Чак Вендиг

Книга белой смерти

Посвящается Кевину Херну, который является воплощением доброты и спокойствия

Дикая природа, в отличие от тех мест, где доминирующее место в ландшафте занимают человек и творения его рук, настоящим документом обозначается как местность, на которой земля и совокупная живая природа не тронуты воздействием человека, где сам человек является гостем, который там не задерживается.

Закон о дикой природе 1964 года

Прелюдия

Комета

Открыла комету Юмико Сакамото, двадцативосьмилетняя астроном-любитель из городка Курасики в префектуре Окаяма. Открыла она ее совершенно случайно, ища совершенно другую комету – которая должна была пройти рядом с Юпитером.

По словам Юмико Сакамото, это открытие изменило ее жизнь. В интервью с журналистом газеты «Асахи симбун» она сказала: «До сих пор я слишком много внимания уделяла материальным проблемам – устроиться на хорошую работу, найти хорошего мужа, – но теперь отказываюсь от таких мелочных устремлений, как личная жизнь и карьера. Я снова сяду за парту и узнаю больше о нашем мире и окружающем его космосе. Не ради материальной выгоды, а потому, что стремление к знаниям само по себе является благородным».

Также Юмико Сакамото заявила, что собирается примкнуть к растущему сообществу тех японцев, которые выступают против сексуальных связей и романтических чувств. Она пришла к выводу, что мир уже «перенаселен», и не хочет усиливать лежащее на нем «бремя».

Комета, названная в честь нее кометой Сакамото, прошла на расстоянии 0,1 АЕ (астрономической единицы) от Земли 2 июня. Не настолько близко, чтобы представлять опасность, но достаточно близко, чтобы ее можно было увидеть невооруженным глазом, и достаточно, чтобы заслужить прозвище «Большая комета» и присоединиться к таким знаменитым кометам, как комета Галлея и комета Хейла – Боппа.

Юмико Сакамото собиралась продолжить учебу в октябре того же года, однако ей не суждено было дожить до этого. Она умерла от аневризмы сосудов головного мозга в ту самую ночь, когда комета пролетала над Землей.

Часть I

Толпа

1

Первая сомнамбула

Прошлой ночью астрономы-любители получили подарок в виде безоблачного неба, новолуния и кометы Сакамото. Последними тремя «большими кометами» были комета Лавджоя в 2011 году, комета Макнота в 2007 году и знаменитая – или печально знаменитая? – комета Хейла – Боппа в 1997 году, которая породила культ «Врата рая», чьи члены массово совершали самоубийство, веруя в то, что это позволит им попасть на борт межзвездного космического корабля, якобы летевшего следом за кометой. С вами был Том Стоункеттл, «Радио Стоункеттл» на канале БРГ-970.

Передача «Радио Стоункеттл», канал УБРГ, 970AM, Питтсбург

3 ИЮНЯ

Мейкерс-Белл, штат Пенсильвания

Шана стояла, глядя на пустую кровать своей младшей сестры. Первой ее мыслью было: «Несси опять сбежала».

Она несколько раз позвала сестру. Если честно, после того как Несси этой ночью засиделась допоздна, глядя на комету в дерьмовый папин телескоп, Шана полагала, что девочка еще в кровати и храпит так, что трясутся стены. Она не знала, где еще, черт возьми, может быть Несси, – сама Шана вот уже час как встала, приготовила завтрак, закончила стирку, сложила мусор и вторсырье, чтобы завтра оттащить все к мусоровозу. Поэтому она знала, что на кухне Несси нет. Может быть, она в ванной наверху?

– Несси! – Шана подождала. Прислушалась. – Несси, отзовись!

По-прежнему ничего.

И снова мысль: «Несси опять сбежала».

В этом не было никакого смысла. Вот когда Несси сбежала в первый раз, смысл был.

Они потеряли мать – потеряли в буквальном смысле. В продуктовый магазин отправились вчетвером, а вернулись только втроем. Они испугались, что маму похитили, что с ней сделали что-то плохое, но затем камеры видеонаблюдения в «Большом орле» показали, что никто ее не похищал: она как ни в чем не бывало вышла в автоматические двери и навсегда ушла из их жизни. Мама стала большим вопросительным знаком, застрявшим у них в губах рыболовным крючком.

Однако было очевидно, что мать больше не хочет быть частью их жизни. Решение, поняла Шана еще тогда, назревало долго, однако до Несси эта простая истина не дошла – ни тогда, ни даже сейчас. Поэтому два года назад, чуть ли не день в день, после окончания учебного года Несси собрала в рюкзак консервы и бутылки с водой (а также пару шоколадных батончиков) и сбежала из дома.

Ее нашли через четыре часа под деревянным навесом на автобусной остановке в Грэнджере, где девочка спряталась от внезапно налетевшего ливня. Дрожащую, словно промокший щенок. Когда папа попытался взять ее на руки, Несси отбивалась и вырывалась, и это было похоже на то, как если бы борец попытался усмирить торнадо. В конце концов папа сдался и сказал:

– Если хочешь убежать из дома – убегай, но если собираешься отправиться на поиски своей матери, я думаю, она не хочет, чтобы ее нашли.

Это было все равно что смотреть в замедленном виде, как падает стакан с водой. Несси свалилась в объятия отца и расплакалась так, что с трудом могла дышать, сотрясаясь в судорожных рыданиях. У нее дрожали плечи, и она засунула обе руки под мышки, словно стараясь поддержать себя. Ее отвезли домой. Несси проспала двое суток подряд, а затем медленно, но верно вернулась к жизни.

Это произошло два года назад.

Однако сейчас Шана не могла взять в толк, почему Несси опять вздумалось убежать. Сейчас ей было пятнадцать лет, и она не лезла на стену, как это было в таком возрасте с Шаной – по выражению отца, она показала «все прелести переходного возраста». Попеременно хандра и раздражительность, и гормонов как у брыкающегося жеребца. Сейчас Шане было уже почти восемнадцать. Она вела себя лучше. По большей части.

У Несси по-прежнему все было в порядке, она не превратилась в оборотня. Оставалась счастливой. Оставалась оптимисткой. Глаза блестят, как новенькие монетки. Несси завела тетрадку, в которую записывала все, чем ей хотелось заняться в жизни (плавать с аквалангом вместе с акулами, изучать летучих мышей, вязать домашние тапочки, как когда-то вязала мама), все те места, где ей хотелось побывать (Эдинбург, Тибет, Сан-Диего), всех тех людей, с которыми ей хотелось познакомиться (президент, астронавт, ее будущий муж). Как-то раз она сказала сестре: «Я слышала, что, если постоянно жаловаться, это перепрограммирует мозг подобно компьютерному вирусу и человек становится все более несчастливым, поэтому я твердо решила оставаться позитивной, поскольку обратное, не сомневаюсь, также верно».

Тетрадка лежала на пустой кровати. На полу рядом с кроватью стояла раскрытая коробка – Несси заказала по почте какую-то научную штуковину. (Шана позаимствовала оттуда пробирку с пробкой, чтобы хранить «травку».) Одуванчиково-желтое постельное белье было смято, свидетельствуя о том, что в кровати спали. На подушке в розовой наволочке все еще оставалась вмятина от головы.

Шана заглянула в тетрадку. Несси начала новый список: «Работа, которая мне может понравиться». В нем были: работник зоопарка, пасечник, фермер, разводящий альпак, фотограф. «Фотограф? – подумала Шана. – Это уже я застолбила!» Она ощутила укол зависти. У Несси получалось абсолютно все. Если она решит заниматься тем, что выбрала для себя Шана, у нее получится значительно лучше, Шану это разозлит, и сестры возненавидят друг друга. (Ну, не совсем так. Шана будет ненавидеть Несси. Несси по-прежнему будет, несмотря ни на что, любить сестру, потому что Несси такая.)

– Несс! – снова окликнула Шана. – Несси! – Ее голос разнесся громким эхом, и это явилось единственным ответом. Блин!

Отец, скорее всего, уже находился в так называемом коровнике (он сказал, что, если они хотят присоединиться к любителям домашнего сыроварения в Пенсильвании, им нужно переходить на профессиональный жаргон, черт побери). И рассчитывал, что дочери, позавтракав, придут работать в маленькой лавке в конце улицы. Затем он попросит одну из них сходить в сарай, чтобы проверить сычужную закваску для гауды или отжать рокфор, после чего смешать силос и накормить коров, а еще, черт, сегодня должен прийти ветеринар, чтобы посмотреть на красное, покрывшееся коростой вымя бедняжки Белинды и…

Быть может, вот почему Несси сбежала. Занятия в школе закончились, а каникулы не предвещали ничего хорошего: сплошная работа, работа, работа… (У Шаны мелькнула мысль: а может быть, Несси права? Она сама также могла бы сбежать. Хотя бы на один день. Прокатиться со своим приятелем Зигом на его «Хонде», покурить «травку», почитать комиксы, посудачить о старшеклассниках, только что окончивших школу…)

(Господи, ей нужно выбраться отсюда.)

(Если она не выберется отсюда в самое ближайшее время, то застрянет здесь навсегда. Это место подобно зыбучим пескам.)

Ну конечно, Несси хорошая девочка и больше не станет сбегать из дома, так что, вероятно, она опередила сестру и уже в лавке. Маленькая рабочая пчелка – вот кто она. Как там в любимой папиной песне? «Сияющие счастливые люди…» Точно, это про Несси.

Поскольку Шана уже позавтракала, она отправилась искать миниатюрный накладной объектив, с помощью которого делала на свой телефон снимки крупным планом, увеличенные. Это позволяло проникнуть в мир крошечных вещей, микро становилось макро. Хорошего фотоаппарата у Шаны не было, но она копила деньги на настоящую зеркальную камеру. Ну а пока что приходилось пользоваться телефоном. Может быть, на конюшне или в сыроварне удастся найти что-нибудь такое, что будет классно смотреться вблизи: шелушащаяся ржавчина, красная стрелка градусника, пузырьки или кристаллы в самом сыре…

Шана хлопнула себя по лбу, вспомнив, где оставила объектив в прошлый раз, – она фотографировала свисающего с окна у нее в комнате паука и оставила объектив на подоконнике. Поэтому Шана отправилась прямиком туда и…

Что-то на улице привлекло ее внимание. Какое-то движение на дорожке, ведущей к дому. Первой ее мыслью было: «Одна корова выбралась из коровника».

Шана подошла к окну.

По дорожке кто-то шел.

Нет. Не просто кто-то.

Маленькая дурочка шла по дорожке в джинсах и розовой футболке. И босиком, судя по виду. «Несси, это что еще за чертовщина?»

Шана хотела уже крикнуть своей младшей сестре, но затем передумала. Незачем привлекать внимание отца. Увидев, что они еще не в лавке, он выдаст им на этот счет хорошую порцию горячего дерьма, а Шана не хотела все это выслушивать. Сегодня утром у нее не было настроения для ерунды, а ерунда уже разрасталась.

Вместо этого Шана выбежала на дорожку, хрустя кроссовками по красной щебенке. Голштинские коровы слева замычали. Молодой теленок – Шана решила, что это My Рэдли, – застыл на месте, провожая взглядом, как она спешит к своей несмышленой сестренке.

– Несси! – шепотом окликнула Шана. – Эй, Несси!

Но та, даже не обернувшись, продолжала идти вперед.

Ну что за дура!

Бегом догнав сестру, Шана остановилась перед ней как вкопанная.

– Господи, Несси, какого черта ты…

И только тут она увидела глаза Несси. Они были широко раскрыты. Взгляд сестры был устремлен в пустоту, словно она смотрела сквозь Шану или вокруг нее. Мертвые глаза, похожие на плоские шляпки больших гвоздей. Не осталось ни сияния любопытства, ни искорки.

Босая, Несси шла вперед. Шана растерялась, не зная, что делать: уйти с дороги? Стоять на месте, словно телеграфный столб? Нерешительность вынудила ее сделать что-то среднее – она немного сместилась влево, но по-прежнему осталась там, где неминуемо должна была пройти ее сестра.

Несси со всей силы толкнула ее плечом. От удара Шана отшатнулась еще дальше влево. Вырвавшийся у нее смешок был наполнен удивлением. Это был смешок раздражения, лай изумления.

– Мне больно, дура! – воскликнула Шана и, схватив сестру за плечи, хорошенько ее встряхнула.

Ничего. Несси лишь высвободилась и пошла дальше.

– Несси, Несси!

Шана помахала рукой у сестры перед лицом. Взмах, взмах, еще взмах. И тут у нее мелькнула мысль, нелепая мысль. Шана притворилась, будто мысль может оказаться верной, хотя в глубине души и понимала, что это не так. «Она просто меня разыгрывает». Хотя на самом деле прикалываться любила как раз сама Шана, а Несси осталась на уровне таких убогих детских шуток, что даже отец, любивший розыгрыши, от них морщился. И все-таки на всякий случай Шана ткнула сестру пальцем в нос, словно это была кнопка.

– Би-ип! – сказала она. – Выключайся, маленький робот!

Несси никак на это не откликнулась. Даже не моргнула.

А вообще она за все это время моргнула хоть раз? Шана так не думала.

Тут она увидела впереди большую лужу, оставшуюся после дождя.

– Несси, осторожнее, там…

Слишком поздно. Несси шагнула прямиком в лужу. Шлеп, шлеп. Ноги в воде по самую щиколотку. Вперед и вперед. Словно заводная игрушка, упорно едущая прямо.

По-прежнему глядя перед собой.

По-прежнему двигаясь вперед.

Руки неподвижно свисают. Шаг уверенный и ровный.

«Тут что-то не так».

Эта мысль кулаком ударила Шану в сердце. У нее похолодело в груди, кровь превратилась в слякоть. Она больше не могла сдерживать озноб, но все-таки попыталась, сказав себе: «Быть может, она просто ходит во сне. Наверное, так оно и есть». Ну да, хорошо, в прошлом с Несси такого никогда не случалось, но, возможно, именно так ее мозг решил справиться с гормонами, которые сейчас стадом скаковых лошадей носились у нее в организме.

Вопрос заключался в следующем: звать ли папу?

Дорожка вела к маленькому красному сараю, в котором размещалась сыроварня. Рядом почтовый ящик, также похожий на сарай, но только синий (с вырезанным из жести силуэтом коровы на крыше). А еще дальше – улица.

Улица.

Господи, если Несси выйдет на улицу как раз в тот момент, когда мимо будет проезжать машина…

Шана закричала, зовя отца. Завопила во весь голос.

– Папа! Папа!

Но ничего. Никакого ответа. Отец мог находиться на пастбище или в сарае. Для того чтобы за ним сходить, нужно будет оставить Несси одну…

Шана мысленно представила себе визг тормозов, тяжелый грузовик, сбивающий с ног сестру и швыряющий ее на землю. Хруст костей под колесами. От этой мысли ей стало плохо.

«Я не могу искать папу. Я останусь с Несси.

Долго это не продлится.

Лунатики рано или поздно просыпаются.

Ведь так?»

* * *

Десять минут. Прошло уже десять минут. Дойдя до конца дорожки, Несси повернула, словно следуя по невидимой дороге, после чего…

Двинулась дальше. Как ни в чем не бывало.

По Кассель, по Орчард, к крытому мосту Херкимер – тому, который старый, через ручей Шейнер-Крик, с шестигранной эмблемой амишей[1]. Несси шла, чуть приоткрыв рот, словно завороженная чем-то таким, что видела она одна.

И все это время Шана не переставала говорить. Все быстрее и быстрее, словно обезумевшая.

– Несси, твою мать, ты пугаешь меня до смерти! Пожалуйста, прекрати! У тебя нервный срыв? У тебя инсульт?

У бабушки Мом-Мом случился инсульт, затем еще сразу несколько, и после этого она стала странной. Лежа в кровати, разговаривала сама с собой, иногда по-английски, иногда по-литовски, но по большей части это была просто какая-то бессвязная галиматья. Иногда бабушка разговаривала со своими родными, иногда обращалась к тем, кого не было рядом с ней. У Шаны сложилось впечатление, что инсульт ломает что-то в голове и та становится похожа на раздавленное ногой пирожное.

– Пожалуйста, остановись! Я сейчас позову папу. Он, наверное, уже гадает, где мы… Господи! Он надерет нам задницу. Наверное, надерет задницу мне, поскольку ты у него любимица, ты же сама знаешь… Ой, только не делай вид, будто ты этого не знаешь! Ты похожа на маму. Я похожа… ну, на него. – «А себя самого никто не любит», – мысленно добавила Шана. – Ну просто прекрати эту хрень! Прямо сейчас. Ладно?

Впереди показался мост.

«Наверное, босиком по нему лучше не ходить. Она занозит пятку». И, вероятно, занесет инфекцию, а говорят, что сейчас антибиотики действуют совсем не так, как должны, и мистер Шульц, школьный учитель биологии, сказал: «Мы вступаем в эпоху постантибиотиков».

Это определило решение.

Забежав перед Несси, Шана развернулась к ней лицом и попятилась назад, чтобы смотреть сестре в лицо, размахивая рукой, словно на телевизионном шоу.

– Несси, глупышка, послушай! Если ты не прекратишь сейчас же, я силой оттащу тебя обратно в дом и хорошенько отлуплю. Понятно? Я просто… врежу тебе по полной. Даю тебе последний шанс.

Угроза не достигла цели. Несси никак не отреагировала.

«Я не хочу бить свою младшую сестру!»

На самом деле Шане в определенном смысле хотелось ударить Несси. В фантазиях. В спектакле, который разыгрывался у нее в голове, все получалось хорошо, но сейчас, в жизни? Эта мысль перепугала ее до смерти.

– Я правда тебя ударю, – предупредила Шана.

Несси было все равно. Она ничего не слышала. Ничего не видела.

Шана подняла руку. Приготовилась нанести удар.

Поморщилась. Стиснула зубы. Замахнулась.

Но затем в самое последнее мгновение сдержала затрещину.

– Черт бы тебя побрал, Несси! – в отчаянии расплакалась она.

На них упала какая-то тень. Шана резко развернулась. Асфальт Орчард-роуд уступил место скрипучим доскам крытого моста Херкимер. Над головой толстыми костями нависали балки перекрытий; под ними болтались переплетенные ветки и сухая трава – гнезда птиц, чьи птенцы уже выросли и улетели. Все остальное являлось царством пауков – сплошная паутина во много слоев с высохшими мумиями мух.

Сквозь щели между досками проникали острые, как кинжал, лучи света. А впереди Шана разглядела в этом свете новую опасность: разбитую бутылку. Сюда иногда приходят распивать спиртное подростки. Шане самой случалось приходить сюда ради того же самого. Поспешив вперед, она попыталась ногой отбросить осколки с дороги. Однако их оказалось слишком много, а Несси неотвратимо шла вперед…

Так, хорошо, новый план.

Убить сестру лаской.

Не в буквальном смысле, конечно. Но, вместо того чтобы отвесить Несси затрещину, Шана решила ее обнять. Стиснуть. Остановить.

С этим не возникнет никаких проблем. Несси стройная и хрупкая, а Шана выше ростом, шире в плечах, больше похожа на мальчишку. (Хотя вот уже почти год, как она сама стремилась отделаться от этого образа. И не потому, что хотела подружиться с парнем, а потому… ну хорошо, именно потому, что хотела подружиться с парнем. С Кэлом Полеттом, если конкретно. Кэл тоже увлекается фотографией, его отец владеет банком, и у него просто очень выразительный подбородок. И еще Кэл считает, что ее зовут Шауна.)

– Ну хорошо, маленькая какашка, – сказала Шана, – я уже иду.

В голову к ней залетела шальная мысль, словно камень в окно: «Когда мы в последний раз обнимали друг друга?»

Раскрыв объятия, Шана крепко стиснула сестру.

Однако Несси продемонстрировала неожиданную силу. Она двинулась вперед, отталкивая Шану с пути – с такой мощью, что у той кроссовки скользнули по дереву. Не собираясь сдаваться так легко, Шана крепче расставила ноги…

И только тут Несси наконец остановилась. Однако она не прекратила сопротивляться, извиваясь словно мышка, стиснутая удушающими кольцами удава.

Несси начала вырываться, и у Шаны перед глазами живо встала картина: та девочка, дерущаяся со своим отцом на автобусной остановке.

Изо рта Несси вырвался звук. Негромкий стон – звериный. Шане под кожу болезненным клещом проник новый страх: этот звук свидетельствовал о боли, о тревоге, о ярости.

– Несси, успокойся, всё в порядке, – шепотом уговаривала она сестру. Затем добавила громче, чтобы та точно ее услышала: – Всё в порядке, говорю тебе!

Несси показалась ей горячей, как будто у нее начиналась лихорадка. Не разжимая объятий, Шана отстранила сестру от себя и посмотрела ей в лицо. У Несси раскраснелись щеки, на лбу появились красные полосы гнева. Белки глаз также внезапно стали красными, словно раздавленные виноградины.

– Несси, успокойся, пожалуйста, успокойся, пожалуйста, блин, успокойся…

Несси заклацала зубами. Из носа вытекла струйка крови, все тело содрогнулось в спазмах, температура его начала повышаться – оно стало горячим, слишком горячим, словно капот черной машины, долго простоявшей под летним солнцем. У Шаны мелькнула мысль наклониться, схватить сестру крепче, унимая ее, словно строптивого жеребца, однако тут же в голове паническим криком разнеслась пугающая уверенность: «Отпусти ее, отпусти немедленно!»

Отпустив сестру, Шана поспешно отступила назад.

Несси моргнула, впервые за все утро. Шана ощутила прилив облегчения. «У меня получилось! С ней всё в порядке».

Однако тотчас же глаза девушки снова затуманились. Глазные яблоки завращались подобно шарам в лототроне, после чего взгляд опять устремился вдаль, в пустоту. Несси двинулась дальше, спазмы закончились, нос и верхняя губа по-прежнему в крови.

Рухнув вниз, Шана расплакалась, провожая взглядом удаляющуюся сестру. Она упала прямо на битое стекло, но не почувствовала этого.

2

И вот их уже двое

Я знаю, знаю, знаю, что я лишь подросток, отец повторяет мне это ну каждый божий день, и сестра тоже постоянно напоминает, что я еще маленькая, но мне все равно. Я столько всего хочу, хочу целоваться со всеми мальчиками, хочу поехать в разные места, хочу изменить мир, и я уже готова начать. Потому что всё и вся должно где-то начинаться, правильно? И я начинаю прямо сейчас. Мам, если ты где-то там, если ты когда-нибудь это прочитаешь, мне жаль, что ты не увидишь то, что я делаю. Возможно, ты когда-нибудь вернешься к нам. Возможно, я тебя разыщу, как знать… Возможно, все дело именно в этом. В том, чтобы я тебя нашла.

Из дневника Несси Стюарт, 15 лет

3 ИЮНЯ

Мейкерс-Белл, штат Пенсильвания

Шана так сильно напрягла ноги, что мышцы и сухожилия превратились в перетянутые гитарные струны, готовые вот-вот лопнуть. На уроках физкультуры она терпеть не могла бегать милю и частенько выдумывала учителю отговорки («Извините, мистер Орбах, у меня сегодня такой день – надеюсь, вы меня понимаете»). Однако сейчас бежать было нужно — Шана не хотела надолго оставлять сестру одну, но ей требовалось найти отца.

Когда она добежала до начала длинной дорожки, ведущей к дому, одышка ударила ей в бок кухонным ножом, вонзенным между ребрами и раскачиваемым из стороны в сторону. Поскользнувшись на камешке щебенки, Шана растянулась во весь рост, ободрав локоть. Однако она не осталась лежать на земле. С трудом поднявшись на ноги, побежала дальше, судорожно глотая воздух.

Одна маленькая радость: отец стоял на полпути к дому, оглядываясь по сторонам – вероятно, высматривая их с Несси, – и, увидев Шану, помахал рукой и побежал ей навстречу.

Та расплакалась. Меньше чем через две минуты они с отцом уже сидели в его развалюхе-пикапе – стареньком «Шевроле Сильверадо», изрядно тронутом ржавчиной, – и неслись по Орчард-роуд, а затем тряслись на стонущих досках крытого моста.

По дороге Шана постаралась, как могла, рассказать отцу о случившемся. Но он слушал ее лишь вполуха. Его взгляд лихорадочно прочесывал дорогу впереди – так искала бы сова своих неоперившихся птенцов, слишком рано покинувших гнездо.

– Я ее не вижу, – перебил он Шану. – Я ее не вижу!

– Несси должна быть где-то здесь! – У девушки навернулись жгучие слезы, и она часто заморгала, прогоняя их.

– Она точно пошла в эту сторону?

– Да, папа, точно.

– Подумай хорошенько, черт возьми! Потому что если ты ошибаешься…

– Я уверена, папа, уверена! – воскликнула Шана и тотчас же засомневалась. Они ведь шли сюда? Правда? Внезапно все расплылось. Шане показалось, что она сходит с ума. Может быть, Несси где-нибудь в доме? Может быть, ей, Шане, все это приснилось?

Или еще хуже: что, если Несси действительно шла сюда, но затем куда-нибудь свернула? Что, если она спустилась к ручью? А что, если она поскользнулась и упала в воду? А может быть, она зашла в лес и кто-то схватил ее, запихнул в машину и увез далеко-далеко – о таких вещах постоянно предупреждали в школе… Шана всегда считала, что все это оттого, что родители хотят контролировать своих детей, хотят их застращать, чтобы те не уходили далеко; но что, если это правда? С Несси могут сделать что-нибудь плохое. Обидеть ее. Убить.

Кажется, говорят, что, если пропавший человек не найдется в первые сорок восемь часов, он не найдется никогда… Прошел первый час, и Шана уже потеряла свою младшую сестру. «Ну зачем я оставила ее одну! Можно было бы остаться с ней! Блин, как же я виновата!..»

Отец резко затормозил, и Шана дернулась вперед. Здесь Орчард-роуд заканчивалась пересечением с Майн-Хилл-роуд, которая уходила в одну сторону на запад, а в другую – на восток. Прямо впереди сплошной стеной стояли высокие дубы и клены, дающие приют полумраку и сильной сырости.

– Там! – воскликнул отец, указывая вперед.

Шана повернула голову в ту сторону, однако отец уже надавил на газ и крутанул руль – под натиском вращающихся покрышек завизжала щебенка. И только теперь Шана увидела Несси.

Сестра была прямо впереди; она шла к повороту, огибающему ферму Пембертон, ту самую, которая отправилась в полную задницу после пожара в сарае несколько лет назад. Отец обогнал Несси и, остановившись впереди, заглушил двигатель.

Вылетев из машины, они с Шаной побежали к Несси. Шана надеялась увидеть, что к сестре вернулась хотя бы какая-то тень того, кем она была…

Однако этого не случилось. Взгляд Несси был устремлен прямо вперед и ничего не видел. Глаза немного прояснились, превратившись из спелых красных ягод в просто налитые кровью.

И она по-прежнему упорно шла вперед.

Отец попытался ее остановить. Помахал руками у нее перед лицом. Свистнул. Хлопнул в ладоши. Щелкнул пальцами. Тревога сдавила ему грудь, глубокими складками избороздила лоб. Нет – не тревога. Что-то другое, что-то большее. Страх. Вот что увидела Шана – голый, неприкрытый страх. Вид перепуганного отца напугал ее еще больше.

Он отступил в сторону. Несси прошла мимо.

Отец посмотрел на Шану.

– Я попробую ее остановить.

– Ты не сможешь. Не делай этого! Ей будет больно…

– Другого выхода нет. Понятно? Я постараюсь как можно осторожнее.

«Дело не в том, чтобы действовать осторожнее», – подумала Шана. Тут что-то другое. Это не сомнамбулизм. Это что-то необъяснимое, никто не может понять, в чем дело. Пока что не может. Возможно, не сможет никогда. Шана опустила взгляд на ступни сестры – пятки у нее порезаны? Рассечены, поранены? Шана ничего не увидела. Этого тоже не могло быть. «Просто какой-то кошмар!»

– Папа, осторожнее…

– Я буду очень осторожен, – полушепотом ответил отец. Обычно он в любых ситуациях оставался спокоен, словно ваза с печеньем, однако сейчас у него тряслись руки, на лбу выступили бисеринки пота, несмотря на то что утро для начала июня выдалось необычно прохладным.

Отец снова перегородил Несси дорогу. Широко раскрыл руки, словно собираясь ее обнять.

Несси на полном ходу шагнула в его объятия, едва не сбив с ног, – но он устоял и, пригнувшись, крепко обхватил ее.

Какое-то мгновение Шана думала: «Все хорошо, все будет хорошо».

Затем Несси снова охватила дрожь, перешедшая в судорожные конвульсии. Отец крепко держал ее, не обращая внимания на завывания и стоны – эти звуки вырывались из Несси подобно жалобным крикам оленя, сбитого на дороге грузовиком.

– Шана, помоги, держи ее! – закричал отец.

Но Шана не могла.

– Папа, пожалуйста, отпусти ее!..

Закряхтев, отец поднял Несси на руки. Та задергала ногами. У нее вспыхнуло лицо. Глядя на лихорадочно вращающуюся из стороны в сторону голову сестры, Шана снова увидела, как глаза у нее становятся красными – они вылезли, словно пробки в бутылках шампанского, готовые вырваться с громким хлопком…

– Папа! – воскликнула Шана, подбегая к отцу, хватая его, борясь с ним.

Отец сопротивлялся, несмотря на то что звуки, вырывающиеся из Несси, стали просто жуткими: разрывающий слух визг сирены, нечеловеческий по своему составу и громкости, он перешел сначала во что-то животное, затем в пронзительный крик злобного, мстительного призрака.

Шана с силой ткнула отца кулаком в ребра, затем по руке, под мышку. Тот вскрикнул, разжимая руки…

Несси упала на землю и присела на корточки. И тотчас же опять встала, встряхнулась и пошла дальше.

– Из… извини, – сказала Шана, ласково трогая отца за руку.

Отец ее не слышал. Казалось, он даже не понял, что она его ударила. Его рот сформировал имя младшей дочери, но только когда он сделал это во второй раз, ему удалось произнести хоть какие-то звуки:

– Несси…

Краткое слово, просьба или молитва. Отец посмотрел на Шану, и взгляд его прояснился.

– Я не понимаю, что происходит. Ее так трясло… она стала горячей, такой горячей, что едва не обожгла мне руки…

– Знаю. Знаю. Я тебе говорила. Нам нужна помощь.

– Помощь. Точно. – Отец моргнул, прогоняя слезы. – Я схожу за помощью.

«Не я должна говорить ему, что делать, – подумала Шана. – Это отцы должны знать, как решить любую проблему, как сделать так, чтобы все снова стало хорошо».

– Разве сотовый у тебя не с собой?

– Оставил в конюшне.

Ну разумеется! Это одна из его дурных привычек. «Черт бы тебя побрал, папа!»

– Быстрее будет вернуться за телефоном и позвонить, – сказала Шана.

– Да-да, конечно. Да. – Сунув руку в карман за ключами, отец поспешил к Несси. Он сказал ей что-то – что именно, Шана не расслышала, – после чего чмокнул ее в щеку.

Не обращая на него никакого внимания, Несси продолжала свой путь. Босые ноги шлепали по сырой дороге.

Но тут Шана увидела кое-что еще: из тумана на дорогу вышел мужчина, высокий и худой. На его ястребином носу сидели круглые очки, и Шана вдруг поняла: «Я его знаю».

– Папа, папа, смотри! – Она замахала рукой. – Мистер Блеймир, эй, сюда!

Мистер Блеймир был ее учителем геометрии. В математике Шана плавала, но Блеймир всегда относился к ней терпеливо и даже помог кое-как дотянуться до «В-». Когда он подошел ближе, Шана снова замахала рукой.

– У вас есть телефон? Сотовый телефон? Нам нужна помощь!

Ничего не говоря, мистер Блеймир приближался к ним. Отец Шаны также его окликнул, затем побежал ему навстречу.

Несси двигалась вперед, и Блеймир скорректировал свои шаги. Траектория его движения изменилась. Теперь он уже шел не к Шане и ее отцу.

Он шел к Несси.

В груди у Шаны между сердцем и желудком возник колодец страха. Девушка уже заметила, что с учителем что-то было не так – он был в джинсах и белой футболке, но без кроссовок, в домашних тапочках. С какой стати тапочки?

Дальше произошло то, чего Шана отчасти ожидала, – не потому, что это имело смысл, а, как раз наоборот, потому, что никакого смысла в этом не было…

Подойдя к Несси, Блеймир развернулся так, чтобы идти рядом с ней. Теперь они шли уже вдвоем. Не в ногу, не с абсолютно одинаковой скоростью, но неизменно на расстоянии одного-двух шагов. Отец бежал за ними, Шана спешила следом.

– Эй, приятель! – сказал отец, хватая учителя за плечо.

– Мистер Блеймир… – пробормотала Шана, и ее голос прозвучал более робко, чем она хотела. – Это я, Шана Стюарт. – Однако девушка уже видела, что глаза у него такие же, как и у Несси, – такие же пустые, такие же мертвые. Правда, у нее глаза были налиты кровью, а у учителя оставались белыми. Но зрачки были с десятицентовые монеты.

Шана увидела, как ее отец перегородил мистеру Блеймиру путь, и на лице у него мелькнула ярость.

– Отстань от нее! – прорычал он, с силой отталкивая учителя.

И все-таки толчок оказался недостаточно сильным. Мистер Блеймир шел вперед. Как будто к нему даже не прикоснулись. Отец же едва не упал на задницу. Его рука сжалась в кулак…

Шана схватила отца за руку.

– Папа, папа! – Это заставило отца очнуться, стряхнуть с себя ярость, которая уже начинала его захлестывать. – Это мистер Блеймир. Школьный учитель. По-моему… – И эти слова не имели никакого смысла, но Шана все равно их произнесла, поскольку какой еще вывод можно было сделать? – По-моему, он такой же, как Несси.

– Что?

– По-моему, он как Несси. Идем! Нужно позвать на помощь. Пожалуйста!

Кивнув, отец бросился бегом к пикапу, а Шана последовала за своей сестрой.

3

«Черный лебедь»

УБИЙСТВО-САМОУБИЙСТВО МУЖЧИНЫ И ЕГО СЕМЬИ В СИДАР-ФОРТ ОКУТАНО ПОКРОВОМ ТАЙНЫ

…Шериф округа Юта Питер Бибауэр сообщил, что личности жертв установлены: это Брэндон Шарп, 31 год, его мать Джонетта Шарп, 63 года, и отец Дэниел Шарп, 64 года. Три трупа были обнаружены утром во вторник в гостиной дома, принадлежащего Дэниелу Шарпу. Все три имеют пулевые ранения, и полиция обнаружила на месте преступления пистолет, принадлежавший Брэндону Шарпу. Следователей озадачили надписи на стене, сделанные кровью матери: «Убирайся из моего компьютера!» и «Идет Белая маска». Также следователи обнаружили внешний жесткий диск с детской порнографией. Жесткий диск принадлежал Дэниелу Шарпу…

3 ИЮНЯ

Декатур, штат Джорджия

Долгий перелет со сменой часовых поясов уже давил тяжелым грузом на кости Бенджи Рэя. Бенджи никогда не удавалось поспать в самолете, поскольку полеты вызывали у него страх, поэтому ему оставалось только обходиться без сна, коротая время с интересной книгой или журналом. Эта поездка выдалась еще не самой плохой – самая страшная была в Китай, – но все равно перелет из Кайлуа-Коны в Сиэтл, а затем в Атланту продолжался двенадцать часов в воздухе и еще столько же на земле, в аэропортах.

Вытащив из багажника свой рюкзак, Бенджи устало захлопнул крышку и уныло направился к дому. У него перед глазами мягко плясали соблазнительные картины сна; Бенджи знал, что лучший способ избавиться от последствий изнурительного перелета – это продержаться без сна и лечь спать вечером, как все нормальные люди, однако сейчас он чувствовал себя таким оторванным от всего, что это, пожалуй, уже не имело значения.

Когда Бенджи дотащил свой рюкзак до входной двери, его окликнул по имени женский голос:

– Доктор Бенджамен Рэй?

Обернувшись, Бенджи прищурился на ярком полуденном солнце. Обычная для Джорджии летняя жара успела уже изрядно подточить его терпение.

На дорожке стояла молодая чернокожая женщина, кожа светлее, чем у самого Бенджи. По его прикидкам, лет тридцати, плюс-минус. Повседневная одежда: джинсы и рубашка с коротким рукавом, застегнутая на все пуговицы. Волосы обрамляли лицо завитками пружинок.

– Он самый, – настороженно подтвердил Бенджи. – Послушайте, я не знаю, кто вы, друг или враг, поклонница или… не знаю, как там будет антоним «поклонницы». – «Господи, – подумал он, – может быть, она адвокат». Как будто в последнее время он имел мало дел с адвокатами! – Извините, сейчас не самое подходящее время…

– Меня зовут Сэди Эмека, – улыбнулась негритянка.

Не американка, определил Бенджи. Наверное, англичанка, хотя было в ней что-то еще – что-то африканское. Эфиопское, а может быть, нигерийское.

– Я работаю на компанию «Бенекс-Вояджер», – продолжала женщина. – Она занимается…

– Я знаю, чем она занимается, – резко перебил ее Бенджи. Слишком резко, почувствовал он, однако, опять же, его терпение превратилось в зуб, сточившийся до оголенного нерва.

– Я хотела бы поговорить с вами, если вы готовы уделить мне немного времени.

– Только не сегодня, – отмахнулся Бенджи. – Вы должны понять – я только что вернулся домой после долгого, очень долгого путешествия. Может быть, попозже на этой неделе… Или на следующей неделе. Или никогда. – С этими словами он снова развернулся к входной двери.

– Кое-что случилось, – сказала Сэди Эмека.

Обернувшись, Бенджи изогнул брови. На лице у Сэди Эмеки по-прежнему была безмятежная улыбка, ее голос сохранял задорные, приподнятые интонации – однако Бенджи уловил в нем также выразительную дрожь.

– «Кое-что»?

– Вспышка. – Сэди поколебалась. – Возможно.

– Возможно, вспышка… Мм. Так, хорошо. Где? В Африке? В Китае?

– Здесь. Ну… В Америке. Если точнее, в Пенсильвании.

Бенджи пожевал внутреннюю часть щеки. У него болело все. Его душа была готова расстаться с куском мяса, который он называл своим телом, и отправиться искать покой, которого так отчаянно жаждала. «Подожди немного», – строго указал ей Бенджи.

– Заходите, – сказал он. – Я приготовлю нам кофе.

* * *

Вода плавно вытекала из чайника с длинным носиком, которым Бенджи медленными спиралями водил над молотым кофе. Кипяток впитывался в порошок, над которым клубился пар подобно призракам, поднимающимся из могилы. Одного запаха оказалось достаточно, чтобы вдохнуть в Бенджи новую жизнь, пусть и на время.

– У меня есть кофемашина, – заметила Сэди, с клинической зачарованностью наблюдая за тем, как он варит кофе. – Точнее, их у меня две: одна дома, одна на работе.

– Очень неэкономично, – сказал Бенджи. И снова, пожалуй, слишком резко.

– Я использую экологические капсулы. Многоразовые.

– Все равно неэкономично. Сплошное баловство. А вот это… – он пощелкал ногтем по стеклянному кувшину с фильтром, – проще некуда. Стеклянный кувшин. Стальной фильтр. Горячая вода. Молотые кофейные зерна. Не требует никакой электроники. К тому же в кофемашинах заводятся плесень и болезнетворные бактерии – и даже водоросли.

– О господи! Наверное, везде бывают свои минусы…

И опять непоколебимая улыбка. И еще блеск в глазах, хитрая искорка.

– Прошу прощения, – спохватился Бенджи. – Не знаю, с чего это я вздумал читать вам нравоучения. Мне хочется верить, что я выше этого, но, как уже говорил, я здорово устал с дороги.

– Вы были на Гавайях, да?

– Совершенно верно. А вы откуда знаете?

– Работа у меня такая – все знать, доктор Рэй.

– Пожалуйста, зовите меня просто Бенджи. – Он смерил взглядом свою гостью. – Вам известно, чем я там занимался? На Гавайях?

– Известно. Вы были на Большом острове, в сельской местности. Посетили ферму Колоэ – там разводят породистых свиней, так? Можно предположить, что вы учили тамошних фермеров… ну, по крайней мере, рассказывали им, как вести стабильное, надежное хозяйство. Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, на таких небольших фермах к вам относятся как к народному герою.

– Вам действительно многое известно. – Бенджи помрачнел. – Но уясните хорошенько, мисс Эмека: никакой я не герой.

– Раз я могу называть вас Бенджи, вы можете называть меня Сэди.

– Ага. Сэди. Хорошо. – Разговаривая, Бенджи достал из кувшина фильтр и высыпал кофейную гущу в пустую миску, чтобы затем выбросить ее в компостную кучу. – Ближе к теме: в Центре контроля и профилактики заболеваний определенно не считают меня героем и, более того, пришли к выводу, что я только мешаю. И это правильно. Я действительно серьезно навредил Центру, что сказалось на потере уважения и доверия к нему. Из чего следует, что, хоть ваша компания связана с Центром, я склонен предположить, что вы здесь не от его имени – если только Лоретта не изменила в корне свое отношение ко мне, а это настолько маловероятно, что скорее свиньи начнут делать реактивные ранцы.

Именно по этой причине заместитель директора ЦКПЗ Лоретта Шустек заслужила прозвище Непоколебимая Сила: если она вставала на какой-нибудь путь, заставить ее свернуть с него было уже невозможно. Лоретта действовала жестоко и эффективно и никогда не уклонялась от драки.

– Совершенно верно, – подтвердила Сэди. – Я здесь не по поручению Центра.

Разлив кофе, Бенджи протянул ей кружку.

– Сахар, сливки?

– Пожалуйста, по крошечной капельке того и другого, если вам не трудно.

Бенджи выполнил ее просьбу, оставив свой кофе черным, как сердце дьявола. Отпив глоток, Сэди с удовольствием причмокнула.

– Просто бесподобно!

– Колумбийский, зерна высушены по методу «хани» – что не имеет никакого отношения к меду[2], точно так же как ваш визит ко мне, полагаю, не имеет никакого отношения к кофе, так что давайте перейдем к делу. Вы сказали, произошла вспышка.

– Возможно, вспышка.

– Чего?

– Я не знаю.

– В таком случае с чего вы решили, что это вспышка?

– Возможно, вспышка, – помахав пальцем, уточнила Сэди. – Нам неизвестно точно, что это такое.

– «Нам» – это вам и ЦКПЗ?

– «Нам» – это мне и «Черному лебедю».

Бенджи застыл с поднесенной ко рту кружкой. Молчание растянулось подобно расползающейся пропасти.

– Ну хорошо.

«Черный лебедь»…

– Значит, вам известно, что это такое.

– Известно.

– И тем не менее вы, похоже, продолжаете сомневаться.

– Да, я действительно сомневаюсь. И сильно. Я наслышан о вашем растущем очаровании искусственным интеллектом, которым вы намереваетесь полностью заменить работу человека. Если какой-нибудь компьютер хочет посоветовать мне, что купить в интернет-магазине или какое видео посмотреть на «Ютьюбе» – пусть будет так. Но это… тут требуется человеческое участие.

– Но человеческое участие тут есть. Предсказания оцениваются людьми, Бенджи, – несомненно, вам это известно.

«Ну вот, началось…»

Непобедимая улыбка у Сэди на лице задрожала. Ее лицо заметно напряглось. Внезапно она насторожилась – по необъяснимой причине. Недоверие Бенджи к «Черному лебедю» и его предсказаниям не просто ее задело – оно больно ранило.

Бенджи захотелось узнать почему.

Каким боком Сэди здесь замешана? Каково ее участие?

Вот что было ему известно о «Черном лебеде».

«Черный лебедь» представлял собой ПМИ – предсказывающий машинный интеллект. Разработка системы началась при предыдущей администрации президента Нолана, который для республиканца относился к науке на удивление хорошо (по крайней мере, он признавал реальность изменений климата, космических исследований, ГМО и так далее), но так же хорошо он относился и к тайному надзору за обществом, отчего в контексте продвижения искусственного интеллекта такого рода волосы вставали дыбом. Проблема заключалась в том, что «Черный лебедь» не был прописан в бюджете, поэтому деньги поступали в основном от ЦКПЗ, получившего значительное финансирование после паники в Нью-Йорке, вызванной слухами о лихорадке Эбола (которые Бенджи расследовал лично). Посему «Бенекс-Вояджер» разработала «Черный лебедь» специально для выявления потенциальных вспышек заболеваний, пандемий и даже случаев зооноза, передачи болезни от животного к человеку.

Программу назвали «Черный лебедь» по теории «черного лебедя» Нассима Николаса Талеба[3], согласно которой некоторые события являются совершенно непредсказуемыми; лишь после того, как событие произошло, оно описывается так, как будто его следовало ожидать. Далее подобные непредсказуемые события непропорционально влияли на ход истории – значительно сильнее, чем те события, которые можно было предсказать или ожидать.

Таким образом, события – «черные лебеди» – рассматриваются как нечто обособленное. Свое название они получили по утверждению римского поэта Ювенала: «Rara avis in terris nigroque simillima cygno». Или в грубом переводе: «Редкая птица, подобная черному лебедю».

На протяжении многих столетий эти слова понимались как символизирующие нечто невозможное. Поскольку считалось, что черных лебедей не существует.

Но только они существовали. Точно так же человечество нередко считало какие-то события или исходы невозможными – до тех пор, пока они не случались.

Компания «Бенекс-Вояджер», приняв брошенный вызов, иронично окрестила свое детище «Черным лебедем». Искусственный интеллект собирал огромные массивы данных, изучал их в поисках невероятных и даже теоретически невозможных событий и строил на этом заключения – по сути дела пророчества. Разумеется, даже трагедия 11 сентября 2001 года была объявлена «черным лебедем» – однако, оглядываясь назад, становилось очевидно, что были признаки приближающейся террористической атаки, которым, как обычно, власти не придали никакого значения. Создатели «Черного лебедя» уверяли, что программа обязательно заметила бы эти признаки.

Как объяснили Бенджи, вся суть заключалась в том, чтобы выйти за рамки существующей теории принятия решений. Большинство методов предсказания основываются на жесткой модели с четкими параметрами, изменяющимися в строго определенных пределах, – выражаясь другими словами, человечество не знает то, чего оно не знает. Нельзя предсказать снежный буран, не зная, что такое снежный буран, и не зная даже о существовании снежных буранов. Для того чтобы что-то искать, нужно в первую очередь знать, что искать, черт побери. Это означало, что для предсказания катастроф требовалась новая конструкция, способная глубоко проникать во все системы, подключенные к Сети.

И вот сейчас, при администрации нового президента Норы Хант, «Черный лебедь» стремительно двинулся вперед. Два года назад Бенджи поручили перевести все то, чем он занимался в СИЭ – Службе изучения эпидемий, – на язык, понятный программе. Бенджи вежливо, но категорично послал к черту тех, кто к нему обратился.

Точно так же сейчас он собирался послать к черту и эту женщину.

– Как бы там ни было, – начал Бенджи, – я не служу машине…

Настал черед Сэди перебить его:

– Бенджи, я не «служу» машине. Она – не Господь Бог. Она – инструмент. Умный инструмент. «Черный лебедь» уже здорово нам помог. Широкой общественности это неизвестно, но знаете ли вы, чего мы добились за прошлый год? Сколько угроз нам удалось предотвратить?

«За прошлый год…» Перевод: «С тех пор, как тебя выставили за дверь».

– Не знаю, – кисло признался Бенджи.

– «Черный лебедь» помог нам предсказать вспышку кори, которая могла бы разразиться в нескольких штатах на Западном побережье. Программа увидела то, что пропустили мы, – а именно резкое снижение процента привитых детей, и всё благодаря тому, что родители поверили неверной информации о вреде вакцин.

Бенджи одобрительно хмыкнул. В наше время неверная – точнее, лживая — информация стала вездесущей, пропитала воздух, превратилась в нечто такое же обыденное, как пыльца весной.

– И речь не только об эпидемиях – не только о вирусах и бактериях, – продолжала Сэди. – Мы предотвратили обрушение железнодорожного моста в Филадельфии. Перекрыли дорогу созданному иранскими хакерами компьютерному вирусу, который мог бы уничтожить базы данных крупнейших банков страны. Мы разоблачили действовавшую в Орегоне террористическую ячейку, вышли на след исламских радикалов, собиравшихся нарушить систему энергоснабжения, и раскрыли русского шпиона, глубоко внедрившегося в компанию «Блэкхарт», выполняющую заказы оборонного ведомства.

Потягивая кофе, Бенджи принялся размышлять вслух:

– Полгода назад ЦКПЗ предотвратил потенциальную вспышку листерии, источником которой могла стать одна молочная ферма в Колорадо. – Разумеется, он читал об этом, гадая, откуда поступила наводка, – в настоящее время в Соединенных Штатах вспышку болезни замечали только тогда, когда она уже произошла. Бенджи собирался позвонить двум-трем знакомым, чтобы выяснить, смогут ли те объяснить ему, каким образом обо всем догадались, но затем испугался, что с ним не захотят разговаривать. (Этот страх присутствовал даже сейчас.) – Это был результат работы «Черного лебедя»?

– Да.

Блин!

«Быть может, без нас все-таки можно обойтись».

– Так с какой же целью вам нужен я? – Допив кофе, Бенджи подождал, когда кофеин изгонит демонов усталости. – У вас есть ваша программа. Она скажет вам все, что нужно знать.

– Это не простое приложение на смартфоне, Бенджи. Машинный интеллект, как и человек, несовершенен. Его необходимо обучить. Мы потратили целый год только на то, что учили программу анализировать информацию, находить закономерности и не только повторять уже усвоенное, но и предлагать новые итерации. Названия песен, краски палитры художника, поэзия – о, вы ничего не смыслите в жизни, если никогда не слышали стихи, сочиненные искусственным интеллектом! Это просто умопомешательство чистой воды, хотя по мере прогресса стихи уже начинают больше напоминать плохую поэзию, написанную человеком, а не плохую поэзию, написанную машиной.

– Ваша программа декламирует стихи? Замечательно.

– Ближе к делу. Люди нужны не только для того, чтобы обучать машинный интеллект; мы нужны также для того, чтобы интерпретировать его выводы. «Черный лебедь» – это инструмент, и мы должны уметь с ним обращаться.

Встав, Бенджи поставил кружку в посудомоечную машину.

– Позвольте выразить свой вопрос другими словами, – обернувшись, сказал он. – Почему вы обратились именно ко мне? В ЦКПЗ вам любой скажет, что мне нет веры. Я сжег за собой мосты. Сделал свой выбор, и никто в здравом уме не указал бы вам в мою сторону.

– Это сделал «Черный лебедь».

– Что сделал «Черный лебедь»?

– Указал мне на вас.

– Прошу прощения… – Бенджи прищурился. – Я не понял.

– «Черный лебедь» хочет вас, Бенджи. Вот почему я здесь.

4

«Вон крадется ласка»[4]

ПОПУЛИСТ ЭД КРИЛ ЗАВОЕВЫВАЕТ ВЫДВИЖЕНИЕ ОТ РЕСПУБЛИКАНЦЕВ

Сегодня промышленный магнат Эд Крип набрал магическое количество депутатов – 1237, чтобы обеспечить себе выдвижение от Великой старой партии[5] на предстоящих президентских выборах, в которых ему будет противостоять действующая глава Белого дома демократ Нора Хант, чьи рейтинги по-прежнему остаются высокими. С самого начала избирательной кампании Крипа воспринимали как темную лошадку, однако он последовательно одолел одного за другим всех кандидатов от республиканского истеблишмента, одержав победу, несмотря на свою противоречивую кампанию – а может быть, благодаря ей…

3 ИЮНЯ

Неподалеку от Гренджера, штат Пенсильвания

Шана сидела в машине «скорой помощи». Рядом с ней сидела фельдшер – широкоплечая белая женщина с горбатым носом и добрыми глазами. Она представилась как Хитер Бернс. Вторым фельдшером был Брайан Макгинти, мягкоголосый стручок со светлой бородкой. Также белый. Он стоял рядом с машиной и разговаривал с отцом Шаны. Их слов девушка не слышала.

– Твоя сестра, – спросила фельдшер Бернс, – она была первой?

– Да. Точно. – Шана поймала себя на том, что у нее трясутся руки, хотя она не могла сказать почему. За плечом фельдшера был виден угол покосившейся автобусной остановки, где они с отцом нашли Несси через два дня после того, как мать ушла из дома.

– А остальные двое?

– Мистер Блеймир, учитель геометрии, он появился… мм, не знаю точно, больше часа назад, на Орчард… нет! Нет, э… на Майн-Хилл. А третья – я ее не знаю. Извините.

– Но она просто появилась?

– Да, прямо перед тем, как вы сюда приехали.

На вид третья «сомнамбула» была молодой, но все-таки постарше сестры Шаны. Наверное, лет двадцати с небольшим. Мексиканка. Или латиноамериканка? Блин. Разница есть, Шана была в этом уверена, однако сейчас она не могла вспомнить, какая именно. Длинные черные волосы, ниспадающие ниже плеч, до лопаток. Широкие бедра, но узкие плечи. Эта женщина была без обуви, но в носках. В розовых носках, уже ставших снизу красными от сырости и грязи.

Женщина появилась сразу после того, как Шана, следуя за сестрой и мистером Блеймиром, свернула с Майн-Хилл на Гренджер-роуд. У нее на глазах эта молодая женщина вышла из двери маленького дома с гаражом и направилась по прямой к Несси и мистеру Блеймиру. Глаза у нее были такие же мертвые, похожие на шляпки гвоздей.

Она присоединилась к своим собратьям.

И их стало трое.

«Лунатики, – подумала Шана. – Трое лунатиков».

Девушка тщетно попыталась унять охватившую ее холодную дрожь. «Тут не осталось ни крупицы разума», – подумала она. Полная пустота в головах. Встревоженный внутренний голос предостерег ее: «Это начало чего-то, просто мы еще не знаем, чего именно».

– Они больны? – спросила Шана у фельдшера.

– Не знаю. Я не врач.

– Да. Понятно. – Шана моргнула. – Они будто гуляют во сне.

– Очень подходящее описание, – кивнув, улыбнулась Хитер – эта улыбка принесла Шане некоторое облегчение. – Ну хорошо. Пока эти трое, эти лунатики, не зашли слишком далеко, я по-быстрому объясню, что мы собираемся сделать. Введем им седативное средство, всем троим по очереди…

– А разве его вводят не в вену? Они не будут стоять на месте и ждать, когда вы нащупаете у них вену…

– Мы введем им халдол. Его колют прямо в ягодицу.

– А, понятно… А если они упадут?

– Это не настолько сильное средство – оно не усыпляет, а только успокаивает возбужденных пациентов, даже буйных. Но на всякий случай я, делая укол, буду стоять сзади, вдруг пациент завалится назад. А Брайан будет стоять спереди, если все пойдет наоборот.

Шана кивнула.

– Вы начнете с Несси?

– Как раз сейчас Брайан получает разрешение у вашего отца.

– Ясно.

– Вы не знаете, употребляет ли Ванесса наркотики?

