Лайла Мартинес

Древоточец

перевод с испанского

Москва: Эксмо, 2024. – 192 с.

ISBN

Layla Martinez

CARCOMA

Copyright © Layla Martínez, 2021

Published in agreement with Casanovas & Lynch Literary Agency

© Петров Г., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Поразительно, как в этот небольшой по объему роман Лайле Мартинес удалось вложить сюжеты народных преданий и исторические реалии (отечественная война, режим Франко, поствоенное общество), сплетя все это с семейными легендами и воплотив в повести о нескольких поколениях женщин, регулярно сталкивавшихся с насилием, но однажды решивших отомстить.

Людмила Иванова

редактор

Посвящаю Хосе,

и да благословит дьявол нашу свадьбу

1

Когда я перешагнула порог, дом словно обрушился на меня. Под его грязными кирпичными сводами такое ощущение внезапно возникает у каждого: он будто набрасывается на любого вошедшего и выкручивает ему внутренности, пока у того не перехватит дыхание. Моя мать твердила, что в этом доме у людей выпадают зубы и усыхают кишки, но она давно отсюда уехала, и я ее не помню. Я знаю, что она так говорила, потому что мне рассказала бабушка, но могла бы и не рассказывать: мне это и без нее известно. Здесь выпадают зубы и волосы, портится плоть, стоит зазеваться –  и вот ты уже еле ноги волочишь, прилег на минутку в постель –  и никогда тебе больше не встать.

Я пристроила рюкзак на сундук и распахнула дверь в столовую. Бабушки там не оказалось. Не было ее ни под кухонным столом, ни в кладовке. Тогда я решила попытать счастья на втором этаже. Выдвинула ящики комода и открыла шкаф, но и там ее не нашла. Вот же старая перечница! И тут я заметила носки туфель, торчащие из-под кровати. В ином случае я не решилась бы поднять край покрывала, ведь тех, кто обитает под кроватью, лучше не беспокоить, однако бабушкины туфли не узнать невозможно. Лакированная кожа сверкает так, что можно любоваться своим отражением хоть из дальнего угла комнаты. Приподняв матрас, я увидела старуху, она лежала и пялилась снизу на пружины кровати. Однажды соседка, увидев, как бабушка с утра пораньше вылезает из сундука, сообщила репортерам, что та тронулась умом. Впрочем, что может знать эта проклятая сплетница, у которой волосы маслянистее, чем фритюрница в придорожной забегаловке? У бабушки отнюдь не слабоумие.

Я выволокла ее из-под кровати, усадила на покрывало и встряхнула за плечи. Иногда это срабатывает, иногда нет, на сей раз не получилось. Когда это не помогает, лучше выждать, пока само пройдет. Я потащила ее в коридор, затолкала в чулан и заперла. В этом доме все двери открываются наружу –  такова семейная традиция, вроде всякой рождественской херни. У нас много традиций, например запирать друг друга в комнатах, но зато мы никогда не едим баранину, ведь ягнята ничего плохого нам не сделали, поэтому употреблять их мясо нам кажется неприличным.

Я спустилась за рюкзаком и вернулась на второй этаж. Там только одна комната, где спим мы с бабушкой. Я положила рюкзак на ту кровать, что поменьше. Прежде она служила моей матери, а еще раньше –  бабушке. Увы, в этом доме не наследуют ни денег, ни золотых колец, ни простыней с вышитыми вензелями их первого владельца; покойники тут оставляют после себя лишь кровати да обиды. Дурная кровь да место, где можно прилечь ночью, –  вот и все, что здесь получают в наследство. Мне даже волос как у бабушки не досталось: у нее, в ее-то возрасте, волосы все еще густые, каждый крепкий, как бечевка, любо-дорого посмотреть, когда она их распускает. А вот у меня всего три чахлые волосины, липнут к черепу уже часа через два после мытья.

Зато кровать мне нравится: в изголовье на скотч приклеены изображения ангелов-хранителей. Время от времени кусочки старого хрупкого скотча отваливаются, но я сразу же откусываю новые и клею куда надо. Больше всего мне по душе ангел, следящий за двумя детьми, которые вот-вот свалятся в ущелье. Те играют на скале, глупо ухмыляясь, словно они у себя во дворе, а не на краю обрыва. Уже не маленькие, а резвятся, как идиоты. Нередко по утрам, едва проснувшись, я проверяю, не свалились ли дети в пропасть. На других открытках карапуз собирается поджечь дом; близнецы пытаются засунуть пальцы в розетку; девочка вот-вот отхватит себе полпальца кухонным ножом. У всех круглые розовые щечки, все ухмыляются, как психически ненормальные. Бабушка прилепила эти изображения еще в молодости, как только появилась на свет моя мать, чтобы ангелы оберегали ребенка. Каждый вечер перед сном они вставали на колени у кровати, сложив ладони, и читали молитву: «У моей кровати четыре уголка и четыре хранителя-ангелка». Но однажды бабушка узрела настоящих ангелов и поняла, что художник никогда в жизни их не видал, потому что у них нет ни белокурых кудрей, ни таких красивых лиц. Они больше похожи на гигантских насекомых вроде богомолов. И тогда бабушка перестала молиться: ну кому нужны у дочурки на кровати четыре богомола с сотнями глаз и клешнями? Теперь-то мы молимся им, опасаясь, что они поселятся на крыше и станут совать усищи и длиннющие лапы в дымоход. Иногда слышим шум наверху, поднимаемся взглянуть и видим: их глаза глядят на нас сквозь щели в черепице. И тогда мы читаем молитву, чтобы отпугнуть их.

Я достала из рюкзака одежду и разложила на кровати. Четыре футболки, пара легинсов, пять пар трусов, пять пар носков и то, в чем я представала перед судьей: черные брюки и рубашка в цветочек. Эта рубашка и штаны те же самые, что я надевала для собеседований, когда искала работу, стремясь казаться невинной и порядочной, а также заявить о полной готовности подвергнуться жестокой эксплуатации. Судье я все же показалась невиновной, а вот с нанимателями номер не прошел. Думаю, они заметили злость на моем лице, потому что улыбалась я сквозь стиснутые зубы. Увы, единственной работой, которую мне удалось получить, стало место няньки в семье Харабо: им по фигу мои рубашки и дурная кровь, ведь женщины моей семьи прислуживали им всегда. Да и я обречена продолжать в том же духе, и неважно, как я одеваюсь и как сильно их ненавижу.

Та рубашка уже отжила свое, совсем полиняла, но это уже не имеет значения, ведь у меня больше не будет собеседований, и никто не возьмет меня на работу после того, что стряслось. Мне не придется больше стискивать зубы, чтобы сдержать желчь, хоть бабка и ворчит, мол, я обязана научиться хоть что-то делать. Гундит, потому что не хочет, чтобы я целыми днями сидела дома, и она права, ведь если я долго бездельничаю, то начинаю нервничать и злиться. Я бы с радостью выгуливала собак, но платить мне за это никто не станет, здесь собак запирают во дворах и в лучшем случае иногда бросают им кусок черствого хлеба.

Ну ладно, продолжу свой рассказ. Я достала одежду из рюкзака, сняла футболку и надела чистую. Хотелось бы сказать –  красивую, но это ложь, а я хочу поведать вам о случившемся правдиво. Итак, обе футболки были измяты и изношены, но от второй хотя бы не несло затхлостью: в наших говенных автобусах в обивку въелась застарелая вонь, как в раздевалке спортзала. Я сложила одежду в нижний ящик комода, зная, что поступаю глупо: завтра ее придется искать в кухонном шкафу, на полках в кладовке или в сундуке в прихожей. Всегда одно и то же: в этом доме нельзя доверять ничему, но прежде всего –  шкафам и стенам. Комодам чуть больше, но и им нельзя.

Я услышала сухой стук и догадалась, что бабка бьется лбом в дверь. Видимо, вот-вот придет в себя, и лучше разбудить ее до того, как она приблизится к окну кладовки, из которого не раз выпадала или выбрасывалась. Что не имеет большого значения, ибо, если так будет продолжаться, она либо покалечится, либо обезумеет. Я вернулась в комнату и открыла дверь. На этот раз принялась трясти ее сильнее обычного, пока она не повернулась ко мне и не пробормотала: «Ой, дочка, я и не слышала, как ты вошла». А я ответила, что приехала полчаса назад, но ее все это время не было. «Святые забирают тебя, когда им заблагорассудится», –  ответила она, вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Ступени заскрипели, будто вот-вот треснут, хоть бабка и пятидесяти килограммов не весит. На нее смотришь: одна кожа да кости, пустая оболочка, без плоти. А когда я спускалась, ступеньки не издали ни звука. Так что лестнице тоже нельзя доверять.

Бабушка суетилась на кухне, семеня из угла в угол. Было почти два часа пополудни, но есть мне не хотелось; у меня в те времена никогда не было аппетита, единственное, что я ощущала в кишках, –  это отвращение, как у больной собаки. Бабушка поставила на стол две миски и пододвинула ко мне кастрюлю. Излишне было спрашивать, что в ней, потому что мы в этом доме всегда едим одно и то же. Я привыкла к такой пище, ибо ем ее, сколько себя помню, но посторонним она кажется странной, поэтому расскажу поподробнее. Старуха ставит кастрюлю с водой на огонь и бросает туда что придется, что найдется в огороде и в близлежащих горах, а иногда сыплет горсть нута или фасоли, которую покупает у торговцев, приезжающих на грузовиках. Варево кипит часами, а потом она каждый день его немного разогревает, добавляя еще что-нибудь, подходящее по ее мнению. И пока мы едим, она подливает в горшок воду и кладет какие-то добавки, а когда суп скиснет, моет кастрюлю и начинает все сначала. Моя мать терпеть не могла это варево, но какая разница, если она, как я уже сказала, давно покинула дом. Мне вот оно тоже не нравится, однако я молчу, потому что у меня нет ни сил, ни желания готовить что-то другое.

Я привычно бросила несколько кусочков хлеба в суп и подождала, пока они достаточно размокнут. Бабушка достала бутылку вина и наполнила три стакана: один мне, второй себе, а третий –  для святой, пояснив, что та немного приуныла. Затем поставила стакан рядом с фигуркой Святой Джеммы [1], что стоит у нее на алтаре около кухонной раковины. Потом она села за стол рядом со мной и поинтересовалась, много ли было народу в автобусе. «Нет, только мы с мясником», –  ответила я. Она спросила, не наболтал ли мне чего-нибудь мясник своим слюнявым, заплетающимся и ядовитым языком? Нет, он ничего не говорил, потому что народ у нас в деревне трусливый, в лицо ничего такого не скажут, если их меньше четверых-пятерых против одного.

Бабушка встала и долила вина в стакан святой до краев. Перекрестилась и молвила: «Пускай сегодня ночью святая Хемита избавит несчастных от дурных снов». Но я-то знала, что этого не будет, ибо святая не сможет позаботиться обо всех несчастных нашей деревни. С этим мы должны разбираться сами. Я собрала грязную посуду и сложила в раковину. Бабушка пошла в столовую и улеглась на скамье читать молитвы: Деве Марии за умерших, еще одну святым, да еще одну Горной Деве, которая оберегает наше село с горных вершин.

Я вышла в палисадник и присела на скамейку у калитки. В этот час в деревне всегда безлюдно, но соседи все равно чураются нашего дома, если только им сильно не приспичит попросить чего-то у старухи. Когда им приходится идти в оливковую рощу или на гумно мимо нашего дома, они ускоряют шаг, будто вдруг вспомнив, что оставили газовый кран открытым. Впрочем, некоторые улучают момент, чтобы плюнуть в калитку. Капли слюны высыхают на солнце, оставляя белые пятна. Однажды ночью кто-то облил наш виноград отбеливателем для белья. Листья сразу же опали, но ветки все еще цепляются за фасад. Бабушка отказалась выкорчевать лозу. «Пускай все видят», –  сказала она. На одну из веток повесила открытку с ликом святой Агеды [2] с золотым нимбом и золотым же подносом, на котором святая держит свои груди, отсеченные мучителями. Прилетела сорока, сорвала картинку и утащила. Мы повесили для птицы разные блестящие вещицы, но она больше не прилетала, ее интересовала только святая. Ну я-то ее прекрасно понимаю.

Я услышала, что меня зовут, и вернулась в дом. Атмосфера там сгустилась, будто помещения затаили дыхание. Войдя в столовую, я увидела, что старуха спит на скамье с открытым ртом и четками в руке. Я вновь услышала голос, на этот раз наверху. Взбежав по лестнице, я успела увидеть лишь закрывающуюся дверцу шкафа. Конечно, мне не хотелось попасть в какую-нибудь ловушку, поэтому я забаррикадировала дверцу стулом. Собралась уже было выйти из комнаты, но не успела дойти до коридора, как раздались удары откуда-то изнутри. Сначала слабые, потом все сильнее и сильнее. Затем послышался треск, кто-то скребся изнутри, от каждого удара летели щепки. И вдруг –  пронзительный детский вопль, который я сразу же узнала, ибо слышала его сотни раз. Я снова подошла к шкафу, и в этот момент стул опрокинулся на пол и шкаф распахнулся. Я ощутила, как весь дом сжался вокруг нас в ожидании продолжения.

– Лучше держать его запертым, –  произнесла бабушка за моей спиной. Ее голос заставил меня вздрогнуть, я не заметила, как она поднялась по лестнице на второй этаж и вошла в комнату. Голоса в шкафу всегда действуют на меня так: вызывают оцепенение, не дают думать ни о чем другом, словно немеешь или глохнешь от страха, или и то, и то разом. Бабка подошла к шкафу, достала ключ, который всегда носит с собой, и заперла дверцу, отодвинув стул, который поставила я. И тогда я почувствовала, как нас постепенно стискивают стены и придавливает крыша, словно дом кинулся к нам –  то ли защитить нас хотел, то ли задушить, а может, и то и другое, потому что в этих четырех стенах между тем и другим нет особой разницы.

Внезапно послышался шум мотора: по грунтовой дороге к нашей калитке подъехал автомобиль. Подойдя к окну, я отдернула занавеску. На несколько мгновений меня ослепила вспышка: солнечный зайчик мелькнул от объектива фотокамеры, нацеленной на наш дом. Вероятно, кто-то сообщил о моем возвращении. Когда произошел тот случай, к нам в деревню хлынуло множество репортеров, они беседовали с соседями, а те пустились вешать им лапшу на уши в надежде попасть на экраны телевизоров. Ясное дело, по телевизору их показали, причем чем больше они болтали и выдумывали, тем чаще там появлялись. На утренних программах журналисты брали у них интервью в прямом эфире, и соседи говорили, что я и в школу-то почти не ходила, ни с кем не общаюсь и никогда не встречалась с парнями, но что будто бы поглядываю на девчонок. Мол, «не мое это дело, но она смотрит на мою внучку вроде как похотливо», «ах, я не знаю точно, однако с мужчиной ее тут ни разу не видели», –  бубнили эти ханжи, и ненависть застревала у них в зубах вместе с остатками пищи. Лгуны и глупцы –  вот кто живет у нас в деревне, как я вам уже говорила. Каждому из них не терпится донести на тебя начальству, гражданской гвардии и писакам. Причем неважно о чем, лишь бы только их покровительственно потрепали по плечу.

Сплетничали они и о моей бабушке. Шептались, что она разговаривает сама с собой, спит в сундуке, а моется нагишом под виноградной лозой. Интервью постепенно обрастали подробностями, поскольку обыватели не скупились на слова. Все стремились покрасоваться на телеэкране, и чем больше выдумывали, тем чаще им это удавалось. Жажда славы обуяла их, трепетала у них в глотках и запуталась в языках, и потому из уст их выходила одна лишь желчь, и неважно, копилась ли она годами или явилась только теперь, ведь последствия одинаковы. Люди утверждают, что видели, как старуха копается на кладбище в поисках костей и беседует с мертвецами, когда остается дома одна. Люди болтали и болтали, а их сплетни и ложь всерьез обсуждались по телевизору и распространялись в социальных сетях, поэтому все считали, что знают о нас абсолютно все. У большинства телезрителей это вызвало отвращение к нам. Ну и ненависть тоже, сильную ненависть, которая прилипала к нёбу и стекала по уголкам губ, когда они обсуждали нас перед телекамерами. Кое-кто, правда, нас жалел, полагая, что мы просто больны и что нужно вызвать сотрудников социальных служб, чтобы те позаботились о бабке и, возможно, обо мне, поскольку я казалась им немного не в себе, умственно отсталой или, во всяком случае, не совсем нормальной. А мне по барабану, считают ли меня сумасшедшей идиоткой или нет, лишь бы только не жалели, вот этого не надо, вот этого ни за что не надо, я ведь не для того сделала то, что сделала, чтоб теперь каждая сволочь меня жалела.

Бабушка оттеснила меня от окна, понимая, что мне тошно снова видеть журналюг. Я пыталась выбросить их из головы, чтобы не действовали мне на нервы, хотя и знала, что они засели и закукарекали в моем мозгу и там и останутся, даже когда я не буду о них думать. А потом вновь всплывут ночью, пока я лежу в кровати, которая раньше принадлежала моей матери, а до того –  бабушке, а до того –  не знаю кому. «Я слышала плач ребенка», –  сказала я бабушке, чтобы сменить тему и немного поболтать: за недели, проведенные в следственном изоляторе, я почти ни с кем не разговаривала. «С тех пор, как ты вернулась, дом волнуется», –  ответила она, дав понять, что тема исчерпана, потому что болтать она никогда не любила, вступала в разговор, только если надо было что-то сказать. Но я настаивала, и она сказала, прежде чем выйти из комнаты: «Тебе же известны два способа успокоить ребенка –  молиться святым или дать ему то, что он требует».

Она медленно спустилась по лестнице, и я снова осталась наедине со шкафом. Видно было, что он встревожен и голоден. Я почувствовала его голод, как у собаки на дворе, как у лошади на привязи. Когда я проходила мимо шкафа вслед за бабушкой, этот бесстыдник снова заскрипел, требуя открыть дверцу, но я-то знаю эти его фокусы.

На кухне старушка разожгла огонь, чтобы попросить пламя о чем-то. Она поддерживала его, подкладывая сухую траву, сосновые веточки и ненужные бумажки –  все маленькими кусочками, чтобы огонь вдруг не начал свирепствовать. Бабушка глядела на него и что-то нашептывала, цедя молитвы сквозь зубы, слов я не разбирала, но знала, что молится она святой Варваре, обезглавленной отцом на вершине горы, святой Цецилии, брошенной в раскаленную баню, и святой Марии Горетти, убитой при попытке изнасилования, –  всем святым-женщинам, погибшим от рук разъяренных мужчин.

Выйдя из транса, она протянула мне открытку. «Отдай это журналисту, что стоит там на улице», –  велела она и, разгребая угли, пропела колыбельную, чтобы пламя угомонилось. Она дала мне образок архангела Гавриила в золотых доспехах и с распростертыми крыльями. В одной руке он держал меч, в другой –  весы. Мне это пришлось по душе, я подумала, это значит: нет справедливости без смерти и смерти без покаяния. А вот что мне не понравилось –  так это что он тоже был красавец, а не какое-то насекомое вроде богомола, мотылька или саранчи: наверно, этот художник тоже никогда не видел ангела. Авторы всех этих картинок –  обманщики, и мне надоела их ложь.

«Не хочу, чтобы меня снимали на камеру», –  пожаловалась я бабке, но ей было безразлично, она никогда не обращала внимания на мои жалобы. Я прошла через коридор и открыла входную дверь. Дом вздрогнул, не знаю, от удовольствия или от отвращения, однако это не имеет значения, потому что в этом доме разницы особой нет. Я не узнала журналиста, по мне все они на одно лицо: одинаковые бороды, одинаковые стрижки, одинаковая манера говорить –  и обвинять меня, и обвинять. Всех их я одинаково ненавижу.

Я пересекла дворик и открыла калитку. «Вот тебе подарок от моей бабушки», –  сказала я и протянула открытку репортеру. А этот тупица уставился на меня, не зная, что ответить. Похоже, они боятся нас после всех этих россказней, ну и хорошо, лучше уж пускай боятся, чем жалеют. Его напарник оказался поумнее, он включил камеру, как только я распахнула калитку. Первый тоже пришел в себя, схватил открытку и придержал калитку, чтобы я не смогла ее закрыть. Пока пыталась это сделать, он что-то бубнил мне, но я не слушала, а только думала, что, если сдвинуть его руку немного вправо, можно будет раздавить ему пальцы, захлопывая калитку. Видимо, он что-то заподозрил: когда я взглянула ему прямо в глаза, он отдернул руку, будто обжегся.

Вернувшись в дом, я поняла, что бабушка в чулане. Судя по звукам, она, должно быть, передвигала огромные кастрюли для варки мяса. Они уже сильно поржавели, ими давно не пользовались, но мы не хотим продавать их сборщику металлолома: кто знает, когда может понадобиться кастрюля, вмещающая маленькое тельце. К тому же там у старухи прячутся покойники, которые забредают к ней потерянные и дрожащие, а ей жаль лишать их убежища. Все в грязи, они спускаются с гор и являются в дом. Они дрожат, они напуганы; никто не знает, что им пришлось повстречать на пути и сколько усилий потребовалось, чтобы выбраться из могил. Как бы они обходились без кастрюль, где можно хотя бы переждать, пока пройдет тревога?

Я вышла на задний дворик покормить кошек. Летом они почти не бывают дома, предпочитают лазить по смоковнице в саду или гулять в прохладном овраге, но каждый день приходят убедиться, что мы живы-здоровы, а заодно набивают себе животы. Мы требуем от них оставить в покое птиц и ящериц, ведь в корме у них нет недостатка. Увидев меня, одни принялись громко мяукать, другие подбежали в надежде на ласку. Я наполнила их миски и посидела с ними, пока не стемнело, поскольку здесь особо делать нечего, кроме как накапливать в себе ярость, а с этим я уже разобралась.

На кухне бабушка накрыла на стол. На клеенке –  три тарелки, три стакана и три куска хлеба. «Я поставила тарелку твоей матери, она что-то волнуется», –  сказала бабушка. А я вот свою мать не помню. Бабка сотни раз показывала мне ее фотографии, достав их из коробки от печенья. Она их достает всякий раз, когда ее душат горе или злость, а в нашем доме это одно и то же. Кладет фотографии передо мной, а я не испытываю ни любви, ни признательности к матери, вообще ничего не чувствую: девочка-подросток на снимках почти вдвое младше меня, и я не могу уразуметь, как она стала моей матерью. Что я чувствую –  так это злобу, она мне передалась от бабушки, а еще я злюсь, потому что не понимаю, как это можно взять и увезти девочку без одежды, без денег и против ее воли. Все, что нам известно, –  она села в машину, и больше ее никто никогда не видел.

