —

Последняя дорога поэта —

Оплакивать людей, что отныне

Четвёртой добиваться не станут,

Которую в безумной гордыне

………

Пионер

Пионер – это лучший из первых,

Будь то воин, строитель, поэт.

Нет на свете честней пионеров,

Пионеров отважнее – нет.

Пионер – это тот, кто упрямо

Устремлялся в неведомый край.

Это Стэнли и Васко-да-Гама,

Магеллан и Миклухо-Маклай.

Это тот, кто от нашей планеты

До какой-нибудь новой земли

Поведёт за своею ракетой

В межпланетных морях корабли.

Это лес посадивший в безлесье

Или – южные – в тундре цветы,

Это, может быть, старый профессор

Или мальчик, такой же, как ты.

Тот, которому первому в мире

Всё на свете доступно теперь

И кого от Москвы до Памира

Называет страна «пионер».

Едущим на целину

Прощальные замерли речи,

С рассветом в дорогу пора!

Земля распахнула навстречу

Зелёные веера…

И радостны сердцу тревоги,

И сердцу былого не жаль…

Певучие струны-дороги

Уводят в туманную даль,

Где спит в розовеющих тучах

Лучей золотая орда,

На самых заоблачных кручах

Построим свои города.

И в день, наступающий ярко,

Летели сюда поезда

Железною радугой арки

Повисшего в небе моста.

Мы бросим в забытые пашни

Свои золотые сердца…

Да будет смелее и краше

Улыбка земного лица.

Не дальней победой….

Рассвет загорелся – пора!

Земля распахнула навстречу

Зелёные веера.

* * *

– Учитель, как мне стать поэтом?

– Будь горд, свободен и правдив.

Ищи прекрасное на свете

Для всех идущих позади.

– Учитель, что же всех прекрасней?

– Свобода, гордость и любовь.

Узнавший их познает счастье,

Иди, пролей за счастье кровь.

– Учитель! Я не чужд науке

И с чёрной магией знаком,

Но эти царственные звуки

Понять, признаюсь, нелегко.

В созвучье их – сердцам отрада,

Душе смущённой – высота…

Скажи же, что такое Правда,

Любовь, Свобода, Красота?

* * *

Я верю в будущее Земли,

Мне лунный вечер навеял грёзы:

Летят космические корабли,

Дрожат, синея, большие звёзды.

Звенит и кру́жится листопад,

Но мне отрадна кончина лета,

Ведь там, где в море упал закат,

Багровой каплей взошла планета.

Она видна моим кораблям,

На ней, наверное, тоже вечер —

Ущербным рогом встает Земля,

И марсианское стихло вече.

Летят космические корабли —

Их мерным пением мир встревожен.

И стал влюблённым в восход зари, —

Лимонный отблеск её дороже.

Переводы

Ф. Г. Лорка. Арест Антонио эль Камборьо на севильской дороге

1

Антонио Торрес Эредиа,

Последний из рода Камборьо,

Взглянуть на большую корриду

Спешит по севильской дороге.

В оливково-лунном загаре

Проходит, изящный и стройный,

Блестят воронёные кудри

Над звёздами глаз беспокойных.

На середине дороги

Он, круглых нарезав лимонов,

Бросал их реке, чтобы волны

Лимонной покрыть позолотой.

И на середине дороги

Под ветвями старого вяза

Дорожною жандармерией

Он был арестован и связан.

2

День медленно отступает,

Склоняя к земле предвечерье,

Как будто усталый тореро

Бросает мулету на берег.

Ждут не дождутся оливы

Конных ветров, что дорогой

Скачут с прохладою в гриве

И звёздами Козерога.

Антонио Торрес Эредиа

Из славного рода Камборьо

Не может взглянуть на корриду —

Тюремные крепки затворы.

3

Антонио, что́ же ты?

О! Будь ты сын Камборьо,

Забили бы вмиг из плит

Пять алых фонтанов крови.

Но ты им вовсе не сын,

Не настоящий Камборьо —

Цыгане ушли далеко,

Осиротели горы.

Не слышно, как их ножи

Дрожат от такого позора.

4

В девять часов вечера

Он проглотил обиду,

Пока лимонад жандармы

Пили, беспечные с виду.

В девять часов вечера

Сидит в четырёх стенах.

И влажное небо отсвечивает,

Как круп молодого коня.

Поэтам, художникам, писателям прекрасной Испании. Рафаэль Альберти (Фрагменты)

К вам, о, собратья из дальней Испании, я обращаюсь.

Ваш и душою и сердцем я быть до конца обещаю.

В ваши ряды – патриотом, борцом и поэтом, —

Встав против тёмного дымного вражьего ветра.

Когда в эти годы ночные, в тумане зловещем и мрачном,

В алчных и хищных когтях утро тоскует и плачет, —

По скорбной Испании рыщут голодные волки,

Воем тоскливым пронзая ночные потёмки —

Я призываю сплотиться отважных и честных.

Один из забытых, зову всех печальных, безвестных,

Заброшенных в тёмную даль, но не знающих страха,

Прогнавших туманные сны, чтобы сжать неподкупную шпагу,

Смотрящий бестрепетно, вижу во мраке жестоком

Трепетный отблеск звезды, восходящей на светлом востоке.

Братья мои на тоскующей родине дальней!

Сердце поэта не дрогнет в щемящей тоске ожиданья,

Песню мою донесут перелётные птицы

Всем, восходящим на дымный костёр инквизиции.

…………….

Верьте, о, братья, настанет возмездию время,

С плеч своих сбросят испанцы враждебное бремя.

Праздник весны наступает для всех неподкупных и

Чаще, чем саван погибших за наше великое дело.

Братья! Поэты! Пусть песнь обратится в порыв урагана,

Мысли, как птицы, стремятся в счастливые страны,

Да будут слова, точно пули, летящие к цели,

Или пернатые, звонко поющие стрелы.

Пусть обращаются перья в тяжёлые копья когорты,

Речь – в раскалённую, гневную речь пулемёта.

Пусть вдохновение служит священному делу народа.

Все как один – под великое знамя свободы!

Поэты! О, братья мои по крови́ и по делу,

Вставайте и пойте взволнованно, честно и смело!

Фрагменты и неоконченное

Скорпион

Последнее слово этой поэмы – моё последнее слово.

Р. М.

Побеждённый в бою скорпион убивает себя своим ядом

Пролог

Рваное небо темнело,

Вечер бродил среди крыш,

Нищая бабушка пела —

Старая серая мышь.

Ей засыпают руку

Звёздочками монет,

Кто-то ругает сукой, —

Только поёт в ответ.

К ночи похолодало —

Больно секла пурга,

Бабушка обрастала

В чудные жемчуга.

С долгим протяжным стоном,

С мелким дрожаньем плеч, —

В медных когтях грифона

Тщетно стараясь лечь.

В мокрой древесной гнили,

Как прошлогодний лист…

* * *

Ах, трамвай, почему Вы огромный?

Можно мне Вас в карман посадить,

Чтобы с Вами, как с ласковым гномом,

Постоянно я мог говорить?

Вступление (к неоконченному циклу «Ритмы»)

Для этих строчек я из Моря

Сошёл на трепетную Твердь,

Для них цвело людское Горе,

Они не смеют умереть.

Для них слагалися молитвы

Из кровью писанных страниц,

Для них являлся грозный Синтез

В ночной приют самоубийц.

Песня

Мои друзья – герои мифов.

Бродяги.

Пьяницы.

И воры.

Моих молитв иерогли́фы —

Пестрят похабщиной заборы

………

Твердя своё……

Баранам, прущим на рожон.

Стихи размеренной команды —

Такие песни – не для жён.

– Здесь есть мужья…

Но есть ли му́жи?

(Мой голос зычен, груб и прям).

Дорогу мне!

Не я вам нужен!

Я не пою эпиталам!

Альба

В условный час певучим рогом

Я разбудил вдали зарю:

– Счастливый друг, пора в дорогу,

Пора погаснуть фонарю.

Пора тебе расстаться с грёзой.

Ещё минуту подарю…

Померкла ночь, уходят звёзды.

………..

………..

Прости, что песней сон прервёт, —

Но, к счастью, нет, – не к битве грозной, —

К тоске без милой рог зовёт.

Пролог

Зелёной кометой в лиловом плаще Мне вещая Ма́ра приснилась…

Циклоны ревели

В разбитом окне,

Глаза её гневом искрились.

– Тревога, тревога! – бери барабан,

Большой,

Громовой,

Беспокойный.

Из чёрных и дальних отравленных стран

Нахлынули красные волны.

Тревога, тревога, тревога, тревога!

Тебя только ждёт весь отряд —

Идут магацитлы по чёрным дорогам,

И полчища нищих бредут в Звездоград. о́рды Засаленных,

Племя Обжор,

Войско Сладких Слюней —

Лезут из нор, лезут из нор —

Скорей. Скорей. Скорей…

* * *

Чтоб теплее ногам в пути —

По дорогам кладут гобелены,

Их согревают костры из книг,

Разожжённые маслом картин

Из Парижа, Москвы и Сиены.

* * *

…Ван Гог, Гумилёв…

Но всё же тревога, тревога, тревога!

(барабанная дробь)

* * *

И, как латинский стих чеканный,

Луны торжественный подъём.

* * *

Ищет лунный человечек

На полу осколки

Искалеченных словечек

С прошлогодней ёлки.

Осень

Листья бледные, как ладони

(Линии их коротки).

* * *

Лучом задумчивым и мглистым

Явился в мир рассветный тавр,

И пала ночь – слетают листья

С тревожным шорохом литавр.

* * *

Мне сквозь сон сосна шептала саги.

* * *

Навстречу тебе, унылый,

Навстречу тебе, усталый,

Земля золотые жилы

Не раз и не два раскрывала.

Навстречу тебе взлетали

Склонённые долу стяги —

И песни священной стали.

О, песня! Дитя отваги.

* * *

Острых глаз гранитное мерцанье,

Мерный звон чугунных сапогов

Охранит от вражеских дерзаний

Тишину из невских берегов.

* * *

Ни восторгов, ни крупных гадостей,

Только в ухе (в котором?) – звон,

В веренице домов безрадостных

Удавился подушкой сон.

* * *

И ДНЕСЬ и ПРИСНО и ВОВЕКИ

Бесцельно гибнущих веков

Восставший разум человека

Звенит железами оков.

* * *

Нам из безвестных дремучих времён

Пылью дымили дороги,

Тёмные лики старинных икон

Мерно твердили о Боге.

* * *

Сегодня рано день настал,

И ты ещё спала,

Когда прозрачный луч упал

Ко мне на край стола.

* * *

Сегодня солнце – источник песен,

И летний вечер сошёл с ума,

И строят тучи в горячих окнах

Свои заоблачные города.

………

Уходит день, склоняя в море

Багровый шёлк своих знамён,

И над Невой влюблённый город

Застыл, коленопреклонён.

* * *

Снова мне кажется утро – ясным,

Стих – благородным и сладкой – месть;

Снова: и грозы приносят счастье,

И огнедышащих звёзд не счесть.

* * *

Хорошо бы в ночь уйти,

Не придти домой,

Чтоб никто не мог найти

За дремучей мглой.

* * *

Через площадь трамвай, через вечер

Много розовых женщин пронёс,

Чтобы бросить кому-то на плечи

Неизбежную бронзу волос.

Поэт

Я горд и свободен. За это

Меня не любит никто.

Но ранит рифма поэта

Слепых и грязных кротов.

Я горд и свободен. За это

Меня ненавидят те,

Чьё счастье в туго набитом

Питьём и жратвой животе.

* * *

Давно готова к бою шпага,

Надёжен компас корабля,

Осталось только взвиться флагу,

Но что-то медлю я…

Дневник 1958 года (Предисловие публикатора)

Познакомился с Роальдом Мандельштамом я в 1952 году. Нас связала дружба всего нашего кружка, в который входили художники А. Арефьев, Р. Васми, Ш. Шварц, Валентин Громов, Владимир Шагин, скульптор Лерик Титов и другие. Собирались чаще всего у Васми. Роальд читал что-нибудь из недавно написанного. Читал стихи просто – как разговаривал. Многие его стихи наш кружок знал наизусть.

Истоки поэзии Роальда Мандельштама – вопрос сложный. И Верлен, и Рембо скорее привлекали, как личности, сходство – в образе жизни, сходство в понимании места поэта в обществе, – нас привлекали «дикие художники», его – «дикие поэты». Позднее возник интерес к Лорке. Попытки его переводить, брал уроки испанского у Жанны Астафьевой. Испытывал интерес к поэтам Плеяды… Ахматову и Цветаеву знал – и, без сомнения, глубоко ценил. Ничего не могу сказать об отношении Роальда к поэзии своего великого однофамильца. Допускать, что с его поэзией был вовсе незнаком – рискованно. В интеллигентных семьях сборник стихов Осипа Мандельштама встретить можно было часто. Как и сборники Пастернака. Хочу подчеркнуть отношение к Гумилёву, которого особенно любил. «Цех поэтов», акмеизм, возможно, были ему более всего близки. В одном его стихотворении реминисценция на гумилёвский «Трамвай». Некоторые считают, что Роальд Мандельштам завершил линию акмеизма в русской поэзии. Мнение не без оснований.

Костный туберкулёз – несчастье Роальда. Он почти никогда не расставался с костылями. Месяцами лежал в больнице г. Пушкина. Мы навещали его. (…) После смерти Роальда в 1958 году ко мне попала тоненькая тетрадка – дневник поэта, выдержки из которого публикуются ниже.

Валентин Герасименко

4 мая

Дневник не лучшая, зато очень удобная форма. В ней можно не «блистать» и она будет литературной. О стихах этого не скажешь.

Очень распространённое мнение: «Искусство содержит то, чего в жизни не хватает» (идеализация сюжета, обострение момента, цвета и т. п.). Не совсем верно. Впрочем, искусство позволяет принять свободную позу там, где в жизни этого сделать нельзя. В искусстве человек более искренен, чем обычно – настолько, что в повседневности это сочли бы неприличным. Отсюда такая пропасть между жизнью тела и ума. Попытки сблизить края пропасти ведут к бездарному натурализму (современная «поэзия живота»), к потере чувства формы, стиля – искусства. Конечно, пытаться сблизить края этой пропасти можно. Но, ради Бога, тяните за тот край! Ведь с каких позиций не смотри, а возвышенность в жизни лучше, чем бездарность и грязь в «искусстве».

В. Солоухин, «Владимирские просёлки» – винегрет из пальмовых рожков, удельных жизней, председателей колхоза и леса. Лес хуже, чем у Паустовского.

5 мая

И как латинский стих чеканный,

Лупи торжественный подъём.

Босх – Гойя – Хокусай (любопытно смотреть подряд).

Пушкин: стихи, где Сальери не особенно лестно рассказывает о гениях вообще. Не хочу судить, верна или нет эта мысль, но она гениальна и велика – поистине. (Впрочем, не нова даже для начала XIX века).

У Пастернака:

Предвестьем льгот приходит гений

И гнётом мстит за свой уход.

(«Высокая болезнь»)

6 мая

Настоящее произведение искусства заставляет чувствовать не силу художника, а свою – себя, зрителя, с необычайной полнотой и мощью (но это и «сила художника»).

Эта икона (Феофан Грек) как бы отражает взгляд, обращая его внутрь. Помню, что весь день не покидало чувство силы и радости. Таковы Ван-Гог, Дерен, итальянские прерафаэлиты, греческая и египетская скульптура, наконец, Добужинский и Лазерель (эти уже более субъективны и тонки). В литературе то же самое, не говоря уже о музыке (Гендель, Малер и т. д.). Шекспир (великолепный финал «Гамлета» с Фортинбрасом), Сервантес, Лорка, Хемингуэй («Старик и море» не шедевр, но очень мощно), Хлебников.