– Господи, никаких наркотиков! – не сдержавшись, рассмеялась Шана. – Несси у нас абсолютно правильная! – Она вспомнила, как однажды предложила сестре попробовать пиво – Несси скорчила лицо, став похожей на выжатый лимон, и отказалась даже пригубить. Шана попыталась в буквальном смысле заставить ее выпить силой, но в последний момент Несси дунула, забрызгав ей пеной все лицо. Господи, как же тогда Шана разозлилась на сестру! А теперь это казалось такой глупостью…

– Ну хорошо. – Хитер посмотрела на второго фельдшера, и тот едва заметно кивнул. – Похоже, можно начинать.

– Мне бы хотелось быть рядом.

– Разумеется. Все будет быстро и безболезненно, а затем, надеюсь, мы сможем успокоить вашу сестру и доставить ее вместе с остальными в больницу. Просто чтобы выяснить, есть ли у них еще что-либо. Скорее всего, больше ничего нет. Вероятно, просто… не та фаза луны или что там еще.

Хитер помогла Шане спрыгнуть из машины на землю. Трое путешественников уже успели уйти вперед на четверть мили. Они двигались неровной группой: впереди Несси, затем, в середине, мистер Блеймир, в двух шагах за ней, а последней в цепочке – новоприбывшая женщина, в нескольких шагах позади.

Фельдшерам пришлось пробежаться легкой трусцой, чтобы нагнать их. Шана оглянулась на своего отца. Тревога тяжелым грузом легла ей на лоб.

– Все будет в порядке, – постарался успокоить ее отец.

– А вот я в этом не уверена.

– Они знают, что делают.

– Знаю.

«Но тут что-то другое», – подумала, но не добавила вслух Шана. Она это чувствовала – так, как иногда чувствуется приближение грозы. Зуд в воздухе, напряжение между молекулами… Однако девушка оставила свои страхи при себе.

Фельдшеры разделились – Брайан обогнал троих путников и пошел впереди них, двигаясь задом. Хитер держала в руке шприц. Она ткнула иглу в пузырек с прозрачной жидкостью. Шприц отпил из пузырька и вышел насытившимся. На кончике иглы сверкнуло полуденное солнце.

Оглянувшись на Шану, Хитер еще раз улыбнулась ей, после чего нагнала ее сестру…

И с молниеносной быстротой вонзила иглу.

Точнее, попыталась.

– Она не вошла, – пробормотала фельдшер. Она неловко, даже смущенно улыбнулась. – Попробуем еще раз.

И снова она нагнала Несси, и снова вонзила иглу девушке в ягодицу, и…

И снова ничего. Казалось, фельдшер тычет в кожаную кушетку тупой вилкой – игла просто не протыкала кожу.

Шана попыталась представить себе, как однажды это станет потрясным приколом, о котором она расскажет своей сестре: «И вот ты брела, словно придурочная, блин, а фельдшер снова и снова пыталась воткнуть тебе в задницу долбаный шприц, но у нее ничего не получалось. Классно, правда? Долбаный шприц в заднице… Да ладно, помолчи, не корчь такое лицо! Гордись! У тебя ягодичные мышцы просто стальные, сестренка. Нужно придумать комикс о твоих сверхспособностях – мы назовем его "Девочка с пуленепробиваемой попкой"…»

Хитер обернулась. Лицо у нее было пунцовым от стыда.

– Клянусь, – попыталась отшутиться она, – я профессионал!

К ней подошел Брайан, второй фельдшер.

– Может, попробовать мне? – не скрывая своего раздражения, тихим голосом предложил он.

– Брайан, я все поняла, Бог любит троицу и все такое. Но мне нужно, чтобы ты схватил ее за талию, очень нежно, чтобы она не дергалась, а я…

– Нет! – воскликнула Шана, бросаясь к ним. Отец попытался ее остановить, но она вырвалась. – Подождите, остановитесь! Нет! Нет, я же говорила вам, что бывает, если удерживать их на месте. Нет, нет, нет!..

– Все дело в том, Шана, что, на мой взгляд, проблема как раз в том, что Ванесса движется. Она уходит от меня как раз в тот момент, когда я пытаюсь воткнуть шприц.

– Пожалуйста, не надо!

– Вы сами сказали мне, – глядя Шане в лицо, спокойным тоном произнесла Хитер, – что прошло пять, шесть, может быть, даже семь секунд, прежде чем вы испугались, поняв, что у вашей сестры приступ. А это будет продолжаться всего одну секунду. Быть может, даже вдвое меньше. Я права, Брайан?

– Абсолютно. И, как сказала Хитер, я буду действовать очень нежно.

Шана почувствовала за спиной присутствие подоспевшего отца.

– Милая, – сказал тот, – пусть они попробуют.

– Папа, но ведь…

– Шана! – Отец мягко потянул ее назад. – Они профессионалы. Ты это знаешь.

– Ее начнет колотить дрожь. И тогда им будет очень трудно воткнуть шприц…

– Я не промахнусь, – заверила ее Хитер. – Даю слово.

Шана скрепя сердце кивнула.

– Ну хорошо. Хорошо.

Хитер и Брайан снова поспешили за девушкой.

– Хватай ее на счет три, – сказала Хитер. – Раз…

«Несси, пожалуйста, пусть все будет хорошо!»

– Два…

«Я понятия не имею, что это такое, но мне нужно, чтобы ты поправилась».

– Три!

Брайан схватил Несси. Ее сразу же затрясло. Она вскрикнула, затем у нее из горла вырвался нечеловеческий стон.

Крепко зажав шприц, Хитер со всей силой воткнула иглу…

Что-то звякнуло, упав на асфальт. Это что-то блеснуло в лучах выглянувшего солнца.

Все тело Несси тряслось сильнее и сильнее – настолько сильно, что Шана испугалась, как бы она не ободрала ноги. Исходящий из девушки звук усиливался, и Шана закричала фельдшерам:

– Отпустите же ее, пожалуйста, о боже, блин, отпустите ее!

А тем временем две остальные сомнамбулы продолжали идти вперед.

– Игла сломалась, – пробормотала Хитер. – Отпусти ее!

Брайан разжал руки. Высвободившись, девушка решительно оттолкнула его плечом и поспешила следом за своими товарищами.

Фельдшеры были потрясены, и в первую очередь Брайан.

– Это что-то страшное!

– Это был просто приступ, – сказала Хитер.

– Это был не просто приступ.

– В чем дело? – вмешался отец Шаны.

– Я не смогла… – Хитер шумно вздохнула. – Я не смогла воткнуть иглу. У нее ничего нет в карманах?.. Бумажника или… или чего-нибудь плотного? Игла сломалась, а иглы ломаются, только если…

– Несси была в пижаме! – отрезала Шана.

Наступило неловкое молчание. Все смотрели друг на друга в поисках ответов и обнадеживающих слов – однако ничего этого не было.

– Полагаю, нам нужно вызвать помощь, – наконец сказал Брайан.

– Кого? – спросил отец Шаны.

– Полицию, – сказала Хитер. – Там знают, что делать.

* * *

На это потребовался целый час. К этому времени трое лунатиков дошли уже до самого Гренджера, который даже нельзя было назвать поселком: одна-единственная улица, сплошные знаки, требующие остановиться, и ни одного светофора, один бар, две заправки, три антикварных лавки и старый магазин, торговавший париками, который закрылся уже несколько лет назад, однако вывеска до сих пор осталась. Со стороны процессия выглядела очень странной: машина «скорой помощи» ползла следом за тремя идущими людьми, а за ней в пикапе ехали Шана с отцом. Когда нагонявшие их сзади машины притормаживали, они махали рукой, предлагая им обгонять. Когда появлялась машина навстречу, водитель не сразу соображал, что нужно объехать трех пешеходов и две машины. Лунатики, похоже, ничего не замечали. Ничто не могло заставить их свернуть со своего пути. Ничто не привлекало их взгляды.

Они не вздрагивали, не оборачивались, не меняли шаг – ни разу.

Машину вела Шана. За всю дорогу они с отцом почти ничего не сказали друг другу. В основном говорил отец, усиленно – чересчур усиленно – стараясь обнадежить Шану:

– Все будет в порядке. С твоей сестрой все будет хорошо. Подожди – и ты сама увидишь.

Шана чувствовала своим нутром, что это полный бред.

* * *

Приехавший полицейский оказался коренастым крепышом: небольшого роста, но внешность как у настоящего качка из спортзала. И дело было не только в руках и ногах: его шея состояла из сплошных мышц. Полицейский, лысый как лампочка, подъехал к «скорой помощи» и, получив краткую вводную от фельдшеров, повернулся к Шане и ее отцу.

– Я сотрудник полиции Крис Кайл. Эта девушка – ваша дочь? – спросил он, на что отец Шаны ответил утвердительно.

Затем полицейский уточнил кое-какие детали: возраст Несси, наличие каких-либо проблем со здоровьем, о которых было известно ее родным, проблемы с наркотиками. Фельдшеры рассказали ему про приступы.

– Судя по всему, эти приступы вызывает физический контакт, – объяснила Хитер.

«Не только физический контакт, – мысленно возразила Шана. – Такое происходит, когда кто-то пытается их остановить».

К этому времени трое лунатиков уже прошли полгорода. Собрались зеваки поглазеть на них. В окнах торчали лица любопытных. Двое пьянчужек, стоявших у дверей бара, проводили процессию взглядом. Женщина на заправке, оставив пистолет в баке, обернулась, глядя на путешественников, полицейского и «скорую помощь». Еще раз посмотрев на лунатиков, полицейский подозвал фельдшеров.

– Какая у нас цель? – спросил он.

– Больница, – ответила Хитер.

– Они представляют опасность?

– Нет, – сказал Брайан. – По крайней мере, мы ничего не видим.

– Они лунатики, – вставила Шана, хотя ее диагноз не был даже близко научным. Тем не менее никто не стал ее поправлять.

– Хорошо, – согласился полицейский. – В таком случае доставим их в больницу.

Хрустнув пальцами, он покрутил головой, словно собираясь поднять упавшее бревно, после чего вернулся к своей машине. Обогнав троих лунатиков, полицейский поставил ее на обочине ярдах в ста за заправкой и, распахнув заднюю дверь, направился назад. Помимо своей воли Шана обратила внимание на его походку – самоуверенный петух, который наложил в штаны, но слишком гордый, чтобы признать это и сменить белье. Остановившись шагах в двадцати перед лунатиками, он поднял руку и произнес громким отчетливым голосом:

– Стоять!

Те продолжали идти.

– Я сказал вам остановиться! – Полицейский нахмурился. – Очнитесь! Сбавьте обороты!

– Они вас не слышат! – крикнул фельдшер Брайан. – Не могут вас услышать!

Полицейский раздраженно кивнул.

Дальше все произошло стремительно. Потянувшись к кобуре, Крис Кайл достал пистолет и направил его на центрального члена троицы. На Блеймира.

Все с криками бросились к нему…

А он прицелился и нажал на спусковой крючок.

5

Трапеза после обеда с алкогольными напитками

Нейросеть изобрела новые десерты:

«Подозрительный черствый сухарь»

«Умные орехи в карамели»

«Шоколад в бутылках»

«Пирог с ягодами мечты»

«Рыбные палочки без пирожков»

«Пряничный пряник»

«Оладьи из ириски с мелконарезанной зеленью»

«Кекс из какашек единорога»

Представлено в американском блоге, посвященном искусственному интеллекту: СШ-ИИ. com

3 ИЮНЯ

Декатур, штат Джорджия

Городок Мейкерс-Белл не представлял собой ничего примечательного.

Сэди сказала, что это именно то место, где, согласно предположению «Черного лебедя», должна была произойти вспышка. Поэтому Бенджи достал из сумки переносной компьютер, поставил его на стол, и они с Сэди изучили все, что имелось о Мейкерс-Белл.

Как любил говорить Бенджи, когда расследование оказывалось безрезультатным, «там нет абсолютно ничего».

Судя по карте, Мейкерс-Белл находился примерно в пятидесяти милях к северо-западу от Аллентауна – когда-то это был город шахтеров, но тот корабль уже давно уплыл. И не только для Мейкерс-Белл, но и для всего региона. (Политики постоянно твердят: «Верните уголь назад», но с таким же успехом можно требовать возвращения конных экипажей. Однако разговоры про уголь на самом деле никогда не имели никакого отношения к углю: это был кодовый язык, предназначенный для того, чтобы давать обещания Америке «синих воротничков» насчет образа жизни этих самых «синих воротничков».)

В наши дни население Мейкерс-Белл состояло из 4925 человек. Похоже, по большей части это были потомки белых иммигрантов – угольные бароны безжалостно эксплуатировали на шахтах выходцев из Ирландии и Восточной Европы. Судя по всему, они любили какую-то «кильбасу». Колбасу по-польски то есть. И это был, пожалуй, самый интересный факт о Мейкерс-Белл. Из новостей – результаты футбольных матчей первенства местной средней школы, объявление о продаже автосервиса, сообщения о кражах из универмагов. Копнув глубже, Бенджи узнал, что пару лет назад в городке произошло несколько инцидентов на расовой почве. В Мейкерс-Белл нахлынули цветные иммигранты из Гватемалы; кое-кому из числа коренных белых жителей городка это не понравилось, нескольких пришлых избили, были организованы отряды дружинников, в которые вошла – подумать только! – девушка-подросток. Однако эта бурлящая кастрюля так и не дошла до кипения – по крайней мере, в новостях ничего не было.

Разумеется, по своему собственному опыту Бенджи, как чернокожий, прекрасно знал, что расизм в Америке на самом деле никуда не делся. Упоминание о расизме навело его на мысли о болезни Лайма, передаваемой оленьими клещами. Кусая человека, клещ передает ему маленькую дрянь под названием Borrelia burgdorferi — мерзкую бактерию, вызывающую заболевание. Первоначально симптомы болезни напоминают грипп. Затем болезнь может затаиться на несколько недель, месяцев, иногда даже на несколько лет, – а когда она вернется, симптомы будут в десять раз тяжелее, чем вначале. И каждый раз проявляться болезнь будет по-разному: поражая различные внутренние органы, сердце, головной мозг, спинной мозг, конечности, сопровождаясь такими симптомами, как паралич мышц лица.

Расизм чем-то похож на это. Иногда первоначальные симптомы выглядят незначительными: мелочная агрессивность тут, тлеющее недовольство там. Если взяться за дело решительно, расизм можно обуздать. Однако если не обращать на него внимания, он вернется и отомстит – совсем как та маленькая бактерия. И возвращение будет страшным. Расизм окрепнет. На самом деле чем дольше оставлять его в покое, тем сложнее потом будет его выкорчевать, тем быстрее все начнет рушиться.

Рассудок Бенджи сосредоточился в двух плоскостях: расизм и болезнь. Может быть, именно это и имеет в виду «Черный лебедь», указывая на Мейкерс-Белл?

– Что, если ваша программа определила не вспышку какого-то заболевания? – поделился он своими предположениями с Сэди. – «Черный лебедь» видит разницу между эпидемией и, скажем, террористическим актом? Стрельбой в школе? Потому что в таком случае вам нужно обратиться не ко мне. Для решения таких вопросов вы должны найти кого-нибудь поумнее меня.

– «Черный лебедь» попросил именно вас. Сожалею, коллега, но этот груз по-прежнему на ваших плечах.

Бенджи непроизвольно почесал переносицу – этот нервный тик проявлялся, когда он глубоко задумывался. Быть может, его ход мыслей правильный. Что, если это действительно болезнь Лайма? Изменения климата означают небывалый рост числа клещей.

– Может быть, эту болезнь переносят клещи. Или комары. Или… – Бенджи вздохнул. Предположения множились. – Там едят колбасу. Имеет смысл присмотреться внимательнее к мясникам. Трихинеллез давно уже не попадал в выпуски новостей.

– Трихи… кто?

– Трихинеллез. Заражение мяса паразитическими круглыми червями. Особо тяжелые случаи приводят к летальному исходу. Такие черви часто встречаются в свинине. Следствие грязи в свинарниках и на скотобойнях.

Бенджи почувствовал на себе прожигающий насквозь взгляд Сэди. «Жди, сейчас это произойдет, – подумал он. – Сейчас это произойдет». И действительно, Сэди вдруг спросила:

– Это та самая болезнь, которую вы… э… обнаружили в Лонгакре?

Как она произнесла это слово – «обнаружили»…

– Нет, – ответил Бенджи, отмахиваясь от этой темы. Он полагал, что Сэди должна знать, что там произошло. Она пытается его разговорить? С какой целью? – Тут требуются дополнительные исследования. Для этого нужно работать на месте. Имея соответствующие ресурсы, которыми, как вы увидите, я не располагаю. У меня нет ничего, Сэди. Тут речь идет даже не о том, чтобы найти иголку в стоге сена – я не могу найти даже проклятый стог.

– Давайте поужинаем.

– Поужинаем.

– Да, вы знаете, что это такое? Ужин – это трапеза после обеда, иногда с алкогольными напитками. До центра Декатура отсюда можно дойти пешком. Там есть чудесные рестораны. И кафе-мороженое. Я смогу вас подкупить?

– Даже не знаю, Сэди.

И снова ее улыбка пропала.

– До сих пор «Черный лебедь» никогда не ошибался. Он что-то видит, мы просто не знаем, что именно. Мне нужна ваша помощь. – И тотчас же улыбка вернулась – веселый феникс, воскресший из пепла. – К тому же у меня в бюджете довольно приличная сумма на накладные расходы, так что, по крайней мере, позвольте мне щедро угостить вас.

– Ну хорошо. – Бенджи вздохнул. – Вы просто несносная, вы это знаете?

– Да, я несносная, и я это знаю.

* * *

Достав телефон, Сэди сфотографировала десерт: шоколадное мороженое, настолько темное, что казалось, оно поглощает свет.

– Извините, – сказала она, беря десерт в кадр и делая снимок. Щелк. – Идеальный кадр для Инстаграма[6]. Как и те коктейли, которые мы сегодня пили, ням-ням-ням.

Они вышли на центральную площадь Декатура. Под деревьями сидели родители с детьми. Студенты перебрасывались летающими тарелками. Соскоблив со стенок стаканчика остатки мороженого – с козьим сыром и вишней, – Бенджи облизнул губы.

– Весь ужин можно было отправлять в Инстаграм, – сказал он.

Бенджи считал себя человеком искушенным, до тех пор пока не попадал в такие заведения, как тот ресторан, из которого они только что вышли. Он привык смотреть на еду как на нечто функциональное и питательное, а не на то, чем можно наслаждаться. Половины блюд в меню он даже не понял. Что такое гастрик[7]? Или мизуна[8]? Или субиз[9]? Чем перепелиные яйца лучше обыкновенных куриных? Меню коктейлей только еще больше сбило его с толку. Джиневр[10], амаро[11], кора хинного дерева и бархатное фалерно[12].

– Кстати, я уверен, что половина меню выдуманная, – добавил Бенджи.

– Однажды мы поручили «Черному лебедю» составить меню, и должна признаться… получилось что-то похожее, словно меню из навороченного бруклинского ресторана. «Моча раненой курицы» и «Протест выпаренного бекона», а еще… господи, как же там было? Вспомнила! «Лепестки меланхоличной утки с пикантной цедрой».

– Во имя всего святого, а что такое «пикантная цедра»?

Сэди рассмеялась до слез.

– Понятия не имею! Глупая машина даже сочиняла рецепты. Только не думаю, что по этим рецептам можно было бы приготовить что-нибудь съедобное. Наоборот, готова поспорить, это смертельная отрава. А может быть, от этого сгорел бы дом. – Она вздохнула.

– Для вас «Черный лебедь» – это что-то личное, – заметил Бенджи.

– Вы так думаете?

– Да. Вы не просто… представитель компании.

Лизнув мороженое, Сэди уставилась вдаль.

– Да, пожалуй, вы правы. Я разработчик нейросети. Главный разработчик.

Бенджи остановился.

– Это вы создали «Черного лебедя».

Ну конечно. Вот почему она принимает любые опасения и критику так близко к сердцу. Это ее творение. Не просто программа или разработка, а нечто сочетающее в себе произведение искусства и живое существо.

– Совершенно верно. – Сэди развернулась так, чтобы смотреть ему в глаза. – Разумеется, не в одиночку. Я работала в составе отличной команды, но да, вы правы, я возглавляла эту команду и бо́льшая часть кода начиналась с меня.

– И вы ему доверяете.

– Настолько, насколько доверяю себе самой.

– А она, эта машина, доверяет мне.

– По-видимому. – Сэди игриво пожала плечами. – Из чего следует, что я вам также доверяю.

– Не думаю, что я смогу вам чем-либо помочь.

– Полагаю, вам нужно познакомиться.

«Вам нужно познакомиться». Она сказала это так, словно речь шла о живом существе. Что, наверное, в какой-то степени и было так – не живое, но в определенном смысле обладающее сознанием. По некоторым меркам разумное. Но ведь про компьютер или холодильник так не скажешь, правда?

– Можно назначить какую-нибудь дату…

– А сегодня вечером вы свободны? В настоящий момент вы чем-либо заняты? – Сэди смерила его взглядом. – Кажется, с мороженым вы уже расправились.

– Да, но мне очень хотелось бы выспаться.

– Важность сна переоценена, Бенджамен Рэй, – улыбнулась она. – Едем прямо сейчас. Можно воспользоваться МАРТА[13]. – До станции был всего один квартал. – И я представлю вас должным образом «Черному лебедю».

– И что дальше?

– А дальше будем надеяться на то, что утро вечера мудренее.

* * *

Бенджи терпеть не мог это чувство: тревога, свертывающаяся у него во внутренностях подобно молоку, в которое добавили уксус. Поезд доставил их с Сэди из Декатура на северную окраину студенческого городка университета Эмори. Чем ближе к цели они подъезжали, тем сильнее Бенджи пригибали его нервы, чуть ли не заставляя опуститься на колени. Сойдя с поезда, они прошли несколько кварталов и наконец оказались в ЦКПЗ – бывшего для Бенджи домом на протяжении почти двух десятилетий. Можно даже сказать, в буквальном смысле, если учесть, сколько ночей он спал здесь, у себя в кабинете.

«А потом ты выбросил все это коту под хвост, разве не так?»

Разочарование и стыд вступили у него в груди в борьбу с чувством собственной правоты. От этого ему стало тошно, и он не мог сказать почему.

Отчасти из-за того, как поступил он сам.

Отчасти из-за того, как в ответ поступили с ним.

Иногда Бенджи думал: «Я поступил правильно, а меня за это наказали». И тотчас же с неумолимой определенностью приходила полностью противоположная мысль: «Ты солгал ради своих корыстных целей и еще слишком легко за это отделался».

Когда они с Сэди подошли к комплексу, солнце уже скрылось за очертаниями Атланты и наступили сумерки. Бенджи заколебался. В буквальном смысле замедлил шаг и остановился. Сглотнул комок в горле.

– Что с вами? – спросила Сэди.

– Всё в порядке, – солгал Бенджи. – Но я не знаю, пустят ли меня внутрь.

– Вы полагаете, на входе висит плакат с вашим фото? «Опасный преступник Бенджи Рэй разыскивается за преступления, совершенные против болезней?» – Она махнула рукой. – Я получила разрешение. К тому же «Черный лебедь» находится в подвале, вместе с серверами. Так что вы там никого не встретите – если вас это беспокоит.

– Не беспокоит, – отрезал Бенджи. Он едва сдержался, чтобы не добавить другие слова – резкие, плохие. – Извините. Просто я… с этим местом у меня связано много воспоминаний, только и всего.

Пожав плечами, Сэди двинулась вперед, небрежно размахивая руками, словно его боль была для нее не более чем «лежачим полицейским». Впрочем, возможно, так оно и было.

Бенджи неохотно последовал за ней, с каждым шагом чувствуя, как комок в груди сжимается все туже.

Они вошли в здание. Сэди получила на вахте гостевой пропуск, и, к изумлению Бенджи, его беспрепятственно пропустили. Хотя чего он ожидал? Сирены тревоги? Стальных дверей, захлопывающихся перед ним? Прибытия отряда спецназа? Да, возможно, он испортил репутацию центра, но он не был дьяволом.

Они направились к лифтам. «А теперь вниз, под землю».

Усмехаясь, Сэди смотрела на него, пока кабина опускалась глубоко во внутренности здания. Эта женщина буквально лучилась энергией – электрическим возбуждением ребенка, собирающегося показать свою любимую игрушку или новый рисунок.

Открылись двери, и Сэди повела Бенджи по самым глубинным уровням комплекса. Здесь размещались серверы ЦКПЗ: тянущиеся рядами помещения за толстыми стеклянными перегородками, в которых высились стойки с оборудованием, гудящим в полумраке, с мерцающими и подмигивающими лампочками, похожими на цифровых светлячков. Здесь царила прохлада, потому что так и должно было быть: такое количество аппаратуры выделяло значительное количество тепла.

Сэди провела Бенджи по одному коридору, затем по другому и указала на дверь с табличкой со своим именем. «Сэди Эмека, разработчик нейросети ("Бенекс-Вояджер")». Рядом была еще одна дверь.

Матово-черная.

Без какой-либо таблички.

Подойдя к двери, Сэди ее открыла. Бенджи отметил, что дверь не имела замка.

– Это просто комната, – объяснила Сэди. – «Черный лебедь» не живет здесь. Мы опасаемся проникновения скорее оттуда, – она указала на… ну, на окружающий мир, – чем через эту дверь. «Черный лебедь» не станет взаимодействовать с кем попало.

Следующее помещение было погружено в темноту. Гнетущая пустота.

– Идем дальше? – спросил Бенджи.

– В «логово» вы пройдете один. Я буду следить из своего кабинета и поддерживать с вами связь.

– «Логово»? – Бенджи скорчил гримасу.

– Это просто название. Мы стараемся избегать любых антропоморфных аналогий, но все равно оно мне нравится. От него веет встречей Беовульфа и Гренделя[14].

Сэди кашлянула. Она нервничает? Бенджи пришел к выводу, что нервничает. Странное дело – нервозность Сэди помогла ему несколько успокоиться.

– Работает это так: вы заходите и говорите с ним, задаете вопросы, – продолжала она. – Отвечать он будет не словами, а зелеными или красными импульсами, обозначающими соответственно «да» или «нет». Также «Черный лебедь» может отвечать изображениями и данными, но он не способен взаимодействовать с вами так же, как взаимодействуете с ним вы.

– Что-то не очень похоже на точную науку.

– Бенджи, даже точная наука на самом деле не является точной наукой – уж вы-то должны это понимать.

У него снова мелькнула мысль: Сэди его подначивает? Это намек на Лонгакр? Нет. Определенно, он просто стал чересчур обидчивым. И ему повсюду мерещатся враги.

– Кажется, вы говорили, что «Черный лебедь» может сочинять стихи.

– Мог. И я также добавила, что стихи были плохие, просто отвратительные. Поэзия вогонов в худшем виде[15]. Мы предпочли вместо этого упростить язык его общения. Человеческая речь – штука очень сложная. Она неминуемо встает на пути того, чего мы хотим добиться. Это не Сири, Алиса или какой-нибудь другой глупый голосовой помощник. Эти существа, если можно их так назвать, действуют в соответствии с очень простым сценарием – произносят фразы, составленные по определенному образцу. Но они не способны думать. А вот «Черный лебедь» думает. И вот то, о чем он думает… в общем, мы решили не разбирать это с помощью нашего сложного и запутанного языка. Гораздо продуктивнее дать ему возможность говорить – так сказать – образами, звуками, голыми данными. И, разумеется, бинарной системой «да-нет», которой мы его снабдили.

Бенджи сделал глубокий вдох. Сердце бешено колотилось в груди. У него действительно было такое чувство, будто сейчас ему предстояло войти в пещеру и сразиться с чудовищем.

Или, по крайней мере, с ним встретиться.

* * *

За спиной у Бенджи закрылась дверь, и темнота стала полной. Монотонный гул серверов больше не проникал сюда, отчего создавалось ощущение, что органы чувств здесь больше не нужны. Как быстро ему начнет казаться, будто он парит в воздухе, полностью оторванный от окружающего мира? Стоя в темноте, Бенджи ждал.

Внезапно тишину разорвал отчетливый голос Сэди:

– «Черный лебедь» выходит на связь.

И после этих слов помещение наполнилось мягким пульсирующим светом. Его ритм напоминал неспешные вдохи и выдохи.

Бенджи понимал, что это не дыхание живого организма. Это нарастание и затухание белого света подчинялось программе. Делалось так не потому, что это было необходимо; скорее создатели с помощью пульсации хотели создать ощущение, будто пользователь общался с живым существом.

Которому можно доверять.

Похожим на пользователя.

«Мы стараемся избегать любых антропоморфных аналогий…»

И тем не менее.

– Можете говорить с ним, – предложила по переговорному устройству Сэди. Ее голос доносился не из одного динамика, а отовсюду: объемный звук так хорошо заполнял помещение, что казалось, исходил из самого Бенджи.

– Привет, э… «Черный лебедь», – откашлявшись, сказал он.

Помещение моргнуло один раз зеленым светом.

Это нужно понимать как «да»? Утвердительный ответ? Но что это означает на самом деле? То, что «Черный лебедь» признал присутствие Бенджи? Какой сегодня знаменательный день – на него обратила внимание машина. (Хотя если учесть то, как часто технические устройства – начиная от программного обеспечения распознавания лиц и до автоматов, выдающих бумажные полотенца, – словно не отдают себе отчета в том, что чернокожие люди существуют, отказываясь реагировать на их приближение, наверное, это следовало воспринимать как маленькую победу и двигаться дальше.)

– Ты вызвал меня сюда, правильно?

Зеленый импульс.

После чего второй зеленый импульс.

Ну а это что означает? Должно быть, Сэди прочитала его мысли, потому что из переговорного устройства снова раздался ее голос:

– Извините, не объяснила сразу: «Черный лебедь» может выдавать в ответ до трех импульсов, выражая степень уверенности. Два зеленых импульса означают «да», категорическое «да». Возбужденное «да».

– Он может возбуждаться? – спросил Бенджи у Сэди.

Однако ответил ему «Черный лебедь», одним зеленым импульсом. И вместе со светом пришел негромкий звук – мягкое, утробное «ввумм».

– Почему именно я? – спросил Бенджи.

Он понимал, что на этот вопрос нельзя ответить «да» или «нет».

В таком случае как ответит машина?

На стене перед Бенджи начали прорисовываться изображения: сначала сканы его резюме, бумаги, которые он составлял, работая в СИЭ, – они появлялись на стене прямо перед ним, переходили на стену сбоку, затем скрывались на стене у него за спиной и, наконец, снова исчезали в бескрайнем море данных. Его фотографии – из выпусков новостей, из внутренней документации ЦКПЗ. Сделанные здесь, в Соединенных Штатах, но также и по всему земному шару: на подпольном мясном рынке в китайской провинции Гуандун, перед прилавками с курами, утками и виверрами; в «Джипе» на грунтовой дороге в джунглях Центрально-Африканской Республики, где он охотился на вирус оспы обезьян; вместе со своими соратниками Касси Трэн и Мартином Варгасом перед настенной картой в Сьерра-Леоне, где они отслеживали вспышку лихорадки Эбола.

А затем гвоздь программы.

Фотография Бенджи на ферме Лонгакр в Северной Каролине.

На ней он стоял между двумя рядами свиных стойл, уходящих, казалось, в бесконечность. Поросята заполняли их так плотно, что между ними не оставалось ни одного свободного дюйма. Даже на черно-белом снимке были хорошо видны глубокие язвы на их шкурах. Бенджи непроизвольно поежился.

«Черный лебедь» понимал значение этого момента?

Или для него это лишь еще один из череды снимков, сделанных в бытность работы Бенджи в Службе изучения эпидемий здесь, в ЦКПЗ?

А может быть, «Черный лебедь» показал эту фотографию неслучайно?

Или все дело просто в Сэди? Что, если она кукловод, вкладывающий слова в это цифровое создание, которое затем лишь воспроизводит их?

– Почему Мейкерс-Белл? – спросил Бенджи. – Я не нашел там ничего необычного. Что такого увидел ты?

Несколько мгновений паузы. А затем…

На стене перед Бенджи белое свечение разложилось на жирные сливающиеся точки – после чего эти точки быстро сжались, разделились и сфокусировались в четкое изображение. Карта штата Пенсильвания. Она снова разложилась на точки и снова воссоздалась, увеличивая масштаб, показывая отдельный городок. Тот самый городок: Мейкерс-Белл.

– Да, да, – раздраженно пробормотал Бенджи. – Я знаю, где он находится. Что там должно сейчас произойти? Покажи мне хоть что-нибудь.

«Долбаный козел», – мысленно добавил он.

И тут видео. Спроецированное на стену.

Вначале ничего необычного: съемка на камеру телефона улицы маленького городка со стороны автозаправки. Полицейская машина и ее владелец, полностью лысый белый мужчина с грудью колесом, вставший перед тремя людьми, идущими прямо на него. Полицейский попросил их остановиться, но они не подчинились.

С этими тремя идущими что-то было не так. Они смотрели прямо перед собой. Четкость изображения оставляла желать лучшего, но даже так были отчетливо видны отсутствующие взгляды. Троица состояла из белой девушки, мужчины постарше (предположительно, средних лет) неопределенной расы, учитывая качество видео, и молодой женщины, судя по всему, латиноамериканки.

Полицейский достал пистолет…

За спиной у трех идущих появились люди, с криками побежавшие вперед. Два фельдшера, судя по одежде, – и когда камера, дрожа, сместилась в сторону, Бенджи разглядел на заднем плане машину «скорой помощи». Следом за фельдшерами бежали мужчина в бейсболке и комбинезоне и еще одна девушка – вероятно, его дочь.

Но ведь у полицейского в руке был не пистолет, правильно?

Бенджи сообразил, что это «Тайзер».

Полицейский выстрелил в грудь среднему идущему – в грудь мужчине. Проткнув ткань рубашки, иглы заискрились электричеством – однако мужчина продолжал идти вперед. И тут полицейский, по-видимому решив, что с него достаточно («Твою мать!» – выругался он), бросился к мужчине и схватил его.

Мужчина – идущий, которого схватил полицейский, тот, на которого не подействовал «Тайзер», – напрягся, словно охваченный приступом. Глаза у него стали черными. Такими черными, что это было видно даже на отвратительном видео, снятом на телефон.

(Бенджи предположил, что это следствие того, что глаза налились кровью в результате внутреннего кровоизлияния. Он знал, что это может быть результатом не только повреждения глаз, но и сильного напряжения.)

Мужчину начало трясти, спазмы усиливались, но полицейский упорно тащил его к своей машине, не обращая внимания на мольбу фельдшеров.

Должно быть, человек, снимавший видео, изменил фокусировку, потому что изображение приблизилось, показывая крупным планом машину, в которую полицейский запихивал мужчину. Теперь оно стало смазанным, различить детали было труднее…

Затем.

Машина вздрогнула. Что-то темное брызнуло на все окна. Что-то красное. Стекла вылетели. Сидящий в машине полицейский вскрикнул. Остальные, окружившие машину, тоже закричали в панике – одни бросились к ней, другие, наоборот, от нее. Шатаясь, полицейский выбрался из машины, покрытый чем-то… чем-то мокрым. Красным и черным. Он обхватил себя за плечи. «Это кровь, – подумал Бенджи. – Чья-то кровь. Возможно, его собственная».

Прежде чем видео закончилось, тот, кто его снимал, перевел камеру еще раз.

Направив ее на двух других идущих.

Девушку и молодую женщину.

Они по-прежнему шли вперед как ни в чем не бывало, словно рядом с ними ничего не произошло. Их походка оставалась целеустремленной. Глаза были мертвые, словно шляпки гвоздей. Губы плотно сжимались в тонкие линии.

И на этом видео закончилось.

Шатаясь, Бенджи побрел в темноте логова «Черного лебедя», чтобы спастись бегством. В темноте он не смог найти дверь, его рука наткнулась на холодную стену, и лишь тогда возобновилась ровная медленная пульсация белого света, и он различил очертания выхода.

6

Конец дня

ребят гляньте этот видос снятый моей подружкой твою МАТЬ этот чувак блин, правда взорвался?!

@стивимиффлин

147 комментариев, 1298 репостов, 3788 лайков

3 ИЮНЯ

Майнерсвилль, штат Пенсильвания

Время близилось к полночи, их старенький пикап стоял на мосту через западную протоку реки Шуйликилл-Ривер. Отец подошел к машине, низко опустив голову, уронив подбородок на грудь. Шана медленно шла за ним – медленнее, чем он, так что отец, хоть и двигался небыстро, удалялся от нее. Река шептала и плескалась, на берегах во мраке безлунной ночи стрекотали цикады. Тяжелые шаги отца по мосту гулким эхом разнеслись в тишине.

Они шли прочь от лунатиков.

Шана остро чувствовала это – словно магнитное притяжение, которое стремилось утащить ее назад к сестре и остальным. К остальным. Господи! Теперь это уже были не только Несси и вторая женщина, которую, как сейчас стало известно, звали Рози. Хотя Блеймира больше не было в живых (а Шана старательно не позволяла себе задуматься о том, как он умер), путники не останавливались. Их число выросло – к ним присоединились еще четверо. Два мужчины и две женщины. Шана ничего о них не знала, поскольку полицейские никого не подпускали близко, – но, по крайней мере, один из четверых был совсем молодой, парень одних с ней лет, может быть, чуть постарше. Двое вышли из своих домов. Один – из ресторана. Последний пересек лужайку. Все влились в стадо и теперь шагали в ногу.

Стадо. Вот на что это было похоже. Тупой скот, но только без пастуха, направляющего его.

– Папа! – окликнула Шана. – Остановись!

Остановившись, отец обернулся.

– Не надо, Шана. Нам нужно вернуться домой.

Девушка собрала остатки мужества.

– Я никуда не еду.

Отец постоял молча.

– Не валяй дурака.

– Я не валяю дурака.

– Шана, сейчас не время! – Отец решительно шагнул к ней.

– Сейчас как раз время, черт побери!

– Твоя сестра в хороших руках. А нам нужно заботиться о нашей ферме. Доилки сами собой не работают. Мне удалось уломать наших соседей напротив, Уилла и Эсси, проследить за тем, чтобы коровы сегодня были накормлены, но каждый день они приходить не станут, и я не могу платить им много. Нам нужно возвращаться домой. – Отец замялся. – С Несси все будет хорошо. Там полицейские, вызвали врачей…

– Я останусь с ней.

– Шана, пожалуйста, уже очень поздно, давай обойдемся без этого бреда.

– Я остаюсь.

Отец схватил Шану за руку, но та вырвалась.

– Кто-то должен ее защитить! – гневно бросила она. Подразумевая: «Это будешь не ты, это буду я».

– Как я уже сказал, Шана, там полицейские – а полиции можно доверять.

Вырвавшийся у девушки смешок был наполнен горьким осуждением.

– Блин, ты надо мной издеваешься, да? Мистер Блеймир погиб из-за того полицейского. Бедняга – он просто… – Тут ей пришлось заморгать, чтобы прогнать непрошеные слезы, и прикусить язык, сдерживая судорожные всхлипывания. – Он… он… он, блин, взорвался изнутри, словно переполненный желудок, – как будто это был фильм ужасов! Что, если так же в точности поступят и с Несси, а? Что, если сегодня этот тупой качок-полицейский решил бы схватить не моего учителя математики, а ее? Если б он сделал это…

– Шана, прекрати!

– Если б он сделал это, сейчас в той машине лежала бы она, вся в крови, выпотрошенная!

Одна деталь того кошмара возвращалась к Шане всякий раз, когда она закрывала глаза, – когда это произошло, в заднее окно полицейской машины влетел маленький окровавленный осколок кости. И застрял там. С него сорвалась капля крови. Он принадлежал Блеймиру. Когда тот… взорвался.

– Но только это была не Несси.

Следующие слова вырвались у Шаны сквозь стиснутые зубы. Они были проникнуты яростью, пропитаны насквозь злостью, припасенной для отца, – внезапно девушка почувствовала, что, наверное, поступает неправильно, злясь на него; она подсознательно это понимала, однако это не имело значения. Злость была, и Шана дала ей выход.

– Ты всегда хочешь работать, работать и работать! С тех пор как мама ушла, ты с головой окунулся в работу, а нас даже не замечаешь. Ты думаешь только о том, что и мы должны работать так же, как ты, – господи, может быть, именно поэтому мама от тебя ушла! Тебе такая мысль не приходила в голову? Может быть, она не хотела будущего вместе с… с долбаным сыроваром и его дочерьми, деревенскими клушами! – К этому моменту Шана уже перешла на крик. Ей приходилось кричать, потому что это помогало не расплакаться. – И я нужна тебе не потому, что ты меня любишь; я нужна тебе потому, что… я делаю дела, когда ты не можешь. Я собираю Несси обед с собой, я слежу за тем, чтобы она принимала эти дурацкие лекарства от аллергии, я…

Ее слова увяли и съежились.

Отец молчал. Даже в темноте Шана видела, что его широко раскрытые глаза смотрят не на нее, а куда-то вдаль, на ту сторону моста.

– Ты ведешь себя так, потому что хочешь меня оттолкнуть, – наконец сказал он. – Я все понял. Ты хочешь сделать мне больно, разозлить меня, чтобы я просто ушел.

– Я… папа, я не знаю.

– Все дело в том, что ты, возможно, права. Возможно, именно поэтому ушла твоя мать. Не знаю. Мне она никогда ничего не говорила. В последние недели перед этим она казалась какой-то странной, но… она ничего не говорила. Я полагал, что у нее просто плохое настроение, это пройдет, жизнь будет продолжаться дальше. – Подняв руки, отец устало провел ладонями по щекам. – Ее уход меня убил. И вас обеих тоже убил. А сейчас… Несси уходит. Не то чтобы сознательно, но…

– Папа, она не мама…

– Но я не могу допустить, чтобы и ты тоже ушла. Не бросай меня, Шана. Пожалуйста!

– В первую очередь я не могу бросить Несси, папа. Она совсем одна.

– Знаю, – вздохнул отец.

– А ты не можешь идти, потому что тебе нужно работать на ферме.

– Шана…

– Но я могу. Я пойду с сестрой.

«Туда, куда она направляется – где бы это ни было».

– Ты ничем не сможешь ей помочь.

– Я буду рядом, когда она придет в себя. Я остановлю тех, кто… кто попытается запихнуть ее в полицейскую машину. Кто будет рядом с Несси? Мы ведь даже не понимаем, что происходит.

И тут – яркий свет фар. Мимо проехали две полицейских машины – седан и внедорожник. Без сирен, без мигалок – похоже, они никуда не торопились. И тем не менее у Шаны стиснуло грудь. «Я теряю время. Что, если опять произошло что-то плохое? Что, если это была Несси?»

– Папа, Несси особенная.

– Вы обе особенные.

Еще один резкий смешок, начисто лишенный веселья.

– Не надо.

– Милая, – сказал отец, беря ее за руку, – я говорю искренне.

– Для тебя я особенная, потому что я твоя дочь, но… почти все мои одноклассники в следующем году пойдут учиться в колледж. А я – нет.

– Знаю, и все-таки…

– Помнишь, что ты ответил, когда я это тебе сказала?

– Я сказал, что ничего страшного; сказал, что уважаю твой выбор и…

– Вот именно! Ты сказал – ничего страшного. Ну типа всё в порядке. Ты не давил на меня, ничуточки. Не давил так, как давишь сейчас.

– Шана…

– А что, если б то же самое сказала тебе Несси? Что, если б она сказала, что не пойдет в колледж? А?

Отец ничего не ответил. Он просто стоял молча с виноватым лицом, потому что оба знали ответ.

– Ты был бы в ярости. Ты, наверное, написал бы за нее заявление, поскольку когда-нибудь она захочет чего-нибудь добиться, а это означает, что ее нужно запихнуть в колледж. Ну а я – у меня нет ничего. Никаких планов, никаких… настоящих способностей.

– У тебя очень хорошие фотографии.

– Как я уже сказала, никаких настоящих способностей. Ты хочешь, чтобы я работала на ферме. Помогала тебе. До конца своей жизни или до тех пор, пока ты меня не сбагришь, выдав замуж.

– Шана, все совсем не так. Ты можешь стать тем, кем захочешь, но я знаю, что колледж не для всех… проклятье, я сам не учился в колледже, я лишь отучился два года в сельскохозяйственном училище. Но из этого вовсе не следует, что ты не особенная. Из этого не следует, что ты не можешь стать тем, кем захочешь.

– Через месяц мне стукнет восемнадцать. И я хочу быть рядом со своей сестрой. Ты не сможешь меня остановить. Я предпочла бы, чтобы ты мне помог.

Это было все равно что смотреть на какой-то предмет высоко на полке, зная, что тот неминуемо упадет, и не имея возможности этому помешать, он полетит вниз и, скорее всего, разобьется вдребезги. Отец упал на колени. Схватил Шану за руки. Расплакался. Он плакал так, будто у него внутри что-то сломалось и выплескивалось наружу. Он плакал так, как плакала Несси в тот день на автобусной остановке в Гренджере.

Шане еще никогда не приходилось видеть, чтобы отец плакал – вот так. Когда умирало какое-нибудь домашнее животное – корова, коза или котята, которых он нашел в сарае, – у него стекленели глаза в преддверии слез, но Шана ни разу не видела, чтобы те проливались. Отец не плакал, когда ушла их мать. Но вот сейчас он содрогался в судорожных, захлебывающихся рыданиях.

Шана почувствовала себя полной сволочью, потому что она стояла, а отец рыдал так, что ее собственные слезы высохли. Ей стало стыдно за него. Шана жалела отца и в то же время осуждала его, словно не хотела видеть его таким. Словно хотела, чтобы он был сильным и стойким.

Это делало плохой ее, а не его. Она это понимала.

– Папа, я должна идти.

– Ты не сможешь идти с ними до бесконечности.

– Возможно. Не знаю. Посмотрим. Я… мне кое-что понадобится, если ты готов это привезти.

Поднявшись с земли, отец молча кивнул. Вытер щеки тыльной стороной ладоней.

– Скажи, что тебе нужно, и я это привезу.

Шана сказала. Отец ушел. Она в кромешной темноте последовала за идущими, слушая сверчков и ветер. Над головой с ревом пронесся вертолет, вспарывая винтом воздух.

Наконец Шану снова залил свет фар. Это вернулся отец, привезший то, что она просила: смартфон, кое-что съестное, немного денег, несколько бутылок воды, смену белья. Все это в стареньком потрепанном синем школьном ранце, к которому сверху был прикреплен скатанный спальный мешок, также привезенный отцом. Шана обратилась к нему с последней просьбой.

Подвезти ее поближе к Несси.

Отец согласился.

7

Обязательства

Это какое-то дерьмо из серии «Аль-Каиды» и ИГИЛ. По нам нанесли удар.

@борецзасвободу ответил @стивимиффлин

3 ИЮНЯ

Комплекс ЦКПЗ, Атланта, штат Джорджия

Они сидели в кабинете Сэди, пересматривая видео.

Взяв пульт, Бенджи прокрутил запись вперед и остановил ее на том месте, когда полицейский потащил мужчину к машине – камера сфокусировалась на вывеске: «Антикварный магазин Мейкерс-Белл».

– Что бы это ни было, – сказал Бенджи, – это уже происходит.

– «Черный лебедь» знал.

– Он что-то знал. Но что это такое… – Слова у него во рту превратились в пепел. Он попытался найти в этом хоть какой-то смысл. – Я понятия не имею.

– Не хотите чаю?

– Я хочу чего-нибудь покрепче чая.

– Понятно. – Вскочив с кресла, Сэди подошла к столу и, выдвинув ящик, вернулась с двумя маленькими бутылочками белой текилы «Дон Хулио». – К сожалению, лайма, соли и всего остального у меня нет.

– Бутылочки текилы? У вас там что, целый мини-бар?

– Точно, – кивнула Сэди. – Хотите что-нибудь другое? Когда меня отправляют в служебную командировку, я таскаю их из гостиничного номера, точно так же как вор таскает яблоки из королевского сада. У меня есть джин, водка, бренди – всё, кроме виски. – Она понизила голос, словно опасаясь, что их могут подслушать. – Я его уже весь выпила.

– У вас тоже бывают напряженные дни, да?

– Разумеется. Это же ЦКПЗ.

– Нам нужно сообщить об этом Лоретте.

– Прямо сейчас?

– Она еще должна быть на работе. Лоретта редко уходит домой рано. – Когда была работа, Лоретта Шустек забиралась в нее, как лисица в нору, – а работу здесь можно было найти всегда. – Меня она видеть не захочет. Но это… у меня нет никаких объяснений. Она должна об этом знать.

– В таком случае мы отправляемся к колдунье, так?

* * *

Эта невысокая женщина была на удивление крепкой и сильной. Непоколебимая Сила заслужила свое прозвище благодаря своей упрямой неуступчивости, а также благодаря тому, что у нее был красный пояс по дзюдо. Как и Бенджи, Шустек начинала в СИЭ, затем работала в рамках программы изучения новых инфекционных заболеваний, сосредоточившись на поисках методов предотвращения и лечения возникающих болезней. Как заместитель директора ЦКПЗ, она была гораздо больше связана с практикой, чем нынешний директор Сара Монро.

Бенджи и Сэди вошли в кабинет. Заместитель директора Шустек была поглощена подкалыванием одних документов к другим, и когда она увидела в дверях Бенджи, ее рука крепче стиснула степлер.

– Здравствуйте, заместитель директора, – сказал он. – Привет, Лоретта.

– Здравствуйте, доктор Рэй. – Перехватив взгляд Бенджи, она его больше не отпускала, не переставая при этом работать степлером. – Однако, неожиданность…

У него мелькнула мысль: «Она меня убьет этим степлером».

– Могу вас понять. Вы знаете…

– Сэди Эмеку? – перебила его Лоретта. – Разумеется.

– Наверное, вы гадаете… – запинаясь, начал Бенджи.

– Вы насчет Мейкерс-Белл? – спросила Лоретта.

Сэди и Бенджи переглянулись.

– Да… насчет Мейкерс-Белл.

– Мы в курсе происходящего, расследование уже ведется.

В ее голосе прозвучало послание, ясное, как звон церковного колокола: «Спасибо, ситуация под контролем, можете идти».

Кивнув, Бенджи собрался уходить. Но затем резко развернулся.

– Я бы хотел отправиться на место. Принять участие в расследовании. – Возможно, это все пустяки, возможно, происходящее никак не связано с болезнью – господи, как он на это надеялся! – но что-то глодало его, подобно зуду, который нельзя унять. – Я смогу помочь СИЭ…

– Сэди, – перебила его Лоретта голосом твердым, как хватка, которой она сжимала степлер, – вы не оставите нас на минутку вдвоем?

– Да, конечно, – кивнула Сэди.

Выходя из кабинета, она едва заметно прикоснулась к Бенджи – мягко скользнула рукой по его плечу. Удивительно, но этот жест принес ему облегчение.

Как только Сэди ушла, Лоретта словно сорвалась с цепи.

– Ты больше не работаешь в СИЭ! Ты больше не работаешь в ЦКПЗ! Полагаю, тебе прекрасно известны причины, по которым тебя отсюда выставили. – Лоретта подалась вперед, и голос ее смягчился. Положив степлер на стопку бумаг, она предприняла значительное усилие, чтобы совладать с собой. – Бенджи, я понимаю, что тобой движет. Честное слово. Меня восхищают твое любопытство и твое упорство, и что бы ни привело тебя сегодня сюда, я тебе признательна. Но я хочу, чтобы ты понял: после Лонгакра ты поставишь под сомнение результаты любого расследования. После судебных процессов, шумихи в средствах массовой информации, бесчисленных совещаний, на которых мне приходилось оправдываться… я просто не могу на это пойти. Ты мне нравишься. Ты был среди нас одним из лучших, и у меня нет никаких сомнений в том, что ты полностью отдашь себя этому делу. Но я тебе не доверяю.

У Бенджи было такое ощущение, будто ему выпотрошили внутренности. Он чувствовал себя куклой, которую вспороли ножницами, вывалив наружу то, чем она была набита. Потеря доверия со стороны такого надежного человека…

Но он понимал Лоретту, поэтому, натянуто улыбнувшись, сказал:

– Конечно, Лоретта. Не возражаешь, если я поинтересуюсь, кто там у тебя?

– Там Робби Тейлор во главе группы РВБ, а Мартин возглавляет расследование СИЭ.

Бенджи кивнул. Наилучших результатов РВБ и СИЭ достигали, работая рука об руку. Аббревиатура РВБ означала «реагирование на вспышку болезни». Это означало, что Робби со своей командой отправились на место. Их задача заключалась в том, чтобы проконтролировать вспышку заболевания, предотвратить его распространение, а в идеале ликвидировать. Однако Бенджи работал в СИЭ, службе изучения эпидемий. Некоторое время он возглавлял группу так называемых эпидемиологических детективов, которые не просто старались обнаружить болезнь до того, как она пройдет по населению опустошительным лесным пожаром; они искали признаки, которые предупредили бы о грядущей эпидемии заблаговременно: зоонозы[16], необычную микологическую активность, новые бактерии, новые вирусы, прионы[17] и тому подобное.

Мартин Варгас был учеником Бенджи, а Робби – его старым другом. Это хорошие специалисты. Бенджи убедился в том, что дело в надежных руках. Он здесь не нужен.

И это нанесло ему самый болезненный удар.

Он поблагодарил Лоретту за то, что та уделила ему время, и принес извинения за непрошеный визит. После чего вышел из кабинета.

* * *

На улице смеркалось. Ветерок с севера наконец принес прохладу. По мере того как небо приобретало синюшно-черный цвет, в городе зажигались огни.

К Бенджи подошла Сэди.

– Извините, – сказала она. – Ну сами понимаете, за то, что втянула вас в это. За то, что притащила вас сюда, – скорчив кислую гримасу, она указала на здание ЦКПЗ.

– Да. Точно. И вы извините. – Он потер глаза костяшками пальцев. – Спасибо. Просто я вынужден остаться в стороне. Отныне это больше не моя работа. Не знаю, что там произошло в Мейкерс-Белл… но это теперь не мое дело.

– И однако вы хотите знать правду.

Бенджи рассмеялся, но его смех был проникнут горечью.

– Разумеется, хочу! И это просто бесит. Не знаю, в чем дело: то ли мне кажется, что я мог бы принести какую-нибудь пользу, то ли… я просто злюсь на себя за то, что упустил свой шанс. – Давая выход своему раздражению, он издал утробный звук – стон измученного зверя. – Господи, как же я устал!

– Вам не удается поспать в самолете?

– Сэди, я…

Опустив взгляд, Бенджи увидел, что она протягивает ему две бумажки. Два билета на самолет.

Из ATL в ABE.

Из Атланты в аэропорт Аллентаун-Бетлехем.

– Сэди, что вы сделали?

– Этим я провозглашаю вас сотрудником компании «Бенекс-Вояджер»! Давайте-ка придумаем, как назвать вашу должность… мм… бета-исследователь машинного интеллекта и нейросетей, третий разряд. Нет! Четвертый разряд звучит лучше, но не так эгоистично, как пятый разряд. Очень хорошо, что вы еще не разобрали свои вещи, потому что наш самолет вылетает… – забрав билеты, Сэди взглянула на время вылета, – через три часа. Так что нам лучше поторопиться.

– Когда вы их купили? – Бенджи подозрительно прищурился. – И распечатали?

– О, я ничего не покупала. Это сделал «Черный лебедь». За час до того, как я пришла к вам домой.

– И «Черный лебедь» знал, что я соглашусь?