Мы поели, я вымыла посуду, задула свечи перед образами, потому что нельзя же оставлять ничего опасного в досягаемости святых, и поднялась в комнату. Старуха уже спала, похрапывая, как усталая собака. Моя одежда была разбросана по полу, и я собрала ее всю, кроме той, что высовывалась из-под кровати. Ведь если вы угодили в ловушку однажды, это, может, и не ваша вина, но если такое произошло четыре или пять раз, то ваша и никого другого. Заснула я рано и не просыпалась, пока не услышала настойчивый стук в дверь дома. Уже рассвело, но для посещений еще было слишком рано. Вскочив с кровати, я спустилась по лестнице. Бабушка стояла в дверях с распущенными волосами, как всегда, когда хотела кого-нибудь припугнуть.

Она отошла в сторону, и в дом вошел мужчина. Сделав несколько шагов, он увидел меня у лестницы и отвел взгляд. Я ощущала его испуг, но мне не было его жалко, потому что кроме страха внутри у него было высокомерие и презрение. Было еще не жарко, но лоб мужчины покрылся испариной, а рубашка под мышками промокла. Губы у него были сухие и синеватые, как у больного, но я-то знала, что он здоров и что единственная его хворь –  это смесь стыда, отвращения и страха, которые одолевают его каждый раз, когда он видит нас.

– Что тебе нужно? –  спросила старуха, вложив в этот вопрос все свое презрение.

Пришелец опустил глаза и заговорил просительным тоном, хотя я знала, что чуть его поскреби –  и наружу полезет гордыня.

– Меня послала Эмилия спросить, узнала ли ты что-нибудь о мальчике, его дело будет рассматриваться в субботу, –  ответил он. –  Я не знал, стоит ли приходить, а то вдруг тут журналисты, но в деревне говорят, что вчера вечером по дороге в гостиницу их автомобиль пострадал на крутом повороте, теперь его только на запчасти продавать, –  продолжал мужчина, и слова потоком лились из него. –  Эмилия сказала, что уже с тобой договорилась, и осталось только забрать то, что ты пообещала.

Я подошла к нему и заметила, что он вздрагивает от страха и отвращения, хоть и старается не подать виду. «А с чего это моя бабушка должна тебе помогать?» –  спросила я, приблизив свое лицо к его. «Да просто ради ребенка, –  пояснил он и вытер потные ладони о штаны. –  Я ничего журналистам не рассказывал, –  продолжил он. –  Тут распускают много разных слухов и сплетен, но мы с Эмилией заявили, что ничего подобного и быть не может. Репортеры приходили каждый день, расспрашивали, какой ты была в детстве и когда пропала твоя мать. Кое-кто из соседей выдумывал всякое, чтобы покрасоваться на телевидении. И только я твердил, что быть такого не может».

– Для твоего сына у меня ничего нет, зато есть кое-что для тебя, –  оборвала его бабушка, устав от всей этой лжи и чепухи. Она оставила нас наедине и побрела на кухню. Пришелец поднял голову и посмотрел мне в глаза. В его взгляде уже появилось высокомерие, но чувствовалось, что он пока не хочет выпускать его наружу. Запах пота от подмышек смешивался с затхлым воздухом дома. Бабушка вернулась и протянула ему фотографию. «Минувшей ночью меня просили передать тебе, что она дожидается всех вас». Мужчина схватил снимок и стал в растерянности его разглядывать. На нем –  моя мать вместе с другими подростками нашей деревни. На фото был и он сам: минувшие годы добавили ему второй подбородок, однако сохранили тупое выражение лица. «Не знаю, о чем это ты», –  презрительно сказал он, возвращая фотографию. «Да брось, все ты знаешь», –  ответила старуха, и надменность его как рукой сняло, осталась лишь дрожь в руках, как у человека, несущего огромную фигуру распятия во время религиозной процессии. Незваный гость повернулся, чтобы уйти, но наткнулся на меня; его лицо побагровело и тут же побледнело, а воротник рубашки взмок от пота.

Входная дверь сама собой громко захлопнулась, чтобы он не смог выйти на улицу. Нас окутал порыв горячего густого воздуха. В кухонном шкафу зазвенели стаканы и тарелки, ударяясь друг о друга. На втором этаже послышались звуки передвигаемой мебели, и будто кто-то выдвигал и задвигал ящики шкафов. Дом разозлился, как и мы с бабушкой, злость сквозила в каждой плитке, в каждом кирпичике. Мужчина стоял, как парализованный, у самой двери, весь в поту, трепеща и не в силах шевельнуться. Его губы дрожали, как от холода, хотя солнце уже палило нещадно и воздух с улицы был больше похож на огонь, чем на воздух.

Бабушка положила руку мне на плечо, и на меня нахлынули воспоминания обо всем случившемся за последние несколько месяцев. Арест, допросы, слезы матери, пресс-конференции и этот ребенок, ребенок, ребенок. Я сказала, что оставила дверь открытой, и мальчик вышел на улицу один. Что забыла закрыть дверь после того, как вынесла мусор, и что к тому моменту я работала непрерывно больше двенадцати часов и очень устала. Что просто оплошала на какое-то мгновение, а когда осознала это, он уже исчез. Я вспомнила все: на записях с камер было видно, как ребенок один уходит из дома; телеведущие утверждали, что пропажа двух человек, связанных с одной семьей, не может быть простым совпадением; соседи талдычили, что я вроде как несмышленая или умственно отсталая, и в любом случае –  ленивая, потому что не училась и не работала, пока семья Харабо не наняла меня в виде одолжения моей бабушке, которая прислуживала им, пока не вышла замуж.

Все это снова на меня навалилось. Не знаю, смогу ли рассказывать дальше, такая тоска меня берет, но надо попытаться, я уже почти закончила. Старуха сказала: ты же знаешь, что надо сделать, и я так и поступила. Взяла за руку мужчину, который окаменел, будто увидел привидение, а возможно, и вправду его заметил. А может, и что похуже: на свете много вещей хуже, чем явление мертвецов. Наверху стук усиливался, но прекратился, как только я ступила на лестницу и повела пришельца в комнату. Простыня на матрасе слегка зашевелилась, и под ней исчез каблук башмака. Дверца шкафа была распахнута; изнутри шел холодный влажный воздух, похожий на туман из оврага или испарения из наполненной дождевой водой цистерны. Мужчина двинулся к шкафу, привлеченный шепотом, которого я не слышала, но чуяла нутром, как ощущают приближение затмения или бури, это было как пение цикады, перешедшее в скрежетание костей. Когда он скрылся в шкафу, я захлопнула дверцу и повернула ключ в замке.

2

На некоторое время в доме воцарилась тишина. Ни хлопанья дверей, ни скрипа, ни шарканья передвигаемой мебели. Даже сорняки и небольшие кусты снова выросли на заднем дворике, а ежевика дотянулась до окон спальни. Покойнички тоже умолкли, перестали шептаться под кроватью и всхлипывать в шкафу. Я не видела их несколько дней, а потом один из них вдруг высунул руку из-под одеяла и едва не схватил меня за лодыжку; к счастью, я успела изо всех сил наступить ему на пальцы каблуком. Приходится поступать именно так, чтобы проучить их, а иначе они теряют к тебе уважение, цепляются за юбку, и ты вынуждена таскать их по всему дому.

Мне следовало бы не раз дать пинка и внучке. Или отвесить звонкую пощечину, чтобы вытравить из нее все это, прежде чем оно пустило корни и прилипло к кишкам. Святым на небесах и душам в чистилище хорошо известно, что я же пыталась добиться своего. Провела внучку, босую, по горной тропе к Святой Деве до самой часовни и вознесла Ей молитвы, однако Она не пожелала мне это даровать. А теперь слишком поздно, я поняла это в день, когда внучка начала прислуживать семейству Харабо. Святые предупреждали меня, но я не хотела им верить. Она взялась за работу, не сказав мне ни слова, и только тогда до меня дошло: эта потребность возникла у нее внутри, как у моей матери и у меня. Я сделала все возможное, но то, что исходит изнутри, не так-то просто искоренить. В нашем доме мы хорошо это знаем.

Когда ее арестовали, она выложила гражданским гвардейцам ту же самую ложь, что и вам, эту историю про мальчика, который будто бы сам вышел на улицу и больше его никто не видел. Не верьте ничему, что она тут наплела. Строит из себя непонятно кого, вроде как она и мухи не обидит, а эти придурки ей верят. Лучше меня послушайте, я-то знаю, что у нее внутри, как вам уже говорила. Я вообще знаю сущность людей. Вижу все, а чего недогляжу, мне подсказывают святые, когда забирают меня к себе. Я-то четко понимаю, когда люди лгут, когда желают того, чего желать не следует, когда завидуют даже собственным детям, братьям и сестрам. Я вижу тени, которые они носят внутри.

Я слежу за тенями и здесь, наблюдаю, как они ползают по лестнице и коридору, мечутся по потолку и караулят за дверями. Наш дом наполнен ими. Кое-кто из них пришел из деревни, кто-то из гор, а другие живут здесь с того дня, как построили дом. Они смешались с раствором цемента и с известкой стен, засели в фундаменте и черепице, в полу и деревянных балках. Они хранили наш дом в течение трех лет войны [3], когда царили голод и прах, когда невозможно было отличить мертвых от живых, а потом еще сорок послевоенных лет. Слава богу, сюда к нам победители не заявлялись –  они оставили мою мать в покое. Впрочем, у всего есть цена и ее всегда приходится платить; в моей семье это прекрасно понимают. Рано или поздно счет вам неизбежно предъявят.

Здесь мы были в безопасности от незваных гостей и стука в дверь на рассвете, однако дом служил не убежищем, а ловушкой: отсюда никто никогда не уходит, а те, кто пытается уйти, всегда возвращаются. Дом этот –  настоящее проклятие, отец построил его нам на беду и обрек нас на вечную жизнь в его стенах. С тех пор мы тут, и останемся здесь, пока не сгнием, и еще много лет после.

Когда мой отец купил участок земли, тут ничего не было, зато приобретение обошлось дешево: никто не хотел жить на пустыре вдали от деревни, в месте, непригодном для земледелия. Здесь были только камни да заросли дикой ежевики, и ни одного дома поблизости. А вокруг –  пещеры, вырытые в горах, где обитали те, кому было больше негде жить: несчастные, каждый год хоронившие своих детей. По их словам, младенцы умирали от лихорадки, но кто знает, от чего на самом деле, потому что единственным, кто их навещал, был священник, совершавший обряд соборования, и то лишь за деньги. А врача там не было. Время от времени внезапно гибла вся семья, когда ночью, пока все спали, случался обвал. Иногда по вине дождей, когда вода просачивалась и размывала землю. В других случаях виноваты были они сами, поскольку копали свои пещеры в опасных местах. Люди пытались расширить пространство, чтобы втиснуть еще один тюфяк для новорожденного, поэтому работали кирками там, где не следовало. Грохот очередного обвала слышался во всей деревне, но, когда приходили на помощь, было уже поздно –  гора успевала поглотить бедолаг. Тела погибших подолгу не пытались извлечь, ведь это опасно, и к тому же родственники не собирались оплачивать похороны шести-семи погибших. Если из-под обломков торчала нога или рука, присыпали ее землей и читали «Отче наш», чтобы покойник мог отправиться на небо. Но нет. Никто и никогда не ходил мимо обвалившихся пещер: все знали, что мертвецы все еще там.

Да простит меня Пресвятая Дева, но я иногда думаю, что Бога не существует, потому что если бы он существовал, то взял бы этих несчастных на небеса, ибо они страдали всю жизнь, голодая и вкалывая на других до потери пульса. Зато святые и ангелы существуют, их я видела своими глазами, и Святой Деве я молюсь, потому что Она сдержала все данные мне обещания, кроме предназначенного моей внучке. Ну что ж, я сама убедилась, что выполнить его невозможно. А разве может существовать Бог, способный отправить этих людей в ад, тогда как они и так всю жизнь находились в аду –  в обваливающихся пещерах и без маковой росинки во рту? Должно быть, именно поэтому покойников Он тут и оставляет, поскольку ада они уже натерпелись, а в рай не попали, потому что на небесах и без них полно епископов и разных богачей, которые могут позволить себе оплачивать обедни и погребения. Так что обездоленным там делать нечего. К тому же они продолжали цепляться за обломки камней, а через какое-то время появились в нашем доме и попрятались в шкафу. С тех они там и обитают, а у меня не хватает духу прогнать их прочь.

Мой отец тоже ни за что не приближался к пещерам, даже когда шум обвала будил всех окрестных жителей и они спешили туда сосчитать тела, извлеченные из-под камней. Эти несчастные вызывали у него ужасное отвращение; он боялся, что его заразят не только клопами и вшами, но и бедностью, которая тоже способна передаваться другим. Отец презирал их со всей возможной ненавистью, а ее-то он накопил более чем достаточно.

Гораздо позже, когда пещеры опустели, потому что их обитатели смогли перебраться в столицу, где поселились в лачугах, но хотя бы под открытым небом, а не под землей, я неожиданно узнала: он тоже вырос в одной из таких пещер. Вот почему многие матери втайне ненавидят своих детей, вот почему в нашем доме мы так отравляем жизнь друг другу: мы ненавидим то, что напоминает нам о нас самих. А те обездоленные напоминали отцу его мать, у которой руки были разъедены мылом от частой стирки чужой одежды в реке; его отца, который умер от кровоизлияния в кишечнике, когда, изнемогая от голода, наелся сырого нута, украденного с поля. Когда мой отец покинул пещеру благодаря бригаде стригалей овец, взявших его в подмастерья, он поклялся себе, что никогда туда не вернется. Так и поступил, даже не явившись на похороны матери два года спустя. Он всегда был верен своей ненависти.

Его артель кочевала по всему Пиренейскому полуострову; стригали начинали сезон в Андалусии, а заканчивали во Франции. Не такая уж плохая жизнь для уроженца пещер, хотя парни брались за любую работу, а когда ее не было, спускались к реке ловить выдр. Впрочем, моему отцу все это не нравилось: он не хотел всю жизнь источать запах хлева и вытаскивать из себя клещей. Конечно, ему жилось уже получше, чем прежде, однако он не желал довольствоваться тем, что имел, а мечтал носить чистые рубашки, сияющие туфли, выглаженные брюки с непременной складкой. Мой отец вовсе не был глуп и прекрасно понимал, что никогда не станет сеньором, но при этом не хотел трудиться на чужих людей –  стричь их овец или возделывать принадлежащие им земли, обращаться к их детям на «вы» или собирать им добычу на охоте. Господ он тоже ненавидел, хотя и по-другому: не потому, что они напоминали ему о его положении, а потому, что наталкивали на мысль о том, кем он никогда не станет.

В одном хлеву, полном овец, он принял решение: надо поступать так, как и другие мужчины, недовольные своим положением в обществе, –  использовать тех, кто по уровню ниже их самих. До сих пор он думал, что у него ничего нет, но вдруг понял, что ошибался, ведь у него есть власть. Правда, не такая уж большая, скользкая, способная по неосторожности утечь между пальцев, но достаточная для того, чтобы добиться желаемого.

Первой жертвой стала Адела, она обошлась ему недорого –  дешевое платье да флакончик духов из города Куэнки. Мой отец не был красавчиком, но, кочуя по овчарням, кое в чем поднаторел. Использовал приятные слова и действовал наверняка, что было несложно. Адела была глупая девчонка, она никогда не видела красивых вещиц. Я тоже была такой доверчивой, но мне повезло не встретить мужчины вроде моего отца.

Адела поверила всему, что он ей наплел: что поведет под ручку на прогулку, что на вечеринках только ее будет приглашать на танец, что угостит миндалем в сахаре и леденцами. И даже отправится к ее отцу, чтобы устроить все как полагается: они обручатся, а потом поженятся в церкви, у них появятся дети, и старшему он даст свое имя. Она наверняка считала его красавцем, несмотря на кривой нос и тонкие губы, неведомо от кого унаследованные: в его семье все были хороши собой, высокие и статные, несмотря на голод и лишения. Моему отцу на обхаживание дурехи понадобилось всего три месяца, и когда Адела оказалась в западне, он захлопнул дверцу.

А вот с Фелисой вышло труднее, она уже не была невинной девушкой и знала, что мужчины лгут, добиваясь желаемого, и нельзя верить даже трети сказанного ими. Дешевые подарки и ласковые слова не подействовали на Фелису. Она не доверяла моему будущему отцу, не верила изливаемой им лести, понимая, что прошедшие годы оставили свои следы, какие бы комплименты он ей ни расточал. Ведь не мог он не заметить ее обвислую грудь, морщинки под глазами и вялую плоть. С какой стати мужчине на десять лет моложе интересоваться ею, если только он не преследует определенную цель? Все всегда чего-то хотят, особенно если ты уже стареешь и не в прежней форме. Фелиса жила одиноко, у нее не было семьи, муж ее умер от лихорадки, что косила бедняков. Она вырастила позднего ребенка, который родился слабеньким и плакал дни и ночи напролет от голода, и холода, и от ужасного одиночества, которое волочилось по дому, как курица с перерезанным горлом. Фелиса не верила ухажеру, но хотела верить, а это, в конце концов, почти одно и то же. Когда она поняла, что к чему, тоже было слишком поздно: дверца западни захлопнулась.

За Фелисой последовали другие женщины. Мария, ушедшая из дома после отцовских побоев, из-за которых охромела. Хоакина, которая натерпелась от хозяйского сынка, тискавшего ее в углу кухни. Или Хуана, которую привела к моему будущему отцу ее собственная мать, потому что в их доме оказалось слишком много ртов. Не знаю, любил ли он какую-то из них или и их тоже ненавидел, но в его случае это было примерно одно и то же. Какое-то время он держал Аделу и Фелису взаперти в овчарне на окраине деревни. Снабдил их тюфяком да тазиком и продавал желающим по очереди. А сам дежурил снаружи, следя, чтобы никто не оставался с ними дольше, чем оговорено при оплате, и не испортил «товар» побоями. Деньги всегда брал вперед, перед входом в сарай, а потом еще и предъявлял счета Аделе и Фелисе, которые вечно оставались ему должны, но не жаловались, отчасти из страха, отчасти из любви, что тоже часто одно и то же.

Вскоре он арендовал бывший дом мельника и расширил свой бизнес. Клиентов становилось все больше. Нельзя было заставлять их ждать в очереди, поскольку за время ожидания многие раскаивались и возвращались к женам, а другие напивались и принимались буянить; таких приходилось вышибать из заведения. В любом случае на него «работало» не больше четырех девушек одновременно. Можно было бы использовать и других, но мой отец знал, что богатые не терпят жадности бедных, а без согласия господ он никогда не открыл бы своего дела. Достаточно было бы неуместного взгляда, неосторожного жеста или необдуманного замечания, чтобы сразу же явились жандармы и взяли его под стражу или избили его до полусмерти прямо на месте. Так что гораздо лучше было всем угождать и не привлекать к себе лишнего внимания, не носить одежду дороже, чем у господ, и не показывать свой более пухлый кошелек. Каждый должен знать свое место. И еще он знал, что деньги любят порядок и тишину, что они предпочитают раболепные улыбки дерзким взглядам. Думаю, он женился на моей будущей матери по этой же причине –  чтобы поддержать видимость порядка и сохранить лицо.

А вот чего я понять не могу, так это зачем она вышла за него. Возможно, влюбилась и понадеялась, что он изменится к лучшему после женитьбы, ведь раньше женщины были такими наивными. А может, увидела в этом браке возможность избежать услужения в Мадриде, где хозяйка насмехалась бы над ее акцентом, пригласив своих подружек на кофе, а хозяин считал бы ее глуповатой деревенщиной и хвалился бы тем, что взял ее с собою в город. Ясно одно: моя мать знала, чем занимается мой отец, это знала вся деревня. Вероятно, она обманывала себя, считая, что он помогает этим несчастным, не позволяя грабить их или избивать до полусмерти. А может, ей было безразлично, что он вымогает у них деньги, клянется в любви и обещает повести под венец. Не исключено, что этим ее и привлек мой отец: единственное обещание жениться, которое он сдержал в своей жизни, было дано ей. Она была не красотка, с высоким лбом и низко посаженными глазами, и все-таки он выбрал именно ее, и, видимо, ей было лестно считать себя лучше других. Впрочем, какой бы ни была причина, моя мать вскоре об этом пожалела.

Свадебным подарком ей стал дом –  впечатляющее строение для такой деревушки, как наша, некоторые жители которой всю зиму дрожали от холода и корчились от голода, а изо рта у них шла пена, потому что всей еды у них было –  каша из дикого гороха. При этом дом был не настолько вызывающим, чтобы господа сочли его владельца угрозой своим интересам –  мой отец ведь знал меру во всем. Внутри тоже было красиво: двери ручной резьбы, простыни с вышивкой, столичная мебель. Муж обладал хорошим вкусом или по меньшей мере умел выбирать вещи так, что посторонние думали, что он у него есть. А молодую жену дом просто восхитил. Она никогда не жила в подобном месте, где утром полы и стены сияют от солнечных лучей, свежий воздух врывается в окна, а жалюзи защищают от летнего зноя и зимнего холода. Кухня просторная и светлая; у двери дома мой отец посадил виноградную лозу, чтобы она давала тень. Но больше всего жене понравилось электрическое освещение, ведь она никогда не видела ничего подобного, если не считать, что изредка заглядывала в окна домов семей сеньоры Адольфины и сеньора Харабо. В доме молодоженов была всего одна лампочка на длинном проводе, которую по мере надобности переносили из одной комнаты в другую. То есть ничуть не похоже на шикарные светильники в доме Харабо, сияющие, как венцы святых, а тем более на хрустальные люстры, свисавшие с потолков в залах Адольфины. Тем не менее освещение у нас было, конечно, гораздо лучше сальных свечей, испускавших чахлый слабый свет, будто умиравший от голода.

Увы, как только супруги поселились на новом месте после свадьбы, моя мать сразу же почувствовала себя обманутой. По какой бы причине она ни вышла замуж, будь то гордыня, любовь или голод, она оказалась просто идиоткой, которую жених одурачил, как и всех остальных девушек. Да, обещание он сдержал, но вскоре моя мать убедилась, что лучше бы этого не делал.