7 мая

Гастроли японского театра «Авадеи» – каждую куклу ведут три кукловода, окружающие её на сцене. Они в чёрных костюмах и масках. Распространено мнение, что это «условная необходимость» – маскировка. Правда, яркие японские куклы (величиной с человека) резко выделяются на чёрном фоне своих кукловодов (один управляет ногами, другой – правой рукой и головой, третий – прочим). Но помимо всего этого три чёрные фигуры с закрытыми лицами создают впечатление каких-то невидимых сил судьбы, управляющих человеком, героем (куклой). Очень оригинальный и смелый метод кукловождения (театр сравнительно молодой – около 400 лет). Этот метод вполне применим в современном театре (очень эффектно в пьесах, вроде «Сида» или «Пиковой дамы». А Шекспир! «Макбет», «Гамлет», «Король Лир» и др.). Представляю! «Пиковая дама» с этими кукловодами вокруг графини и Германа или вокруг игроков в игорном доме!

Если усвоить эту мысль о кукловодах в роли «сил судьбы» – то они должны изменить свою актёрскую работу так, чтобы действовать на сцене с большим тактом (не только техническим, но и художественным). Все их движения должны быть согласованы, стилизованы и подчинены новой роли (сил судьбы). Это не так трудно, ведь стилизация – основной метод таких театров, который естественно создаётся на основе многовековой традиции.

Кукловоды должны играть!

8 мая

АЛЬБА

Если луна, чуть жива,

Блекнет на рамах оконных —

Утро плетёт кружева:

Тени балконов.

Небо открыто мне.

Мысли – его стрекозы;

Значит, цвести войне

Алой и Белой розы.

Значит, конец фонарям.

Что им грустить, качаясь!

Льётся на мир заря

Золотом крепкого чая.

НАЧАЛО ПОЭМЫ

Снова мне кажется утро – ясным;

Стих – благородным и сладкой месть; (зачёркнуто)Снова: и грозы приносят счастье,

И огнедышащих звёзд не счесть!

12 мая

Никогда не перечитывай любимые книги! (При этом теряешь целые миры.)

Л. Фейхтвангер. Последние вещи: «Мудрость простака», «Испанская баллада» – гораздо хуже «Семьи Оппенгейм», а она хуже романа об Иосифе Флавии. Совершенная пошлость его «Гойи». Между прочим, рассуждать об искусстве легче, чем его любить, т. е. творить почти в подполье. Все эти пошлости ужасны так только потому, наверное, что Гойя – титан, а «Ямпочин» – уродец[2].

15 мая

А. Арефьеву

Если вы засиделись в гостях допоздна,

Если цель вашей жизни для вас неясна, —

Беспокоиться будет ужасно

Ваш заботливый друг,

Капитан Гребенюк —

Воплощённая госбезопасность.

Я советую вам, если вы «не дурак»

И, при том (sic!), дорожите карьерой,

Изучать анатомию дохлых собак

В допустимых программой размерах.

Говорить, что вам ясен Исаак Левитан,

А Борисов-Мусатов – неясен.

И начальству о вас донесёт капитан:

«Субъективен, но госбезопасен!»[3]

22 мая

Идея Божественного происхождения царской верховной власти на Руси была впервые твёрдо и отчётливо выражена Иоанном III в письме к Фридриху III, германскому императору, когда тот сватался к дочери Ивана (в 1486 году): «А что ты нам говорил о королевстве, то мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога, как наши прародители, так и мы», и т. д. в том же духе.

17 мая сменили гипсовую повязку. Следующая смена – 17 августа.

23 мая

Вечерний город – контуры крыш, разноцветные окна (как витражи), осенние листья фонарей – всё уходит, тонет. Музейное масло вечерних каналов[4].

25 мая

При повторном чтении выигрывает только М. Пруст.

При взгляде на освещённый солнцем противоположный дом я всегда вспоминаю нас (дом и себя) в восьмилетнем возрасте, когда меня впервые поразили тени балкона (кружевные) на этом доме.

Это воспоминание повторяется неизменно и при том же освещении, но к первоначальному ощущению примешивается что-то от сегодняшнего настроения. Как будто идёшь и, оглядываясь, видишь один и тот же вид, отступающий вдаль.

27 мая

Только великолепная способность людей видеть не дальше собственного носа помогает нам сохранить спокойствие «на краю ночи» и заниматься искусством и наукой[5].Только отсутствие фантазии заставляет нас жить, иначе кто устоял бы перед соблазном поскорее заглянуть «за грань»?

Самоубийством кончали бы просто из любопытства.

А что может наука? Бессмертие было бы просто ужасно. Если бы лапутянам удалось изобрести что-либо вроде «эликсира бессмертия», то они отняли бы у нас последнюю надежду. Ведь как ни разнообразен внешний мир, он – рано или поздно – становится доступен. А дальше никаких тайн – ужас! – и тоскливое предание о когда-то доступной смерти, как воспоминание о потерянном рае.

29 мая

Я люблю слова, потерявшие грубую материальность. Легион – не вызывает ощущения реального. Слыша это слово, невозможно увидеть пропотевших и пропылённых солдат – это только сверкающие доспехи и оружие (скорее щиты, нежели мечи). Я пользуюсь этим понятием в творчестве, когда мой дух тревожен, обороняясь, или в ожидании боя. Такие слова – куколки, из которых бабочки уже улетели.

Наступит ночь, черней вороны.

Луна издаст тоскливый стон,

Как медный щит центуриона,

Когда в него ударит слон.

Как будто снова ожил Дарий —

Достойный битвы супостат,

И я с восторгом жду, триарий,

Когда в бою падёт гастат.

1

Когда я был маленький (около 6–7 лет), я мечтал о своей соседке по квартире (девочке лет 14), находя её необыкновенно красивой – я хотел, чтобы случилось какое-нибудь чудо (все, кроме неё, умирают, кажется, что ли?) и чтобы она стала такой послушной (мне), что я смог бы вместо подушки спать на её обнажённых ногах. Это не могло быть следствием «ранней испорченности», т. к. я рос в тепличной атмосфере книги. Их было много, и я читал с 4–5 лет, про Робинзона, Мюнхгаузена, Андерсена и рыцарей Круглого Стола. Для 6 лет, конечно, рановато. Я убеждён, что влияние (любое) ни при чём. Просто девочка была очень красива и любила со мной играть, утешать, когда меня ставили в угол и т. п.

1 июня

Фантастический роман про муравьёв – о двух муравейниках или о муравейнике и его «трудах и днях» (муравьи-рыцари!) – между прочим, очень удобная форма для изложения своего отношения к современности.

14/VI

1-ая книга стихов (или цикл)

1. «Лунные зайцы»

2. «Вечерница» – 2-ая книга

3. «fff» («три форте») – 3-я книга

1. О Св. Граале

2. Сирвента

3. В радость и боль эфем(ерны)

4. Колыб(ельная) о срубленных дубах (сбоку поставлен знак вопроса)

5. Лимоны (Лунные лимоны)

6. Заоблачный край разворочен

7. Алый трамвай

8. Заклинание ветра и т. д.[6]

(Несколько страниц вырваны.)

На сохранившейся странице набросок плана пьесы.

Действующие лица:

1. Гр. Х

2. Его жена

3. Сын

4. (нрзб)

5. Члены суда

6. Свидетели

7. Почтальон

Обвинение:

11. Ни разу не забыл дома галстук, пальто, шляпу.

12. Ни разу не ходил без галош.

13. Не гулял в бурю.

14. Не ездил на подножке, на колбасе, без билета.

15. Не опаздывал.

16. Не забывал извиниться. Не ругался.

17. Не забывал подарок к дню рождения, Новому году.

18. Не писал стихов.

19. Не был оштрафован.

10. Не выгонял скучного гостя, пока он не уходил.

11. Не заблудился в лесу.

12. Не гулял ночью.

13. Не привлекал внимание на улицах.

14. Не вылезал в окно.

15. Не лазил по деревьям.

16. Не ходил по газонам.

17. Никогда не курил.

18. Не забыл улыбнуться знакомым.

19. Не забыл (выключить, закрыть) кран, вытереть ноги.

20. Не забыл купить газету.

21. Не врал.

22. Не забыл проверить уроки у сына.

23. Не выразил мнения, несогласного с общим.

24. Не в свои дела не вмешивался.

(нрзб) – Это страшный субъект!!! Страшный.

За то, что на все вопросы суда отвечал безукоризненно вежливо (за примерное поведение) увеличить наказание.

(Гр.) Х: Я буду жаловаться!

(Смех)

(Выходка: вроде «дураки» – в зал.)

(Рассердить его или нет за приговор??)

20 июня

Маленькая правда на громадном пьедестале лжи – женщина.

23 июня

«Месть больше любви, ещё кто положит душу на други своя».

Из Ипатьевского списка.

5 июля

«Тихая сапа» – военно-инженерная работа, рытьё траншеи, при котором голов ной сапёр выкидывает землю перед собой, медленно и скрытно продвигаясь вперёд. Следующие за ним углубляют и расширяют («уширяют») проделанный им ход.

Снега потемнели от взглядов,

От ветра, и – просто – пора:

В серебряный сон снегопадов

Окутан канал до утра.

9 июля

Это были дети. Весёлые и храбрые дети. Они (Алла и Рихард) презирали деньги. Они ненавидели благополучие с занавесками на окнах. Когда им было нечего есть, они читали стихи, звонкие и дерзкие, как они сами. К всеобщему возмущению. Над ними смеялись вслух, но тайно завидовали. Их не принимали всерьёз, а им было наплевать. Они тоже не принимали всерьёз. Они находили смешное во всём. Во всех вещах. Во всех людях. В себе. Во всём мире. Они были умными детьми. Они гордились.

11 июля

Не ходите ко мне, почтальоны,

Не стучите в закрытую дверь —

Только листья осеннего клёна

Я без скуки читаю теперь.

А где-то труба заиграла:

Стоит на ветру легион —

Друзья опускают забрала

В развёрнутой славе знамён.

ОСЕНЬ

Листья бледные, как ладони

(Линии их коротки)

Х

При встрече – спиральный поклон:

Так хобот сворачивал слон.

Янтарного бивня витки —

Изгиб золочёной руки.

1

Через площадь, трамвай, через вечер

Много розовых женщин пронёс,

Чтобы бросить кому-то на плечи

Неизбежную бронзу волос.

2

Подобна тоскующей скрипке

В её неумелых руках…

3

А где-то труба заиграла

Стоит на ветру легион —

Друзья опускают забрала

В развёрнутой славе знамён.

от 13 VII 1958 г.

Идиотская заметка о Гудзенко под псевдонимом А. Непомнящий, рис. Ю. Лобачёва?

Импрессионизм – галстук с голой бабой – измена Родине – пытаются изобразить логическим следствием друг друга! Измена – это, очевидно, попытка эмигрировать. Об (нрзб.) – наверное, ерунда. А за французские духи и обмылки ведь с ним никто не разговаривал почти 2 года. Гудзя – не паразит, он был талантлив. Его затянуло «житейство» и, очевидно, славолюбие. Ему очень льстило внимание какого-то «(нрзб.)». Работу ему никто не предлагал. Ни в театре, ни в ДОСХе. Он работал в Казанском на оформлении макетов.

Примечания

Настоящее издание является наиболее полным собранием стихотворений Роальд Мандельштама (1932–1961), поэта, творчество которого принадлежит культуре ле нинградского андеграунда 1950-х годов. Первые публикации появились только спу пятнадцать лет после его смерти – в литературном альманахе «Аполлонъ-77» Ми хаила Шемякина (1977) и в антологии «У Голубой Лагуны» Константина Кузьмин ского (1980). Первый сборник стихотворений Мандельштама был издан Анри Воло хонским в Иерусалиме в 1982 году. В 1990-е годы стихи Роальда Мандельштама печатались в петербургских журналах «Аврора» (1991, № 2) и «Звезда» (1997, № 7); вышли три его книги: «Алый трамвай» (СПб.: Борей-apt, 1994), «Стихотворения» (СП Издательство Чернышёва, 1997), «Стихотворения» (Томск: Водолей, 1997).

Мы много лет занимаемся сбором машинописей и рукописей поэта, и, повидимому, существенных находок здесь больше не предвидится. Основной корпус текстов содержится в машинописной копии (далее – Машинопись), составленной по рукописям матерью Роальда – Еленой Иосифовной Томиной и сестрой поэта Еленой Дмитриевной Томиной вскоре после его смерти. По словам сестры, они с Р. Мандельштамом успели распределить часть стихотворений по циклам, что нашло отражение в Машинописи. Ориентируясь главным образом на этот источник, мы и составили настоящее издание. Кроме того, в его основу легли автографы из архивов Р. Пуришинской (Аронзон), В. Громова, Р. Гудзенко, Р. Васми, А. Волохонского, И. Горькова.

Роальд Мандельштам, начиная с 1952 года, объединял свои стихи в циклы. Судя по автографам, названия нескольких циклов оставались неизменными: «Лунные зайцы» (наиболее полная версия начала 1954 года представлена в тетради из архива Родиона Гудзенко), «Вечерница» (11 стихотворений на листах писчей бумаги из архива Рихарда Васми, помеченных июнем 1954 года), «Алые трамваи» (8 стихотворений на листах школьной тетради из архива Рихарда Васми, помечены июлем 1954 года), «Три форте» (восемь стихотворений в тетради, хранящейся в архиве Валентина Громова, датируется 1958 годом). В архиве Р. Гудзенко сохранилась также недатированная тетрадь (20 стихотворений) с циклами «Нюансы» и «По навьей тропе» (незавершён).

Важным источником явилась сложенная поэтом к 1955 году первая книга стихов «Вечерница» (записная книжка с 61 стихотворением, датированная 1954–1955 гг.; хранилась в архиве В. Громова).

Дополнительные сведения мы почерпнули из опубликованного в самиздатском журнале «Часы» дневника Роальда Мандельштама и статьи Юрия Критского о школьных годах поэта со множеством цитат из его утерянных стихов, воспроизведённых публикатором по памяти.

Работу над текстами Р. Мандельштама затрудняет ряд существенных обстоятельств: отсутствует авторизованный свод стихов в хронологической последовательности, многие из них не датированы; некоторые стихотворения еще при жизни поэта «кочевали» из цикла в цикл. Подобно Фёдору Сологубу, составлявшему из своих стихов сборники, «как букеты», Мандельштам нередко помещал одно и то же стихотворение в разные циклы – поэт любил повторять удачные строки и строфы. К тому же, как справедливо заметили составители одного из сборников Мандельштама, «порой трудно бывает определить, являются ли разночтения авторской редакцией или результатом неполной или ошибочной перепечатки стихотворения» (Крестовниковский А., Бараш О.: От составителей // Роальд Мандельштам. Стихотворения. Томск, 1997. С. 182).

Поскольку авторская воля оказалась незакреплённой, в ряде случаев, даже при наличии автографов, мы не имеем достаточных оснований судить о наиболее предпочтительном для поэта варианте того или иного стихотворения и печатаем их в основном корпусе текстов. Некоторые разночтения приводятся в Примечаниях.

При подготовке издания мы, по возможности, сохраняли авторскую графику и пунктуацию. Их основные особенности связаны, очевидно, с манерой чтения и стремлением поэта усилить экспрессию стихов: постановка ударений (Колья брошены: ко́л на ко́л. / Сухо щелкают: ко́л о ко́л.); часто встречающееся сочетание запятая-тире, особенно в конце строки: Я бросаю радостные клады / Фонарей, / – как нитку янтаря, – / За печальный час твоей прохлады…, запятые интонационного характера. Отличительный признак пунктуации Роальда Мандельштама – тире перед строками: – Сейчас привезут макароны!, – Ночь на исходе и т. д.

Тексты печатаются в основном по Машинописи. Местонахождение соответствующего автографа указывается в Примечаниях.

Мы включили в настоящий сборник раздел «Стихи, предназначенные к публикации» (см. Приложения). При жизни поэта ни одно из его стихотворений напечатано не было. Они настолько противоречили «духу времени», что о публикации невозможно было и думать. Но, по-видимому, на случай возможных обвинений в тунеядстве, в середине 1950-х гг. Р. Мандельштам написал несколько «нейтральных» поэтических текстов, которые потенциально могли быть опубликованы в советской печати (см. с. 372–386 наст. изд.). Эти стихи не были включены в одно из изданий «по просьбе друзей поэта» (Бараш О. Предисловие // Роальд Мандельштам. Стихотворения. С. 7). Мы не были связаны подобными просьбами и считаем, что данные стихотворения Мандельштама не так уж «конъюнктурны». Его индивидуальность сказывается и в выборе тем, и в поэтике. Поэтому мы не видим никакого бесчестия для Мандельштама в публикации этих текстов. Однако некоторые стихотворения и фрагменты (в том числе и вошедшие в Машинопись) не рекомендованы наследниками к публикации в настоящем издании.