– Что я могу сказать? – усмехнулась Сэди. – Я свое дело знаю. Я разработала очень эффективную программу предсказаний. – Она взяла Бенджи под руку. – Нам нужно двигаться, вы не находите? Тайна Мейкерс-Белл ждет нас!

8

Наступает рассвет

Взгляните на фото этих одиннадцати зомби – четверо из них явно активисты «Антифа»[18]! Это никакое не нападение извне и не вспышка болезни. Это левацкий заговор во всей своей красе. Оставайтесь начеку, распространяйте слово.

Точнее, два слова: «лживые новости».

Пользователь с ником КоммандорКобра на республ/заговор, отвечая на вопрос: «Что самое причудливое вы видели, находясь один?»

4 ИЮНЯ

Пайн-Гроув, штат Пенсильвании

– Ну, типа, что за хрень тут происходит? – спросил Зиг.

– Не знаю, – ответила Шана, барабаня пальцами по грязной приборной панели его «Хонды».

Она позвала своего приятеля Зига, разбудила его среди ночи, потребовав, чтобы он побыл с ней. Рассказав ему о том, что происходит, Шана добавила, что, возможно, они нескоро побудут вместе снова – она не знает.

Зиг ухватился за такую возможность. Потому что Шана ему нравилась. Очень-очень нравилась.

Определенно, он хотел ее трахнуть.

Может быть, он даже ее любил – фу!

Зиг не знал, знает ли это Шана, но – о, она знала! Чувак просто не может скрыть такое. Зиг постоянно таращился на нее, разинув рот, и делал все, о чем она просила (чем Шана, наверное, время от времени пользовалась – о господи!). Они постоянно общались по Твиттеру, посылая друг другу сообщения и прикольные картинки. Зиг всегда был готов выслушать Шану, когда ей требовалось кому-то пожаловаться. Он был ее лучшим другом. Так что, пожалуй, он ее любил. Но она его не любила.

Вслух это не обсуждалось.

Зиг склонился к рулевому колесу – у него были длинные жилистые конечности сутулого Слендермена[19], длинный нос Эдриена Броуди[20] и подбородок Зеленого Гоблина[21]. Когда-нибудь он, вероятно, вырастет из всего этого и станет высоким, смуглым и красивым, однако пока что оставался конгломератом неуклюжих частей, кое-как слепленных вместе.

Зиг протянул Шане «палочку с травкой» – свой вейп, который он называл «жезлом».

– Немного волшебства? – предложил он.

Шана попросила его захватить с собой «травку», что он и сделал; однако сейчас она засомневалась.

– Мне лучше сохранить голову ясной.

– Блин, правда? А я думал, как раз наоборот…

– Не знаю. Дай немного подумать.

Машина стояла на обочине старого шоссе номер 443. Позади застыли настороже сосны, подобные штыкам павших солдат, воткнутым в покрытую мхом землю, обозначая места их упокоения. Впереди капот машины указывал на пустынное в настоящий момент шоссе. Лунатики сюда еще не дошли. Однако они направлялись сюда – если не отклонятся от своего пути, то будут здесь минут через десять-пятнадцать. Но сначала появится полиция. Одна полицейская машина ехала перед стадом, другая – позади. Шана задумалась, сколько сейчас будет лунатиков. Вчера, после того как мистер Блеймир… встретил свой конец, путников оставалось всего двое. К полуночи к ним присоединились еще шестеро. Утром – еще трое. Возможно, их число выросло еще больше. Хотя происходило это не строго по часам, но в среднем новичок присоединялся каждые два часа. Тот же самый отсутствующий взгляд в никуда. Та же самая размеренная, но неумолимая поступь.

Опустив руку, Шана помассировала сквозь джинсы икры. Вынужденная идти пешком всю ночь, она измучилась.

– Ты захватил мне завтрак? – спросила она у Зига.

– Ах да!

Обернувшись, Зиг взял с заднего сиденья маленький пластиковый пакет. Шана извлекла из него три предмета: сэндвич с яичницей и сыром, рогалик с тмином и банку диетической колы.

Шана жадно набросилась на еду и питье.

– Спасибо! – откусив изрядный кусок сэндвича, с набитым ртом пробормотала она.

– Не стоит. – Некоторое время Зиг смотрел, как она ест. – Я сожалею, что с Несси так вышло.

– Я не хочу об этом говорить.

– Ладно.

Доев, Шана нашла на дне пакета смятую салфетку и вытерла пальцы.

– Ты захватил то, о чем я еще просила? – спросила она.

– Я…

– Зиг, захватил?

– Шана, даже не знаю…

– Не знаешь, захватил или нет?

– По-моему, это плохая затея.

– Мне это нужно, – твердо промолвила Шана.

– Понимаю. Я не знаю, что это такое, Шана, но ты много сделала для своей семьи. Тебе пришлось взять на себя роль матери, когда ваша ушла. Может быть, настала пора… ну, просто развернуться и уйти? Пусть этим занимается полиция.

– Я не хочу, чтобы этим занималась полиция.

Зиг уронил голову.

– Слушай, если об этом прознает мой папаша, он меня прибьет. Надерет мне задницу так, что у меня неделю во рту будет стоять вкус дерьма.

– Значит, не захватил.

Зиг вздохнул.

– Захватил.

– Так, отлично. – Шана нетерпеливо протянула руки, словно отдыхавшая в траве мошка, разбуженная топотом ног. – Давай, пока нет полицейских!

Зиг снова обернулся назад и достал другой пакет: коричневый, бумажный. Внутри что-то звякнуло, словно глухой колокольчик. Шана открыла пакет.

Ствол у револьвера был короткий, как свиное рыло. Шесть патронов позвякивали о вороненую сталь. Туго скрутив пакет, Шана убрала его в свой ранец.

– Спасибо.

– Будь осторожна.

– Я не собираюсь им пользоваться. Так, на всякий случай.

– На случай чего?

– Я… не знаю. – «На тот случай, если с моей сестрой попытаются сделать то же самое, что сделали с мистером Блеймиром». – Блеймир умер, знаешь?

– Знаю.

– Что говорят в новостях?

– Пока что почти ничего. Просто какое-то происшествие в Гренджере. – Зиг помолчал. – Но, сама понимаешь, социальные сети за это ухватились. Я видел кое-какой мусор в Твиттере…

Шана не могла забивать себе голову этим. Никто ничего не поймет. Потому что это была какая-то бессмыслица, в которой ничего не понимали ни Шана, ни кто-либо другой. Скоро кто-нибудь прибудет на помощь. Прибудет кто-нибудь, кто все объяснит.

Однако пока что ей придется действовать самостоятельно.

Как раз в этот момент показались мигающие огни приближающегося полицейского внедорожника. Шана поняла, что где-то недалеко следом за ним идут лунатики.

– Тебе разрешают приблизиться? – спросил Зиг.

– Приблизиться к Несси? Нет. По большей части я иду сзади.

– А как ты собираешься спать и… ну, ходить в туалет?

– Не знаю, – сказала Шана. – У меня есть спальник. Есть немного денег.

– Но пока ты будешь спать, они продолжат идти вперед. Как ты их нагонишь?

Внезапно Шана ощутила вспышку ярости.

– Я не знаю, понятно? Они не смогут идти бесконечно. Они должны будут… остановиться. Или свалиться от изнеможения.

Зиг открыл было рот, собираясь задать новый вопрос – как раз в этом заключалась одна из его отвратительных привычек, вопрос за вопросом, словно он «Базз-Фид»[22], – однако Шана его перебила:

– Там моя сестра. Понятно? Я должна. Мне кажется, долго так продолжаться не может. И скоро все так или иначе закончится. – Эти слова она произнесла почти с нулевой уверенностью. Предположение было основано на одной только надежде, а Шана знала, что реальная основа этой надежды нулевая.

– А если не закончится?

– Тогда я буду идти до тех пор, пока у меня не отвалятся ноги.

9

Муха в бочке меда

Президент Хант выступила с заявлением, цитата: «Осведомлена о ситуации в Мейкерс-Белл, штат Пенсильвания, и внимательно слежу за развитием событий». Звучит не очень-то обнадеживающе, правда, друзья? Поверьте, президент знает, в чем дело. Возможно, это атака со стороны Северной Кореи. Быть может, это что-то местное – всем известно, что ЦКПЗ и Федеральное агентство по чрезвычайным ситуациям никому не подчиняются, правильно? Правда всплывет только тогда, когда мы этого потребуем. И еще помните вот о чем: в ноябре мы можем попросить Хант собирать чемоданы, отдав наши голоса Эду Крилу.

Хирам Голден, интернет-программа «Золотой час»[23]

4 ИЮНЯ

Пайн-Гроув, штат Пенсильвания

Городок Пайн-Гроув не представлял собой ничего примечательного – лишь россыпь старых домов, заброшенных мастерских и стоянок для жилых прицепов. Верный своему названию, он был со всех сторон окружен высокими соснами[24], застывшими начеку, словно часовые. Утро выдалось прохладным; в воздухе висела сырость.

Впереди показалась закусочная – небольшое здание лимонно-желтого цвета с полосой из черно-белых квадратов.

Остановившись, Сэди потерла руки.

– Твой друг опаздывает.

– Он всегда опаздывает, – зевнув, ответил Бенджи. – Он великолепный мастер своего дела, но… во всем остальном в жизни не так хорош. Это компромисс.

Робби Тейлор был не из тех, кто много думает о себе. Ну разумеется, кому это говорить, как не Бенджи, который почти глаз не сомкнул на протяжении последних… сколько уже получается? Двадцати четырех часов? Ему удалось периодически проваливаться в сон во взятой напрокат машине, и еще один час он урвал в мотеле. Но по-прежнему ощущал себя так, как ощущает человек, стоящий на цыпочках на краю обрыва. «Меня не должно быть здесь».

Ну наконец – подъехала машина, хрустя шинами по щебенке. Белый кроссовер «Додж». Быстро подкатив, машина резко затормозила, поравнявшись с Бенджи.

Из нее вышел Робби Тейлор, в точности такой же, каким его помнил Бенджи: уютный беспорядок, курчавые волосы, стянутые сзади в хвостик резинкой, и бакенбарды, похожие на две лохматые куриные котлеты. Весь он был бесконечно, безгранично помят, словно в конце каждого дня просто падал на пол и сворачивался в комок.

Они пожали друг другу руки, затем обнялись.

– Мой брат от другой матери, – сказал Робби, затем, отстранив Бенджи от себя, вопросительно поднял бровь. – Подожди, это расизм?

– Ты о чем?

– Назвать тебя братом – это расизм, ведь так?

– На мой взгляд, официальный термин для этого «присвоение чужой культуры», но ты не бери в голову, я дам тебе оправдательный талон «черного американца».

– Это вроде карточки «Освобождение из тюрьмы» в игре «Монополия»?

– Вот видишь, теперь ты расист.

– Эй, послушай, я вовсе не хотел! – Робби поднял руки, признавая свое поражение. Повернувшись к Сэди, он протянул руку. – Сэди Эмека, правильно? Кажется, мы еще незнакомы, но мы это сейчас исправим: Робби Тейлор, глава РВБ.

Сэди пожала ему руку.

– Рада с вами познакомиться. Спасибо за то, что согласились терпеть наше присутствие здесь. И, – она понизила голос, – ничего не сказали Лоретте.

– Да, когда она об этом проведает, то сжует меня, словно шарик жвачки, – усмехнулся Робби. – Но, мать вашу, я рад вас видеть!

Бенджи рассмеялся. Они с Робби вместе пришли в ЦКПЗ. Начав в один и тот же год, со временем разошлись – однако их пути снова пересеклись под крышей ОЦЧСИЗЖ – Общенационального центра по чрезвычайным ситуациям и инфекционным заболеваниям, переносимым животными. Поэтому вид Робби – который, похоже, не проникся к нему ненавистью – снял напряжение в душе Бенджи. Немного.

– Я рад, что Лоретта поручила это дело тебе, – сказал Бенджи. – Я боялся, что ты занят по горло где-нибудь в противоположном конце земного шара.

– Я и был занят. В Кака-Сити, то есть в Какате, в Либерии. Эбола. Нас туда направила ВОЗ, выяснить, что к чему.

– Ложная тревога?

– Слава богу, блин. На фронте Эболы все спокойно, друг мой. А с новой вакциной, надеюсь, мы ее укротим. Ты скучаешь по ней?

– По кому?

– По этому. По такой жизни. По работе. По тому, чтобы быть по уши в дерьме.

– Я никогда не был таким, как ты.

– Что это значит?

– Я никогда не работал в «красной зоне». Я никогда по-настоящему не бывал по уши в дерьме.

– Не надо, тебе приходилось буквально плавать в дерьме.

Бенджи рассмеялся. Робби был прав. Сколько раз ему приходилось ползать по дну пещеры, заваленному гуано летучих мышей, или брести по щиколотку в голубином дерьме, курином дерьме, обезьяньем дерьме, человеческом дерьме?

– Чудесно, но, по крайней мере, в меня никогда не стреляли.

– Справедливо. – Робби взглянул на часы. – Ну хорошо, совещание начинается через час. Предлагаю зайти внутрь, накачать наши долбаные сердца черным кофе и поскорее приниматься за дело.

* * *

Внутри закусочной царила пестрая смесь полированного хрома и деревянных панелей. Искусственная красная кожа в кабинках потрескалась и была заклеена кусками скотча. Бенджи, Сэди и Робби сели за большой стол, за которым должны были разместиться участники совещания. Все трое заказали по чашке кофе.

Бенджи очень нуждался в кофеине.

Робби бросил на стол отчет. Всего несколько листов бумаги, скрепленных степлером и неряшливо засунутых в папку. Тонкая папка означала то, что к настоящему времени ЦКПЗ было мало что известно о том, что происходило.

Все трое прошлись по деталям. В какой-то момент Бенджи пришлось остановить Робби и спросить:

– Подожди, фельдшеру не удалось ввести седативное?

– Она сказала, что игла не смогла проткнуть кожу.

Симптом. Но чего?

– Возможно, склеродерма.

Склеродерма делает твердой кожу – и, неизбежно, внутренние органы, – и без лечения расстройство аутоиммунной системы может привести к опасным для жизни последствиям.

– Ну возможно, однако никаких внешних признаков. Ни кальциноза, ни склеродактилии, ни расширения капиллярных сосудов под кожей.

– А может быть, фельдшер просто… облажалась? – вскочив с места, предположила Сэди.

– Точно, – кивнул Робби. – Я сам подумал о том же. Мы здесь не в бурлящем мегаполисе; никогда не знаешь наперед, что найдешь.

Склонившись над кофе, Бенджи заговорил тихо – хотя в закусочной не было посторонних, доедавших свой завтрак, он действовал осторожно, не желая поднимать панику.

– Робби, с чем мы тут имеем дело? Этот отчет… все началось с одного человека, он идет, остальные подхватывают бациллу и присоединяются к нему? Если эта штука заразная, мы не встречали ничего подобного.

– Не знаю, Бенджи, это была твоя работа. Я здесь для того, чтобы остановить распространение. Это твоя задача – извини, задача СИЭ – определить, что это за долбаная хрень. Вы сказали… это предсказал «Черный лебедь»?

– Совершенно верно, – подтвердила Сэди.

– А это означает, – сказал Бенджи, – что имелись какие-то предварительные указания. Какие-то намеки, которые мы не видим. – Раздражение нарастало. Откинувшись назад, он скрестил руки на груди; его мозг снова и снова перебирал все факты. – Это не может быть заразным. Симптомы – лунатизм, сильнейшие спазмы – не соответствуют инфекционному заболеванию. И почему болезнь воздействует только на одного человека из всех тех, мимо которых проходят зараженные? Подумайте над тем, что все путники могли, скажем, пить воду из одного и того же источника или есть похожую пищу, загрязненную антипсихотическими препаратами, а может быть, какими-нибудь новыми пестицидами или гербицидами? Правила разбавлялись так сильно и так часто, что кто может сказать, чего следует ожидать?

– Ты занимаешься своим прежним делом, Бенджи, – цыкнул на него Робби. – Я полагал, ты здесь только для того, чтобы подтвердить сделанное машиной предсказание и затем двигаться дальше. Тигр не может избавиться от полос на своей шкуре, да?

– Мне просто любопытно. – Бенджи украдкой взглянул на Сэди. – А описание моих должностных обязанностей… по-прежнему на стадии согласования. Но я обещаю – буду держаться в стороне. Я здесь не для того, чтобы вмешиваться в расследование и портить репутацию…

– Засунь все это в задницу! Если тебе придет какая-нибудь мысль, я хочу ее выслушать. Лично я буду признателен твоему вкладу. – Робби уставился вдаль. – Потому что, скажу честно, я считаю, что СИЭ хороша, но не так хороша, как тогда, когда в ней работал ты. Ты всегда находил новый ракурс, который, кроме тебя, не видел никто. Возьмем, к примеру, Йемен…

– А что случилось в Йемене? – встрепенулась Сэди.

– Да так, ничего, – отмахнулся Бенджи.

– Ну да, такое ничего, что человек получил благодарность от высшего руководства ЦКПЗ. Бенджи выявил вирус MERS-CoV.

Почти десять лет назад ученые впервые столкнулись с вирусом MERS-CoV, вызывающим респираторные заболевания, похожие на те, причиной которых является коронавирус SARS. Он возник ниоткуда в городе Атак. Смертность составила свыше сорока процентов. Болезнь была не самой страшной – пальма первенства тут принадлежала лихорадке Эбола и другим геморрагическим лихорадкам, – но задыхаться, когда у тебя отказывают внутренние органы, тоже не подарок. Робби прибыл на место, чтобы сдержать распространение заболевания, а Бенджи со своей командой присоединился к группе специалистов ВОЗ, которые пытались понять, откуда, черт побери, все это появилось. Считалось, что коронавирус SARS пришел от летучих мышей, от которых, в свою очередь, заразились виверры, а уже от них вирус в 2002 году в китайской провинции Гуандун перескочил к людям. И Бенджи предположил, что MERS также является зоонозом. Чутье его не подвело: разносчиком болезни были верблюды. А точнее, верблюжья моча.

Увидев на лице Сэди изумление, Бенджи попытался объяснить все это, но Робби уже хохотал так, что у него заблестели глаза. Бенджи также усмехнулся, но затем предостерегающе махнул рукой.

– Эй, эй, это не смешно…

– Нам пришлось говорить им, Бенджи, чтобы они не пили верблюжью мочу!

– Хорошо, но давай вспомним, что у бедуинов это народное средство, и своя доля правды тут есть. Исследования университета Джидды показали, что в верблюжьей моче содержится PMF701 – кстати, как и в верблюжьем молоке. Наноботы извлекли эти микрочастицы и установили, что они помогают бороться с онкологией и некоторыми заболеваниями кожи.

Как оказалось, вот откуда был родом MERS.

– Да я не… – давясь от хохота, закашлялся Робби. Он вытер глаза. – Я смеюсь не над тем, что бедуины пьют мочу… то есть это, конечно, тоже прикольно, потому что, блин, вы можете себе это представить? Господи, твою мать, какой вкус! Но нет, я подумал об этих чертовых… – И снова начался хохот, неконтролируемые судороги, как бывает, когда кто-то пытается сдержать смех в церкви или на похоронах. – Я подумал о плакатах. О долбаных плакатах!

Плакаты.

Черт возьми, плакаты! Всемирная организация здравоохранения в рамках просветительской кампании облепила весь Аравийский полуостров плакатами, разъясняющими, почему не надо пить верблюжью мочу.

– Симпатичный мультяшный верблюд, – шмыгая носом, продолжал Робби, – и моча, градом пуль летящая в стакан. Типа: «О, прошу прощения, я сейчас подставлю пустой стакан верблюду под член и наберу пенящуюся пинту!» Господи Иисусе, какая жизнь, блин!

– Какая жизнь, – улыбаясь, кивнул Бенджи.

Однако улыбка его получилась пустой. Плакаты и правда были смешные; тут Робби был прав. И все же культурные традиции – штука тонкая; нужно относиться к ним с уважением, нужно сохранять и оберегать заведенный уклад жизни. Но когда обычаи становятся вектором распространения заболеваний, с ними приходится бороться.

Взять, например, мясо диких африканских животных. Охотники и браконьеры убивают в Старом Свете приматов, слонов, карликовых гиппопотамов – и три четверти инфекционных заболеваний относятся к зоонозам. Неряшливый охотник или мясник пачкается кровью животного, его слюной, испражнениями, семенем, и время от времени обитавшая в животном зараза видит биологический соблазн перескочить на человека. И тогда остается только надеяться, что этот человек не заразит других.

Итак, Бенджи старался, насколько это было в его силах, предотвращать это. Однако что он мог сделать? Культурные традиции – это культурные традиции, а деньги – это деньги. Изменить уклад жизни очень непросто. Бенджи вспомнил, как охотился вместе с одним конголезцем, который за один день убил столько макак, что казалось, у него за спиной висело целое их обширное семейство. «Мы едим всё, что шевелится, – сказал охотник Матесо. – Этому мы научились во время войны. Можно есть личинки, можно есть крыс, можно есть все, что ползает в траве и лазает по деревьям». По его словам, на рынке за одну обезьянью тушку можно было выручить семь тысяч конголезских франков – около пяти американских долларов.

Это была часть традиций его народа, и еще людям нужно есть. Поэтому приходится довольствоваться тем, что можно сделать. Можно просвещать туземцев. Учить их чистоте. Помогать им тестировать кровь убитых животных. Пытаться заставить их отказаться от животных, представляющих наибольшую опасность, после чего надеяться на то, что дальше заработает система – экономика будет расти, начнет развиваться сельское хозяйство, какого-нибудь вождя или диктатора с огненным взглядом через год уже не будет. Нужно делать то, что возможно, и надеяться на то, что станет лучше. Иногда такое происходит. По большей части – нет.

«И по большей части, – мысленно добавил Бенджи, – закостеневшая система следит за тем, чтобы все оставалось как есть, несмотря на необходимость перемен».

Его мысли снова вернулись к тому, что произошло в Лонгакре.

Эти свиньи.

Эти свинарники.

Повсюду язвы…

Нет. Подобный ход мыслей не является продуктивным.

– Быть может, в Йемене что-то есть, – сказал Бенджи. – Какие-то культурные традиции, которые помогут нам здесь. Возможно, речь идет о каком-то зоонозе. Что здесь употребляют в пищу? Может быть, что-нибудь такое, что есть не следует? Местный обычай… не знаю, охотиться на енотов или опоссумов? Возможно, тут есть какой-то вектор, который мы пока что не видим.

– Ну, об этом ты сможешь спросить у наших друзей. Потому что вот они. – Робби ткнул большим пальцем в окно.

На стоянку к закусочной свернули две машины: внедорожник и черный лимузин.

* * *

Из внедорожника вышел мужчина в сером мундире национального гвардейца – пожилой белый тип с туго обтянутым кожей черепом и маленькими седыми усиками, похожими на полоску соли на верхней губе. Из лимузина вышла женщина: высокая, стройная, на высоких каблуках, рыжие волосы в торопливом влажном беспорядке.

Они направились по неровной щебенке стоянки к закусочной. Войдя, женщина представилась как Гарриет Френч из отдела по связям с общественностью, представляющая здесь губернатора Рандаццо. Пожилой джентльмен оказался Дагом Петтом, заместителем оперативного отделения национальной гвардии Пенсильвании.

После минимальных любезностей все перешли прямо к делу.

– Мы настаиваем на карантине и изоляции, – сказала Френч.

– На каком основании? – спросил Бенджи и тотчас же сообразил, что вышел за рамки. Он поморщился.

– На основании закона штата от тысяча девятьсот пятьдесят пятого года о предотвращении заболеваний, в две тысячи одиннадцатом году повторно ратифицированного администрацией тогдашнего губернатора Линкольна. Губернатор Рандаццо в первую очередь заботится о безопасности жителей Пенсильвании…

– Чушь собачья! – перебил ее Робби. – Простите мой французский, мисс Френч[25], но Рандаццо в первую очередь думает о политике, а не о людях…

– Да, действительно, простите его, – слабо улыбнулся Бенджи. Мельком взглянув на Робби, он снова повернулся к Гарриет Френч: – Гарриет, по-моему, Робби пытается сказать следующее: пока что он не видит оснований для такого решения – мы еще не установили, что это такое, а для введения карантина требуется понимание того…

– Простите, еще раз скажите, кто вы такой? – перебила его Гарриет. – Вы не говорили, что вы из ЦКПЗ.

– Я представляю… э…

– Он из «Бонекс-Вояджер», – поспешила прийти ему на помощь Сэди. – Это технологическая компания, чья задача заключается в предсказании подобных вспышек…

– Вспышек? Вот как вы это называете? – Френч помрачнела. – Доктор Рэй, кажется, вы выходите за рамки своей компетенции. Поверьте, наши юристы интерпретируют закон достаточно свободно. Если есть подозрение на то, что люди заразились каким-нибудь инфекционным заболеванием вроде туберкулеза, мы можем предложить им карантин…

– Только с их согласия, – вставил Робби.

– Мы можем предложить им карантин, – повторила Френч, неумолимо продвигая вперед свои слова, – а в случае отказа больного пройти обследование на предмет наличия такого заболевания карантин может быть введен принудительно…

– Они не могут дать согласие, – с жаром возразил Бенджи. – Они ведут себя как лунатики…

– Вот именно. Что дает нам юридическое основание.

– Ребята, мы просто хотим быть на шаг впереди, – вмешался Даг Петт, обводя собравшихся взглядом своих глубоко запавших глаз. – Разве вы, врачи, продвигаете не это? Предупредительная медицина. Мы не допустим, чтобы у нас здесь бесчинствовала Эбола. Нужно наброситься на это, как черви на тушу сбитого на шоссе животного.

– Это не Эбола, – заметил Бенджи.

– Точно, – подхватил Робби. – И знаете, как мы поняли, что это не Эбола? Потому что никто из этих ребят не испражняется из глазниц кровью. Я сам, своими глазами, лицезрел такое – это жуткая картина. Кровоточащие десны, недержание кишечника, повсюду сыпь. К десятому дню болезни внутреннее кровотечение становится настолько обильным, что кровь выходит наружу из всех частей тела. Здесь нет ничего подобного.

– И в то же время, – подался вперед Петт, – это очень напоминает то, что произошло с Блеймиром, учителем.

– Нет – с ним произошло что-то другое. Мы не знаем, что с ним произошло.

– Что нельзя считать обнадеживающим фактом, – отрезала Френч.

Бенджи примирительно поднял руки:

– Однако именно так эффективнее всего работает наука и медицина – лучше сразу же признаться в своем неведении, а затем постараться рассеять темноту незнания светом информации и знаний.

– Очень поэтично, – заметил Робби.

– Однако политика работает не так, – резко возразила Френч. – В политике не любят жирные вопросительные знаки. Избиратели предпочитают, чтобы им с ходу давали ответы.

– Вот видите? – оскалился Робби. – Налицо избирательная кампания.

– Мы в ответе перед жителями нашего штата.

– Но те идущие люди также жители вашего штата, – напомнил Бенджи, чувствуя нарастающее раздражение. И ярость. Он понимал, что ему следует держать рот на замке, однако постоянно его раскрывал, и оттуда вырывались гневные слова. – Пытаясь заставить их соблюдать карантин, вы столкнетесь с той же самой проблемой, с которой столкнулся полицейский Кайл, стремясь задержать Марка Блеймира.

– Кайл – наш сотрудник, – нахмурился Петт. – Он из Нацгвардии.

– И мне очень бы хотелось поговорить с ним, когда он сможет, – добавил Бенджи. «Это не твое дело, – мысленно напомнил себе он, повторяя, как заклинание. – Это не твое дело».

– Не получится. – Поймав недоуменный взгляд Бенджи, Петт пояснил: – Два часа назад Кайл скончался в больнице.

Бенджи и Робби переглянулись. Бенджи покачал головой.

– Примите… примите мои соболезнования. Я не знал.

Его мозг врача-исследователя быстро прогнал скорбь и страхи. «В таком случае будет значительно проще проверить его на наличие каких-либо болезнетворных организмов». И тотчас же сокрушающее осознание: нужно сделать столько дел, а у него нет никаких полномочий.

Как было бы хорошо, если б они имели дело с чем-то известным! Но то, с чем они столкнулись, не имело никаких аналогов.

В эпидемиологии редко приходится сталкиваться с чем-то действительно новым. Даже проявление какого-нибудь «нового» заболевания на самом деле, как правило, оказывается побочным следствием или мутацией чего-то уже известного. Грипп – он и есть грипп. Геморрагическая лихорадка – она и есть геморрагическая лихорадка. Но сейчас никто понятия не имел, что это такое, с чего все началось и куда может привести. И посему становилась очевидна опасность любого абсолютно нового заболевания: если действовать слишком медленно, возможно стремительное распространение эпидемии. К тому времени, как они разберутся, с чем имеют дело, болезнь вырвется из-под контроля. Напротив, если действовать поспешно, необдуманно, возможны юридические осложнения. У них нет широких, всеобъемлющих полномочий, и неслучайно. Обязательно должен быть баланс между размеренными исследованиями и быстрыми действиями; в противном случае или придется иметь дело с полномасштабной эпидемией, или людей будут держать в концентрационных лагерях.

Но вот наконец по крайней мере одна хорошая новость: эта болезнь, если это действительно болезнь, судя по всему, действует медленно, хотя разумных путей ее распространения пока что не видно. Бенджи снова подумал о химической природе ее возникновения. Или дело в паразитах?

Он мысленно взял на заметку: паразиты. Гм. Тут что-то есть. Именно так паразит захватывает тело хозяина, заставляя его выполнять действия, которые нужны именно паразиту, а не хозяину… определенно, об этом стоит задуматься.

Робби высказал вслух то, о чем подумал Бенджи:

– Мы не знаем, что является причиной этого: тут на первое место выходит СИЭ. Первоочередная задача моей группы…

– Это может быть делом рук террористов, – перебил его Петт.

– Что?

– Это может быть делом рук террористов. Не надо сбрасывать такое со счетов. У меня есть приятель в министерстве внутренней безопасности. Если там проведают о случившемся…

– Террористы… террористы тут ни при чем, твою мать, при всем моем уважении.

– Странно, – огрызнулся Петт, – как это люди говорят «при всем моем уважении» сразу после того, как бесцеремонно задвигают тебя в задницу!

– Террористы тут ни при чем, – вмешался Бенджи, стараясь сохранить всеобщее спокойствие.

Достав смартфон, Гарриет Френч оживленно заработала пальцами, набирая какой-то текст. Телефон то и дело вибрировал. Ее лицо пересекли складки озабоченности и отвращения.

– Будем на это надеяться. Если выяснится, что это террористы, тогда решением проблемы будет не карантин. Решение – по пуле в каждого из этих идущих.

Сказано это было так, будто речь шла о зомби из фильмов ужасов. Будто это были не живые люди, а мишени. Бенджи терпеть не мог подобные разговоры.

– Твою мать, это же люди!.. – начал было он, но Робби его остановил – внезапно спокойным уже был он. Неожиданная, но необходимая смена позиций.

– Так, эй, послушайте: первоочередная задача моей группы, как я уже говорил, заключается в том, чтобы контролировать и сдерживать происходящее, пока сотрудники СИЭ будут строить из себя сыщиков-эпидемиологов. Поэтому я предлагаю свободную перемещающуюся изоляцию – во многом похожую на то, что имеет место сейчас. Мы будем не подпускать близко новых людей. Мы будем держать лунатиков вместе – а всех тех, кто находился в близком контакте с ними, следует изолировать в больнице. Это означает, что мне придется работать в тесном взаимодействии с вашими людьми, комиссар Петт. Как вам такое? Даг, Гарриет, у вас есть какие-либо возражения?

Отложив телефон, Френч пригвоздила взглядом Бенджи к стулу.

– Вы. Мне показалось, что ваша фамилия мне знакома. Лонгакр. Северная Каролина. Это вы устроили самую настоящую охоту на ведьм, и на основании чего? У вас не было абсолютно ничего. – Ее глаза вспыхнули яркими фонариками. – У меня были акции этой компании. Я потеряла деньги. Как и многие.

– Я сожалею… – начал было Бенджи.

Френч резко встала, и Петт последовал ее примеру. Обращаясь к Робби, она сказала:

– Я передам ваш план губернатору и дальше в департамент здравоохранения. Для начала это сойдет, но я вас предупреждаю: если мы решим, что необходима принудительная стационарная изоляция, мы не будем оглядываться на вас.

И Бенджи знал, что администрация штата вправе так поступить. ЦКПЗ получал юрисдикцию, только когда вопрос выходил на федеральный уровень, а это означало участие министерства здравоохранения и социального обеспечения. Пока что до этого дело не дошло, но, если придется привлекать министра Флореса, нужно будет действовать крайне аккуратно.

– А что касается вас… – повернувшись к Бенджи, добавила Френч. – Вы заклеймили несмываемым пятном организацию, в которой работали. Я намереваюсь подать на вас жалобу. Ваше присутствие здесь нежелательно.

После чего они с Петтом покинули закусочную.

* * *

– Итак, все прошло замечательно, – сказал Робби.

Они с Бенджи стояли на улице перед входом в закусочную. Сэди осталась внутри, заплатить по счету.

– Напрасно я сюда приехал, – сказал Бенджи. – Это была ошибка. Просто это было как в старые времена… как будто я уселся в свое кресло. Слишком удобное. Я только сюда попал – и уже все испортил. Лонгакр… Проклятье!

– Хочешь начистоту? В Лонгакре ты отмочил форменную глупость, твою мать. И ты поступил неправильно. Но я тебя понимаю. Ты был неправ, но также… н-да, в каком-то смысле ты был прав. Я тебя не виню. Пусть винят другие – я не из их числа. Я не стану четвертовать тебя за этот просчет.

– Это был не просчет.

Бенджи понимал, что это было осознанное решение. По сути дела, заговор. На самом деле крошечный заговор с участием одного-единственного человека, без привлечения посторонних. Но то, что он увидел в тот день в Лонгакре…

Даже сейчас Бенджи остро чувствовал все это. Он стоял там, вдыхая зловоние испражнений и болезней. Солома у него под ногами пропиталась рассолом мочи и дерьма; свиньи толпились в крошечных загонах, тесных для одного-двух животных, не говоря о десяти, которых туда запихнули. А были еще отдельные отсеки для свиноматок и отсеки для молочных поросят, где они находились со своими матерями до тех пор, пока их не швыряли к их старшим братьям и сестрам. И дело было не только в плохом обращении с животными – Бенджи признавал, что забой животных, каким бы гуманным он ни был, все равно оставался убийством и, для того чтобы прокормить огромную цивилизацию мясоедов, это убийство должно было быть поставлено на непрестанный, нескончаемый кровавый поток. Механизированный и бездушный. Уже одно это было плохо. А это была самая крупная свиноферма в стране.

Бурлящий котел с болезнями, ждущими своего часа вырваться на свободу.

Бенджи не сомневался в том, что смесь отвратительной кормежки и плохого обращения обязательно должна была привести к чему-то. К появлению какого-нибудь сверхмикроба, которого не удастся обуздать. К неудержимой эпидемии заразы, которая распространится по всему миру.

Эти две точки соединяла одна прямая: такое предсказание смог бы сделать и ребенок.

Единственная проблема: Бенджи не имел возможности предпринять какие-либо конкретные шаги. Он мог бы дать рекомендации, а ферма могла их выполнить, а могла и не выполнить, и потребовались бы годы, чтобы проследить за этим, – а компания обратилась бы к лоббистам, добиваясь поддержки со стороны политиков, и система защищала бы ферму, в которой тем временем тихо, непреднамеренно разводилась бы новая смертельная зараза.

Бенджи сделал выбор. Он составил доклад. Обеспечил его утечку в средства массовой информации. А в докладе содержались вымышленные цифры. Содержание МРЗС[26] было значительно завышено – Бенджи использовал данные, украденные из отчета ВОЗ десятилетней давности по одной канадской свиноферме.

В тот момент он убедил себя в том, что сделал это ради высшего блага. Привлечь свиноферму к отчету означало предотвращение потенциальной крупной катастрофы. Только так можно было заставить прислушаться к проблеме. Акции компании рухнули. Ее свинину перестали покупать – а также свинину других хозяйств. Из «другого белого мяса» свинина превратилась в «смертельную отраву».

И тогда отрасль наняла следователей. И юристов. Совместными действиями они раскрыли то, что сделал Бенджи. Обнаружили подправленные цифры, данные, скопированные в другом месте образцы.

В каком-то смысле Бенджи повезло, поскольку худшим для него стало увольнение. Всю вину взял на себя ЦКПЗ. Бенджи даже получил выходное пособие. Однако его имя стало синонимом беззакония государственных органов – которые были готовы искажать цифры и подделывать данные, фальсифицируя правду ради достижения каких-то своих туманных целей. Вина частично легла даже на президента Хант (и без того магнитом притягивавшую к себе ответственность за проблемы, в которых она была неповинна). Поддержка правительству ослабла, а не окрепла. В первую очередь Бенджи навредил цели, к которой стремился.

– Забудем это дерьмо, – продолжал Робби. – Ты здесь. Мы что-нибудь придумаем. Просто… ну… постарайся держаться в тени, хорошо?

В этот момент из закусочной появилась Сэди. На лице у нее была ее лучшая улыбка, словно все случившееся нисколько не вывело ее из себя.

– Как ты полагаешь, какой прием мне следует ждать от остальной СИЭ? – спросил Бенджи у своего старого друга.

– Не могу сказать, Бендж. – Робби пожал плечами. – Для того чтобы понять, насколько сильно кровоточит рана, эту повязку нужно сорвать. Не желаете сначала взглянуть на лунатиков?

– Едем! – Сэди звякнула ключами от машины.

10

Какая-то тайная цель

Лунатизм, известный также как сомнамбулизм, – это нарушение сна, часто возникающее во время глубокого сна и проявляющееся в виде различной физической активности, которая может включать в себя ходьбу, но в основном состоит из других движений, начиная с простых (сесть в кровати и оглядеться по сторонам) и кончая сложными (сходить в ванную и побриться сухой бритвой). Применение некоторых препаратов повышает вероятность сомнамбулизма (наиболее известным примером является золпидем[27]). Большинство лунатиков не помнят ничего о своих действиях, поскольку в этот момент крепко спят. Вследствие этого их трудно разбудить, однако, вопреки расхожему мифу, лунатиков следует будить во время любой подобной активности, чтобы предотвратить возможное нанесение травм себе и окружающим.

Из брошюры Национального центра исследования проблем, вызывающих расстройство сна

4 ИЮНЯ

Пайн-Гроув, штат Пенсильвания

Шоссе номер 443 не представляло собой ничего примечательного. Это была разбитая двухполосная дорога, испещренная кратерами выбоин, с полустершейся разделительной линией посредине. Напротив находилось большое вспаханное поле и вымощенная гравием стоянка перед теплицами, закрытыми после того, как на место прибыли сотрудники ЦКПЗ. Позади Бенджи стояла палатка, в которой была устроена мобильная лаборатория. Эта палатка служила центром притяжения, вокруг которой, как по орбите, кружили полицейские, члены команды Робби и техники лаборатории. Однако Бенджи смотрел в другую сторону.

Нет, он не отрывал взгляда от шоссе.

Потому что они приближались.

Стоящая рядом Сэди смотрела на него, пожалуй, даже больше, чем на шоссе, словно пытаясь оценить реальность через то, какой будет его реакция.

Замечательно, пусть смотрит.

Там, на дороге, из-за поворота появился первый знак: медленно ползущая полицейская машина. Бенджи знал, что лунатиков спереди и сзади сопровождает полицейский эскорт, во-первых, удерживающий их вместе и, во-вторых, не подпускающий к ним посторонних.

Следом за полицейской машиной показались лунатики.

Бенджи не очень-то любил кино и телевизор, но у него была одна слабость – фильмы про зомби, особенно те, в которых апокалипсис с живыми мертвецами был вызван не сверхъестественными, а чисто биологическими причинами. В самом сердце биологии крылся такой страшный и неподдельный ужас, что выдуманные монстры по сравнению с ним казались страшилками из детского сада. Одни только инфекционные заболевания предлагали огромный сонм ужасов, способных подпитывать страхи бесконечно.

Например, для Бенджи наглядным примером подобных ужасов являлось бешенство. Зараженный человек, не получивший вовремя нужной прививки, был обречен на страшную, мучительную смерть. Он сходил с ума. Начинал бояться воды. Его терзали жуткие галлюцинации. Через одну-две недели человек впадал в кому, после того как вирус бешенства Lyssavirus полностью поражал его головной мозг. Бенджи был известен один случай, когда охотник подстрелил енота, не подозревая о том, что тот заражен бешенством. Охотник сразил его точным выстрелом в голову. Тушку он выбросил – вся беда заключалась в том, что незначительное количество мозгового вещества енота оказалось у него на руках, о чем он даже не догадывался. Как это мозговое вещество попало охотнику в рот, кто знает… Быть может, он вытер рукой лицо или высморкался. Быть может, достал из рюкзака кусок вяленого мяса, не вымыв руки. Так или иначе, охотник проглотил немного мозгового вещества, а вместе с ним и вирус. Пару месяцев вирус спал, после чего пробудился, подобно крылатому демону, накрыв мозг охотника длинной черной тенью.

Охотник умер через семь дней. Прежде чем впасть в кому, он кричал о лицах, увиденных на стене, лицах тех, кто умер – по его словам, «отправился в преисподнюю».

Бешенство является самым настоящим фильмом ужасов, но только в реальной жизни.

Болезнь изменяет поведение человека, разрушает его сознание, и подхватить ее можно, употребив в пищу мозг – это было одним из семян, породивших легенды про оборотней и зомби.

И вот сейчас вид лунатиков произвел на Бенджи почти такое же впечатление. Он быстро сосчитал их – тринадцать, чертова дюжина. Бенджи впервые увидел их, заглянул им в глаза – и поежился от этих безжизненных, немигающих взглядов. Устремленных в никуда. А может быть, они смотрели на что-то (или что-то искали), но только Бенджи этого не видел. Видеть это могли только лунатики.

Однако во многих существенных деталях они не были похожи на живых мертвецов. Они двигались вперед ровным шагом. Никто не спотыкался, не шаркал ногами, не пошатывался. Держались все прямо. Челюсти были стиснуты в угрюмой решимости. От них веяло персонажами фильма «Деревня про́клятых»[28]. У тех жутковатых ребят был такой же пронизывающий пылающий взор, разве не так?

«Я врач. Я человек науки. Я не должен сравнивать этих людей с чудовищами из кино». И в этом крылся ключ, правильно? Это были люди. Первой в группе шла девушка-подросток, затем молодая женщина, а дальше в цепочке: фермер в комбинезоне, женщина средних лет в деловом костюме, мальчишка-подросток, мужчина с брюшком в розовом банном халате, пожилая женщина, полностью раздетая, если не считать лифчика и трусиков, молодой негр в наушниках с болтающимся сзади проводом, штекер которого скакал по асфальту подобно сверчку, – и они шли вперед, разного возраста, примерно поровну мужчин и женщин, поразительная смесь цветов кожи для сельской Пенсильвании. Бенджи не понимал, что это могло означать.

И снова он вернулся к своей мысли.

Ими движет какая-то цель.

Но какая? Что это? Болезнь?

Или это что-то другое, гораздо более страшное?

Он не знал.

Но неуверенность оставила у него в груди пустоту.

– Ты все еще думаешь, что это какая-то болезнь? – спросил Бенджи у Сэди.

– Я ничего не думаю. Я только пишу программы, забыл?

– Похоже, так думает «Черный лебедь».

– «Черный лебедь» попросил вызвать тебя, однако, помимо этого, я понятия не имею, о чем он думает. Однако он тут что-то увидел. И хочет выяснить, что это такое.

* * *

Они с Сэди прошли сквозь столпотворение к палатке. Рядом Робби наставлял своих ребят из РВБ, уже облачившихся в защитные костюмы.

Эти лица были знакомы Бенджи: шесть человек, все уже давно работали с Тейлором и были преданы ему. Вместе они побывали в районах самых кровопролитных конфликтов. В прямом смысле работали под огнем. Авигайль Данцигер, в прошлом врач израильской «скорой помощи», в Либерии получила пулевое ранение и продолжала работать. Реми Кордова, бывший армейский капеллан (подумать только!), в Сьерра-Леоне упал в овраг, сломал оба голеностоиа да еще напоролся на ветку какого-то колючего сухого дерева. Он был совсем один. Кордова освободился от ветки (которая вошла ему в бок, пронзив почку) и стал искать, как выбраться из оврага, и все это время, по его словам, за ним охотился голодный леопард. Реми вышел к людям только через три дня.

Он остался в живых.

И остальным членам команды Робби довелось побывать в подобных передрягах: переломы, редкие болезни, укусы диких животных, подхваченные от паразитов инфекции…

Команда Робби Тейлора – сорвиголовы и фанатики своего дела. Что, впрочем, для РВБ было необязательно: в основном сотрудники ведомства занимались домашними проблемами – пищевыми отравлениями и гриппом.

Однако команда Робби стала легендой.

СИЭ, когда там работал Бенджи, была совершенно иного рода. Мудрецы семи пядей во лбу, изучавшие болезни, скорее «шерлоки Холмсы», а не «крепкие орешки».

Стоя перед небесно-голубой палаткой, Бенджи слышал знакомый голос своего ученика Мартина Варгаса, готовящего свою группу.

Группу Бенджи.

По крайней мере, когда-то это была его группа.

Они с Сэди бесшумно скользнули в палатку. Там собрались с полдюжины лаборантов и сотрудников ЦКПЗ, внимательно слушающих Варгаса.

У Мартина Варгаса, мужчины лет под сорок, были квадратный подбородок и огненно-горящие глаза. Он выглядел старше своих лет, мудрее – излучая обаяние подобно нестареющему Джорджу Клуни[29]. По годам совместной работы в ЦКПЗ Бенджи знал его как закоренелого холостяка, меняющего одну даму сердца за другой, подобно пчеле, опыляющей целый луг полевых цветков. Бенджи захотелось узнать, изменило ли подобный подход продвижение по службе. Суждено ли Мартину Варгасу когда-либо остепениться? Или же он до конца своих дней останется неисправимым ветреником?

– …собрать всю информацию, даже такую, которая вроде бы совершенно бесполезна, – говорил Мартин. – Данные о заболеваниях, качестве воды, качества воздуха, демография, все что угодно – абсолютно все. Чего я не знаю об этом районе? Может быть, какой-нибудь завод отравляет своими стоками грунтовые воды. Может быть, здесь появились какие-либо пришлые виды растений или животных. Изучение дикой природы может оказаться весьма ценным, так что поговорите с местными егерями и лесниками, посмотрите, есть ли тут что-нибудь…

– У нас недостаточно людей, – произнесла нараспев Касси.

– Людей у нас всегда недостаточно, – также нараспев ответил Мартин.

Касси Тран, еще один детектив СИЭ из бывшей команды Бенджи. Долговязая, в линялой клетчатой рубашке, она походила напряженной упругостью на койота. Ее длинные, как у русалки, темные волосы, ниспадающие на спину, светлели к кончикам. Лицо у Касси было выразительным, эластичным. Глаза она закатывала так яростно, что могла сбить кружащие на орбите спутники. От ее улыбки таяли ледники.

– И еще, – продолжал Мартин, – я хочу знать обо всех случаях заражения от укусов клещей в данном районе. В частности, меня интересуют лихорадка Лайма и пятнистая лихорадка. Также можно поговорить с санитарными службами, выяснить, что они скажут о поголовье мышей. И еще связаться с местными ботаниками – разузнать у них про прошлый год, не было ли здесь изобилия желудей.

Бенджи поймал себя на том, что кивает, полностью соглашаясь с ним. Не так давно экологи и эпидемиологи установили, что количество лежащих на земле желудей указывает на то, насколько серьезной в следующем году будет вспышка лихорадки Лайма. В какие-то годы дубы дают меньше желудей, а в другие – желуди устилают землю сплошным ковром. Богатый урожай желудей означает резкое увеличение поголовья мышей, а оленьи клещи, вопреки своему названию, предпочитают именно мышей. Одна мышь может нести на теле и мордочке десятки клещей, передавая им вирус. Всплеск количества желудей приводит к всплеску поголовья мышей. А всплеск поголовья мышей означает многократный рост случаев заражения лихорадкой Лайма.

– Я поняла, к чему ты клонишь, – сказала Касси. – Клещевой риккетсиоз действительно может приводить к расстройству сна. У собак во время обострения также наблюдается странное поведение: ступор, беспокойство, спазмы, отеки…

У Бенджи вдруг мелькнула мысль: а не может ли скопление жидкости привести к… разрыву, как это произошло с Блеймиром? Пока что еще рано было говорить это с уверенностью, но изучить такой аспект определенно следует. Подойти к Мартину и высказать свои соображения? Лучше этого не делать…

Молодой парень, лет двадцати с небольшим, которого Бенджи не знал, с жаром выступил вперед. Его зализанные черные как смоль волосы были такими блестящими и гладкими, что казались пластмассовым париком на голове у фигурки из лего. Клетчатая рубашка была застегнута на все пуговицы.

– Я могу связаться с ботаниками, – вызвался парень.

– Нет, Арав, – остановил его Мартин. – Мне нужно, чтобы ты поддерживал связь с командой Робби Тейлора.

– Я хочу заниматься настоящим делом, так что поручите мне серьезное задание, и я его выполню, – сказал Арав. – Но только должен вам напомнить… я еще не имею сертификата на работу в защитном костюме класса «А» и…

– Блин! – пробормотал Мартин. Он потер большими пальцами виски, затем провел ими по подбородку. – Хорошо. В таком случае ты не будешь работать в поле, а останешься здесь. Поможешь ребятам Тейлора установить мобильную лабораторию и проследишь за тем, чтобы мы были в курсе всех их открытий, а они – в курсе всех наших. Но при первой же возможности получи сертификат! О, и еще ты должен будешь составить список. Мне нужно знать, кто такие эти лунатики. Мне нужно знать… абсолютно все, что ты сможешь получить, – имена, адреса, номера карточек социального страхования… Сделать это будет непросто, поскольку сами они, очевидно, тебе ничего не скажут, но посмотри, что ты сможешь сделать. Возможно, у кого-то из них есть при себе документы. Тут работай с людьми Робби.

– Будет сделано, – кивнул Арав, – но, может быть, мне взять в помощь нескольких лаборантов…

– Мы можем помочь со сбором данных, – неожиданно раздался голос.

Это была Сэди.

Бенджи оглянулся на нее. Она даже не посмотрела в его сторону.

Взгляды всех присутствующих обратились на них. Даже техники обернулись, желая узнать, кто это сказал. Мартин, Касси, Арав и остальные также посмотрели на них.

И все увидели Бенджи.

Что касается Касси, та не скрывала своей радости. Широкая улыбка в духе Пакмана[30] рассекла ее лицо пополам, и, вскинув вверх «козу», она беззвучно произнесла его имя: «Бенджи».

Однако Мартин не разделил ее радость.

– Доктор Рэй, – сказал он, – и… не знаю, кто вы такая.

– Сэди Эмека, – представилась Сэди. – Мы здесь от компании «Бенекс-Вояджер», готовы помочь со сбором и анализом данных. Модуль «Черный лебедь»…

– Немедленно выйдите отсюда! – не дал ей договорить Мартин.

– Идем, – вполголоса обратился к Сэди Бенджи. – Уходим отсюда.

– Нет, – возразила та. Повысив голос, добавила: – Мы можем вам помочь. Вам нужна помощь. Вы не знаете, с чем имеете дело. Это что-то новое. Вам потребуется любая помощь, какую вы только сможете получить, и…

– Я сказал: немедленно выйдите отсюда!

– Ну хорошо, – напряглась Сэди. – Ладно, пошли.

Они с Бенджи покинули палатку.

* * *

К этому времени лунатики уже прошли мимо – хотя Бенджи еще мог разглядеть их и полицейскую машину, замыкающую шествие, в четверти мили дальше по шоссе номер 443, исчезающих за рощицей умирающих ясеней.

«Лубоед ясеневый», – рассеянно подумал Бенджи. Жук-вредитель, выкашивающий ясеневые рощи здесь, на северо-востоке.

– Долбаный козел! – кипела Сэди.

– Всё в порядке, Сэди. – Бенджи ожидал испытать ярость, стыд или едкую смесь этих двух чувств. Однако внезапно не осталось ничего. Да, он чувствовал себя полностью одиноким, но и полностью умиротворенным. – Я сделал то, что сделал. И мне не рады.

– А должны были бы быть рады, черт побери! Ты прекрасный специалист, возможно, лучше всех их, вместе взятых! Раз им не нужна наша помощь, мы проведем собственное расследование, подключим «Черного лебедя» и…

У них за спиной зашуршал полог палатки. Выскочив наружу, Касси устремилась прямиком к Бенджи. Она обвила его своими длинными руками наподобие младенца-инопланетянина из фильма «Чужой».

– Чувак, блин, как же классно снова тебя видеть! – воскликнула Касси, продолжая обнимать его. Наконец освободив Бенджи из своих объятий, спросила: – Какого черта ты здесь делаешь? Неужели Лоретта Непоколебимая, Лоретта Неумолимая, Лоретта Упрямая все-таки обратилась к тебе за помощью?

– Ну-у… – пробормотал Бенджи, неопределенно махнув рукой. – Не совсем… нет. Мы здесь сами по себе.

У Касси в глазах вспыхнул огонек озорного безумия.

– Ослушался приказа. Не смог остаться в стороне. Мне это по душе. Мне это по душе. Идем. – Схватив за локоть, она потащила его к машинке.

– Извини, куда мы направляемся? – спросил Бенджи.

– Я собираюсь поговорить с женой «взорвавшегося мужчины», а ты едешь со мной. Ну а вы… – обернувшись, Касси сделала «козу» из указательного пальца и мизинца и ткнула ею в Сэди, – можете остаться здесь. Не беспокойтесь, леди, я привезу его назад, живого и невредимого.

Сэди начала было возражать, однако Бенджи поднял руку, останавливая ее.

– Сэди, всё в порядке. Касси… она никого не пускает на свою территорию.

– Как росомаха, твою мать! – оскалилась долговязая женщина.

– Тогда я… поработаю над сбором данных, – не скрывая своей подозрительности, огорченно промолвила Сэди.

Беззвучно изобразив ей губами «спасибо», Бенджи снова всецело отдался торнадо по имени Касси. Они направились к стоянке.

– Это Мартин предложил тебе захватить меня с собой?

– Нет, – ответила Касси.

– Ослушалась приказа, – усмехнулся Бенджи. – Мне это по душе.

11

Жена взорвавшегося мужчины

Пять незаменимых товаров компании «Единение с природой» от известной актрисы и предпринимательницы Лэни Дэвис:

1. Вагинальный шарик «Йони»[31] из ляпис-лазури.

2. Туалетная вода с ароматом кешью «Люкс».

3. Смягчающая аюрведическая пудра «Моринга»[32].

4. Суперочищающая антибиотическая мазь из яда лягушки камбо.

5. Порошок «Кордицепс»[33] (вкус сексуальной мощи).

4 ИЮНЯ

Мейкерс-Белл, штат Пенсильвания

Сказать, что Касси Тран любит кофе, было все равно что сказать, что рыба любит воду. Даже здесь, во взятой напрокат машине, Бенджи увидел с полдюжины предметов, свидетельствующих об этой любви: стаканчики из-под кофе, пакетики с растворимым кофе со сливками, аэропресс[34], пакет с кофе в зернах и маленькую ручную кофемолку. И это отражалось в речи Касси: она говорила так быстро, что слова в конце каждого предложения всеми силами старались опередить те, которые стояли в начале.