К тому же дом оказался полон призраков. Они таились повсюду: в каждом кирпиче, под каждой плиткой, за штукатуркой на стенах. И появлялись всякий раз, когда моя мать открывала кухонный шкаф или раздвигала шторы в спальне; вылезали из глубины бака для дождевой воды во дворе, толкались под столом, елозили по коридорам. Она слышала их дыхание у кровати и за каждой дверью. «О, святой Бенедикт, изгони зло из нашего дома, и я тебя отблагодарю поминальной молитвой на коленях, –  молилась она, –  убери их отсюда, и я поднимусь к тебе в часовню босиком». Но призраки не исчезали, наоборот, их становилось все больше. Ни святой Киприан, оберегающий от колдовства, ни святой Алексий, защитник от врагов и завистников, не изгнали их, хотя моя мать умоляла святых каждую ночь. Забери себе этих демонов, мой Киприан, просила она, почувствовав дыхание призрака на краю кровати, но вместо того, чтобы исчезнуть, призрак только рос.

И сразу же начались побои от мужа. Об этом мне мать ничего не рассказывала, я узнала от Кармен, а та слышала об этом в деревне. Прежде люди не говорили о таком вслух, даже если знали все. У везучих женщин были братья и отцы, способные окоротить супруга, чтобы он не переусердствовал. Вот мужа Антонии так избили в оливковой роще, что он сделался придурком на всю оставшуюся жизнь. Ну а если ты невезуча, мужчины из твоей семьи могли покалечить тебя, чтобы не устраивала скандалов. У моей матери было двое братьев –  худющих голодных мальчишек, которых она тайком подкармливала лепешками и хлебом, чтоб не померли с голоду, и отец, которому она не пожаловалась из стыда и гордости. Он бы все равно не стал ей помогать: она для него умерла в тот день, когда вышла замуж за сутенера, и, по его мнению, вполне заслужила такое обращение.

Если моя мать надеялась, что она лучше других, то мой отец выколотил из нее остатки гордыни. Потому-то и вышло все как с теми бедными женщинами: побои, страх. Просто тех несчастных мой отец держал взаперти в одном доме, а мою мать в другом. На самом деле он не подарил ей этот дом, а обрек ее на заточение в нем. Дом был построен на деньги, вырученные за тела тех женщин, и держался на теле моей матери, подпитывался ее болью и страхом. Словом, не дар, а проклятие.

А вот чего мой отец не знал, так это того, что сам окажется запертым в этой тюрьме. Когда моя мать поняла, что ей никогда не уйти из этого дома, она перестала молиться святым и начала разговаривать с призраками. Каждый раз, когда слышала их шепот под кроватью или чувствовала, что они прячутся за дверью, пела им песни, как маленьким детям.

Спи, усни, младенец мой,

Сладко спи, дитя любви.

Луна оберегает твой покой,

А солнце бдит на головой.

И призраки успокаивались, замирали. Они, видимо, полюбили мою мать и возненавидели моего отца, потому что весь дом начинал сочиться обидой, как только он переступал порог. Это ощущалось в сырости стен, в скрипе ступеней и визге дверных петель. Мой отец впервые в жизни начал бояться. Он избавился от острых предметов: топора, кухонных ножей и даже кочерги. Все больше времени проводил вне дома, иногда неделями не приходил ночевать.

И тут грянула война. Мой отец сознавал, что не способен воевать, ведь одно дело избить какую-нибудь несчастную, и совсем другое –  оказаться выпотрошенным в окопе, как свинья на бойне. Когда его призвали на фронт, он попросил мою мать спрятать его. В ту же ночь соорудили перегородку в комнате наверху, за шкафом. Получилась каморка без двери, размером едва ли три квадратных метра, с небольшим отверстием у пола, которое легко закрывалось шкафом. Мой отец затаился там, а моя мать тщательно оштукатурила и побелила загородку.

Первые недели она подавала ему через дыру еду и ведро с водой –  он мылся, а в ведро потом испражнялся. Он был уверен, что война продлится недолго, и через несколько недель либо участники переворота сметут правительство, либо оно их. Исход военных действий ему был безразличен, потому что шлюхи и их клиенты существуют всегда, более выгодного бизнеса просто не найти. Однако радио начало вещать совсем иное: Мадрид не пал, и в то же время республиканское правительство не может установить контроль над всей страной. Мой отец бил кулаком в стену, проклинал мою мать и взаперти начал сходить с ума от ярости. В деревне не осталось мужчин, кроме стариков и инвалидов. Муж Паки сунул ногу в огонь, чтобы уклониться от призыва, но все равно не избежал отправки на фронт. Родной брат донес на него, назвав предателем и трусом, и его забрили. Куда увезли –  неизвестно, но домой он так и не вернулся. Моя мать рассказывала об этом моему отцу, стоя у перегородки, однако он пропускал ее слова мимо ушей. Он мечтал выбраться во что бы то ни стало, был готов дойти пешком до Франции и затеряться там в горах, если потребуется. «Я тебя изобью, если не принесешь мне жратву», –  шипел он из-за стенки. Жена ночевала на скамье в столовой, чтобы не слышать, как он всю ночь напролет скребет ложкой о   кирпичную кладку. «Я тебя изувечу так, сукина дочь, что и твой папаша тебя не узнает», –  грозил он, стуча полным ведром о стену.

С каждой ночью он орал все громче и ругался все злее, и моя мать стала опасаться, что его крики услышат соседи. Ведь повсюду были глаза, отовсюду торчали уши, даже на пустыре вдали от деревни, где стоял их дом. А затем призраки что-то нашептали жене, вложив ей в голову одну из своих идей. И однажды ночью, как только муж заснул, она замуровала дыру в стене кирпичами и цементным раствором. Через несколько дней вопли смолкли, и мой отец стал еще одним призраком в доме.

А я появилась на свет пять месяцев спустя. Родилась в той самой комнате, стены которой поглотили моего отца. Когда моя мать оправилась от родов, она продала все, что было в нашем доме: мебель из дорогого дерева, столовые приборы, скатерти с вышивками. Оставила только шкаф, поскольку доносившийся изнутри шепот позволял ей не чувствовать себя одинокой. Денег получила мало, ведь война была в разгаре, и все пытались что-нибудь продать, но кое-что все-таки выручила, особенно от продажи кружев дочерям Адольфины, которые уже тогда были уверены, что победу в гражданской войне одержат они и такие, как они. Часть денег моя мать раздала женщинам, работавшим на моего отца, а на другую купила швейную машинку. Мой отец ничего нам не оставил: моя мать тщательно все обыскала, но не нашла ни одной, даже забытой где-нибудь монеты. Неизвестно, прятал ли он деньги где-то еще или растранжирил на роскошные рубашки и гораздо более дорогие подарки покровителям. Этот проходимец был способен и на то и на другое.

От моего отца мы унаследовали слишком много гордости, чтобы служить хозяевам, поэтому моя мать не пожелала работать на кого-то, целыми днями гнуть спину на чужих полях. Она умела только готовить еду и убираться в доме, однако могла научиться и какому-нибудь ремеслу. Она распорола одежду моего отца, чтобы изучить, как кроят и шьют; научилась делать незаметные стежки, подгонять ткань по фигуре, подчеркивая достоинства и скрывая недостатки. Затем проделала то же самое со своими платьями и юбками. Ей потребовалось всего четыре месяца, чтобы стать искусной портнихой, она начала брать заказы.

Когда война закончилась, моя мать облачилась в траур. О судьбе моего отца ее никто не расспрашивал, всем хватало собственных бед. Ведь так или иначе пострадали все. Не получившие извещений о смерти сына в тюрьме, могли воочию наблюдать расправу. Свидетельница тому Горная Дева, она видела все. Вон там сбросили несколько человек с вершины в овраг возле часовни. О, Святая Дева, как же их тела шлепались на камни!

Мне тогда было всего четыре или пять лет, но я этого никогда не забуду.

Моя мать всю жизнь носила траур и больше не вышла замуж. Лишь изредка она надевала юбку с белыми цветами на черном фоне и темно-синюю, почти черную блузку. Недостатка в претендентах на ее руку и сердце не было, не один мужчина приходил из деревни, чтобы попытаться хотя бы поговорить с ней у калитки, но она прогоняла их прочь с криками: «Как вам не стыдно обхаживать вдову в трауре!» И никто из них не переступил порог. В ее жизни был только один мужчина, и его ей хватило с избытком. Когда ты одинока и бедна, то не можешь позволить себе повторять один и тот же урок дважды, и мы в своем доме хорошо это знаем.

С той памятной ночи, когда мать замуровала дыру в стене, она чувствовала, что призраки вселились и в нее. Потому что слышала их уже не только за шторами или по ту сторону дверей, но и внутри своей груди, а также глубоко во внутренностях. Когда она прикладывала ухо к моему животу, то слышала их и у меня внутри. Ей было известно, что нечто будет расти внутри нас, запутается в наших внутренностях и мы не сможем его извлечь. У всего есть цена, и такую цену пришлось заплатить моей матери.

Спустя много лет, когда родилась моя дочка, я стала следить за каждым ее жестом. Шпионила за дверью, когда девочка играла в куклы, наблюдала за ней, когда она спала, шла за ней по пятам, когда она выходила из дому. Я следила за дочкой днем и ночью в течение многих лет, внимательно прислушиваясь к звукам, исходившим из ее глубин и вырывавшимся из ее ушей. Я прикладывала голову к ее груди, ухо к ее лбу. Ожидала услышать то же, что звучало в моей голове, –  бормотание, похожее на стрекот сверчков или шепот молитвы, то же царапанье, словно когтями по гладкой поверхности, или звуки, вроде издаваемых термитами. Но я так ничего и не услышала. И в конце концов убедила себя, что в меня оно проникло, потому что, когда оно вошло в мою мать, я была у нее в утробе, и на мне это самое уже иссякло. Ах, Пресвятая Дева, какая же я была дура.

Долгое время я не вспоминала об этом, даже когда моя дочь исчезла. Я знала, по чьей вине, кто должен заплатить за содеянное. На этот раз мне предстояло взыскать то, что задолжали мне, а раньше-то я только и делала, что платила по чужим счетам. Тем не менее, когда моя внучка начала работать в доме Харабо, я убедилась, что все эти годы обманывала себя. Ведь это самое никуда не исчезло. И внучка тоже носила его внутри, все мы носим его в себе с самого рождения, оно цепляется за нас, как репейник, и не хочет отпускать.

Внучка моя солгала гражданским гвардейцам, и судье, и вам тоже. А меня-то ей не обмануть, ни в этом случае, ни в каком другом. В этом –  потому что я все видела своими глазами, а во всех остальных –  потому что мне знаком этот древоточец, что засел у нее в груди, что грызет ее изнутри, будто зуд, заставляющий лошадь вставать на дыбы. Только с той разницей, что зуд этот не прекращается, не утихает, но и наружу не выплескивается. Лучше выслушайте меня, и я вам расскажу то, о чем она умалчивает, вы ведь не для того сюда пришли, чтоб выслушивать враки, а мне все равно, что она на это скажет. Мальчик не выходил из дома в одиночку и не заплутал по ее оплошности. Моя внучка сама открыла ему дверь.

3

За месяц до того, как все произошло, у меня разболелся верхний коренной зуб. Сначала слабо, вроде покалывания булавкой или как от укуса уховертки. Я попыталась разглядеть зуб в зеркало; оттянула щеку пальцами и осветила фонариком мобильника десну, болело где-то в глубине. Я видела розовую плоть, ряд зубов, сгустки слюны –  все, кроме больного зуба. Затем боль постепенно унималась, я забывала о ней и просто жила дальше, и моя жизнь и сама была так себе, вроде покалывания булавкой или укуса уховертки.

Однако через несколько дней боль перестала уходить и впилась в челюсть, как толстый желтоватый клещ, которых приходится выдергивать из кожи кошек, действуя с силой, но спокойно. Боль пронзила мое нёбо и достигла глазниц. Проведя языком по зубу, я ничего не почувствовала –  ни горького привкуса гноя, ни мягкой плоти воспаления, ни дупла. Тщетно ощупывала пальцами полость рта в поисках воспаления или гнойника, прикасалась к коренному зубу, пытаясь найти скол треснувшей эмали, но ничего объясняющего причину такой жуткой боли не обнаружила.

Бабушка внимательно глядела на меня каждый раз, когда я закрывала глаза, стонала и прислонялась к стене или дверному косяку, не в силах сдержаться. Она молчала, но мои страдальческие мимика и жесты не ускользали от ее пристального взора. Я чувствовала ее взгляд на себе даже из-за закрытой двери, когда совала пальцы в рот, пытаясь разглядеть что-либо в зеркале ванной комнаты. Иногда мои пальцы проникали так глубоко в горло, что ощущалась мягкая плоть, и это вызывало отвращение и рвотные позывы. Я сдерживала их, как могла, и одновременно слышала, как старуха приближается к ванной, как ее голова трется о дверь, а дряблое морщинистое ухо прижимается к покрытому лаком дереву. О, как противно ее ухо из дряблой плоти, на мочку которого я не могла заставить себя взглянуть, потому что когда-нибудь и у меня будут такие же.

Нестерпимая боль усиливалась; казалось, голова моя полна стекла, полна ножниц. Я позвонила домой семейству Харабо и сообщила хозяйке, что заболела и не смогу сегодня присматривать за ребенком. Сеньора сказала: «Не беспокойся, выздоравливай», хотя по ее тону было ясно, что она уже обдумывает, сколько вычесть из моего заработка. У нас не было денег на дантиста, да и дантиста у нас в деревне нет, тут вообще ничего нет, кроме полуразрушенных домов и полумертвых жителей. Правда, в соседней деревне все это разваливается помедленнее, и там можно все-таки удалить зуб. Я купила в аптеке без рецепта самые сильные обезболивающие, но уже на следующий день пришлось удвоить рекомендованную дозу. Боль не исчезала, однако мне было безразлично, поскольку окружающее уплывало от меня –  даже взгляды старухи, даже ее уши.

Когда слабость, вызванная лекарствами, на время покидала меня, я вставала с кровати и бродила из комнаты в комнату. Наш дом заволокло туманом. Иногда туман был такой густой, что я с трудом различала предметы на расстоянии вытянутой руки и натыкалась на них, и тогда боль на какое-то время растекалась из зуба по всему телу и перекочевывала в ступню, колено или бедро, где вскоре появлялся темный-претемный синяк. А иногда туман расступался передо мной, и в такие дни я могла видеть призраков, глядящих на меня из-за дверных косяков и с верхних ступеней лестницы. Никогда –  ни прежде, ни после –  я так много этих теней не видела, но бабка говорит, после войны их было еще больше. Что ж, в это я верю, но в разное другое –  нет, она меня обзывает лгуньей, а сама помнит только то, что ей выгодно.

Старуха принялась ходить за мной по всему дому. Я вставала с постели –  и она шла за мной по коридору, наблюдала, как я натыкаюсь на мебель, касаюсь стен руками и на ощупь спускаюсь по лестнице; видимо, ожидала, что я вот-вот упаду. Следила за мной днем   и ночью, даже когда я спала. Стояла у изголовья моей кровати, караулила наподобие змеи или сколопендры, затаившейся среди скал.

Однажды ночью я вдруг проснулась. Вечером я приняла те же таблетки, что и в предыдущие дни, но приступ боли почему-то разбудил меня. Я увидела старуху, едва открыв глаза, и сразу ощутила ее холодные костлявые пальцы у себя во рту. Она склонилась надо мной, ощупывая мои десны, язык, зубную эмаль. Копалась у меня внутри обеими руками, всеми пальцами грубо, как мясник. Заметив, что я открыла глаза, выдернула пальцы, вытерла слюну о ночную рубашку, медленно подошла к своей кровати и улеглась. Мне захотелось вскочить, схватить ее за волосы, вытащить из постели и наорать на нее: «Что ты со мной сделала, злобная ведьма?», но вдруг у меня закружилась голова. Действие болеутоляющих вернулось, и все вокруг снова обмякло, я едва могла двигаться и даже держать глаза открытыми. Попыталась не заснуть, потому что очень не хотела, чтобы старуха опять копалась у меня во рту, но мне это не удалось.

Проснулась я нескоро, ближе к вечеру. Простыни прилипли к телу, волосы спутались и слиплись на лице. Я уже так привыкла к боли, что мне стало безразлично, есть она или нет, поэтому потребовалось несколько минут, чтобы убедиться: ее больше нет. И теперь я не чувствовала ничего такого, даже малейшего неудобства. Встала с кровати, открыла дверь спальни и тотчас же ощутила тошноту. Почувствовала, что меня вот-вот вырвет, хотя было нечем, ведь я несколько дней не могла заставить себя глотать похлебку из-за внезапно охвативших меня боязни и отвращения, усугубивших обычное отсутствие аппетита. В коридоре туман рассеялся, и лишь злоба и обида прилипли к стенам и полу, как струпья.

Я принялась искать старуху по всему дому. На кухне на огне стояла кастрюля, но бабушки не было; не было ее ни в одном из укрытий –  сундук пуст, а шкаф полон банок с консервированными овощами, которые она, видимо, успела изготовить, пока я лежала без сил. Под кровать я заглядывать не стала, чтоб никого там не побеспокоить, но и там ее явно не было: оттуда выглядывали туфли с потертыми носками и стоптанными каблуками. Я открыла входную дверь и вышла во двор. Солнечный свет заставил меня закрыть глаза. Я уже сбилась со счета, сколько дней не выходила на улицу. Откинула спутанные волосы с лица и уселась на скамейку. От меня воняло потом и болезнью, я опять исхудала –  кожа да кости.

Я ощупывала ребра, когда послышались шаги. В нескольких метрах от калитки внутреннего дворика, на грунтовой дорожке, ведущей к нашему дому, стояла девушка. На ней были джинсы с высокой талией и белая футболка с короткими рукавами, волосы у нее были темные и прямые, почти по пояс. Она выглядела подростком, ей было не больше семнадцати-восемнадцати лет. Она стояла далеко, так что я не смогла разглядеть ее лицо, но оно показалось мне знакомым. В этой чертовой деревне все друг друга знают, но девушка явно была не из этих мест или, по крайней мере, не из этих времен.

Она выглядела потерянной, будто забыла, куда шла. Незнакомка повернулась и сделала пару шагов, но снова остановилась и огляделась, не в силах принять решение. Казалось, она не просто заблудилась, а ищет что-то, чего никак не может найти, или вовсе забыла, что искала. Я подошла к калитке спросить, не нужно ли ей чего, и предложить хотя бы стакан воды, поскольку солнце пекло немилосердно. Однако сказать ничего не успела: девушка стала удаляться от нашего дома и вскоре скрылась за углом.

А я пошла домой, чтобы принять душ, смыть с себя грязь и пот. Развернувшись, я тут же заметила новую картинку на виноградной лозе –  святой Себастьян, привязанный к столбу, с пронзенными стрелами телом и головой, был красив, как цветущая гортензия или извергающийся вулкан. Его лицо было искажено болью; плоть истерзана ранами; торс изможден мучениями; платок едва прикрывал мужской орган, а взгляд молил небеса о пощаде или, быть может, об облегчении, а то и о мести, которой не суждено свершиться.

– О, смотрю, тебе уже лучше, –  воскликнула бабушка, неслышно открыв калитку и появившись за моей спиной. Она тащила полную сумку мангольда, ногти на руках были черные от грязи, однако туфли блестели, будто только что начищенные. Старушка взглянула на картинку, потом на меня и изрекла: «Святой забрал твою хворь». «Похоже на то», –  ответила я, чтобы хоть что-то сказать, с подобными ее словами я обычно соглашаюсь, хотя и не верю им. «Святой Себастьян избавляет от болезней и забирает чуму», –  продолжила она, и тут меня охватила ярость. «Какая еще чума должна явиться извне хуже той, что у меня внутри», –  сплюнула я, и старуха уставилась на меня каким-то особым взглядом, что вызывает ужас у деревенских, им кажется, что она видит их насквозь, до самых кишок. В ту пору я тоже очень боялась этого взгляда, но после случившегося уже не боюсь.

Когда я вышла из душа, бабушка налила две миски похлебки. Помешав ложкой, я убедилась, что на дне –  нут. Я проголодалась так сильно, что былое отвращение исчезло и я никак не могла насытиться. Доев остатки, я снова наполнила миску. А на третьей по счету почувствовала тошноту с голодухи, однако продолжала хлебать. Тогда-то я и ощутила во рту нечто вроде твердой гладкой кости, о которую скользнули мои зубы. Выплюнув непрожеванную еду в тарелку и окунув туда пальцы, попыталась это нечто извлечь. Оказалось –  зуб целиком, с коронкой и корнем, без признаков дупла и сколов. Я провела языком по деснам и почувствовала: на том месте, которое болело все эти дни, теперь зияла дыра.

– Твоя мать утверждала, что наш дом плохо действует на зубы и они выпадают, –  сказала бабушка и встала, чтобы отнести свою миску в раковину.

– Знаю, ты говорила мне не раз, –  ответила я, не глядя на нее, чтобы не ляпнуть что-нибудь злобное.

– Но ты же мне не верила, –  ответила она, и только теперь я взглянула на нее. Старуха не единственная, кто умеет видеть людей насквозь. Я обнаружила и у себя это свойство, пока работала в доме Харабо: я смотрела на них и видела ярость, разочарование и зависть, накопившиеся у них в крови. Я разглядела это даже в их сыне, хоть он и был еще маленький.

– Моей матери нравилось здесь жить? –  спросила я бабушку, и она ответила «да», как бы завершая разговор, но я и тут почуяла ложь, как желтое пятно на дне глаза. –  Она когда-нибудь признавалась тебе, что хочет уехать? –  снова спросила я, и тут заметила, что бабушкино тело тоже начинает наливаться ненавистью.

– Твоя мать отсюда не уехала, ее забрали.

Я и сама это знаю. Но она была молода и должно быть, хотела учиться, жить в другом месте, уехать из этой сраной деревни, уйти из этого дома, от тебя уйти. Я дала волю словам, как тот, кто годами копит обиду, застрявшую в горле и наконец выпускает ее наружу. И подумала, что теперь старуха набросится на меня, схватит за волосы и вонзит ногти в тело, однако она этого не сделала. Я видела в ней такое желание, но одновременно –  упадок и уныние. Она убрала со стола салфетки, потом хлеб и положила его в хлебницу.