В нашем издании мы стремились дать как можно более полное представление о творчестве Р. Мандельштама. В Приложения вошли также переводы, шуточные стихотворения, эпиграммы, стихотворения на случай; фрагменты и неоконченное; а также отрывки из Дневника 1958 года.

В Примечаниях даются объяснения реалиям, связанным с культурным и биографическим контекстом того или иного произведения.

СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

АВ – архив Анри Волохонского.

ВГ – архив Валентина Громова.

ВГ I – записная книжка из архива Валентина Громова, содержащая книгу стихов «Вечерница».

ВГ II – цикл «ƒƒƒ (Три форте)» из архива Валентина Громова.

ДМ – Роальд Мандельштам. Дневник 1958 г.

ИГ – архив Иосифа Горькова.

Машинопись – машинописное собрание стихотворений Мандельштама, подготовленное Еленой Томиной.

РВ – архив Рихарда Васми.

РВ I – цикл «Вечерница» из архива Рихарда Васми.

РВ II – цикл «Алые трамваи» из архива Рихарда Васми.

РГ – архив Родиона Гудзенко.

РГ I – цикл «Лунные зайцы» из архива Родиона Гудзенко.

РГ II – циклы «Нюансы» и «По навьей тропе» из архива Родиона Гудзенко.

ЮК – Критский Ю. А тому Мандельштаму не родственник?.. (Штрихи к портрету одного из «арефьевцев») // Смена. 1990, 21 апреля.

ПЕСНИ О ЛИСТОПАДЕ

Ночь листопада («Скоро в небесные раны…»). ВГ I.

Новая Голландия. (2). ВГ I. Сохранился также автограф с посвящением поэту Анри Гиршевичу Волохонскому (род. 1936). Его знакомство с Роальдом Мандельштамом относится к 1961 году.

«Осень. / Босая осень…» ВГ I. Стихотворение посвящено художнику Валентину Владимировичу Громову (род. 1930) – другу Р. Мандельштама, входившему в так называемый «арефьевский круг» (см. далее) – объединение художников, стоявших у истоков отечественного нонконформистского искусства и оказавших огромное влияние на его развитие. «Я подарил ему акварель в золотисто-розовых тонах. В ответ он написал это стихотворение» (из беседы В. Громова с Б. Рогинским). Немейская львица – в древнегреческой мифологии – чудовищный зверь, убитый Гераклом; шкуру львицы, обладавшую исключительной прочностью, Геракл использовал как панцирь, щит и плащ. Стимфальские (стимфалийские) птицы – в древнегреческой мифологии птицы с бронзовыми крыльями, когтями и клювами, гнездившиеся близ Стимфальского озера в Аркадии. Сбрасывая перья, они ими, как стрелами, убивали людей и животных. Истребление стимфальских птиц – один из подвигов Геракла.

Баллада о топорах. ВГ I.

«Вечерний воздух чист и гулок…» ИГ. ВГ I, строка 6: Как самый поздний звездопад.

«– Эль-Дорадо! / – Эль-Дорадо!..» Дорады – рыбы, обитающие в реках Южной Америки. Их название в переводе с испанского – «золотые».

Мостик с грифами. Бенвенуто Челлини. Рика – Рита Моисеевна Пуришинская (1935–1983), жена поэта Л. Аронзона, в архиве которой и сохранился автограф этого ст-ния. Имеется в виду мост через канал Грибоедова у здания бывшего Ассигнационного банка. Украшен четырьмя чугунными фигурами грифонов.

«Я молчаливо зябну на мосту…» РВ II.

Ночь листопада («До утра не заперты ограды…»). В эпиграфе – первые 4 строки из ст-ния «Наступит ночь черней вороны…». См. их вариант в ст-нии «Ника».

Ночь листопада («Было падло. / Листья падали…»). Цитраты – соли лимонной кислоты. Используются для консервации крови, препятствуют её сворачиванию; также сильный яд. Этот термин отсылает к теме самоубийства у Мандельштама (см. ст-ния «Дом повешенного», «Пляска теней»).

«Клубок домов и ком заката – / На фоне бронзовой зари…» «Я пригласил Альку на обед. Я хотел устроить пиршество. А получку задержали. И мне стало неудобно. И я с чёрного крыльца пробирался. А Алька в указанное время пришёл, а ему говорят, что меня нет или не открывают. На Мойке, я там тогда жил, угол Мойки и Демидова переулка, дом 64/1, две лестницы было. Все ходили с парадной лестницы. А я скрывался, и под арку, и по чёрной лестнице домой канал. Тут обида на меня, потому что я нехорошо поступил, не по своей вине» (из беседы Р. Васми с Б. Рогинским). Притом, что стихотворение написано на случай, мы сочли возможным поместить его в основном корпусе ст-ний Р. Мандельштама, поскольку оно явно выбивается из шуточных текстов поэта своей яркой метафорической образностью, характерной для его поэтики.

Диалог («Почему у вас улыбки мумий…») ВГ I.

«Падают звёзды! серебряной пеной…» ВГ I.

ЛУННЫЕ ЗАЙЦЫ

За основу цикла, представленного в настоящем издании, взята рукопись «Лунные зайцы» из архива художника Родиона Степановича Гудзенко (1931–1999), датируемая 1953 годом. Рукопись представляет собою ученическую тетрадку с семью стихотворениями. На обложке тетради надпись: «Лунные зайцы» (первая книга стихов). Р. Мандельштам-Астров».

Маскарад («На шумный бал без маски…»). РГ I. Печатается впервые. В рукописи представлен также текст этого стихотворения под названием «Балаганчик», строка 1: На сонный бал без маски.

Заклинание ветра («Свет ли лунный навеял грёзы…»). РГ I; в ВГ I озаглавлено «Nocturno de vientos» («Ветренный ноктюрн»).

Лунные зайцы. РГ I.

Вишнёвая метель. РГ I.

«Не придёт, но, может быть, приснится…» РГ I.

«Конечно, в лужах есть окошко…» ВГ I.

«Девочка читала мемуары…» Е. Гайль – соседка Р. Мандельштама. «Он опекал девочку, которая жила ниже этажом и умирала от туберкулёза. Такая солидарность туберкулёзников, той было 14 лет» (из беседы Р. Гудзенко с Б. Рогинским). Ср. со ст-нием «В библиотеке» в наст. изд.

ВЕЧЕРНИЦА

Судя по автографу (РВ I), 24 июня 1954 года Мандельштам подарил своему другу, художнику Рихарду Рудольфовичу Васми (1929–1998), цикл «Вечерница» с подзаголовком «Лубки и гротески». Заглавие «Вечерница» было важным для поэта: примерно через год он дал его первой рукописной книге стихов (1954–1955), сохранившейся в архиве В. Громова.

Вече́рница, по В. Далю, зорница, вечерняя звезда, планета Венера; она же утреница; также растение Hesperis, ночная красавица, ночная фиалка.

Качания фонарей. Родион Гудзенко вспоминал: «…Это была наша первая с ним встреча на кухне в коммуналке. Это было замечательно: сидели мы, болтали, спорили, и вдруг из такой белиберды получились прекрасные стихи» (из интервью для Радио «Свобода» / Поверх барьеров. У истоков ленинградского андеграунда: Роальд Мандельштам). «У Брюсова «Фиолетовые руки на эмалевой стене». А я могу не хуже». И написал это стихотворение» (из беседы Р. Гудзенко с Б. Рогинским). РГII, строка 8: Темнотой весенних крыш; РВ, строка 10: Запах лестниц, сна и кошек.

Продавец лимонов. ВГ: с посвящением Валентину Громову. РВ I.

Nocturno (Воет собака) (1). ИГ. 2. РГ, с пометой: «Из цикла „Вечерница“» и посвящением Р. Гудзенко. ВГ I: (1) имеет заглавие «Вечерняя колыбельная собаки». РГ, строки 15–16: – Ночью льётся в водоём / Дождь из звёзд. ВГ I, строки 15–17: Точит звёзды окоём / Море слёз, / Мы собаки.

«Если луна, чуть жива…» РВ I. Война Алой и Белой розы (1455–1485) – война в Англии между сторонниками двух ветвей рода Плантагенетов – Ланкастерами (в гербе алая роза) и Йорками (в гербе белая роза), сменявших друг друга на троне. Мандельштама эта тема привлекала, очевидно, не только образом, заключённым в названии, но и апокалиптическим колоритом: в войне погибли претенденты на власть с обеих сторон и вообще бо́льшая часть английского дворянства.

Вечерница. РВ I.

«Небо живот-барабан…». РВ I. Образы ст-ния связаны с учебой друга Р.Мандельштама, художника Александра Дмитриевича Арефьева (1931–1978) во Втором медицинском институте.

«Небо живот-барабан…» (2). Разночтения: ВГ, строка 8: Взглядом рыбы; строка 10: И шафранной, как луна; строка 18: Бесится солнце оранжевей лужи; строка 21: Был бы наверное так же нелеп; строка 24: Значит, окончен засаленный сонник.

Диалог («– Наше небо – ночная фиалка…») ВГ I.

«В облаках летящим птицам…» ИГ. Перед стихотворением помета: «Из цикла „Лунные зайцы“».

Nocturno I («У Луны фарфоровые плечи…»). ИГ.

«Я люблю по следу ночи…» РВ I.

В рукописи зачёркнута последняя строфа:

И рассвет идёт несмело —

Холод старческий пролить

На трепещущее тело

Обесчещенной земли.

Гостиный Двор. ИГ. Гиксосы – кочевые племена, завоевавшие Египет ок.1700 г. до н. э. Леонид (508/507 до н. э. – 480 до н. э.) – спартанский царь, погибший у Фермопил. Легендарный образ патриота и воина. Микены – древний город в Арголиде (на юге Греции), между 1200–1400 гг. до н. э. погиб от пожара. При раскопках в гробницах обнаружено множество золотых изделий. Перечисленные товары – в основном недешёвый ассортимент ленинградских универмагов конца 1950-х гг. РГ I, строка 3: Голубые лотки с абрикосовым; РГ I, строка 13: – Абрикосы! – Из розовой пены!; РВ I, строка 13: – О, спешите! Рождённый из пены; ВГ I, строка 3: Голубые лотки с абрикосовым; ВГ I, строка 13: Абрикосы! Из розовой пены.

«Веселятся ночные химеры…» ВГ I. Вероятно, в стихотворении имеет место игра слов, основанная на омонимических значениях слова «кат»: 1. Часть устройства для поднятия якоря (морск.); 2. Палач (устар.).

«Когда перестанет осенний закат кровоточить…» РВ I. В ВГ I под строкой 8: Вар.: Скрипичной струной напрягутся ночные дороги.

Визит к любимой в ночь листопада. ВГ I. Печатается впервые. Под – элемент конструкции печи, на котором располагаются изделия, подвергаемые тепловой обработке.

ПЕСНИ НОЧНОГО ГОРОДА

«Ветер навстречу рушится…» «Ван-Ю-Ли» – имеется в виду реклама гастролей известного китайского цирка. Пекторалис – герой повести Н. Лескова «Железная воля» (1876), гротескное воплощение индивидуалистического начала.

«Как жёлтый глаз огромной птицы…» ВГ I.

Pasacalle. ВГ I. Pasacalle, пассакалья (исп. от pasar – проходить и calle – улица) – песня, позднее танец испанского происхождения, первоначально исполнявшийся на улице.

Дом повешенного. Преловский Вадим Александрович (1931–1953) – друг Роальда Мандельштама, покончивший жизнь самоубийством (см. статью Б. Рогинского «Роальд Мандельштам. Жизнь и поэзия» в наст. изд.). Преловский жил на углу наб. реки Мойки и улицы Дзержинского (ныне – Гороховая), в квартире с большими витринными окнами, на первом этаже.

«Ковшом Медведицы отчерпнут…» ВГ I. В автографе под строкой 10 более мелким почерком: (Или как бронза морды львиц).

Канон. ВГ I. В автографе рядом с заглавием – «Canon».

«Весенний минуется праздник…» ВГ I.

«Пальто, забрызганное ночью…» ВГ I.

«Громадные, громко молчат небеса…» ВГ I.

«Цвет свернувшейся крови – флаги…» Печатается по одной из машинописных копий.

Колокольный звон («Лунный колокол бьёт неумолчно…»). ВГ I.

«Облака, облака… за окошком…» ВГ I. Ср. со ст-ниями «Утро – в сказочных перьях Жар-Птицы…» и «На заре в оперенье Жар-птицы».

«Мы терпением набиты…» ВГ I.

«Горячие тучи воняют сукном…» РА. Шаля – художник Шолом Аронович Шварц (1929–1995), входивший в «арефьевский круг». Стихотворение написано в мае 1958 года в больнице г. Пушкина. В рукописи под посвящением помета: «Anno 1958».

«Тучи / Моржовое лежбище булок…» ВГ I. Стихотворение связано с детскими воспоминаниями. До войны Мандельштам жил по адресу: ул. Большая Московская, 12/2, кв. 8., на углу Свечного переулка, на последнем, 5-м этаже.

«– Гость тревожный, безмолвный и серый…» Посвящено Шолому Шварцу.

«Свежесть ветра не напомнит губы…» ВГ I.

СТИХИ ДЛЯ ЛЮБИМОЙ

Помню… РГ II. Стихотворение посвящено Алле Быстровой – постоянному адресату любовной лирики Р. Мандельштама начала 1950-х гг.

«Звёздами далёкими играли…» Кампанелла (от итал. campanella – колокольчик) – музыкальная пьеса, воспроизводящая звучание колокольчиков.

«Весна на улице давно…» ВГ I; в одном из автографов (копия в архиве Б.Рогинского) имеет название «Альба» и разночтения – строка 3: Бросает золото в окно, строка 5: Ручьями, полными зеркал.

«Изнемогла под тяжестью метафор…» РВ. В автографе надпись вверху листа «Из цикла „Геммы“».

«В глубинах прозрачного взора…» В одном из автографов (копия в архиве Б. Рогинского) сохранился вариант:

Одни лишь ночные озёра,

Погибшей, но милой страны

Сравню я с сияющим взором

Такой неземной глубины.

Лишь песни минувших поэтов

Да звёзды в ночной высоте

Потоками ясного света

Подобны её красоте.

А я, презиравший с улыбкой

Любви торжествующий мрак,

Подобен тоскующей скрипке

В её неумелых руках.

«Я не знал, отчего проснулся…» АВ.

«Как прекрасны сады, умирая…» В одной из машинописных копий стихотворение озаглавлено «Серенада».

«Любовь. Легенда. Мелодрама…» Тан – старинный шотландский титул крупного феодала. Кавдорским таном именуют Макбета в одноимённой пьесе В. Шекспира. Кавдор – местность в Шотландии. Брама, точнее Брахма – в индуистской мифологии высшее божество, творец мира. Мур – заглавный персонаж романа Э. Т. А. Гофмана «Житейские воззрения кота Мура» (1820–1822).

«Как два клинка, скрестились взоры…» РВ.

БЕЛЫЕ НОЧИ

Пляска теней. ВГ I.

«Розами громадными увяло…» В ВГ I зачёркнута последняя строфа:

Спят одни, другие, словно тени,

Позабыли прежние пути.

И стоят, шафранные колени

В золотые лужи опустив.

Белые ночи. Печатается впервые по одной из машинописных копий.

«Бел. Бел…» ВГ I.

Мысли. Печатается по одной из машинописных копий.

ПРЕДВЕСТНИКИ УТРА

«Я хочу научиться у ветра…» Печатается по одной из машинописных копий.

Диалог («– Что это? Лай ли собачий…»). ИГ. В Машинописи ст-ние объединено под общим названием «Диалог» с первой строфой ст-ния «Почему у вас улыбки мумий…».