– Лично я считаю, что это не инфекция. Я хочу сказать… – она изобразила жест Ванны Уайт[35], открывающей приз, в сторону лобового стекла и окружающего мира в целом, – очевидно, что лучше перестраховаться. Но, судя по отчетам, эти люди… «заражаются» у себя дома. Крайне непредсказуемый характер распространения, и в учебниках ничего похожего нет. Ничегошеньки! Все слишком аккуратно, слишком упорядоченно, а как тебе самому прекрасно известно, в болезни не бывает ничего упорядоченного. Это просто хаос. Хаос, подчиняющийся правилам, но тем не менее хаос. – Она пустила свой «Хёндэ» по черной полосе шоссе подобно ножницам, разрезающим ленту вдоль.

– Согласен. На мой взгляд, это вызвано окружающей средой. Грунтовыми водами или, быть может… употреблением одних и тех же продуктов.

– Это мы как раз и выясним, когда ты поговоришь с женой Блеймира.

– Я поговорю с ней?

– Угу.

– Касси, я буду наблюдать со стороны, и только.

– Ну конечно, ты ведь меня знаешь. Я обязательно что-нибудь ляпну. У этой женщины только что погиб муж. Взорвался, твою мать, словно яйцо в микроволновке. Я пришла сюда из ветеринаров, дружок. У меня такта как у мотокультиватора.

Бенджи вынужден был признать справедливость ее слов. Хотя у Мартина Варгаса за плечами был медицинский факультет Пенсильванского университета, Касси до перехода в СИЭ работала в Атланте ветеринаром-вирусологом, а затем ненадолго задержалась в «Мерк»[36], в отделении препаратов для животных. Работу свою она делала чертовски хорошо – если только это не требовало общения с другими людьми. С ними Касси вела себя так же грубо и бесцеремонно, как хирург, выполняющий кастрацию.

– Только ничего не говори Мартину, – попросил Бенджи.

– Даю слово: Мартину я ничего не скажу.

* * *

Бенджи и Касси сидели за столом напротив жены Марка Блеймира Нэнси. «Нэнс», – сказала она, сделав затем то, что иногда делают объятые скорбью люди: издала слабый смешок – рефлекторная реакция, показавшаяся неестественной, поскольку на самом деле умом она старалась вести себя естественно, делать вид, будто ее муж не погиб при странных, непонятных обстоятельствах. Бенджи не раз доводилось видеть такое на похоронах: скорбящая вдова моет посуду, ребенок качается на качелях на улице, брат задерживается, чтобы включить телевизор и узнать счет матча. Одни находили это грубым, и в каких-то случаях так оно и было: дерьмовые люди вели себя дерьмово. Однако по большей части это был защитный механизм. Сравнимый с тем, чтобы крепко ухватиться за перила, когда торнадо разрывает дом на части.

Нэнси – Нэнс – едва держала себя в руках.

И еще потрясенный Бенджи заметил, что она беременна. Судя по виду, уже на шестом месяце. Она сидела на кухне напротив Бенджи, положив руку на округлившийся живот. Над чашкой чая, обвитой пальцами другой руки, поднимались венки пара, хотя Нэнси до сих пор не отпила ни глотка. У Бенджи в руках тоже была чашка. Чай с ромашкой.

– Я хочу, чтобы вы рассказали нам, что произошло, – сказал Бенджи. – Как все началось.

– Я… – начала было Нэнси, беззвучно шевеля губами, чтобы вызвать воспоминания и подобрать слова, способные их объяснить. Взгляд у нее стал таким же, как у лунатиков. Она смотрела сквозь своих гостей, сквозь стену, сквозь пространство и время, сквозь материальную вселенную на то, что находилось за всем этим.

– Он просто встал и вышел? – спросил Бенджи, стараясь – мягко! – завести разговор о ее воспоминаниях и событиях вчерашнего дня.

– Он… э… Мы встали несколько часов назад. Мы оба учителя, а… а занятий сейчас нет, на прошлой неделе начались летние каникулы. Вообще-то в это время года мы могли бы быть в школе, но зима выдалась теплой, и у нас… ну… снега было мало. Я так понимаю, последствия глобального потепления. Мы уже встали, но… понимаете, просто слонялись из угла в угол. Марк надел джинсы, но не сменил футболку, в которой был, и мы спустились вниз. Я занялась завтраком, а он достал телефон, прочитал новости – про выборы; мы, можно сказать, либералы, хотя в здешних краях это редкость. И… – У нее заблестели глаза, угрожая пролить слезы. – Я услышала какой-то звук, глухой удар. Марк выронил телефон; тот выпал у него из руки на пол. Я сказала: «Дорогой, твой телефон…» – и запомнила, что он… он просто повернулся ко мне со странным выражением лица, как будто… – Но тут поток прорвал плотину, и слезы двумя ручейками потекли по щекам. – Как будто он меня совсем не узнал. Потом Марк встал и вскинул подбородок, словно принюхиваясь, как делает собака, учуяв запах.

– И после этого ваш муж вышел из дома? – спросила Касси.

– Я… нет, не могу сказать. У меня зазвонил телефон, но он остался наверху. Я спросила у Марка, всё ли в порядке, а он стоял совершенно неподвижно. Я закатила глаза, вообразив, что он надо мной шутит, потому что он иногда так поступал. Я попросила его перестать дурачиться и побежала наверх за телефоном. Звонила Полина Страховски, она тоже учительница, ничего важного, Полина просто хотела сказать, что семинар по СРПР – «Сотрудничеству ради положительных результатов» – переносится из одного здания учебного комплекса в другой. Мы говорили несколько минут, а когда я спустилась вниз… – Нэнси Блеймир охватила дрожь, – Марка уже не было. И я не знала, куда он ушел. Его телефон по-прежнему лежал на полу. – Так и не пригубив чай, она поставила чашку на стол. – Я выбежала на улицу, но была без обуви, потому что, как я уже говорила, было еще рано… поэтому…

– Вы обулись и отправились искать своего мужа?

– Не сразу. Сперва я решила, что Марк понес пищевые отходы в ящик с компостом. Увидев, что его там нет, я даже не знала, что и думать. Наш дом стоит на углу, и Марк мог уйти… куда угодно, в том числе и на заболоченный луг за задним двором. Подождав немного, я проехала по Мейпл, но не нашла его; тогда вернулась домой и позвонила в полицию. Но там мне сказали подождать…

– Заявление о пропавшем человеке принимают только по прошествии двадцати четырех часов, – сказал Бенджи. «Если только речь не идет о ребенке», – мысленно добавил он. Но Марк Блеймир ребенком не был.

– Да.

– Ваш муж не ел никакую дрянь? – подалась вперед Касси. – Может, он сидел на какой-нибудь придурочной модной диете, употреблял какие-нибудь хреновые продукты?

Нэнси вздрогнула, задетая ее грубостью.

– Нет. Как уже говорила, я готовила завтрак, но Марк не успел ничего съесть. Кстати, это была яичница с ветчиной. На завтрак. Еще я собиралась поджарить тосты, но… – Сглотнув комок в горле, она вытерла глаза и высморкалась.

– Как у вас с водой?

– С водой? – Нэнси перевела взгляд на свой живот.

– Извините, с питьевой водой.

– А, замечательно. Мы ее проверяли, если вы это имели в виду. Не понимаю…

– Она из колодца?

– Да.

– Вода фильтруется?

– У нас есть ультрафиолетовый фильтр перед насосом, затем фильтр на весь дом и еще один тонкой очистки.

«Тройная фильтрация, – мысленно отметил Бенджи. – Этого должно быть достаточно». И тем не менее он взял на заметку проверить качество воды, на всякий случай. И почвы. А также содержимое холодильника, пробы воздуха и…

– Вы из ЦКПЗ, то есть Марк был чем-то болен?

Бенджи постарался утешить ее улыбкой.

– Пока что я ничего не могу сказать, миссис Блеймир; вот почему мы здесь. Вашего мужа в последнее время не кусали клещи? Вы ничего не знаете?

– Я… что? Нет. По крайней мере, я такого не знаю. Но клещи у нас здесь есть. Маленькие, оленьи, и большие, как там они называются?

– Вероятно, собачьи клещи.

– Это лихорадка Лайма? Я слышала, что это страшная штука, но все же не настолько…

– Опять же, не знаю. Я пытаюсь собрать базовые сведения, которые укажут направление расследования, и мы будем знать, куда идти. – Внезапно стоящая перед ними задача показалась Бенджи непосильной, словно ему вручили нож и вилку и приказали съесть целого слона. Он постарался взять себя в руки, подумав: «По одному куску за раз». – Миссис Блеймир, в том маловероятном случае, если странное поведение и трагическая гибель мистера Блеймира вызваны каким-то заболеванием, нельзя исключать того, что эта болезнь заразная. Из чего следует…

– Из чего следует, что вы, возможно, также больны, – вставила Касси.

Нэнси напряглась. Казалось, ее сбросили со стула.

– Больна?.. Я беременна. У меня под сердцем ребенок, маленькая девочка, и я…

– Если хотите, мы можем вызвать «скорую помощь», – предложил Бенджи. – Если вы согласитесь, вас отвезут в больницу, чтобы сделать кое-какие анализы. Ничего инвазивного, никакой угрозы для вас и вашего ребенка. Если все будет хорошо, к вечеру вы уже будете в своей постели, ну а пока что мы попросим вас на какое-то время оставаться в относительной изоляции – на всякий случай. Вы не хотите собрать вещи? Время у нас есть. Или, может быть, вы бы предпочли для этого пригласить кого-нибудь из родственников?..

– Я… я сама могу собрать вещи. Прямо сейчас?

– Если ничего не имеете против, – кивнул Бенджи.

Нэнси проиграла в борьбе за сохранение самообладания. Встав, она без улыбки, вообще без каких-либо эмоций, прошла мимо Бенджи и поднялась наверх.

Тот облегченно вздохнул. Нэнси не будет сопротивляться. Интересно, окажутся ли остальные такими же уступчивыми. Скоро то же самое повторится где-нибудь в другом месте – до тех пор пока не удастся установить, что дело не в инфекционном заболевании, всех, кто контактировал с лунатиками, придется изолировать и направлять на обследование. У Бенджи возникло опасение, что все-таки придется вводить карантин, предложенный Гарриет Френч и Дагом Петтом, – однако для этого потребуется вмешательство на федеральном уровне, и да, совершенно верно, он, Бенджи, там больше не работает. Это не его дело, его это никак не касается, и Варгас ясно дал это понять.

Однако у него в груди внезапно поднялось самолюбие – то самое самолюбие, которое в свое время так бурно и громко проявилось в деле Лонгакра. Он нужен здесь. А может быть, ему нужно это? Так или иначе, тут маячила какая-то серьезная угроза, и ему отчаянно хотелось принять этот вызов. Пока что личность большинства путников еще не была установлена. Никто не знал, откуда они и с кем общались. Болезнь, вырвавшаяся на простор, может распространиться подобно пожару, пожирающему луг с сухой травой. «Если не бороться с пламенем огнетушителем, – напомнил ему внутренний голос, – если не установить, как возник пожар, будет уже слишком поздно».

Сверху доносились звуки выдвигаемых и задвигаемых ящиков. У Касси зазвонил телефон. Она показала аппарат Бенджи: на экране высветилось имя звонившего – «МАРТИН ВАРГАС». Ответив на вызов, Касси игриво пожала плечами, включая громкоговорящую связь.

«Касси, черт бы тебя побрал, не надо!..»

– Касс слушает, – сказала она. – Что стряслось?

– Касси, – сказал Мартин, – у нас проблемы.

– Да, точно, блин, и у нас здесь тоже проблемы. Мы по-прежнему не можем отмести инфекцию, поэтому нам нужна твердая опора – хотя бы местные власти, если не удастся добиться большего, – чтобы отправлять людей на обследование.

Молчание поползло из телефона черной нитью.

– Ты сказала «мы»? Кто «мы»? Касси, успокой меня, скажи, что рядом нет Бенджи…

– Нет, – Касси фальшиво рассмеялась, – Бенджи рядом нет, успокойся. Я имела в виду обобщающее «мы», типа у всех у нас проблемы, и дальше в таком же духе.

Ее собеседник облегченно вздохнул.

– Хорошо. Потому что… он нам не нужен. Ты ведь это понимаешь, так? Мы сами справимся.

– Ну да, разумеется. – Она подняла руку так, словно на ней была надета кукла-петрушка, и изобразила, будто та открывает и закрывает рот. – Ты сказал, что у вас тоже проблемы?

– Ты не поверишь. Во-первых, ребята Робби не могут взять у путников образцы крови.

«Почему?» – беззвучно прошевелил губами Бенджи.

– Почему? – спросила Касси.

– Им не удается воткнуть иглу.

– Что-то я не понимаю.

– Иглы не могут проколоть кожу, – раздельно произнес Мартин.

Бенджи на мгновение ощутил приступ тошноты. Это соответствовало показаниям фельдшеров – в их докладе говорилось, что они пытались ввести седативное одному из лунатиков, молодой девушке. Первоначально Бенджи предположил, что виной всему был недостаток опыта, – однако когда затем полицейский выстрелил в Марка Блеймира из «Тайзера», у него также ничего не получилось. Но сейчас неудачу уже нельзя было больше списывать на неопытность. Ребята Робби были мастерами своего дела, не фельдшерами из захолустья или полицейскими-новичками.

Это была какая-то бессмыслица.

– Полная задница, блин! – выругалась Касси. – Склеродермия?[37]

– Не похоже, но… Не знаю. Я предложил попробовать взять пробу через рот.

– Проткнуть иголкой мягкие ткани слизистой оболочки будет проще, – согласилась Касси. – Отличная мысль, к тому же так можно будет получить образец ДНК.

Подавшись вперед, Бенджи отключил микрофон.

– Предложи ему обойтись без забора крови, – поспешно сказал он. – Такое устройство, как «Пронто», – это клипса, надевается на палец, сканирует кровь сквозь ноготь волнами разной длины, используется для выявления таких расстройств, как анемия. И еще – название я не помню, но «Вентура» разработала что-то проникающее сквозь кожу лазером на микроскопическом уровне…

– Алло! – послышался голос Мартина. – Касси, я тебя потерял!

Та включила микрофон.

– Всё в порядке, мы на связи. – «Проклятье!» – Я на связи.

Она выпалила Мартину альтернативные способы анализа крови, только что предложенные Бенджи.

– Отличная мысль, – сказал Мартин.

– Знаю, – усмехнулась Касси, и у нее зажглись глаза.

– Может быть, ты поможешь мне решить следующую проблему?

– Я тебя внимательно слушаю.

– Тела пропали из больницы.

Бенджи и Касси ошеломленно переглянулись.

– Что… тела?.. – спросила она.

– Тела Марка Блеймира – или то, что от него осталось, – и Криса Кайла, полицейского. Пропали оба. Я собирался отправиться туда, чтобы договориться о вскрытии… но тел там нет. И в журнале нет записи о том, что тела были. Клянусь богом, это все равно как в стране третьего мира!

– Мартин, система здравоохранения в округе Шуйлкилл на хорошем счету…

– Как бы там ни было. Сейчас главное вот что: если ты поедешь туда с миссис Блеймир, будь добра, загляни в морг. Выясни, у кого вместо головы задница, и постарайся найти пропавшие тела. Проверь морг. Проверь записи камер видеонаблюдения. Напомни там всем, что это бардак немыслимых масштабов. Да, и еще: ни в коем случае не говори Нэнси Блеймир, что тело ее мужа пропало. – Пауза. – Ты включала громкоговорящую связь?

– Нет, – солгала Касси, поспешно отключая динамик.

Бенджи увидел на дороге что-то белое…

Машина «скорой помощи».

Ну наконец-то! Хоть что-то прошло нормально. Касси закончила разговор, и в этот момент на кухню вошла Нэнси Блеймир, по-прежнему с отрешенным взглядом, оторванная от реальности – как будто все это происходило с кем-то другим. Бенджи и Касси проводили ее к двери и вышли на улицу. Пока Бенджи размышлял над тем, куда могли пропасть останки двух умерших… а также – такой же полный бред – почему лунатики невосприимчивы к иголкам, словно речь идет о психосоматическом случае сильнейшего трипаносомоза[38]…

Следом за «скорой помощью» к дому подъехала еще одна машина. Микроавтобус. Съемочная группа канала ФМЗ из Аллентауна. Бенджи не был готов иметь дело с журналистами. Его даже не должно быть здесь. Он понимал, что рано или поздно журналисты появятся, но здесь? Сейчас? Каким образом они прознали? Из микроавтобуса уже вышла корреспондентка – молодая женщина с золотисто-каштановыми волосами, обилие косметики, костюм цвета спелого персика. Оператор, угрюмый здоровяк с квадратной челюстью, поправил на плече камеру, и они поспешили к дому, оставив фельдшеров «скорой помощи» позади.

– Плохи дела… – пробормотал Бенджи.

– Твою мать! – согласилась Касси.

– Здравствуйте! – сказала журналистка, подходя к ним. – Я Элана Макклинток, редакция новостей канала ФМЗ. Мы собираем информацию о загадочной гибели здешнего учителя математики Марка Блеймира…

– Нет! – замахала руками Касси. – Извините, никаких комментариев!

Бенджи не был готов к такому. События закружились в стремительном вихре. Его самого захватил стремительный вихрь. Все вокруг казалось песком, просыпающимся сквозь пальцы. Опустив подбородок, Бенджи вытянул ладонь, закрывая свое лицо. Они поспешили к «скорой помощи».

Журналистка не отставала от них.

– У нас есть сведения о конфликте Марка Блеймира с бойцом национальной гвардии Кристофером Кайлом…

– Нет, это не соответствует действительности!

Эти слова были сказаны Нэнси Блеймир.

Словно акула, учуявшая соблазнительный запах свежей приманки, оператор тотчас же повернулся к ней, а корреспондентка ткнула микрофон ей в лицо. Бенджи попытался вмешаться, но никто не обратил на него внимания.

– Марк ничего не сделал этому полицейскому, – продолжала Нэнси.

– Нэнси, ничего не говорите ей… – начал было Бенджи.

Не замечая его, журналистка попросила уточнить подробности.

– Эти люди из ЦКПЗ, – запинаясь, промолвила Нэнси.

Ну вот, это произошло. Бенджи понимал, что рано или поздно такое случится – и не то чтобы они скрывали свое присутствие. И все-таки теперь ситуация изменилась. Произошедшее стало чем-то более значительным, более непонятным, более страшным. А средства массовой информации обожают значительное, непонятное, страшное. Лихорадка Эбола никогда не представляла в Соединенных Штатах серьезной угрозы – однако журналисты относились к ней так, словно полмиллиарда американцев должны будут умереть, изойдя кровавым дерьмом (при этом они не обращали никакого внимания на совершенно реальную опасность для жителей Либерии и Сьерра-Леоне).

– Пожалуйста! – взмолился Бенджи, и, похоже, это слово и выражение его лица подействовали на Нэнси. Возможно, она разглядела панику, сверкнувшую у него в глазах или прозвучавшую в его голосе, – она покорно пошла с ним, позволив ему бережно обхватить ее за талию.

Журналистка последовала за ними, выпаливая вдогонку вопросы:

– Почему в это дело вовлечен ЦКПЗ? Речь идет об эпидемии? – И затем завершающий удар, геймбол, апофеоз: – Это вспышка Эболы?

Обернувшись, Бенджи решительно махнул рукой.

– Это не Эбола – не Эбола!

Он помог Касси и фельдшерам усадить Нэнси в машину «скорой помощи», после чего, отбиваясь от наседающей журналистки, они поспешили к своей машине.

Черт, черт, черт!

Черт!

12

Рана при падении

ТАЙНА ГИБЕЛИ САЙГАКОВ РАСКРЫТА?

Ученые пришли к выводу, что внезапная гибель свыше двухсот тысяч сайгаков в Средней Азии явилась следствием смертельного заражения крови, геморрагической септицемии, вызванной бактерией Pasteurella multocida, обитающей в носу животных. Эта бактерия, присутствующая в сайгаке с его рождения, безобидно существует в нем, но лишь в последнее время она становилась причиной массового падежа сайгаков, неоднократно случавшегося на протяжении последних десяти лет. Исследователи предположили, что причиной тому стали изменения климата, что привело к резкому росту температуры и влажности в естественных ареалах обитания сайгаков.

4 ИЮНЯ

Пайн-Гроув, штат Пенсильвания

Шана шла вперед.

У нее над головой кружили два овода, выискивая посадочную площадку на открытой коже, чтобы глотнуть свежей крови. Они были настойчивыми, но в конце концов переключились на мужчину, идущего рядом, – полицейского по фамилии Трэвис. Впрочем, Шана не могла точно сказать, Трэвис – это его фамилия или имя. Он представился Трэвисом, а у нее не было желания вдаваться в подробности.

Полицейский Трэвис был ее врагом. Ну, не заклятым врагом, а только врагом в настоящий момент. Потому что он не позволял ей приблизиться к сестре. А как раз сейчас Несси угрожала опасность. Шана была в этом уверена.

Впереди шли другие лунатики. А среди них были люди в защитных комбинезонах. Они вызывали в памяти астронавтов, идущих по неизведанной планете: все ступали медленно, размеренно, словно непривычные к здешней силе тяжести. Они сновали среди путников, изучая их, делая заметки, тыча в них цифровыми градусниками, даже при случае обшаривая им карманы. По большей части они проделывали все это молча; тишина нарушалась лишь шелестом их комбинезонов.

Всякий раз, когда они приближались к Несси, Шана стискивала зубы. Как это было прямо сейчас.

Один из сотрудников ЦКПЗ – из-за того, как свет отражался от стекол их масок, они были практически безликими – приблизился к ее сестре и обвил ей плечо манжетой тонометра.

– Не трогайте ее! – крикнула Шана.

Она бросилась было вперед – в настоящий момент ее удерживали шагах в ста позади толпы, – однако Трэвис выставил руку, преграждая ей путь.

– Н-не надо, – протянул он. – Держитесь сзади. – Шана попробовала было возражать, но Трэвис оскалил свой рот, накрытый подковой черных усов. – Не мешайте им делать свою работу, хорошо? – Сняв широкополую форменную шляпу, он тщетно отмахнулся от танцующих над головой оводов. – Проклятые мухи!

– Они кусаются.

– Знаю, они уже несколько раз меня укусили, маленькие сволочи!

«Сам ты маленькая сволочь», – подумала Шана. Ответ был не слишком вежливый, поэтому она оставила его в загашнике своего сознания.

– Просто пустите меня подойти к сестре и проведать, как она.

– Мне приказали следить за тем, чтобы вы и остальные не подходили близко, чем я и занимаюсь.

Остальные. Теперь Шана была уже не одна. Путники не возникли из ниоткуда. У многих были родственники, хотя никто не сопровождал их пешком, как Шана. В основном все ехали впереди на машинах. Среди лунатиков был один молодой негр в наушниках, и в числе сопровождающих была его мать – когда только оказалась здесь, она кричала и плакала, призывая его прислушаться к ней, остановиться. Мать была без ума от горя. Ее кое-как успокоили. Шана была уверена, что теперь она ехала в полицейской машине впереди. Другие также держались поблизости: жена чувака в банном халате, сын и муж женщины в деловом костюме, муж пожилой женщины, явившейся в неглиже, – все они, насколько было известно Шане, собрались в закусочной «Абраме датч», расположенной милях в пяти дальше по шоссе. Вместе с ними были полицейский и высокая женщина азиатской внешности из ЦКПЗ – она задавала им разные вопросы. Шану также пытались уговорить отправиться туда, но она категорически отказалась, заявив, что останется здесь.

Она должна была приглядывать за своей сестрой. Это была ее работа. Ее единственная работа.

«Жаль, что за нее ни хрена не платят», – подумала Шана.

Она зорко следила за тем, как кретин из ЦКПЗ измеряет Несси давление.

– Если они сделают ей что-нибудь плохое… – начала было Шана.

– Да, да, – согласился полицейский Трэвис.

– Не дакайте! Это серьезно.

– Вы хотите сказать, это серьезная хренотень.

И он был прав.

Достав телефон, Шана попробовала позвонить отцу. В который уже раз. Он по-прежнему не отвечал. Шана уже звонила отцу утром: включилась голосовая почта. Позвонила еще раз час назад, и снова голосовая почта. И вот сейчас: тот же расклад.

В груди у нее нарастала тревога. Конечно, может быть, отец снова оставил чертов телефон в коровнике или ушел на пастбище. Это было бы в его духе. После ухода матери Шане многое пришлось взять на себя, поскольку, как выяснилось, отец не смог бы отыскать свою задницу, даже имея под рукой подробную карту и полностью заряженный навигатор, настроенный на ее поиски.

С полчаса назад кретины в защитных комбинезонах попытались взять образцы крови – слава богу, не у ее сестры, – но, как и до того фельдшерам «скорой помощи», им это не удалось. Иглы не протыкали тело. Одна сломалась.

Шана ничего не смыслила в медицине, однако даже она понимала, что налицо какая-то бессмыслица. И это ее пугало. Что происходит? У нее в голове носились безумные мысли: «Быть может, это дело рук правительства». У отца был брат Джефф. Шана и Несси не называли его дядей Джеффом, потому что он никогда не поддерживал с ними отношений, да и отец всегда его недолюбливал, поэтому он сказал им, что они могут не делать вид, будто он их родственник. Те несколько раз, что Джефф приезжал в гости, он напивался и начинал нести всякую чушь про заговоры – химиотрассы[39], то, что события 11 сентября 2001 года были делом рук своих, и что-то про какое-то зачаточное состояние. Тогда его рассуждения казались Шане бреднями сумасшедшего, но, возможно, в них все же что-то было.

А может быть, тут замешаны инопланетяне… Как в том меме на канале «История», в котором тип с взъерошенными волосами говорит: «Я вовсе не хочу сказать, что это были инопланетяне, но это были инопланетяне».

Также Шана краем уха слышала, как один из полицейских сказал что-то про терроризм. Возможно ли такое? И что это вообще означает? Террористы установили контроль над телами и рассудками людей? Зачем? Как?

В толпе впереди к первому кретину из ЦКПЗ, пристававшему к Несси, присоединился второй. Они подстроились под ее шаг. У одного в руке что-то блеснуло – похоже, они тренировались, отрабатывая какое-то действие.

Целью которого должна была стать сестра Шаны.

«Они с ней что-то делают!»

Точнее, собираются сделать.

Пульс пустился галопом в висках и на шее Шаны. Она почувствовала, что у нее пересохло во рту, почувствовала пробежавшую по коже дрожь. Если эти двое попытаются остановить Несси, если ее начнет трясти – даже если это ее не разорвет, как это случилось с мистером Блеймиром, когда его схватил тот полицейский, – кто может сказать, что происходит с ней всякий раз, когда это начинается? Быть может, у нее спекается мозг, или портится сердце, или – в общем, кто может сказать? Никто ничего не знает. В Несси видят лишь лабораторную крысу, стремящуюся вырваться на свободу.

Один кретин схватил Несси за подбородок.

Нет!

Шана вонзила локоть в солидное брюшко полицейского Трэвиса – тот охнул и согнулся пополам; а она побежала вперед, быстро и неуклюже, как выбегают из стойла коровы. Закричала, завопила, размахивая руками. Прекратив обхаживать Несси, кретины в комбинезонах обернулись к ней.

– Не прикасайтесь к ней, козлы! – Перейдя с бега на быстрый шаг, Шана крепко стиснула кулаки.

Двое кретинов из ЦКПЗ – один мужчина, одна женщина – подняли руки. Женщина держала маленький скальпель. У мужчины в руке был шприц.

– Я не позволю вам резать мою сес… – прорычала Шана.

Бах! Что-то ударилось в нее сзади, основную тяжесть принял на себя ранец. Не удержав равновесие, Шана упала вперед, вытянув руки и успев поймать себя, прежде чем удариться лицом об асфальт. Ее ладони вспыхнули огнем, ободравшись о грубую поверхность, но у нее не было времени думать об этом – полицейский Трэвис поставил колено ей на спину, заламывая ей руки назад.

Шана услышала лязг наручников.

«Нет, нет, нет! Мне нужно быть рядом со своей сестрой!»

– Пусти меня! Убери от меня свои дурацкие долбаные руки!

Ей удалось высвободить одну руку – опершись о землю, чтобы встать, она увидела на асфальте красный подтек. Разбитая ладонь кровоточила. В голове у Шаны возникла абсурдная мысль. «Револьвер! Открой ранец, достань револьвер!» Она не собиралась ни в кого стрелять; просто хотела продемонстрировать револьвер, показать всем, что она настроена серьезно…

И тут новый голос:

– Эй! Нет! Остановитесь, прекратите! Отпустите ее!

Шана выкрутила шею, прикоснувшись щекой к асфальту, чтобы посмотреть, кто это.

Она узнала его – он был из ЦКПЗ. На вид молодой. Не подросток, постарше – лет двадцать с небольшим, от силы двадцать пять. Гладко зализанные волосы, смуглая кожа, наглухо застегнутая рубашка и брюки защитного цвета.

Мужчина поднял руку.

– Так, всем остановиться! Пожалуйста! Давайте все мы… просто успокоимся, хорошо?

Шана почувствовала, что Трэвис отпустил ее руки, хотя он по-прежнему продолжал прижимать ее коленом к земле.

Тут появился еще один человек – мужчина, защитный комбинезон не в силах скрыть солидное брюшко, под маской лицо, обрамленное висками, похожими на мохнатые котлеты.

– Твою мать, что здесь происходит?

– Эта девчонка пыталась догнать толпу… – начал Трэвис.

– Ваши долбаные кретины собирались резать мою сестру! – заорала Шана, перекрывая его голос.

– Никто не должен приближаться к этим людям без защитных костюмов. А к тебе, Авар…

– Арав, – поправил молодой мужчина.

– К тебе это относится в первую очередь. Полицейский, пожалуйста, отпустите девушку. Она просто хочет защитить свою сестру. Всем нам приходится очень нелегко.

Теперь уже заклятый, смертельный, ненавистный враг полицейский Трэвис поспешно слез со спины Шаны.

– Подождите, теперь я что, тоже заражен?

– Не знаю, – ответил Бакенбарды. – Просто держитесь вместе с идущими.

Тем временем Шана поднялась на ноги, рискнула мельком взглянуть на свои руки – обе ободранные ладони покрылись бисеринками крови, раздувшимися подобно маленьким красным воздушным шарикам. Трэвис смерил ее недобрым взглядом, а она протянула ему окровавленную руку.

– Приношу свои извинения. Помиримся?

Лицо полицейского из недоброго стало отвратительным. И Шана готова была поспорить, что дело тут не только в крови – дело было во всем. ЦКПЗ, комбинезоны, вероятность того, что он заразился. Бациллы. Болезнь. Вши, чума. Трэвис елейно улыбнулся, скрывая охватившую его тошноту, и Шане доставило значительное удовольствие зрелище того, как он поспешно удалился прочь. «Беги, козел, беги!»

И все это время путники продолжали идти вперед. Обходя тех, кто стоял на дороге, мешая им, словно это были лишь камни в стремнине горной реки. Два кретина в комбинезонах стояли рядом, вопросительно взирая на чувака с бакенбардами.

– Я Робби Тейлор, глава отряда реагирования, – представился тот Шане, говоря громко, чтобы его было слышно сквозь маску.

– Скажите своим громилам оставить мою сестру в покое!

– Они не… – Робби Тейлор вздохнул. – Ладно, не бери в голову. Просто мы хотели получить образец крови или ДНК, но мы попробуем взять его у кого-нибудь другого. Лады?

– Пожалуй.

– Чудесно. Эй, Авар… – обратился он к парню, который с криками подбежал к ним.

– Арав. По-прежнему Арав.

– Я могу просто называть тебя «Чувак, который должен быть одет в защитный комбинезон».

– Я прошел подготовку…

– Замечательно. Ты можешь проводить… – И снова к Шане: – Как тебя зовут?

– Шана Стюарт.

– Ты можешь проводить мисс Стюарт, обработать ей раны, дать попить? Можешь отвести ее в палатку…

– Нет, черт побери, нет! – с жаром возразила Шана. – Палатка за целую милю отсюда, я видела! Я видела ее там и не вернусь туда, потому что остаюсь со своей сестрой!

– У меня в рюкзаке есть аптечка первой помощи, – сказал Арав. – И у меня есть «аш-два-о».

– Чудесно. Займись этим, – сказал Робби. И нетерпеливо добавил: – Немедленно!

Арав бросил сочувствующий взгляд на Шану.

– Можно?

– Давайте.

Арав пошел первым, а Шана последовала за ним, время от времени подозрительно оглядываясь назад. На всякий случай. «Не вздумайте приставать к Несси, козлы!»

* * *

– Меня посадят на карантин? – спросила Шана.

– Не знаю. Протокол… пока что еще не определен.

– Получается не очень хорошо.

– Это неэффективно. Но нам приходится иметь дело с местными правоохранительными органами, различными федеральными ведомствами и больницами. Возможно, вам потребуется пройти обследование…

– Я для обследования никуда не поеду. – Даже сейчас она поглядывала одним глазом на путников. На свою сестру. – Кроме меня, у Несси никого нет.

– Я вам сочувствую.

– Да, спасибо. – Шана сошла с обочины шоссе в тень тюльпанного дерева. – А вид у вас молодой.

– Мне двадцать пять лет. – Арав пожал плечами.

– Но лицо у вас какое-то детское.

– А… Наверное.

Шана собиралась было еще что-то сказать, но поморщилась и резко втянула воздух, так как Арав снова полил ей руки водой, смывая кровь. Натянув голубые латексные перчатки, он помог Шане перевязать содранные ладони широкими бинтами. Движения его были осторожные и точные. Шана делала все возможное, чтобы сохранить стойкий вид. Почему – она сама не знала.

– Готова поспорить, вас в магазине просят предъявить документы, – сказала Шана.

– Вообще-то нет.

– О! Классно!

– Я… ну… не пью, – улыбнулся Арав.

– А. Что, запрещает ислам?

– Я не мусульманин. Мои родители индусы, а я по большей части… никто.

– Так почему же вы не пьете?

Арав молча пожал плечами. Хотя он закончил работу, перебинтовав Шане руки, все равно по-прежнему продолжал их держать.

– Сам не знаю. Мне всегда казалось, что это не мое. В колледже я был занят учебой и у меня не оставалось времени набираться «студенческого опыта», напиваться и мочиться в горшок с цветком в вестибюле общежития.

– А почему вы не взяли религию своих родителей?

Резко отпустив перебинтованные руки Шаны, Арав отступил назад. Дело было сделано, и у него не было оснований задерживаться. Смущение тенью от облака пробежало у него по лицу.

– Да они, в общем-то, не особенно религиозны. Для меня религия всегда была чем-то красивым… но мне просто было нужно думать о другом. Да, кстати, я все закончил. Я имею в виду ваши руки.

– Спасибо. – Шана пошевелила пальцами. Бинты были воздушно-тонкие и нисколько не мешали сжимать руки в кулаки. – А почему вы не в защитном костюме?

– Вы задаете много вопросов.

– Извините. Я нервничаю. И очень устала.

– Я вас прекрасно понимаю. Да, это защитные комбинезоны. – И, словно на исповеди, добавил: – Я не имею соответствующей подготовки.

– Но ведь для того чтобы находиться рядом с этими людьми, нужно быть в защитном костюме. – «И рядом со мной тоже, – вдруг дошло до нее. – Потому что, если Несси чем-то заразилась, я ведь также могла заразиться». Шана забросила эту мысль подальше в море. – А этот ваш Робби, похоже, был сильно недоволен вами.

– Ну да, я сам виноват. Я не должен был приближаться к заболевшим – хотя не думаю, что это респираторное заболевание, так что нужно защищаться от крови и всего остального.

– А что насчет моей крови?

Арав поднял руки, по-прежнему в перчатках.

– Это, конечно, не защитный комбинезон, но все же что-то. – Он помахал пальцем.

– А почему вы подошли близко? Я имею в виду, без костюма?

– Мне показалось, вы в беде.

– Со мной все было в полном порядке.

– Определенно, с вами все было не в полном порядке.

Шана помолчала.

– Ну хорошо. Да, я была в беде.

– Ваша сестра – она выздоровеет.

– Вы не можете этого знать.

– Как я уже говорил, я не религиозен, – потупившись, сказал Арав. – Но мне нравятся легенды. И как раз есть одна легенда, верно? Давным-давно жила принцесса Мира Баи[40]. Когда именно – я не помню. Скажем, четыреста лет назад. Но она не хотела быть принцессой и вместо этого стала бродячим… поэтом, как бы святой; она пела песни и читала стихи, обращенные к богам. Одно ее стихотворение запало мне в сердце. Оно звучит так: «О мой рассудок! Почитай подобные цветку лотоса ноги того, которого невозможно уничтожить. Все то, что ты видишь между землей и небом, когда-нибудь исчезнет».

– Какая мерзость! – заморгала Шана.

– Что? Почему?

– Вы только что сказали, что все мы умрем. Я тревожусь за свою сестру, а вы пытаетесь меня утешить, заявляя, что все мы… исчезнем.

– Нет, я хотел сказать… – Арав смущенно кашлянул. Казалось, от стыда он готов залезть на стоящее рядом тюльпанное дерево и спрятаться в листве до тех пор, пока Шана не уйдет. – Ну хорошо, согласен, получилось некрасиво. Извините. Просто я… мне приятно думать, что мы вместе и все кончится хорошо, даже если это не так. И хотя я не очень-то религиозен, индуизм принимает человека независимо от того, принимает ли тот его, и из этого, в частности, следует утверждение, что это не конец. Мы просто ходим кругами, возвращаясь на одно и то же место.

– Все равно получается какая-то дрянь.

– Извините.

– Я сейчас пойду, поскольку мне что-то не по себе.

– Да, пожалуй.

– У моей сестры дела плохи, да?

– Право… я не знаю, Шана. Извините.

– В таком случае вам не следовало говорить, что она выздоровеет.

С этими словами Шана развернулась и ушла.

* * *

И снова она шла позади толпы, возбужденная так, словно по всему ее телу суетились муравьи. Идущий шагах в двадцати полицейский Трэвис искоса поглядывал на нее, и ей требовалось все ее самообладание до последней унции, чтобы не показать ему непристойный жест. Вместо этого Шана достала телефон и снова попыталась дозвониться отцу.

Бип, бип, бип.

Тем временем впереди кретины из ЦКПЗ суетились вокруг парня в наушниках. Они раскрыли ему рот, словно кошелек, и работали внутри, переступая ногами, поскольку парень неумолимо продолжал идти вперед.

Бип, бип, бип.

Шана перевела взгляд на сестру. Несси шла, шлепая босыми ногами по асфальту. Слабый ветерок трепал ее волосы. У Шаны стремительно мелькали воспоминания, словно кто-то быстро тыкал кнопку прокрутки слайдов. Они с сестрой еще маленькие, бегают друг за другом на пляже в Джерси. Шана пугает Несси дохлой медузой. Несси пугает Шану клешнями краба, найденного на берегу. Тот раз, когда Несси случайно наступила на большую свежую, теплую коровью лепешку. Другой раз, когда Шану обрызгал вонючей жидкостью скунс, и сестра помогала ей отмыться. День, когда ушла мать.

Бип, бип, бип.

Шана взглянула на часы. Уже приближался полдень. Где папа? Полдень также означал, что скоро, возможно, появится новый лунатик. Толпа увеличится еще на одного человека. Еще одна капля дождя, питающая ручей.

Если, конечно, закономерность сохранится.

Закономерность существует? Какая? И чем она объясняется?

Полицейский Трэвис повернул голову так, как это делает спугнутое животное, – словно он внезапно насторожился. Однако тревога быстро перешла в раздражение, и Шана, проследив за его взглядом, поняла почему: потому что позади появился громоздкий жилой фургон, раскачивающийся из стороны в сторону. Преградив дорогу фургону, полицейский замахал руками. Поскольку дорога была очень узкая, а идущих уже собралось много, полицейские перекрыли шоссе в нескольких милях позади и нескольких милях впереди, направляя машины в объезд вокруг озера Суит-Эрроу.

– Разворачивайтесь! – закричал полицейский. – Возвращайтесь на пару миль назад и сворачивайте на Солт-Бридж! А если вы едете сюда, вам придется подождать.

Фургон сбавил скорость, но посигналил несколько раз. Звук у клаксона был отвратительный, похожий на настойчивое громкое блеяние. («Хорошо хоть, это не какая-нибудь дурацкая мелодия», – подумала Шана.) Полицейский Трэвис заткнул уши, спасаясь от раздражающего звука, – и люди из ЦКПЗ также обернулись. Полицейский снова начал было что-то кричать, но едва ползущий фургон заблеял опять.

Бе-е-е!

Бе-е-е-е-е-е!

И тут кое-что привлекло взгляд Шаны.

Водитель оживленно размахивал руками. Размахивал руками, глядя прямо на нее.

– П-папа? – выдавила девушка.

Тут опустилось стекло в двери, и, действительно, ее отец высунул голову в окно и окликнул ее по имени. Шана зарделась от подросткового смущения.

Но в то же время она ощутила прилив радости.

Фургон свернул с дороги и остановился. Шана забралась в кабину, и отец широко развел руки, словно демонстрируя породистую свинью на ярмарке в Гренджере.

– Ну, что скажешь? – торжествующим тоном спросил он.

На вид фургон был древним, и пахло в нем соответствующим образом: сыростью, застарелой пылью, плесенью. Стены изнутри были выкрашены унылой коричневой краской, мебель была пластиковой, на полу лежал дешевый ламинат.

– Папа, я не знаю, что это такое.

– Это фургон.

– Да я знаю, просто…

– Я много думал о том, что ты сказала вчера ночью на мосту. После того как ушла ваша мать, я не смог заменить ее вам с Несси. Ваша мать ушла, и я не знаю, куда и почему, но знаю, что не могу бросить вас. Я не понимаю ничего этого… не знаю, что происходит, но мы – одна семья, и нам нужно быть вместе. Я вас люблю, и мне стыдно, что меня не было рядом с вами…

Шана не дала отцу договорить. Она обвила его шею руками, моргая, чтобы прогнать слезы. Отец тоже обнял ее.

– Спасибо, папа!

– Я сделаю все для моих девочек.

Объятие продолжалось какое-то время и было очень приятным. Но все-таки Шана наконец оторвалась от отца и вопросительно изогнула брови.

– Слушай… э… а где ты раздобыл жилой фургон?

– Я его купил.

«О нет!»

– На… на какие деньги?

– Об этом не беспокойся.

– Но ферма…

– С фермой все будет в порядке. Джесси, сын Уилла и Эсси, вернулся из колледжа домой на летние каникулы – он поможет.

– Он понятия не имеет, как делать сыр…

– Но зато Эсси знает.

– Папа, я…

И тут Шана решила промолчать. Это не имело значения. Ферма отцовская, а не ее. И жизнь его, а не ее. Деньги его, а не ее. Больше того, она была рада тому, что отец здесь, чем бы это в конечном счете ни кончилось. Иногда то, что происходит сейчас, гораздо важнее, чем то, что случится потом, так что к черту все.

– Хорошо, я тебе верю.

На самом деле Шана не верила отцу. Но об этом лучше промолчать. Пока что.

– Мне все-таки не совсем понятно, как ты купил фургон, – сказала Шана.

– Я всегда хотел иметь такой, чтобы всей семьей ездить в отпуск. Как знать, как долго ты еще будешь жить с нами в одном доме, прежде чем отделишься… А так я подумал, что пока что можно использовать его… чтобы сопровождать твою сестру туда, куда она направляется вместе с остальными. Ты не сможешь идти бесконечно долго. У тебя откажут ноги. Возможно, и у Несси тоже откажут. А когда это произойдет, тебе понадобится кровать. Так вот, в фургоне есть одна полноценная кровать и одна откидная койка.

– Мне он нравится. – На самом деле фургон Шане совсем не нравился – он был уродлив, словно дряблая задница, и отчаянно нуждался в освежителе воздуха. Но ей понравилась сама идея, и пока что этого было достаточно. – Я так понимаю, это наш дом на ближайшие не знаю сколько дней.

– Я буду рад провести какое-то время рядом с тобой. Даже… в данных обстоятельствах.

– С Несси все будет в порядке, – уверенно произнесла Шана, повторяя отцу ложь, сказанную Аравом.

Сейчас им обоим нужна была эта ложь.

Позднее, когда отец усадил Шану в «пилотскую кабину» (как он ее называл) и показал, как заводить двигатель, из леса появился призрачный силуэт – женщина, бледная и изможденная, практически прозрачная, в летнем платье, развевающемся на ветру. Взгляд ее был отсутствующий, лицо начисто лишено эмоций. Она присоединилась к остальному стаду.

13

Испытание веры

Переписка на форуме «Габчейн»

Аноним ИД Bzwwxtypol 5 июня № 14098790 отвечает >> ИД 19248

> твою мать на хрен все это дерьмо, это инопланетяне

> помяните мои слова это идут инопланетяне, они берут контроль, в наших книгах мы всегда считали, что они прибудут лично на своих кораблях, но что, если они используют для вторжения *нас*?

> эти зомби – марионетки в руках инопланетян

> они КУДА-ТО ИДУТ, и я хочу знать куда

Чувак, никакие это не инопланетяне и не люди, захваченные инопланетянами. Всему виной русские. Они взломали все остальное: наши выборы, нашу энергосистему, наши средства массовой информации. Теперь они взламывают ЛЮДЕЙ.

5 ИЮНЯ

Мотель «Высокий кипарис», Три-Корнерс, штат Пенсильвания

В Захолустной Дыре, штат Пенсильвания, полночь.

Тело Бенджи бесконечно устало, однако рассудок продолжал лихорадочно работать. Больше всего на свете ему хотелось вернуться к себе в номер и проспать восемь, десять, а может быть, и все двенадцать часов.

Однако вместо этого он вынужден был находиться здесь. И смотреть на расхаживающего взад и вперед Мартина Варгаса.

Мотель не представлял собой ничего примечательного. Деревянная обивка стен, следы от подтеков, ковролин – не столько сочетание волокон и клея, сколько осадочный слой пыли и высохших насекомых. Телевизор старый, с кинескопом. Кровать промята в середине, словно ей пришлось послужить ложем слоненку.

Они с Касси приехали сюда после того, как попытались – безуспешно – получить записи камер видеонаблюдения в больнице. Охрана ничем не смогла им помочь. Якобы систему взломали и все записи стерли. Так что пока Бенджи пришлось прибегнуть к тому, к чему он прибегал всегда: положиться на веру в числа. Числа не лгут. О, можно солгать, воспользовавшись числами (что Бенджи мог лично засвидетельствовать), но сами по себе они инертные, непредвзятые и чистые.

К концу первого дня лунатиков было десять – хотя с Блеймиром их было бы одиннадцать. А теперь, к концу второго дня, их число возросло до двадцати двух.

Стадо шло со скоростью три мили в час.

Лунатики не останавливались на сон – казалось, они уже спят. Это означало, что за двадцатичетырехчасовой период они проходили приблизительно шестьдесят миль. Разумеется, так не могло продолжаться до бесконечности – пусть рассудки лунатиков, как и рассудок Бенджи, лихорадочно несется вперед, однако рано или поздно их тела начнут отказывать. Ведь так?

Если они будут и дальше идти со скоростью три мили в час, мимо этого мотеля они пройдут примерно… в пять часов утра, перед самым рассветом.

Но к этому времени их число, скорее всего, увеличится. Лунатиков станет больше. Похоже, новый человек присоединялся к ним каждые два часа.

Как долго это будет продолжаться? Как далеко они пройдут – как далеко смогут пройти?

Пока Бенджи ломал голову над всем этим, Касси стояла рядом, скрестив руки на груди, и также смотрела на то, как Варгас расхаживает по протертому ковролину в этом сыром, затхлом номере. Сэди была… в общем, Бенджи не знал, где она. Ему было известно только то, что она прислала в последнем сообщении: «Кое-что нашла, уже в пути».

Смотреть на расхаживающего взад и вперед Варгаса было все равно что смотреть на мечущуюся по клетке пантеру. Стиснув кулаки, он кипел. Петляя мимо вещественных свидетельств расследования: бумаг, разложенных на комоде, на кровати, приколотых к доске на мольберте. В выпуске новостей показали Бенджи, это попалось на глаза Лоретте, она позвонила Мартину, и в конечном счете Мартин позвал их к себе. Прошло добрых две минуты, прежде чем он наконец заговорил.

– Я просто не могу в это поверить, твою мать! – сказал он.

– Извини, Мартин… – начал было Бенджи.

– Нет, не извиняйся. Извинения засчитываются только в том случае, Бенджамен, если человек прибирает за собой все вывалившееся дерьмо. Когда он учится на своих ошибках. Но вот ты здесь и снова отравляешь колодец. А ты… – резко остановившись, Мартин ткнул обвиняющий палец в Касси, – ты стала его сообщником!

– Приятель, может, тебе лучше немного расслабиться? – Касси пожала плечами. – Бенджи отличный человек. Бенджи наш человек.

– О, вот как?.. Наши люди – ученые. Нас не интересует ничего, кроме истины. Кроме информации. Наши чувства? Наши желания? Им нет места в уравнении. Ну а он… – Мартин повернулся к Бенджи. – Ну а ты… ты облил нас ядом. Как Мюнхгаузен – облил нас ядом, чтобы добиться своего и получить славу. Ты навредил нам ради того, чтобы самому приобрести выгоду.

– Нет! – решительно возразил Бенджи. – В Лонгакре я увидел надвигающуюся катастрофу и решил, что если можно как-нибудь продвинуть мое предположение…

– Твое предположение! Ты только послушай себя! Ты и эта долбаная машина, «Черный лебедь»! Парочка Поразительных Крескинов[41]! Мы ученые, а не экстрасенсы!

– Да, не буду спорить, я совершил ошибку. Но я здесь не для того, чтобы ставить палки в колеса расследованию; я здесь…

– Зачем? Зачем ты здесь? Просто чтобы нассать мне в пакет с овсяными хлопьями? Или, быть может, ты хочешь сделать здесь то же самое, что сделал в Лонгакре? Выбрать какие-нибудь данные из колонки «А», слепить их с образцами из колонки «Б» и посмотреть, какой вред удастся причинить? Какую ложь ты можешь состряпать…

Шагнув вперед, Касси выставила руки вперед.

– Мартин, по-моему, ты преувеличиваешь. Бенджи прекрасно понимает, что он напортачил, и он здесь не поэтому.

Однако Мартин, отстранив ее, встал прямо у Бенджи перед лицом.

– Если не поэтому, то почему? В чем дело?

– Я здесь, чтобы помочь.

– Ты здесь, чтобы забрать все себе. – Мартин прищурился, превратив свои глаза в узкие щели бойниц. Подозрительность выплескивалась из него волнами. – Ты ведь не думаешь, что я это допущу, – тихим, зловещим тоном промолвил он.

– Мартин, не будь параноиком! Все мы устали, день выдался длинным…

– Я хочу знать, – перебил его Мартин, подаваясь вперед. – Ты считаешь, что ты лучше меня? Лучше, как предводитель? У тебя более острый ум?

Достаточно было лишь небольшого колебания. Бенджи следовало ответить быстро, не раздумывая. Ему следовало…

Ну да, ему следовало солгать.

Шлеп!

Все произошло очень быстро. Крякнув, Мартин наотмашь отвесил Бенджи затрещину. Пошатнувшись, тот отпрянул назад. У него перед глазами в темном тумане заплясали звезды, из легких вырвался воздух. Мартин припер его к стене; Касси тотчас же вмешалась, стараясь оттащить Мартина в сторону, – но Бенджи покачал головой.

– Всё в порядке, Касс, – поморщившись, сказал он. Во рту у него был привкус крови от разбитой губы. Рана ныла. Скоро губа распухнет, превратившись в напившуюся крови пиявку. – Все замечательно.

Касси отступила.

У Мартина на лице Бенджи разглядел кое-что. Кое-что такое, что выходило за рамки ярости. Горечь. Ощущение того, что его предали.

– Ты мог бы предупредить нас о том, что собираешься сделать, – сказал Мартин. – В Лонгакре. Ты должен был сказать, что там обнаружил. Мы бы вместе что-нибудь придумали. Но ты пошел на поводу у собственного честолюбия и ни с кем не посоветовался – решил все сделать сам. Нельзя просто так подправлять данные. – Но Бенджи услышал в его словах кое-что другое: «Нельзя предавать своих товарищей». – Я потерял веру в тебя. Потому что ты потерял веру в нас.

– Нет! Нет! Все не так, Мартин, клянусь! – Бенджи тряхнул головой, стараясь сбросить капельку крови, которая стекла с разбитой губы и повисла на подбородке. – Я сохранил веру в вас. Сохранил веру в Бога. Просто я… потерял веру в систему. Сделанное мною предсказание относилось не к какому-то сверхзаразному микробу или новой вспышке гриппа – я предвидел, что система подведет, не выполнит то, чего мы от нее ждем. Положим, я бы сделал предупреждение, обнародовал данные – подлинные данные. И что тогда? Система защитила бы себя. Она не стала бы защищать людей. Она защитила бы деньги и тех, кто их делает. Ничего не изменилось бы. Никто не работает над универсальной вакциной от гриппа, потому что это не поддерживается деньгами. Никто не разрабатывает новые антибиотики, потому что, опять же, в дешевых таблетках с небольшим сроком хранения нет денег. Деньги – это главное. Они любой ценой защищают себя. Защищают систему. И в тот момент я… я захотел хоть как-то это изменить.

Мартин его отпустил. Его воинственность прошла. Воинственность прошла и у Бенджи.

– Господи, Бенджи, ты должен был поговорить с нами!

– Знаю. Должен был. Я просто хочу, чтобы ты знал, что для меня это тоже явилось не увеселительной прогулкой. После того, как это произошло, – еще до того, как меня поймали, – мне казалось, будто я теряю рассудок. Иногда я не мог заснуть, а иногда спал так крепко, что думал, что больше никогда не проснусь. Мне даже приходили мысли, что у меня какое-то… странное расстройство сна.

Вот оно.

Они переглянулись. Озаренные одной и той же догадкой.

– Сонная болезнь, – сказал Мартин.

– Трипаносома, – подхватил Бенджи.

Они обсудили это предположение.

Полного объяснения оно не давало.

Но ведь что-то в нем было, разве не так?

Какое-то простейшее животное, таким необычным образом влияющее на поведение человека, – нет, это не было похоже ни на болезнь Зика, ни на туляремию, ни на лихорадку Лайма или пятнистую лихорадку. Это не было похоже ни на что – но, может быть, это все-таки была какая-то паразитическая инфекция. Toxoplasma gondii, паразит, обитающий в кошачьих, способен воздействовать на химические процессы в головном мозге человека, изменяя его поведение, – некоторые специалисты даже считают его одной из потенциальных причин шизофрении. Naegleria fowlery, амеба, пожирающая мозговое вещество, приводит к стремительно прогрессирующей деменции и в конечном счете к смерти.

А есть еще и трипаносома. Эти крошечные одноклеточные чудовища попадают в кровеносную систему человека через укус насекомых, таких как муха цеце. После чего простейшее выжидает, затаившись, размножается до тех пор, пока не наступает момент преодолеть гемоэнцефалический барьер. Когда это происходит, поведение больного меняется настолько незначительно, что родные и близкие могут этого не заметить: вялость и депрессия, что само по себе не является чем-то необычным.