– Ты так и не поняла, –  бросила она, повернувшись ко мне спиной.

– Чего именно? –  спросила я, зная, что теперь-то и царапины, и таскание за волосы неизбежны, ведь, если дразнишь старуху, нечего надеяться, что она не набросится на тебя.

Но она сдержалась, я уловила в ее голосе лишь уныние и немного злости, совсем чуть-чуть, когда она ответила, что из этого дома никто не может уехать.

В ту ночь я почти не спала и непрерывно водила языком по дырке от зуба. Ткань десны была мягкой, еще не зажила. Я потрогала пальцами поочередно все зубы, чтобы проверить, не шатаются ли они, не будет ли такого, что я проснусь –  а они все выпали, и мне придется выплюнуть их все в ванной. А скольких зубов лишилась моя мать, раз она так говорила, сколько коренных она находила в похлебке, на подушке и в раковине?

На следующее утро меня разбудил скрежет открываемой калитки. Я решила, что сегодня бабушка рано вышла из дома, но, сев в кровати, увидела, что она тоже еще в постели. Тогда я встала и выглянула в окно. К нам почти никто никогда не приходит, особенно в такую рань, потому что это время сожалений или надежд, а не тоски. В такие часы либо со стыдом вспоминаешь прошедшую ночь, либо радуешься наступившему утру, а день еще не завладел тобою, немного времени у тебя пока есть. К нам приходят только тогда, когда уже перепробовали все в течение дня, недели и даже года, и остается лишь попросить старуху, чтоб помолилась святым или усопшим, без разницы. Просители верят, что те ее слышат, но не знают, что на самом деле они с ней разговаривают.

Во дворе стояла девушка, которую я видела накануне днем. Одета она была точно так же и выглядела такой же потерянной. Стояла спиной к дому, словно не была уверена, что пришла в нужное место, или не решалась уйти. Мне опять показалось, что я ее откуда-то знаю, но откуда же? Казалось, вот-вот вспомню, но нет. Я потихоньку вышла из комнаты и спустилась вниз. Открыла входную дверь, раздвинула портьеры и шагнула во двор. Он был пуст. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы спуститься и выйти, но девушка исчезла. На улице ее тоже не было видно: грунтовая дорога была пустынной, как почти всегда.

За такое короткое время она не могла даже добежать до поворота, и, вероятно, где-то спряталась. Открыв калитку, я выглянула наружу. Нет, на пустыре спрятаться совершенно негде, там только камни да чертополох, терновник и выжженная солнцем, истощенная земля, давно отдавшая людям все, что могла. Я вернулась во дворик и, когда подняла голову, чтобы поправить занавеску, увидела возле окна спальни старуху, которая не мигая глядела на меня. Заприметила ли она девушку, гложет ли ее то же самое чувство, что девушка ей знакома, но непонятно откуда, что она вот-вот вспомнит ее имя, но оно ускользает, утекает?

Войдя в дом, я сразу же заперла дверь. Атмосфера в помещении стала густой и тяжелой, температура воздуха разом поднялась на несколько градусов. Деревянный потолок заскрипел, и дом наполнился шумом, похожим на шум линий высоковольтной электропередачи, трамвая или на гул рельсов от приближающегося поезда. На втором этаже слышался скрип мебели, петель, чьих-то торопливых шагов взад-вперед, они то замирали, то возобновлялись.

Я подошла к лестнице, чтобы подняться на второй этаж и найти бабушку, но, как только встала на первую ступеньку, все внезапно остановилось и умолкло. В доме воцарилась тишина, будто в ожидании чего-то неизбежного и близкого. Потом раздался стук в дверь –  два удара костяшками пальцев. Я вернулась ко входу и повернула ручку. В дверном проеме, уставившись в портьеру с потерянным видом, стояла та самая девушка-подросток. Впервые увидев ее лицо вблизи, я сразу поняла, почему оно казалось мне знакомым, ведь я видела его на фотографиях сотни раз. Это была моя мать.

4

Как я уже вам говорила, никто не может уйти из этого дома. «Мы здесь в ловушке, мы и призраки». Так говорила моя мать. «Так тут и будем сидеть, пока нас не заберут с собой», –  добавила она. А кто нас заберет? «Любой из тех, кто ходит по домам, распугивая покойников, чтобы они ушли со святыми» –  был ее ответ.

Однако моя внучка не желала в это поверить, надеялась, что сможет уехать, когда вырастет. Отправится учиться в Мадрид и никогда сюда не вернется. Но в конце концов она осталась тут. Да и куда ей податься? Кто ей оплатит учебу в столице, ведь это могут позволить себе только отпрыски богачей. Поначалу она рассчитывала на какую-нибудь стипендию, но быстро отчаялась. Здесь, чтобы получить поддержку, надо уже иметь хоть что-то, а если у тебя ничегошеньки нет, то и получишь ты то же самое –  ничегошеньки. Богачи не желают, чтобы люди вроде нас получали образование в столице, работать там –  это можно, но прислуги у них и так хоть отбавляй. Нет, уже наступили другие времена, –  возражала мне внучка, и все-таки ее ждало разочарование. Пока мы целый день ищем, чем наполнить кастрюлю, они выпендриваются, и так было всегда. В конце концов, девочка никуда не уехала, поскольку здесь у нее хотя бы крыша над головой и какое-никакое пропитание. Это и есть семья, она дает тебе кров и еду, а ты за это сидишь в ловушке с горсткой живых и горсткой покойников. Как говаривала моя мать, у каждой семьи под кроватями прячутся мертвецы, просто мы своих видим, а остальные –  нет.

А я вот вижу и много других вещей, которых не могла видеть моя мать. Когда мне было шесть лет, ко мне впервые явилась святая. Кроме меня, дома никого не было –  мать отправилась получить оплату с дочерей Адольфины, которые были быстры на заказы, но всегда тянули с оплатой, как и все презренные господа, выдающие себя за богачей, хотя у них нет денег. Ни одна из трех сестер этой семейки не вышла замуж, ибо жениться на любой из них значило бы взять в супруги всю троицу, а поскольку они и порознь были невыносимы, то взвалить на себя всех было равнозначно приговору самому себе. Поэтому претендентов на руку и сердце сестер не было, и они так и остались старыми девами. Стоило какому-нибудь мужчине взглянуть на одну из барышень, как две другие отпугивали его своим присутствием. Они проводили дни, растрачивая то, что оставил им отец, дон Адольфо, сколотивший капитал на Кубе на торговле рабами. Когда там началась война, он отправил жену и дочерей сюда. Они привезли с собой в Испанию не только целое состояние, но и замашки рабовладельцев; даже в семье Харабо не относились к прислуге так скверно, как они: эти раздавали оплеухи направо и налево. Впрочем, теперь деньги у сестер оказались на исходе, и служанки рассказывали всей деревне, что их хозяйки тайком латают дыры в изъеденных молью платьях, хоть и продолжают жить, как помещицы, и даже распорядились соорудить себе бассейн с раздевалкой и всем прочим, чего прежде никто в наших краях не видывал. У моей матери они заказывали скатерти с вышивкой и льняные простыни, а потом ей приходилось месяцами клянчить оплату. Вот за этим она и пошла к ним в тот день, когда ко мне явилась святая. Мать оставила меня чесать шерсть, что вызывало у меня тошноту, потому что я еще с детства не переносила запах мертвых волос. А моей матери было безразлично, ведь бедняки не могут себе позволить испытывать отвращение, как и сострадание.

День клонился к вечеру, в комнате смеркалось, как вдруг она озарилась самым ярким светом, который я когда-либо видела. Он был белый, холодный, как в операционной или в аэропорту; правда, в то время в нашей несчастной деревне никто не видал ни того, ни другого. Когда сын пекаря свалился вместе с телегой в овраг, его привезли домой и принялись резать тело там же, на кухонном столе, в присутствии дочерей. Одна так перепугалась, что так и осталась полудурочкой –  с того дня не могла произнести больше трех слов подряд. Я, правда, думаю, что она и раньше была идиотка, а после того случая это только усугубилось. «Бедняга жена пекаря, –  сказала моя мать, –  осталась с глупой дочерью и никчемным мужем, который теперь ни на что не способен, кроме как ходить под себя, однако умирать не собирается. Скажу тебе по секрету, –  цедила мать сквозь зубы, –  случись такое со мной, я бы предпочла умереть». И тут же заставляла меня перекреститься, чтобы весь дом не начал скрипеть и повизгивать.

Ну вот, помнится, ослепленная светом, я на мгновение закрыла глаза, а когда открыла, передо мной стояла женщина. Она была в черном платье, закрывавшем ее с головы до пят; волосы собраны в низкий пучок, с пробором посередине головы. Руки скрещены на груди, и она смотрела вверх, будто молилась. Я глядела на нее, не веря своим глазам, потеряв счет времени, и пришла в себя, только когда вернувшаяся мать крепко встряхнула меня за плечи, святая сразу же исчезла. По словам матери, войдя в дом, она увидела, что я лежу на полу, уставившись в потолок. «Если ты свихнешься, я сдам тебя монахиням, –  пригрозила она, –  я тебя звала-звала, от самого порога, а ты на меня даже не посмотрела. Учти, я не такая терпеливая, как жена пекаря».

После начала войны монахини забрали из деревни нескольких девочек. Некоторых сдавали им сами семьи, ведь детей нечем было кормить. Других отправляли в монастырь по просьбе местного священника, потому что родители девочек были в тюрьме или уже на кладбище –  без разницы. Родственникам или соседям надоедало заботиться о сиротах и они обращались за помощью к святому отцу. Больше этих детей никогда не видели. Моя мать говорила, что их продавали богачам: красивых –  на удочерение, а страшненьких –  в прислуги.

После того случая мне довелось видеть святую много раз. Она всегда предстает передо мной в одинаковой позе, как на открытках. Взгляд устремлен вверх, выражение лица серьезное, словно она слушает Божье веление и готова выполнить для Него все что угодно, даже преследовать девочек и сводить их с ума. Святая никогда не глядит на меня и не говорит со мной, но я слышу ее голос у себя где-то в глубине груди и знаю, что должна ему подчиняться. Ну а как возразить святой, как ее ослушаться и не выполнить всего, что она тебе велит?

Когда я рассказала матери, она велела никому больше не говорить. Все должно было оставаться в стенах нашего дома, как и завывания моего отца. Мать ни разу не спросила, что мне говорила святая, но внимательно смотрела на меня каждый раз, когда я возвращалась оттуда, куда святая меня забирала. Я замечала в ней зависть, она явно ревновала, ведь святая выбрала меня, а ей самой являлись только призраки с их отчаянием. Матери очень хотелось, чтобы святая заговорила с ней из глубины груди, хотелось увидеть ее в окружении света –  такую прекрасную, словно чудо. А чем же такое заслужила я, мне ведь даже не пришлось убить мужчину?

Чем старше я становилась, тем заметнее усиливалась зависть моей матери. Святая являлась ко мне не так уж часто, но каждый раз сообщала, что должно было случиться или уже случилось, но пока что держится в тайне. От нее я узнала, что мельник валяется в яме у кладбищенской изгороди, что сын сельского старосты погибнет от удара копытом своей лошади и что я увижу, как тонет младшая из дочерей Адольфины, и ничего не сделаю для ее спасения. Тем временем моя мать все хуже переносила мои видения и все сильнее завидовала. Злость сделала ее жестокой и даже подлой, или, возможно, она всегда такой и была, просто теперь это полезло наружу. Она заставляла меня донашивать ее старую одежду, обкорнала мне волосы ножницами, причем с одной стороны короче, чем с другой, будто кто-то обгрыз. А еще она заставила меня бросить школу. Моя учительница сказала ей, что из меня получится толк и что я могла бы учиться в Куэнке, а жить у монахинь, она попытается договориться с ними подешевле для дочки вдовы. Но мать отказалась. «Я сроду ничего не клянчила и не собираюсь начинать сейчас», –  заявила она.

Когда мы вернулись домой из школы, она сказала мне помыться и отправляться просить работу в доме Харабо, поскольку эта семья искала горничную: одна из барышень выходила замуж. Я сразу же возразила, напомнив: «Ты всегда твердила, что мы никогда не пойдем в услужение господам, что угодно, только не это». «Вот когда научишься чему-то еще, тогда и подыщешь себе другую работу, а я не собираюсь тебя содержать», –  ответила она. Это было мое наказание. Прислуживать тем, перед кем моя мать не желала пресмыкаться, склонять голову перед теми, перед кем не хотел склонять голову мой отец. Короче, услуживать другим за всю мою семью.

И я прослужила-таки девять годков: пришла десятилетней, а ушла в девятнадцать. Надо сказать, супруги относились ко мне и второй служанке, Кармен, внешне довольно вежливо, но иногда сквозь их равнодушие проглядывала ненависть. Когда хозяйка резала ненужные ей пальто, чтобы мы не могли забрать себе ткань, или когда хозяин заставлял нас убирать один за другим все камни с проселочной дороги до самой фермы, чтобы его автомобиль, не дай бог, не проколол шины. Они издавна накопили так много глубокой ненависти, что ее даже не требовалось демонстрировать. В их ненависти была не злоба, а презрение.

А вот мы злились на хозяев, да так, что злоба бурлила в нас, как кровь во время лихорадки. Не знаю, кто кого ею заразил –  Кармен меня или я ее, возможно, все-таки она, поскольку служила там дольше и была постарше. А может, все же я заразила Кармен ядовитой кровью моих домашних. Как бы то ни было, каждая из нас подпитывала ненависть другой. Так, она нашептывала мне, что костюмы, которые принес портной, стоят в два раза больше нашего месячного жалованья, а я в ответ: хозяйка вылила в раковину два полных флакона духов, потому что ей, видите ли, нравятся только те, что сделаны в Париже. Впрочем, сильнее всего мы ненавидели их старшего сынка. Он изучал юриспруденцию в Мадриде, где налаживал связи с полезными людьми, ратовавшими за модернизацию Испании. Они говорили «Испания», и рты их наполнялись кровью. Старший сын навещал родителей каждое лето, потому что любил охотиться в горах. Он возвращался с убитыми куропатками, свисающими с его пояса, и тогда мы с Кармен испытывали прилив лютой ненависти. Через несколько лет он погиб в автокатастрофе, и родители похоронили его в фамильном склепе, самом большом на всем местном кладбище. А младший сын был еще ребенок, но уже избалованный и дерзкий.

Иногда хозяйка заставляла нас готовить куропаток, добытых старшим сыном, и нам приходилось ощипывать их, умирая от жалости и отвращения. А потом мы посмеивались, наблюдая, как хозяева нахваливают соус, в который мы успели плюнуть. Слюна у Кармен была густая, и нам приходилось размешивать ее в оливковом масле ложкой. «Мясо дичи не сравнимо ни с каким другим», –  восхищалась хозяйка, а мы с Кармен за кухонной дверью сдерживали хохот, как могли.

Наверное, тогда-то, за этим занятием, мы с Кармен и подружились. Родители воспитали ее в строгости, но с любовью, что не могло не отразиться на характере. У нее, в отличие от меня, не сидели внутри древоточец матери и свой собственный, она не страдала от врожденной чесотки, не дающей покоя ни тебе, ни другим. Ее отец сам научился играть на бандуррии и радовал паломников, любителей потанцевать, а также всех, кто заглядывал к нему домой по вечерам. А ее мать, хоть и была тихоней, знала множество частушек, и, если гости настаивали, она их исполняла –  сначала вполголоса, смущаясь, а потом все смелее и громче. Так что Кармен росла в вихре танцулек, а я –  в атмосфере проклятий, и никак не могла избавиться от них. Матери я почти не видела. Когда я возвращалась домой, убрав со стола после ужина хозяев, она уже спала, а утром мы едва обменивались парой слов. Она заставила меня отбывать наказание за всю нашу семью, но зависть все равно подтачивала ее изнутри. Тогда мне уже было известно: ее прощения я не дождусь. Она впадала в бешенство от мысли, что святая будет общаться со мной, а не с нею. Ей было невыносимо и сознание того, что я могла предсказать заранее множество всяких событий. Например, меня ничуть не удивило, что сельский староста похоронил своего сына с разорванной печенью или что младшую из дочерей Адольфины нашли утонувшей в бассейне вскоре после того, как я вернулась от них по поручению хозяйки.

Негодование моей матери только усилилось, когда я повстречала Педро. Однажды он появился у дома Харабо весь в поту и с пятнами копоти на рубашке. В порту Гаскуэньи сгорело судно хозяина вместе со всем, что находилось в его трюмах, включая часть недавно собранного винограда. Парень сел на кухонный стул, дожидаясь хозяина, который должен был вот-вот прийти. Я подала ему кувшин холодной воды и вышла во внутренний дворик. Мул, на котором он прибыл, буквально задыхался. Видимо, наездник нещадно погонял его, чтобы добраться как можно скорее. Я отвела мула в тень и принесла ему ведро прохладной воды.

– Да не волнуйся ты, он все стерпит, –  сказал мне парень, появившись в дверях.

– Все равно тебе не стоило так его погонять. Ну какая разница –  приехать чуть раньше или позже, корабль ведь все равно уже сгорел.

Он подошел к мулу и погладил его по спине.

– По мне –  так пусть у них все сгорит к чертовой бабушке, –  сказал он, –  но ведь я приказчик, и если хозяин узнает от кого-то еще, что сегодня он лишился миллиона, то я опозорюсь навеки и никогда не смогу найти работу.

Потом парень возвращался к нам много раз. Сначала под предлогом обсудить дела с хозяином в господском доме, хотя раньше они всегда все обсуждали в винном погребе. Затем стал навещать меня просто так. Он входил через кухонную дверь и усаживался на стул смотреть, как я чищу горох или замешиваю тесто. Кармен понимающе улыбалась и оставляла нас наедине, пока однажды не схватила меня за руку и не ошарашила новостью: у Педро есть девушка, и он, по слухам, собирается на ней жениться. Живет она в Гаскуэнье, и уже все готово к их свадьбе. Разумеется, мне это тоже было известно. Как и то, что свадьба с той невестой не состоится –  святая уже сообщила мне об этом. И добавила, что женится он на мне.

Педро приходил ко мне по воскресеньям во второй половине дня, когда хозяйка отпускала служанок после того, как мы приготовим ужин и наведем порядок на кухне. Мы с ним встречались возле дороги, ходили в горы и возвращались в испачканной землей и пропитанной потом одежде. В деревне, как всегда, начались пересуды, ведь эти презренные промолчать не способны. Кармен рассказала мне, что кто-то видел, как я спускалась с гор с растрепанными волосами и раскрасневшимися щеками, и что люди знали: возвращалась я к своему дому через горы, а не по главной дороге, причем поздно вечером. Мол, чего еще можно ждать от дочери сутенера, жившего за счет падших женщин? Она, дескать, впитала бесстыдство с молоком матери, хотя ее мать теперь выдает себя за почтенную вдову, годами носит траур, как дама из приличного общества.

Однажды под вечер   я привела Педро к озерцу среди скал и сняла с него одежду. Прежде мне не доводилось видеть его полностью голым, я видела только часть его тела, когда задирала ему рубашку или спускала штаны. Мне понравился его крепкий торс и широкая спина, а ему –  мое желание и мой голод. Я улеглась на землю и позволила ему сделать это, и он жадно овладел моим телом. Мне было известно, что за этим последует –  уже успела увидеть подробности на потолке кухни. В тот день я забеременела. Педро не хотел на мне жениться, но не сказал об этом. Всю ответственность он взял на себя, не упрекал меня, не обвинял, и держался гордо, как обычно. Педро перевез на муле свои пожитки в наш дом и поселился со мной и моей матерью. А я перестала работать на семью Харабо еще до того, как стала заметна моя беременность, чтобы уберечь их от скандала –  смотрите-ка, у них служанка залетела. Педро по-прежнему работал у них приказчиком, ему не нужно было с ними ссориться. Поженились мы ночью, без свидетелей и гостей. Никого не пригласили, ведь нечего было праздновать при таком бесчестии. Мать сшила мне платье, черное, потому что мы с ней носили траур, и широкое, чтобы скрыть стыдобу.

5

Да, моя бабушка была права, хотя я не верила ей, что окажусь запертой в нашем доме, сколько бы она мне это ни пророчила. Я надеялась, что когда-нибудь смогу уехать отсюда, покинуть эту жалкую деревню, как удалось всем остальным. Здесь не осталось моих ровесников: все, кто мог, перебрались в Мадрид, а кто не смог, уехал в Куэнку –  кто учиться, кто работать на стройке, в «Меркадоне», в «Заре». Словом, куда угодно, лишь бы не прозябать тут, среди стариков и старух одной ногой в могиле. Да, я надеялась, но потом поняла, что бабушка была права: женщины нашей семьи уходят отсюда не по своей воле: меня увела полиция, а мою мать похитили.

Итак, я остановилась на том, что увидела свою мать у дверей нашего дома. Она ничего мне не сказала и даже не взглянула на меня, а будто смотрела сквозь мое тело. Она сделала шаг, словно собираясь войти внутрь, и я отступила в сторону. Она вошла в полумрак коридора и медленно побрела, стараясь не шуметь, будто чтобы не разбудить кого-то. Пройдя мимо меня, направилась к лестнице. Когда она повернулась, прядь ее длинных темных волос коснулась моей руки, и тут же по моему позвоночнику пробежала дрожь, как бы предостерегая или, скорее, ставя в известность о чем-то. Я знала, что это моя мать, но я знала также и то, что явилась она из места, где это не имеет значения.

Тем временем бабушка молча наблюдала за нами с верхней ступени лестницы. Во всем доме воцарилась тишина. И тут я почувствовала, что старуха готова наброситься на меня, спрыгнуть с лестницы, как гигантский паук. Но нет, она довольствовалась тем, что продолжала пялиться на меня, как всегда, когда пытается извлечь мысли из моей головы и наполнить ее другими. Иногда ей это удавалось, и я слышала, как что-то с треском ворочается в моем мозгу, а я вдруг начинаю думать о каких-то других вещах, которые прежде не приходили в голову. Теперь она больше так не делает –  с тех пор, как случилось то, что случилось, и мы поняли друг друга.

Моя мать начала медленно подниматься по ступенькам. Бабушка отвернулась от меня и уставилась на нее. Морщинистое лицо не выражало никаких эмоций, она была похожа на огромного паука, что охотится на комаров рядом с включенной лампочкой во дворе; сидит себе тихо-тихо, а потом бросается на добычу. Возвращение моей матери не удивило бабушку. Как знать, может, она видела, как та бродила по дороге, а может, святая сказала ей об этом, как назвала ей когда-то имя похитителя и точное место, где след ее дочери навсегда затерялся на той же самой дороге. Должно быть, старуха повидала за свою долгую жизнь столько всякой пакости, что даже появление родной дочери из мира призраков нисколько ее не удивило.