«Весь квартал проветрен и простужен…» РВ II.

Альба («Весь квартал проветрен и простужен…»). Альба (прованс. alba – заря, рассвет) – жанр средневековой куртуазной лирики: утренняя песня, представляющая собою жалобы влюблённых на наступление рассвета или разлуки; по форме – строфически оформленный диалог. Устойчивую литературную форму приняла у трубадуров.

Утро («Весь квартал проветрен и простужен…»). Вылезать у дальнего завода / Из вагонов, пахнущих сосной. «Вагоны, действительно, пахли сосной, скамейки были из сосны, проолифленных досок. Часто он сам катался до кольца» (из беседы Р. Васми с Б. Рогинским).

«В небе идёт война Алой и Белой розы…» ВГ I. Альба-Лонга (Alba Longa) – древний латинский город к юго-востоку от Рима. По преданию, Альба-Лонга основана около 1152 до н. э. Асканием, сыном Энея; в нач. 1-го тыс. до н. э. являлась центром Латинского союза, в VII в. до н. э. была разрушена римлянами, жители её переселены в Рим.

Рассвет («Долгие минуты выжидая…»). Во многих машинописных копиях озаглавлено «Nocturno».

Возрождение («Как кожа милой под вуалью…»). Марк Петров – товарищ А. Арефьева по Средней художественной школе. «Присоединился к компании в 50-гг., вместе с Громовым и Васми ездил на Ржевку писать этюды. (…) Видимо, и сам писал стихи. В 1954 году женился на Яне Куней, художнице, близкой приятельнице Р. Мандельштама и А. Волохонского, за что был отлучён Арефьевым, в то время резким противником брака. Потом они уехали в Прибалтику, откуда Яна была родом, а ещё позже Марк, расставшись с Яной, уехал в Алма-Ату изучать буддизм» (Гуревич Л. СХШ // Арефьевский круг. СПб., 2002. С. 14.).

«Час чердачной возни…» РВ II. Во многих машинописных копиях имеет заглавие «Предрассветное пробуждение».

Из поэмы. РГ. Сюжет, по свидетельству Р. Васми, основан на реальном происшествии в квартире, где жил Роальд Мандельштам.

АЛЫЕ ТРАМВАИ

«Заоблачный край разворочен…» ВГ I.

«Под утро над ночными крышами…» Печатается по одной из машинописных копий.

«В трамваи нельзя не садиться…» ИГ.

Встреча с весной. Ср. РГ II:

Кто-то в усталом вагоне

Тихо сказал про весну, —

Мне не слыхать. От трезвона

Сильно клонило ко сну.

Пусто мелькнула по стёклам

Чья-то неслышная тень,

Тронула поручень жёлтый,

Слабо качнула ремень.

После, сквозь говор стоянок,

Мерно выстукивал дождь,

Прыгал неясно и странно

Зайчик от новых калош.

Я бы взглянул – неудобно! —

В страхе закрылся рукой,

Ставшей бессильно-огромной,

Тонкой, прозрачной такой.

И, отвернувшись, заметил,

Видя, не мог не упасть

В огненный ветер созвездий,

В Море Смеющихся Глаз.

Ср. РВ II:

Знакомство с весной

Уличный ветер хохочет

Смехом, похожим на лай:

В звёздную изморось ночи

Выброшен алый трамвай.

Долго качало со звоном,

Долго клонило ко сну…

– Кто в задремавшем вагоне

Громко сказал про весну?

Кто это ветренной ранью

В серую скуку и дождь

Бросил неярко и странно

Зайчик от новых калош?

Пусто скользнула по стёклам

Чья-то прозрачная тень,

Тронула поручень жёлтый —

Тихо качнулся ремень.

Кто её смог не заметить?

Видя, сумел не попасть

В солнечный-солнечный ветер

С моря смеющихся глаз?

Будто из мартовской ночи

Бросил в апрель или в май

Свой ледяной колокольчик

Ветренный май.

Алый трамвай («Сон оборвался. Не кончен…»). ВГ I.

Рассвет на пр. Маклина. ВГ I.

Базар. ВГ I.

Тряпичник. ВГ I. Дата приводится по Машинописи.

«Ржавая высота…» В.Г I: строфа 2 представлена как отдельное стихотворение.

РИТМЫ (весенний цикл)

«На оградах вспыхивает утро…» ВГ I. Адресат – Алла Быстрова.

«В медные доски панели…» ВГ I.

«Вопросам сумрачным в ответ…» ВГ I. Автор обыгрывает мифологический сюжет, изложенный в поэме Овидия «Метаморфозы». Фаэтон, сын бога Солнца Гелиоса, взялся управлять солнечной колесницей отца и погиб, едва не погубив Землю.

Весна. 2. «Серебристым горохом по стёклам…» ИГ: отдельное ст-ние, с подзаголовком «Современная лирика», посвящённое Нине Маркевич. Нина Владимировна Маркевич – адресат любовной лирики Мандельштама середины 1950-хгг. О ней см. в статье Б. Рогинского «Роальд Мандельштам: Жизнь и поэзия» (наст. изд.).

4. «В весенних оранжереях…» РГ I. РВ I: открывает цикл и озаглавлено «Пролог».

«Облаков золотая орда…» ВГ I.

«Облаков золотая орда…» ИГ.

«Облаков золотая орда…» ИГ.

Лужи. ВГ I.

«Мой многобашенный град…» АВ. РВ II, строка 1: Многобашенный град мой; строка 7: Облаков золотая орда.

На вокзале. РГ II. Напротив двух строф, взятых в угловые скобки, автором написано: «Выбросить».

«Золотого ёжика-колючку…» Печатается по одной из машинописных копий.

ƒƒƒ (Три форте)

В архиве Валентина Громова хранится общая тетрадь с надписью на обложке: «Роальд Мандельштам. Три форте. ƒƒƒ. 3-я книга стихов. 1958. г. Пушкин».

Судя по всему, тексты эти были записаны во время пребывания Р. Мандельштама в больнице № 38 им. Н. А. Семашко г. Пушкина.

Аббревиатура ƒƒƒ (три форте), от forte fortissimo – музыкальный термин, означающий «наиболее сильно, наиболее громко». «Музыкальность» этого цикла подчёркивает то, что в рукописи все восемь ст-ний рукописного цикла имеют подзаголовки: «ор(us) 1», «ор. 2», «ор. 3» и т. д.

Колокольчик. ВГ II. Я здесь стою… Ср.: «…Пресловутое „бытие“ скорее уморит меня голодом (и тебя ведь!), чем заставит поступиться своими убеждениями. „Я здесь стою, и не могу иначе!“ – как говорил покойник Лютер» (из письма Р. Мандельштама к А. Арефьеву от 14 июня 1958 года).

«Когда сквозь пики колоколен…» ВГ II. ИГ: первые 12 строк ст-ния, не разбитых на строфы, составляют отдельное ст-ние, строка 11: Луна хоронит кафедралы.

Кондуктор трамвая. ВГ II.

«Я так давно не видел солнца!..» ВГ II. Крюйт-камера – помещение для хранения пороха и других взрывчатых веществ на корабле.

Альба («Ночь на исходе!..»). ВГ II. ИГ: с пометой «Из цикла „Индульгенции“».

«Помнится, в детстве, когда играли…» ВГ II. Приведено также в письме Р. Мандельштама к А. Арефьеву в лагерь от 14 июня 1958 года. Ст-ние, возможно, связано с темой письма – драматически осложнившимися отношениями между Мандельштамом, Р. Васми, Л. Титовым и Ш. Шварцем.

«Звонко вычеканив звёзды…» ВГ I.

Соната. Печатается впервые.

ƒƒƒ. ВГ II.

РОМАНСЫ И СЕРЕНАДЫ

На мотив Гумилёва. Ст-ние отсылает к ст-нию Н. Гумилёва «У меня не живут цветы…».

Менестрель. ВГ I.

Песня Лады. Лад (ладо, лядо, ладон) – божество веселья, брака у древних славян.

Увертюра. Печатается по одной из машинописных копий. Речь идёт об опере Россини «Севильский цирюльник». Строки: «И-так-и-надо! / Так-и-надо!» имитируют музыкальную фразу из увертюры. Юрский мел – очевидно, контаминация юрского и последовавшего за ним мелового периода. Ящер Юры – ящер юрского периода. Менэ, Тэкел! Фарэс!! – В Книге пророка Даниила (5, 26–28) говорится о том, как во время пира у Валтасара на стене появилось три слова «Мене, Текел, Фарес». Никто не смог сказать правителю, что они означают, и тогда призвал он молодого Даниила, пророчества которого всегда сбывались. И сказал Даниил Валтасару: «Мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен и найден очень легким; Фарес – разделено царство твоё и дано Мидянам и Персам». Предсказание сбылось: ночью Валтасара убили, а Вавилонское царство было захвачено Дарием.

Гёз. ВГ I. «Ему очень нравился Шарль де Костер. Он делился своими впечатлениями от прочитанного. Мне-то „Тиль Уленшпигель“ как-то неприятен, может быть, потому что у меня предки – протестанты, а это такой панегирик протестантству. Может быть, потому что я сам похож на Тиля Уленшпигеля: постоянное кривлянье… Ареху он больше, чем мне, нравился. Мне больше нравится Спартак» (из беседы Р. Васми с Борисом Рогинским).

Боевая песня Тиля и Ламме Гудзака. Фраза «время звенеть бокалами» – в «Легенде о Тиле Уленшпигеле» – пароль к началу восстания во Фландрии против испанцев.

«И радость и боль – эфемерны!..» ИГ.

К «Летучему голландцу». РГ II.

ПРОГУЛКИ ПО МУЗЕЮ

Ромео и Джульетта. ВГ I.

«Во дворцовом пыльном коридоре…» В ст-нии соединены реалии 2-ой (Сципион, Гасдрубал) и 3-ей («в сенате победил Катон» – т. е. Карфаген решено разрушить) Пунических войн. Стихотворение, возможно, навеяно легендарным представлением о Сципионе Африканском как юном и великодушном герое, наследнике Александра Македонского. Он противопоставлен «тёмной», безжалостной силе римлян в лице центуриона, воинов и Катона, возможно, потому, что потомок и тёзка Сципиона Африканского – Сципион Насика был противником Катона в сенатских прениях о войне с Карфагеном, не считал эту войну необходимой (и «проиграл в сенате»).

Прогулки по музею

1. Амфора. ВГ I.

2. Эфес шпаги.

3. Иконы («Чудотворные пальцы икон…»). ВГ I.

4. Скарабей («Серебристая скоропись трещин…»). РВ II, строка 1: Торопливая скоропись трещин…; строки 3, 4 отсутствуют.

Рамзес II. В этом стихотворении автором причудливо объединены элементы египетской и древнегреческой мифологии.

АНТИЧНЫЙ ЦИКЛ

«Когда-то в утренней земле…» ВГ I.

Атлантида. ВГ I. Печатается впервые.

Альба о Золотом руне. ВГ I.

Изгнание Елены. Больше нет со мной Патрокла… – Ст-ние, возможно, навеяно обстоятельствами ареста Александра Арефьева.

Золотое руно. Возможно, появление стихотворения связано с замыслом Мандельштама писать либретто для оперы Исаака Шварца «Золотое руно» (См. об этом: Гуревич Л. 50-е годы // Арефьевский круг. СПб., 2002. С. 23).

«Тугой изгиб фраортских луков…» Фраортские луки, по-видимому, следует понимать как «мятежные». Мидийский царь Фраорт (673–652 гг. до н. э.) – глава восстания против Ассирии.

Призыв («Давно поникшие знамёна…») Гатамелата и Коллеони – итальянские кондотьеры (предводители наёмных отрядов), известные по героизирующим их конным статуям: соответственно в Падуе, работы Донателло (1446–1447), и в Венеции, работы Верроккьо (заказана в 1481). Триарий – тяжеловооружённый воин высшего разряда, стоявший в римской манипуле в третьем ряду. Гастат – копьеносец – стоял в первом ряду. Соответственно, две последние строки можно понять как «жду вступления в бой».

Ника. Печатается впервые. В одной из машинописных копий заглавие «Ника!» («Побеждай!»). Битва на Каталаунской равнине (451 г.) между гуннами под предводительством Аттилы и германо-римскими войсками. В результате её Аттила вынужден был отступить за Рейн и отказаться от наступления в Галлии.

Anachronismos. ВГ I. Приведено также в ДМ, в записи от 29 мая. Триарий, гастат – см. примечания к ст-нию «Призыв».

Триумф. Консуляры – здесь, по-видимому, – военные трибуны в должности консулов. Описание триумфа Сципиона Африканского во Второй Пунической войне (202 г. до н. э.) есть у Тита Ливия, Аппиана и Полибия. Описание Аппиана наиболее подробно, не исключено, что именно от него отталкивался Мандельштам. Наиболее интересен источник последней строфы. У Аппиана: «Прибыв на Капитолий, Сципион распустил процессию, а на угощение он по обычаю пригласил друзей в храм» (Punic. 66). У Тита Ливия (сразу после описания триумфа): «Мне осталось неясным, как Сципион получил прозвище Африканского: дано ли оно солдатами, к нему привязанными, народом, его любившим, или же льстецами из ближайшего окружения». (XXX, 45). Возможно, Мандельштам переосмыслил и осовременил эти слова, поменяв «солдат» и «ближайшее окружение» местами.

Слоны идут. ВГ I.

«Если день поражён…» ВГ I.

Сирвента. ВГ I. Сирвента (прованс. sirventes) – жанр средневековых романских литератур, строфическая композиция на заимствованную мелодию. Первоначально (XII–XIII вв.) в провансальской литературе сирвента противополагалась любовной лирике как жанр лирики политической, дидактической, воинской.

Песня легионеров. Речь идёт об известном эпизоде римской истории, когда римляне (и союзные галлы) под командованием легата Публия Квинтилия Вара были разгромлены германцами в Тевтобургском лесу (9 г. н. э.): «Были уничтожены три легиона вместе с полководцем, легатами и всеми вспомогательными войсками. (…) Говорят, что событие это повергло (Божественного Августа) в такое отчаяние, что он (…) порою бился о двери и восклицал: „Квинтилий Вар, отдай легионы!“» (Светоний. Биография Божественного Августа, гл. 23). Возможно, сюжет этот также привлекал Мандельштама темой самоубийства (Квинтилий Вар покончил с собой после поражения).

Катилина. Строфы 7 – 14: ИГ. В Машинописи первые три строфы выделены в отдельное ст-ние и напечатаны отдельно со строкой 1: Я полон злорадных предчувствий. Дата приводится по Машинописи.

СТИХИ О СЕБЕ

Сохранилось письмо матери поэта её брату Льву Иосифовичу Мандельштаму (1962 года) – о том, что Роальд обдумывал и другое название этого цикла – «Трубадур».

Детское. В Машинописи это ст-ние под заглавием «Война – войне» воспроизведено с добавлением строф:

Но я клянусь, что это горе

Мы помним не затем,

Чтоб снова огненному морю

Кипеть у наших стен.

А чтобы встать народом снова,

И, грозные вдвойне,

Два кратких слова,

Гневных слова

Сказать:

Война – войне!

Название, возможно, заимствовано у испанского поэта-коммуниста Р. Альберти («Война – Войне. Нелирические сонеты. 1939–1946»), участвовавшего в Гражданской войне в Испании, а затем эмигрировавшего в Аргентину. Мандельштам переводил Альберти (см. раздел «Переводы» наст. изд.).

Возможно, оба варианта предназначались для печати. В некоторых списках «Детского» добавлены строфы:

И мы узнали зависть к детям,

Живущим в той стране,

Где сны приходят на рассвете

Совсем не о войне.

И втайне было нам приятно

У окон чердака

О них подумать, вероятно,

Немного свысока:

Ведь им, спокойно спящим дома,

Наверно, не суметь

Гасить пылающие бомбы

В чердачной полутьме.

И по тревоге их дружина

Не встанет в темноте,

Следя за вражеской машиной,

Ревущей в высоте…

«Я видел сон!..» ВГ I.