Далее нередко следует расстройство сна: пораженный болезнью человек может постоянно просыпаться ночью и крепко спать весь день. Затем возникают спутанность сознания и чувство беспокойства. Потом: агрессивное поведение вкупе с психозом – и нередко с тремором и спазмами. Без лечения организм необратимо разрушается. Отказывают внутренние органы. Нарушение работы нервной системы приводит к прекращению жизненных процессов. Больной впадает в кому и умирает. И это результат воздействия всего одной из нескольких десятков разновидностей трипаносомы.

И хотя симптомы распространенной в Африке сонной болезни не полностью совпадали с тем, что наблюдалось у лунатиков…

Некоторое тревожное сходство определенно прослеживалось.

Расстройство сна? Спазмы? Нарушения работы нервной системы? Что, если это нечто подобное? Что, если все эти люди идут навстречу своей смерти? Что, если их рассудок разрушается с каждым следующим шагом? Возможно, скоро одни начнут валиться на землю, в то время как другие будут продолжать присоединяться к толпе? Кровь лунатиков кишит крохотными простейшими, внутренние органы отказывают, головной мозг умирает. От этой страшной мысли Бенджи поежился. Трипаносома прекрасно приспосабливается. В процессе эволюции она научилась подстраиваться под новых хозяев.

Быть может, именно это и произошло сейчас.

Разумеется, для того чтобы выявить трипаносому, необходимо сделать анализ крови.

Что пока никак не удавалось.

Казавшаяся хорошей идея Мартина взять мазок во рту также не сработала. Бенджи надеялся, что завтра прибудут заказанные прототипы новых разработок.

Невозможность проткнуть кожу и взять образец крови была лишь одной из многих голов загадочной гидры. Не давали покоя и другие непонятные вопросы: почему идущим не требуются еда и питье? До сих пор никто из них не останавливался. И до сих пор никто не справлял естественную нужду. Ничего на входе, ничего на выходе. Однако что-то уже должно было быть внутри – родственники многих лунатиков сообщили о том, что те, незадолго до того, как войти в фазу сомнабулизма, что-то ели. Невозможность опустошить кишечник и мочевой пузырь – это не просто неудобство; это потенциальный убийца. Кишечник мог лопнуть. Почки могли отказать, что, в свою очередь, могло привести к отравлению организма.

Все трое сгрудились перед планшетом на металлическом столике, возбужденно просматривая страницы информации. Обсуждая прочитанное.

– Болезнь Чагаса, – сказала Касси. – Здесь, в Пенсильвании, не зарегистрировано ни одного случая, но триатомовый клоп здесь встречается. Он является потенциальным переносчиком заболевания – пьет кровь млекопитающих, в том числе человека. Очень часто кусает в лицо, отсюда второе название – «поцелуйный клоп». Напившись крови, клоп дрищет, и простейшие попадают в кровь.

– Болезнь Чагаса не очень-то подходит, – возразил Мартин.

– В таком случае, – подхватил Бенджи, – возможно, не Т. cruzi, а Т. brucei – сонная болезнь.

Касси задумчиво поджала губы.

– Вижу, к чему ты клонишь. Хотя в Северной Америке она не регистрировалась ни разу. Впрочем, нужно принять к сведению.

– У нас – нет, но несколько лет назад в Лондоне был один случай. А такие вирусы, как SARS и лихорадка Западного Нила, уже продемонстрировали способность перескакивать через границы. И простейшие имеют склонность к эволюции.

– Что с переносчиком?

– Не знаю.

– В Африке это муха цеце.

– Да, некоторые виды мух переносят болезнь. Они питаются кровью и при этом передают паразитов. Потом мухи кусают новых заболевших… и так далее.

– Тем самым обеспечивается распространение, – сказала Касси. – Однако непонятно, как нам взять анализ крови, чтобы проверить наличие этой мерзости…

В этот момент раздался стук в дверь. И тотчас же пискнул телефон Бенджи.

Сообщение от Сэди: «Это я».

Предупредив остальных, Бенджи открыл дверь. Переступив порог, Сэди отшатнулась назад, увидев у Бенджи на подбородке спекшуюся кровь.

– У тебя кровь!

– Мартин ткнул меня кулаком.

– Я дал тебе пощечину, – поправил Мартин, – и заслуженную.

Усмехнувшись, Бенджи пожал плечами.

– В общем-то, он прав. Заходи. Мы тут изучаем новый возможный источник болезни – триианосому. Это паразитическое простейшее. Та еще мерзость.

– У меня тоже кое-что есть.

С этими словами Сэди достала телефон.

Так, Бенджи уже видел ее телефон. Это был не он. Это было что-то другое: тоже смартфон, судя по виду, но со сплошным экраном со скошенными углами. Включив устройство, Сэди повернула его, и Бенджи увидел, что в каждой грани были крохотные, едва заметные объективы.

Нет, не объективы – проекторы.

Его подозрение тотчас же получило подтверждение, когда из верхней кромки телефона вырвался луч света, настолько яркий, что Сэди даже не пришлось гасить лампы.

Направив луч на стену, она продемонстрировала короткое видео.

Камера смотрела на какое-то помещение; судя по всему, это был морг. Тут Бенджи сообразил, что принесла Сэди: это была запись камеры видеонаблюдения из больницы. Откуда пропали два тела.

В дальней стене были выдвижные ящики. На переднем плане стояли шесть столов, два из которых были заняты – на одном лежало тело, полностью накрытое простыней, другой также был накрыт простыней, но только под ней скрывалось не человеческое тело, а какие-то кучки и горы… чего-то.

Вот тела (или то, что от них осталось) находились в помещении. Затем видео заглючило. Черно-белое изображение сменилось дергающейся радугой, цифровым шумом, картинками, которые распадались на отдельные элементы и соединялись снова уже во что-то другое. Затем экран погас на одну, две, три секунды…

Когда он снова зажегся, изображение уже опять было нормальным.

Однако оба стола были пустыми.

– Блин!.. – пробормотала Касси.

– Подождите, – сказала Сэди. – Это еще не всё.

Закончилось первое видео и началось следующее.

Камера смотрела на стоянку, судя по всему, за больницей, рядом с площадкой для хранения мусора – от битого стекла и радиоактивных отходов до химических препаратов и использованного оборудования. А также кровь, зараженные материалы, испачканное снаряжение. Все это было распределено по различным контейнерам разного цвета. Дверь больницы открылась. Появился человек, судя по виду, мужчина, высокий, худой, в синем халате и с медицинской маской на лице, катящий каталку. На камере, похоже, громоздилось нечто большее, чем одно тело. Вся беда заключалась в том, что эта камера наблюдения находилась не так близко, как та, что в морге. «Похоже, она установлена выше, – подумал Бенджи. – Скорее всего, закреплена на фонарном столбе».

Глядя на то, как мужчина скатывает каталку по пандусу к мусорным контейнерам, Бенджи поймал себя на том, что обратился с молитвой к небесам: «Пожалуйста, пусть неизвестный, кем бы он ни был, избавится от тел здесь. Если они по-прежнему здесь, мы сможем хоть что-нибудь найти. Пожалуйста!»

Увы, этого не произошло.

В кадре появилась машина «скорой помощи», подъехавшая задом к пандусу. Сидящий внутри человек открыл заднюю дверь – на мгновение показалась лишь его рука в латексной перчатке. Высокий мужчина закатил каталку в машину. После чего она тотчас же уехала, покинув поле зрения видеокамеры.

«Кто-то украл два тела», – подумал Бенджи.

Украл улики.

У него в желудке закружилась тошнотворная желчь, подобная затхлой воде, вытекающей в слив раковины. Кто-то знал, что искать. Кто-то украл тела, улики. И, скорее всего, этот кто-то взломал камеры видеонаблюдения в больнице и подчистил запись. Это указывало на то, что этому кому-то было известно о происходящем больше, чем Бенджи знал сейчас.

«Они что-то прячут. Кто они? И зачем они это делают?»

На поверхность всплыл худший из возможных ответов.

«Потому что это их рук дело. Все это».

Называйте это биотерроризмом. Называйте это нападением. Называйте это как угодно – все говорило о том, что за происходящим крылся чей-то умысел. В лучшем случае проблема была создана случайно…

И теперь виновные стремились замести следы.

Первым это высказал вслух Мартин:

– Правила игры изменились.

Интерлюдия

Жизнь и смерть Джерри Гарлина

ШЕСТЬЮ МЕСЯЦАМИ РАНЬШЕ

Неподалеку от Сан-Антонио, штат Техас

Толпа понятия не имела, что надвигается.

Джерри Гарлин это знал. По крайней мере, думал, что знает. Это был его час. Его мгновение, чтобы засиять так же ослепительно, как светит само солнце. Ему больше не придется жить в тени своего отца. Дирк Гарлин – упокой, Господи, его душу, – прозванный архитектором грез, создатель второго по размерам парка развлечений в стране «Гарлин гарденс» в Роли, штат Северная Каролина, действительно отбрасывал длинную густую тень. Джерри прожил в этой тени пятьдесят лет, черт побери!

Однако сейчас ему предстояло не просто выйти из этой тени…

Проклятье, он ее сотрет!

Джерри стоял на импровизированной сцене на фоне бескрайнего голубого неба. По бокам от сцены среди низкорослых сосен разместились колонки. Вокруг собрались знакомые и родственники – и, разумеется, журналисты, которые пускали слюнки, как собака при виде мозговой косточки, когда он помахал у них перед носом лакомым известием о том, что он, возможно – возможно, – намеревается расширить «Гарлин гарденс». Собрались сотни человек. Десятки камер были направлены на сцену. На пьедестал. На его сцену. На его пьедестал.

Правая рука Джерри, его верный соратник Вик Маккаффри, вышел на сцену, заводя толпу, вызывая желудочный сок в преддверии того, что должно было произойти. Затем он пригласил мэра Сан-Антонио и губернатора Техаса, оба выступили с пространными речами (чересчур пространными, раздраженно отметил Джерри) о великом наследии Дирка Гарлина и парке развлечений «Гарлин гарденс» – а также о телевизионном канале, студии мультипликации, фабрике игрушек и так далее, и так далее, и так далее.

И вот пришло время Джерри.

Джерри довольно потер руки. Застегнул на все пуговицы свой синий пиджак («Надо бы сбросить несколько килограммов», – подумал он; впрочем, возможно, все предстоящие поездки дадут ему такую возможность – впереди столько дел!). После чего поднялся на сцену, и толпа встретила его аплодисментами – вялыми аплодисментами, мысленно отметил Джерри, успокоив себя, что ничего страшного в этом нет. В конце концов, он ведь не какой-нибудь поп-идол или кинозвезда. Но после сегодняшнего дня он обеспечит себе место в звездном пантеоне и, быть может, видит бог, даже заслуженно получит свое собственное созвездие.

Джерри начал свою речь.

В этом отношении он был совсем не похож на своего отца – Дирк Гарлин принадлежал к торговцам старой школы. В самом начале своей карьеры он торговал всем – от мыла и газированной воды до охотничьих ружей, разъезжая по стране, торгуя из рук в руки, лично рекламируя свой товар. Старик был похож на ярмарочного зазывалу или хозяина цирка в духе Барнума[42]: «Так, ребята, строимся и торжественно выходим на арену». Вот только цирком Дирка Гарлина был капитализм: покупка и продажа товара. А затем покупка и продажа удовольствий. И грез. И, может добавить кто-то, самой Америки во всей ее долбаной красе.

Нет, Джерри был не таким, не совсем таким. Его отец смог бы продать лед эскимосам (или, как говорил он сам: «Мальчик мой, я смог бы продать бинокль слепому»), но при необходимости Джерри тоже умел убеждать.

Он напомнил себе, что нужно улыбнуться.

Постарался изо всех сил не потеть.

И начал.

Джерри сказал громким и гордым голосом:

– «Гарлин гарденс» – это часть Америки, не просто место в ней, а кусочек ее сердца и ее души. Спросите у шестидесятипятилетнего старика и пятилетнего ребенка, знают ли они, кто такой Хомячок Гэри или Белка Ширли, кто такие Леди Стрекоза, Туповатый Пес или Принцесса Бабочка, – и они не только скажут, кто это, но и назовут свой любимый мультик с их участием, расскажут про свою любимую плюшевую игрушку, черт побери, они даже постараются изобразить их голос!

После чего он затараторил, подражая речи Туповатого Пса:

– Так, гав-гав-гав, р-р-ребята!

Толпа отреагировала на это вяло, но Вик предупреждал, что так оно и будет и, что самое важное, так и должно быть (даже несмотря на то, что это несколько задело Джерри), поскольку это поможет ему продать свою следующую шутку.

– Похоже, я напрасно уволился с предыдущего места работы? – понизив голос, сказал Джерри.

Шутка была посредственная, но она сработала. Толпа рассмеялась. Толпа зааплодировала. «Не нужно недооценивать силу плохой шутки, – заметил Вик, составляя речь, – а тем более такой, которая выставляет на посмешище тебя самого».

Благословенный Вик! Эта умная бестия знает людей лучше, чем они сами себя.

– Больше того, – продолжал Джерри, – этот старик и этот ребенок также расскажут про то лето, когда родители водили его в «Гарлин гарденс». А может быть, не про одно лето, а про три лета, одно за другим, – или, быть может, они видели «Рождественскую сказку» или фейерверк по случаю Дня воображения. Парк аттракционов «Гарлин гарденс» уже давно прочно запечатлелся в сознании всех американцев, однако наступает время, когда он становится слишком большим – распирает границы, старается вырваться за ворота, выплеснуться через ограду, подобно мечте, которая больше не желает оставаться мечтой. И остается только одно – расширить парк.

Так, наконец. Там, в глазах собравшихся, какая-то искра. Любопытство. Надежда. Удивление. Они что-то предчувствовали. Не потому, что Джерри обещал сделать какое-то заявление; просто компания «Гарлин» уже очень давно не обнародовала никаких крупных инициатив. Все подались вперед, вроде бы незаметно, и Джерри даже показалось, что он это услышал — скрип подошв, хруст коленных суставов, свист втянутого носами воздуха.

– И сегодня мы расширим наш парк.

Джерри остановился, как и сказал ему Вик.

Дожидаясь того, когда все захотят услышать, что же он имел в виду.

«Преподнеси следующую строчку особенно выразительно, босс», – сказал Вик.

Что и сделал Джерри. Громкий голос, широкая улыбка, два поднятых вверх больших пальца.

– Я хочу объявить о том, что находится у меня за спиной: место, где будет устроен второй парк «Гарлин гарденс» – «Гарлин гарденс» в Сан-Антонио!

Громкие аплодисменты. Возглавили их мэр и губернатор – встали, захлопали, пожали друг другу руки, затем повернулись к Джерри и захлопали в его сторону. (Господи, как же это было здорово!)

Но тем не менее он еще не закончил. Далеко еще не закончил.

– А теперь я хочу сказать вам, что это лишь начало. Мы одновременно откроем пять новых парков «Гарлин гарденс», флагманским из которых станет этот, в Сан-Антонио… – На самом деле это была не совсем правда, но Джерри хотел, чтобы эти люди почувствовали себя исключительными. – А остальные будут открыты в Сакраменто, штат Калифорния, в Бостоне, штат Массачусетс, в Берлине, Германия, и в китайском Чэнду!

Теперь это уже были ревущие овации. Джерри мельком оглянулся на Вика – помощник стоял рядом, с довольной усмешкой на смазливом мальчишеском лице. Он не хлопал, нет. Только кивал. Кивал, потому что они добились своей цели. Добились своей цели.

И тем не менее Джерри еще не закончил.

«Не жди, когда аплодисменты затихнут сами собой, – сказал ему Вик. – Опереди события. Они не знают, что будет дальше, и ты не должен дать им возможность что-либо предугадать». Что и сделал Джерри.

Он заговорил громко, перекрывая шум аплодисментов:

– Ребята, ребята, что нужно первым делом сделать в парке, еще до того, как он стал парком, что? – Подняв руки вверх, Джерри комично пожал плечами. – Ну конечно, совершенно верно, нужно взять в руки лопату и воткнуть ее в землю!

Он превратил пожатие плечами во вскинутые вверх кулаки.

И тут, как по команде…

Бабах!

У него за спиной сработала пиротехника – земля содрогнулась, и на многие мили позади него в воздух взлетели клубы дыма и комья земли. Дружно ахнув, толпа отступила назад – теперь на лицах присутствующих были написаны изумление и шок. Но ничего страшного. Любая реакция – это реакция, как всегда повторял отец Джерри. Согласно Дирку Гарлину, в английском языке лучшим знаком препинания является восклицательный знак, за которым сразу же следует вопросительный. «Никаких точек, – говорил он, – и никаких запятых. Лучшие инструменты в твоем наборе – это вопросительные и восклицательные знаки. Используй их, и ты будешь получать реакцию».

Поэтому Джерри лишь усмехнулся и широко развел руками.

– Мы начали расчищать землю под новый парк «Гарлин гарденс», ребята, и на этом я расстаюсь с вами, повторив напоследок слова моего отца Дирка Гарлина – он всегда говорил: «Лучший подарок, который можно сделать, – это сюрприз, потому что человек никогда…»

Фраза заканчивалась словами «его не забудет».

Однако у Джерри не было возможности их произнести.

Сначала он обратил внимание на то, что взгляды присутствующих разом оторвались от него – переместились дальше, не на него, а за него.

Затем услышал звук. Шорох, шелест, свист.

– Какого черта… – сказал Джерри в микрофон и обернулся.

Бескрайнее голубое небо было расчерчено черным, прямыми линиями и углами, словно кто-то разрисовал его черной ручкой. Линии двигались практически синхронно, объединяясь в единую черную массу, и у него мелькнула мысль: «Птицы, это птицы, совсем как у Хичкока»[43], и он заставил себя подумать, что все будет хорошо, просто замечательно, ничего серьезного, потому что птицы – это птицы, а кино Хичкока – ну, оно и есть кино, вымысел, выдуманная страшилка.

Затем, различив в общем шуме писк и пронзительные крики, Джерри сообразил…

Это не птицы.

Это были летучие мыши.

Огромным полчищем они налетели на него – затмившая небо туча, которая прошла над самыми вершинами деревьев, устремляясь прямиком к сцене. Джерри закричал, замахал руками, отбиваясь от маленьких крылатых существ, задевающих его лицо, цепляющихся за волосы. Одна летучая мышь запуталась в его одежде и попыталась пролезть под мышкой. Джерри взвизгнул, словно собака, которую пнули, выписал пьяный пируэт, и одна его нога неожиданно для него сорвалась со сцены – после чего под напором летучих мышей он упал с высоты трех футов, и его лодыжка сломалась, словно зубочистка…

ПЯТЬЮ МЕСЯЦАМИ РАНЬШЕ

В небе над Атлантическим океаном

Гипс вызывал зуд. Два штифта вызывали зуд. Ворча себе под нос, Джерри Гарлин ерзал в кресле, стараясь устроиться поудобнее.

– Еще четыре недели, – сказал сидящий напротив Вик. Имея в виду то, когда извлекут штифты и снимут гипс.

– Четыре недели – это слишком много, черт побери!

Его помощник откинулся на спинку кресла частного самолета, как всегда абсолютно спокойный и расслабленный. Если стресс можно было сравнить с пулей, то Вик был пуленепробиваемым стеклом.

– Не зацикливайся на своей ноге. Не зацикливайся на том дне. Все идет хорошо.

– Все идет отвратительно. – В глубинах голоса Джерри прозвучало гнусавое банджо, свидетельство того, что он родился и вырос в сельской глубинке Кентукки. По большей части ему удавалось это скрывать – мало кому хотелось иметь дело с человеком, который говорит словно неотесанная деревенщина, – однако когда он злился или был чем-то встревожен, провинциальный говор проявлялся. – Все идет отвратительно. Совсем не так, Вик, как я рассчитывал.

– В Берлине все было замечательно.

– А в Чэнду – нет.

– Проникнуть на китайский рынок сложно. Мы там чужаки в чужой стране, и отношение к нам соответствующее. К тому же в настоящее время отношения между нашими странами напряженны. – Китай обвинил Соединенные Штаты в мошенничестве с валютой. В ответ Соединенные Штаты заявили, что мошенничает с валютой именно Китай. Пошли разговоры о новых пошлинах и торговых войнах. – Мы поссорились, но скоро это закончится.

– Да, наверное. – Джерри снова застонал, тщетно стараясь найти такое положение, чтобы не болела сломанная лодыжка, – временами ему казалось, будто из пятки в ногу ударяет молния, доходя до самого бедра. – Я хочу побыть пару-тройку дней дома. В тишине и спокойствии. – Дочь Джерри Мери и зять Кеннет обещали погостить у них с женой Сьюзен во Флориде.

– Ты слишком не расслабляйся, я договорился об интервью.

– Интервью у кого? – Джерри надул губы.

– Интервью с кем, – поправил Вик, и Джерри ощутил прилив ненависти к нему. Этот человек много знал. Возможно, он знал все. Но это по-прежнему выводило Джерри из себя. Никому не нравится, когда его учат говорить правильно. Однако Джерри сдержался, потому что Вик был ему очень нужен, он уже много раз спасал его шкуру. – Интервью с корреспондентом «Ньюсуика». Там обещали прислать в субботу кого-нибудь толкового – вероятно, Дейва Джекобса или Саманту Броуэр.

– На хрена «Ньюсуик»? Мне это не нужно!

– «Ньюсуик» – уважаемое издание.

– Какой у него в свое время был максимальный тираж – два, три миллиона? Несколько лет назад перестала выходить печатная версия, потому что тираж провалился ниже ста тысяч. Мне говорили, Вик, что журналы отжили свой век.

– Отжили в бумажном виде, – тот подался вперед, – но не в интернете. Теперь читатели щелкают мышкой.

– Устрой мне «Фокс ньюс». Там меня любят. – Что было неудивительно, поскольку Джерри являлся крупным спонсором Республиканской партии – а в наши дни республиканцы полностью заправляли делами «Фокс ньюс». – Ты знаешь, чем обернется фиаско с «Ньюсуиком»? Это будет почище того провального интервью «Бостон глоуб», когда корреспондент постоянно пытался меня на чем-то подловить. Меня обязательно спросят про Сан-Антонио. Обязательно спросят про то видео.

То видео. Оно по-прежнему жгло Джерри задницу подобно пучку горящей соломы. На следующий день после выступления в Сан-Антонио на «Ютьюбе» появилось видео, на котором Джерри атаковали летучие мыши. В новостях момент падения со сцены вырезали, но какой-то придурок заснял все на свой телефон. На видео было все: речь Джерри, драматичный жест, впечатляющий взрыв…

А затем летучие мыши.

Вопли Джерри.

И его падение.

Джерри сбился со счета, сколько раз он просмотрел это видео, хотя ничего не говорил об этом Вику и даже своим близким. Впрочем, его личный взгляд на это видео был каплей в море по сравнению с тем, как много зрителей его просмотрели. Когда Джерри проверял в последний раз (меньше двух часов назад), количество просмотров уже перевалило за три миллиона. Будущее было не за «Ньюсуиком». Будущее было за долбаным «Ютьюбом».

И это просто бесило. Потому что «Ютьюб» – и весь проклятый интернет – был полной противоположностью «Гарлин гарденс». Там не было ничего смешного и фантастического. В интернете мечты не рождались – они там убивались. Злобными безликими подонками, думающими только о том, как обойти друг друга. Подобно ракам в ведре, лезущим по головам друг друга, чтобы забраться наверх.

– Тебя не будут спрашивать о том видео, – заверил его Вик. – Мне дали слово.

– А тот тип из «Бостон глоуб» спросил. Спросил о новых редакциях этого видео и о новых редакциях новых редакций. Да, кстати, ты знаешь, что меня теперь прозвали Бэтменом? Причем в насмешку. Очень весело – ха-ха-ха, посмотрите на этого чувака! Это отвратительно, Вик. Просто отвратительно!

– Тебя не будут спрашивать о том видео. – Вик пожал плечами. Следующую фразу он произнес таким тоном, будто ничего страшного тут не было, однако для Джерри это был сущий кошмар: – Правда, о том дне, возможно, тебя спросят.

– Нет. Нет, черт возьми!

– Джерри, ты должен говорить об этом. Как я уже сказал – будь непринужденным, не бойся посмеяться над собой, и это тебе зачтется. Так ты представишь себя человеком уверенным, от которого все отлетает.

– Я – не ты.

– Я знаю, что ты – это не я. Ты гораздо богаче.

– Слушай, Вик, ты давай поосторожнее… В тебе слишком много желчи.

– Желчи во мне нет. Просто я говорю правду. Тебе в наследство досталась компания, одна из крупнейших в стране. Твой отец был баснословно богат – ты входишь в сотню богатейших людей в Штатах. У твоей семьи столько денег, сколько у меня никогда не будет.

– Тебя… тебя тоже бедняком не назовешь.

– А я этого и не говорил. Я поднялся на несколько ступенек, тут никаких сомнений. Но ты сидишь наверху небоскреба, как Кинг-Конг. Принимай это как должное. Наслаждайся этим.

Скрестив руки на груди, Джерри злобно оскалился. Подобные разговоры ему не нравились. Из них получалось, что он незаслуженно получил все, что у него есть, словно он просто почивает на лаврах – как будто это не ему пришла в голову мысль о новых парках «Гарлин гарденс». Как будто он не вкалывал в поте лица, ради того чтобы осуществить свои планы. Ну хорошо, возможно, до сих пор он еще не проявлял себя как «генератор идей», но ему тоже пришлось поработать. Начнем с того, что он должен был ублажать своего отца. Да, конечно, на людях Дирк Гарлин был самим обаянием, со всеми посторонними он вел себя как лучший друг и веселый дядюшка. Но со своим родным сыном обращался холодно и жестко. У него во взгляде всегда присутствовал налет разочарования; он смотрел на Джерри как на человека недостойного, всем своим видом показывая: «О, и после меня все достанется вот ему? Блин!»

– У нас есть много чего хорошего, о чем можно будет поговорить с журналистом, – обсудить главные моменты плана новых «Гарлин гарденс», – не замечая угрюмого настроения своего босса, заговорил Вик. – Напомни ему про то, что, в отличие от «Диснея», мы не будем повторяться. Каждый парк станет уникальным, что даст людям основание посетить не один парк, а все, и мы предложим пакетные программы…

– Я знаю, Вик, о чем говорить, твою мать! – перебил его Джерри. – Но позволь задать тебе вопрос: почему ты не предупредил меня о летучих мышах?

– Мы тебя предупреждали.

– Нет, нет, ты сказал только, что там заповедная зона – вот почему нам пришлось нанять охрану, чтобы удалить протестующих…

– И я также дал тебе на подпись официальный документ, в котором ясно говорилось, что заповедная зона граничит с пещерой Брэкен-Кейв, а в пещере Брэкен-Кейв обитает самая крупная колония летучих мышей в стране. Нам повезло, что мы потревожили только один вид летучих мышей – в главном зале пещеры количество мексиканских сумеречных гладконосов исчисляется миллионами, Джерри. Миллионами!

Ну да, мексиканские летучие мыши. Все сходится.

– Эти твари набросились на меня со всех сторон. Они меня исцарапали. Покусали.

– На самом деле ничего серьезного не случилось.

– Уколы от бешенства, по-твоему, это ничего серьезного? Боль была адская, Вик. Пять доз прививки…

– Четыре. Тебе ввели четыре дозы.

– Ты должен был предупредить меня об этих проклятых летучих мышах!

– Мы тебя предупреждали.

– Не в памятке! Лично! Лично!

– Джерри, я всегда говорил тебе, что ты должен внимательно читать памятки…

– Ах ты, долбаный… – Джерри напрягся. – Убирайся отсюда! Сядь куда-нибудь в другое место!

– Хорошо, Джерри.

– Но сначала принеси мне…

Джерри собирался сказать «джин с тоником», но тут чихнул так сильно, что ему показалось, будто мозг вывалился у него из головы. И тотчас же снова – апчхи! Глаза слезятся. Из носа течет.

– Принеси мне салфетки, а затем джин с тоником.

«После чего уйди куда-нибудь подальше, самодовольный всезнайка!»

ТРЕМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЬШЕ

Роли, штат Северная Каролина

Джерри высморкался.

– Проклятая простуда!

Вик стоял перед письменным столом, за которым он сидел.

– Обратись к врачу.

– Я не хочу обращаться к этому врачу.

– Не хочешь, потому что он скажет тебе, что ты должен пройти обследование – колоноскопия, УЗИ предстательной железы…

«Я никому не позволю залезать ко мне в задницу!» – подумал Джерри, но вслух этого не сказал. Ни пальцем, ни трубкой. Это отверстие только на выход.

– Всё в порядке. Это лишь простуда.

– Простуда, которая не проходит уже целый месяц. Быть может, это аллергия. Тогда врач скажет тебе принимать кларитин – и на том все закончится. Так, давай встань. Тебе нужно заниматься лечебной гимнастикой.

Вик протянул руку. Джерри рассеянно подумал было о том, чтобы отмахнуться от нее, но проворчал что-то себе под нос и нехотя встал.

Опираясь на своего помощника, Джерри вышел из-за стола, осторожно наступая на ногу – пять дней назад сняли гипс и извлекли штифты. Снова опереться на сломанную ногу было здорово, но мышцы в ней превратились в пудинг. Врачи сказали Джерри, что ногу нужно разрабатывать – на первое время достаточно будет несколько раз обойти вокруг стола.

– Расскажи мне про Чэнду, – кряхтя и охая, сказал Джерри, ковыляя вокруг стола.

– Разрешения до сих пор нет.

– Нам нужно что-то делать. Срочно!

– Джерри, тебе стоит всерьез подумать о том, что в Чэнду ничего не получится.

– Об этом не может быть и речи, – скривив верхнюю губу в хищном оскале, сказал Джерри. – Китай – огромный рынок. И этим рынком обязательно нужно завладеть. Если мы пробьем парк развлечений, это откроет дорогу кино – на мировом рынке кино Китай начинает теснить Голливуд, и тут мы здорово отстаем. Ты должен это сделать.

– Я не могу это сделать. Китай – не метрдотель в переполненном ресторане. Я не могу просто показать пачку денег и заполучить свободный столик. Нам нужно проявить терпение – мы обязательно найдем дорогу. А пока что пробуди в китайцах ревность – объяви о том, что рассматриваешь в качестве альтернативного варианта Токио…

– Нет! – взревел Джерри. Остановившись, он вынужден был опереться о стол. – Токио будет шагом назад. Все парки «Гарлин гарденс» должны открыться в один и тот же год! Это непреложное требование. Только так мы подаем свой товар. Только так работает мечта, Виктор. Я не позволю, чтобы мне помешал какой-то… долбаный китайский «желтый занавес»! Во всем виновата эта стерва президент Хант, так? Она должна была развивать торговлю, вместо того чтобы вводить новые пошлины. Судя по всему, Крил добьется выдвижения от Великой старой партии, и он подпишет соглашение о ТАП…

– Крил не поддерживает Трансазиатское партнерство. – Вик бросил на него взгляд, красноречиво говорящий: «Какой же ты козел!» Таким же взглядом нередко удостаивал его отец. – Президент Хант подписала соглашение о ТАП. Но, для того чтобы уложить Китай в постель, сначала требуется долго танцевать, медленно соблазнять…

Джерри снова чихнул. Его глазам стало тесно в глазницах. Носовые пазухи стали похожи на бетон.

– Ты ничего не хочешь делать. Я найду того, кто это сделает.

– Джерри, я твоя правая рука, но я не волшебник.

Спокойный и невозмутимый, этот Вик… Да пошел он!

– Ты уволен.

– Давай лучше пообедаем… – рассмеялся Вик.

– На хрен обед и на хрен тебя, ты уволен, твою мать!

Какое-то время Вик молчал. Словно давал время зарегистрироваться в сознании тому, что это реальность, что это не шутка. Он работал у него уже… в общем, Джерри не мог сказать точно, как долго, но, как бы то ни было, он перестал справляться. И Джерри не нравился тот снисходительный тон, которым он с ним разговаривал. Какие у него заслуги? Чего он добился в жизни? Что сделал?

– Джерри, подумай хорошенько…

– Я уже подумал. Ты мне не нравишься. Ты считаешь, что ты такой умный. Постоянно поправляешь меня. Смотришь на меня так, будто считаешь избалованным молокососом.

– Эта простуда ударила тебе в голову. Пожалуй, тебе нужно отдохнуть денек. Поиграть в гольф – туда ты доедешь на каре, тебе будет полезно размять ноги и немного проветрить голову…

– Ты не мой отец, – глядя ему в лицо, сказал Джерри. – Это я твой отец, и я выгоняю тебя из дома, мой мальчик!

– Отлично. – У Вика на лице застыла маска едва сдерживаемой ярости. – Как скажешь.

– А скажу я тебе вот что: если хочешь получить выходное пособие, окажи мне любезность, когда будешь уходить отсюда, – пригласи сюда Кевина.

– Какого Кевина? – Вик вопросительно поднял брови. – Магони?

– Да нет же – кто такой Кевин Магони, твою мать?

– Кевин Магони, из киностудии «Лайтхаус»…

– Нет, я не хочу… – Джерри уже был взбешен. По его жилам разливалась клокочущая магма. Ему захотелось схватить Вика за горло и придушить так, чтобы изо рта вывалился посиневший язык, а глаза лопнули, словно виноградины. – Кевина, позови сюда Кевина.

– Кто такой Кевин?

– Мой чертов зять!

Вик молчал. Словно получив пощечину.

– В чем дело? – не выдержал Джерри.

– Твоего зятя зовут Кеннет.

– Ну… – Внезапно Джерри занервничал. Это правда? Это не могло быть правдой. – Пришли его сюда! – с пеной у рта проревел он. – Пришли Кевина! Или Кеннета! Блин! После чего убирайся отсюда!

ДВУМЯ МЕСЯЦАМИ РАНЬШЕ

Роли, штат Северная Каролина

Джерри был у себя дома, потягивал бурбон на веранде своего особняка в духе жилья рабовладельцев-плантаторов, когда появился Вик. Ярко светило солнце. Дул легкий ветерок. По границам поместья и вокруг пруда пестрели яркими красками нарциссы и гиацинты. Джерри даже не посмотрел на подошедшего Вика.

– Кто тебя впустил? – спросил он насмешливо, притворяясь, будто ему нет до этого никакого дела.

– Меня впустила Сьюзен, Джерри, – сказал Вик.

Сьюзен. Жена Джерри.

– Чушь! Я же сказал тебе отдать свой ключ.

– Я отдал тебе свой ключ.

– Значит, ты изготовил дубликат.

– Джерри, твое поведение стало странным.

– Ви-и-и-и-и-ик, – насмешливым тоном, подвывая, произнес Джерри. – Ты уволен. Тебе лучше убраться подобру-поздорову из моего дома, пока я не вызвал полицию.

– В последнее время ты часто вызываешь полицию.

– Ко мне в дом… кто-то залезал.

– Правда? Полиция никого не нашла.

– Может быть, это был ты? – Джерри презрительно усмехнулся.

– Как скажешь, Джерри. Послушай, меня пригласил на работу совет директоров…

Совет директоров связался с этим заносчивым мерзавцем? «Впрочем, этого следовало ожидать», – подумал Джерри. Сборище квислингов[44]. Это было одним из любимых словечек его отца. Квислинг. Что-то вроде предателя.

– Передай им, пусть ни о чем не беспокоятся. У меня всё под контролем. Проект «Гарлин гарденс» идет полным ходом вперед.

– Идет, однако твоей заслуги в этом нет. Ты пропустил совещание в Сомервилле. В Берлине ты появился, но на середине смылся, заявив, что тебе – как ты сказал? – «все надоело». Ты не отвечаешь на звонки, но сам звонишь людям среди ночи. Рассылаешь всем на электронную почту какие-то дикие теории политических заговоров…

– Это не теории. Демократы покрывают педофилов у всех на виду, Вик, у всех на виду, твою мать! Ты только посмотри шоу этого Хирама Голдена и…

– Тебе нужно показаться врачу. Возможно, у тебя начальная стадия деменции, болезни Паркинсона, Альцгеймера – что-то явно не так.

Вскинув подбородок, Джерри презрительно усмехнулся.

– У меня всё в порядке. У компании всё в порядке. Убирайся!

– Совет директоров отстраняет тебя от дел.

После таких слов Джерри резко развернулся, с такой силой стиснув зажатый в руке стакан, что сам удивился, как не раздавил его.

– Слушай меня хорошенько, ничтожная мразь! Это я основал компанию, и никто не сможет…

– Компанию основал твой отец. Тебе она досталась по наследству.

– Никто не может меня уволить!

– Совет директоров может. Голосованием.

– Мне принадлежит мажоритарный пакет акций.

– Поэтому его у тебя любезно выкупят.

– Решать не им! – вскипел Джерри. – Решать мне, а я твердо говорю «нет»!

– Решение принимает совет директоров, – спокойным тоном возразил Вик. – За это можешь сказать спасибо своему отцу. Одним из условий перехода пакета акций тебе было то, что, если совет директоров сочтет твою работу неудовлетворительной, он сможет безболезненно перевести твой пакет акций под свой контроль.

Джерри поднялся на ноги. Его грудь вздымалась, словно терзаемое штормом море.

– О, безболезненным он не будет! Я прослежу за тем, чтобы этим мерзавцам стало очень больно! Чтобы они умылись кровью!

– Как скажешь, Джерри. Я должен тебе сказать: не было никакой радости работать с тобой. Твой отец Дирк был человеком идей, но ты лишь человек с идеями своего отца, и даже так ты не способен грамотно воплотить их в жизнь.

С этими словами Вик развернулся, собираясь уйти.

– Убирайся вон!

– Обратись к врачу, – бросил через плечо Вик.

Джерри швырнул в него стакан с бурбоном. Он промахнулся, попав в угол дома. Стакан разлетелся вдребезги, оставив выбоину в каменной кладке. Бурбон подтеками сполз по стене, кубики льда оказались на клумбе.

Вик ушел.

МЕСЯЦЕМ РАНЬШЕ, ПАРК «ГАРЛИН ГАРДЕНС»

Роли, штат Северная Каролина

Служба безопасности парка схватила его у аттракциона ужасов «Город сокровищ» на Таинственном острове. Джерри, в мятом костюме несмотря на жару, колотил кулаками и ногами по двери служебного входа в склоне искусственной горы, а у него над головой скалились электромеханические скелеты и пираты (да-да, скелеты-пираты), размахивая кружками с ромом и тощими попугаями.

Вид у Джерри был отвратительный. Лицо красное, ободранное, вокруг носа белая короста. Полумесяцы той же самой коросты, но только каким-то образом влажной, нависли под опухшими глазами, в уголках которых скопились маленькие камешки слизи. Губы его пересохли, язык стал белым.

Разумеется, сотрудники службы безопасности знали Джерри. Не лично, разумеется, ибо минуло уже больше десяти лет с тех пор, как он, подражая своему отцу, в последний раз знакомился со всеми работниками «Гарлин гарденс». Но они знали о его существовании и смотрели благосклонно на человека, который, по их мнению, внес свой вклад в создание парка. Посему отпустили Джерри, не вызвав полицию. Однако посоветовали ему обратиться к врачу.

Джерри послал их к черту. И, уходя из парка, крикнул им:

– И передайте моему отцу, чтобы он тоже убирался к черту! Скажите ему, чтобы он сразу же открыл дверь, когда я в следующий раз постучу к нему в кабинет!

Охранники недоуменно переглянулись; никто из них не был в курсе того, что тридцать лет назад на территории парка еще стояло здание администрации. Позднее его снесли, чтобы освободить место для новых аттракционов – таких, разумеется, как «Город сокровищ». Кабинет Дирка Гарлина располагался на первом этаже – чтобы, по его собственным словам, к нему мог заглянуть любой и при желании поделиться своими мечтами. Дверь, ведущая в рабочие недра «Города сокровищ», находилась приблизительно на том же месте.

СЕГОДНЯ

Тропические болота Эверглейдс[45]

Человек бродил по тропическим болотам Эверглейдс.

Одни воспоминания ускользали от него – рыбацкий домик, островок Чоколоски, бутылка бурбона. Другие неотступно следовали за ними: пистолет, выбитое ногой окно, человек в ванне, затем бах! – и много крови.

Теперь, однако, у него были более насущные заботы.

Он преследовал своего отца, который, в свою очередь, преследовал собаку. Иногда собака была мультяшной: большие пухлые лапы, смешной красный нос, розовый язык, который временами развязывался, словно галстук. Иногда собака становилась настоящей, такой, какую он помнил по тем временам, когда был еще маленьким. Тупица – вот как звали собаку. Отец рисовал ее на полях расходных ордеров – раз-раз-раз, всего несколько кружков и линий.

Собака пропала, и вот теперь пропал его отец.

«Я тебя найду, папа. И спасу».

Впереди отец петлял среди кипарисов и мангровых зарослей, перешагивая через заполненные водой канавы и спотыкаясь о кочки мха. Человек упорно шел следом за ним. Отец оглянулся, и теперь у него на лице была маска: комичная серая рожица Белки Ширли с носом-пуговкой, розовыми щеками и мохнатыми ушками. Маска казалась настоящей до тех пор, пока не перестала казаться настоящей, и тогда она просто стала похожа на дешевую резину.

Человеку стало плохо, и он был вынужден остановиться. Провел рукой по лицу. Его пальцы испачкались чем-то маслянистым и белым. Все его тело чесалось. Ему захотелось лечь и поспать немного, забыв всю эту чепуху, но отец бежал и бежал, не останавливаясь, и кто тогда сможет его догнать? Но когда он снова поднял взгляд, то обнаружил, что никого догонять не нужно. Потому что отец стоял перед ним. Подбоченившись. На лице неодобрительное выражение.

– Я человек идей, – сказал Дирк Гарлин, если его действительно звали так. – Но ты лишь человек моих идей.

– Извини, – сказал человек, не в силах вспомнить, как его зовут.

И тут его отец исчез.

И имя его отца также исчезло.

Человек сел на поваленное дерево. Посмотрев на свою руку, он обнаружил в ней пистолет – массивный «Кольт дефендер» 45-го калибра с белыми накладками из слоновой кости на рукоятке. Пистолет был покрыт пятнами ржавчины. Нет, не ржавчины. Крови. Той же самой крови, которая темно-бурыми точками покрывала руки человека. У него в сознании всплыло имя: Вик. И затем пистолет снова исчез – словно призрак. Существовал ли он вообще? И кто такой был этот Вик?

Затем, как и все остальное, это также исчезло.

Человек чихнул. При этом у него из носа и рта выделилась не слизь – хотя и нечто похожее. Скорее это был маслянистый белый порошок, похожий на залитый маслом кукурузный крахмал. Казалось, этот порошок испускает слабое белое сияние. «Я свечусь, – подумал человек. – Сияю подобно солнцу. Ну, че-че-че-черт побери, ре-ребята, я о-определенно чувствую сесебя неважно». Его липкие губы склеились. Он снова чихнул. Исторгая тот же самый белый порошок.

Собака исчезла. Он ее больше не видел.

Его отец тоже исчез.

Он чувствовал бесконечную усталость. «Всего одну минуточку. Они меня подождут». Тогда он подкрадется к ним, когда они устроятся поудобнее. Проберется сквозь кусты, найдет их и набросится на них – бу!

– Лучший подарок, который можно сделать, – это сюрприз… – пробормотал человек и закашлялся, чувствуя, как струйки липкой слюны приклеивают его нижнюю губу к верхней. Теперь он уже не мог договорить фразу до конца; его разбирал такой смех, что глаза у него слезились, а из носа текло. Слова вырвались булькающим потоком, горячим месивом неразборчивой каши: – …потому что человек никогда его не забудет.

Он упал лицом вниз.

И тотчас же забылся сном, перешедшим в кому.

Больше он не проснулся.

Тело Джерри Гарлина обнаружили только через две недели. К этому времени было уже слишком поздно – и для него, и для всех остальных.

Часть II

Пастухи и стадо

14

Свет Господень

Их число 232.

@БотСчетчикПутников

14 комментариев, 121 репост, 47 лайков

19 ИЮНЯ

Церковь Света Господня, Бернсвилль, штат Индиана

Церковь не представляла собой ничего примечательного. Если не смотреть на маленькое кладбище, огороженное забором из проволочной сетки, или на крест, висящий у двери, или на вывеску, провозглашающую прописными буквами: «ТОТ, КТО ПОЧТИ СПАСЕН, НА САМОМ ДЕЛЕ БЕЗНАДЕЖНО ПРОПАЛ», можно было принять ее за обыкновенный жилой дом. Стены, обшитые белыми досками. Усыпанная щебенкой дорожка сбоку. Окна со сколоченными наспех ставнями. Низко свисающие водосточные трубы, похожие на сломанные ветви умирающего дерева. В задней части невысокая башенка со шпилем, с видом на вытоптанную лужайку.

Мэттью Бёрд, пастор церкви Света Господня, не имел ничего против того, что церковь внешне напоминала обыкновенный дом. Он хотел, чтобы она создавала чувство дома. Отчасти потому, что это действительно был дом: это был дом самого Бёрда, он был домом для тех, кому требовался на время кров (как, например, Геринджерам, чей дом два года назад разрушил торнадо), и, разумеется, для самого Христа.

– Здесь живет Бог, – имел обыкновение повторять Мэттью. Но затем он хлопал по груди себя и своего собеседника. – Но Он также и здесь.

И все-таки церковь требовала какого-то внимания. Началось лето, и Мэттью надеялся на то, что сможет заручиться помощью местных школьников.

Впрочем, одними надеждами дело не делается. Поэтому Мэттью в душе подозревал, что работать предстоит ему одному, одинокому воину. Да, возможно, Бог живет здесь и Иисус был сыном плотника, но вряд ли кто-либо из прихожан пожалует сюда с молотком и гвоздями.

Эта работа ложилась на людей.

Однако сегодня предстояла работа другого рода. Выйдя на крыльцо, Мэттью попрощался с теми, кто приходил на встречу по программе «Благословенная перемена», которая предоставляла опирающуюся на церковь помощь всем тем, кто желает избавиться от зависимости – любой зависимости, от алкогольной и наркотической до необузданного секса и страсти к компьютерным и азартным играм.

Мэттью пожимал руки и обнимал уходящих. Он попрощался с Дейвом Мерсером, который, после того как попал в аварию на тракторе, пристрастился к таблеткам с опиатами. Он долго и крепко обнимал Коллин Хью, которая оказалась в тисках алкогольной зависимости, слишком долго проработав официанткой в баре. Он шепнул подбадривающие слова на ухо Фреду Динсдейлу, хорошему человеку шестидесяти с небольшим лет, который, после того как его жена в прошлом году скончалась от рака груди, подсел на порнографию в интернете, а затем и на проституток. Всё это были хорошие люди, все из общины, близкой сердцу Мэттью, и он верил в то, что со временем они обязательно преодолеют ниспосланные им испытания.

Прежде чем уйти, Фред склонил свое лицо с отвислыми, как у бассета, щеками и вполголоса спросил:

– Мы можем обсудить это сейчас?

Мэттью улыбнулся.

– Если ты так хочешь, Фред. Просто я не хотел затрагивать эту тему на нашем собрании. – Даже несмотря на то, что он чувствовал, как всех прямо-таки тянет поговорить об этом, подобно тому как рвутся с поводка собаки. В последнее время ни о чем другом никто не думал. – У нас есть кое-что поважнее того, что показывают по телевизору.

– Как ты думаешь, кто это такие? – заговорщическим шепотом спросил Фред.

– Люди, – ответил Мэттью. – Просто люди.

– Но с ними что-то не так. Они чем-то больны – их сопровождают люди из ЦКПЗ, но пока что им ничего не удалось обнаружить. Я слышал, к делу привлекли министерство внутренней безопасности. Сейчас их уже пятьсот…

Коллин поспешно вернулась на крыльцо.

– Нет-нет, Фред, это не так, их вдвое меньше – максимум двести человек.

– Я читал в интернете, что на самом деле их гораздо больше, чем показывают по телевизору.

– Не надо читать всякий мусор, который встречается в интернете. – Подавшись вперед, Коллин прищурилась, собирая глубокие морщинки в уголках глаз. – Если хочешь знать мое мнение – честное слово, я считаю, что это инопланетяне, – сказала она, разом расставаясь с гласом разума.

Тут, разумеется, к ним подошел толстый коротышка Дейв Мерсер, сильно прихрамывая из-за отвратительных коленных суставов.

– Мы говорим о лунатиках? На мой взгляд, перед нами какое-то вторжение, возможно, внеземное, но, может быть, и ультраземное — типа люди и рептилии из другого измерения…

– Ну это уже чересчур, – заметил Мэттью, однако разговор продолжался.

– Они будут здесь завтра, – сказала Коллин.

– Не здесь, но рядом, – уточнил Дейв. – В новостях сказали, что они, скорее всего, окажутся в Уолдроне – но если пойдут в другую сторону, то в Милфорде или даже в Шелбивилле.

– Я не хочу превратиться в лунатика! – ощетинился Фред. – Я хочу сохранить свой рассудок, свои способности…

– Так, всем успокоиться! – Пришла пора вмешаться. Подняв руку, Мэттью покачал головой. – Нет никакого толка в том, чтобы делать поспешные заключения, не обладая всей полнотой информации. Вот вам, на мой взгляд, очень подходящая цитата: «Ваши предположения – это окна в окружающий мир. Протирайте их время от времени, иначе свет не будет в них проникать».

– Из какого это места в Библии? – Коллин наморщила лоб.

– Это не библия, это Айзек Азимов[46].

Все недоуменно посмотрели на него.

– Что? Вы никогда не читали других книг, помимо Библии? – рассмеялся Мэттью. – Советую время от времени раскрывать какой-нибудь роман. А теперь расходитесь по домам.

Все спустились с крыльца, продолжая разговаривать. Бутылка была откупорена, ду́хи вырвались на свободу. Все были оживлены. Возбуждены. Встревожены. Сбиты с толку. Мэттью также это чувствовал. Гул в воздухе, словно все они превратились в антенны, принимающие странные сигналы от путников. Но у пастора не было времени задумываться о лунатиках, поскольку, после того как все разошлись, один человек остался. На крыльцо вышел Декарло Джеймс. Молодой негр лет шестнадцати. Волосы острижены под самый корень. Белая футболка, мешковатые джинсы. Подбородок постоянно пренебрежительно вскинут вверх. Крестом, который нес на своих плечах этот парень, было пристрастие к героину.

Когда Мэттью подошел к Декарло, чтобы пожать руку или обнять его, выражение сомнения у того на лице усилилось.

– Не-ет, – протянул он.

– От собрания тебе не было никакой пользы? – спросил Мэттью.

– Не было, пастор Мэтт.

– Для тебя это собрание было первым. Время еще есть. Не хочешь поделиться со мной, в чем дело?

– Я не знаю.

– А мне кажется, знаешь.

Потребовалось какое-то мгновение, затем Декарло шумно втянул воздух сквозь зубы и медленно выпустил его.

– Многое из того дерьма, что вы наговорили, – полный бред. Взять хотя бы, к примеру, двенадцать шагов.

– Почему это бред?

– Я не бессилен.

– О. – Первые три шага заключались в том, чтобы признать свое бессилие, передать себя в руки Господа и смириться с тем, что по сравнению с ним человек ничтожно мал. – На мой взгляд, вера – это как раз и есть признание высшей силы.

– Я верю в себя. Я признаю свою собственную силу.

– Я тоже в тебя верю. Но я также верю в то, что ты откроешь себя Богу. Потому что без Бога – вот как ты оказался здесь. Вот что привело тебя… сюда, на эту встречу, к твоему пристрастию.

Декарло скривил лицо так, словно ему прижали к губам кошачье дерьмо, заставляя его поцеловать.

– Так, давайте разложим все по полочкам: я облажался, и виноват в этом я. Но если я поступлю хорошо, это уже буду не я, а Бог.

– Если ты поступишь хорошо, это случится потому, что ты осознанно открыл себя Богу. Главное то, что ты сделал выбор принять помощь и теперь тебе уже не придется нести на своих плечах целиком всю ношу. Пусть какую-то ее часть возьмет на свои плечи Бог.

– Вы ведь понимаете, что эти двенадцать шагов – они эффективны, ну… процентов на восемь, верно? И врачи-наркологи, и психотерапия в десять раз действеннее всего того дерьма, что вы разбрасывали в церкви.

Мэттью отступил назад, сделав вид, будто его ударили.

– Декарло, я не согласен с твоей статистикой. Мне больно. Повтори то, что ты сейчас сказал мне, Фреду, Коллин и Дейву. Повтори всем тем, кто прошел программу «Благословенная перемена». Да, некоторые… оступаются, но Бог снова подхватывает их, когда они протягивают ему руку. – Он прищурился. – Кстати, откуда у тебя такие цифры?

– Как откуда? Из интернета, разумеется. Я умею пользоваться поисковыми системами.

– Далеко не все то, что ты читаешь в интернете, автоматически является правдой.

– И не все то, что говорит какой-нибудь милый пастор, также автоматически является правдой, пастор Мэтт. Послушайте, когда мы жили в Индианаполисе, моя сестра Танеша прошла курс лечения, настоящего лечения, и она продержалась два года. Устроилась на хорошую работу, кассиром в супермаркете. Сняла квартиру. Все было хорошо. Затем мы переехали в это захолустье, и суд постановил, что теперь нам приходится довольствоваться вот этим. – Декарло пнул ногой облупившуюся краску на досках крыльца. – Мне очень хочется завязать, но у меня сильные сомнения относительно вашей программы.

– Моя программа, Декарло, спасла тебя от тюрьмы для несовершеннолетних. Ты должен пройти весь путь, от начала и до конца. Но… – Мэттью оглянулся, убеждаясь в том, что остальные ушли. – Я знаю одного человека. Врача-нарколога в Блумингтоне. Она отличный специалист.

– И, готов поспорить, дерет кучу денег.

– А я поднимаю ставки: готов поспорить, что, если я ее попрошу, она поработает с тобой бесплатно. Задаром. Как тебе такое?

– Вы это серьезно?

– Абсолютно. Но ты должен будешь также продолжать приходить сюда. Это обязательное условие. – Мэттью протянул руку, предлагая скрепить сделку.

Декарло посмотрел на предложенную руку так, словно священник мог прятать в ней тарантула. Но затем все-таки пожал ее.

– Договорились.

– До встречи, Декарло!

– Увидимся, пастор Мэтт. Да, и еще: если хотите знать мое мнение – эти лунатики, по-моему, они что-то вроде Людей Икс[47]. Возможно, они мутанты.

– Ступай, Декарло, – рассмеялся Мэттью. – Передай от меня привет своей матери.

– Хорошо, хорошо. Спасибо, пастор Мэтт.

Спустившись с крыльца, парень направился к дороге. Его походка стала легкой, радостной. Мэттью хотелось верить, что это ему не показалось, – молодой негр заслужил немного надежды и счастья.

Пастор Мэтт вздохнул.

Эта встреча закончилась, и настало время новой, другой встречи. Также имеющей отношение к зависимости. В определенном смысле.

* * *

Зависимость. На самом деле Мэттью понимал, что это не совсем то. Он признавал, что был несправедлив. И тем не менее Мэттью чувствовал то, что чувствовал, а именно: наркотики – это не ответ, ни запрещенные, ни выписанные врачом. Только не в данном случае. Однако помочь жене прийти к такому же заключению было… непросто.