Поднявшись на второй этаж, моя мать прошла мимо бабушки и скрылась в комнате. Я стряхнула оцепенение и взбежала по лестнице так быстро, как только смогла. Наш дом по-прежнему был погружен в молчаливое ожидание. Да, права старая, когда твердит, что он –  ловушка, наподобие тех капканов, что подлые охотники устраивают в горах, а потом о них забывают, и они годами скрываются в зарослях, а потом вдруг срабатывают.

Войдя в комнату, я увидела мать, стоящую перед шкафом. Раздался тревожный скрип дерева, и шкаф жадно придвинулся к нам на несколько сантиметров. Мать скрылась в нем прежде, чем я успела что-либо сделать, и дверца захлопнулась с сухим треском. Я мигом распахнула шкаф, но увидела только бабушкины юбки и блузки, пропитанные запахом нафталина. «Не волнуйся, никуда она не делась», –  услышала я бабушкин голос у себя за спиной.

Я принялась рыться в шкафу скорее на всякий случай, чем в надежде увидеть мать, как вдруг снизу донеслись два сухих удара: кто-то стучал в дверь. Я ощутила комок в животе, сердце бешено забилось, как у загнанной лошади. В дверь постучали точно так же, как раньше. Я думала, что откроет бабушка: сама я выдвигала и задвигала ящики, надеясь увидеть лицо моей матери в каком-нибудь из них, но вскоре услышала бабушкин голос с заднего двора, она там созывала кошек. Я тоже спустилась и замерла перед дверью, догадавшись, что за ней снова моя мать.

Она повторила все свои предыдущие действия, одно за другим. Опять вошла в дом, не глядя на меня, поднялась по лестнице, вошла в комнату, открыла шкаф и исчезла внутри. На этот раз я не последовала за ней, а просто стояла как вкопанная. Вверху снова послышался скрип дерева, скрежет петель и стук закрывшейся дверцы. В моем представлении мать оставалась подростком до сих пор, точно таким, как на старой фотографии, или злобной присказкой в устах бабушки, я даже не ощущала пустоты, потому что, чтоб была пустота, нужно где-то сделать дыру, но вот теперь она вернулась, как будто никогда и не исчезала, или словно исчезала каждый день, и каждый день мы ощущали какое-то терзание внутри, и вот тогда-то я стала ощущать пустоту, пустоту, пустоту.

Я пришла в себя, лишь услышав голос старушки. Она вернулась из патио и топталась на кухне. В доме было так тихо, что слышались ее шарканье и тихая ругань. Она кляла одну из теней, обитавшую в кухонном шкафу, за то, что та высунула руку, чтобы вырвать клок ее волос. «Ах ты несчастное создание, я бы тебя прикончила, если б ты не была уже мертва», –  бормотала старуха. Но какой толк от подобных угроз, если они адресованы призраку, появившемуся здесь из неведомо какого ада? Вскоре бабушка появилась в коридоре. Она прошагала мимо меня и вышла через главную дверь, которую я оставила открытой, поскольку мое тело какое-то время не слушалось меня, съежившись от страха. Она достала из кармана юбки четки и повесила их на ветку виноградной лозы, которая карабкалась по фасаду дома.

Меня охватила ярость: я поняла, что она что-то знает обо всем этом, но скрывала много лет и продолжает скрывать.

– Это чтобы изгнать ее отсюда? –  спросила я со всей накопившейся у меня злостью. Я хотела, чтобы она дала мне повод, и теперь я набросилась бы на нее подобно гигантскому насекомому.

– Тебе же известно, что от призраков избавиться невозможно, а так они хотя бы не путаются под ногами, –  ответила она, вошла в дом и захлопнула дверь.

Я схватила ее за руку, ощутив, как пустота внутри меня превращается в огромную пропасть, и засыпала вопросами: что здесь делает моя мать, почему она явилась только сейчас, спустя столько времени?

– Она явилась не сейчас, –  сказала бабушка, пытаясь высвободить руку.

Я отпустила ее и последовала за ней на кухню, кипя от ярости, которую уже не могла сдержать.

– Как это –  не сейчас?

Единственное, что помешало мне наброситься на старую и расцарапать ей хитрую рожу, –  это желание добиться ответа на мои вопросы.

– Она здесь давно, а вернулась вскоре после того, как ее забрали.

Я села за стол и отпихнула кастрюлю, которую бабушка сняла с плиты, чтобы вымыть и приготовить похлебку. Оттуда выплеснулось немного бульона и пролилось на клеенку жирной лужицей, от запаха которой меня замутило.

– Тогда почему же я до сих пор ее не видела? –  злобно спросила я. Злость уступила место то ли тошноте, то ли жалости, то ли чему-то еще, но расцарапать ей лицо мне больше не хотелось.

– Откуда мне знать, почему мы видим то, что видим, и почему призраки и прочая нечисть иногда кажутся нам безобидным дуновением ветра в углу комнаты, а иногда похожи на хищных зверей, почему они то напоминают легкий трепет, а то проникают в самую глубь нас.

Она отхлебнула из деревянной ложки, и капля бульона скатилась с уголка ее губ, оставив маслянистый след на подбородке. Теперь бабушка уже не казалась огромным насекомым, а выглядела всего лишь старухой вроде любой другой, которая вызывает жалость и, возможно, немного отвращения, но не страх, уж конечно, не страх.

Я вышла из кухни, поднялась в спальню и бросилась на кровать. Шкаф в другом конце комнаты казался умиротворенным, больше не шатался и не скрипел. Мать я теперь не видела, хотя и чувствовала ее присутствие, слышала вдохи и выдохи вблизи меня, они перемещались по комнате и исчезали в шкафу. Прислушавшись, я стала различать чьи-то медленные шаги на лестнице, скрип поворачивающейся дверной ручки, визг петель. Закрыв глаза, ощутила, как воздух вокруг меня сгущается. Внезапно матрас на кровати слегка просел, будто кто-то сел на мою кровать и слегка придавил его своим весом. Я открыла глаза и тут же вскочила, ища мать, но успела увидеть только черные волосы, скользящие под кровать.

В детстве меня много раз обманывали такими трюками. Сбивали с толку своими веселыми песнями; я приподнимала одеяло и следовала за ними, а через несколько часов возвращалась вся исцарапанная, в изодранной одежде и с душой, переполненной страхом, не зная, что произошло, ничегошеньки не помня. Теперь-то я знала, что это не моя мать сидела на моей кровати и не она соскользнула под нее.

Моя мать, к сожалению, так и не вернулась, чтобы заботиться обо мне, смотреть, как я сплю, гладить меня по голове. Она вообще меня не хотела, она была глупой девчонкой, забеременела от кого не надо было и родила нежеланного ребенка. Так что передо мной предстала, по сути, не моя мать, а лишь то, что от нее осталось после ужаса, пережитого при похищении.

Когда я проснулась, в комнате было темно. Должно быть, бабушка опустила жалюзи, пока я спала. Сколько времени прошло, я не знала, но моя подушка успела пропитаться потом, а желудок сжался от голода. Воздух в спальне оставался плотным и тяжелым, как в подвале или в заброшенном помещении, которое внезапно открываешь и видишь: все вещи на своих местах, однако это уже не вещи, а скорее призраки вещей.

Встав с кровати, я вышла в коридор. На первом этаже бабушка перебирала четки и бормотала молитву Вторника Скорби: сперва предательство, затем бичевание, возложение тернового венца, крест и смерть. «Мария, Мать благодати, Мать милосердия, защити нас от врагов наших. Направь на них ангелов Твоих, иссуши вражьи поля, пусть ячмень их будет без зерен, а виноградная лоза без ягод, не дай врагам покоя и после смерти». Я спустилась на кухню и вышла во дворик, потому что не хотела оказаться в прихожей, если вдруг мать снова постучит в дверь. Я не желала видеть, как она повторяет свои движения вновь и вновь в течение многих лет, как вновь и вновь переживает эту боль, эту пытку бабушка: ей ведь даже похоронить было нечего, от моей матери не осталось тела. Не дай им покоя, непорочная Дева, ведь мы его лишены.

Я мечтала, чтобы дом снова скрыл от меня мою мать, как делал все эти годы, чтобы она стала отражением, мелькнувшим за приоткрытой дверью, а теперь пускай эта дверь захлопнется и больше не открывается, потому что то, что за ней, предназначено не мне, а бабушке. Меня-то все это не так потрясло, эта пропасть зияла внутри бабушки, это бабушка страдала от боли, печали и чувства вины, это ее сердце надрывалось оттого, что тело ее дочери валяется в каком-то овраге, заросшем терновником, а виновный до сих пор не наказан.

В тот день я увидела дыру в сердце старухи и стала лучше понимать причину ее жестокости, подлости, обиды, горечи. Похоже, что все это как-то перекинулось на меня и начало расти: вернувшись после болезни к семье Харабо, я поняла, что все изменилось. Ребенок вел себя как обычно, мать относилась ко мне по-прежнему, но я больше не могла их терпеть, просто не выдерживала. Внутри меня поселилась чернота, она росла и росла с каждым днем, и бабушка, должно быть, это заметила, потому что тем утром она сказала мне, что время пришло, и я поняла, что так оно и есть, что время и правда пришло.

Весь тот день я провела с ребенком, пришла в девять утра; было уже за полночь, а его родителей все не было. Его мать звонила мне перед отъездом из Мадрида, чтобы сообщить: она поужинала с подругами, скоро сядет в машину и через полтора часа будет дома. Судя по голосу, она была заметно навеселе. Ах, как же я ненавидела ее голос и манеру произносить слова так, чтобы ни в коем случае не сойти за деревенскую… Как я хотела, чтобы ее машина разбилась или хотя бы улетела в кювет, а хозяйка сильно испугалась. Отца мальчика тоже не было, но он и не звонил, он вообще никогда не звонил.

А ребенок весь день был просто невыносим. Как и все избалованные дети, он закатывал истерику по любому поводу, однако тот день выдался для меня особенно тяжелым. Мальчик швырнул на пол тарелку с едой, швырнул стакан мне в голову и разбил вазу для роз, которую его мать поставила на обеденный стол. Мне надоело терпеть подобные выкрутасы за гроши, и к тому же обрыдло отношение ко мне его родителей –  брезгливое и презрительное, как его семья всегда относилась к моей, как богачи привыкли обращаться с теми, кто на них работает.

Конечно, я охотно влепила бы пощечину этому маленькому глупому грубияну, заперла бы его в ванной с выключенным светом, чтобы он там успокоился или даже разбил лоб о раковину, но ничего подобного, естественно, не сказала на допросе гражданскому гвардейцу. Ему я сказала, что ребенок вообще-то беспокойный, очень любознательный и непоседливый, –  ну как обычно говорят родителям в платных школах, когда их дети просто невыносимы, а родители уверены, что те совершат революцию в области информатики или робототехники, –  хотя на самом деле имеется в виду, что выносить их детей невозможно. Я рассказала, что больше часа пыталась уложить ребенка спать, но у меня ничего не получалось, и в одиннадцать я вышла из комнаты, чтобы подышать свежим воздухом. Мы оба разозлились и устали, поэтому я решила оставить его на несколько минут наедине с игрушками, а потом снова попробовать уложить. Я спустилась на первый этаж и вынесла мусор. Стояла жара и духота, воздух был сухой и тяжелый. Я вернулась на кухню выпить стакан холодной воды.

И я сказала: наверное, тогда я как раз и оставила входную дверь открытой, хотя точно не помню. На кухне какое-то время я сидела в телефоне. Хозяйка позвонила мне в десять тридцать, то есть дома она должна была быть примерно через час. А от отца вестей по-прежнему не было. Я проверила ватсап, но он не писал. За все это время я не слышала в доме никакого шума, вроде бы ничего необычного не происходило. Осушив стакан воды, я снова поднялась в детскую комнату, чтобы уложить мальчика спать. Но его там уже не было. Я звала его и искала по всем углам, надеясь, что ему не спится и он спрятался от меня.

Сказала на допросе, что потом я спустилась на первый этаж и заглянула в столовую и на кухню. И что не помню, сколько времени это заняло, но знаю, что немного. Я думала, что это игра, что он вот-вот объявится, однако на всякий случай продолжала поиски. В прихожей обнаружила, что дверь на улицу открыта. Я вышла и огляделась по сторонам. Хотя машины там редки, я все-таки забеспокоилась, что он один на улице, и начала громко его звать. Прошлась туда-сюда, обыскала кусты и обшарила мусорные контейнеры на случай, если он спрятался где-то там. Мое беспокойство нарастало. Конечно, он прятался от меня и раньше, но никогда не выходил из дома. Тогда я вызвала службу спасения.

Все это я рассказала следователям спокойно и доходчиво, короткими фразами, в точности как записала на бумаге заранее утром. Меня заставили повторить несколько раз, задавали вопросы, а я твердила одно и то же, только заменяла некоторые слова и уточняла подробности, чтобы они не догадались, что я говорю наизусть. Наверное, поступила правильно, потому что через несколько часов меня отпустили домой, но спустя два дня вызвали в участок, и тогда мои нервы сдали, поскольку я уже не помнила, чего им наговорила, и не знала, смогу ли в точности все повторить. По их лицам я поняла, они что-то заметили и решили меня не отпускать. Думаю, хотели, чтобы я еще сильнее разнервничалась и о чем-нибудь проговорилась, у них-то ничего на меня не было. Однако в камере предварительного заключения я держалась как можно спокойнее: им никак было не узнать, что я специально оставила дверь открытой и обманом выманила ребенка из дома. И что старуха поджидала его на улице, чтобы увести с собой.

6

Женщины нашей семьи вдовеют рано. У нас мужчины быстро начинают таять, как зажженные церковные свечи: вскоре после свадьбы от них остается только круглое пятно на простыне, которое не вывести ничем. Моя мать считала, что наш дом иссушает несчастных изнутри до смерти. И мне это было хорошо известно, ведь когда мы вытащили кирпич из дыры в стене, чтобы увидеть моего отца, его тело было сухим, как солома. Мне тогда было, кажется, лет восемь; я пришла домой злая, потому что Матильдина младшая дочка шепнула мне, что мой отец вовсе не погиб на войне, а ушел куда-то насовсем с одной из своих шлюх. «Ну какое тебе дело до сплетен этой тупицы, –  сказала моя мать. И добавила: –  Девчонка, видимо, думает, что мы не знаем, скольких мужчин забрали по вине ее семьи стукачей».

Я выскочила из кухни, хлопнув дверью, злая как собака. Мать последовала за мной и, схватив меня за руку, вонзила ногти и потащила к лестнице. «Хочешь знать, где твой отец? Не волнуйся, я тебе покажу», –  тихо произнесла она, волоча меня наверх. Когда мы вошли в комнату, она отпустила меня и отодвинула шкаф от стены. Подобрав юбку, встала на колени у стены и вытащила кирпич в четвертом ряду от пола.

– Ну вот, теперь гляди, – сказала она.

Дом поглотил плоть, но оставил кожу, и она присохла к костям… Скелет сидел на полу в странной позе, прислонившись спиной к противоположной стене. Голова склонилась набок, рот открыт, словно сместилась челюсть. Казалось, он кричит от тоски.

– У него нет глаз, –  буркнула я, отводя взгляд от дыры.

– Там они ему не нужны, –  ответила мать, оттолкнув меня.

Впервые она извлекла этот кирпич два года назад, когда победители перестали расспрашивать семьи о мужчинах, ушедших из дома во время войны, потому что их всех перебили. Их не осталось даже в горах, потому что на них охотились, как на косуль, с таким же азартом. С тех пор моя мать каждый день посматривала на своего бывшего мужа, чтобы убедиться, что он все еще там. И довольно улыбалась при виде его страдальческой гримасы. Потом она вставляла кирпич на место, передвигала шкаф и осеняла себя крестным знамением. Пусть он выстрадает после смерти то, чего избежал при жизни.

Да и муж мой тоже иссох изнутри, зачах в постели всего через год после свадьбы. Он все угасал и угасал и вскоре не мог даже двигаться. Его плоть исчезала, а кожа желтела. Лихорадка буквально пожирала моего мужа, и мы с матерью много раз вызывали врача, но тот так и не смог поставить диагноз. Он делал ему дорогущий укол и спокойно уходил, оставив бедолагу наедине с судорогами и видениями. Я знала, что любое лечение бесполезно –  ведь меня заранее предупредили святые, но Педро вел себя со мною как настоящий мужчина, и я не могла бросить его умирать, как собаку.

Похороны оплатила семья Харабо, заявив, что их бывший приказчик заслужил такой фавор. Меня охватила чертовская ярость, когда я увидела их на церемонии, хозяйка аж прослезилась. Многие выражали им соболезнования, поддержку в постигшем горе, как будто эти люди были способны горевать. Хозяйка заметила, как я на нее гляжу. Наверняка кто-то передал ей мои слова, что если бы они действительно заботились о своем работнике, то оплатили бы лекарства, а не похороны. Мне было все равно, и я произнесла это громко, чтобы слышали все присутствующие. И добавила, что хозяева могли бы привезти врача из Куэнки, если бы жизнь Педро имела для них какое-то значение. Или даже медика из Мадрида, одного из тех, кого они знали по совместным обедам с генералиссимусом Франко.

С того дня хозяйка стала ненавидеть меня с такой силой, какую она приберегала для небезразличных ей людей. Это уже было не то презрение, которое она испытывала ко мне, когда я была ее служанкой, а злоба, которую она не скрывала и которая нарастала с каждым днем. А я предпочитала ненависть этой семейки ее безразличию, потому что, раз уж тебя презирают, пусть хоть будет за что, при этом первое создает гораздо больше проблем, чем второе. Хозяйка начала распространять всякие выдумки, намекая, что это мы погубили Педро, поскольку он был вполне здоровым парнем, пока не поселился у нас. Она ругала нас перед всеми, кто был готов ее слушать, твердила: мы, мол, подсыпали что-то Педро в еду. И к тому же мимоходом заявляла, что покойный не отец моей дочери, да еще обвиняла меня в обмане с беременностью, чтобы помешать Педро жениться на его невесте.

Теперь, когда мы уже не работали на Харабо, бывшей хозяйке трудно было портить нам жизнь, но своим поганым языком она отравила всех, кого могла. Многие перестали общаться с нами. Они напоминали мне пса, которого хозяин погладил по холке, и тот возомнил себя членом его семьи, а не собакой. Разумеется, я не могла оставаться в долгу. Раз уж они считали, что я способна убить собственного мужа, я должна была дать им причины так думать.

В первую очередь я решила заняться бывшей хозяйкой и попросила Кармен принести мне клочок волос с ее расчески. Кармен положила волосы в кармашек фартука, когда наводила порядок на комоде в господской спальне, и принесла их уже на следующий день. «Ну-ка, постарайся сделать так, чтобы эта змея прикусила свой ядовитый язык и отравилась», –  сказала она. Мы с матерью положили волосы в носовой платок и накрепко завязали его узелками. Делая каждый из них, мы молились святым: святой Доротее, которая вернулась после смерти с корзиной цветов и фруктов; святому Дионисию, который держит в руках собственную голову; Иуде Искариоту, повесившемуся на смоковнице; святой Джемме, которая лицезрела ангелов и покойников, как и мы.

Потом мы вырыли ямку в нашем дворике и закопали сверток, чтобы никто не мог его найти и выкопать.

Моя мать прежде не делала таких свертков, но однажды видела, как это делала ее мать, после того как хозяин дал ей пощечину за то, что она опрокинула фужер с водой, подавая ужин. Уже на следующий день конь, на котором он гарцевал, лягнул так, что наездник чуть не умер. Раньше конь никогда не доставлял ему проблем, но в то утро с ним что-то стряслось. Хозяина пришлось зашивать изнутри, и с тех пор он мог есть только супы и все равно корчился от боли по ночам.

Короче, мы связали сверток так, как запомнила моя мать, с молитвами и тугими узлами, чтобы не развязались. На следующий день ничего не произошло, через день тоже. «Как же они смогут найти волосы в таком тайнике?» –  спросила я мать. Затем вышла во внутренний дворик, вытащила сверток из земли и положила в шкаф в спальне. Через два дня моя бывшая хозяйка у себя дома свалилась с лестницы и сломала лодыжку. Кармен не смогла сдержать смеха, когда рассказывала мне, как та завопила. Впрочем, призракам этого показалось мало, и на следующей неделе уже ее сын сорвался со скалы во время охоты и сломал оба запястья. Видевшие его падение другие охотники поведали в баре, что он пустился в погоню за крупным зверем, который хрюкал, как дикий кабан, и все это слышали, но никто его не видел. В конце концов молодой сеньор оступился и упал в расселину между скалами, а зверь ушел, не оставив ни малейшего следа. А еще через несколько дней сгорел рабочий кабинет моего бывшего хозяина. В его отсутствие ни с того ни с сего вспыхнули бумаги, которые он хранил в ящике под замком. По словам Кармен, если бы госпожа вовремя не учуяла гарь, сгорел бы весь дом.

В деревне поползли самые разные слухи, ведь одно несчастье –  дело случая, но не два же, а тем более не три подряд. Три напасти за несколько дней –  это уж слишком, это явно чье-то проклятье, как семейство Харабо ни преуменьшало случившееся, утверждая, мол, все это пустяки.

– Да уж, пустяки, вы бы слышали, как она визжала, –  рассказывала Кармен в булочной, и все присутствовавшие женщины тихо хихикали. Некоторые по вечерам стали захаживать к нам домой, чтобы выведать, как бы и им кого-то околдовать, ведь врагов всегда хватает, а после войны их стало еще больше. Односельчане приходили затемно окольными путями, петляя между стогами сена, со стороны гор, чтобы их никто не заметил. Одни хотели отомстить за пощечину или побои, полученные с той поры, как война уступила место разрухе, другие –  ответить соседу-доносчику или отомстить за беглого родственника, которого нашли и затравили, как зверя на охоте. По их просьбам я проклинала родственников, гражданских гвардейцев, священников, доносчиков –  короче, кого угодно со всей накопившейся во мне и в нашем доме яростью. Потому что знала, что в тот день, когда мы, бедняки, начнем собирать долги, этим людишкам мало не покажется.