Баллада («Облепив стеклянную веранду…»). Тема и образы стихотворения, возможно, навеяны беседами Роальда Мандельштама с дядей, Михаилом Иосифовичем Мандельштамом (1907–1978), геологом по профессии, так же, как в стихотворениях «Остров Челекен» и «Все мы сегодня – искатели кладов…».

«Окнобоязнь». РГ II. Печатается впервые.

«Не будьте ко мне безответны…» ВГ I.

«Мои слова – притворны, слёзы…» Печатается впервые по одной из машинописных копий.

Старый гвоздь над окном. РГ I.

«Когда я буду умирать…» РГ I. Более поздние тексты, известные по машинописным копиям, имеют заголовки «Себе на смерть» и «Серебряный Корвет».

Сказки для себя. РГ II: на верхнем поле первого листа тетради надпись: «Пусть ваша любовь будет недосказанной, как эти стихи. А(лла) Б(ыстрова)».

1. «Я хочу придти под вечер…» РГ II. Печатается впервые.

4. «Разве стыдно смотреть по ночам…» РГ II. Печатается впервые.

5. «Когда мысли, свиваясь, поблекли…» РГ II. Печатается впервые.

«Мне с площади, как бочка, гулкой…» «Нина Маркевич жила с матерью на углу какой-то Красноармейской улицы и какого-то переулка. Красивое место, маленький трёхэтажный дом, старинный. Собор Измайловский рядом. Алька бывал там у Нины. Стихотворение могло быть связано с этим» (из беседы Р. Васми с Б. Рогинским).

«Дороги лежат под ногами…» Печатается впервые по одной из машинописных копий.

«Мне сказочной грёзы не надо…» Альфреско (итал.) – стенная живопись по сырой штукатурке.

Турнир («На ветру взорвались стяги…»). РГ II.

«Я скоро забуду о свете…» Последние строки – характерная для Мандельштама контаминация двух сцен из Гамлета: с могильщиками (V, 1), где действительно происходит разговор над пустой могилой, и финальной (V, 2), в которой появляется Фортинбрас.

Гимн диких. «Дикие» – одно из названий группы арефьевцев.

Лапута. Лапута – вымышленная страна, которую Гулливер посетил в последнем своём путешествии, описанном в третьей части «Путешествий Гулливера» Дж. Свифта. Эпиграф – их ст-ния В. Хлебникова «Заклятие смехом» (1909).

Поединок. ИГ.

ПОЭМЫ

Спартак. По мнению Елены Томиной, замысел поэмы возник после предложения композитора И. Шварца Мандельштаму написать либретто к его опере «Спартак». Опера и либретто написаны не были. «Подробности – скорее плод воображения, скорее всего, сюжет знал всё-таки из Джованьоли» (из беседы Рихарда Васми с Б. Рогинским).

ПРИЛОЖЕНИЯ

Эпиграммы, шуточные стихотворения, стихотворения на случай

Гороскоп. РГ. Известно в других списках под названием «Тебе и себе (Гороскоп)».

«В квартиру девятнадцать…» ЮК. Роальд Мандельштам жил по адресу: ул. Садовая, 107, кв. 19. «„Эксцентричная выходка“ Р. Мандельштама была вызвана назойливыми визитами домоуправления, нередко с милицией: „Тому Мандельштаму не родственник?“ Алику это надоело. Он изготовил небольшой планшет, на котором написал (обыграв одну из эпитафий Маршака) (…). Автора, разумеется, оштрафовали, планшет сняли в присутствии понятых» (ЮК). В беседе с Б. Рогинским В. Громов указал, что стихотворение было написано на листке бумаги и прикреплено к двери. Эпитафия Маршака – возможно, речь идёт о переводах анонимных эпитафий «Маленькая неточность» («Под этой скромной насыпью в могиле…») или «Надгробная надпись» («Здесь я покоюсь, Джимми Хог…»).

Всё сегодня. РГ II. Печатается впервые. Мстислав Горбенко – один из знакомых Мандельштама по занятиям в Публичной библиотеке и учебе в ЛГУ.

Л. Москвиной. РГ II.

Незнакомой. РГ II.

Режиссёру Орландскому по случаю постан(овки) оп(ерет)ты «Шумит Средиземное море». РГ II.

«В трещинах старые наши дома…» П. ервый адресат стихотворения – А. Арефьев. Третий – Шолом Шварц (ср. «Эпитафии»).

Испанский романс. Ст-ние, как и «Песня» («Мои друзья герои мифов…»), связано с романом А. Арефьева и Александры Орловой, его сокурсницы по Второму медицинскому институту. «Арех был, как теперь говорят, харизматической личностью. Сильная и оригинальная личность. Он формировал сам свои взгляды на живопись, искусство, поэзию, образ жизни и проповедовал этот образ жизни среди друзей своих, что надо отдавать себя искусству и не связываться с женитьбой, поскольку женитьба может засосать в болото мещанское. И следовали его установкам, охотно. Но потом, когда он в Институте медицинском учился, одна сокурсница его, по национальности цыганка, его охмурила и женила на себе. Это было в 1954–1955 году. Саша её звали, чёрненькая, живой ум… Она с ним в комнате поселилась у него. У Ареха комната была метров 11. Как-то я пришёл к нему, а на кровати лежит подруга. У них вроде семейная идиллия. Наверное, и она его любила. У него были, действительно, чувства к ней сильные. Раздираем на части. Ему хочется живописью заниматься. Теперь ещё институтский курс. Стал наркоманиться. В 1956 году посадили его. (…) А стихотворение написано по поводу женитьбы, что он проповедовал аскетизм. (…) Арех любил по кладбищам ходить. Смак – это у французов, у Сезанна – эстетическое наслаждение» (из беседы Р. Васми с Б. Рогинским).

Эпитафия. В. П. – Вадим Преловский.

«Сделай милыми-милыми глазки…» Печатается по одной из машинописных копий.

Лгун свят. Печатается впервые.

«Если вы засиделись в гостях допоздна…» ДМ. «После освобождения (Арефьев) должен был некоторое время регулярно отмечаться у Гребенюка – участкового инспектора милиции, который вёл с Арефьевым беседы» (Герасименко В. (Примечания к ДМ). См. с. 406 наст. изд.).

Стихи, предназначенные к публикации

Мандельштам писал в Тамбов Валерии Николаевне Кружновой, подруге Вадима Преловского: «Ввиду этого, иссякнув в борьбе, я решил прибегнуть к крайнему средству, а именно напечатать какую-нибудь гадость. Конечно, не в Ленинграде (избави Бог!!), так как здесь не стыдно только под псевдонимом, а мне надо – так, чтобы я мог листком со «стихом» потрясать перед милицейским носом. Посылаю тебе 3 г., из которых выбери самое (всё-таки) безобидное и, как только будет время, подсунь куда-нибудь, авось трахнут. Здесь бы можно, но Арех меня «зарэжэт». Но ты не думай, что я, так сказать, отдаю позиции». (Цит. по: Гуревич Л. 50-е годы // Арефьевский круг. СПб., 2002. С. 19). Насколько нам известно, ни одно из этих стихотворений, написанных до 1955 года, при жизни поэта опубликовано не было. Все они (кроме ст-ний «Детское», «Желая стать подобным Богу…» и «Остров Челекен») печатаются впервые.

В библиотеке. Вариант стихотворения «Девочка читала мемуары…», написанный в расчёте на публикацию, возможно, ещё при жизни Е. Гайль.

Остров Челекен («Когда закат не очень красен…»). Челекен – полуостров на восточном берегу Каспийского моря, в Туркмении. В 1930-х гг… Челекен, бывший до этого островом, из-за понижения уровня Каспийского моря «присоединился» к берегу.

Переводы

Ф. Г. Лорка. Арест Антонио Эль Комборьо на Севильской дороге. Печатается впервые.

Фрагменты и неоконченное

«Ах, трамвай, почему Вы огромный?..» ЮК.

Вступление (к неоконченному циклу «Ритмы»). РГ II. Печатается впервые.

Пролог (и поэма без названия). РГ II. Печатается впервые.

«И, как латинский стих чеканный…» ДМ.

Осень («Листья бледные, как ладони…») ДМ.

«Мне сквозь сон сосна шептала саги…» ЮК.

«Снова мне кажется утро – ясным…» ДМ.

«Через площадь трамвай, через вечер…» ДМ.

Поэт («Я горд и свободен. За это…»). ЮК.

«Давно готова к бою шпага…» РГ II. Печатается впервые.

Дневник 1958 года

Печатается по самиздатскому журналу «Часы» (1979, № 22). Предисловие публикатора приведено с небольшими купюрами.

Б. Рогинский

Борис Рогинский. Роальд Мандельштам: Жизнь и поэзия

Роальд Чарльсович[7] Мандельштам родился 16 сентября 1932 года в Ленинграде. Его мать – Елена Иосифовна Мандельштам (1906–1978), по специальности инженер-химик, происходила из адвокатской семьи (бабушка, Вера Ионовна, урождённая Голованцева, была замужем за известным петербургским юристом Иосифом Владимировичем Мандельштамом). Отец, Чарльз Яковлевич Горович (1907 – после 1960), родился в Америке, в еврейской семье из России.

Родители жили в гражданском браке и вскоре после рождения Роальда разошлись. Чарльз Горович был арестован по доносу 13 октября 1936 года и приговорён к семи годам лагерей по ст. 58–10 УК РСФСР (реабилитирован в 1958 году). Поводом для доноса послужило, очевидно, неосторожное высказывание о Троцком ещё в годы учебы Чарльза в Ленинграде. На время ареста Чарльз жил Мурманске, служа экономистом в Отделе рабочего снабжения Мурманского морского торгового порта. После освобождения он оставался до самой смерти в Казахстане, посылая сыну ежемесячно по 25 рублей. Вместе с небольшой суммой, которую выкраивали из зарплаты мать и сестра, эти деньги были единственным источником существования Роальда Мандельштама. Только один раз (в 1960 году) отец приехал в Ленинград. Об этом приезде вспоминает художник Александр Арефьев: «Я видел Алькиного отца после войны, когда он приезжал, имея другую семью. Мы сидели за столом, а он с иронией и грустью певал нам свою любимую песенку:

У меня есть шапка со звездой,

Я – красноевреец молодой»[8].

В 1937 году Елена Иосифовна выходит замуж за Дмитрия Николаевича Томина, в 1940-м рождается Елена, которой впоследствии была посвящена знаменитая «Колыбельная» («Стих давно трамвайный говор…»). Они живут у дяди Роальда, Бориса Мандельштама, на Большой Московской улице, неподалёку от Владимирской площади. Вместе с двоюродным братом Иосифом Горьковым Роальд учится в 300-й школе. Иосиф Горьков вспоминает об Алике предвоенной поры как о весёлом, «моторном» мальчике, оптимисте, заводиле в квартирных хулиганствах. И рядом с этим образом – хрипы задыхающегося за стеной, серозелёные кислородные подушки, медсёстры в белых халатах, накинутых поверх пальто: Алик с четырёх лет был болен астмой.

В этом «достоевском» углу города зарождаются первые поэтические впечатления Роальда. Через десять лет после переезда на Садовую, в 1956 году, он напишет:

Утром ущелье – Свечной переулок,

Ночью – Дарьял, Ронсеваль…

В самом начале войны, ещё до блокады Мандельштам эвакуируется вместе с бабушкой и семьёй дяди в совхоз «Рассвет» Исаклинского района Куйбышевской области, где жили их родственники, эвакуированные ранее. Из-за болезни сестры мать остается с ней в осаждённом городе: уехать они смогли лишь в марте 1944 года. Дмитрий Томин был в том же году арестован и спустя восемь лет погиб в заключении. Роальд с бабушкой переезжают к освободившемуся в 1943 году Чарльзу Горовичу в Казахстан, где и живут до возвращения в Ленинград в 1947 году. Общение с отцом, очевидно, сыграло немаловажную роль в становлении личности Мандельштама. «Чарльз был большим знатоком и ценителем русской поэзии, имел филигранную память, знал наизусть множество стихов (Осипа) Мандельштама, Пастернака, Гумилёва, Ахматовой, Цветаевой. И Алик, видимо, зря времени не терял», – вспоминает сестра поэта Е. Томина.

Мать с Еленой по окончании войны живут в Сталиногорске (ныне Новомосковск Тульской области), Елена Иосифовна работает химиком на одном из местных предприятий. Примерно в одно время с Роальдом они возвращаются в Ленинград. Воссоединившись, семья по-прежнему живёт на Большой Московской.

Насколько важна была война для мироощущения Мандельштама, видно из его стихотворения «Детское»:

Седой кусочек тёплой стали

Не мог нам рассказать

О той стране, где ночь не спали,

Чтоб нам его прислать. (…)

Алея, вспыхнули разрезы,

И вмиг – конец любви

К блестящим рыбкам из железа,

Резвящимся в крови.

Мандельштам и его сверстники видели войну в отрочестве, сквозь туман пробуждающегося сознания. При этом ребёнок оставался до некоторой степени сторонним наблюдателем, свидетелем, зрителем, а не участником происходящего. И не отсюда ли во множестве стихов Мандельштама – нескончаемые видения битв: то Рима с Карфагеном, то Алой и Белой розы; пристальный взгляд в тучи, как у дежуривших на крыше («…Чьи лучи скрестились над водой?»); ритм метронома, который «куёт серебристую трель»?

После войны к астме прибавился лёгочный, а позднее костный туберкулёз. Вскоре пришлось встать на костыли, многие месяцы Роальд проводил неподвижно, закованный в гипс. От боли помогал морфий.

В конце 1940-х Елена Иосифовна поступает на работу в Ленинградский коксогазовый институт и получает комнату по адресу: улица Садовая, 107, квартира 19, где Роальд и проживёт всю оставшуюся жизнь. Рихард Васми вспоминает: «Комната метров семнадцать… Окно на Канонерскую улицу. Была печка… Во дворе лежали дрова штабелями, а в подвале – уже распиленные. Иногда Алька воровал дрова» (из беседы с автором статьи). С этим домом, с этим видом из окна на Канонерку («Белый круг ночной эмали…»), с её окрестностями: Мойкой от Гороховой («Дом повешенного») до Новой Голландии, Фонтанкой от Сенной площади («Базар…») до Калинкина моста, с каналами (Грибоедова и Обводным), с Никольским собором («Колокольный звон») связано большинство стихотворений Мандельштама – почти всегда топографически точных.

В 1948–1950 гг. Мандельштам учится в Ленинградской городской заочной средней школе на углу наб. Крюкова канала и ул. Союза Печатников. Об этой поре вспоминает его школьный товарищ Юрий Критский: «Встречались ежедневно, сближали нас интерес к литературе, искусству, ночные прогулки по городу… Мне кажется, что одну из самых метких характеристик Алика дал наш школьный математик А. Ф. Урис: «Мандельштам – отличный парень, но какой-то воздушный…» Р. Мандельштам был действительно «воздушным» – одухотворённым, утончённым, грустным – не кислой грустью скептиков и пессимистов, а хорошей грустью… И, как многие «воздушные», задыхался от недостатка воздуха – не в переносном, а в буквальном смысле слова: кроме астмы и костного туберкулёза он болел и «обычным» туберкулёзом (лечился в Пушкине)… Ленинградский ночной трамвай стал своеобразным символом ночного города в стихах Р. Мандельштама… В 1949–1950 гг. Аликом было написано несколько «трамвайных стихотворений»: «Небо ночное чистое, и из-под трамвайных дуг звёзды порхают искрами, так пашет землю плуг». Был в эти же годы (1950–1954) «Разговор с трамваем» («Ах, трамвай, почему Вы огромный? Можно мне Вас в карман посадить, чтобы с Вами, как с ласковым гномом, постоянно я мог говорить?»). Был «Трамвай № 13»… Герои этого стихотворения – «чёртовая дюжина, тринадцать чертенят», изумившиеся ночной тишине в городе. Помню, что черти были больше похожи на скандинавских гномов. Кстати: городской и быстро взрослеющий человек, Алик мог по нескольку раз перечитывать сказки (особенно Андерсена) или смотреть «Белоснежку и семь гномов»…Роальд очень любил Скандинавию, читал Гамсуна, Ибсена, Брандеса (своей большой библиотеки у него не было никогда, но общий зал Публички он посещал ежедневно)»[9].