Это было непросто, потому что у людей возникала болезненная привязанность к идеям, точно так же как у них возникало пристрастие к наркотикам. Ну а его жена – она пристрастилась к мысли о том, что у нее какое-то умственное расстройство, психическое заболевание, которое никак нельзя вылечить.

Отом Бёрд сидела на краю кровати, уставившись в окно. Когда Мэттью вошел в комнату, скрипя половицами под протертым, вздыбившимся пузырями ковролином, его жена даже не повернулась к нему. Она лишь сказала:

– Привет, малыш!

– Здравствуй, Отом.

Мэттью подсел к жене. Взял ее руку в свою.

– Значит, сегодня плохой день, – сказала жена. Судя по ее виду, она плакала: глаза у нее опухли и стали красными. Однако пока что на какое-то время буря улеглась. Мэттью было стыдно в этом признаться, но он был рад, что пропустил ее. Когда разражалась подобная буря – так их называла жена: «мои бури», – ему оставалось только задраивать люки и ждать, когда она закончится.

– Знаю. Такое случается. У всех нас бывают хорошие дни и плохие дни.

Жена посмотрела на него с сочувствием, словно говоря: «Жаль, что ты ничего не понимаешь». Приблизительно то же самое она повторяла ему снова и снова, и это она сказала ему сейчас.

– Мои плохие дни не похожи на твои плохие дни.

– Знаю. Извини. Я не хотел… – Но слова увяли. – Нам неплохо бы поговорить о том, о чем ты просила вчера вечером. Я…

– Ты считаешь, что мне не следует возвращаться к лекарствам. – Эта фраза была пронизана болезненным разочарованием. – Мэттью, пожалуйста!

– У нас нет денег. От нашей страховки остались одни голые кости… один костный мозг. Золофт обходится в пятьдесят с лишним долларов в месяц, и это еще с учетом страховки, и это с учетом того, что мы покупаем более дешевый аналог. К тому же у золофта полно побочных эффектов; иногда после него ты становишься похожа на зомби, затем головные боли и… и все остальное. – Во-первых, препарат делал Отом безразличной к сексу. И, во-вторых, иногда она признавалась в том, что у нее возникают разные плохие позывы. Нет, не покончить с собой. Но сделать себе больно. Мэттью давно пришел к выводу, что золофт – это яд.

Хуже того, его жена – мать их сына. А их сыну нужна мама, которая рядом, у которой всё в порядке. А не чужая женщина, заблудившаяся в фармацевтической чаще.

Жена пожала ему руку.

– Я все понимаю, но врач сказал, что есть и другие средства – просто нужно найти то, что лучше подходит для моей головы.

– Золофт едва не заставил тебя наложить на себя руки, Отом!

– Нет, это депрессия заставляет меня желать собственной смерти, а золофт просто… обостряет это, понимаешь? Но это можно приглушить другими лекарствами.

– Вот только сколько это будет стоить? Сколько раз еще потребуется записываться на прием к врачу? Мы носимся по «американским горкам», то вверх, то вниз, и… – Вздохнув, Мэттью крепко стиснул руку жены. – Милая, уже много раз было доказано, что молитва и христианское мышление способны победить эту…

– Нет, никто ничего не доказал! – перебила его Отом, резко высвобождая свою руку. – Никто ничего не доказал. Да, так говорят, но никаких доказательств нет. Как ты думаешь, можно молитвой излечить гомосексуализм?

– Разумеется, нельзя. Молитва тут не поможет; больше того, станет только еще хуже. Люди такие, какие они есть.

Отом поднялась на ноги. Скрестила руки на груди, полностью замкнувшись в себе.

– Ну а я человек, который постоянно в депрессии, и это означает, что молитва тут не поможет. Дело не в моем настроении, Мэтт. Дело не в том, что я просто расстроена. У меня в рассудке дыра, а в этой дыре… звучит голос. Иногда громко, иногда тихо, но он звучит всегда, всегда! Этот голос говорит мне, что я плохая, что мир катится ко всем чертям, что все бессмысленно. Я никогда не стану известной художницей. Коралловый риф умер и побелел. У меня больше не будет детей, кроме того единственного, который у нас есть. Я умру, так ничего и не добившись, но это все равно не будет иметь никакого значения, потому что глобальное потепление нас сварит или поджарит, однако это произойдет только в том случае, если Северная Корея раньше не сбросит нам на колени атомную бомбу, или, быть может, мне на голову рухнет самолет, или, быть может, меня поглотит разверзшаяся земля, или, быть может, я заболею раком и он сожрет меня изнутри. А затем – затем я включаю телевизор, и все говорят об этих лунатиках, что снова швыряет меня по спирали вниз. Кто они такие? Им нужна наша помощь? Нам нужна их помощь? Это результат болезни, изменения климата, результат… деятельности какой-то ближневосточной террористической группировки? Он повторяется снова и снова, этот цикл. Я огорчаюсь, затем меня охватывает тревога, потом я чувствую полную беспомощность. Теряюсь в… в тумане. Мне просто нужно что-то, чтобы рассеять этот туман. Понимаешь?

Кивнув, Мэттью снова взял ее за руку. На этот раз жена руку не отдернула.

– Ну хорошо, – сказал он. Если он должен последовать за женой по этому пути – хотя бы только для того, чтобы доказать его бесполезность, – он это сделает. – Звони врачу. Договаривайся о приеме. Мы попробуем что-нибудь еще, новое лекарство, посмотрим, как пойдет дело.

Жена с опаской наблюдала за ним.

– Ты уверен?

– Уверен. Деньги мы найдем. – «Где-нибудь».

Мэттью заключил жену в объятия. Целоваться они не стали. Они не целовались уже несколько месяцев. Однако объятия были ему приятны, и он надеялся, что и ей они тоже приятны.

* * *

Выйдя на улицу, Мэттью опустился на корточки и принялся выдирать сорняки, размышляя об Отом. Беспокоясь об Отом. Эта мысль не давала ему покоя. А что, если он ошибается? Что, если жена права? Ведь это правда – нельзя молитвой исцелить гомосексуализм. Возможно, и справиться с депрессией молитвой тоже нельзя – если это действительно депрессия. Но Мэттью знал, что христиански ориентированные лечебные программы показывали высокие результаты в этой области…

С улицы донесся шум проезжающей машины. Вибрация дизеля отозвалась в руках и коленях Мэттью, а когда машина приблизилась, и в его зубах. Отряхнув грязь с джинсов, он стащил с рук рабочие перчатки. Подъехал черный пикап – старенький «Шевроле», высоко поднятый над землей на гигантских покрышках. В грузовом отсеке высилась куча всякого барахла: мотки колючей проволоки, пара старых стульев из столового гарнитура, два разных ящика для инструментов, железная печка с ржавым брюхом. Сбоку пикапа была надпись: «Стоувер – заберем любой хлам».

Пикап остановился, накренившись набок, поскольку переднее колесо провалилось в дренажную канаву. Открылась правая дверь, и из машины выскочил Бо, перепрыгнувший через канаву на газон. На голове у сына Мэттью была копна спутанных сальных волос, щеки украшал вулканический ландшафт прыщей. В свои пятнадцать лет мальчишке приходилось несладко. Мэттью понимал, что этот период является трудным для любого подростка – и телом, и рассудком Бо находился где-то на полпути от мальчика к мужчине. Уже обладая желаниями и раздражительностью взрослого, он еще не дозрел до того, чтобы с этим справляться, – к тому же тело бедного ребенка было подобно стиральной машине, залитой бензином. Достаточно было всего одной искры, и – бабах!

Бо попытался было пройти мимо отца. Мэттью на ходу взъерошил ему волосы, но парень недовольно отдернул голову.

– Папа! – предостерегающе произнес он.

Пикап заглушил двигатель. Открылась водительская дверь.

«Это уже что-то новенькое».

Из кабины вылез крупный мужчина: крупный во всех измерениях, словно вол, раздувшийся и от жира, и от мышц. Свисающая с его подбородка борода вызывала в памяти корневую систему вывороченного из земли дерева. Черные глаза смотрели поверх носа, который определенно был сломан, и неоднократно. Размахивая ручищами, похожими на морские орудия, мужчина обошел пикап спереди, и его лицо растянулось в широкой улыбке.

– Бо! – окликнул он голосом, наполненным мелодичным ворчанием, во многих отношениях более выразительным, чем рев пикапа, на котором он приехал. – Нельзя вот так проходить мимо своего отца. Ты должен выказать ему уважение.

Без каких-либо колебаний мальчишка развернулся и прилежно вернулся к Мэттью.

– Здравствуй, папа, – глядя отцу в лицо, сказал он.

– Привет, малыш. Как дела?

– Всё в порядке.

– Проходи в дом, мой руки, мы садимся ужинать. – Бо поспешил прочь, и Мэттью бросил ему вдогонку: – Не забудь сказать маме, что ты дома.

– Угу, – ответил мальчишка, скрываясь в доме.

После чего Мэттью остался наедине с крупным мужчиной.

Озарком Стоувером.

Вообще-то, пастора нельзя было назвать мужчиной маленьким: роста он был среднего, пять футов десять дюймов, при стройном телосложении (это телосложение унаследовал его сын). Но, стоя лицом к лицу перед Стоувером, Мэттью чувствовал себя маленьким мальчиком, которого отчитывал разгневанный родитель.

До сегодняшнего дня Озарк никогда не выходил из машины. Он всегда просто высаживал Бо – мальчишка работал у него на складе старья с января, а теперь, с приходом лета, отправлялся туда помогать ему уже каждый день, – но никогда не покидал свой пикап. Этот великан просто каждый день отвозил Бо домой, после чего сразу же уезжал. Ни разу не сказал ни слова, ни разу даже просто не помахал рукой. Так обстояли дела. Мэттью чувствовал себя не очень-то уютно, поскольку практически ничего не знал об этом человеке, однако его сын этого хотел, и Мэттью чувствовал, что пришла пора предоставить мальчишке определенную независимость, вместе с тем познакомив его с чувством ответственности.

– Привет, проповедник, – отрывисто кивнул Озарк.

– Мистер Стоувер, для меня большая честь снова видеть вас – и, пожалуйста, не надо называть меня проповедником. Во-первых, я пастор, и меня полностью устраивает Мэттью или просто Мэтт.

– Гм. – Великан скрестил свои похожие на бревна руки и положил их на свое солидное пузо. – Друзья зовут меня Оз или Оззи.

– Что ж, Оз, спасибо за то, что привезли Бо домой…

– Вы еще не мой друг, проповедник. Так что пока сойдет Озарк.

– О. А. Да, конечно, приношу свои извинения. – Мэттью смущенно рассмеялся. – Спасибо, что заглянули к нам, Озарк. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Можете. – Озарк шмыгнул носом. – Вы – человек Господа.

– Так мне говорят.

Наклонившись вбок, Стоувер зажал пальцем одну ноздрю и выпустил из другой соплю – раньше это называлось «фермерским сморканием», но сейчас подростки называли это просто «стрелять соплями».

– Я хочу узнать, проповедник, что вы думаете о том, в каком состоянии пребывает сейчас мир.

Мэттью недоуменно заморгал.

– О. Вы имеете в виду… политику? Мне известно об идущей сейчас президентской гонке, но я стараюсь сосредоточить свое внимание на духе и душе нашей страны. – Все хотели узнать у Мэттью, кто он, демократ или республиканец, голосует ли за тех из кандидатов, кто является приверженцем протестантской церкви, поддерживает ли борьбу за полную свободу личности, и если поддерживает, то с каким привкусом. Одобряет ли он нынешнего президента Нору Хант? Поддержит ли он темную лошадку Эда Крила, которого выдвинула Великая старая партия? Мэттью предпочитал не отвечать на все эти вопросы. Отвечая Стоуверу, он сказал правду: его интересовали более глубинные проблемы, больше связанные с моральными ценностями. Политика же, несмотря на убеждение многих, не имела к морали никакого отношения и никак ее не отражала.

Стоувер вздохнул:

– Политика – это еще не все, хотя лично я не могу себе представить, как кто-либо может в здравом уме голосовать за эту стерву Хант. Крил прав – эта сучка разрубит нашу страну на куски, продаст нас богачам с Уолл-стрит, которые, в свою очередь, продадут нас Китаю. Настало время перемен, и Крил – один из нас.

Мэттью вовсе не был уверен в том, что Эд Крил «один из них». Он происходил из одного из богатейших американских семейств. На президента Хант навесили ярлык, что она выходец из элиты восточных штатов, полностью потерявшей связь с действительностью, однако на самом деле ее семья была родом из Южной Каролины, в то время как Крил родился в Бостоне, с ложкой во рту, и даже не серебряной, а золотой[48]. Впрочем, нельзя сказать, что Мэттью хорошо относился к Хант – она выступала за разрешение абортов, что для него было равносильно выступлению против жизни. А за такое он никак не мог голосовать. Но даже здесь остро сквозило лицемерие: Крил распространялся о том, что выступит за запрет абортов, однако в то же время поддерживал смертную казнь. И его противники утверждали, что им известно по крайней мере о трех случаях, когда он оплачивал аборты. Впрочем, никому не было до этого никакого дела. И Мэттью не собирался говорить ничего этого Озарку Стоуверу. Политические взгляды человека нельзя изменить одной долбежкой – это лишь глубже вколотит гвоздь в стену их убеждений.

– Нет, – продолжал Стоувер, и Мэттью догадался, о чем тот собирается спросить, еще до того, как он задал вопрос. – Я хочу услышать, что вы думаете о лунатиках.

– О… Озарк, я в этих вопросах мало что смыслю. То, что происходит там…

– Это будет происходить здесь, и очень скоро. Все говорит о том, что завтра они пройдут через Уолдрон.

– Возможно. Просто дело в том, что меня больше заботит духовное здоровье моих прихожан. Я хочу, чтобы они делали правильный выбор – для самих себя, для своих близких и, разумеется, для Бога. Если я смогу дать им этот инструмент, они будут готовы к тому, что принесет им новый день – чем бы это ни было. Можно так сказать: древняя притча о том, чтобы научить человека ловить рыбу[49].

Стоувер шагнул к нему ближе. Так, что Мэттью стало неуютно. Великан и так доминировал своим присутствием, подобно медведю гризли, поднявшемуся на задние лапы, но теперь от него уже просто исходила угроза. Или, быть может, это было каким-то причудливым выражением дружбы и уюта. Мэттью хотелось верить в последнее.

– Возможно, ситуация с лунатиками имеет духовный характер. – Голос Стоувера стал тихим, глубоким. Его дыхание было наполнено терпким минеральным запахом – так пахнет прикушенный язык, кровью и сырым мясом.

– Это еще как? – откашлявшись, спросил Мэттью. Он попытался было отступить на шаг назад, но Стоувер просто сделал еще один шаг вперед.

– Они идут, словно совершают паломничество. Но в них нет ничего божественного и духовного. Я хочу, проповедник, чтобы вы это представили. Я читал рассказы о родственниках, смотрящих на то, что произошло с их близкими. Вот все хорошо и прекрасно, но не успел ты оглянуться, как твоей жены, твоего сына, а может быть, тебя самого больше нет. Твое тело украдено у тебя – вот так. – Озарк щелкнул пальцами: это прозвучало так, будто буря отломила от дерева толстую ветку. – Вы только задумайтесь, проповедник: вот вы здесь, а в следующую минуту вы уже один из них.

Мэттью вынужден был согласиться: мысль эта была ужасна.

– А вы как полагаете – кто они такие? – спросил пастор.

– Я не знаю. Вот поэтому и спрашиваю у вас. Ребята на складе говорят, что это терроризм – какое-то исламское дерьмо, отрава, которую подсыпают в воду или брызгают на людей. Но я в это не верю. У этих зверей на Ближнем Востоке нет таких технологий. Они живут в пещерах. У них нет никакого навороченного оружия – они взрывают бомбы и давят людей машинами. Автоматы, ножи, самодельная взрывчатка – вот их предел. Китай – это возможно. Там есть такое оружие, что и подумать страшно. Но я не знаю.

– Да, это та еще загадка, – согласился Мэттью, хотя он сам не смог бы сказать, с чем именно соглашается. Однако он кивнул и добавил: – Вы совершенно правы. Я должен обсудить это со своими прихожанами.

– Быть может, все дело в комете, – сказал Озарк, показывая, что он не слушает своего собеседника.

– В комете?

– Ночью накануне того дня, когда впервые появились лунатики, мимо пролетела комета.

Мэттью вспомнил, что действительно слышал о какой-то комете. Названной в честь японского астронома?

– Прошу прощения, но я вас не совсем понимаю.

Казалось, Стоувер был раздражен его ответом.

– Я имею в виду комету. Как ту, о которой говорится в Откровении.

– Вы имеете в виду Полынь?

– Полынь. Точно.

– В Библии она названа падающей звездой, и в некоторых переводах у нее даже нет названия. Вы должны понять, Озарк, что Откровение Иоанна Богослова – это скорее исторический документ, чем пророчество о конце света. Иоанн был сослан на остров Патмос римлянами, преследовавшими христиан, и он писал зашифрованные послания единоверцам, чтобы придать им силы и… – Мэттью попытался подобрать понятное объяснение: ему уже давно не приходилось заниматься этим. Со времени учебы в колледже. – И нарисовать картину того, какое вознаграждение ждет их на небесах.

– Вы говорите ложь!

– Нет, это не ложь. Это метафора.

– Метафора – это нечто такое, проповедник, чего нет в действительности.

– В каком-то смысле это действительность. Как сказал Оби-Ван в «Звездных войнах», «с определенной точки зрения».

– Вы говорите, что Библия – это ложь.

– Нет, я хочу сказать, что это метафора…

– Вся Библия – это метафора?

– Нет! Нет, я просто имел в виду… – Его слова спотыкались, сталкиваясь друг с другом. – Я имел в виду только одну эту книгу.

– Библия – это одна книга: по крайней мере, была одной книгой, когда я держал ее в руках в последний раз.

– Библия состоит из многих книг.

– Угу. – Стоувер умолк, прожигая в Мэттью взглядом дыры, подобные ожогам от сигарет. – Вот что мне известно, проповедник. Должен признаться, христианин из меня не очень-то хороший. Но что-то явно пошло не так. Прокисло. Быть может, виновата во всем комета, быть может, я ошибаюсь, но я знаю, как будет на древнегреческом «полынь» – «апсинтос», то есть «горечь, из горькой травы». – Увидев выражение лица Мэттью, он усмехнулся, и посреди его черной бороды разверзлась широкая расселина рта. – Вы не предполагали, что я это знаю? Для таких, как я, это очень сложно? Нет, христианин я неважный, но читать умею. И, может быть, что-то действительно отравило воду, превратило этих несчастных в… бездушные существа, в лунатиков. Эти путники не служат Богу. Господь не допустил бы, чтобы с американцами случилось нечто подобное.

– Я… я непременно подумаю над вашими словами, Озарк.

Тут Стоувер несколько смягчился. Он отступил назад, и улыбка у него на лице задержалась чуть дольше.

– Приношу свои извинения, пастор. Вот вы после долгого дня, а я набросился на вас, прихлопнул, словно муху мухобойкой… Вы не обязаны тратить на меня свое свободное время, и я должен признать… – У него на лице промелькнуло смущение. – Я навалился на вас со всей силой. Но просто меня это очень беспокоит – только и всего.

– Я вас прекрасно понимаю.

– Ваш досуг принадлежит всецело вам, и я с нетерпением жду, что вы скажете по этому поводу завтра, во время проповеди в церкви.

– Завтра, – повторил Мэттью так, словно не понял смысл этого слова.

– Завтра ведь воскресенье, правильно?

– Да… воскресенье. Я не привык видеть вас на службе.

Улыбка Озарка растянулась еще шире, превратившись в рекламный щит, сделанный из зубов.

– Рассчитывайте на меня, проповедник. И я захвачу с собой кое-кого из своих ребят, так как считаю, что в эти бурные и непонятные времена нам не помешает послушать духовного наставника.

– Пусть будет так, – слабо улыбнулся Мэттью.

Он не знал, как к этому отнестись. С одной стороны, он радовался тому, что число его прихожан вырастет и Стоувер со своими ребятами начнут поиски Бога, чего прежде не было. С другой стороны, Стоувер его пугал. Чем – Мэттью не мог сказать. Быть может, своими габаритами. Или своим напором. Может быть, к стыду пастора, все дело было в классовом различии: сам он принадлежал к среднему классу, отец его был банкиром, а мать владела компанией, поставляющей продовольственные товары, в то время как Стоувер ютился на задворках общества. Он был выходцем из самых низов: хотя сейчас он больше не был бедняком, но, по словам Бо, вырос в нищете. Если дело действительно было в этом, Мэттью посчитал должным спешно побороть в себе сословные предрассудки.

– В таком случае жду вас завтра на проповеди, Озарк.

– До встречи, проповедник. Да, хочу вас предупредить – надвигается гроза. Судя по всему, серьезная. Быть может, она смоет всех этих лунатиков, и завтра нам уже не о чем будет говорить…

С этими словами он неторопливо вернулся к своему пикапу.

Где-то вдалеке прогремел раскат грома, отчего Мэттью испуганно вздрогнул.

15

Гроза

Жители Индианы протестуют против отмены закона о здравоохранении

…Во вторник сорокапятилетний местный житель Клейд Берман подошел к микрофону и высказал сенатору Олли Таррелу все, что думает. Берман, по профессии строитель, сказал Таррелу: «Десять лет назад я не смог застраховать свое здоровье, потому что у меня больное колено и существовавшие прежде ограничения мешали мне заботиться о своем здоровье. После того как эти ограничения были отменены, я смог опять получить страховку, но вот теперь вы говорите, что снова хотите видеть меня больным? Больше никакой предохранительной сетки? Все мы здесь едва сводим концы с концами, сенатор, а вы, похоже, хотите, чтобы мы из-за этого страдали. К черту вашу политику!» Собравшиеся выразили Берману одобрение, встретив его слова аплодисментами…

19 ИЮНЯ

В десяти милях от Уолдрона, штат Индиана

Времени было семь часов утра, за несколько дней до летнего солнцестояния, самого длинного дня в году, однако здесь, над кукурузным полем, небо так потемнело от надвигающейся грозы, что казалось, будто на горизонте собираются тучи черной мошкары.

Шана смотрела на происходящее через объектив своего смартфона. Отсняв несколько снимков грозового неба, она с помощью графического редактора сделала кадры еще более жуткими, более зловещими. Одно нажатие кнопки – и они отправились в Инстаграм.

За последние дни число подписчиков Шаны в Инстаграме удвоилось – отчасти потому, что она выкладывала фотки путников, жилого фургона и тому подобное. Вчера Шана быстро щелкнула пожилую белую пару, стоящую на обочине с плакатом, на котором было написано: «Путники – это террористы», но только второе слово, естественно, было написано с ошибкой, «терраристы», и Шана тотчас же сочинила хештег: «#ПутникиЭтоТеррариум». Этот хештег, привязанный к полоумным, держащим глупый плакат с грамматической ошибкой, оказался вирусным. В любой другой день Шана несказанно обрадовалась бы этому, однако сейчас она чувствовала себя просто выжатой.

Вдалеке небо облизнула молния. Шана пожалела о том, что не успела ее сфоткать. Но теперь было уже слишком поздно.

– Не нравится мне эта гроза, – сказала она вслух.

Отец, сидящий за рулем фургона, на это ответил:

– Да, выглядит все плохо, но некоторые вещи выглядят хуже, чем есть на самом деле. К тому же гроза может пройти стороной.

– Она похожа на конец света. А бежать от конца света нельзя.

– Здесь, на Среднем Западе, грозы отличаются от тех, что у нас на Востоке. Дома у нас налетает мощный фронт с моря… – Отец махнул рукой, словно сотрудник метеоцентра. – И они проходят над нами медленным потопом. Но здесь же… Ты видела по телевизору торнадо? Они передвигаются хаотически, словно ползающие в траве змеи. Никогда не знаешь наперед, моя милая, где они объявятся. Все будет хорошо.

Все будет хорошо.

Все повторяли Шане эти слова.

– Если налетит торнадо, путников унесет. Я понимаю, что они, похоже, не замечают ничего вокруг, но, по-моему, торнадо все-таки…

– Я же сказал – все будет хорошо, – вежливо стиснув зубы, перебил ее отец. И уже тише: – Наберись веры.

Вот еще одно: отец начал нести подобную чушь. «Наберись веры». Фу! Он также начал говорить о том, что, вернувшись домой, нужно будет ходить в церковь, словно в своей голове он сохранил какой-то неясный детский образ бога – аналог большого бородатого Сайта-Клауса, который присматривает за хорошими девочками и мальчиками и следит за тем, чтобы у них все было в порядке. Шана один раз была в воскресной школе – всего один раз, по настоянию матери. Войдя в класс, она увидела окровавленного человека, прибитого гвоздями к двум палкам на стене, и тотчас же выскочила назад. Со слезами, всхлипывая: «Остановите карусель, я хочу сойти!» Через много лет Шана полистала Библию – потому что, ну хорошо, будем честны, у нее тогда была фаза скандинавского дэт-метала, и внезапно окровавленный парень на кресте приобрел определенный романтический ореол, – и нашла там лишь несколько слащавых банальностей, окруженных морем лицемерия, насилия и женоненавистничества. В церковь она не пойдет ни за что.

Другая проблема с отцом: он категорически отказывался говорить об этом. Не признавал реальность происходящего, а то, что сейчас происходило, уже давно перешло из разряда странного в жуть прямиком из романа Стивена Кинга. В настоящий момент толпа насчитывала уже больше двухсот человек. И каждые несколько часов к шествию присоединялся новенький.

Вместе с лунатиками появлялись и другие. Новый путник мог привести с собой своих близких – по большей части те плакали, кричали, старались выдернуть своих любимых из толпы силой. Но вскоре все понимали то, что в свое время вынуждена была признать Шана: попытки спасения своих близких обрекали тех на гибель. Спазмы, крики, налитые кровью глаза и стремительно развивающаяся лихорадка, которая грозила сварить тело, словно яйцо. Пока что еще никто больше не лопнул, как хлопушка, после того как это произошло с Марком Блеймиром: или те, кто пытался остановить лунатиков, прекращали свои попытки сами, или же их останавливали другие «пастухи». (Так их прозвали в средствах массовой информации: пастухами. И были еще путники, лунатики, спящие, толпа, стадо – самые разные слова.)

С каждым путником приходили два или три пастуха, и через какое-то время они уже образовали собственное шествие. Одни шли пешком. Другие ехали в легковых машинах и пикапах или пригоняли с собой жилые фургоны: машины тащились со скоростью несколько миль в час, иногда останавливаясь на несколько минут, прежде чем снова завестись и продолжить движение. Сопровождающие образовывали так называемые авангард и арьергард. С полдюжины машин ехали перед стадом, и еще приблизительно столько же ехали следом за ним. Одни держались с толпой лунатиков лишь некоторое время – от одного дня до нескольких, – после чего обстоятельства вынуждали их вернуться к своим делам. Другие, такие как Шана и ее отец, приезжали и больше не уезжали. Были и такие, кто не находился с лунатиками постоянно, а уезжал вперед и ждал, наблюдая со стороны.

Разумеется, сопровождали лунатиков не одни лишь пастухи. Сотрудники ЦКПЗ по-прежнему находились рядом, и их число увеличилось. (Теперь у них уже был тягач, тащивший на прицепе мобильную лабораторию.) Также здесь были полицейские, как и в Пенсильвании, – каждый раз, когда лунатики пересекали границу очередного штата, эстафетную палочку принимали новые служители закона. Полицейские держались в стороне и вели себя отнюдь не дружелюбно, и у Шаны сложилось впечатление, что они не столько оберегают, сколько стерегут. ФБР также организовало сменное дежурство – но его черные внедорожники не сопровождали стадо, а стояли вдоль так называемого маршрута парадного шествия.

И это еще без средств массовой информации.

Шана ненавидела журналистов.

Они роились вокруг надоедливым гнусом, от которого не было спасения. Зеваки, кружащиеся плотной тучей, словно осы перед первыми заморозками, с телекамерами, фотоаппаратами и микрофонами, засыпающие вопросами всех и вся. Теперь здесь уже были «корреспонденты на месте», один из Си-эн-эн и один из Би-би-си. По нескольку раз в день прилетали вертолеты с телевизионщиками, чтобы сделать такую популярную у зрителей «картинку с воздуха». Всякий раз, когда журналисты приближались, Шане очень хотелось дать им в морду.

Особенно если они приближались к Несси.

Несси…

Она по-прежнему шла впереди лунатиков – и порой Шане приходилось напоминать себе, что ее младшая сестра была в стаде первой (а она сама была первым пастухом). Вот почему они с отцом решили обогнать группу и ехать впереди нее – чтобы иметь возможность присматривать за Несси. Иногда они подходили к ней – если врачи из ЦКПЗ не брали какие-то анализы и можно было к ней приблизиться. В такие моменты Шана расчесывала сестре волосы или красила ей ногти. Подобно остальным путникам, Несси становилась грязной, в частности все ее тело теперь было покрыто тонким блестящим налетом пыльцы. Поэтому Шана с отцом старались как могли протирать ей кожу влажными салфетками. (Но вот ухаживать за ногами они не могли, и от грязи ноги Несси стали черными, как деготь.) Шана разговаривала с сестрой. Пела ей песни. Ругалась на нее.

Отец держался в стороне.

Потому что, пришла к выводу Шана, он просто не мог этого вынести.

Да, отец был здесь. Но в то же время его здесь не было.

Шана сознавала, что скоро у них должны были закончиться деньги. То есть ни еды, ни бензина, а это означало, что отцу придется еще глубже залезть в средства, отложенные на учебу Несси, то есть он будет обгладывать ее будущее, ради того чтобы быть рядом с ней столько, сколько будет продолжаться этот причудливый, застывший сон. Отец делал вид, будто это не так, однако Шана слышала, как он обсуждает это с близкими других путников. Он считал, что своей ложью оберегает дочь.

«Вообще-то, ему бы уже следовало понять, что к чему», – думала Шана.

Раздался стук в дверь фургона. У Шаны мелькнула было мысль – это какой-то бред, когда стучатся в дверь едущей машины; но затем она напомнила себе, что они едут со скоростью всего четыре мили в час, чтобы не отрываться от стада. Нажав на тормоз, отец попросил ее «открыть дверь», словно это было нечто совершенно естественное, и Шана поспешно открыла.

Это была Мия Карилло, одна из пастухов. Среди лунатиков был ее брат, Маттео, или Матти. Мия была не просто его сестра, а сестра-двойняшка. Несмотря на то что она была на несколько лет старше Шаны, они быстро сошлись, стали друзьями. Мия на любую тему выдавала колкие, язвительные замечания, а Шана и сама была не прочь сострить. Ее отец говорил про них, что они два сапога пара, но Шана видела себя с Мией скорее двумя собаками, катающимися в пыли и получающими от этого огромное наслаждение.

– Hola[50], семейство Стюарт! – Мия помахала рукой, забираясь в фургон.

– Hola, chica[51], — ответила Шана, сначала ударив подругу кулаком в кулак, затем хлопнув ладонью о ладонь, после чего заключив ее в объятия.

Сидящий за рулем отец рассеянно бросил: «Привет!» Он не мог останавливать фургон надолго – иначе путники нагонят его и начнут обтекать с двух сторон, поэтому он спросил:

– В машину или на улицу?

– На улицу, – сказала Мия. – Мы поиграем в ферму…

Шана ущипнула ей руку. Мия, сущее маленькое чудовище, называла их с Шаной не «пастухами», предпочитая вместо этого слово «фермеры». (Потому что – фу! – фермеры ухаживают за овощами.)

– Проверим своих подопечных, – стиснув зубы, сказала Шана, бросив яростный взгляд на Мию. Та подмигнула и показала ей средний палец.

– Поцелуй за меня Несси, – сказал отец. – И следи за погодой.

Шана взяла свой рюкзачок.

– Пап, а ты не хочешь пойти с нами?

– Нет, я буду вести «Зверя».

«Зверь» – прозвище, которое Шана дала жилому фургону. Сначала отцу оно очень не понравилось; возможно, оно по-прежнему очень ему не нравилось, но тем не менее прижилось. Шана хотела было уточнить у отца, точно ли он не пойдет с ними, но затем подумала – какой в этом смысл? Как она верно заметила, отец был здесь, однако его здесь не было. Он почти не выходил из фургона, из чего следовало, что там нужно быть ей, Шане. Вот она туда и пошла, вместе с Мией.

Вдалеке прогремел гром: утробное рычание пробуждающегося чудовища.

– Как ты думаешь, гроза будет сильной? – спросила Мия.

– Не знаю, – сказала Шана. Они направились к путникам, мимо прицепа ЦКПЗ, мимо полицейской машины. – Я стараюсь раньше времени не забивать голову ненужными заботами. Потому что, честное слово, в этом главное.

– Ни хрена подобного! Я постоянно тревожусь обо всем!

– По-моему, это просто ужасно.

– А по-моему, это очень даже умно.

– Как скажешь.

Маттео, брат-близнец Мии, шел где-то в середине толпы. Несси, разумеется, ее возглавляла.

– Увидимся, – сказала Шана.

– Пока, подружка!

Мия еще раз показала ей средний палец, прежде чем влиться в стадо и смешаться с путниками. Вот как они с ними общались – просто бродили среди них, словно между деревьями в лесу.

Шана направилась к Несси. Она кивнула другим пастухам – Люси Чао, чья мать Элеонора брела босиком в банном халате, Роджеру и Венди Калдерам, пожилой супружеской паре, чей сын Элдон, выпускник Гарварда, напрочь отбросил свои гениальные способности, превратившись в одного из лунатиков, Алии Джемисон, чья лучшая подруга Таша уронила стакан с только что налитым коктейлем и вышла из торгового центра в Огайо, чтобы присоединиться к стаду. Шана достала из рюкзачка свои наушники – ну хорошо, эти наушники она стащила у негра с наушниками, которого на самом деле звали Даррил Суит. Вставив штекер в телефон, включила музыку и принялась за работу.

Шана заговорила с сестрой. Она понимала, что ей приходится говорить громче обычного, чтобы перекрыть музыку, но ей было все равно.

– Привет, сестренка, – сказала Шана. – Я так понимаю, сегодня мы не собираемся просыпаться? – Она цыкнула. – Какая же ты задница!

Достав щетку, провела ею по длинным прямым волосам Несси. Щетка цеплялась за колтуны, и Шане пришлось повторить это еще раз. Затем она открыла бальзам и промокнула сестре губы – у путников они не пересыхали и не трескались, но в прошлом Несси очень любила грейпфрутовый аромат, поэтому Шана все равно им пользовалась. После чего она достала влажную салфетку – несколько дней назад стащила упаковку в супермаркете – и с ее помощью оттерла дорожную грязь с веснушчатых щек сестры.

Кто-то потянул Шану за рукав, и она вздрогнула от неожиданности. Это была смущенная Алия. Шана выдернула наушник из одного уха.

– В чем дело?

– Я могу одолжить у вас влажную салфетку? – робко пробормотала Алия, наклоняясь к ней. – Птица накакала Таше в волосы.

– Одолжить не можете, – сказала Шана.

– О… Извините.

Алия собралась уходить, однако Шана ласково привлекла ее обратно и сказала:

– Нет, я хотела сказать, что мне будет не нужна салфетка с птичьим дерьмом. Вы можете просто взять салфетку. – Она постаралась прикрыть свою грубость неуклюжей улыбкой, однако ей показалось, что вместо этого у нее получилась самодовольная ухмылка. Впрочем, Алия ничего не имела против. Она радостно кивнула.

– Спасибо. Как Несси?

Шана пожала плечами.

– Наверное, хорошо? Настолько хорошо, насколько… может быть все это.

– Я вас понимаю. Я сама… по-прежнему пытаюсь понять, это происходит на самом деле? Такое невозможно. Такое просто невозможно.

«Такое возможно, милочка, – подумала Шана, но вслух не сказала. – Такое возможно, и такое происходит прямо сейчас, а мы в этом участвуем, нравится нам это или нет».

Внезапно разговор привлек внимание других пастухов – такое с ними порой случалось. По большей части они оставались изолированными друг от друга островами – до тех пор, пока не переставали ими быть. Мгновение взаимного общения, надежда обменяться мнениями по поводу безумия происходящего – никто не хотел упускать такую возможность. К Шане с Алией подошли еще три пастуха – Люси Чао, а также Кенни Барнс (лунатиком стал его брат Кейт, разработчик компьютерных игр) и Хейли Левин (присматривавшая за своей двоюродной сестрой Джеми-Бет). Пастухи заговорили о надвигающейся грозе, затем перешли на ЦКПЗ, высказались о том, что президенту следовало бы выступить с заявлением, а уже после разговор превратился в обычные рассуждения насчет того, что это вообще такое и чем это вызвано (террористами, правительством, обезьянами, ядовитыми растениями, богом, дьяволом, а что насчет кометы?). Тут к ним присоединилась Мия, а Шана все это время думала: «Ну почему мне не дают побыть пять минут наедине со своей чертовой сестрой?»

Однако прежде чем ей дали возможность высказаться…

Их окликнул тот тип из ЦКПЗ с котлетами на щеках, Робби Тейлор, сказавший, что ему нужны все свободные пастухи. Он объяснил, что нужно поговорить о грозе. Что породило новый раунд встревоженных перешептываний: что означает гроза, когда она разразится и как это скажется на стаде? С путниками все будет в порядке?

На что Шана подумала: «Нет, болваны, плохо будет всем!»

Эта мысль показалась ей циничной и холодной, и она порадовалась, что не высказала ее вслух. Однако все равно ее тревожило то, что она, возможно, была права.

«У нас нет абсолютно никаких ответов».

Прошло уже две недели, и вот что имелось у Бенджи Рэя.

Ничего. Полное отсутствие чего-либо, что отвечало бы хоть на что-то.

О, специалисты собрали данные. У них была информация. Однако все это никак не проясняло то, что происходило.

* * *

«У нас нет абсолютно никаких ответов».

До сих пор не удалось сделать анализ крови. Ни одно предложенное средство не оказалось эффективным. Также не было обнаружено никаких признаков наличия трипаносомы – хотя исключить эту возможность пока что было нельзя, наука так не работает. Нельзя изобретать ответы и предполагать, что они верны, только на основании того, что еще не доказано обратное. Также Бенджи не давало покоя то, что по сей день не было никаких сведений о похитителях тел, укравших останки учителя математики Марка Блеймира и полицейского Криса Кайла. Единственным дополнением стало то, что два дня спустя полиция Вирджинии обнаружила машину «скорой помощи», брошенную в чистом поле и полностью сгоревшую. Внутри ни тел, ни каких-либо улик. Тот, кто это сделал, поработал досконально.

Это было сделано сознательно.

Кто-то заметал за собой следы.

Но зачем? Что все это означало?

Бенджи в одиночестве расхаживал по оснащенной самым современным оборудованием мобильной лаборатории, установленной на тридцатидвухфутовом прицепе. Остальные были на улице – Мартин проводил что-то вроде инструктажа, распределяя задачи на сегодняшний день.

Бенджи в этом не нуждался. Он даже не работал в ЦКПЗ – Лоретта, что было вполне объяснимо, попыталась удалить его, однако вмешалась Сэди, заявившая, что «Бенекс-Вояджер» сам решает, кого приглашать на работу, а кого увольнять, а также как задействовать «Черного лебедя», как она выразилась, в «тестировании бета-версии в реальных условиях». (На самом деле Сэди сейчас как раз находилась в Атланте, обсуждая с Лореттой эффективность «Черного лебедя».)

Самым удивительным было то, что за Бенджи заступился Мартин Варгас. После той ночи в мотеле его отношение к Бенджи изменилось. Разумеется, Мартин по-прежнему относился к его присутствию с некоторым подозрением и не позволял ему общаться со средствами массовой информации, однако он боролся за то, чтобы Бенджи остался.

И вот Бенджи находился здесь.

Там, где его не мог увидеть кто-либо посторонний.

Вынужденный описывать неровную орбиту внутри лаборатории.

Прицеп был оснащен собственной системой водоснабжения с туалетом и душевой кабиной и автономной системой электропитания (солнечная батарея на крыше, заряжающая аккумуляторы); в лаборатории имелись мощные компьютеры с установленным на них всем мыслимым программным обеспечением для медицинской диагностики, автоматические системы анализа крови, центрифуги с герметичными емкостями, препятствующими доступу воздуха к исследуемому материалу, микроскопы, вакуумные контейнеры для гематологических тестов, цифровые фотоаппараты, защитные костюмы и многое другое. Однако все это не имело никакого значения. Анализировать было практически нечего. Ни проб крови. Ни образцов кожных тканей. Ни продуктов жизнедеятельности – то, как путникам удавалось обходиться, не избавляясь от мочи и фекалий, выходило за рамки понимания Бенджи. Как и то, что они ничего не пили и не ели.

Все же кое-какие образцы получить удалось, например слюну, что дало хоть какие-то данные, от которых можно было отталкиваться. По слюне можно было определить наличие гормонов, и результаты оказались любопытными, пусть они мало на что проливали свет. Некоторые показатели оказались необъяснимо низкими: низкое содержание эстрогена, тестостерона, адреналина, кортизола. Другие, напротив, зашкаливали: высокое содержание ДГЭА[52], высокое содержание прогестерона и буквально ядерные значения мелатонина. Низкий уровень кортизола означал пониженную нагрузку на организм, вероятно, вследствие наличия мелатонина: тот ослабляет воздействие кортизола. Мелатонин является «гормоном отдыха», определяющим суточные ритмы и характер сна. Можно принимать мелатонин на ночь, чтобы напоминать головному мозгу: «Пришло время спать».

Также в слюне было обнаружено неестественно высокое содержание антител и ферментов и пониженный уровень глюкозы.

Получающаяся картина напоминала стереоскопический узор. Бенджи надеялся на то, что, если смотреть на нее достаточно долго, в ней появится какой-то смысл. Что настанет день, когда он увидит дельфина или лодку, и тогда все встанет на свои места, до того как он окосеет, окончательно и бесповоротно.

Пока что никаких успехов. Высокое содержание антител объясняло то, почему в слюне не было обнаружено наличие патогенных организмов – что было хорошо, но все равно не давало полную картину, поскольку многие антитела все равно не присутствуют в слюне.

Низкое содержание глюкозы озадачивало: тела лунатиков обладали неиссякаемыми запасами энергии, пусть эта энергия и выражалась лишь в неумолимом размеренном движении вперед.

Движении, которое не прекращалось.

Медики пытались снять электроэнцефалограммы и кардиограммы, чтобы с помощью электродов изучить работу головного мозга и сердца, – однако то обстоятельство, что путники постоянно находились в движении, делало показания малорезультативными и недостоверными. Ну а о том, чтобы запихнуть одного из путников в трубу магниторезонансного томографа, не было и речи – если только никто не собирался сделать огромную бомбу.

Бенджи сделал то, что в последнее время делал все чаще и чаще.

Он достал свой телефон.

Но не свой обычный.

Телефон «Черного лебедя». Тот самый, с помощью которого Сэди отыскала то, что невозможно было отыскать, – видеозапись с сервера больницы. (Которую, как оказалось, в больнице попытались скрыть, поскольку это делало персонал юридически ответственным за утерю не одного, а сразу двух тел, имеющих отношение к потенциальной эпидемии.)

Бенджи поймал себя на том, что все больше и больше полагается на этот телефон. Аппарат уже казался ему бездонно глубокой кроличьей норой – простой поиск в интернете предоставлял по первому требованию доступ к знаниям всего мира. Однако возможности «Черного лебедя» были на порядок выше. Отчасти вследствие того, каким образом он был подключен к Сети. Отыскивать нужную информацию было так трудно ввиду того, что она была беспорядочно разбросана по цифровому фундаменту, подобно песку, рассыпанному на стеклянной столешнице. Очень непросто было связать одно с другим, поскольку недоставало многих промежуточных точек. Но «Черный лебедь» обладал доступом практически ко всему.

Что, как прекрасно сознавал Бенджи, являлось грубейшим нарушением неприкосновенности информации. И в любое другое время, в любой другой ситуации это не только вселило бы в него панику, но и дало бы основание громогласно заявить обо всем и выбросить этот телефон в мусорный бак. Щупальца «Черного лебедя» глубоко уходили в информацию, которая считалась закрытой, неприкосновенной. Принадлежащую государственным ведомствам и частным компаниям. Представляющую собой интеллектуальную собственность, относящуюся к системе здравоохранения, и тому подобное. Вся эта информация была доступна. Не нужно было ее запрашивать, не нужно было получать разрешение.

Бенджи пытался убедить себя в том, что «Черный лебедь» – это костыль.

Однако скорее это был реактивный ускоритель.

Раскрыв телефон, Бенджи ткнул пальцем в экран. Круги цифровой ряби разбежались от середины к краям (и даже на боковые грани, поскольку телефон в буквальном смысле состоял из одного экрана). Работал телефон приблизительно так же, как работал сам «Черный лебедь» в своем логове в Атланте. Он выдал в качестве приветствия зеленый импульс, на что Бенджи ответил:

– Привет, «Черный лебедь»! Давай еще раз пройдем по демографии.

Зеленый импульс.

Положив телефон на ладонь, Бенджи направил его верх на стену и сказал:

– Обнови демографические данные по лунатикам.

Телефон спроецировал изображения с трех направлений, заполнив всю стену, – причем сделал это с умом, не рисуя данные поверх окна и светильников, а огибая их.

Экран прямо перед Бенджи показал текущее количество лунатиков в одном круге: 232.

– Пол, – сказал Бенджи.

Ожив, круг разделился пополам.

51 % женщин

49 % мужчин

Это соответствовало демографической ситуации и в Соединенных Штатах, и в мире в целом.

Бенджи вдруг подумал, что, в то время как пол однозначно определялся биологически, тендерная принадлежность представляла собой широкий спектр. Спрашивал ли он об этом?

– Тендерная принадлежность, – спросил Бенджи.

Тут «Черный лебедь» запнулся, выдав один красный и один зеленый импульс, после чего быстро просмотрел оцифрованный переписной лист.

– Ну конечно, – спохватился Бенджи, – в анкете про тендерную принадлежность не спрашивают.

Зеленый импульс.

Однако об этом спрашивал Фейсбук, предложивший на выбор больше пятидесяти вариантов. А кое-кто из родных и друзей лунатиков подтвердил, что их близкие – трансгендеры или гендерно неопределившиеся.

– Мы можем сделать приблизительную оценку на основании ограниченных данных?

Круг задрожал, затем…

97 % цис-гендеров

3% альтернативная тендерная принадлежность

И ниже примечание: степень погрешности ±2 %.

Это соответствовало предположению Бенджи: из социальных сетей и от близких ему было известно, что пять человек из стада считали себя трансгендерами или гендерно-флюидными. Что составляло чуть меньше одного процента от нынешних 232 путников, но все равно было выше текущей оценки доли трансгендеров в населении Соединенных Штатов, которая, как уже давно считалось, не превышало 0,3 процента (хотя Бенджи предполагал, что по мере роста тендерной терпимости это число будет расти, поскольку люди перестанут стыдиться и открыто признаются в своей тендерной принадлежности).

– Сексуальная ориентация?

Этот вопрос входил в переписной лист, и данные имелись не на всех лунатиков, 95 процентов все-таки значились в списке…

Круг разделился:

90 % гетеросексуалы

10 % гомосексуалисты, бисексуалы и полисексуалы

Никаких закономерностей. Никаких красноречивых ответов. Разве что, опять же, цифры здесь были выше, чем в данных большинства опросов.

– Этническая принадлежность?

30 % белые

20 % афроамериканцы

20 % латиноамериканцы

20 % азиаты и выходцы с островов Тихого океана

8% смешанные расы

2% американские индейцы

Это соотношение менялось – по мере того как путники покинули Пенсильванию и пересекли Огайо, доля белых лунатиков сократилась, в то время как все остальные цифры выросли. Скорее всего, следствие… ну, того, что являлось причиной заболевания, но, учитывая все это, Бенджи не мог избавиться от мысли: «А что, если все это делается сознательно? Что, если за всем этим стоит чей-то умысел?»

Эта мысль была абсурдной и не имела никаких связей с реальностью.

И все же…

– Возраст?

15 % от 15 до 18 лет

27 % от 19 до 25 лет

35 % от 26 до 36 лет

13 % от 37 до 50 лет

10 % от 51 до 60 лет

Ни одного человека младше пятнадцати, ни одного старше шестидесяти. Странно, однако в прошлом подобное уже случалось. Например, некоторые штаммы гриппа процветают именно в этих возрастных пределах, непонятным образом избегая очень молодых и очень старых. (Быть может, подумал Бенджи, для обеспечения максимального распространения вируса. Слишком маленький или слишком пожилой заболевший могут умереть до того, как вирус успеет наплодить достаточно много копий. Ему требуется прожить какое-то время, чтобы размножиться и заполнить собой мир.)

Бенджи собрался задать следующий вопрос, когда дверь в лабораторию открылась и вошел Арав, молодой сотрудник СИЭ.

– Доктор Рэй, вы свободны?

До сих пор они почти не общались. Это было следствием стремления Бенджи не… не загрязнять мысли остальных членов команды. Арава он считал мальчишкой – что едва ли соответствовало действительности, поскольку молодому технику было уже далеко за двадцать; однако опыта практической работы он не имел. Посему Бенджи был склонен отмахиваться от него, как от наивного ягненка.

– В чем дело, Арав?

Парень перевел взгляд с телефона на изображение на стене, затем обратно на Бенджи. На лице у него появилось завороженное выражение, словно он стоял на краю волшебного трамплина, готовый прыгнуть – но в то же время боясь сделать последний шаг.

– Вы ничего не нашли? Нет никаких закономерностей, заслуживающих внимания?

– Ничего… полезного. – Большим пальцем свободной руки Бенджи помассировал середину лба.

– Ничего общего в историях болезни?

– Можешь спросить сам. – Бенджи указал на телефон.

– Как им пользоваться?

– Просто скажи «Черный лебедь» и постарайся как можно точнее сформулировать свой вопрос.

Кивнув, Арав продолжал молчать. Словно он снова колебался. «Да прыгай же наконец!»

Наконец Арав сказал:

– «Черный лебедь», есть какие-либо общие проблемы со здоровьем, связывающие путников?

Круг дернулся, затем мигнул красным. «Нет».

– У них имеются какие-либо серьезные заболевания?

Снова красный импульс.

– Значит, все они здоровы?

Зеленый импульс. Затем еще два. И что это означало? Что все путники совершенно здоровы? Когда Бенджи проверял в последний раз, так, похоже, и было.

Он беспомощно пожал плечами, словно говоря Араву: «Извини, малыш, быть может, в следующий раз тебе повезет больше».

Его собственное отчаяние зеркально отразилось на лице Арава. И это было понятно: ребята из СИЭ чувствовали себя вершиной перевернутой пирамиды, на которую та давит всем своим весом. Всем им дышал в затылок Белый дом – благодаря министру здравоохранения и социального обеспечения Дэну Флоресу; их заваливали гневными электронными сообщениями губернаторы штатов, а министерство внутренней безопасности всеми силами стремилось отстранить ЦКПЗ и самому взять под контроль стадо лунатиков. Не говоря про средства массовой информации, не говоря про родственников и знакомых всех путников, не говоря про всех тех американцев, кто к настоящему моменту с угрюмой одержимостью следил за продвижением толпы.

– Нам позарез нужен какой-нибудь результат, – сказал Бенджи.

– Он у нас будет. Я верю в это.

Арав замялся, словно не решаясь добавить еще что-то.

– Выкладывай, Арав! – Бенджи нетерпеливо ткнул в него пальцем.

Парень заговорил быстро, комкая слова:

– Я просто хочу сказать, что это настоящий ужас. Понимаете, я изучил ваши работы. То, что вы сделали в отношении коронавируса MERS, – это просто легенда, и даже ваши материалы по так называемой диарее путешественников…

– Точно, нет более благородного занятия, чем изучение поноса.

– Нет! Знаю. Просто я хочу сказать…

– Всё в порядке. Я оценил твое участие.

– А Лонгакр…

– Я не хочу говорить о Лонгакре…

– То, что вы там сделали…

– То, что я там сделал, Арав, было не совсем честным.

– Я был восхищен. Честное слово. Те, кто занимается наукой, нередко думают, что практика – это нечто недостойное их внимания, так? Однако это неправильно. Лучше всего, когда этим занимаются люди принципиальные. И обладающие мужеством.

– В том, что я сделал, не было никакого мужества.

– Было. – Арав повторил это снова, на этот раз возбужденно, пылко: – Было! Возможно, то был не лучший способ проявить свое мужество. Но для того чтобы сделать то, что сделали вы, требовался настоящий характер. Надеюсь, вы меня простите…

В этот момент дверь в прицеп приоткрылась, и Касси просунула голову в щель.

– Эй, вы оба нужны там. Мартин собирается говорить.

– По-моему, меня не приглашают на совещания генерального штаба. – Бенджи покачал головой.

– Чувак, он собирается обратиться ко всем. И ко всем пастухам. Речь будет идти не о болезни – надвигается гроза. Нужно торопиться.

В подтверждение ее слов издалека донесся глухой раскат грома.

– Уже иду, – сказал Бенджи.

После того как Касси ушла, к нему склонился Арав:

– Мы найдем, как идти вперед. Понимаю – сейчас мы уткнулись в глухую стену. Это не трипаносома, не грипп – это непонятно что. Но я верю в нашу команду. Мы обязательно добьемся результатов в самое ближайшее время, доктор Рэй!

Парень даже не представлял себе, насколько справедливы его слова.

* * *

Толпа собралась на обочине, на краю кукурузного поля – к настоящему времени кукуруза поднималась над землей всего на пару футов, и ее ровные ряды уходили в бесконечность. Шана и Мия стояли вместе с другими пастухами – теми, кто вышел из своих машин и нашел время, чтобы удалиться от путников. Всего собралось человек пятьдесят-шестьдесят, все завязшие в трясине нетерпения. На противоположной стороне дороги, словно это была какая-то война за контроль над территорией, стояли специалисты ЦКПЗ, сотрудники министерства внутренней безопасности, несколько полицейских, два агента ФБР. Третья «банда», журналисты и телевизионщики, держалась поодаль от первых двух групп. Корреспонденты брали в прямом эфире интервью у кого-то из пастухов.

Тем временем толпа путников проходила мимо по дороге. Топот их ног образовывал глухой ровный ритм.

– Твою мать, что ж так долго? – Отправив в рот пару подушечек жевательной резинки, Мия протянула пакетик Шане. Та взяла несколько штук.

– Не знаю. – Она обратила внимание на сотрудников ЦКПЗ, зашедших в стоящий у дороги длинный прицеп, в котором размещалась лаборатория. Среди них был Арав.

Мия проследила за ее взглядом.

– Ты всерьез запала на этого молодого пакистанца?

– По-моему, он индиец.

– Какая разница… Классный парень.

– Ему уже… по-моему, двадцать пять.

– А тебе почти восемнадцать. Мне нравится встречаться с парнями, которые старше меня. И знаешь почему?

Шана спросила почему.

– Потому что все парни какие-то незрелые, блин. Ты в курсе, как узнать умственный и эмоциональный возраст парня? Раздели его истинный возраст пополам, и ты получишь, сколько лет ему на самом деле. Это означает, что парни постарше более зрелые.