Через какое-то время у меня стали просить еще и лекарства, и я давала им две-три известные мне травы. Говорила им то правду, то ложь, дабы облегчить их страдания. Правду –  когда отвечала на вопросы, где их исчезнувшие отец, муж, дочь или сестра. У кладбищенской стены, на обочине дороги в Вильяльбу, в овраге, на холме у часовни. Вся деревня была полна тел. А лгала –  что эти же самые отец, муж, сын или брат уже на небесах; дескать, святые шепнули мне, что они там и шлют родственникам привет. Я разрешала просителям посидеть у нас, помолиться со святой и поставить свечку за пропавших родственников, ведь они не могли ни забрать тела, чтобы похоронить, ни заказать священнику мессу. Так что обычно мы сидели на кухне, и я разводила огонь, чтобы они не мерзли. От моей лжи им становилось немного легче, но призраки, которых они приносили на плечах, оставались у нас дома с набитыми землей ртами, продырявленными черепами и выбитыми прикладом зубами. Некоторые призраки потом исчезали. Возможно, и в самом деле ангелы возносили их на небеса, ибо искалеченные парни, сброшенные в пропасть, не должны попадать в ад. А другие прятались в кастрюлях и под кроватями –  поди узнай, от страха или от злости, и никуда не уходили.

С родственников людей, пропавших без вести, я не брала плату, а вот за необходимые им проклятия –  да. Если проклясть обидчиков надо было за мелкие проступки, то давала просителям пригоршню соли, чтобы они плюнули в нее и подсыпали кому надо под дверь. А для серьезных проклятий я делала сверток с узелками, засовывала его в шкаф, и нашему дому это очень нравилось. Чем сильнее родственники злились на человека, которого собирались наказать, тем лучше срабатывал сверток. Я брала с них дорого, чтобы они не злоупотребляли таким, но половине просителей платить было нечем, и они приносили мне постельное белье, обручальные кольца, кастрюли –  все что угодно. Однако ничего из этого я не брала, ведь спать на простынях с чужими вензелями или носить чужие обручальные кольца слишком печально, и к тому же мы предпочитали жить в основном на свои заработки. Мой покойный муж совсем не оставил мне денег, потому что не умел их добывать. Будь я, как он, приказчиком, уж сумела бы незаметно выудить деньжат из Харабо. Я не стала бы надрываться за гроши, таская тяжести из их винных погребов, пока эта семейка объедается отборными стейками и пирожными. Увы, мой супруг был либо слишком робок, либо слишком честен, а это два худших качества любого бедняка.

Единственное, что у меня осталось от брака, –  младенец, который часто плакал и вечно болел. У моей дочки то подскакивала температура, которую невозможно было сбить, то начинался кашель, от которого ее трясло в колыбели. Моя мать уверяла меня, что такой ребенок непременно умрет. В те времена очень много детей умирало, их приходилось крестить вскоре после рождения, ведь в любую ночь у них могло перехватить дыхание, а наутро в колыбелях обнаруживали холодные, как лед, тельца. Однако моя дочка не умерла. Она переносила любую лихорадку и судороги со стойкостью, которой не было у ее отца. «Эта девчушка хочет жить», –  повторяла Кармен, когда приходила меня навестить. Ей я не сказала, но дело было не в этом. В действительности, в нашем доме мертвые живут слишком долго, а живые слишком мало. А такие, как мы, что находимся за его пределами, лишены и того, и другого. Дом не позволяет нам ни умереть, ни существовать за его пределами.

Мне было жаль, что Педро умер так рано, ведь он неплохо ко мне относился. Вкалывал на совесть, на меня не повышал голоса, не распускал руки, и мне не было известно, чтобы он путался с другими женщинами. Чего же еще требовать от мужчины? Разве, может, чтобы не путался под ногами, и он не путался, за столом обходился тем, что положишь ему на тарелку, и больше молчал, чем говорил. Любви между нами не было –  скорее, какая-то привязанность, но по ночам моя страсть по-прежнему была ему по душе.

После похорон Педро наша дочка продолжала расти уродливой и чахлой, чем бы мы ее ни кормили; все равно казалось, что она из приюта –  такой худенькой выглядела. К тому же кожа у нее была желтая, как воск, и сморщенная, как у мышат, которые рождаются лысыми и морщинистыми. «Ну ничего, –  успокаивала меня Кармен, –  вот увидишь: дети, которые рождаются уродливыми, потом становятся красавцами». Я не знала, верить ли ей. А еще боялась, что такой дочку сделал наш дом и что во всем виноваты призраки.

Как я вам уже говорила, я неотступно следила за ней, пока она росла. Наблюдала за каждым ее движением, ни на мгновение не оставляя одну. Проводила бессонные ночи у ее кроватки, которую мы поставили рядом с моей. Я выискивала какое-нибудь выражение лица, стон, что угодно, что указало бы, что внутри у нее растет призрак, или что все это лишь мои домыслы. Зато моя мать к ней почти не подходила. Она испытывала к внучке такое же отвращение, как и ко мне, ту же самую злость, которая годами копилась в ее внутренностях. Она опасалась, что к девочке тоже явятся святые, что она не будет привязана к призракам, как ее бабушка.

Со временем я стала убеждаться, что Кармен права –  дочка росла и хорошела. У нее исчезли отеки век и мешки под глазами, а также желтый цвет кожи; волосы становились темными, красивыми. В шесть лет она превратилась в прелестного ребенка. «Ну вот, я же тебе говорила», –  сказала мне как-то Кармен. У нее появилось гораздо больше свободных вечеров с тех пор, как до хозяйки дошли слухи, что Кармен проводит много времени у меня дома. Теперь сеньора не осмеливалась прогнать стареющую служанку, какой бы дерзкой и болтливой она ни становилась. Хозяйка не забыла те самые проклятья, и наша колдовская слава ежедневно напоминала ей об этом. Как-то раз, увидев, что Кармен наводит порядок у нее на комоде, она в ужасе кинулась к ней и выхватила свою расческу, поскольку, должно быть, ей сказали, что мы увязываем в свертки чужие волосы, а об остальном она догадалась. И теперь хозяйка позволяла убирать свою спальню только Маргарите, дурочке, которую взяли в прислуги на мое место. В очереди в магазин она нахваливала тонкий вкус хозяйки, восхищалась ее шикарными тканями, привезенными из Парижа, а также прекрасными вышивками и кружевами, которые заказывала госпожа. Однажды я громко спросила Маргариту: «Ты думаешь, если бы твоя хозяйка одевалась как мы с тобой, она тоже выглядела бы шикарно, а не как старая самка мула, каковой она и является?» Некоторые из женщин захохотали, а другие отвернулись, чтобы их не причислили к смеющимся, когда сплетницы в очередной раз придут докладывать сеньоре. А я уверена, что кто-то из этих презренных уже подумывал донести ей слухи, как бы случайно встретив ее на выходе из церкви после обедни.

Тем временем дочка моя становилась все краше, а вот мать моя усыхала. На ее бедре вдруг появилась опухоль, вынудившая ее ходить сгорбленной и подниматься по лестнице, держась обеими руками за перила и почти волоча ноги. Остатки плоти быстро таяли, а зубы выпали всего за два месяца. Ее кожа внезапно покрылась морщинами, и сама она теперь выглядела намного старше, чем была на самом деле. Не знаю, не злоба ли ее губила, а может, просто дом устал от моей дочки и теперь развлекался с моей матерью. Так или иначе, но ее страдания не вызывали у меня жалости. Я не чувствовала ничего, кроме обиды. Может, раньше было иначе –  до того, как я поняла, что она нарочно обкромсала мне волосы, до того, как она забрала меня из школы и отправила прислуживать, убирать дерьмо, от чего отказывалась вся моя семья. Каждая появившаяся у нее болячка и каждый потерянный ею зуб казались мне расплатой за то, что она со мной сделала; это смахивало на подарок, ниспосланный мне святым или дьяволом –  без разницы.

Когда моя мать умерла, я дала могильщику на чай, чтобы он установил гроб не как полагается, а ногами усопшей к изголовью могильной плиты. Должна же она понять, что ей грозит, если она попытается вернуться домой. На похороны пришли только Кармен да я с дочкой, ведь у моей матери не осталось других родственников, а из жителей деревни никто не захотел с ней проститься. Могильщик в испуге осенил себя крестным знамением, но все-таки положил деньги в карман и сделал все, как я ему велела. Не знаю, по этой ли причине или по какой-то другой, но мать оттуда не возвращалась.

7

Моя прабабушка умерла от ненависти, которая целиком поглотила ее, как и ее мужа. В конце концов, он оказался замурованным в стене дома, который построил, чтобы держать взаперти жену, а ее сжигала изнутри зависть к собственной дочери. Оба они скончались от чрезмерной злости, презрения и ядовитой крови. Прабабушка правильно поступила, оставив мужа в застенке, пока от него не остался лишь скрежет ложкой по кирпичам, но этот звук угодил ей прямо в голову: в нашем доме все проникает в организм и там роится, точит и точит.

Остальные члены семьи тоже умерли от ненависти, хотя и не от своей, а от чужой. Дедушка мой усох в постели всего за год жизни в нашем доме, потому что не смог вынести обиды, сочившейся на него с потолка. Мы-то выросли здесь, а дед приехал из-за границы и не привык к подобным гнилым местам. Единственное, что от него осталось, – пятна пота и мочи на простынях да рахитичный, тощий ребенок, которому суждено было стать моей матерью и тоже умереть от чужой ненависти. От этого скончались все в нашей семье, от собственной или чужой, но все –  от ненависти.

Бабка права, утверждая, что в этом доме нас съедает собственная ярость, но не потому, что мы уродились какими-то не такими. Мы постепенно становимся такими, потому что приходится вечно стискивать зубы. Я поняла это, начав работать на сына Харабо, который переехал в деревню со второй женой и сыном, чтобы управлять винодельнями после смерти отца и брата. В первый же день, как только мать ребенка открыла мне дверь, пришлось стиснуть зубы. Да и как мне было внутренне не сжаться, не начать скрежетать зубами? Я сразу же поняла, что зря туда заявилась, когда увидела даму на пороге. Но что остается делать, как найти работу в нашем захолустье? Выбор невелик: несколько недель сбора урожая винограда или забота о каком-нибудь старике, с которого требуется смывать дерьмо, пока он не упокоится или пока его не сдадут в приют. Так что я решила, что лучше уж заботиться о ребенке, чем о старике, ведь дома у меня и так все только и делают, что умирают.

На это место претендовала также Мария, дочь Ангустиас. Мать Марии болела всю жизнь, но никто не знал чем, потому что даже врачи не могли сказать, что это за хворь. А когда дочь принялась настаивать, они намекнули, что мать прикидывается, будто Мария сама не видела, что во время приступов несчастная не может ни шевелиться, ни говорить. Мария осталась ухаживать за матерью, потому что отец не умел даже сварить картошку, а братья уехали учиться и не вернулись. «Но они очень беспокоятся обо мне и звонят каждую неделю», –  рассказывала мать соседкам, приходившим к ней, когда она не могла даже пошевелиться. Уж не знаю, не бесилась ли Мария от этих слов, оттирая унитаз или плиту, но я бы на ее месте вылила ведро грязной воды матери на голову и протащила бы ее за волосы по всему дому, пускай бы показала, как эти заботливые сыновья застелили постели или приготовили еду.

А когда сеньора Ангустиас умерла, братья Марии тут же позвонили, но только для того, чтобы выставить дом на продажу. Отца похоронили пару лет назад, и сыновья захотели продать имущество, оставшееся в деревне. У Марии не было денег, чтобы выкупить дом у братьев, поэтому они продали его, а ее выгнали на улицу, откупившись пятью тысячами евро. Так в одночасье Мария осталась без крова над головой, без пенсии, без пособия по безработице и без братьев, которые ни разу больше ей не позвонили. Какое-то время она жила в доме, который сдавал ей сосед, и подрабатывала сбором винограда. Мария хотела получить место у Харабо, которое дали мне, но хозяйка не пожелала даже ее выслушать. А когда Мария не смогла заплатить за жилье, ее увезли, больше она не возвращалась. Поговаривали, что ее отправили в психушку, якобы у нее «поехала крыша».

Когда Мария появилась в доме семьи Харабо, я думала, что возьмут ее, потому что она была намного старше меня и больше нуждалась в работе. Но когда умерла сеньора Ангустиас, Марии было уже за шестьдесят, а хозяевам, конечно, не по нраву служанки в старомодной одежде и подстриженные прямо на кухне. Такие женщины незаменимы на сборе урожая, ведь они занимаются этим всю свою жизнь, вкалывая, как мулы, и гробясь за гроши. Однако для заботы об отпрыске в приличном доме они не годятся. Господа не желают, чтобы их сына воспитывала бедняга в одежде с дешевого рынка и с седыми корнями… Чему такая несчастная может его научить, если сама ничего не добилась и не достигла в своей жизни? Как она объяснит ребенку его место в обществе, как заставит его понять, что самое главное –  это успех и деньги, как научит уверенно шагать по жизни, если саму гувернантку постоянно топтали?

Мать мальчика оглядела нас с ног до головы и наняла меня, поскольку знала: когда приедут ее столичные друзья, они начнут расспрашивать, во что я ей обхожусь, кто меня рекомендовал, и на скольких языках я могу разговаривать с ребенком. Я в жизни не сидела с детьми, а из иностранных языков я знала английский, да и тот учила лишь в школе. Впрочем, это не имело значения, важно другое: я не выглядела неотесанной девахой, невежественной беднячкой, умеющей только стирать белье. Важно и то, что ее друзья, увидев меня, решат: хозяйка платит мне целое состояние. Все это мне стало понятно по ее взгляду. По телевидению потом сказали: меня надо было отправить в социальные службы, поскольку я умственно отсталая, но это чистая ложь, ведь я по-прежнему дома после всего, что мы совершили, а кто еще может этим похвастаться.

Моя бабка совсем слетела с катушек, узнав, что я собираюсь прислуживать семье Харабо. Окончательно взбесившись, она орала: «Думаешь, они взяли тебя, чтобы ты там красовалась? Нет, тебя будут всячески унижать!» Не помню, что я возражала, но предчувствовала, что это правда, ведь всем понятно: когда стучатся в дверь с просьбой взять на работу –  это признак нашего поражения в борьбе с ними. Сын Харабо победил наконец в бою, который дала моя старушка его матери и всему семейству, когда оскорбила их в присутствии народа на похоронах и заставила поверить, что это она подожгла комнату в их доме и переломала им кости с помощью своих свертков с узелками.

Да и как бабушке было не взбелениться, если пришлось всю жизнь терпеть господское презрение, если с детства она была вынуждена смотреть не им в лицо, а на их ботинки, если ей пришлось слушать, как именно этой семейке выражали соболезнования в связи со смертью ее мужа? Как старухе было не озлобиться по самые печенки, когда она узнала, что после всего этого я приплелась к ним клянчить работу? И мне придется оберегать их сына, который позже превратится еще в одного выродка, презирающего нас, в еще одного сукина сына, которому предстоит унаследовать земли, винодельни и право эксплуатировать нас всего за пару грошей в месяц? И, словно этого мало, бабушка вынуждена лицезреть призрак своей дочери в нашем доме день за днем   в течение многих лет, как по приговору.

Я хорошо поняла бабушку, когда начала работать в доме, который раньше принадлежал отцу, сеньору Харабо, а теперь его сыну, но в котором ничего не изменилось. В нашей деревне никогда ничего не меняется, а когда как-то раз попытались что-то переменить, застрельщиков сначала отдубасили в горах палками до полусмерти, а потом переубивали в горах выстрелами в рот. Я-то считала себя умнее бабушки, думала, она несет какую-то древнюю чепуху, до которой теперь никому нет дела. Надеялась, что у меня наконец появятся деньги и я смогу уехать из нашего дома, чтобы больше никогда не переступать его порог. Однако в услужении у Харабо убедилась, что поступила, как недоумок: они действительно наняли меня вместо Марии, чтобы выставлять напоказ, как охотничий трофей или зверушку в клетке, они хвастались мной, но при этом ненавидели. Им льстило, что их нездешние друзья полагали, будто хозяева платят мне целое состояние, тогда как в деревне знали, что я тружусь за сущие гроши. Выходило, что все как надо, что каждый знает свое место.

А вот мой прадед служить им отказался, и они приняли это, но лишь отчасти и только потому, что учуяли в нем то же самое, что было у них самих внутри, –  желание подчинять себе людей, находящихся ниже в обществе. Они знали, что это не опасно, поскольку такие не отваживаются смотреть вверх, а глядят только вниз. Таких лучше держать под рукой, потому что иногда приходится наводить порядок, и именно эти стреляют, куда прикажут, и вообще готовы на все. Но моей бабке семейство Харабо не простило оскорбления в присутствии посторонних, не забыло, что она заставила окружающих поверить: мол, с помощью четырех волосков и пары молитв святому можно столкнуть даму с лестницы. Нет, такое забыть и простить они не могли, ведь тогда все обездоленные решили бы, что могут делать все, что им заблагорассудится –  угрожать хозяевам, ломать им ноги и руки, достаточно лишь вознести молитву.

А теперь я работала на них, и они могли убедиться, что все вернулось на круги своя, а старуха была просто сумасбродкой, поверившей своим выдумкам и собственной лжи. То, что Харабо взяли меня на работу, служило доказательством одного: семейка одержала победу. Я помогла им ее одержать, и теперь вся деревня будет думать, что они победили, они всегда побеждают, а презрение и оскорбления, которые моя бабушка терпела все годы после похорон, ничего не стоили, потому что рано или поздно все возвращается на свои места. У меня возникла мысль бросить работу и уйти оттуда, чтобы каждый день не напоминал бабушке; да, я уже поступила плохо по отношению к ней, но мучить ее я не хотела. Но однажды днем, когда я уже нашла слова, чтобы объявить об уходе, хозяйка вдруг сказала, что к ней придут какие-то клиентки и что я должна побыть с ребенком в детской и не выпускать его оттуда. Клиенты обычно осматривали винный погреб, а иногда заходили зачем-нибудь в дом, и тогда сеньора просила меня запереться с мальчиком в комнате, опасаясь, что он закатит истерику и все увидят, какой он избалованный и невоспитанный. Если кто-нибудь спрашивал ее о сыне, она отвечала, что он сейчас на уроках французского языка или учится играть на пианино.

Однако в тот злополучный день его невозможно было удержать взаперти даже на несколько минут. Когда приходили гости, ребенок чувствовал, что мать пытается его изолировать, и становился еще более невыносимым –  оскорблял меня, хватал за волосы, швырял на пол все, до чего мог дотянуться, кусал меня и пинал ногами, когда я пыталась его усмирить. Когда меня охватывала ярость и хотелось влепить ему пощечину, я давала ему свой телефон поиграть. Прежде это срабатывало, потому что мать не разрешала ему брать телефон, но в тот день не помогло даже это, он вышвырнул телефон в окно и выбежал из комнаты. Я догнала его уже в гостиной, где его мамаша рассказывала о картинах, украшавших ее дом.

– А ну-ка, ну-ка, кто это тут у нас такой! –  воскликнула одна из клиенток нелепым тоном, которым многие взрослые разговаривают с детьми. –  Наверное, это и есть тот самый Гильермо?

Мальчик протянул руку очаровательным жестом, подражая рукопожатию взрослых, и все дружно рассмеялись.

– У тебя уже закончился урок французского?

– Нет, –  ответила я за него и взяла мальчика за руку, чтобы увести оттуда, –  мы пришли выпить воды.

И они даже не удосужились подождать несколько секунд, пока мы уйдем, чтобы я не услышала их слов.

– Главный минус учителей, для которых иностранный язык не родной, –  это появление очень заметного акцента у детей, –  сказала все та же дама.

– Да, это ужасно, –  согласилась сеньора Харабо. –  И он даже когда говорит на родном языке, повторяет выражения, услышанные от горничных. Мы с мужем считали хорошей идеей вырастить ребенка здесь, в сельской местности, среди домашних животных и виноградников, прежде чем выбрать для него приличную школу в столице. Ну, чтобы он не проводил целые дни у телевизора. А на днях он вдруг мне заявляет: «Мама, я уже сыт по горло и клянусь тебе, что хочу свалить отсюда поскорее».

Гостьи долго хохотали. Их смех застрял в моей голове и звучал в ушах еще долго, даже когда они ушли, а я уложила ребенка и пошла домой. Сдержанное и приглушенное хихиканье, они насмехались надо мной и делали вид, что не хотят, чтобы их услышали. А на самом деле это смахивало на усмешку маркиза, швыряющего слуге монету на землю, или на улыбку фермера, наблюдающего, как его свиньи пожирают корм.

Да, той самой ночью, лежа в постели, я поняла все. Моя бабушка считала, что ненависть Харабо была порождена давней враждой между семьями взаимными оскорблениями. Но это не так. Сеньоры Харабо не хуже и не лучше других; они ненавидели нашу семью не больше, чем кого-либо еще вроде нас. Они невзлюбили мою бабку из-за ее свертков, ведь благодаря им вся деревня поверила, что несчастья можно наслать на их близких безнаказанно, что мы можем ускользнуть и исчезнуть в пустоте, чтобы замыслить какое-нибудь зло начальнику, сеньору, хозяину –  опять же безнаказанно. Впрочем, Харабо все равно ненавидят всех нас, и их к нам отвращение проникает нам в самое нутро и отравляет нас. Мы носим его так глубоко, что в конце концов начинаем верить, что оно наше, но на самом деле это не так. Вскоре я заснула, а проснувшись, ощутила, что внутри меня –  древоточец, и я не знала, позаботились ли об этом ночью призраки или я до такого додумалась сама. Но это было неважно, потому что я знала: мне нужно вытащить древоточца, а значит, я пока не смогу бросить работу, мне там нужно еще кое-что сделать.