По-видимому, к этому времени (старшие классы школы) относятся самые ранние стихи Мандельштама. Нигде, кроме статьи Критского, о них не упоминается. Нет ни автографов, ни машинописей. Скорее всего, они были уничтожены автором или просто пропали в богемной атмосфере его жилища.

Мать с сестрой вынуждены оставить Роальда одного в комнате: туберкулёз у него принял открытую форму, заболела и Елена. Чтобы изолировать детей друг от друга мать снимает угол в районе Сенной площади, позже – комнату на Заозёрной улице, но Елена не оставляет заботу о брате (приходит убирать, приносит еду). Роальд начитает учиться на Восточном факультете ЛГУ, затем в Политехническом институте, но вскоре бросает и его. По одной версии – «понял, что образование есть „тухляндия“» (слова его друга Александра Арефьева), по другой – не мог заниматься из-за костного туберкулёза. Главным местом учёбы и общения для Роальда, как и для многих его сверстников, становится Эрмитаж, а также читальные залы и «курилка» Публичной библиотеки. Там, обложившись томами философов и словарями на многих языках – «только чтобы произвести впечатление» (Любовь Гуревич), – восседает Вадим Преловский, будущий самоубийца и герой стихов Мандельштама («Дом повешенного», «Эпитафия (В. П. и мне)», «Пляска теней»). Туда – «только пообщаться в курилке» (Л. Гуревич) – заходит Родион Гудзенко, одеждой и причёской подчёркивающий своё сходство с Николаем II. И, видимо, оттуда же ведёт след к дому на углу ул. Дзержинского и наб. реки Мойки, где в начале 1950-х на квартире Преловского и его двоюродного брата Вахтанга Кекелидзе Роальд знакомится с художниками, изгнанными из Средней художественной школы (СХШ) «за формализм», и их приятелями: Александром Арефьевым, Валентином Громовым, Рихардом Васми, Леонардом Титовым, Владимиром Шагиным, Шоломом Шварцем. Такова версия В. Громова, приведённая в беседе с автором настоящей статьи. По устному свидетельству Р. Гудзенко, знакомство произошло через него. Арефьев говорил, что это было ещё раньше, в 1948 году[10].

Так или иначе, Роальд Мандельштам обретает свой круг – тех, кого он в стихах будет называть «друзья». Начинается «богема у Мандельштама» (выражение Р. Васми). С этого момента изучать его биографию особенно сложно. С одной стороны, существовал довольно замкнутый круг друзей-«арефьевцев» – в письме к Арефьеву Мандельштам назовёт их «башнями нашей крепости». С другой стороны, круг Мандельштама вовсе не ограничивался друзьями в силу его невероятной общительности, обаяния, эрудиции, а также потому что у него, в отличие от многих других, была собственная жилплощадь.

Вот какой композитор Исаак Шварц увидел комнату Роальда Мандельштама того времени: «Он жил в конце Садовой у Калинкина моста – в длинной, чахло обставленной комнате. Они собирались у него там. И эта комната называлась «салон отверженных». Стены были увешаны картинами… Я никогда не видел такой убогости внешней оболочки и обстановки – и такого богатейшего внутреннего мира, такого контраста я действительно больше не встречал в жизни»[11].

Рихард Васми дополняет: «Висела живопись. Приличные обои. Менялась экспозиция. Шалины «Деревья» висели прекрасные. Мой пейзаж висел, с каналом, «Первый снег», потом он попал к Нинке (Маркевич – жене поэта. – Б. Р.) и пропал. Автопортрет Громова висел. Ареховское (Арех – прозвище Арефьева. – Б. Р.) «До чего же хорошо кругом», там хороводы, фигуры обывателей, Сад 9 января. Потом ареховские акварели время от времени вывешивались. По-моему, ареховские «Зарницы», две фигуры, разбросанные руки. Я давал тоже Альке работы. Потом они как-то пропали после смерти. Я ему дал шпагу, настоящую, клинок золингеновский, начала XIX века. Она на стене висела у него. Потом шпагу эту украли… У него был проходной двор в комнате. И там был дым коромыслом, и он сам отключался, и некоторые мерзавцы воспользовались. Своих книг у него было мало. Покупал он их очень редко. Материалы какие-то, не литературу, не поэзию. А у него спрашивали и не отдавали. Сам-то он книги не мог продавать. Он и бутылки никогда не сдавал. Приходил какой-нибудь почитатель, и Алька ему поручение давал, добавлял немного денег, тот бутылки сдавал и покупал новые».

Комната Мандельштама заполняется несметным количеством знакомых. И если у друзей центр жизни, вопреки богемному антуражу, составляет труд, творчество, то спектр интересов знакомых куда пестрее и легкомысленнее.

Время «арефьевцев», – это и время старших поэтов «Филологической школы». Владимир Уфлянд вспоминает: «1 декабря 1952 г., в день убийства Кирова трое пришли на лекцию в рубахах, подпоясанных ремнями, и в сапогах, достали чернильницы и гусиные перья и стали записывать. В перерыве вынули деревянные миски, накрошили в них хлеба и луку, залили квасом и стали хлебать тюрю деревянными ложками, распевая „Лучинушку“»[12]. Это были Михаил Красильников, Юрий Михайлов и старший брат Александра Кондратова – Эдуард. Поэты ложились поперёк мостовой на Невском проспекте, прыгали в Неву с моста, кричали в колонне демонстрантов антисоветские лозунги. Середина 1950-х годов – время первых хэппенингов, карнавала приближающейся оттепели, время выхода на улицу – поразить людей, время бьющей через край социальной энергии, неотделимой от поэзии (вспомним чтения у памятника Маяковскому в Москве). Ничего подобного в компании «арефьевцев» не происходило. Перед нами будто встают два города: один – солнечный Ленинград в ожидании перемен, с дружинниками, стилягами, демонстрациями, жизнью нараспашку. И другой – такой, каким он предстаёт в работах Арефьева, Васми, Шварца, в стихах Роальда Мандельштама.

Это город страхов, преступлений, адского быта и одиноких восторгов. Город с тайным, замкнутым кругом, «башнями крепости», художниками, нацеленными только на работу. Именно с работой связано проникновение в среду «арефьевцев» наркотиков: некоторые препараты, продававшиеся в аптеке без рецепта, позволяли трудиться долго и без устали, не обращая внимания на внешние обстоятельства.

Итак, необычайная интенсивность внутренней жизни, работы, и тут же рядом – «проходной двор», «дым коромыслом». В «богеме у Мандельштама» соединились разные черты его поколения: рядом с бездомностью и сиротством – подпольная хитрость, агрессия, надломленность, но и жажда общения и творчества.

Что же было в основе дружбы в «арефьевском круге» – и что притягивало круг «внешний»? Общие интересы, художественные установки, необходимость поддержки перед лицом враждебного мира? Разумеется, но не только это. «Друзья – это наичестнейшие из соперников и наиблагороднейшие из врагов», – запишет в дневнике Рихард Васми. Каждый здесь был значительной личностью и силы притяжения уравновешивались силами отталкивания. Спор, соревнование – вот важнейшая основа дружбы «арефьевцев». Художники нередко брались за общие сюжеты (так появилась знаменитая «Банная серия» Арефьева). «Была группа художников – моложе нас – её организовал такой Михнов-Войтенко. Они назывались «Шагалята», из-за любви к Шагалу. И Алька собирался дать им бой, и мы все тоже с ним. Но так до этого и не дошло. А Алька вообще – спорщик искусный. Мог на лопатки положить Цицерона», – вспоминает Рихард Васми. Эпоха и места, по которым бродили «арефьевцы», не исключали и прямых конфликтов: Громов говорит о грандиозной драке, в которой он участвовал вместе с Арефьевым. Гудзенко рассказывает, как Роальд Мандельштам в 1953 году, услышав в набитом трамвае антисемитскую реплику, немедленно полез драться.

Для понимания дружбы «арефьевцев» существенно их общее увлечение античностью, занимающей столь важное место в поэзии Мандельштама. Плутарх был любимым чтением Васми и Громова. Влияло это и на творчество (поэзия Мандельштама, античная серия Арефьева), и на жизненные установки, на поведение. Например, в истории, рассказанной Васми о стихотворении «Клубок домов и ком заката…» (Васми позвал Мандельштама на ужин, но зарплату задержали, ужин не получился, и Васми убежал с чёрного хода), проглядывает рассказ Плутарха о том, как Помпей бежал из собственного дома, чтобы не давать прибежища Цицерону – не случайно Цицерон упоминается Васми рядом с именем Мандельштама. Но гораздо важнее античный подтекст высказывания Васми о дружбе. Слова о наиблагороднейших из врагов и наичестнейших из соперников отсылают к античному понятию дружбы. Подлинную дружбу здесь нелегко отделить от культа дружбы-соревнования. Именно это и поддерживалось всей компанией и особенно Мандельштамом. Рихард Васми в беседе со мною высказывался определённо: «Стихотворение „Другу“ („Когда в бою покинут силы…“) ни к кому конкретно не обращено. Вообще дружбы настоящей не было. Были товарищи. Был культ дружбы… Строгие отношения были, иронические, он подкалывал. Только к Шале (Шолому Шварцу. – Б. Р.) он относился по-другому, почтительно: Шаля мог, например, критиковать его стихи, и он прислушивался, а он Шалины работы – нет. Это были скорее идеальные представления о дружбе, литературой навеянные…».

В искусстве «арефьевцев» объединяла не столько общность вкусов, сколько установка на интенсивность переживания как жизни, так и культуры. Поэтому разброс художественных вкусов в компании был достаточно велик. «Камертоном» оставался единственный поэт – Роальд Мандельштам. Владимир Шагин вспоминает: «Поэзия играла огромную роль в нашей компании. Прежде всего – поэзия Алика Мандельштама. И та поэзия, в основном, романтическая, которая приходила к нам через него. В то же время вкусы самого Алика были очень строгие, даже классические. «Самое лучшее, что я знаю, – говорил он, – это «Маленькие трагедии» Пушкина». И это – несмотря на искреннее восхищение блатными песнями, разного рода псевдоромантическим поэтическим вздором. В какой-то степени это относилось и ко вкусам нас самих»[13]. Соединение «Маленьких трагедий» и блатной песни очень ярко характеризует стиль «арефьевцев», как в поэзии Мандельштама, так и в работах его друзей: стремление к крайней, обострённой выразительности и ориентация на классическую строгость. Вот что говорит Рихард Васми о живописных пристрастиях Мандельштама: «В живописи разбирался хуже, чем мы. Вначале любил Врубеля, Борисова-Мусатова. Любил импрессионистов, Петрова-Водкина. Была в художественных вкусах склонность к литературщине, как это часто бывает у поэтов и писателей. Пюви де Шаванн мог ему нравиться больше, чем мне или Ареху. Ван Гога мог недооценивать. К Гогену был интерес. Из нас ему ближе всех был Шаля». Мандельштам тоже пробовал свои силы в живописи; в письме 1958 года из больницы он просит Громова купить «1–2 холста «золотого сечения» на подрамниках, кисти (сам знаешь какие), фарфоровую палитру, мастехин и коробку темперы (весь набор, а белил три тюбика)». Рихард Васми: «У Альки были музыкальные и живописные способности, но он нацелен был в одном направлении и не отвлекался особенно».

В музыкальных, как и в поэтических вкусах, Мандельштам был «правым» крылом компании: «Алька очень любил классическую музыку. К джазу, в отличие от Гудзи, и от Лерки (Титова. – Б. Р.), и от меня был равнодушен. Ходил в гости, там слушал музыку на проигрывателях, в филармонию. Радио у него не было» (Рихард Васми). О живописности стихов Мандельштама говорится много, но, похоже, он интерпретировал свою поэзию более в музыкальных категориях: многочисленные ноктюрны, романсы, цикл стихов «Три форте», где стихотворения имели подзаголовки: op(us)1, op. 2 и т. д.; «Соната», «Канон», «Увертюра», где слова подражают музыкальным фразам, в конце концов его альбы и сирвенты – тоже жанры песенные.

К весне 1953 года относится знаменитая история, связанная со стихотворением, известным как «Серебряный Корвет» (или «Себе на смерть»):

Когда я буду умирать,

Отмучен и испет, —

К окошку станет прилетать

Серебряный Корвет.

Он бе́ло-бе́режным крылом

Закроет яркий свет,

Когда я буду умирать,

Отмучен и испет.

Потом придёт седая блядь —

Жизнь

(с гаденьким смешком),

Прощаться.

– Эй, Корвет, стрелять!

Я с нею незнаком!..

Могучим басом рухнет залп,

И старый капитан

Меня поднимет на шторм-трап,

Влетая в океан.

По версии Родиона Гудзенко, участника этих событий, Мандельштам лежал в больнице с обострением астмы. Его перевели из палаты в коридор.

«Ясно, что умирает, а что делать… В коридор выставили, как он сказал: „Чтобы не пугать в палате моей смертью…“ И передал мне листок с этим стихотворением. Ну, я ушёл домой, а раненько утречком я помчался туда. Ну, мне говорят в регистратуре: „Умер!“ Я пошёл к Ареху, пришёл, разбудил фактически. Это было где-то девять часов утра. Я говорю: „Алька умер!“[14] И мы поехали в больницу, и сразу в морг, естественно. А там говорят: „В списках нету“. В морге нету… „Идите в регистратуру, может, его ещё вскрывают. Пойдите спросите“. Я прихожу в регистратуру, говорю: „Мандельштам…“ Она смотрит – пальчиком по списку: „Мандельштам Роальд Чарльзович… Да нет! Кто вам сказал, что он умер?“ Я говорю: „Мне перед вами сказали, что он умер“. (Там просто врачи заранее сказали, что он умрёт, так что его и выставили, и я в этом не сомневался, потому что он мне сказал сам вчера: „Всё, кранты, Родион, кранты, я больше не жилец, я умираю“. „Не разговаривай, мне тяжело, сиди, я закрою глаза. Мне тяжело“. Я посидел, посидел и ушёл.) „Как – жив?“ – „Да, жив, – говорят, – у него даже на улучшение пошло!“ „Как – на улучшение?“ Я быстро халат надел – и туда, наверх. Тот же Алька, только улыбающийся уже в том же коридоре, в таком же виде, тощий, улыбающийся, – говорит: „У меня температура спала“. После этого он выздоровел и вышел»[15].

Мандельштам готовился к смерти, ожидал её постоянно, выстраивал свои отношения с ней как свободные, героические. С другой стороны, к реальной смерти Роальда после этого прощального стихотворения были отчасти готовы Арефьев и Гудзенко: до такой степени жизнь воспринималась ими в фантастическом свете. Но в тоне рассказа есть и юмористическое начало (путаница с палатами, разговор в морге, счастливый конец в противоположность трагической завязке). Всё это говорит о том, что в духовной жизни Мандельштама и его круга романтика гибели сочеталась с «отбрыкиванием от смерти» (слова Всеволода. Некрасова, характеризующие жизненную установку Лианозовской школы – московских современников «арефьевцев»).

После знакомства с «арефьевцами», очевидно, самым важным событием в жизни Мандельштама стало самоубийство Вадима Преловского в 1953 году. Близкий к «арефьевцам» музыкант Георгий Фридман вспоминает: «Само самоубийство имело артистический оттенок. Перед смертью он созвал друзей и объявил, что хочет покончить с собой, только не знает, как это сделать (Рихард посоветовал броситься в топку). По другой версии: показал табуретку и петлю, и Феликс Симонов попробовал её на прочность. Раздал вещи… Они ушли, думая, что это очередной розыгрыш. Он повесился в этот вечер. Есть несколько версий его гибели. Есть версия несчастного случая (он будто бы рассчитывал, что кто-то должен вернуться и вытащить его из петли; увидев в окно возвращающегося человека, он накинул петлю, но тот, подняв голову и увидев в окне тело в петле, не решился подняться в комнату) и версия, что причиной стали вызовы в КГБ и принуждение к сотрудничеству»[16]. Есть ещё одна версия: Преловский повесился на́ спор…

Это самоубийство сильно подействовало на всю компанию. Смерть Преловского «как-то мобилизовала нас. Но ведь всякий творческий человек через это проходил, и думал об этом. Я сам тоже пытался» (Рихард Васми). В «Эпитафии» Мандельштам отказывается размышлять над гамлетовским вопросом:

В жизни, блуждая по улицам снежным

С черепом, полным звучания строф,

Я согревал полумёртвой надеждой

Жажду космических катастроф.