– Ты что, встречаешься с пятидесятилетними чуваками?

– Да нет, прекрати!

– Но если ты встречаешься с тридцатилетним типом, это означает, что в умственном плане ему еще пятнадцать лет.

– Знаешь, Шана, ты несешь какой-то бред. Просто для меня подростки не катят. Я хочу сказать – взрослые мудрее. И в постели они тоже лучше, так как знают, что к чему. – Мия подмигнула, после чего подозрительно взглянула на подругу. – Ты ведь уже спала с парнями, да?

– Потеряла девственность в шестнадцать лет на заднем сиденье внедорожника «Субару», как и подобает примерной дочери американского либерала.

– Ого, классно! Ну и как, в первый раз тебе было хорошо? Ведь не было, правда? В первый раз никогда не бывает хорошо.

– Да, было довольно мерзко. – Шана пожала плечами. – Билли Койн был редактором литературного журнала, я отправила туда стишок – какой-то мусор о смерти и белой гальке, похожей на могильные камни. Билли предложил обработать мое творение, но на самом деле его интересовало только то, как бы стянуть с меня трусики. И я поддалась. – Она скорчила гримасу. – Он отымел меня словно пудель, терзающий подушку.

– Вот видишь, что я имела в виду. У взрослых больше опыта. Взять хотя бы того типа из ЦКПЗ, Варгаса. – Мия поцеловала кончики пальцев. – Я с радостью оседлаю его, словно чучело. Я с радостью залезу на него, как на маяк. Я с радостью…

– Так, хорошо, я все поняла.

– Да, кстати, о взрослых: а вот и твой.

Из прицепа вышли Арав и еще двое людей из ЦКПЗ. Касси Тран, беседовавшая с Шаной, когда все это только началось, – она очень ее удивила, поскольку, будучи вьетнамкой, тем не менее говорила с характерным акцентом южных штатов и к тому же носила прикольные блузки на бретельках, и вот теперь Шана думала, что эта мысль сделала ее расисткой. Вторым был начальник всей группы или, по крайней мере, его заместитель. Его звали Бенджи – это имя, на взгляд Шаны, никак не шло человеку, возглавлявшему что бы то ни было. Вот Бенджамен – тут всё в порядке. На худой конец, Бен. Но Бенджи – это что, порода собак? Нет, кажется, порода называется басенджи. Но какая разница – Бенджи, басенджи? И вот более существенный вопрос: почему она вообще ломает голову надо всем этим? Трое из ЦКПЗ подошли к остальным, и тут Мартин Варгас – с кем Мии, похоже, хотелось трахнуться – вышел вперед и начал говорить.

– Предупреждаю ваши вопросы, – сказал он. – У меня нет никакой новой информации о ваших родных и близких.

Шана ощутила прилив ярости.

У специалистов должны быть ответы.

Эксперты должны знать, что к чему.

А они ни хрена не знали.

Ярость разливалась каскадами и нарастала, подобно лаве, которая разливается по камням и расплавляет их, – твоя младшая сестра не должна просто взять и заболеть какой-то новой чумой, превращающей людей в лунатиков, потерять голову и уйти из жизни своей семьи; ничего этого не должно было быть, ни одной долбаной унции. Шана понимала, что ее ярость вызвана в первую очередь тем, что «жизнь – просто супернесправедливая штука», это был ее любимый штамп, блин, однако сейчас она испытывала именно это чувство.

Ну как такое возможно?

Похоже, все вокруг ощутили тот же самый праведный неуместный гнев. Прежде чем Варгас заговорил снова, толпа завелась. Ропот возмущения быстро перерос в глухой яростный рев, над которым поднялись отдельные голоса.

– Нам нужны ответы! – крикнул Карл Харткорн, чей сын Брэдли, полузащитник университетской футбольной команды, был в числе путников. – Какого черта мы вам платим? Наши дети, наши родные…

К нему присоединилась Дина Вишневски, пятидесятилетняя мать-одиночка, тридцатилетняя дочь которой Элиза также была в числе лунатиков. (Дина следовала за стадом в стареньком «Шевроле», в котором и спала.)

– Мы платим налоги! – не дав договорить Карлу, крикнула она.

Толпа поддержала ее слова одобрительным ревом.

А теперь раскольник: Лонни Суит, отец Даррила Суита.

– Так, все, полегче! – громовым голосом рявкнул он. Поднялся общий шум, перекрывающий его слова, но Лонни только заговорил еще громче: – Успокойтесь! Доктор Варгас и остальные замечательные люди из ЦКПЗ нам не враги!

Где-то в глубине толпы раздался голос – Шана его не узнала:

– Террористы!

Как будто это объясняло, кто настоящий враг.

Варгас повысил голос, стараясь перекрыть ропот толпы:

– Народ, народ! Я понимаю ваше отчаяние и постараюсь хоть чем-то вам помочь, но прямо сейчас… – Словно по команде над бескрайним полем прогремел гром, похожий на шаги какого-то огромного зверя. – Прямо сейчас нам нужно в первую очередь думать о непогоде. Ясно? Грозовой фронт может принести град, проливной дождь и, возможно, даже торнадо…

Чей-то голос, возможно снова Карла Харткорна, – Шана не могла точно сказать:

– Мы не сможем их защитить!

Их. Путников.

У Шаны похолодела кровь в жилах.

Харткорн был прав. Они не могли защитить своих близких. Торнадо пронесется над шоссе и разнесет стадо, словно расставленных на ковре солдатиков, которых в припадке ярости пнул ногой капризный ребенок.

– Вот как мы собираемся поступить, – продолжал Варгас, перекрикивая не только гул толпы, но также и вой усилившегося ветра. – Мы попытаемся направить путников в другую сторону. Мой помощник, доктор Робби Тейлор, – рядом с Бенджи Шана заметила мужчину с непокорными бакенбардами, который помог ей пару недель назад, когда ее сбил с ног полицейский, – предложил план: дальше в двух милях мы перегородим дорогу прицепом. Если все пойдет согласно нашему плану, путники свернут с этого шоссе на автостраду, ведущую на север к Индианаполису. На этом шоссе непогода должна нагнать нас примерно через полчаса – но если мы свернем, она, возможно, пройдет стороной.

– Сплошные «возможно», «должна» и «согласно плану», твою мать, – нагнувшись к Шане, пробормотала вполголоса Мия. – Мне это не нравится.

– Мне тоже.

Но, опять же, что еще они могли сделать? Если попытаться остановить путников, начнется кошмар. Если позволить им беспрепятственно идти вперед, торнадо десницей Господа унесет их в небо.

Снова прогремел гром, и Шана вся напряглась. У нее в желудке образовалась тошнота, грозящая выплеснуться наружу блевотиной.

Надвигается гроза.

«Пожалуйста, пусть с Несси все будет в порядке!»

* * *

В миле впереди Бенджи и Робби Тейлор стояли на перекрестке, а один из команды Тейлора, Авигайль Данцингер, уроженка Израиля, ловко спустила тягач «Форд» с дороги, чтобы затем сдать прицеп назад, перегородив им шоссе. Требовалось поставить прицеп под нужным углом, так, чтобы перед путниками открылся новый путь – узкая грунтовая дорога, ведущая к проходящей севернее автостраде номер 74. Нет, далеко не идеальный план – но он мог увести путников прочь от грозы.

Небо уже потемнело. Ветер усилился. Дождя пока что еще не было.

– Как у вас дела? – спросил Робби.

– Стадо разрастается изо дня в день. – Бенджи пожал плечами. – Ответов у нас нет. Рано или поздно дело приберет к рукам министерство внутренней безопасности, если, конечно, все мы не погибнем раньше от этого атмосферного фронта, угрожающего породить один или несколько торнадо.

– Мне нравится твой оптимизм. – Хлопнув товарища по спине, Робби повернулся ко всем своим сотрудникам и техническим специалистам. – Так, ребята, остаются только ключевые люди. Все остальные отправляются в гостиницу. – В ближайшей гостинице были сняты номера на ночь. – Если нас не унесет в долбаную Волшебную страну, мы встретимся с вами после того, как гроза пройдет.

С этими словами сотрудники ЦКПЗ разошлись.

К Робби и Бенджи подошли Мартин с Касси, Арав следовал по пятам за ними.

– Мне остаться? – спросил он.

– Отправляйся с остальными, – сказал Варгас. – Если только ты не обладаешь сверхспособностью изменять погоду, Арав, здесь ты ничем не сможешь помочь.

– И все же лучше я останусь, – сказал Арав. – Если вы ничего не имеете против.

Никто не возражал.

У Бенджи мелькнула мысль, что это, пожалуй, и есть проявление мужества. Но оставался вопрос: есть ли в этом мужестве рациональное зерно? Стоит ли за ним мудрость, или же это лишь стремление глупца принести себя в жертву? («Что, например, можно сказать про меня», – подумал Бенджи.) И тем не менее Арав напоминал ему его самого, но только еще молодого, полного оптимизма.

Ветер утих на мгновение, и Робби вдруг сказал, без какого-либо предисловия:

– Можно до кучи выложить и плохие новости. Лоретта собирается отправить нас домой.

– Что? – спросил потрясенный Мартин. – Мы еще не закончили здесь!

– Не вас. СИЭ остается – пока что. Лоретта отзывает РВБ.

– Бред какой-то! Моим людям одним тут не справиться. Это не наша епархия – у нас и так работы по горло. Нам нужно продолжать сбор данных, проводить исследования, но работа непосредственно с людьми… это не наше дело.

– Слушай, Марти, я полностью с тобой согласен! – Робби поднял руки вверх. – И если ты хочешь попробовать сдвинуть с места Непоколебимую, я тебя поддержу. Но Лоретта отправляет нас в другое место.

– Я могу поинтересоваться куда? – спросил Бенджи.

– В Абуджу, в Нигерию.

– Эбола?

– Она самая.

– Господи Иисусе!

– Совершенно верно. Итак, мы отправляемся завтра – опять же, при условии, если нас не отымеет в задницу непогода. В Нигерии нам предстоит только помогать ВОЗ, так что, будем надеяться, это займет лишь неделю-две, и если к тому времени это шествие еще будет продолжаться, я попрошу Лоретту вернуть нас сюда.

– Спасибо, Робби, – сказал Варгас.

Бенджи показалось, будто из-под них убирают опору. После ухода людей Робби давление на СИЭ еще больше увеличится: вся ответственность ляжет на нее. Хуже того, значительно возрастет вероятность ошибки – а как только это произойдет, как только они оступятся, у министерства внутренней безопасности появится предлог прибрать все к своим рукам. У них уже и так руки чешутся это сделать. Что, если этих несчастных посчитают угрозой? Бенджи не мог представить себе то, что он живет в стране, где могут хладнокровно убить невинных.

И все же…

История предлагала множество жестоких примеров того, как происходило именно это. Хуже того: поморщится ли хоть кто-нибудь? Или американцы стыдливо отвернутся в сторону? А может быть, они выступят в защиту стада?

Бенджи со страхом думал, что ответ ему известен.

«Но эту проблему, – рассудил он, – предстоит решать Будущему Бенджи».

И как раз в этот момент начался дождь. Сначала лишь редкие капли – холодные брызги на руках, на лице. В двери тягача опустилось стекло, Авигайль высунула голову и пожала плечами.

– Как у нас дела?

Они осмотрели прицеп, аккуратно перегородивший обе полосы шоссе и обочины. Дальше по обеим сторонам тянулись дренажные канавы – а за ними простирались кукурузные поля. Все это создавало препятствия на пути лунатиков. Проще всего для них будет свернуть на грунтовую дорогу. Бенджи надеялся, что стадо так и поступит.

– По-моему, лучше не могло быть! – Робби поднял вверх большой палец.

Выяснить это предстояло совсем скоро, потому что уже показались путники. Подобно стаду коров, идущему по полосе длинной дороги, лунатики неотвратимо двигались вперед. До перекрестка им оставалось около четверти мили. Кое-кто из пастухов покинул шествие по просьбе Бенджи – им не только угрожала опасность со стороны непогоды; хуже того, дополнительную угрозу создавали их машины. Выбитое стекло будет означать осколки на дороге – а сильный ветер поднимет их в воздух. Бенджи удалось убедить по крайней мере половину пастухов развернуться и на время отправиться в безопасное место. Однако многие остались. Они, а также путники, за которыми они присматривали, должны были с минуты на минуту оказаться здесь.

* * *

– Я никуда не поеду! – решительно заявила Шана.

Отец указал на нее, затем на сиденье рядом с собой.

– Шана, садись в машину. Поехали!

– Я остаюсь. Кто-то должен остаться.

Теперь отец собирался перегнать «Зверя» в более безопасное, более сухое место. Шане захотелось сказать ему, что он долбаный трус.

– Папа…

Но тут вмешалась Мия, стоящая рядом с ней перед фургоном:

– Мистер Стюарт, я собираюсь задержаться ненадолго, только чтобы посмотреть, что произойдет, когда стадо дойдет до прицепа. У меня здесь машина, и как только мы убедимся в том, что Несси, Маттео и остальные свернули в сторону, мы вас догоним, хорошо?

– Обещаешь? – спросил отец, глядя Шане в лицо.

– Обещаю, – солгала та.

* * *

Бенджи зашел в лабораторию вместе с Касси и Аравом. Робби, Авигайль и Мартин остались снаружи под дождем, шагах в пятидесяти от прицепа, – Робби предположил, что имеет смысл попытаться убедить путников изменить курс, крича на них и размахивая руками. Даже несмотря на то что до сих пор путники никак не реагировали на внешнее раздражение, Бенджи рассудил, что хуже от этого не будет. В крайнем случае лунатики не откликнутся на то, что им говорят.

– Они уже идут, – сказала Касси.

Теперь путники находились всего в сотне шагов. Целая толпа. Оставшиеся с ними пастухи – одни сопровождали стадо пешком, другие, кто на машинах, отъехали в сторону и остановились позади полицейских. Чуть поодаль Бенджи увидел Реми, одного из людей Робби, с тепловизором, позволяющим снимать в инфракрасных лучах. На обочине толпились журналисты, и их камеры также были направлены на стадо, снимая путников сквозь тонкие иглы дождя. Хорошо хоть, журналисты оставались в стороне. Пока что.

Путники приближались. Бенджи ощутил ногами вибрацию земли от их шагов.

У него в памяти всплыли кадры из фильма «Парк Юрского периода»: стакан воды, дрожащий все сильнее по мере приближения тираннозавра. Но путники не были одиноким чудовищем, голодным и встревоженным. Они представляли собой орду, все более безликую, шагающую не то чтобы в ногу, но вместе – подобно стае птиц или полчищу саранчи.

И тут в подсознании у Бенджи шевельнулась какая-то неясная мысль.

Что-то связанное со стаей птиц, с полчищем саранчи, с тем, как армия муравьев марширует по земле…

Бенджи мысленно поставил галочку, чтобы вернуться к этому позже.

Робби и Авигайль начали махать руками – и снова мелькнула сцена из «Парка Юрского периода»: Джефф Голдблум в роли Йена Малкольма, размахивающий факелом, чтобы привлечь внимание тираннозавра. С улицы донеслись приглушенные крики сотрудников РВБ, предупреждающих путников о надвигающейся грозе, об опасности, призывающих их свернуть в сторону.

Стадо неумолимо двигалось вперед.

– Как вы полагаете, они послушаются? – спросил Арав.

– Не знаю, – ответил Бенджи.

– Я смотрю, как они идут на нас, – пробормотала Касси, – и, честное слово, мне становится не по себе, блин!

У нее запищала рация.

– Давайте! – схватив ее, сказала Касси.

Они увидели, как Робби тоже поднес свою рацию ко рту, и прицеп наполнился звуками его голоса:

– Ребята, они не собираются останавливаться!

И Робби был прав. Путники просто обогнули его и Авигайль, точно так же, как поток воды обтекает камень.

– Блин! – выругалась Касси.

– Касси, – послышался голос Мартина, – спроси у Бенджи, как он полагает, есть смысл вмешаться?

Касси вопросительно посмотрела на Бенджи. Тот неохотно взял у нее рацию.

– Я не знаю, – сказал он. – Наверное, лучше им не мешать. Быть может, они сами повернут. Если нет… рисковать нельзя, может произойти новый взрыв.

До сих пор он не мог свыкнуться с этой мыслью.

Взрыв.

Оставалось уже десять шагов.

– А что, если ничего не получится? – тихо спросил Арав.

– В таком случае, – сказал Бенджи, – нам останется только молиться о том, чтобы гроза обошлась с ними милосердно.

Пять шагов.

Путники не собирались останавливаться. Они направлялись прямо на прицеп.

«Они не смогут пройти насквозь», – подумал Бенджи. Прицеп окажется для них стеной – они наткнутся на него и не смогут идти дальше. Бенджи мысленно представил себе картину пожара в зрительном зале театра или беспорядки на трибуне стадиона: толпа врезается в ограждение, один человек за другим, но не может прорваться. Вот только сейчас это будут не футбольные болельщики и не театралы: эти люди превратятся в самые настоящие бомбы из плоти и крови. У него сдавило грудь.

«Сейчас мы убьем их всех».

И тотчас же: «А может быть, и самих себя тоже».

– Ложитесь, ложитесь! – крикнул Бенджи остальным. И в рацию: – Уходим! Уходим! Пусть Авигайль садится в тягач, нужно убрать прицеп, нужно…

В окне показалась первая путница, молодая девушка Несси Стюарт. Она не остановилась, не замедлила шаг. Остальные следовали за ней, напирая на нее сзади, – Бенджи поймал себя на том, что его охватила дрожь. У него вспотел лоб, пересохло во рту.

Несси Стюарт подошла к прицепу и вытянула руки, ладонями вперед.

Впервые Бенджи увидел какое-то другое движение помимо шагающих ног. Путники вообще шевелили руками? Бенджи не смог припомнить. И вот эта девушка протянула обе руки…

И прикоснулась к прицепу. Мягко. Едва различимый звук: шлеп.

После чего полезла вверх.

Быстро. Очень быстро – неестественно быстро. Девушка забралась наверх, и вдруг Бенджи услышал ее шаги по крыше прицепа. Остальные путники спешили следом за ней – они лезли вверх не поодиночке, а сразу всей толпой. Они подходили к прицепу, протягивали руки вперед и взбирались по стене, по трое, вчетвером, впятером. Крыша прицепа прогнулась вниз, словно большая банка с содовой в слишком сильно стиснутом кулаке. Поспешив к противоположному боку прицепа, Бенджи выглянул в окно – мелькнувшее движение, и Несси, спрыгнув с крыши, неловко приземлилась и пошатнулась, стараясь удержать равновесие.

После чего снова двинулась вперед.

К этому времени прицеп уже плавно раскачивался взад и вперед, словно лодка на волнах: путники массово забирались наверх, переходили по крыше и спрыгивали вниз, преодолевая препятствие. Арав и Касси широко раскрытыми глазами наблюдали за происходящим, и Бенджи не сомневался в том, что и у него на лице застыло то же самое испуганное изумление.

Затрещала рация. Опять Робби.

– Ребята, вы это видите?

– Ты о чем? – спросил по рации Бенджи.

– Это нужно видеть. Они не… господи, Бенджи, они ни за что не держатся. Они просто прижимают ладони к стенке прицепа. Словно это толпа человеков-пауков… людей-пауков… Не знаю, как правильно. Блин!

Прицеп раскачивался из стороны в сторону. Путники лезли и лезли – крыша прогибалась, но не оставалась прогнутой. И вот наконец последний спрыгнул на землю.

Путники двинулись дальше – неумолимо.

– Похоже, у нас появились новые данные, – пробормотала Касси.

– На первом месте гроза. О новых данных будем думать завтра утром.

Связавшись по рации с остальными, Бенджи сказал, что нужно выгонять тягач обратно на дорогу и ехать следом за стадом. Очень хотелось надеяться, что они разминутся с грозой.

Потому что никто не мог сказать, что будет в противном случае.

16

Как бы тут поступил Иисус

Вот, яростный вихрь идет от Господа, вихрь грозный; он падет на голову нечестивых.

Книга пророка Иеремии, 30:23

19 ИЮНЯ

Бернсвилль, штат Индиана

Мэттью собирался позвонить насчет Дикарло, но вместо этого он сидел, держа в руке телефон, и снова прокручивал в голове разговор с Озарком Стоувером. Его рассудок был подобен кролику, застрявшему в кустах шиповника. Даже по прошествии нескольких часов Мэттью не знал, как отнестись к этому разговору. До сих пор Стоувер никогда не бывал в церкви, никогда не заходил к нему домой. И вот сегодня он был здесь. Невозможно огромный, буквально доисторический, и своими размерами, и своим поведением. Мэттью хотел понять этого человека, потому что в глубине души именно этим он и занимался – нередко неосознанно, потому что это являлось неотъемлемой частью его профессии. Хотя высшим судией был Господь, он, Мэттью, был в этом Его посредником, разве не так? Он оценивал людей, чтобы понять, кто они такие, кем могут стать – как они подводят самих себя (и тем самым подводят Бога) и как помочь им добиться успеха. Что сможет привести их к свету? К великолепию Царства Божьего? Вот как Мэттью помогал людям.

Однако Стоувер представлял собой загадку. Он был диким, неухоженным. По сути дела, зверем. Он собирал ненужный хлам. Не был религиозен, насколько было известно Мэттью. Однако Стоувер был бизнесменом, занимал хорошее положение в обществе – не был преступником, не пил. (А если бы это было не так, Мэттью об этом знал бы. Жители этого городка, как, наверное, и всех маленьких городков, были неисправимыми сплетниками. Особенно когда дело доходило до пасторов и преподобных – люди исповедовались не только в своих собственных грехах, но и в грехах всех вокруг.)

«Но у кого можно об этом спросить?» – вдруг осенило Мэттью.

Он прошел в комнату сына.

Комната Бо, как всегда, представляла собой настоящее болото. Скудное освещение от единственной настольной лампы. На полу одежда. На стене плакаты с автогонщиками и рок-группами, о которых Мэттью никогда не слышал, висящие криво или наполовину оторванные. И как только Мэттью перешагнул порог, ему в нос ударило терпкое болотное зловоние: судя по рассказам его знакомых, это был фирменный запах многих подростков, однако у него в сознании этот смрад вызывал…

Ну, запах грязных носков и вспотевших промежностей. И Мэттью не мог сказать, что было хуже: сам этот запах или то, чем Бо пытался с ним справиться, – ядовитый дезодорант, чем-то напоминающий спрей для уничтожения ос. И если судить по тому, как яростно поливал им себя под мышками Бо, там у него были самые настоящие осиные гнезда.

Мальчишка валялся наискосок на кровати, наушники у него в ушах едва сдерживали тяжелый рок. Он спал? Мэттью не мог сказать.

– Бо! – окликнул он. – Сынок!

Ничего.

Подойдя к мальчишке, Мэттью встряхнул его за плечо. Вздрогнув, Бо очнулся и выдернул наушники из ушей.

– В чем дело? – раздраженно спросил он.

– Извини, просто хотел задать тебе один вопрос.

– Прямо сейчас?

– Ну да, прямо сейчас.

– Блин! Что там у тебя?

– Я хотел спросить насчет твоего друга.

Бо скорчил гримасу, по виду очень напоминающую беспорядочную кучу грязных трусов на полу его комнаты.

– Какого еще друга?

Печальный вопрос, подумал Мэттью, поскольку у его сына, к сожалению, друзей было мало. И с теми немногими, какие у него были, ему запрещали общаться: Ли Бодрик, маленький мерзавец, торговал наркотиками, и его выгнали после первого семестра, а мальчишка Блевинс обожал бросать петарды в унитаз. (Мэттью пришлось объяснять сыну: «Это совсем не смешно, фаянс может разбиться, и осколки кого-нибудь убьют».) И Бо не играл ни в какой команде и не был членом никаких клубов.

– Я имею в виду мистера Стоувера.

– Он не мой друг, он мой босс.

– Но вы с ним ладите.

Бо замялся, словно его придавила большим пальцем святая инквизиция.

– Нуда.

– Что он собой представляет?

– А что?

– Сегодня он задержался, и мы с ним долго говорили.

– Считай, тебе повезло. Быть может, он станет твоим другом.

Бо собрался воткнуть наушники обратно в уши.

– Так, я сдаюсь! – Мэттью поднял руки вверх. – Я не собираюсь на тебя нападать – я тебя ни в чем не обвиняю. Просто мистер Стоувер показался мне интересным человеком, только и всего. Тебе он нравится?

Наушники застыли примерно в дюйме от ушей Бо. Мальчишка отодвинулся ближе к стене.

– Мне он очень нравится, – наконец пробормотал он. – Он относится ко мне хорошо. Платит прилично, работа классная. Иногда мы вместе рыбачим. Стреляем в консервные банки из его мелкашки и маленького ружья – ну, на белок.

– Ты стреляешь вместе с ним?

Судя по всему, Бо почувствовал, что отцу это не нравится, потому что он сказал:

– Я не знаю.

– Ты же только что сам сказал…

Из коридора донесся голос жены Мэттью:

– О господи!

Отец и сын переглянулись.

И снова:

– О господи!

Торопливо выскочив в коридор, Мэттью поспешил на голос в спальню. Жена сидела на краю кровати и смотрела в плоский телевизор, водруженный на комод. Мэттью всегда был против того, чтобы ставить телевизор в спальню, однако жена настояла на своем – а когда Отом чего-то хотела, она, верная своему имени[53], становилась неудержимой стихией.

На экране разговаривали двое.

«Опять выпуск новостей!» – раздраженно подумал Мэттью. Они отравляют жене мозги. Гниль текущих событий. Если Отом не смотрела телевизор, она сидела в своем телефоне и листала плохие новости, словно курсы апокалиптических акций.

– Дорогая, я…

– Тише! – остановила его Отом. – Смотри!

На экране появились новые кадры, судя по всему, повтор – залитая дождем дорога, а снизу надпись: «Новое развитие ситуации с толпой лунатиков, в десяти милях от Уолдрона, штат Индиана».

Почувствовав, как в него что-то воткнулось, Мэттью оглянулся и увидел за спиной своего сына. К его сожалению, взгляд мальчишки также был прикован к телевизору.

На экране была видна дорога. Прицеп. Серое небо и дождь – дождь еще не начался, но он должен был вот-вот хлынуть, поскольку тучи имели цвет угольных брикетов. Прицеп стоял поперек дороги, перегораживая ее. Мэттью понял, что место ему знакомо – это было шоссе на Полдарк, в том месте, где начиналась грунтовая дорога, ведущая к автостраде номер 74. За Полдарком располагались несколько ферм, и Мэттью знал тех, кто там живет: Уиллисы, Хикоки, Берманы.

– Они перегородили дорогу! – возбужденно воскликнула Отом, словно новость не только расстроила ее, но и вызвала у нее восторг. – Они хотели, чтобы путники свернули в сторону. Пошли по другой дороге. Но у них ничего не получилось.

– Почему? – спросил Бо.

– А вы смотрите!

Они прильнули к экрану.

И увидели, как двое, мужчина и женщина, машут руками, стараясь отогнать путников. Увидели, как те подошли к прицепу.

После чего Мэттью завороженно смотрел, как лунатики поднимались на прицеп и переходили через него. Легко, без особых усилий, прижимая ладони к мокрому борту прицепа, они взбирались на крышу – сначала девушка с мокрыми волосами, липнущими к бледным щекам, затем остальные.

После того как Мэттью снова и снова просмотрел повтор этого безумия, он подошел к ночному столику и достал Библию.

После чего вышел на крыльцо. С телефонным звонком насчет Дикарло придется подождать. Мэттью раскрыл Библию на последней книге: Откровении Иоанна Богослова. Он прочитал ее от начала до конца, и не один раз, а два. После чего обратился с молитвой к Всевышнему.

17

Сирены и крики

Твои я знаю секреты,

В беду попала ведь ты!

Теперь в бездонном море

Твои потонут мечты!

И ночка выдалась темной,

Конца и края ей нет.

Ты далеко от дома,

И песни твоей больше нет!

Но только выглянет солнце -

И ты поймешь, что к чему.

Группа «Мерзкий пошляк», песня «Буря века» из альбома «Нищий и бриллиант» (2000 год)

19 ИЮНЯ

В шести милях от Уолдрона, штат Индиана

Гроза хлестала шоссе и окрестные поля семихвостой плеткой. Дождь безжалостно карал лобовое стекло «Мустанга» Мии, стоящего на гравийной дорожке, ведущей к ферме.

– Я их не вижу! – в панике воскликнула Шана. Перегнувшись через Мию, она посмотрела в окно левой двери. Путники продолжали идти – Мия проехала вперед, и теперь подруги ждали, когда они покажутся. Вероятно, они были уже недалеко, однако определить это было очень непросто: небо потемнело, дождь хлестал, и попытка выглянуть в окно была сродни тому, чтобы смотреть на окружающий мир через задвинутые шторы. – Я пойду к ним!

– Не надо, – остановила ее Мия. – Это всего-навсего гроза. Ничего с ними не случится.

– Как ты не понимаешь! Там ведь твой брат!

– Можешь не напоминать мне об этом! – отрезала Мия. – Я и без тебя знаю. Однако сейчас я ни хрена не могу ему помочь, понятно? – Помолчав мгновение, она добавила: – Ты сама видела, как они перелезли через прицеп.

Да, Шана все видела. Она видела, как ее сестра подошла прямо к прицепу, протянула руки вперед, словно целитель, после чего каким-то образом залезла на него, прошла по крыше и спрыгнула с противоположной стороны. Остальные последовали за ней. Это напомнило Шане то, как ее сестра, еще совсем маленькая, провела ее во двор, где вереница маленьких черных муравьев шествовала к мертвому кузнечику, чтобы аккуратно его препарировать. «Смотри!» – сказала Несси, преграждая путь муравьям прутиком. Муравьи хлынули через него. Девочка положила камень, и муравьи перебрались и через него.

– Я все видела, – сказала Шана.

– Может быть… не знаю, у них какие-то силы.

– Силы.

– Ну сверхсилы.

– Никаких сверхсил у них нет, Мия. Они просто… лунатики. И если начнется ливень, налетит торнадо или…

Стук!

Что-то ударило по лобовому стеклу, словно камешек.

Затем еще.

Стук. Стук, стук, стук.

Белые круглые шарики.

– Это град… – пробормотала Мия.

– А град означает, что может…

Вдалеке завыла сирена, предупреждающая о торнадо.

* * *

Раздался вой безумного призрака, и сперва Бенджи подумал, что это просто ветер, однако это было не так. По крыше прицепа забарабанил град. Бенджи повернулся к остальным – Касси, Араву, Мартину и Робби. Авигайль сидела за рулем тягача, тащившего прицеп; Реми находился в кабине рядом с ней.

– Это ведь сирена предупреждения о торнадо, правильно?

– Остается только надеяться, что наш прицеп упадет на голову злой волшебницы, – кивнул Робби.

– Я посмотрел в интернете, – сказал Арав. – Сирены необязательно означают появление торнадо – они только предупреждают о потенциальной опасности, даже если торнадо не были замечены.

– И тем не менее давайте думать, – сказал Бенджи. – Что мы можем предпринять? Если торнадо налетит на толпу путников, как нам их спасать?

Позади прицепа путники упрямо двигались вперед, неизбежно направляясь в самое сердце непогоды. На таком расстоянии рассмотреть их лица было невозможно. Их скрывала пелена дождя, а теперь и града. Были видны их силуэты, приглушенные, промокшие насквозь краски.

Все знали ответ на этот вопрос, хотя никто не хотел озвучивать его вслух.

«Мы не можем спасти путников».

– Мы не сможем их остановить, – наконец сказала Касси.

– У нас нет времени выкопать ров, – раздраженно заметил Мартин, – мы никак не можем остановить торнадо, мы не можем ничем накрыть путников…

– Может быть, нужно спросить вежливо? – вставил Робби.

– Связи нет, – поднял вверх свой телефон Арав. – Я хотел поискать в интернете, как спастись от торнадо, но…

– Подождите! – Бенджи вызвал «Черного лебедя». Тот мигнул зеленым в знак приветствия, после чего Бенджи направил проектор на стену над рядом компьютеров. – «Черный лебедь» связан через спутник. Сигнал по-прежнему есть. «Черный лебедь», это Бенджи. Мне нужен совет: как защититься от торнадо, находясь на открытом месте?

На экране появились рекомендации Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям:

Если это возможно, укройтесь внутри здания.

– Очень полезный совет, – пробормотала Касси. – Может, путники подобны вампирам и можно просто пригласить их заглянуть в гости…

Далее на экране появилось:

Если поблизости укрытия нет или если нет времени добежать до здания, ложитесь в канаве или другой низменности или садитесь на корточки рядом с прочным строением. Но при этом опасайтесь наводнения, которое может устремиться в низину.

И:

Закройте руками голову и шею.

– И это всё?

Телефон моргнул зеленым.

– Знаете, – сказал Робби, – если вихревой столб и правда обрушится на нас, возможно, нам самим придется воспользоваться этим советом. Не исключено, что в ближайшие пару минут мы окажемся кверху задницей в придорожной канаве.

Прицеп раскачивался под напором мощных порывов ветра. Град колотил по металлической крыше, словно щебень: громкий непрерывный стук. Но на фоне всего этого…

Бенджи готов был поклясться, что услышал какие-то звуки. Голос. Или голоса.

– У «Черного лебедя» есть прогноз погоды? – спросил Арав. – Он может выдавать нам информацию в режиме реального времени и…

Но Бенджи поднял палец, останавливая его. Он сделал то, что делают, когда устремляют взгляд в никуда, стараясь сосредоточить свой слух на чем-то.

– Вы слышите? – спросил он.

– Я слышу рев сирены, – сказал Робби. – Я слышу апокалипсис града – у существительного «град» есть множественное число? Косяк рыбы, гроздь винограда, стадо лунатиков, апокалипсис града…

– Нет, нет, тише! Я слышу голоса.

– Ты слишком много общаешься с «Черным лебедем», Бендж.

– Подождите! – вмешалась Касси. – Я тоже их слышу.

На какое-то мгновение град ослабел, а ветер утих…

И тут, где-то там, среди рева бури, Бенджи услышал снова. Отчетливо.

– Кто-то кричит, – сказала Касси.

Она была права. Кто-то орал во все горло. Но кто? И где? У Бенджи в голове начал стремительно раскручиваться сценарий: кто-то, возможно пастух, возможно телевизионщик, попал в беду, испугался и зовет на помощь. «Все очень сложно. Слишком много движущихся частей». Снова подбежав к окну, Бенджи выглянул на улицу. Ему показалось, будто он заглянул в окошко стиральной машины: хлещущие брызги дождя, водоворот, пена.

– Дай мне камеру Реми, – обратился Бенджи к Араву.

Тот протянул ему тепловизор. Бенджи переключил его на инфракрасный режим.

В грозу так было проще всего различить стадо: температура тела лунатиков была ниже, чем нормальная температура человека, приблизительно 96,5 градуса по Фаренгейту[54], поэтому на экране тепловизора их силуэты получались не такими яркими и более размытыми. Теперь эти силуэты аморфной светящейся каплей приближались к прицепу. Бенджи не увидел ничего из ряда вон выходящего. Чуть поодаль были видны силуэты пастухов и их машин – как было бы хорошо, черт побери, если б все они убрались куда-нибудь в безопасное место, чтобы больше не нужно было тревожиться и за них, однако все они были взрослые люди и сами определяли свою судьбу. Лунатики же, напротив, похоже, оказались порабощены неподвластной им силой.

И тем не менее светящееся пятно, обозначающее стадо, медленно продвигалось вперед.

Так, стоп! Вот они снова…

Голоса.

Где-то дальше. Позади путников.

– Я иду туда, – сказал Бенджи, накидывая куртку.

– Босс, сбавь обороты, – схватила его за руку Касси. – Ветер там…

– Кто-то в беде, кому-то угрожает опасность!

– Блин! – выругался Мартин. Он так и не снял куртку. – Я иду с тобой.

– Так, так, – вмешался Робби, – вы два идиота! Если вы выйдете на улицу, дело кончится тем, что это вам будет угрожать опасность, вы попадете в беду. Я вовсе не хочу сказать, что мы не придем вам на помощь, но, пожалуйста, не заставляйте нас это делать!

– Мы не будем отходить далеко, – сказал Бенджи.

Распахнув дверь, он шагнул в бушующий водоворот. Мартин следовал за ним по пятам.

* * *

– Надеюсь, эта дрянь не разобьет мне стекла, – пробормотала Мия, слушая, как по капоту «Мустанга» колотит град. – Похоже, останутся вмятины и отлетит краска, а денег на ремонт у меня нет.

Шане захотелось оборвать подругу: «Мне нет никакого дела до твоего пикапа, я думаю только о лунатиках», и она уже открыла было рот, собираясь высказать это вслух… Но тут ее внимание привлекло какое-то движение в зеркале заднего вида. Мелькающие в пелене грозы силуэты. Что-то белое, похожее на трепещущий флаг. Оно появилось сзади, над дорожкой, ведущей к расположенной в стороне от шоссе ферме.

И затем Шана услышала голоса.

– Там кто-то есть, – сказала она. – Кто-то кричит.

– Что? – спросила Мия. – Где?

Но у Шаны не было времени ей ответить.

Потому что она распахнула дверь и выбежала в грозу.

* * *

Казалось, ветер что есть силы толкал в грудь – особенно сильный порыв швырнул Бенджи на Мартина, и они оба едва не свалились в придорожную канаву. Мартин закричал, стараясь перекрыть рев ветра, однако гроза украла его слова. Оба поднялись на ноги. Бенджи натянул на голову капюшон (слишком поздно, сообразил он, поскольку при этом на него выплеснулось еще больше воды). Затем он обошел тягач спереди, вызвав удивленные взгляды у сидящих в кабине Реми и Авигайль. Постучав в стекло, Авигайль спросила жестами, какого черта он там делает, однако Бенджи не потрудился ей ответить. Вместо этого, не обращая внимания на градины размером с горох, нещадно колотящие его, он поднес к глазам тепловизор…

В окуляре снова появилось инфракрасное изображение. На этот раз Бенджи направил прибор дальше по шоссе – не на самих лунатиков, а туда, куда они направлялись.

Он увидел там одинокий пикап. И узнал в нем машину, принадлежащую одному из пастухов, хотя кому именно, он не мог сказать. Позади пикапа у белого каменного дома какое-то движение – от фермы удалялись два теплых силуэта и один более холодный. До них было ярдов пятьдесят, и они направлялись сюда.

Бенджи узнал ровную поступь более холодного нечеткого силуэта.

«Это лунатик».

Новичок. Спешащий, чтобы присоединиться к цирку.

И оказаться в самом центре этого кошмара.

Но другие двое…

Они гнались за ним. Возможно, родственники, как знать?

Кричали они. Обращаясь к путнику. Вероятно, встревоженные тем, что этот человек – которого они знали, которого любили – вдруг встал и вышел из дома навстречу непогоде, под рев сирены, предупреждающей о торнадо. Эти люди ничего не могли понять.

А если они попытаются остановить лунатика, все закончится кровавой трагедией.

У Бенджи не было времени что-либо объяснять.

Он бросился бежать, не обращая внимания на проливной дождь.

* * *

Сквозь пелену воды и града, хлеставшую ее по голове и плечам, Шана увидела три силуэта.

Три человека.

Одним из них был путник. Шана сразу же это определила – на протяжении последних двух недель она помимо воли изучала эту ровную, неторопливую походку «поспешишь – людей насмешишь». Даже в темноте девушка разглядела белки мертвых глаз, смотрящих на нее.

Возраст Шана не смогла определить точно – но это был мужчина, а может быть, молодой парень. Белая футболка. Свободные брюки. Широкие плечи. Нет, явно взрослый мужчина.

Другие двое не были путниками. Одна из них – женщина в годах. Другой – моложе, подросток. Оба кричали путнику. Сквозь вой сирены и ветер Шана разобрала обрывки слов: «…не ходи… вернись… разве ты не видишь – гроза…»

И затем еще одно слово: «папа».

Быстрая догадка: путник приходился мужем женщине и отцом подростку. Шана рванула к ним, нескладная и неуклюжая, размахивая руками и визжа, словно демон, что им нужно уходить, возвращаться домой, оставить этого человека в покое – близкие догнали его и стали хватать за руки.

А теперь: голос справа.

К Шане бежал кто-то еще. Нет, к ней бежали двое.

Девушка их узнала – Бенджи Рэй, а следом за ним Мартин Варгас. Они бежали по прямой от прицепа, мимо стада путников. А впереди одинокий лунатик, этот мужчина, силился присоединиться к толпе, подобно шарику от подшипника, катящемуся к мощному магниту.

Теперь Шана все поняла. Родные хотели его остановить. Вернуть домой.

Но попытка удержать мужчину дома приведет к еще более страшным последствиям. Уж эти люди должны были это знать. ЦКПЗ распространил предостережения. Их постоянно повторяли во всех выпусках новостей: «Ни в коем случае не препятствуйте путникам…»

– Остановитесь! – закричала Шана, размахивая руками так, словно пыталась остановить машину, на полной скорости мчащуюся к разрушенному мосту. – Остановитесь!

Она приближалась к мужчине и его родным. Дождь наискось хлестал ей в лицо. Женщина, со спутанными длинными волосами, широко раскрыв рот, жалобно взмолилась, крепко обхватив своего мужа. Подросток, мальчишка лет десяти, не больше, твердо уперся ногами в землю, вцепившись отцу в руку, таща его назад, словно в игре в перетягивание каната, ставкой в которой была жизнь его отца.

Мужчину начала бить дрожь. У него отвалилась нижняя челюсть.

Он закричал. Перекрывая непогоду. Перекрывая рев сирен.

«Сейчас он взорвется», – подумала Шана.

Но не остановилась.

Замедлив бег, Бенджи поднес к глазам тепловизор. Изображение показало, что температура мужчины стремительно растет. Бенджи увидел, что кто-то метнулся наперерез – девушка, одна из пастухов.

А в стороне еще какое-то движение, что-то мелькнуло…

Бенджи обернулся, провожая это взглядом, – темный силуэт, серый призрак, сверкнувший красным, разорвавший грозу. Бежавший следом Мартин тоже остановился и обернулся…

И нечто, чем бы это ни было, налетело на него, гонимое ветром. Выкрутив голову вбок, Мартин вскрикнул, падая на землю.

– Мартин! – окликнул его Бенджи.

Однако в этот самый момент он наступил в лужу, оказавшуюся глубже, чем он предполагал, – нога провалилась, он вывернул щиколотку. По всему его телу разлилась боль, словно запущенная сильнейшим ударом бейсбольной биты, и не успел он опомниться, как оказался на земле, а расплющенные в лепешку легкие остались без воздуха.

Тепловизор с грохотом отлетел вперед на камни.

* * *

Отец семейства начал… разбухать. Теперь Шана видела это отчетливо, поскольку находилась близко, слишком близко, направляясь бегом прямо к этой троице. Ее рассудок вопил, взывая к телу: «Остановись, остановись, остановись!», но она бежала вперед, хотя руки мужчины раздулись, словно воздушные шары, растягивая бицепсы. Грудь и живот у него растянулись так, будто что-то стремилось вырваться из него наружу. То, как запрокинулась назад его голова, как оттянулся вниз подбородок, раскрывая рот все шире и шире, под скрежет и хруст костей превращая его в зияющую пещеру, – все это было невозможно, словно спецэффект в кино.

Впоследствии Шана часто вспоминала это.

Но от всего остального осталось только смазанное пятно.

Шана могла восстановить только отдельные разрозненные мгновения.

Ее протянутые руки.

Ощущение прикосновения, захвата чего-то.

Она обвивает это что-то руками. Не что-то. Кого-то.

Мальчишку. Он тяжелый в ее объятиях.

Дождь, вспарывающий воздух.

Град, жалящий плечи.

Ветер, свистящий и воющий.

Шана упала на землю. Что-то сломалось, хрустнула кость. Этот звук стал первым из многих, которым впоследствии предстояло мучить ее в кошмарных снах. Непроизвольно зажмурившись, Шана услышала, как отец мальчишки не взорвался, а хлопнул – звук разрывающейся кожи, вслед за которым пошел влажный плеск всего того, что находилось внутри. Нечеловеческая отходная несчастного затихла быстро, но тотчас же началась заупокойная месса его жены. Тяжелые шаги, шлепок тела на раскисшую от дождя землю, в месиво того, что когда-то было ее мужем.

Прогремел раскат грома. Дождь продолжал реветь.

18

Мерцающее сияние

И снова республиканцы в Конгрессе попросили президента Хант выступить с заявлением по поводу так называемых лунатиков, в настоящий момент проходящих через самое сердце Индианы. Единственный отклик последовал от пресс-секретаря Уэллса, сказавшего, что президент «уверена в том, что у ЦКПЗ скоро появятся ответы». Тем временем набирает ход избирательная кампания, и кандидат от Великой старой партии Эд Крил снова озвучил версию теории заговора, обвинив Хант в том, что та, возможно, сама организовала это «стадо», чтобы отвлечь внимание от важных вопросов по поводу прошлогодних утечек из АНБ[55]. Из других новостей: вчера в штатах Среднего Запада наблюдалось свыше сотни торнадо, из которых семь имели мощность четыре и пять баллов по шкале Фудзиты – Пирсона[56], – пока что нет никаких данных о количестве жертв и разрушениях.

Оскар Кастилло, утренний выпуск новостей Си-би-эс

20 ИЮНЯ

Больница «Милосердие», Уолдрон, штат Индиана

Глубокий вдох – и Бенджи резко оторвал голову от груди.

Он заморгал.

«Я спал?»

Во рту у него пересохло; он сглотнул. Уселся прямее в кресле-каталке. Напротив него было окно. Небо оставалось черным, дождь продолжался, но теперь его мелкие капли мягко стучали по стеклу. Бенджи взглянул на часы. Половина пятого утра. Оглянувшись через плечо, он увидел дверь с табличкой: «Морг».

Воспоминания вернулись подобно раскрытым картам, брошенным на стол. Одно за другим.

Мартин, сбитый с ног, как оказалось, сорванным дорожным знаком «STOP».

Нога, которую он подвернул при падении.

Отлетевший в сторону тепловизор.

Бегущая девушка – сестра Несси.

Там, под проливным дождем, Бенджи поднялся на ноги, не обращая внимания на вывернутую щиколотку, и сделал выбор – он побежал к семье, а не к Мартину. Впрочем, в обоих случаях было уже слишком поздно.

Бенджи вспомнил, как у него на глазах растягивалась кожа мужчины, как по ней пробежала рябь – и как мужчину разорвало. В том, что из него вытекло, не было ничего приятного: это был поток блестящих внутренностей и алой крови, а женщина, державшая мужчину, его жена, крепко прижимала его к себе, когда он взорвался прямо у нее в руках. Она приняла это на себя. Всё, целиком. Женщина закричала. Упала на землю.

И тут Бенджи пришла в голову отвратительная мысль…

«Мне нужны их тела».

Смерть – это трагедия.

Но смерть также открывала возможность собрать данные.

Бенджи вспомнил, как, хромая, подошел к жене и мужу, двум фермерам, – от мужа осталась только кучка, клочья кожи и кольца внутренних органов, пронзенные фарфоровыми осколками шрапнели, в которую превратились кости. Женщина еще была жива, но она умирала. Шрапнель поразила ее во многих местах. Один осколок торчал из шеи, и кровь стекала по нему, смешиваясь с дождем, смывающим ее. Прежде чем Бенджи успел что-либо предпринять, рот женщины раскрылся и жизнь покинула ее глаза, оставив только окна, смотрящие в опустевший дом. Сверкнула молния.

И Бенджи пришла в голову жуткая, холодная, безжалостная мысль:

«Мне нужны их тела».

И вместе с ней осознание страшной правды:

«Сейчас дождь смоет все».

Бенджи были нужны доказательства. Путников нельзя порезать. У них нельзя взять кровь. Ни нож, ни игла не могли проткнуть их кожу.

И вот перед ним, в одной куче, лежало все, что было ему нужно. Кровь, кости, внутренние органы, эпидерма, мозговое вещество — вся омерзительная лепешка.

Бенджи вспомнил, как сорвал с себя куртку, просунул ее под кучу и закутал ею липкое месиво. Он в полной мере прочувствовал весь ужас своего поступка и вспомнил, как закричал, давая выход боли. Нахлынувшее отвращение вступило в жестокую схватку с необходимостью сделать это. Бенджи попытался себе напомнить: «Всего минуту назад это был живой человек».

Все это случилось тогда. Сейчас Бенджи сидел в кресле-каталке перед входом в морг. Все еще мокрый от проливного дождя. Он постарался вспомнить, как попал сюда… но ему не пришлось ходить за ответом далеко. Потому что они сами пришли к нему. Девушка. Сестра Несси, а следом за ней другая пастушка, молодая женщина, чьего имени Бенджи не знал. Это они привезли его сюда. Помогли ему уложить в пикап останки мужчины и тело женщины.

И мальчишку. Тот отделался лишь переломом руки. Благодаря девушке.

Бенджи резко поднялся на ноги. Остальные вздрогнули, напуганные этим внезапным движением.

– Ты его спасла, – сказал Бенджи.

И тотчас же сообразил, что его слова прозвучали словно с потолка, абсолютно бессвязно. Девушка недоуменно заморгала, глядя на него так, будто он спятил.

– Я имею в виду мальчишку, – вздохнул он. – Ты спасла ему жизнь.

– А, – девушка уставилась себе под ноги, – даже не знаю…

– Нет, нет, спасла. Я помню. Мальчишка – он цеплялся за своих родителей. Когда его отец… погиб, с ним могло произойти то же самое, что случилось с его матерью. Ты спасла ему жизнь. Напомни, как тебя зовут?

– Шана. Шана Стюарт.

Бенджи попытался сделать шаг. Его лодыжка тотчас же пожаловалась на это, и нога едва не подогнулась. Но кости остались целыми, поэтому Бенджи, поморщившись, превозмог боль и протянул руку.

– Доктор Бенджи Рэй.

Вторая женщина печально оглядела его с головы до ног, не переставая жевать резинку.

– Мы сейчас помылись. А вы спали.

– Всё в порядке, – отдернул руку Бенджи. – Как дела… у мальчишки?

– Кажется, он в порядке, – ответила Шана. – Только сломанная рука или что там. – Ее лицо стало грустным. – Но, полагаю, он так никогда полностью и не оправится.

– Да, возможно. – Жизнь мальчишки безвозвратно изменилась. Его родители погибли при дико неестественных обстоятельствах. Бенджи знал, что система относится к сиротам жестоко. Впрочем, быть может, благодаря этим неестественным обстоятельствам на мальчишку обратят особое внимание. – А вы как? Я имею в виду вас обеих.

– Всё в норме, мы только хотим вернуться обратно, – сказала вторая пастушка.

– Прошу прощения, как вас зовут? – спросил Бенджи.

– Мия.

– Благодарю вас, Мия, за то, что отвезли меня сюда. Вы обе… вы даже сами не понимаете, как много вы сделали. До сих пор у нас не было возможности должным образом исследовать хотя бы одного из лунатиков – и хотя обстоятельства никак нельзя назвать идеальными, у нас появился хоть какой-то шанс. – Он помолчал. – Извините. Наверное, мои слова получились очень холодными, очень отстраненными. Я этого не хотел.

– Все классно, – сказала Шана, однако печаль в ее улыбке напомнила Бенджи: «Определенно, все совсем не классно».

– Нам больше вашего хочется понять, в чем дело, – сказала Мия. – Там же наши родные. Ее сестра. Мой брат.

– Еще раз огромное спасибо.

Кивнув, девушки направились к выходу, о чем-то разговаривая вполголоса. Но затем Шана оглянулась и сказала:

– Не знаю, находится ли ваш человек с… ну, с останками. Если вам это интересно.

– Мой человек?

– Тот, который приехал, пока вы спали, – кивнула Шана.

Паника оглушила Бенджи тяжелым мешком.

Тела!

В предыдущий раз их похитили.

Сейчас Бенджи привез тела сюда, но что произошло потом? «Нет, нет, нет, кто-то мог сюда прийти – что, если тела снова забрали, прямо у меня под носом, пока я спал? Проклятье!» Он поспешил к двери в морг…

И та как раз открылась перед ним. На пороге стоял человек, в защитном костюме – на синей ткани кровь казалась багровой. Под маской Бенджи разобрал знакомое лицо: Робби Тейлор.

– Выглядишь ты ужасно, Бендж.

Бенджи устало кивнул. Ему захотелось заключить своего товарища в крепкие объятия.

– И чувствую себя я тоже ужасно, Робби.

– Я не хотел тебя будить… вид у тебя был такой умиротворенный.

– Ну это далеко не соответствовало действительности.

– Да, это была полная задница. К тому же ты все это время вкалывал без отдыха, и горючее у тебя было на исходе. А дальше все будет еще хуже.

– Я вижу это по твоим глазам, – сказал Бенджи. – Мы несемся по бурной горной реке, а весел у нас нет, так?

– Весел? Твою мать, Бенджи, у нас нет даже лодки!

* * *

Они сидели на стоянке в стареньком «Мустанге» Мии. Та собралась завести двигатель, но Шана остановила ее:

– Подожди!

Мия подчинилась.

Над деревьями за стоянкой появилось слабое сияние рассвета – гроза закончилась, и скоро должен был начаться новый день.

– В чем дело? – спросила Мия.

Шана не отвечала. Потому что, хотя на улице гроза закончилась, буря у нее внутри только раскручивалась. Она налетела на Шану со всей силой, и ей пришлось упасть головой на приборную панель, борясь со слезами. Вскоре девушку уже сотрясали судорожные рыдания. Она согнулась пополам, прижимая колени к груди, обхватив руками лодыжки. Слезы застилали ей взор.

– Просто я устала. Эта ночь выдалась очень тяжелой… – попыталась сказать Шана, но по большей части у нее получились лишь бессвязные всхлипывания.

Протянув подруге платок, Мия положила руку ей на плечо. Такой простой жест, но как же много он значил!

И медленно, неотвратимо, точно так же как прошла вчерашняя гроза, прошла и эта.

Сделав глубокий вдох, Шана заморгала, прогоняя слезы.

– Давай проведаем наших близких, – сказала она.

Мия завела двигатель.

* * *

Они вместе поднялись по лестнице, чтобы навестить Мартина Варгаса. Тому, даже в больничном халате и с забинтованной головой, удавалось по-прежнему выглядеть привлекательным.

– Господи, Мартин! – воскликнул Бенджи, оглядывая повязку на голове. – Пришлось накладывать швы?

– Три. Ничего серьезного. Но этот дорожный знак здорово меня долбанул. – Кряхтя, Мартин уселся в кровати. – Сотрясение мозга. Впрочем, все будет хорошо. Передайте мне пульт. – Бенджи бросил ему пульт дистанционного управления, и Мартин выключил телевизор. – Есть свежие новости? Скажите мне, что мы забрали останки. Скажите мне, что вы произвели вскрытие…

– Бенджи собрал совком месиво, – кивнул Робби, – а я повозился в прозекторской. – Пододвинув стул, он плюхнулся на него. – Итак, рассказываю. Очевидно, все результаты лишь предварительные. Полный анализ на токсины быстро не проведешь, и нашим лаборантам потребуется какое-то время, чтобы исследовать кровь. Но первый поверхностный осмотр показал то, что нам и так уже известно. Погибший мужчина, некий мистер Клейд Берман, сорока пяти лет, скончался в результате… взрыва. – Робби изобразил губами глухой хлопок вылетающей из бутылки пробки. – Господи, его просто разнесло в клочья! Как будто у него внутри сработала бомба.