8

Конечно, мне не нравилось, что внучка работает на них. Да и как мне такое могло понравиться, она ведь присматривала за сынком этих выродков –  разрушителей нашей семьи. И эта негодяйка помалкивала, что собирается наняться к Харабо, пока не получила у них место. Эх, знать бы раньше, я схватила бы ее за волосы, запихнула в деревянную бочку и закрыла крышкой, только чтоб не позволить прислуживать в их доме. Я скорее убила бы ее, чем пустила бы к ним в услужение. Разумеется, Харабо сразу же наняли именно ее. А могли взять Марию, которую родные братья вышвырнули на улицу; надо же быть такими подлецами, так поступить с сестрой. Но нет, работу дали моей. Она-то думала, что получила место благодаря своей молодости и лучшей внешности. Я не утверждаю, что это не так. Наверное, задавака, на которой женился сын сеньора Харабо, когда развелся со своей первой супругой, считала, что Мария отнюдь не украсит своим присутствием их дом. Одного поля ягода, а вторая претендентка была такой же или даже хуже Марии, зато намного моложе. Хотя в глубине души я была уверена, что молодой Харабо не простил нас за то, что я сбросила его в овраг во время охоты. При посторонних людях эта семейка насмехалась над слухами, ходившими в деревне, и заявляла, что это была цепочка несчастных случаев, однако за стенами собственного дома, как можно было узнать от Кармен, их высокомерие испарялось. Не случайно мать теперь спускалась по лестнице осторожно, обязательно держась за перила, а сын хранил охотничье ружье под замком.

Хотя если поразмыслить, неизвестно: то ли сын Харабо не простил мне своей беды, то ли слишком разозлился на то, что местные поверили в мою способность создавать подобное несколькими «молитвочками», как называет это моя внучка. Что ж, в данном случае –  не имеет значения. Он затаил на меня злобу, и теперь наконец представилась возможность дать ей волю. Внучка пошла к Харабо, потому что думала: это самые обычные люди, какая ей разница, у кого работать. Она просто хотела накопить немного денег и перебраться в Мадрид. Но в том доме она быстро разобралась, что к чему, и ее мнение сильно изменилось. Я бесилась каждый вечер, когда она возвращалась от Харабо –  меня охватывала ярость, потому что люди в деревне наверняка думали, мол, мы в конце концов не выдержали и приползли на коленях вымаливать себе работу. И тогда внучка начала излагать мне идеи, которые родились у нее в том доме. Конечно, я уже знала многое из того, что она рассказывала, но теперь все это выглядело упорядоченным и логичным. Жаль, упущено время, ведь я могла бы сообщить это дочери и тогда, возможно, ее бы не похитили. Внучка говорит, а может, она все равно исчезла бы, говорит, я не могла этого предотвратить. И все-таки меня не покидает мысль, что если бы я знала это раньше, то мы с дочкой понимали бы друг друга лучше, не кричали бы друг на друга, и в тот день она не ушла бы, хлопнув дверью.

Дочка моя была красавица. Не то что мы, маленькие и верткие, как куницы, у нас и мяса-то, считай, нет. А она была высокая, красивая и грациозная, как косуля. Сморщенный младенец с желтоватой кожей превратился в прекрасную девушку, на которую смотрели все, кому не лень, когда она шла по улице. Радостно было смотреть на нее. По словам Кармен, женщины в очереди в булочной удивлялись, обсуждая, как такая ласковая красавица могла появиться на свет в таком доме, как наш. Эти презренные бабы изощрялись в злословии, а потом как ни в чем не бывало приходили ко мне со своими просьбами.

В любом случае гораздо хуже было не то, что болтали женщины, а то, что говорили мужчины. Кармен не могла передать мне их слова, поскольку такие вещи они обсуждают только между собой. Зато мне докладывали святые. Они сообщали, что́ мужчины намерены сделать с моей дочкой, причем в некоторых из них говорила похоть, а в других –  то, что мужчины часто чувствуют к женщинам, сами они думают, что это похоть, а на самом деле –  чистая ненависть. Мне передавали дословно, во всех подробностях, чтобы я запомнила, что сказал каждый из них. А я копила информацию в голове и хорошенько ее запоминала. Кое-что я рассказала дочери, но она не поверила, решив, что я просто пытаюсь запугать ее, чтобы удерживать в четырех стенах и не выпускать на улицу. Она заявила, что люди смеются надо мной за моей спиной и считают меня сумасшедшей и что ей стыдно быть моей дочерью. Ну я, конечно, это знала, как и то, что она тоже смеется надо мной со своими подружками и рассказывает им, что находит под кроватями четки, а между простынями –  мешочки с волосами. И что я разговариваю сама с собой и верю, что святые являются ко мне каждый раз, когда теряю сознание. В общем, она сильнее всех потешалась надо мной, чтобы убедить подруг в том, что она не такая, как я, совсем не похожа на свою мать и не верит чуши, которую несут старые перечницы.

Обо всем мне докладывали святые, хотя и не было необходимости: дочка сама позаботилась, чтобы знали все, включая меня. Впрочем, было кое-что еще, что я выведала у святых вопреки ее желанию: она похаживала с парнями в амбар, и там они выпивали, курили и слушали музыку из магнитолы сына сеньоры Харабо. К тому времени почти вся молодежь разъехалась –  одни на учебу, другие работать, но летом возвращались. После исчезновения моей дочери они перестали приезжать, однако в предыдущие два-три лета проводили отпуск здесь. Днем спали, а по ночам веселились. Ездили на праздники в соседние села и возвращались пьяными, как сапожники, гоняли по здешним разбитым дорогам, полным выбоин и ухабов. Но Богу не было угодно, чтобы кто-то из них погиб.

Учиться моя дочь не хотела. Да я и не смогла бы отправить ее в университет –  откуда же мне взять столько денег? Я предлагала ей пойти в колледж, но она отказалась. В школе она еле-еле доучилась, частенько прогуливала, говорила, что не способна высиживать столько часов подряд и слушать бесполезную чушь. Да и на работе, если удавалось устроиться, она не задерживалась: зимой хватало терпения на два или три месяца, а как только наступало лето, увольнялась. Когда совсем не было денег, находила кого-нибудь, кто пригласит ее развлечься. И всегда появлялся кто-то, готовый угостить выпивкой, при этом многие надеялись получить кое-что взамен, а другие даже требовали этого.

Нередко ее приглашал молодой Харабо, который был старше моей дочери на несколько лет. Он выучился на юриста, как и его брат, и устроился на работу в какую-то контору в Мадриде, но ему больше нравилось бывать тут. Здесь этот негодяй мог вволю охотиться и скакать верхом по горам. Святые шепнули мне, что он слишком часто глазеет на мою дочку, не скрывая похоти. Меня охватывало бешенство от мысли, что этот сукин сын положил на нее глаз. Его семья была просто ненасытной, ей всегда хотелось чего-то большего. Мало того что мы вкалывали на них и вся деревня в поте лица трудилась на их виноградниках, так мы должны были еще и всячески ублажать хозяев.

Впрочем, не стану вас обманывать: моей дочери нравилось, что он положил на нее глаз. Эта дуреха возомнила, что они поженятся. Я убеждала ее: пойми же наконец, они добиваются от нас только одного, но она возражала, мол, так было в прежние времена. Как будто этот ублюдок не был сыном отца своего, словно с самого детства ему не внушали, что все вокруг принадлежит только ему.

Я понадеялась, что дурь наконец-то выветрится из башки моей дочки, когда этот малый приехал в деревню на несколько дней со своей девушкой, которая позже стала его первой женой. То была столичная барышня, дочь одного из юристов фирмы, в которой он работал. Выглядела она строгой и заносчивой, и в то же время, как говорится, –  ни рожи ни кожи. Зато разодета была по последней моде и демонстрировала изящные манеры, приобретенные в дорогой школе, даже ходила она, как маркиза, с таким видом, будто каждый булыжник, по которому она ступает, принадлежит ей. И тем не менее парень оставлял невесту наедине со своей матерью и приходил к нам за моей дочерью, которая не желала его видеть, запиралась в своей комнате и ждала, когда он уйдет. Он ни разу не подошел к двери и не нажал кнопку звонка, однако я знала, что он близко, поскольку весь дом вздрагивал. Стены начинали трястись, воздух в комнатах становился густым и тяжелым, нам с трудом удавалось справиться с удушьем.

Дочка сердилась на молодого Харабо, но еще сильнее –  на меня. В нашей семье мы всегда выплескивали ненависть друг на друга, пока злость не изгрызала нас изнутри. Тогда я еще не знала о том, что сказала моя внучка. И меня злило, что дочка у меня такая идиотка –  не обращает внимания на мои предостережения. Сколько раз я говорила ей, что господа хотят лишь одного –  либо заправить постель, либо расправить, да и запрыгнуть туда. А ее бесили мои слова, ведь я оказалась права –  так и случилось. Каждый раз, когда мы орали друг на друга, дом начинал давить на нас. Стены содрогались, дверцы шкафов с грохотом открывались и закрывались. Крыша скрипела, угрожая рухнуть нам на головы. Но хуже всего вели себя призраки. Они хватали нас за лодыжки, пытаясь повалить на пол, стаскивали с нас одежду, вцеплялись в волосы, швыряли в нас тарелки и стаканы из шкафов. Их очень злили наши ссоры, выкрики типа «хоть бы ты быстрее отдала Богу душу» и «лучше бы я тебя, несчастную, вовсе не рожала».

Через две недели после появления молодого Харабо со своей девушкой моя дочь начала встречаться с другим. Парень трудился каменщиком, работал с бригадой из Уэте. Это поведала мне однажды ночью святая, которая прилегла на мою кровать. Помнится, она прожгла нимбом простыни с вышивкой, и мне пришлось их выбросить. Парнишка казался воспитанным и трудолюбивым, но дочке моей на самом деле не нравился, она встречалась с ним исключительно по злобе и из ревности. Я это видела и без подсказки святой. Когда молодой человек приходил за моей дочерью, он садился на скамейку во дворике и терпеливо ждал, пока она спустится –  иногда почти час. Дочка не позволяла пригласить его в дом, поскольку, видимо, стеснялась меня и стыдилась нашего дома. Она не хотела, чтобы он увидел исцарапанные полы и желтоватые пятна на стенах, плохо скроенные старые платья с неровными рукавами, потому что дочь так и не научилась шить из чистой злобы на мою мать. А когда она наконец появлялась, парень смотрел на нее, как зачарованный. И даже рот забывал закрыть, бедолага.

Но она вскоре бросила его, уже через двадцать дней: как только сын сеньоры Харабо вернулся в Мадрид, ей надоел этот парень, что таскался за ней, как верный пес. Конечно, ему это не понравилось, и он стал ходить за ней по пятам и постоянно появляться у нашего дома. Подолгу маячил у калитки, дожидаясь ее и пытаясь разглядеть ее за занавеской в комнате. Он не уходил, даже когда темнело. А наш дом потерял покой, и его тревогу подпитывала тоска моей дочери, которая усиливалась с каждым днем. Всякий раз, выглянув в окно, я видела у калитки того парня. Он прогуливал работу, потерял сон, а его мать распространяла слухи, будто мы навели порчу, ведь раньше он никогда так себя не вел, но сильно изменился, когда начал встречаться с моей дочкой. Я хотела было как-нибудь его отвадить, предложила это моей девочке, но она не согласилась. И даже припугнуть его разок не позволила. Мол, все это ерунда, скоро он устанет и сам угомонится.

Нет, он не устал, так не бывает, и ситуация только ухудшилась. Как-то вечером, когда я мыла кастрюли, на потолке кухни появилась святая. Она возникла со светящимся нимбом на пожелтевшем от дыма и жира потолке, и объявила, что моя дочь забеременела и у нее родится девочка. От этих слов я долго не могла прийти в себя; помню только, что, когда я вернулась, уже рассветало.

Едва соседи заприметили увеличившийся живот моей дочки, о беременности заговорила вся деревня. У этих несчастных не стало иной темы для сплетен. Ведь они много лет недоумевали, как у меня могла родиться такая прекрасная девочка, но теперь для них все прояснилось. Она, дескать, оказалась такой же пропащей, как и ее мать, мол, обе мы, бесстыжие, забеременели, путаясь с парнями. Значит, так и есть: дочь все-таки на меня похожа.

От этого она возненавидела меня еще сильнее. Ведь она всегда считала себя лучше матери, надеясь, что выйдет замуж за обеспеченного жениха, уедет отсюда, и ей никогда не придется появляться в этой несчастной деревне. Однако в конце концов она повторила мой путь, забеременев слишком рано. Как и все деревенские, вину за это дочка возлагала только на себя, сожалея, что вовремя не остановила парня, когда тот настаивал на своем. Она ненавидела и себя, и меня, видя во мне свое отражение, и представляя себя через десять лет –  в том же доме, в старой потрепанной одежде да еще и с глупым нежеланным ребенком.

Я всегда думала, что она вернулась к тому парню, чтобы в конце концов не оказаться в моей ситуации. Вероятно, она решила: как бы этот мужчина ни был плох, он все же лучше, чем никакой, а так у нее хотя бы появится шанс выбраться отсюда. Ярость съедала меня изнутри, я просто поверить не могла, что дочка вернулась к этому неудачнику, который целые дни проводил перед нашим домом, неотступно следя за ней, как психопат. Таких, как он, сперва надо убрать подальше, чтобы они потом тебя не закопали.

Какое-то время казалось, что дела у них идут неплохо. Они решили не заключать брак и не жить вместе, пока не родится ребенок, но при этом он прогуливался с ней по деревне под руку как с женой. Возил ее в Куэнку в приличные рестораны, одаривал браслетами и серьгами, которые, наверное, стоили кучу денег и о которых говорила вся деревня. А дочь моя расцвела, беременность сделала ее еще краше –  просто на загляденье.

Но когда той весной у нее родилась девочка, она продолжала водить своего парня за нос, без конца откладывая свадьбу под разными предлогами. И вот наступило лето, и моя дочка снова стала гулять с молодыми людьми, которые возвращались в деревню. Бывало, не приходила домой по нескольку дней. А жених, обезумев от ревности, повсюду искал свою невесту и так колотил в нашу дверь, что, казалось, она не выдержит. Девочка постоянно плакала, и воздух в доме уплотнялся, густел, будто растительное масло.

Наведался в деревню и сын Харабо, на этот раз без невесты, хотя его мать объявила всем соседям, что свадьба готовится к лету. Но для него это не имело значения, поскольку он, как всегда, гонялся за моей дочерью, и ей это нравилось. Малютка плакала в колыбели, жених готовился к венчанию, а эта круглая идиотка снова стала бегать за молодым Харабо, как только тот появился в наших краях. Я гнила изнутри и не могла точно понять, кого из них двоих ненавидела больше и кто казался мне более опасным.

Встречаясь дома, мы начинали оскорблять друг друга, едва переступив порог. Нашу ругань, похоже, слышала вся деревня. Я обзывала дочь негодяйкой, бросившей своего ребенка, чтобы пуститься в загул, а она отвечала: «Зато у тебя есть теперь чем заняться, а в мою жизнь не лезь». Я называла дочку бесстыдницей, а она меня –  сумасшедшей; я заявляла, что для нее все это плохо кончится, а она в ответ: «Куда уж хуже, чем у тебя». Малышка орала как резаная, нас одолевала обида друг на друга, такая огромная, что ей было тесно в стенах дома.

В день исчезновения моей дочери мы в очередной раз сильно поссорились, и, как известно Горной Деве, эта заноза будет саднить в моем сердце до самой смерти. Дочка ушла из дома, да так хлопнула дверью, что он весь содрогнулся. Мы не виделись до того момента, пока ее призрак не постучался в дверь несколько дней спустя. Однако это была уже не она. Я так и не узнала, кто из этих двоих ее увел: сколько ни умоляла святых, они сохранили тайну. И мне пришлось носить боль внутри тридцать лет, в груди у меня словно образовалась дыра. Но когда внучка мне все объяснила, я поняла, что святые не сообщили мне имя злодея, поскольку не имело значения, кто именно похитил мою дочь. Каждый виновен по-своему, и никто из них не заплатил за содеянное. И теперь эти подонки спокойно живут, как будто моей дочери не существовало вовсе. Один женился на своей невесте следующим летом, другой –  на Эмилии через пару лет. Мало того, у них появились дети, словно они не отняли у меня моего ребенка. И словно я не намерена взыскать долг.

9

Мальчика очень долго оплакивали. Крики не доносились до нашего паршивого дома, потому что сюда ничего не доходит –  не уходит, но и не приходит. Кроме мертвецов, разумеется; те-то тащат нам на порог свои печали, а потом цепляются за двери, стены, полки, за наши волосы, щиколотки –  за все, что попадается под руку. А живые не приходят, разве что с просьбами или чтобы увезти, разве что по нужде или от похоти.

Жительницы деревни говорили, что в любое время слышно, как рыдает мать ребенка, и что, когда ни пойдешь мимо этого дома, днем или ночью, плач слышен всегда. Кармен рассказала об этом моей бабушке, а я слышала их разговор со второго этажа. Женщина плакала тихо, как принято у богачей, ведь громко лить слезы –  удел бедняков, которые привыкли не скрывать своих чувств и не умеют вести себя прилично. Да, плакала она негромко, но было слышно из-за забора, с улицы, по которой выходили на разведку женщины, чтобы было что рассказать в очереди в рыбной лавке, а мужчины –  чтоб поделиться новостью в баре.

Когда ее показали по телевизору, она почти не плакала и выглядела шикарно –  такая стройная, молодая, с хорошим макияжем и прекрасно одетая. А говорила так правильно, что каждому было ясно: она окончила дорогую школу, поэтому все слоги произносит четко. У нее пропал ребенок, но она не рвала на себе волосы и не вопила, что оторвет голову негодяю, совершившему преступление. В общем, сказала все, что должна была сказать, причем очень спокойно, без крика и ругани, без угроз и проклятий. Однако выглядела она грустной, заметно было, что страдает, но не выставляет свои чувства напоказ. А когда закончила говорить, зрители увидели одну-единственную слезу, что скатилась по ее щеке, но она изящно смахнула ее, прежде чем та достигла подбородка. Слеза не размазала тушь и не проложила дорожку на щеке, потому что косметика у нее была качественная, а не купленная на рынке за два евро. В ванной комнате хозяйки я нередко разглядывала красивые пудреницы, которые стоили как мое жалованье за целый месяц, и любовалась тем, как они расставлены в идеальном порядке. У меня возникала мысль: сколько же месяцев или лет мне пришлось бы трудиться, чтобы купить все это? И сколько лет вытирать сопли ее маленькому недоумку, терпеть его тычки, чтобы накопить на такую косметичку? Ну и как мне было не загнить изнутри, как не полопаться моим кишкам в этом самом доме? Так я все и поняла.

Не знаю, что говорила несчастная мать на пресс-конференции, потому что я слышала ее, но не слушала, любуясь идеальной прической, идеальным маникюром и идеальной блузкой. Сколько людей работало, чтобы она могла все это себе купить? Сколько из них еле-еле тянуло ипотеку и ютилось в жалких квартирах, уставленных ловушками для тараканов, с плесенью на стенах –  и все чтобы она выглядела идеально! Стилист, косметолог, маникюрша, горничная, выгладившая одежду… И все это только ради появления на телевидении, без учета косметических процедур на протяжении многих лет, нянь, заботившихся о ней в раннем детстве и не позволявших испачкать ручонки, служанок, которые десятилетиями старательно оберегали ее от грязи, пыли и дерьма, а учителей, научивших ее так четко произносить слова, так гладко говорить, ни на секунду не сбиваясь, даже после того как увели ее ребенка. Потому что, если сорвешься, станешь кричать и ругаться, начнешь невнятно произносить фразы и слова, тебя никто не воспримет всерьез. И в лучшем случае просто пожалеют, лицемерно скажут: ах, какая несчастная мать. И все.

Я действительно не знаю, что она несла на пресс-конференции, но это не имеет значения, ей главное было донести до телезрителей: ее семья не простая, как и ее ребенок. Ее сына нужно было искать как следует, задействовав все необходимые средства, не считаясь со временем и не экономя на сверхурочных часах и гонораре консультантов. Короче, это был не тот случай, когда поиски пропавшего без вести начинаются с опозданием, и семье звонят по телефону, чтобы объяснить: принимаются все возможные меры, но пока, к сожалению, ничего неизвестно, мы продолжим поиски… а сами хоронят папку с делом в дальнем углу архива. Нет, этот случай был из тех, когда можно получить нахлобучку, если не добьешься результатов, когда могут позвонить из министерства или из суда, чтобы подхлестнуть сыщиков и намекнуть, что с ними случится, если ребенок не будет найден, пускай помнят, как все в жизни работает. Словом, им настойчиво напомнят, как нужно действовать в таких ситуациях. О таких случаях телевидение вещает нон-стоп, нервируя важных людей, ибо эти деятели, видя маникюр и дорогую одежду, слыша безупречный выговор, узнают в пострадавшей даму своего круга.

Мир создан не для того, чтобы такие дети пропадали, эти дети не пропадают, они лопочут на трех языках еще до того, как пойдут в начальную школу, но пропадать они не пропадают. Пропадают дети тех матерей, что начинают от горя реветь и вопить   на улице, что появляются на телеэкранах с нечесаными волосами, потому что страдание сломило этих женщин и им не до причесок или душа; у них нет сил даже встать с кровати. И видеокамеры снимают их с грязными волосами, в дешевой одежонке и с изгрызенными от нервного напряжения ногтями. Этих несчастных запечатлевают как есть, сломленными, раздавленными, а также не брезгуют кадрами жалкой обстановки их жилья –  дешевой мебели и старомодных штор. Ведь у них нет двух, трех, четырех человек, которые могли бы обо всем позаботиться, нет юриста, чтобы подготовить пресс-конференцию. И тем более нет целой компании, способной найти подходящее место, созвать журналистов и быстро обучить, какими жестами сопровождать свои слова, что и как говорить репортерам, которые слетятся, как хищные птицы на падаль, чтобы надолго раздуть сенсацию. Нет, этим женщинам адвокат, как и горничная, не по карману, у них вообще ничего нет. Разумеется, это очевидно всем и каждому, все их жалеют, понимая: у таких матерей дети пропадают; их дети не говорят на иностранных языках и не путешествуют на самолетах, но исчезать они исчезают. Никому не хочется, чтобы происходило такое, ведь это ужасно, ну, может, чуть менее ужасно, чем в иных случаях, поскольку пресса быстро о них забывает и они становятся просто цифрами статистики. И тогда жалость проходит, потому что к цифрам ее никто не испытывает; совсем другое дело –  светленькие белокурые детишки, о которых известно все, вплоть до их любимой игрушки, любимого цвета и клички их собачки.