Те, от кого я не стал бы таиться,

Мне за любовь заплатили презреньем,

Тот же, кто шёл предо мною открыться,

Гнусные вечно будил подозренья.

Жалок Шекспир!

Ну, чего он боится – Гамлет —

Трагический микроцефал.

Романтика первой строфы сочетается с иронической трезвостью второй: так наступает зрелость и в мироощущении, и в поэзии. Это происходит в конце 1953 – начале 1954 года.

Весна 1954 года – время влюблённости в Нину Маркевич, будущую «приходящую жену». До неё нам известно только об одном адресате его любовной лирики – Алле Быстровой. На вопрос, кто же была Прекрасной Дамой Мандельштама, глухо обмолвился Родион Гудзенко: «Была какая-то Алла». О Нине Маркевич известно немногим больше. По словам Рихарда Васми, «она была музой, вдохновляющей поэта, как у Руссо есть такая работа – «Муза, вдохновляющая поэта», это Аполлинера. Она заботилась о нём материально, хлопотала и по хозяйству, и в силу своего артистизма такого и приятности своей она возбуждала его на стихи. Познакомились они в туберкулёзном санатории или… в какой-то больничной обстановке. Где-то в пригороде ленинградском… Временами она исчезала, а временами появлялась. Жила с матерью на Красноармейской улице. Мать её – врач, психиатр. (Сама она) такая культурная особа, умненькая довольно-таки, умненькая и с сумасшедшинкой… Посещала Альку и иногда там у него жила даже. Отношения были нервные. Любовь сменялась вспышками ненависти, там… какие-то «семейные ссоры» разыгрывались, довольно омерзительные, как мне тогда казалось, с драками. Но она тоже давала ему предостаточно поводов. Она кокетничала с его приятелями, иногда покидала его в самые такие моменты, когда ему нужнее всего была поддержка, куда-то убегала и не появлялась долго. Была такая своевольная, такая кошка, гуляющая сама по себе. Прозвище у неё было Мальвина. Кто её так прозвал? По-моему, Трауготы (Александр Георгиевич Траугот (род. 1931), соученик «арефьевцев» по СХШ, и его отец, художник Георгий Николаевич Траугот (1903–1961). – Б. Р.). Трауготы её лепили, была такая их статуэтка, фарфоровая, Мальвина и пудель, Мальвина с неё слеплена. Продавалась в 1960-е годы в керосинных и хозяйственных магазинах… Судьба у неё была сложная. Потом она переехала в Петергоф и работала экскурсоводом. Умерла (во второй половине 1990-х гг. – Б. Р.). Она всегда пыталась вытащить Альку в какие-то интеллигентные семьи. Он ведь и был этого достоин. А он всегда там устраивал скандалы. И с Ахматовой вышло, наверное, то же самое. Это Нинка его к ней водила»[17].

1954-м годом датировано большинство стихотворений Р. Мандельштама: лирический дневник входит в более широкий – мужественный и ироничный – контекст творчества поэта. Это было, по-видимому, самое плодотворное время его жизни.

Нет. Над вопросами датского принца

Я головы не ломал.

Тучи начинают собираться над компанией в 1955–1956 гг. За ними наблюдает КГБ.

«Художники, кроме Гудзенко, политикой особо не интересовались. Но были в компании антисоветские разговоры (они назывались «чириканьем»). Давали вождям прозвища: Ленина называли Угрюм-Бурчеевым, а Сталина – Гуталинщиком; Маленкова, когда тот пришёл к власти и пообещал улучшить жизнь, подняв пищевую промышленность, – Ванилинщиком. Ставили пластинки с речами вождей, меняя скорости. Слушали «голоса». Исаак Аронович Шварц, младший брат Шолома Шварца, говорит: «Через эту компанию я с раннего возраста знал, что к чему, и смеялся про себя, видя, как плачут о том, что умер Сталин». Услышав о смерти вождя, Мандельштам, Арефьев и Гудзенко плясали, взявшись за руки»[18].

В 1956 году Арефьев был арестован и осуждён за подделку рецептов. Гудзенко, общавшийся с иностранными туристами, – по статье 58–10 УК РСФСР. «На допросах ему инкриминировали: называл Сталина «гуталинщиком», дарил иностранцам работы, любил французскую живопись, проектировал надуть презервативы и улететь за границу…»[19]. (Оба они освободятся через три года. Мандельштам преследований избежал: «Он и так сдохнет», – сказал следователь Родиону Гудзенко.)

После 1956 года сохранилось не так много датированных стихов Мандельштама, не так много свидетельств о его жизни: он подолгу лежал в больнице г. Пушкина, болезнь прогрессировала, усилилась необходимость в наркотиках. С каким мужеством Мандельштам переносит страдания, свидетельствует его письмо к Арефьеву в лагерь, очевидно, 1959 года: «Дорогой Саша, я с радостью пишу тебе. Я лежу уже 7-й месяц. Кроме Рихарда ко мне никто не приходит… Полгода прошло в ожесточённой борьбе за Бодлера, Уайльда и Тома Квинси. Но безрезультатно. Хотя та и другая сторона проявила чудеса настойчивости и изобретательности. Они победили и торжествуют победу. А я лежу во прахе поражения и гипсе до подмышки. Работать абсолютно невозможно. Палата на 10 человек. Свет гасят ровно в 10 вечера. Меньших палат в больнице вообще нет… Не знаю, как относиться к вынужденному перерыву в работе. Я переношу это очень тяжело. Временами кажется, что сходишь с ума, когда в голове у тебя медленно перегорают ещё неотчетливые формы. А писать ещё хуже. Нужно уединение. Ладно. Тебе ещё хуже. Надеюсь, скоро будем вместе. Так как освободимся примерно в одно время. Поработаем!!!..»[20]

В последний год жизни через товарища «арефьевцев» по СХШ Марка Петрова Мандельштам знакомится с поэтом Анри Волохонским. «Я видел его трижды, – пишет Волохонский, – за несколько месяцев до смерти. Он выглядел, как узники концентрационных лагерей на фотографиях, больше в профиль, и огромные зелёные глаза. Руки были не толще ручки от швабры. Он уже почти не вставал»[21].

Мандельштам умер 26 февраля 1961 года. Комментарием к известной фотографии его похорон на Красненьком кладбище служат слова Арефьева: «Мы поставили гроб на сани, мы – четыре „чайника“: Я, Шагин, Лерка Титов, Ленка (сестра Альки), Алёша Сорокин (его не видно на фото – он фотографировал)…Мы с Леркой зело „шернулись“, но от трагизма имели разное настроение: Лерка был совершенно под нембуталом. А извозчик ещё больше. И на поворотах заносило и сам гроб. Лерка его поддерживал, а я его бил по рукам: я был в печали и ждал, чтобы по вине извозчика гроб упал бы – и я тогда избил бы кучера вместе с его лошадью… Мы провожали великий гроб и маленькое тело. И он нигде в жизни не комплексовал о своём маленьком росте, настолько он был великий человек. И так возвышался над всеми своим остроумием и своими репликами, и никогда и нигде не уронил своего поэтического достоинства»[22].

* * *

«При взгляде на освещённый солнцем противоположный дом я всегда вспоминаю нас (дом и себя) в восьмилетнем возрасте, когда меня впервые поразили тени балкона (кружевные) на этом доме. Это воспоминание повторяется неизменно и при том же освещении, но к первоначальному ощущению примешивается что-то от сегодняшнего настроения. Как будто идёшь и, оглядываясь, видишь один и тот же вид, отступающий вдаль», – записывает Мандельштам в дневнике 1958 года. Изначально связанными оказываются воспоминание, настроение, город, игра светотени.

Слово «неизменно» подчёркнуто не случайно. Вечное приготовление к бою – вот как можно охарактеризовать главную сюжетную линию поэзии Мандельштама. Вечное – потому что его лирический герой (и в какой-то мере сам поэт и его окружение) живут не по линейным законам истории, а по законам собственной фантастической мифологии. Напоминания о реальных исторических событиях или вообще течении общественной жизни в стихах Мандельштама крайне редки и глухи. Весной 1954 года он обмолвился: «Облака тянулись через век», и это ощущение середины века, пожалуй, самое линейно-историчное в его стихах. Всё остальное: смерть Сталина, XX съезд КПСС, строительство метро неподалёку от дома, оживление уличной жизни – получит от Мандельштама только глухое: «Пускай их (зловещие гномы!) / Свой новый творят Вавилон…». Он мыслил себя в других категориях.

В художественной действительности Мандельштама всё до предела напряжено, отчётливо звучит тема противостояния: «Утром ущелье – Свечной переулок / Ночью – Дарьял, Ронсеваль», «В небе идёт война / Алой и Белой Розы», «Ночные пушки ураганов / Громят крюйт-камеры дворов», «В тяжёлом дредноуте ночи / Взорвалась торпеда зари»… Битва надвигается как возмездие, реванш, недаром особенно часто Мандельштам вспоминает Пунические войны.

Поединку и битве посвящена серия работ Шалома Шварца. Стену комнаты Мандельштама украшала его фреска «Лучники» с надписью VAE VICTIS («Горе побежденным»). Рихард Васми видел в этом особую иронию: телесно побеждённый жизнью поэт торжественно и высокомерно провозглашает свою победу. Много воинственного и в античной серии рисунков Арефьева, и в его средневековых рисунках, и в сценах городской поножовщины, детских игр в войну.

В 1958 году поэт делает в дневнике запись, которую можно считать манифестом его поэзии: «Я люблю слова, потерявшие грубую материальность. Легион не вызывает ощущения реального. Слыша это слово, невозможно видеть пропотевших и пропылённых солдат – это только сверкающие доспехи и оружие (скорее щиты, нежели мечи). Я пользуюсь этим понятием в творчестве, когда мой дух тревожен, обороняясь, или в ожидании боя. Такие слова – куколки, из которых бабочки уже улетели».

Мотив ожидания битвы раскалывает действительность на две части: грубую кровавую действительность города и сияющую героическую легенду. В этой праоснове намеренно смешиваются разные исторические пласты. Стихотворение об ожившем Дарии так и названо: «Anachronismos». Его герой выступает против персов в римском легионе («И я с восторгом жду, триарий / Когда в бою падёт гастат»). В рассказе о гибели Карфагена («Во дворцовом пыльном коридоре…») смешиваются события Второй и Третьей Пунических войн. В «Катилине» сходятся античность и Средневековье: Берсеркер говорит Скальду: «На верфях готовы триремы». В конце стихотворения: «А где-то труба заиграла / Стоит на ветру легион / Друзья поднимают забрала / В развёрнутой славе знамён». Этими анахронизмами Мандельштам подчёркивает внеисторичность и внетелесность своей мифологии.

Для Мандельштама важно, чтобы слово не вызывало «ощущения реального». Причём реальное – это, прежде всего, телесное: «пропотевшие, пропылённые солдаты». Нереальное, оболочка, «кокон» значения без телесной «бабочки» – это «сверкающие» доспехи и оружие (т. е., прежде всего, живописное). Причём «скорее щиты, нежели мечи»: дух «обороняется».

Разумеется, не все образы Мандельштама построены по принципу «легиона». Можно выделить три их основные группы. Образы первой («легион») совершенно лишены телесного значения, но почти всегда наполнены цветом (светом): «Еле зыблются тёмные латы / Над сверкающим вихрем подков».

Образы второй группы нарочито телесны. Это антитезис первой. Вспомним, что в приведённой цитате один из знаков грубой материальности – пот, он возникает всегда, когда речь заходит о «низкой» действительности, «страшном мире»: «Спи, не тревожась, сволочь людская – / Потный и сладенький ад!»; «Наступил, с перегнившим дыханием, / Вислогубый и потненький час», «На ваших кроватях – костлявая ночь – / Матёрая, потная блядь!», «Пока привезут макароны / На потных, как день, лошаках». Вслед за запахом пошлость связывается с осязанием: «Электрический котик! / Мутоны! / Легче трелей ночных соловьёв, // Шелковисты, как руки Мадонны, / И прохладны, как бёдра её!». И, наконец, низкий предмет может иронически связываться с цветом, и ирония не лишает образ живописности, мы чувствуем в интонации стихотворения и гнев, и глумление, и любование одновременно: «Абрикос, золотой, как Микены, / Розоватый, как зад, абрикос!»

Третью группу составляют наиболее сложные образы, в которых тяжёлая, слишком тяжёлая телесность частично снимается: контрастом («в чугунной авоське балкона»), зрительной непредставимостью («мёртвой чугунной вороной / Ветер ударил в лицо»), «рокировкой» эпитетов («Бетонный колодец – дворовый кессон?»), мельканием выразительных деталей: «Мел колоколен / Бел, как скала, – / Рвись из пустых глазниц! / В жёлто-зелёные колокола – / Призраки медных птиц». «Реальность» таких образов, в отличие от полной нереальности первых и полной реальности вторых, – мерцающая, многоликая.

«Реальность» и телесность находятся в сложнейших отношениях с цветовыми и световыми характеристиками. Стихи Мандельштама рождались среди картин, и на картины же влияли. Можно говорить об особом «живописно-поэтическом видении» мира, свойственном «арефьевцам»:

Когда перестанет осенний закат кровоточить

И синими станут домов покрасневшие стены,

Я окна открою в лиловую ветренность ночи,

Я в двери впущу беспокойные серые тени.

Благодаря цвето-световым эффектам повседневность города, его тоскливо-свирепая телесность не противопоставлена невесомой легенде, а включена в неё. Сверхреальность фантастически, гротескно слита с реальностью города, что не уничтожает двоения. И здесь мы подходим к ещё одному важнейшему элементу поэтики Мандельштама – вариативности. Стихотворений-вариантов, действительно, очень много.

Вскоре после отрывка «Из поэмы» («Маленького, маленького серого котёнка…») – душераздирающего рассказа о смерти животного – Мандельштам пишет его продолжение – «Долго, долго мучили котёнка…», в финале которого звучит кошачий призыв:

Господа пушистые коты,

– Поднимите павшие знамёна!

– Смерть собакам!

– Горе поварам!

Римляне! Солдаты! Легионы!

Наступил Великий ТАРАРАМ!

Ирония направлена не только на мелодраматизм, но и на «римские притязания» более мужественных стихов Мандельштама.

Иногда различия вариантов более тонкие, почти музыкальные (мажорный и минорный) или живописные (свет и тень). Например, два варианта «Новой Голландии». В первом (мажорном):

И, листопад принимая

В чаши своих площадей,

Город лежит, как Даная,

В золотоносном дожде.

Во втором (минорном):

Карлы куют… До рассвета

В сети осенних тенет

Мы находили букеты

Тёмных ганзейских монет.

Многочисленные тексты, начинающиеся строкой «Весь квартал проветрен и простужен…», напоминают живописные наброски одного и того же места в разных тонах и при разном освещении (как «Собор в Шартре» Моне), причём ни одному из вариантов поэт не может отдать предпочтение: они будто отражают разные стадии восхода.

Прямое соседство героического и иронического, смеха и трагедии, мажорного и минорного, разработка одной темы в разных тонах и модальностях – всё это говорит о внутренней пластичности фантастической поэтики Мандельштама, несмотря на её «медно-чугунный» фасад. Бестелесный «легион» соседствует с «потненьким адом» и с «мёртвой чугунной вороной», краски перетекают из сине-золотого в кровавый, из кровавого в медно-зелёный; суровая и страстная риторика, напряжённая лирическая интонация обращаются в ехидство или глумление…

Мы не можем обойти рокового вопроса о литературной традиции. Его называют «преемником», «продолжателем», «завершителем» – символизма (Анри Волохонский)? акмеизма (Пётр Брандт)?