Отец тоже присутствовал на той пресс-конференции, но почти все время молчал, предоставив главную роль жене. Плачущая мать способна растрогать любого, а вот льющий слезы мужчина –  другое дело, его вроде бы тоже жаль, но на самом деле это не жалость, а беспокойство, словно тебя застигла гроза в горах. Да, хорошо известно, что рыдающая мать может сильно разжалобить кого угодно, однако если пропал твой сын, ты все равно теряешь голову, начинаешь оскорблять полицейских и следователей, потому что тебе надо выплеснуть свое горе. А вот когда к твоим услугам адвокат или целая юридическая контора, то они берут на себя задачу правильно разместить отца ребенка рядом с супругой, подскажут взять ее за руку и не отпускать в течение всей пресс-конференции, одарить жену нежным взглядом, когда она закончит говорить, и выразить благодарность государственным органам безопасности.

Он послушался советов и делал все как надо. На экране выглядел моложе своего возраста и даже красивым –  в дорогой рубашке, с кудрями, которые унаследовал его сын. Кто угодно, глядя на него, сказал бы, что он сделал это машинально, что он каждый день берет жену за руку, что он беспокоится о сыне. Я тоже так подумала бы и решила бы, какой он хороший отец, ведь любому мужчине одного подходящего жеста достаточно, чтобы сойти за хорошего отца. Однако я провела много часов в их доме и знала, что на сына он и не смотрит, а на жену смотрит так, что лучше б не смотрел. А еще я усвоила: деньги не избавляют от таких мужей, и неважно, есть ли у твоей семьи бизнес, доходы, земля и недвижимость, потому что женщинам все равно попадаются никудышные мужики. Раньше мне казалось, что богачкам прожить проще: в случае чего достаточно собрать свои вещи и уйти, а потом поручить судебную тяжбу одному или нескольким адвокатам, да еще и оттяпать немалые денежки у бывшего мужа. Но в доме Харабо я поняла, что это не так, богачек тоже ломают, медленно, но безжалостно, будто копают им могилу чайной ложкой. А когда такая дама наконец наберется храбрости, чтобы позвонить подруге и сказать «я больше так не могу» или отцу и сказать «я ухожу от него», подруга напророчит: «Ты не сможешь добиться алиментов, останешься одна с ребенком на руках, и ему придется сменить школу». А отец скажет: «Не скандаль, мне неприятности не нужны». Конечно, лучше иметь деньги, ведь они, как капля масла, смазывают необходимые механизмы, не позволяя им скрипеть. Все сразу встает на свои места –  щелк-щелк –  и детали работают как надо, ничего не разваливается, не ломается, не залипает и не спотыкается. А мы, бедняки, всю жизнь вынуждены подгонять разные детали, и все равно они не стыкуются. Впрочем, и деньги не освобождают от подобных мужей, в чем я убедилась в том доме. Даже богачкам нужно проявлять бдительность, потому что любой из них тоже может встретиться ревнивый и жестокий мужик, который потихоньку, чайной ложкой, начнет копать ей могилу.

Я смотрела ту пресс-конференцию с телефона, правда, лишь урывками, потому что связь прерывалась. Хотелось посмотреть целиком, но, честно говоря, для меня она была лишней, ведь отец ребенка уже рассказал мне все, что они с женой должны были сообщить: он намерен разрушить мою жизнь. Естественно, не он лично, сам он не собирался опускаться до того, чтобы явиться домой к прислуге. Нет, для этого у него есть специальные люди, как и для всего прочего. Хозяин поручил это приказчику, задача которого –  покрикивать на всех нас, особенно на тех, кто просит получасовой передышки и жалуется на боль от десятичасового изнурительного труда у виноградных лоз.

Гражданские гвардейцы тогда меня еще не арестовали и допрашивали всего несколько часов, выпытывая подробности и заставляя повторять мою версию события снова и снова, потому что я смотрела за мальчиком и я же была последней, кто его видел. Впрочем, его отца степень моей вины не особо интересовала: в лучшем случае я была служанкой, которая плохо выполнила свою работу, и ему просто хотелось меня жестоко избить. Он собирался выволочь меня на улицу и отдубасить до смерти или почти до смерти, потому что так поступают с нерадивыми слугами, из-за которых гибнет урожай, теряются доходы, кобылы или дети. Я понимаю гнев отца, и что он хочет вытащить из дома за волосы горничную, которая недосмотрела за его сыном, однако мне также известно, что он так не разбушевался бы, если бы ребенок потерялся по вине кого-то из его друзей или родственников. Его ярость была яростью богача, которого подвела служанка.

Приказчик вскрикнул аж два раза и ретировался, когда старуха распахнула дверь нашего дома и уставилась на него с порога. Она любого испугает своими длинными распущенными волосами, черным халатом и немигающим взглядом. Вдобавок приказчик почувствовал что-то страшное и в самом доме, он успел взглянуть на окно в зал, и его лицо на мгновение исказилось. В это время я стояла у окошка спальни, и он меня не заметил, а я-то наблюдала за ним и отчетливо видела гримасу ужаса, которую он попытался скрыть. Может, он увидел нечто, а может, почувствовал, что дом готов наброситься на него, как озверевшее от голода животное.

Так или иначе, но хозяин больше не посылал к нам своего приказчика, хотя, должно быть, позвонил куда надо, потому что выполнил свою угрозу. Уже на следующий день меня задержали и доставили в тюрьму. Возможно, я что-то перепутала, рассказывая свою историю, но все-таки вряд ли, ведь я много раз прокручивала ее в голове, а также повторяла на допросах. Я постоянно твердила одно и то же, и по лицам гвардейцев не было заметно, что им что-то показалось странным, дополнительных вопросов они не задавали. Не думаю, что у них на меня что-то было, однако они арестовали меня, чтобы создать впечатление, что не бездействуют. Через шесть дней уже никто не верил, что мальчика найдут живым или что речь идет о похищении, поскольку маленький ребенок не может выжить так долго в одиночестве. К тому же никто не требовал выкупа. Все думали, что он умер, и, обсуждая это на кухне, так и говорили, но на улице заявляли: не стоит терять надежду. Для чего? Отчасти –  чтобы убедить себя, отчасти –  на случай, если кто-то пойдет доносить семье Харабо.

Гражданской гвардии надо было что-то делать, и потому меня арестовали: ведь я была под рукой, и у меня не было ни адвоката, ни полезных связей, короче, мне некому было позвонить, чтобы избежать ареста. Не было и денег, поэтому я сидела в тюрьме до тех пор, пока назначенный государством адвокат не подал апелляцию, тут уж меня пришлось освободить, поскольку улик против меня так и не нашли. Но это случилось три месяца спустя, и за все время я только один раз виделась с адвокатом и однажды поговорила с ним по телефону. Зато с бабушкой беседовала не раз и велела ей не навещать меня, потому что ей пришлось бы добираться сюда на трех автобусах. Я боялась, что у нее закружится голова и ей станет плохо, что в таком возрасте неизбежно, а ведь от поездки на трех автобусах у кого угодно падает давление и убывает желание жить. А еще я посоветовала бабушке не выходить из дома, ибо все в нашей деревне считали само собой разумеющимся, что это я прикончила ребенка. Конечно, она не стала бы меня слушать, но в деревню она и так ходила редко и выходила из дома только в сад или поискать кошек, если их долго не было –  а то вдруг они свалились в овраг. А еще иногда она снимала ленточки, которые охотники привязывают к деревьям для обозначения своих «постов». Однажды ей пришлось сходить в аптеку, и все встречные пялились на нее, но никто не сказал ни слова, ведь у нас в деревне живут жалкие и мелочные, но прежде всего трусливые людишки.

Ей-то в лицо никто ничего не сказал, но о случившемся говорили все. Да и как люди могли не считать виновной меня, если в нашем доме отродясь ничего хорошего не случалось, если моя бесстыжая мать сначала забеременела, не выйдя замуж, а потом бросила меня навсегда. И если моя бабушка убила по злобе собственного мужа. Все понимали, что наша семья какая-то увечная –  достаточно взглянуть на нас, вдов и незамужних –  никто из мужчин с нами долго не выдерживал.

Да еще и журналисты подливали масла в огонь: совали людям свои микрофоны, и те охотно изливали душу, а потом все это появлялось в радио- и телеэфире, чтобы все желающие узнали подробности. Репортеров приходило все больше, и рассказчики вспоминали все новые детали. На многочисленных ток-шоу без конца повторялись видеозаписи, например, подлой жены мясника, утверждавшей, что моя бабушка сошла с ума, потому что она купается голышом во дворике и прячется в шкафах. И зеленщика, который рассказывал: в деревне якобы слышали, что старуха использует своих кошек для заклинаний, как и узелки, когда кто-то просит ее посодействовать в чем-нибудь. И вот это бабушку взбесило: ей было неважно, что кто-то считает ее безумной, а вот выдумка о кошках разозлила ее по-настоящему. Она так искренне их любила, что обращалась к ним на «вы», чего избегала даже в отношении своего хозяина, когда ему прислуживала.

Жители деревни не успокоились и когда меня выпустили на свободу, потому что мысль о том, что я убила ребенка, прочно засела в их головах, и выбить ее оттуда было уже невозможно. Родители мальчика прервали молчание, дав согласие на интервью у них дома. Оба они сидели на диване в гостиной, прямые, очень прилично одетые, крепко держась за руки. Теперь мать плакала больше, но и в этот раз слезы ее лились изящно, она не морщила и не кривила лицо. Выглядела похудевшей и усталой, даже дорогой макияж не смог скрыть темные круги под глазами. На этот раз отец все же выступил, сказав, что доверяет работе гражданской гвардии и следователей, которые прилагают все усилия к раскрытию этого дела, а значит, есть надежда, что его сына найдут живым. Затем посмотрел прямо в видеокамеру и заявил: если это не произойдет, он сам позаботится о том, чтобы свершилось правосудие.

Интервью продолжалось, но я не стала смотреть до конца, потому что знала, что последнее послание адресовано мне и никому больше. Не пожелав передать его мне через кого-то, отец мальчика предпочел угрожать по телевидению на весь мир при многочисленных свидетелях, чтобы его угроза не застряла между ликами святых, которые висели у нас на виноградной лозе. После того как этот видеосюжет появился на сайте телеканала, я много раз смотрела его с начала и с конца, снова и снова заставляя хозяина повторять угрозу «лично совершить правосудие». И еще раз, и еще, и каждый раз я от души смеялась. Ведь он мог угрожать мне чем угодно, мог приказать кому-то меня избить или собственноручно застрелить из охотничьего ружья. Однако не сумеет свершить правосудие, потому что об этом позаботились мы, сделав так, чтобы его сын не был похож ни на своих родителей, ни на бабушек и дедушек, ни на прабабушек и прадедушек, дабы история семьи Харабо завершилась раз и навсегда.

10

Эти подонки наврали с три короба. Дошли до утверждений, будто для своих ритуалов я убивала кошек –  мне Кармен рассказала, а она видела по телевизору. Насколько надо быть низким, подлым и презренным, чтобы нести такую чушь, я ведь так о них забочусь, у них шерстка так и блестит на солнце. Раньше я их не прививала, потому что здесь не было принято, но моя внучка настояла, и теперь приходит ветеринар, как только мы накопим немного денег, и делает им прививки. Когда положено, стерилизует их. А здесь с ними обращаются иначе: новорожденных обычно бросают в мешок и забивают до смерти.

Если бы не Кармен, то я бы пошла к зеленщику, схватила бы его за три грязные волосины и протащила бы через всю деревню. «Тоже в тюрьму захотела?» –  воскликнула Кармен, и я промолчала, чтобы не обострять ситуацию. Нет, я не стала волочить его по улице, а молилась святой до тех пор, пока кожа у меня на коленях не начала пузыриться. И тем самым воздала ему по заслугам: в выходные у него сломался холодильник, и все фрукты пришлось выбросить на помойку. А когда в понедельник он открыл лавку, то обнаружил, что почти все овощи сгнили, уцелели только картошка и лук.

Ну а внучка моя считала, что после ее ареста люди перестанут обращаться ко мне с просьбами, не захотят, чтобы я вязала для них узелки и сообщала, унесли ли их покойников ангелы или те просто исчезли. Как бы не так, я-то лучше знаю этих жалких людишек: они испугались нас и будут приходить со своими просьбами чаще, чем когда-либо. По ночам случается, что двое или трое топчутся у входной двери, зная, что я ложусь спать ближе к утру. Наш дом чувствует их страхи и тут же начинает скрипеть и постанывать. Призраки в это время приобретают четкие очертания, и иногда некоторые пришельцы замечают их. Они видят черную фигуру, крадущуюся из-за угла, и молча отводят взгляд, испугавшись еще сильнее, чем когда пришли. И ощущают движение холодного воздуха, ведь моя дочка расхаживает вверх-вниз по лестнице, а также по коридору, и мне всегда жаль, что от нее веет таким холодом.

Через пару недель журналисты исчезли, и мы завершили то, что бросили на середине. Второму подонку слишком долго сходило с рук то, как он поступил с моей девочкой. Конечно, я могла бы заняться им и раньше, но все откладывала, зная, что тогда больше не видать мне дочку. Ясно ведь: как только мы сдадим его призракам нашего шкафа, исчезнет и то, что осталось от нее. И я не увижу дочь снова, даже когда умру, потому что останусь в этих четырех стенах. Святые не пожелают взять меня к себе, хоть и частенько появляются у нас на кухонной стене, ведь одно дело –  заходить время от времени, и совсем другое –  забрать навсегда.

Гражданские гвардейцы сюда больше не возвращались –  ни из-за одного, ни из-за другого. Они так и не нашли даже следов мужа Эмилии, у них не появилось ни одной зацепки, и вскоре они об этом случае благополучно забыли. Хотя дело исчезнувшего мальчика пока оставалось открытым, через какое-то время, даже несмотря на звонки отца, о нем тоже забыли. Поначалу полицейские побаивались отца, потом стали жалеть, а в конце концов он стал для них чем-то вроде назойливой мухи, от которой они не знали, как отмахнуться. Все это рассказала мне Кармен со слухов, ходивших в деревне, потому что знала, что такой поворот мне по душе. А еще она рассказала, что мать ребенка теперь редко выходит из дома. У нее не стало подруг, которым можно было продемонстрировать свою винодельню, она ездила в Мадрид, чтобы потратить на сумочку столько денег, сколько моя внучка зарабатывала за три месяца, терпя проказы избалованного сопляка. Кармен добавила: когда госпожа все-таки выходит, она выглядит, как неприкаянная душа, худющая, как палка, и вечно с опущенной головой.

Так что земли мы у них не отняли, зато опустили им гордые головы. А у простых людей на смену уважению и боязни пришла жалость к этой семейке. Да, деньги у Харабо пока имеются, потому что руки у святых сразу до всего не доходят. Однако вместо того, чтобы, как прежде, следовать за этой семьей наподобие недоумка-прислужника, бредущего за священником, теперь жители деревни избегают и сторонятся ее. Ведь всем известно, что несчастьем можно заразиться, и никто не желает к нему приближаться. Стоит ему проникнуть в тебя, и потом от него трудно избавиться.

Рассказы Кармен прекратились –  она сломала бедро, и племянники сдали ее в приют, тот же самый, куда попала Мария, то есть один из самых дешевых. Хотя Кармен всю жизнь работала не покладая рук, она осталась почти без пенсии, ведь хозяева не вносили за нее отчисления сначала потому, что было не принято, а затем просто не пожелали это делать. Они предупредили, что если она озабочена будущей пенсией и намерена требовать взносы, то лишится места, потому что она уже старая, а любая перуанка или колумбийка возьмется за эту работу за меньшие деньги и требований не предъявит. Мы с Кармен перезваниваемся по телефону, но это не то: в приюте она какая-то вялая, иссохшая и молчаливая, тогда как раньше в разговоре ее невозможно было остановить. А теперь приходится вытягивать из нее по нескольку слов, как штопором пробку из бутылки. Мне уже известно, что умрет она от горя. В наши дни это называется депрессией, но тут у нас всегда считалось, что умирают от горя. Человек перестает выходить из дома, перестает есть, теряет желание жить и через некоторое время угасает. Вот что происходит сейчас с Кармен. Надеюсь, после смерти она явится ко мне. Я знаю, что ее обязательно заберут святые, ведь она никогда никому не причиняла вреда и помогала всем. Злилась только на своих хозяев да на гражданскую гвардию. Надеюсь, она успеет прийти, чтобы попрощаться, прежде чем ее заберут. Неизвестно, что она думала о случившемся с мальчиком, ибо никогда меня не расспрашивала, а сама я помалкивала. Мне не хотелось сваливать на нее этот груз, поскольку она не имела к этому никакого отношения. Я хотела бы рассказать ей все, прежде чем она уйдет навсегда, но боюсь, что тогда она застрянет здесь, если вспомнит, как злилась на эту семью, не захочет покинуть наш дом.

Моей внучке поначалу тоже было тяжко нести такую ношу. Она опасалась, что в любой момент нагрянут гвардейцы и опять бросят ее в камеру предварительного заключения. По ночам во сне она повторяла сказанное на допросах. Вдобавок бормотала что-то о шкафе, цитируя слова того негодяя, когда она вела его под руку вверх по лестнице: «Я не знаю, о чем ты, не знаю, о чем ты». Мне было слышно, как она снова и снова произносит одно и то же, лежа в постели. Просыпалась она с одутловатым лицом и фиолетовыми кругами под глазами, словно не спала всю ночь. Когда бодрствовала, по ее лицу было видно: она упорно думает об одном и том же. Внучка редко выходила из дома и почти не ела; проводила день, лежа на скамейке с угасшим взглядом. И тогда я замечала, что она снова размышляет о том же самом. Я знала, что у внучки следователи ничего не найдут, но убедить ее не было возможности –  мои слова на нее не действовали. Ее внутренности разрывались от зуда, а избавиться от него не удавалось. Я боялась, что она позволит себе умереть с горя, как Кармен.

Однажды ночью я разбудила внучку, когда она бормотала во сне, и подняла с постели –  больше невозможно было терпеть подобное. Я провела всю ночь без сна, слушая, как она что-то твердит сквозь стиснутые зубы. Внучка продолжала спать, а я –  нет, потому что невозможно было уснуть, слыша безумные звуки, которые она издавала. Когда я начала ее будить, мне показалось, что вытаскиваю внучку не из сна, а со дна глубокого колодца. Она потела и дрожала, как от лихорадки, а открыв глаза, взглянула на меня так, будто впервые видит и не имеет представления, где находится. Ее рот был наполнен густой белой слюной, которая образовала комочки в уголках губ, а круги под глазами стали глубже и темнее, чем когда-либо.

Я схватила внучку за руку и потащила к шкафу на другом конце спальни. Терпение мое иссякло, мы обе теряли рассудок. Древесина заскрипела, дверь приоткрылась на несколько сантиметров; от шкафа исходила тревога. Я попросила внучку помочь мне отодвинуть шкаф от стены. Он оказался чертовски тяжел, будто набит камнями, и явно не хотел, чтобы его перемещали. Я присела у стены и пересчитала кирпичи, проводя по ним пальцем. Не могла вспомнить, когда делала это в последний раз. Должно быть, прошло много лет, еще до рождения моей внучки. Долгое время я заглядывала туда каждую неделю, чтобы проверить, не ворочается ли там мой отец, но потом поняла: ему оттуда не выбраться. Мы не могли покинуть ловушку, которую он нам подстроил, однако и он тоже не сумел.

Я принялась толкать кирпич, пока не сдвинула с места, и осторожно вытащила его. Штукатурка на стене осыпалась, частично на пол. Внучка уставилась на меня остекленевшими со сна глазами, не совсем понимая, чем я занимаюсь. Заглянув внутрь, я встала и прислонилась к стене: у меня ужасно заболели колени. Затем протянула внучке фонарик, всегда лежащий в ящике моей тумбочки на случай, если погаснет свет, потому что в нашем доме лучше не оставаться в полной темноте.

Она взяла фонарик и, не сказав ни слова, опустилась на колени. Не знаю, вернулась ли она из колодца своих снов, но выражение ее лица изменилось. Внучка по-прежнему потела, ее челюсти были сжаты. Она откинула волосы со лба и включила фонарик. Дом мгновенно затрясся. Внизу начали хлопать двери, кастрюли и сковородки громыхали по кухонному полу. Давно они так не грохотали. Иногда призраки осмеливались сбросить на пол столовый прибор или приоткрыть на несколько сантиметров ящик какой-нибудь мебели, но до такого бедлама не доходило.

Внучка вставила фонарик в отверстие в стене и приблизила лицо к отверстию. Она двигала луч из стороны в сторону, пока не увидела это. Я поняла, что внучка все уже заметила, ведь она вздрогнула и сильнее прижала лицо к стене. Влажные от пота волосы прилипли к штукатурке. Луч фонарика осветил три фигуры; самая крупная из них все еще лежала на том же месте, что и всегда, с открытым ртом и пустыми глазницами. Рядом –  еще мужчина. Видно было, что он находился там гораздо меньше времени, ибо дом еще не полностью поглотил его. А третья фигура едва достигала метра в длину. Она стояла, прислонившись к стене, ноги широко расставлены, руки опущены вдоль тела, глаза закрыты. Внучка отошла от стены и вставила кирпич на место, затем выключила фонарик и поднялась с пола. Стряхнула пыль с пижамы и штукатурку с волос. В доме воцарилась тишина, слышалось только мяуканье кошек на заднем дворе –  в жару они не желают спать в доме. Мы задвинули шкаф на место и отправились в свои постели досыпать. Я выключила прикроватный светильник.

Благодарности

Моей бабушке по материнской линии за то, что она позволила мне рассказать историю ее дома и семьи. И за то, что объяснила мне жития святых и научила их слышать. А также за ее рассказ о мертвецах, появляющихся в углу спальни. Моей матери за веру в силу мести. Моим отцу и брату, ведь я знаю, что они гордятся этой книгой, хотя и не признаются в этом. Саре и Муниру –  моим первым читателям. Виктории, моему редактору, за правку текста и помощь, но прежде всего –  за веру в это произведение. Признательна я и Хосе за то, что с той поры, как сообщила ему по телефону об открытии: оказывается, мой прадедушка «жил за счет женщин», Хосе стал частью этой истории и моей собственной биографии.

Примечания

1

Блаженная Мария Джемма Гальгани –  мистик, святая Римско-католической церкви (прим. перев.).

2

Святая мученица Агеда (Агата), 235–251 гг.; в феврале в Испании и других католических странах чтут ее память, отмечая праздник женщин, матерей (прим. перев.).

3

Имеется в виду гражданская война в Испании 1936–1939 гг., в которой победили сторонники будущего диктатора, генералиссимуса Франсиско Франко (прим. перев.).

Content

Лайла Мартинес
Древоточец

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Благодарности

Примечания