Самое знаменитое стихотворение Мандельштама – «Алый трамвай» – считается аллюзией на «Заблудившийся трамвай» Гумилёва. Считается, что мандельштамовский трамвай следует по маршруту гумилёвского. Так ли это? Гумилёв слышит в звуке трамвая «вороний грай, и звоны лютни, и дальние громы» на незнакомой улице. Мандельштам – «хохот и каменный лай» (ворона появляется позже, в образе ветра, «мёртвая» и «чугунная»). Для Гумилёва поездка на трамвае – сон, для Мандельштама – пробуждение («Сон оборвался… Не кончен»). Обоих трамвай выносит за пределы реальности, но трамвай Гумилёва разрывает круг времени и пространства, а у Мандельштама трамвай только ездит по кругу: пробуждение не спасает от кошмара. Там, где у Гумилёва множество отчётливых литературных образов, у Мандельштама только маловразумительный «двойник Командора», у которого «синее горло сдавила цепь золотого руна». В обоих стихотворениях герой хочет остановить вагон, но Гумилёву есть хотя бы к кому обратиться («Остановите, вагоновожатый, / Остановите сейчас вагон»), а Мандельштам полностью ощущает себя игрушкой безличной силы: «Кто остановит вагоны?/ Нас закружило кольцо».

На первый взгляд, стихотворение, действительно, написано акмеистическим языком. Это впечатление складывается из «материальных» эпитетов («каменный лай», «гранитная нога», «чугунная ворона», «медная бочка») и цветов, используемых Мандельштамом («алый трамвай», «молния черна», «синее горло», «золотое руно»). Но подлинно ли акмеистичны эти образы? Легко представить себе рецензию Гумилёва в «Письмах о русской поэзии»: «„Каменный лай“ – это, собственно, что за звук? Что за „гранитная нога“ в трамвае? Как выглядит „чёрная молния“?»

Повсюду – противоречие: стихотворение ориентировано на «Заблудившийся трамвай» и будто бы даже похоже на него. Но сходство последовательно превращается в различие – поэт слегка смещает ракурс, отклоняясь и от акмеистической точности, и от символистской многозначности.

Его путь – это путь одиночки, яростный протест против серости и беспамятства «советской ночи», яркие вспышки творчества, озарившие послевоенный Ленинград. «Неистовый скальд», он появился из тьмы пустой Канонерки – и ушёл во тьму, куда-то в сторону моря…

Данила Давыдов. Послесловие

Провал в поэтической истории России середины минувшего века не был абсолютен. «Когда мы говорим о десятилетиях культурного провала, об отсутствии поэзии, нельзя забывать об условности высказывания. Люди жили, писали, вдохновляя окружающих своим упорством. Какие-то цепочки, от мастера к мастеру, не прерывались, и только этим путём что-то дошло до нас…» (Михаил Айзенберг)

Фигуры-медиаторы, как очевидные (Ахматова для «сирот», Кручёных для Владимира Казакова, Евгений Кропивницкий и Ян Сатуновский для «младших» лианозовцев, Заболоцкий и Пастернак), так и потаённые (Георгий Оболдуев, Игорь Бахтерев, Ксения Некрасова) представляли собой необходимую связь молодых поэтов с «историческими» модернизмом и авангардом, но связь эта подчас воспринимается как сугубо учительная. Кроме того, потаённость, невключённость в общепризнанный (и оттого усреднённый) архив поэтической классики нескольких «промежуточных» фигур, соединивших самим своим существованием разорванные времена, подчас мешает нам говорить о полноценном диалоге поколений.

Последнее имеет непосредственное отношение к Роальду Мандельштаму. Сама его житейская отдалённость от литературных кругов во многом способствовала неадекватности оценки. Неадекватности, замечу, вовсе не подразумевающей исключение фигуры поэта и его наследия из сферы активного внимания. Его стихи ходили в списках, перепечатывались, заучивались наизусть. Но воспринят был главным образом миф о поэте – без внимательного вглядывания в его индивидуальность. Будучи фигурой, как теперь выражаются, культовой, Мандельштам оставался (и во многом остаётся) загадкой – даже для глубоких аналитиков.

При упоминании о Роальде Мандельштаме неизбежно всплывает мотив Судьбы. Необычность биографии поэта оказывается главным аспектом всякого разговора о Мандельштаме. Судьбы русских поэтов неподцензурного пространства вообще не отличаются тривиальностью, немало и безвременно ушедших – и всё равно Мандельштам среди них выделяется.

Собственно о стихах его обычно говорится вскользь. Называют предшественников: Брюсов, Блок, Анненский, Гумилёв, Маяковский… В текстах о Мандельштаме нередко ощущается некая растерянность, их авторы не могут уловить, в чём особенность его поэтики (смешно было бы полагать список вышеназванных поэтов неким объяснительным рядом: слишком уж они различны). Покойный Виктор Кривулин попытался обобщить данное чувство: «Роальда Мандельштама я просто не застал. Стихи его показались мне несколько архаичными. Сейчас-то я понимаю, что для середины 50-х его поэзия – явление совершенно фантастическое».

В этих нескольких словах сказано в действительности очень многое. Просто следует переключить их смысл из оценочного в аналитический регистр.

«Архаичность» Мандельштама – это иное название для его медиаторской природы. Поколение Кривулина, впитывая художественные открытия предыдущей эпохи, всецело принадлежало новому времени. Мандельштам же принадлежит обоим временам: причём новому, андеграундному – скорее в качестве «культурного героя», фигуры, с которой удобно начинать отсчёт истории великой неподцензурной словесности Ленинграда. «Старому» времени он принадлежал всеми свойствами поэтической личности. А если укоренённый в культуре образ в определённых социальных и политических условиях предстаёт потрясающим воображение, чем-то немыслимым, – то это говорит в первую очередь о запредельном убожестве этих самых социально-политических условий.

Мандельштам, безусловно, по сути своей – один из завершителей грандиозного проекта под названием «русский модернизм». Завершитель не только в силу хронологических обстоятельств, но и чисто типологически. Именно поэтому так устойчив миф о Мандельштаме – ведь он плоть от плоти декадентов, символистов и т. д. с их жизнетворчеством, он встраивается именно в эту парадигму – а не в социопатологию послевоенной богемы. Именно поэтому столь стилистически различны «повлиявшие» на него авторы: Мандельштам завершал не ту или иную поэтику, а общемировоззренческий сверхметод эпохи, называемой Серебряным веком.

Метафорически можно описать это так: Роальд Мандельштам оказался «агентом влияния» Серебряного века в веке Бронзовом. Он, как инородное тело, воздействовал на окружающую его культурную реальность – но сам принадлежал иному набору кодов и смыслов. Отсюда – ощущение «странности» этой фигуры.

Безусловно, та система координат, в которой он существовал как человек и поэт, включала гораздо более обширный набор идей и символов, нежели собственно мир русского модернизма. Безусловно, значительная часть повторяющихся в стихах Мандельштама сюжетов и мотивов заданы европейской, а не отечественной культурой, – но эта заданность пропущена через механизм превращения Иного в Своё – тот самый механизм, что некогда был обозначен как «всемирная отзывчивость». Мандельштамовские гёзы или менестрели – это не дешёвые аллегории в бардовском духе, но закономерное следствие укоренённости в мировой культуре (а не в выморочном быте).

Можно, конечно же, говорить об эскапизме подобной позиции, – но это было бы упрощением. В стихах Мандельштама есть не только герои иных времён и культур, но и природный мир, и весьма насыщенное пространство города.

«Наивность», «романтизм», обыкновенно приписываемые стихам Мандельштама, на деле оказываются всего лишь аскезой. Постоянное балансирование на грани возвышенного и гротескного, тотальная демонстрация двоемирия, как лежащие в основе символистского и постсимволистского мифа, так и необходимые Мандельштаму в качестве основания его собственного метода, могли быть сохранены во всей своей силе и подлинности лишь при отказе от рефлексии. Всякая рефлексия потребовала бы от поэта двигаться в направлении той или иной радикальной новации. Мандельштам не совершил этого выбора – он пошёл по пути наибольшего сопротивления, отстаивая ценности, забытые большинством и мало понятные меньшинству. Он закрыл собственным телом (жизнью, творчеством) дыру времён – и навсегда остался в русской поэзии.

Мандельштам Роальд

Собрание стихотворений

Редактор И. Г. Кравцова

Корректор П. В. Матвеев

Компьютерная верстка Н. Ю. Травкин

Издательство Ивана Лимбаха.

197022, Санкт-Петербург, пр. Медиков, 5.

E-mail: limbakh@limbakh.ru

www.limbakh.ru

Издательство Ивана Лимбаха

Примечания

1

Так в рукописях. Ред.

2

Интерес к истории, я думаю, был одновременно бегством от действительности – как обращение Пастернака к переводам, – и в то же время – средством эту действительность познать. Здесь и далее воспроизводятся примечания публикатора (ред).

3

Арефьев был осуждён на два года за подделку медицинских рецептов. После освобождения он должен был некоторое время регулярно отмечаться у Гребенкова – участкового инспектора милиции, который вёл с Арефьевым беседы.

4

Эти записи, мне кажется, показывают работу Р. М. над стихом – предварительный отбор деталей, отыскание опорных строк.

5

Имеется в виду роман Л. Ф. Селина «Путешествие на край ночи», который мы все читали и обсуждали.

6

Р. М. перед смертью хотел составить план книги своих стихотворений. Этой записью должны, мне кажется, руководствоваться те, кто собирается собрать и издать его стихотворения.

7

Так в свидетельстве о рождении.

8

Арефьев А. Нас пачкает не то, что входит, но что исходит // Роальд Мандельштам. Избранное. Иеру-салим, 1982. С. 47–48.

9

Критский Ю. А тому Мандельштаму не родственник?.. (штрихи к портрету одного из «арефьевцев»). // Смена, 1990, 21 апреля.

10

Гуревич Л. 50-е годы // Арефьевский круг. СПб., 2002. С. 16.

11

Цит. по: Радио «Свобода». 1999, 26 июня / Поверх барьеров. У истоков лениградского андеграунда. Роальд Мандельштам.

12

Уфлянд В. Русский Конрад бежит и после смерти // Новая русская книга. 2002. № 2. С. 9.

13

Самиздатский журнал «Часы», 1982, № 33. Цит. по: Гуревич Л. 50-е годы. Арефьевский круг. СПб., 2002. С. 17.

14

По воспоминаниям Е. Д. Томиной, когда Арефьеву сказали, что Алик умер, он побежал к Елене Иосифовне и спросил её: «Ребята уже приходили?» Она ответила вопросом на вопрос: «А почему они должны были прийти?» Саша понял, что она ещё ничего не знает и, слава Богу, промолчал, иначе они с Аликом остались бы сиротами (мать лежала дома с инфарктом и такое известие могло её убить. Елена Иосифовна умера 14 января 1974 года от пятого инфаркта). Ред.

15

Радио «Свобода». 1999, 26 июня / У истоков ленинградского андеграунда.

16

Гуревич Л. Указ. соч. С. 19.

17

Радио «Свобода». 1999, 26 июня / У истоков ленинградского андеграунда…

18

Гуревич Л. Указ. соч. С. 22–23.

19

Гуревич Л. СХШ // Арефьевский круг. С. 12.

20

Цит. по: Гуревич Л. 50-е годы… С. 18.

21

Волохонский А. Предисловие // Роальд Мандельштам. Избранное. Иерусалим, 1982.

22

Арефьев А. Указ. соч. С. 48.

Content

Роальд Мандельштам
Собрание стихотворений

Песни о листопаде

Ночь листопада

Новая Голландия

Новая Голландия

Город-рыболов (Этюд)

Баллада о топорах

Мостик с грифами. Бенвенуто Челлини

Банковский мост (Вариант)

Буриме

Ночь листопада

Ночь листопада

Осень

Вор

Диалог

Осень

Лунные зайцы

Маскарад («Каприччио» Дворжака)

Голос в темноте

Заклинание ветра

Лунные зайцы

Вишнёвая метель

Тихая песня

Колыбельная

Тени

Вечерница

Качания фонарей

Продавец лимонов

Nocturno (Воет Собака)

Вечерница

Диалог (sonetto)

Nocturno i

Гостиный двор

Визит к любимой в ночь листопада

Вечер

Песни ночного города

Ноктюрн

Ноктюрн

Колокольная ночь

Возлюбленной ночи

Pasacalle

Ночная песнь

Конь вороной

Вечер

Из детских снов

Дом Гаршина

Дом повешенного

Канон

Вечер. Горб на мосту

Шаги и окна

Песня

Колокольный звон

Царь-хохот

Если не пришла ночь

Стихи для любимой

Белая ночь

Помню…

Стихи для любимой

Белые ночи

Белая ночь

Белая ночь

Белая ночь

Пляска теней

Ноктюрн

Nocturno (Вариант)

Белые ночи

Мысли

Предвестники утра

Диалог

Море (Кохтла-Ярве)

Альба

Альба (Вариант)

Утро (Вариант)

Рассвет

Возрождение

Прелюдия утра

Утро

Из поэмы

Алые трамваи

Встреча с весной

Алый трамвай

Импровизации

Радуга на мостике Калинкином

Рассвет на пр. Маклина

Воскресное утро

Базар

Тряпичник

Ритмы (весенний цикл)

Утро

Овидий

Весна

Утро (Вариант)

Замёрзшие корабли

Лужи

На вокзале

Приход весны

ƒƒƒ (Три форте)

Колокольчик

Кондуктор трамвая

Альба

Утро (Вариант)

Дон Кихот (Вариант)

Соната

Маэстро

ƒƒƒ

Романсы и серенады

Безумие лира (романс)

Донна Анна

На мотив Гумилёва (из дневника девушки)

Февральская

Менестрель

День рождения

Песня лады

Диалог

Лютня и меч

Увертюра

Дон Кихот

Гёз (Тиль Уленшпигель)

Боевая песня Тиля и Ламме Гудзака

Колыбельная песня о срубленных дубах

К «Летучему голландцу»

А. Грин

Романс о луне, луне

Прогулки по музею

В эрмитаже

Ромео и Джульетта (О. Роден. Эрмитаж)

Прогулки по музею

Рамзес II

Античный цикл

Атлантида

Альба

Альба о золотом руне

Прощание Гектора

Изгнание Елены

Золотое руно

Идущие

Призыв

Ника

Anachronismos

Триумф

Слоны идут

Сирвента

Песня легионеров

Катилина

Стихи о себе

Детское

Ноктюрн

Луна за окном

Баллада

«Окнобоязнь»

Старый гвоздь над окном

Сказки для себя

Другу

Турнир

Гимн диких

Лапута

Продавец масок

Поединок

Руническая баллада

Поэмы

Спартак

Ночи

Звёздные вьюги (Впечатления в Отрадном)

Приложения

Эпиграммы, шуточные стихотворения, стихотворения на случай

Гороскоп

Всё сегодня (Письмо Мстиславу Горбенко)

Верблюд-путешественник

Л. Москвиной

Незнакомой

Режиссёру Орландскому по случаю постановки оперетты «шумит средиземное море»

Эпиграмма

Друзьям

Городок (С. Орлов)

Испанский романс

Эпитафия

Диалог (маленькая драма)

Лгун свят

Эпитафии

Стихи, предназначенные к публикации

В библиотеке

Вступающим в жизнь

Читая Эйнштейна

Остров Челекен

Баллада о циолковском и ракете «КЭЦ»

Пионер

Едущим на целину

Переводы

Ф. Г. Лорка. Арест Антонио эль Камборьо на севильской дороге

Поэтам, художникам, писателям прекрасной Испании. Рафаэль Альберти (Фрагменты)

Фрагменты и неоконченное

Скорпион

Вступление (к неоконченному циклу «Ритмы»)

Песня

Альба

Пролог

Осень

Поэт

Дневник 1958 года (Предисловие публикатора)

Примечания

Борис Рогинский. Роальд Мандельштам: Жизнь и поэзия

Данила Давыдов. Послесловие

Примечания