– Это действительно было так? Ты обнаружил что-то похожее? – Какой абсурдный вопрос вынужден был задать Бенджи. Ему пришлось напомнить себе: «неестественные обстоятельства».

– Нет. Никаких инородных тел, никаких искусственных предметов, которые могли бы вызвать озабоченность, ни кардиостимулятора, ничего в желудке – никаких химических ожогов, ничего, все чисто. Медицинская книжка показывает, что у этого мужчины не было никаких проблем со здоровьем, если не считать перелома ноги несколько лет назад. Однако медицинской страховки у него нет, что, впрочем, нисколько не удивительно, учитывая стремительный рост ее стоимости. Итого: ничего заслуживающего внимания. Вот только…

– Что только? – спросил Бенджи.

– Дело в том, что, когда переходишь к исследованию под микроскопом, все эта хрень становится… твою мать, просто бессмысленной.

Последнее слово Робби произнес так, словно это было не совсем то, что он хотел сказать, но только это и пришло ему на ум.

– То есть? – спросил Бенджи.

– Я взял образцы внутренних органов, образцы кожи, мышечных тканей, спинномозговой жидкости, мозгового вещества. И на клеточном уровне… увидел множество повреждений, понятно?

– Повреждений? – спросил Мартин. – Некроз клеток?

– Полный. Очень похоже на казеозный некроз.

Под казеозным некрозом подразумевалась гибель клеток, которую можно встретить в случае некоторых заболеваний, вызванных грибками или микобактериями – но также и другими патогенными организмами. Клетки разрываются, разбрасывая вокруг свои остатки.

– Но не совсем то же самое, – продолжал Робби. – Казеозный некроз развивается медленно, а это… произошло быстро. Никаких побочных продуктов. Судя по всему, все произошло стремительно. Клетки этого человека продемонстрировали в миниатюре то, что случилось с ним самим: десятая часть их просто взорвалась.

Похоже, десятой части оказалось достаточно.

Робби протянул свой телефон. Бенджи передал его Мартину, и они вдвоем прильнули к экрану, выводя на него несколько грубых снимков, сделанных через микроскоп.

Бенджи сразу увидел то, о чем говорил Робби: клетки были разорваны, все органоиды или также лопнули, или просто вывалились наружу. Казалось, ягоду голубики пробила дробинка – но только не прилетевшая извне, а вырвавшаяся изнутри. И эта мысль задела что-то у Бенджи в подсознании.

Ему показалось, он уже видел нечто подобное.

Но где?

Стиснув зубы, Бенджи попытался ухватиться за это воспоминание.

– Что могло это вызвать? – спросил Мартин.

– Для вируса нетипично, – сказал Бенджи. – Может быть, грибок.

Паразитный грибок – в этом объяснении был определенный смысл, ведь так? Микозы, или грибковые заболевания, могут вызывать внутренний микроспороз. Клетки спаиваются вместе, что облегчает распространение инфекции. Калифорнийская лихорадка, она же кокцидиоидомикоз, – споры разносятся ветром в юго-западных штатах – представляет собой соматическое условно-патогенное заболевание, вызывающее казеозный некроз клеток, хотя этот процесс развивается медленно. А насчет изменения поведения – не надо ходить далеко, достаточно взглянуть на так называемый грибок зомби, кордицепс, в буквальном смысле берущий полный контроль над насекомым. Инфицированный муравей сначала страдает от конвульсий, когда грибок взламывает его экзоскелет, затем грибок начинает управлять движениями муравья, загоняя его на верхушку растения, где тот закрепляется и взрывается, высвобождая споры и заражая новых муравьев внизу.

А что, если и сейчас происходит нечто подобное? Определенно, кордицепс вытворяет с клетками муравья те еще штучки, пусть и медленно, – нити микроспоридий уничтожают в них все органоиды, в том числе митохондрии. Бенджи принялся лихорадочно перебирать все возможности. Если грибок поселяется в эпидерме, хватит ли у него сил, чтобы сделать кожу непреодолимым барьером для иглы и ножа? Это казалось невозможным.

– Ты нашел какие-либо следы грибкового заражения? – спросил Бенджи.

– Никаких. Все чисто.

– Но ты все-таки склонен считать, что это кордицепс? – спросил Мартин.

– Не знаю. – Мысленно Бенджи добавил: «Мы не знаем абсолютно ничего». – В этом есть хоть какой-то смысл, но все же… смысла недостаточно. Новая информация не добавила никакой ясности.

– Ну в таком случае я собираюсь напустить еще больше тумана, – сказал Мартин.

– Блин! – выругался Робби.

– Выкладывай, что у тебя, – сказал Бенджи.

– Я не буду ничего вам говорить. Лучше покажу.

* * *

Возвращаясь обратно к стаду, подруги проехали через Уолдрон, маленький городок, на главной улице которого не было фонарных столбов и даже дорожной разметки. Шана обратила внимание на гараж, напротив которого была маленькая стоянка для школьных автобусов (похожая на кладбище, где покоились мертвые автобусы). Затем подруги проехали мимо крошечной закусочной, убогой бакалейной лавки, заправочной станции и нескольких двухэтажных домов, настолько обветшавших, что казалось, они готовы были провалиться в землю и заснуть там в ожидании полного разрушения.

Но, направляясь на юг, подруги увидели кое-что еще: грузовики телевизионных групп. А рядом с ними – корреспонденты и операторы, расставляющие аппаратуру для съемки. Определенно, телевизионщики знали, что путники направляются в эту сторону.

– Стервятники!.. – в сердцах пробормотала Шана.

– Они просто делают свою работу. – Мия пожала плечами.

– Да, но только их работа сводит на нет нашу работу.

– У нас нет никакой работы, девочка моя. Нам никто не платит. Я уже на нуле, черт побери. Нужно будет попросить маму переслать мне деньги по почте. Блин!

– Слушай, а чем ты занималась до всего этого? Я хочу сказать, где ты работала?

– Последняя моя работа – официантка. В одной дерьмовой забегаловке в Кливленде. Чипсы и гамбургеры. Мне приходилось обслуживать подвыпивших старшеклассников, мнящих себя прогрессивными и все такое, но, по сути дела, находящихся на стадии личинки на пути к консервативным женоненавистническим неженкам. Бла-бла-бла, крафтовое пиво, бла-бла-бла, кандидат от третьей партии, бла-бла-бла, «Аберкромби и Фитч»[57], твою мать! Я счастлива избавиться от этого. – Мия скорчила едкую гримасу. – Но меня совсем не радует то, что мне не платят зарплату.

Они выехали из города, и Мия прибавила газу. «Мустанг» рванул вперед, словно ужаленный в задницу. Мимо потянулись поля, залитые водой. Кое-где поваленные деревья. Оглянувшись, Шана увидела на заднем сиденье красные пятна. И почувствовался запах – едкий минеральный привкус. Похожий на зловоние, исходящее от дохлого теленка.

– Тебе нужно будет почистить машину, – сказала Шана. – После… ну, вчерашнего.

– Блин! Я об этом не думала.

– Извини.

– Может, я ее просто сожгу.

В нескольких милях южнее Уолдрона начали встречаться другие машины. Среди них попадались съемочные группы местных телеканалов. Другие машины, легковые и грузовые, Шана видела впервые. Похоже, это были просто какие-то люди, которые сидели в своих машинах и чего-то ждали.

– Слушай, у того типа в кузове пикапа правда был холодильник? – сказала Мия.

– А я видела какую-то дамочку, устроившуюся в шезлонге.

– Прямо какой-то пикник на обочине, блин!

– Долбаные туристы!

Войдя в поворот, «Мустанг» попал задним колесом в зубодробительную колдобину – и тут впереди показалось стадо. И здесь наконец были знакомые пастухи – не только полицейские машины и прицеп ЦКПЗ, но и обычные пикапы и жилые фургоны. Шана увидела «Зверя», тащившегося сзади. Но и журналистов здесь было значительно больше – повсюду телевизионные камеры, корреспонденты тычут микрофоны людям в лица.

«Вчерашний день все изменил», – подумала Шана.

Это означало, что средствам массовой информации известно о случившемся. Кто-то рассказал о бедняге, который лопнул, словно воздушный шарик. Впрочем, возможно, дело было не только в этом – не исключено, что кто-то заснял произошедшее на видео. От начала до конца. Путники приближаются к прицепу, возглавляемые сестрой Шаны. Возможно, кто-то заснял, как человек выходит из дома, а родственники пытаются его остановить. Быть может, вчера вечером миллионы американцев увидели по телевизору, как человек взорвался, словно шарик, наполненный кровью и внутренностями, – а это означало, что они могли увидеть и ее, Шану, бегущую под дождем к тому мальчишке. Внезапно все эти люди стали ей ненавистны. Чужаки, вторгающиеся в… Как там выразилась Мия? В их «священную миссию».

Если честно, Шана не то чтобы верила в это, но, черт возьми, чувствовала где-то между сердцем и желудком.

– Остановись, я хочу проведать свою сестру.

Это она тоже чувствовала – потребность вернуться к Несси, просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Кивнув, Мия свернула на обочину ярдах в ста перед путниками.

Распахнув дверь пикапа, Шана стряхнула с себя усталость и бодрым шагом направилась к лунатикам.

Она увидела свою сестру во главе стада. Руки прижаты к телу. Волосы все еще немного влажные, свисающие прядями на бледные веснушчатые щеки. «Нужно вымыть ей голову, – подумала Шана. – Нужно будет попросить отца раздобыть шампунь». Спеша к путникам, она услышала, как кто-то сказал:

– Это она?

И затем:

– Точно, это она.

Не успела Шана опомниться, как ей в лицо воткнулось с десяток микрофонов.

– Это вы вчера вечером спасли того мальчика… – начала было женщина с прической, напоминающей шлем.

Ее перебил мужчина, волосы у которого были так коротко острижены, что он казался лысым:

– Каково это – когда прямо у вас на глазах взрывается человек?

Еще один голос:

– Вы настоящий герой…

Другой:

– Спасительница…

Третий:

– Заражена…

Отмахнувшись от микрофонов, Шана решительно прошла мимо телекамер.

– Убирайтесь вон! – бросила она. – Я хочу повидать свою сестру. Я просто хочу повидать Несси!

Ей вслед раздались вопросы:

– Это ваша сестра возглавляет шествие лунатиков?

– Как вы относитесь к тому, что вас называют пастухами?

– Как вы думаете, что здесь происходит? Шана! Шана!

Но Шана не обращала внимания на журналистов. Стиснув зубы, она прикусила язык и направилась к Несси.

К своей сестренке.

Та шла, устремив взор вперед. Ее расширившиеся зрачки превратились в большие черные пуговицы. Рот оставался закрытым, губы сомкнулись в тонкую прямую линию, уже ставшую привычной. Несси не улыбалась, не хмурилась. Шана пошла рядом с сестрой, подстраиваясь под ее шаг. Погладила ее по голове. Поцеловала в щеку. Стараясь изо всех сил не расплакаться, черт возьми, но все равно всплакнула.

– Прости за то, что вчера вечером оставила тебя, – сказала Шана, – но у меня были кое-какие дела.

После чего она рассказала Несси о том, что произошло.

И все это время телекамеры работали.

* * *

Мартин попросил Бенджи передать ему с тумбочки переносной компьютер, где тот заряжался. Затем, подобрав с пола свою сумку, он раскрутил кабель и подключил к компьютеру прибор, который Бенджи сразу узнал, – это был тепловизор.

– Я его уронил, – виновато признался он.

– Ну и ну, ты в грозу уронил дорогущий прибор на землю!

– Я был занят другим.

– Успокойся, со мной случалось кое-что похуже, – сказал Мартин, включая тепловизор. – Я однажды потерял пробирку с бруцеллой…

– Подожди, что?

– Это было давно. Я был молодым и глупым… ага. Вот оно.

К ним подошел Робби, и они все втроем прильнули к экрану. Там заставка сменилась изображением, записанным на тепловизор. Картинка была снята в инфракрасных лучах: сплошной черный фон с пульсирующими разноцветными пятнами, очень похожий на психоделическую цветомузыку. Различные градации света отображали температурную топографию объектов. В данном случае на экране были видны два силуэта с нормальной температурой – женщина и ребенок – и один силуэт со стремительно нарастающей температурой – мужчина-путник, которого пытались удержать на месте.

Затем камера упала – перевернулась набок. Бенджи – точнее, его лодыжка – запомнил этот момент очень хорошо.

– Запись продолжается! – едва не рассмеялся Бенджи.

Хотя изображение теперь лежало на боку, как и тепловизор, съемка продолжалась.

– Точно. Прочный аппарат.

В кадре появился новый человек – это прибежала Шана. И снова Бенджи поразился безрассудной храбрости девушки. Происходящее не имело к ней никакого отношения. Этот мужчина, Клейд Берман, даже рядом не стоял с ее сестрой. Он не представлял угрозы ни для кого, кроме своих близких. Из чего следовало, что Шана либо обладала незаурядным скрытым мужеством – опять это слово, отголосок разговора с Аравом, – либо нисколько не ценила себя и свою жизнь.

(«Как часто одно переплетается с другим?» – рассеянно подумал Бенджи.)

Цветовая гамма Клейда Бермана перешла от оранжевого к красному и дальше до самого высокого градуса в шкале – до белого. Это произошло в тот самый момент, когда менее яркое пятно, обозначающее Шану Стюарт, подбежало к нему, схватило мальчишку и оттащило его в сторону.

И тут яркий силуэт Клейда Бермана превратился в силуэт человека, который вот-вот исчезнет, – без визуального шума дождя и темноты было по-мультяшному просто представить себе, как он раздувается, рвется и лопается. Как будто он закипел. Его силуэт продолжал искажаться, выпирая пузырями газа и крови, расширяющихся изнутри…

И вот наконец он взорвался.

Воздушный шарик, который лопнул.

«Человек, превратившийся в воздушный шарик», – подумал Бенджи.

– Вот где становится интересно, – сказал Мартин.

Отмотав назад на то место, где Берман еще просто разбухал, он начал двигаться вперед, перещелкивая по одному кадру.

Щелк, щелк, щелк.

На замедленном повторе Клейд Берман взорвался.

Щелк, щелк, щелк.

И тут Бенджи увидел. Над тем, что когда-то было Берманом, появились сигнатуры тепла. Мелкие брызги – небольшое облачко, словно термальный фонтанчик, устремившийся вверх из разорванного тела.

– Ничего не замечаете? – спросил Мартин.

– Замечаю. Определенно, это просто… кровь. Он словно закипел – если брызги имеют достаточно высокую температуру, они…

– И ты не находишь это странным?

Наконец до Бенджи дошло.

– Нахожу. – Его голос прозвучал тихо и отрешенно, когда он высказал свою догадку вслух. – Дождь льет как из ведра. Ветер ураганной силы. Однако…

– Однако, – кивнул Мартин, – эти «брызги», как ты их назвал, поднимаются прямо вверх. Несмотря на дождь.

– Несмотря на ветер.

Мартин снова продвинул запись вперед.

Щелк, щелк, щелк.

Ветер не отнес облачко в сторону.

Оно не рассеялось и не опустилось, прибитое дождем.

Облачко продолжало подниматься. Все выше, выше и выше. До тех пор, пока не исчезло, покинув кадр.

Словно призрак. Освобожденный дух, душа, покидающая тело.

Поспешив к камере, Бенджи переключил ее из режима инфракрасной съемки на обычное цифровое видео – она снимала весь спектр, и режимы переключались простым поворотом колесика.

– Что ты ищешь? – спросил Мартин.

– Не знаю. Что-нибудь, что угодно, только чтобы найти в этом смысл.

Бенджи прокрутил изображение назад к тому месту, где Берман взорвался, – не то зрелище, которое ему хотелось воспроизводить в каком-либо формате, но он должен был это сделать, ибо опять он стал врачом и ученым, а смерть того несчастного была крупицей информации, отправной точкой.

Изображение на экране теперь стало смазанным, практически неразборчивым – да, можно было различить родных Бермана, можно было увидеть стремительное движение девушки-подростка, хватающей мальчишку; однако сам процесс взрыва оставался нечетким. Его закрывал дождь. Свою роль играла и темнота. Там, во мраке, Бенджи разглядел движение, вызванное взрывом, – возмущение воздуха, внезапно окрасившегося в темный ржаво-красный цвет, – но никаких подробностей. И тем не менее он продолжал прокручивать кадры вперед, один за другим, пристально всматриваясь в пространство над взорвавшимся человеком.

И вот…

Очень слабое, едва различимое мерцающее сияние.

Бенджи с силой ткнул пальцем в экран.

– Вот! Видишь?

Мартин подался вперед. Бенджи принялся крутить кадры вперед и назад, по три за раз, сосредоточившись на одном конкретном мгновении.

В это мгновение в темноте, сквозь дождь, над взрывающимся телом Бермана пробежала едва заметная дрожь. Подобная облачку пыли, озаренному фотовспышкой.

– Может быть, это как-то связано с грозой, – неуверенно начал Мартин. – Молния или… природа шаровой молнии до сих пор не изучена…

Однако он осекся, когда Бенджи переключился на инфракрасное изображение.

Картинки совпадали. Мерцание полностью соответствовало термической топографии непослушного облачка брызг. Само мерцание продолжалось не так долго, как его термальный образ.

Однако его присутствие не вызывало сомнений, как не вызывало сомнений и то, что изображения совпадали.

Бенджи откинулся на спинку стула, пытаясь понять, что это означало. Полностью отдавшись изображению на экране в надежде на то, что его осенит какое-то внезапное озарение.

Однако этого не произошло. Загадка не разрешилась, а только стала еще более непонятной.

– Это что еще за хрень, твою мать? – озвучил эту мысль вслух Робби.

– Ответов нет, – пробормотал Бенджи. – Одни только новые вопросы.

Мартин колебался. Его точеное, привлекательное лицо скривилось в комической гримасе.

– Что у тебя? – спросил Бенджи. – В чем дело?

– Есть еще один момент.

– О господи, ну что еще?

– Бенджи, я хочу, чтобы ты возглавил работу СИЭ.

Вот тебе на!..

19

Соль и свет

Гремучая змея стала символом Америки еще во времена первых тринадцати колоний, жители которых нередко встречали ее на своих землях и постепенно начинали ассоциировать ее, вместе с белоголовым орланом, с освобождением от английского гнета. Гремучая змея появилась на так называемом желтом Гадсденовском флаге, где она, свернувшись клубком, восседает на словах: «Не наступай на меня». Полк Джона Проктора в Пенсильвании также имел знамя со свернувшейся кольцами гремучей змеей. Изображение гремучей змеи было на флаге ополчения Калпепера в Вирджинии, на котором также был начертан девиз: «Свобода или смерть». В последнее время изображение гремучей змеи снова начинает появляться в символистике американских расистов, часто соседствуя с другими эмблемами превосходства белой расы, такими как молоток, кулак, флаг Конфедерации, немецкий Железный крест, меч и так далее.

Из ежегодного доклада «Перечень символов ненависти» за 2017 год Американской лиги борцов с ненавистью

20 ИЮНЯ

Церковь Света Господня, Бернсвилль, штат Индиана

Для Мэттью сон превратился в недостижимую мечту. Он просидел всю ночь напролет, читая и перечитывая не только Откровение, но также книги других пророков, таких как Иезекииль и Даниил, а также Евангелия от Марка и Иоанна. Настал момент, когда Мэттью решил преклонить голову и немного поспать перед утренней проповедью, но когда он вошел в спальню, Отом сидела перед телевизором, который по-прежнему работал. И то, что Мэттью увидел в новостях…

В ту ночь он долго молился о семье Берманов.

Он был знаком с Клейдом. На самом деле не очень близко – Клейд был хорошим человеком и ходил в церковь, просто он не ходил в церковь Света Господня. Он ходил в методистскую церковь на восточной окраине Уолдрона. Мэттью несколько раз встречался с его женой Джессой и один раз с их сыном Оуэном. Все хорошие люди, трудолюбивые работники. Клейд был строителем, занимался установкой теплоизоляции. Джесса была… физиотерапевтом, кажется, да? Как любил говорить отец Мэттью, «соль земли». То были слова из Евангелия от Матфея, 5:13: «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою? Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям». Эти слова относились к тем, кто свято соблюдал законы и заповеди Бога – они держали в своих руках соль, или мудрость, земли.

И потерять ее означало потерять все.

Почему-то этот отрывок произвел сейчас на Мэттью очень сильное действие.

Неужели он сам потерял свою соль?

Потерял свою мудрость?

Потерял свой путь?

Если честно, в том, чтобы быть пастором, имелись свои плюсы и минусы. Возможно, это была священная роль, но это также была его работа, и работа эта была связана с… бумагами. Техническое обслуживание. Бухгалтерский учет. Скорее нудная кропотливая работа, чем величие и слава. И со временем Мэттью попал в уютную колею своей собственной интерпретации Библии – да, его церковь была баптистской, но в некоторых отношениях она была прогрессивнее остальных. Так что для него чтение Библии превратилось в занятие академическое, поэтическое – он не переставал повторять, что Библию нельзя воспринимать буквально, поскольку о жизни Иисуса повествуют четыре евангелия. Четыре соперничающих между собой рассказа, не всегда точно соответствующих друг другу, означали то, что… ну, по сути, то, что эту книгу нельзя воспринимать буквально.

Если кто-либо из прихожан цеплялся за какую-нибудь фразу из Библии, Мэттью говорил, порой довольно бесстыдно:

– Попробуйте прочитать это литературно, а не буквально.

Однако сейчас от его былой уверенности не осталось и следа.

Глядя на то, как в новостях снова и снова прокручивают кадры гибели Клейда Бермана и его жены, Мэттью ощущал гнев, смешанный со страхом. Эта смерть не была естественной. Путники не были естественным явлением. Внезапно он поймал себя на том, что абсолютно в этом уверен. Да разве может быть иначе? Это не похоже ни на одну болезнь, с которыми приходилось сталкиваться человечеству.

В памяти Мэттью всплыли слова Озарка Стоувера.

Может быть, что-то действительно отравило воду, превратив этих людей в… в существа, в лунатиков. Быть может, всему виной комета. А может быть, сам дьявол. Может быть, это знак, говорящий о том, что грядет нечто еще более страшное. Эти путники не служат Богу. Бог ни за что не поступил бы так с американцами.

Мэттью уговорил Отом выключить телевизор и лечь спать. Однако сам он не последовал своему собственному совету – вернувшись в кабинет, снова углубился в чтение. Глаза у него горели от усталости, но сердце не переставало колотиться, а мозг снова и снова прокручивал картины того, как бедняга Клейд Берман взрывается, словно петарда, крепко зажатая в кулаке.

Мэттью молился. В молитвах он высказывал гнев Богу, ибо в этом отчасти заключалась его роль: бросать вызов тому, кто наверху, упрекать его в том, чего он, Мэттью, не понимал. И также его роль заключалась в том, чтобы просить у Бога прощения за брошенный ему вызов. Вот такими были их отношения.

Наступило утро. Мэттью сидел на крыльце. Солнце расчертило кровавой полосой горизонт на востоке.

Мэттью прошел в дом, позавтракал бананом, поздоровался с Отом и Бо. Он попросил их обоих обязательно прийти на утреннюю проповедь. Отом обыкновенно ходила на службу, Бо появлялся в церкви редко. Однако сейчас мальчишка заверил отца, что придет на проповедь, потому что об этом его попросил Озарк. Это смутно встревожило Мэттью, однако он сказал себе, что это просто следствие недосыпания, – все, что приводит его сына в церковь, нужно считать благословением.

После чего Мэттью начал готовиться.

Обыкновенно летом он следил за своим облачением не так строго. Для кого-то одежда пастора является священной коровой, однако Мэттью относился к священным коровам без должного пиетета, считая, что иногда их просто необходимо убивать, чтобы менять мировоззрение людей, – он хотел представать перед своей паствой более человечным, поэтому одевался проще и переходил на просторечный язык. И все для того, чтобы прихожане чувствовали себя более уютно. Особенно когда им предстояло противостоять потопу, образно говоря, чаяний Бога в отношении человечества. Однако сегодня все это Мэттью не интересовало. Он хотел представить себя в самом серьезном виде. Застегнул сорочку на все пуговицы. Нагладил брюки. Надел подтяжки и галстук-бабочку. После чего подумал: «Ну вот, пора начинать представление».

Нужно признать, представление редко собирало много зрителей. Численность прихожан оставалась приблизительно постоянной: три десятка в лучшие дни. Но эти тридцать человек принадлежали Мэттью, черт возьми, и он был готов следить за их духовным развитием так, словно их было триста или три тысячи.

Мэттью прошел к алтарю церкви Света Господня, и когда он поднялся к кафедре, у него в груди не осталось воздуха, а колени стали ватными. Потому что его три десятка как минимум удвоились. В церковь пришли люди, которых Мэттью никогда раньше не видел, а в глубине, как он и обещал, сидел Озарк Стоувер. Как таковых скамей в церкви не было – лишь расставленные рядами стулья, и кто-то перенес складные стулья от дальней стены к столику с кофе и выпечкой, разложенной Отом. Стоувер и его люди заняли два последних ряда, заполнив их до отказа. Они привели себя в порядок – все чистые и опрятные. Одни мужчины были с бородами, другие были с коротким армейским «ежиком» на голове или обритые наголо. Женщины, по большей части моложе своих спутников, были в легких сарафанах, с забранными в хвостик волосами. Сам Стоувер зачесал свои длинные седые волосы назад и надел простую джинсовую рубашку, застегнув ее на все пуговицы.

Он устремил взгляд на Мэттью.

И отрывисто кивнул.

Сглотнув комок в горле, Мэттью начал проповедь.

Сначала все шло так, как и было намечено. Он начал со слов:

– Те из вас, кто приходит сюда регулярно, знают, что я люблю напоминать о том, что пророчество — это не то же самое, что предсказание. Нередко, читая в Библии какое-то пророчество, мы воспринимаем его через свои собственные страхи, опыт, в контексте текущих событий, о чем не могли знать люди в ту эпоху, когда эта книга писалась. – После чего он привел несколько примеров, когда в пророчествах говорилось о Навуходоносоре, об Александре Македонском или о Римском трактате. – Пророки не предостерегали нас об Усаме бен Ладене, о нацистской Германии и президенте Хант. В первых строках Откровения так прямо и говорится: «Откровение Иисуса Христа, которое дал Ему Бог, чтобы показать рабам Своим, чему надлежит быть вскоре».

Далее Мэттью собирался разъяснить, как иногда делал, что Откровение предназначалось для современников. Ключевым является слово «вскоре». Оно относилось к тому времени, когда жили эти люди.

Однако слова застряли у Мэттью в горле. Он увидел обращенные на него взгляды. Стоувер хмурился, Бо уставился себе на колени. Прихожане нетерпеливо ерзали, словно ученики, вынужденные слушать скучный урок.

И тогда Мэттью подумал обо всем том, что видел этой ночью, обо всем том, что читал. О Клейде Бермане. О комете и девушке, которая ее открыла. О растущем стаде лунатиков. Тут ему на ум пришли два слова, и он внезапно отошел от намеченной проповеди и сказал нечто совершенно другое. Нечто такое, что оценить в полной мере смог лишь впоследствии.

– И как тут не задуматься, как бы отнеслись древние авторы к этим путникам – к этим «посланникам дьявола»?

И после этих слов Мэттью напрочь отбросил заготовленную проповедь.

Прямо на ходу он составил новую. Убеждая себя в том, что им движет сам Господь. Наполненный светом. Поднявшийся на гребень волны правды.

«Я нашел свою соль», – подумал Мэттью.

А дальше все закружилось. Мэттью обходил прихожан, словно танцор, подчиняющийся музыке и ритму, – ему казалось, будто его передают из рук в руки. Он переходил от одного прихожанина к другому, пожимая руки, предлагая слова утешения и надежды перед лицом рушащегося мира. Толпа излучала жар, искрилась электричеством, и, хотя слова, которые говорил Мэттью, были страшными и безумными, все, казалось, только набирались от них энергии. Маниакально радовались, получая порцию правды – и беря Бога за руку в надежде, что Он выведет из этого запутанного лабиринта. Прихожане провожали Мэттью теплыми улыбками и понимающими кивками, стремясь обнять его и всплакнуть у него на груди.

И тут, в самом конце, Мэттью повернул голову и увидел ее. Отом. Свою жену, стоящую в дальнем углу, – она смотрела на него, и на какое-то мгновение их взгляды встретились. Мэттью улыбнулся, радуясь как ребенок – ну, образно говоря. Отом не ответила на его улыбку.

Затем ее взгляд перешел на кого-то, кто стоял рядом…

Чья-то рука стиснула руку Мэттью, буквально отрывая его от земли.

Озарк Стоувер.

– Здравствуйте, проповедник, – сказал он, и его бородатая улыбка показалась штакетником из белых реек, наполовину скрытым расступившимся кустарником. – Именно это я и надеялся услышать. Очень отрадно слышать, как во всем этом деле говорят правду – как вы там выразились? Посланники дьявола. Вот уж точно, вот уж точно.

– Мистер Стоувер, спасибо за то, что пришли. И за то, что привели всех своих людей. Вы уверены в том, что я не зашел слишком далеко? – спросил Мэттью. – Буду с вами честен – как правило, я не привношу в свои проповеди столько… рвения.

– У вас получилось просто отлично. Те слова про девушку-астронома, открывшую комету… Понимаете, я этого не знал. Все имеет какой-то смысл.

Этой ночью – точнее, уже утром – Мэттью отыскал информацию про комету, которая, по мнению Стоувера, являлась Полынью, упавшей звездой из Откровения. Как оказалось, ее открыла японка по фамилии Сакамото, что, как указал он в проповеди, означает что-то в духе «у подножья склона», что Мэттью истолковал как «на дне ямы». (Его беспокоило, что это можно истолковать как поэтическую вольность, но все его тревоги были смыты откликами паствы – короче говоря, прихожане съели это с потрохами, вселив в Мэттью уверенность, что в его словах действительно что-то было.) Он также упомянул про то, что эта японка, заявившая о том, что мир «перенаселен», умерла от аневризмы в ту самую ночь, когда комета пролетала над головой.

– Ее убило ее собственное открытие, – добавил Стоувер. – Это что-то. Договорись с дьяволом – и он непременно возьмет больше, чем ему причиталось, если хотите знать мое мнение.

– Такова его природа, – согласился Мэттью.

– Там что-то происходит. Я благодарен вам за то, что вы это видите и не молчите. Вы единственный, а в такие времена нам нужны люди с открытыми глазами. Такие, как вы.

Мэттью постарался изобразить смущение.

– Я не сделал ничего особенного, просто… этой ночью, увидев то, что произошло на дороге в Уолдрон, я понял, что должен высказаться. Я обратился к Богу, раскрыл Библию на Откровении и обнаружил, что происходящее, возможно, является предостережением. Болезни и драконы, женщина, Вавилон – комета, японка-астроном. «Я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладезя бездны».

– Эти путники выполняют какую-то миссию. Как вы правильно заметили, совершают паломничество. И не благочестивое.

– Придет время, мистер Стоувер, и мы доберемся до сути всего этого.

– Зовите меня Озом.

Помимо воли Мэттью ощутил прилив гордости. Он сам не смог бы объяснить, чем это было вызвано – а уж ему-то были хорошо известны все опасности гордыни, – но, пожалуй, не было ничего плохого в том, что тебя удостоил чести посторонний человек, уважение которого ты заслужил, хотя сделать это было непросто, ведь так? Возможно, Озарк Стоувер начинал ему нравиться. Что еще лучше, возможно, и он сам начинал нравиться Озарку – Озу.

– Мы с ребятами собираемся отправиться в Уолдрон, – продолжал Стоувер. – Путники должны пройти там, и мне очень хотелось бы оценить, что к чему.

– Я могу поехать с вами…

– Нет. У меня есть для вас другое дело, – подмигнул Озарк. – Давайте выйдем на улицу. Я хочу познакомить вас кое с кем.

Проходя мимо столика с кофе и выпечкой, Мэттью вдруг испытал панику: «О нет, народа у нас больше, чем обычно, то есть кофе и выпечки на всех не хватит!» – но тут он заметил, что кто-то принес дополнительные подносы с кофе и пончиками из соседнего супермаркета.

– Мы захватили добавку, – сказал Озарк, когда они вышли на крыльцо. – Я рассудил, что вы нас не ждете, так что наше появление ляжет на вас дополнительным бременем, и решил привезти еду.

– Вы поступили очень предусмотрительно…

Но Мэттью не успел договорить. Стоувер подвел его к стоящему у крыльца привлекательному мужчине с зализанными светлыми волосами, сквозь которые проглядывал загорелый череп, и ослепительно-белыми вставными зубами, в небесно-голубом костюме.

– Проповедник, это Хирам Голден. Если вы его не знаете…

– Разумеется, я знаю, кто он такой. Рад с вами познакомиться, мистер Голден!

Голден вел программу правого толка «Золотой час», посвященную политике и теории заговоров. Начинал он в интернете, затем перешел на радио, хотя основная его аудитория по-прежнему оставалась во Всемирной паутине. Теперь его пригласили и на «Фокс ньюс». Голден чистил яблоко перочинным ножиком с брелоком в виде пули. Переложив все в левую руку, он тепло и крепко пожал руку Мэттью.

– Пастор Бёрд, честное благородное слово, было огромным удовольствием послушать вашу проповедь, – сияя, сказал Голден. – Многие из нас крайне встревожены тем, что мы наблюдаем, имея дело с этими… лунатиками, и в первую очередь реакцией президента Хант. Она дает им слишком много воли, но чем бы это ни было – будь то дьявол, как вы говорили, или какой-нибудь эксперимент, – мы должны знать правду. Я бы хотел записать небольшое интервью с вами…

– Разумеется, – опережая события, перебил его Мэттью. Он должен был признаться, что не очень-то доверял таким людям, как Голден, – однако у него была своя трибуна. Его «крик разносился далеко», как говорил отец Мэттью. – Я с удовольствием поговорю с вами, когда у вас будет время…

– Время у меня есть прямо сейчас.

– То есть?

– Я захватил с собой магнитофон и видеокамеру. У нас в программе мы всё делаем по-партизански; не знаю, слышали ли вы о ней…

– Слышал, – сказал Мэттью, хотя это, в общем-то, не соответствовало действительности. Обыкновенно информацию о «Золотом часе» он получал из вторых рук. – Конечно.

– В таком случае вам известно, что мы предпочитаем делать всё прямо на месте. Если вам нужно вернуться к своей пастве, я подожду здесь, и мы запишем интервью, когда все разойдутся. Как вам такое?

– Это просто… просто замечательно!

Озарк хлопнул тяжеленной ручищей Мэттью по плечу – казалось, ему на спину упала здоровенная ветка.

– В таком случае, джентльмены, оставляю вас двоих. Мое дело сделано. Проповедник, сегодня вы говорили отлично. Буду на связи.

И с этими словами верзила развернулся и беззаботно направился к стоянке. Словно по сигналу, его люди вышли из церкви и последовали за ним.

20

Сияние

И вид этих животных был как вид горящих углей, как вид лампад; огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня.

Книга Пророка Иезекииля, 1:13

20 ИЮНЯ

Уолдрон, штат Индиана

Марси Рейес снова очутилась на полу, в трех шагах от кровати. Мышцы у нее болели так, словно их оторвали от костей, а затем кое-как присоединили обратно, подобно свитеру, завязанному на поясе. Челюсть у нее свело с такой силой, что она испугалась, что не сможет открыть рот. Во рту у нее стоял привкус мелких монет, глаза заплыли. Однако хуже всего, как всегда, дело обстояло с головой. Она гудела. Весь мир Марси гудел. «То же самое испытывает золотая рыбка в аквариуме? – подумала она. – И именно поэтому говорят, что не надо стучать по стеклу, да?»

Кто-то все время стучал по ее стеклу.

Тук, стук, бам. Голова кружится, ноет, раскалывается.

Марси медленно оторвалась от пола и поднялась на четвереньки.

Окружающий мир растекся сырой краской. Свет слишком яркий. Затем темнота.

Затем звук. Дзинь, дзинь. Тарелка о тарелку.

Кряхтя, Марси поднялась на ноги. И там, в тесной кухоньке этой долбаной квартиры, стоял соседский мальчишка. Вот только он уже давно не был мальчишкой – да, Макс был соседский ребенок, но сейчас ему было уже за двадцать. Он стоял на кухне, перебирая ее вещи, хватая ее тарелки, собираясь залезть к ней в холодильник, чтобы опять стащить у нее еду.

– Привет, солнышко! – бросил своим гнусавым голосом через плечо Макс. – Я тебя разбудил?

Этот вопрос он задал, погрузив голову в холодильник Марси. Впрочем, там почти ничего не было, потому что она сама ничего не готовила, – но жители городка иногда ее подкармливали, поэтому то, что лежало в холодильнике, было для нее бесценным. Не говоря о том, что у нее не было денег, чтобы купить новую еду.

– Убирайся отсюда! – сказала Марси. Ее голос прозвучал слабее, чем ей хотелось. «Он не всегда был таким слабым. Когда-то все было сильным, большим».

Этот козел Макс развернулся к ней. Мышцы у него на лице напряглись, кожа подернулась рябью, на скулах заходили желваки. Его зубы превратились в острые клыки, глаза раскрылись широко, очень широко, став из белых желтыми, затем красными, затем просто исчезли внутри головы, словно пробка, провалившаяся в бутылку, – оставив только зияющие пустые глазницы.

Как всегда, рассудок Марси вступил в жестокую схватку с тем, что она видела. Какая-то его часть говорила: «Ничего этого на самом деле нет, ты это прекрасно знаешь». Однако другая часть ее рассудка была уверена, абсолютно уверена в том, что все это происходит на самом деле и только она одна видит то, что способны видеть немногие.

Моргнув, Марси увидела, что теперь у Макса выросли щупальца…

Нет, не щупальца. Макароны. Спагетти, свисающие у него изо рта. Макс принялся жевать, ухмыляясь, словно лисица, неспешно пожирающая сворованную курицу. Боль вызывала у Марси галлюцинации. Такое случалось иногда.

– Ошень вкушно, – чавкая, произнес Макс.

Спагетти. Их приготовила для Марси Реджина Долан – она работала кассиром в банке, где Марси получала социальные выплаты. Все дело было в том, что Марси мало чего ждала от жизни – родственники никогда ее не навещали, телевизор давно сломался, писем она не получала, поэтому ее повседневная рутина состояла из мелочей. Может быть, поиграть с соседским котом Храбрецом. А может быть, полюбоваться закатом из окна квартиры, того, что выходит на Мэйн-стрит, на полуразрушенное здание заброшенного кинотеатра напротив. А может быть – может быть, у нее в холодильнике окажется пластиковый контейнер с очаровательными спагетти, которые можно будет съесть за обедом, что не только доставит ей удовольствие, но и станет единственной полноценной трапезой за весь день.

– Это мое! – прорычала Марси, направляясь к Максу.

Но тут голова предала ее. Как случалось всегда. Боль молнией рассекла надвое мозг – пшшт! Марси непроизвольно вскинула руки к точке за ухом. Там, под колючими, коротко остриженными волосами, она нащупала впадину – ее пальцы прошлись по контурам от затылка до макушки, где нашли под кожей и волосами маленькую крышку-лючок.

– Ннгх… – пробормотала Марси.

– Заткнись! – равнодушно бросил Макс. – Я съем твою дрянь – угомонись.

Марси сделала еще один шаг. Новая боль.

– Чувиха, вид у тебя опять дерьмовый, блин. Хорошо хоть, ты сейчас не обоссалась. – Макс отправил себе в рот новую порцию холодных спагетти – козел держал в руке тарелку, на которой стоял контейнер, открытый, и он тыкал туда вилкой, выуживая макароны. – Хотя мочой от тебя все равно пованивает. Ты будешь смотреть парад?

– Парад… Какой парад?

У Макса изо рта вываливались булькающие слова, которые сливались в ушах Марси, мокрые и липкие: «моча… парад… спагетти… дерьмоблин…», а затем они исказились еще больше, перестав быть словами, превратившись в сплошной бессвязный бред: «вихх… хошох… тямах… вавань…»

Марси наморщила лоб, стараясь настроить свой рассудок. Тот подчинился. Временно. Слова Макса снова приобрели смысл:

– …эти долбаные чудики, гуляющие во сне, проходят через город, скоро будут здесь, вот я и подумал, ты сможешь полюбоваться на своих придурочных собратьев и все такое.

– Мои спагетти, – сказала Марси, потому что так оно и было.

– Мои спагетти. – Макс подмигнул. У него вывалился глаз. В оставшейся от него черной дыре копошились черви. Макс рассмеялся, и его смех напомнил звон разбитого стекла.

Марси набросилась на него, готовая смять его в томатную пасту, однако, когда она наконец заставила свое тело двигаться, ее руки схватили пустоту. Макса там не было. Его вообще не было на кухне.

Возможно, и никогда не было.

Но затем звук у нее за спиной – шорох, и нога Макса нашла копчик Марси, толкая ее вперед на плиту. Та попыталась выставить вперед руки, стараясь ухватиться за шкафчики, однако руки повиновались ей недостаточно быстро. Марси упала на пол. Поймав себя на том, что содержимое мочевого пузыря вот-вот вырвется на свободу, она лихорадочно напрягла мышцы, чтобы не обдуться снова на глазах у этого долбаного наркомана. «Пожалуйста, Марси, держись, черт побери, не надо…»

Она сдержалась. Ворота шлюза остались закрыты.

Однако Макс рассмеялся.

– Жалкое ничтожество! – Он вздохнул. – Всё, я наелся.

С этими словами он вывалил то, что оставалось в контейнере, Марси на кровать. Кровать никак нельзя было назвать хорошей. Она кололась, словно щетина на небритом подбородке, и вид у нее был отвратительный, но это была ее кровать и она была чистой.

А теперь перестала быть такой.

Марси покачнулась, пытаясь встать. Хотя ноги у нее были толстые, как бревна, они были слабыми, словно набитые песком чулки.

Тогда Марси подползла к кровати на четвереньках и начала собирать с нее макароны и капли соуса, складывая их обратно в контейнер, а голова ее напоминала осиное гнездо, политое водой из шланга.

И тут на улице раздалось «вау-вау» приближающейся сирены.

– Блин, они уже здесь! – воскликнул Макс.

Открыв окно, он высунулся. У Марси возникло огромное желание протянуть руку, схватить его за щиколотку и выбросить из проклятого окна – но она понимала, что у нее не хватит быстроты и силы.

– Тебе обязательно нужно посмотреть на это, долбаная куча навоза! Это что-то! Целая улица, запруженная людьми. Словно это настоящий парад, а не река больных. Полицейские машины спереди, полицейские машины вдоль дороги, блин… Это просто что-то! Я хочу сказать, что-то нехорошее. Я слышал, люди говорят, что это может быть вроде как конец света. Ну типа болезнь, которая просто заставляет человека идти вперед и вперед, и она поразит всех нас, превратив в зомби. Не в таких зомби, как в кино, а в таких, как эти долбаные существа – вроде бы еще живые, но внутри мертвые.

Марси кое-как соскребла макароны обратно в контейнер. Даже от такого простого действия она начала задыхаться. Макароны превратились в извивающихся земляных червей. Марси моргнула, и в контейнере снова остались одни макароны.

Макс плюхнулся на кровать, едва не ткнув Марси коленом в лицо.

– Ты такая же, как они, – сказал он. – Вроде бы еще живая, но внутри мертвая.

– Да пошел ты!..

Марси попыталась встать, однако Макс положил ноги ей на плечи, словно она была не более чем кофейным столиком. «А может быть, так оно и есть». Она действительно превратилась в предмет мебели.

– Твою мать, я могу делать с тобой все что хочу. Ну я вовсе не говорю, твою мать, что я собираюсь с тобой трахаться, потому что, господи, ты только посмотри на себя, твою мать! У меня есть стандарты. Но я могу, ну закурить и загасить бычок о твою руку. Я могу нассать тебе в ухо. Так больше не может продолжаться, Марси. – Макс убрал ноги, и у Марси в голосе сверкнула пронзительная боль – грохот петард и артиллерийских орудий, бах, бах, бум, кшш, бабах! – Я бы посоветовал тебе покончить с собой, но даже не знаю, хватит ли у тебя сил уж на это.

Марси едва сдержалась, чтобы не ответить: «Я уже думала об этом, маленькая мразь».

И затем – странное дело. Марси что-то увидела. Свет, сияние, исходящее из окна, у которого только что стоял Макс. Она понимала, что это лишь очередная галлюцинация, свидетельство того, что ее реальность рушится или, по крайней мере, что ее разрушенный мозг снова ее предал.

– Куда это ты пялишься, твою мать? – ухмыльнулся Макс.

Марси едва услышала его слова.

Она могла лишь смотреть на сияние, которое заливало комнату, все более яркое.

Это было, как если…

Это было, как если настроить радио с атмосферного треска на музыку.

Внезапно все, что было вокруг, исчезло. Весь шум, вся боль – они отступили, словно всосанные в теплое сияние, как врачи когда-то выкачивали кровь из разбитой головы Марси. От гула в голове и отчаяния не осталось и следа.

Их место заняли умиротворение и ясная четкость.

Ну…

Не то чтобы умиротворение. Спокойствие рассудка…

Но не безмятежность.

Макс недоуменно посмотрел на нее, всем своим видом спрашивая: «Это еще что за хрень?»

И тут Марси вонзила ему кулак в яйца.

Макс согнулся пополам, свистя ртом и кашляя.

Марси удивленно посмотрела на свой кулак. Он был крепко стиснут. Пальцы аккуратно устроились в ладони, костяшки образовали ударный таран. Марси не сжимала так кулак с… ну, с тех пор, как попала в больницу. Уже больше года. С тех самых пор, как тот урод с бейсбольной битой отнял у нее всё.

Опомнившись, Макс занес кулак. Его удар пришелся Марси в плечо. Обыкновенно в последнее время ее тело было очень чувствительным, как паутина, – от малейшего сотрясения у нее ныли зубы и во все стороны разбегались маленькие голодные паучки боли. Однако сейчас ни хрена не произошло.

Марси снова посмотрела на окно.

Теплое сияние. Пульсирующее там.

Схватив Макса за прядь сальных волос, Марси стащила его с кровати на пол рядом с собой. Не обращая внимания на его вопли и брыкания, она уселась на него верхом.

– Я могу сделать с тобой что хочу, – сказала Марси, хватая горсть спагетти и размазывая их ему по щекам, запихивая в рот и нос. Хотя еще совсем недавно она мечтала о том, как съест эти макароны, наслаждаясь их вкусом, вот это, даже несмотря на то что у нее тряслись руки, было гораздо лучше, твою мать, ведь так?

Наконец Марси слезла с Макса – поднялась на ноги, легко, без боли! – а он поспешно бросился к двери, роняя с лица на пол красные макароны. Неуклюже повернув ручку, распахнул дверь и выбежал прочь.

Какое-то мгновение Марси упивалась своим состоянием.

«У меня в голове чисто и ясно».

Окно по-прежнему излучало тепло. Теперь еще сильнее, чем прежде.

Подойдя к нему, Марси поняла, в чем дело.

Лунатики. Они приближались.

И от них исходило сияние.

21

Одна миля через Уолдрон

МАЙЯ: На самом деле комета Сакамото – это Раху и Кету, да? Ты знаешь эту сказку?

БЛЮ: О! Нет, не знаю. Расскажи!

МАЙЯ: Когда-то они были единым целым, драконом, вообразившим себя богом, которого разрубили пополам за его… ой, как там это слово?

БЛЮ: Преступление? Грех? Проступок?

МАЙЯ: Проступок! Точно! Итак, Раху и Кету – это две половины одной кометы, которую иногда называют Царицей комет, или Царицей метеоритов, в… кажется, в древнеиндийских легендах, понятно? Голова кометы – это Раху, а ее хвост – Кету, и когда она пролетала над нами, отбросила на наш мир черную тень. Мне кажется, она нас разделила, ты не согласна? Разделила нас пополам, точно так же, как это произошло с драконом. А эти путники…

БЛЮ: На самом деле они Дети кометы, правильно?

МАЙЯ: Я так думаю. Если честно, я так думаю.

Из передачи «Майя и Блю», 204-я серия, «Откровения единой богини»

20 ИЮНЯ

Уолдрон, штат Индиана

Направляясь во взятой напрокат машине в сторону Уолдрона, Бенджи чувствовал себя очень одиноким. Робби уехал, со всей командой РВБ. А Мартин оставался в больнице, поправляясь после раны на голове, полученной во время грозы.

Стадо скоро придет в Уолдрон, и Бенджи должен был при этом присутствовать. РВБ больше не регулировал ситуацию, и ЦКПЗ приходилось рассчитывать только на СИЭ, чтобы взаимодействовать с местными правоохранительными органами и присматривать за лунатиками.

А группу СИЭ теперь возглавлял Бенджи. Уму непостижимо, правда? После Лонгакра. После всего.

– Мне нужно, чтобы расследованием занимался тот, кому я доверяю, – сказал Мартин.

– Мне ты не доверяешь, так что лучше поговори с Касси, – возразил Бенджи.

– Я уже говорил с ней, и она посоветовала обратиться к тебе.

После чего Мартин объяснил: несмотря на то, что произошло в Лонгакре, Бенджи по-прежнему доверяли. Он был самым толковым из всех, кто занимался этим делом. Касси обладала глубокими познаниями, но только в одной узкой области – зоонозе. А Бенджи в прошлом уже возглавлял команду. Он возглавлял эту самую команду. А скамейка запасных сейчас была очень короткой. Пришло время выпустить на поле звездного подающего, пусть и опозорившегося, и тогда они или заберут все три базы, или проиграют всё. (Мартин любил бейсбол.)

– Лоретта ни за что тебе этого не позволит, – напомнил Бенджи.

– Лоретта уже дала свое согласие, – хитро усмехнулся Мартин.

– Тебе удалось сдвинуть с места Непоколебимую?

Как это произошло? Мартин объяснил, что на Лоретту оказывали сокрушительное давление, требуя сделать хоть что-нибудь насчет лунатиков. Выражаясь словами Мартина, «они уже так глубоко застряли у нее в глотке, что торчат из задницы». Все были готовы стереть грехи Бенджи как из официальных, так и неофициальных архивов. Просто нужно было срочно сделать хоть что-то. Лоретте требовались ответы, и, по словам Мартина, она считала, что Бенджи Рэй – это лучшая надежда их получить. Бенджи почувствовал, что у этого стремления может быть и вторая сторона. Если что-либо пойдет не так, с плеч скатится голова Бенджи, а не ее собственная.

И то давление, которое ощущала на себе Лоретта, – теперь его ощущал на себе и сам Бенджи. Он словно оказался на дне океана, в глубокой расселине, чувствуя всю тяжесть толщи воды над собой.

«Ты сможешь, – заверил себя Бенджи. – Тебе уже приходилось сталкиваться с подобным».

И все-таки где-то в подсознании оставалась мысль… «Плюнь на все. Садись в машину. Отправляйся в аэропорт». Его изгнание из ЦКПЗ явилось позором, но также дало ему свободу. Он получил возможность разъезжать по всему миру, выступать с докладами, давать консультации мелким фермерам. Для этих людей он был героем. Это приносило неплохие деньги. У него снова появилась цель в жизни. А вернуться ко всему этому… многим придется поступиться, ведь так? Он снова окажется скован ограничениями.

Однако загадка была такой непонятной, такой захватывающей. Быть на переднем крае – это одновременно создавало проблемы и открывало возможности. Бенджи казалось, что ответы где-то совсем близко. Эта задача требовала решения.

Поэтому Бенджи ответил Мартину, что согласен.

– Я сделаю все возможное, и спасибо за доверие, Мартин. Для меня это много значит. Честное слово.

Он позвонил Сэди, которая оставалась в Атланте.

– Сэди, – вздохнув, сказал Бенджи, держа руки на рулевом колесе. Дорожный знак сообщил, что до Уолдрона осталось две мили. – У меня есть… кое-какие новости.

– Тебя взяли обратно в СИЭ, – радостно прощебетала Сэди.

– Что? Откуда тебе это известно?

– Бенджи, я ведь сейчас нахожусь в Атланте. В этом самом здании. Здесь новости распространяются быстрее электрического тока. Я рада за тебя.

– Боюсь, это вынуждает нас расторгнуть соглашение.

– Псс, – небрежно присвистнула Сэди. – Ничего подобного, доктор Рэй. Гм. – Она помолчала. – Тебе никто не говорил, что это звучит как имя супергероя? Впрочем, неважно. Главное то, что ты по-прежнему там, по-прежнему наблюдаешь за происходящим и «Черный лебедь» по-прежнему у тебя в кармане. Не изменилось ничего, кроме позиции на шахматной доске.

«Позиция на шахматной доске». То еще сравнение, правда? От этого Бенджи стало немного не по себе.

Впереди показался городок Уолдрон.

Из полицейских сводок Бенджи узнал, что Уолдрон – сонный городишко, в котором не происходит ровным счетом ничего. Страна давно шагнула вперед, а он остался на месте, находя мрачное утешение в том, что никогда не вырастет, никогда не станет лучше и навсегда останется таким, какой есть.

Здесь проживало меньше тысячи человек, по большей части фермеры и рабочие. Бенджи надеялся на то, что проход путников через город – поскольку становилось все более очевидным, что они пройдут по Мэйн-стрит, – пройдет гладко.

Увы, похоже, его надеждам не суждено было осуществиться.

Бенджи свернул в сторону, перегораживая въезд в маленький переулок, потому что больше остановиться было негде. Он рассчитывал пересечь город, изучив путь, по которому пройдут путники. Однако сделать это не представлялось возможным. Дорога впереди была перегорожена.

– Бенджи, нам с тобой нужно кое-что обсудить, – говорила тем временем Сэди. – Я имею в виду Пенсильванию. Мы кое-что обнаружили у Стюартов…

– С этим придется повременить, – перебил ее Бенджи.

– Почему? Что случилось?

Бенджи знал, что здесь будут средства массовой информации, зеваки, любопытные, но это…

Это было совсем другое. Это было гораздо хуже.

Продолжая сжимать в руке телефон, Бенджи обвел взглядом выстроившихся вдоль улицы людей, море голов, лиц. И плакаты с протестами, торчащие надгробиями из земли, образованной человеческими существами.

Сперва происходящее показалось ему абсурдом: потому что, черт побери, против чего могли протестовать эти люди? Но то же самое было и с лихорадкой Эбола. В Сьерра-Леоне, в Либерии, повсюду, где появлялась болезнь, начинались протесты. Стихийные, бесцельные – одни требовали от правительства более мягкого ответа, другие – более жесткого, кто-то просто пытался разобраться в том, что происходит. Люди хотели ответов и… злились, потому что их у них не было. Иногда протест имеет какую-то цель. Общее послание, направленное против плохих людей и еще более плохих поступков. В других случаях он становится бессмысленной проповедью без слов – выражением проблемы, которая до сих пор еще не полностью понята. И Бенджи осознал, что в данном случае, скорее всего, имеет место именно это. Но он никак не мог взять в толк: «Почему именно здесь? Почему именно сейчас?» И вдруг его осенило.

– Вчера вечером об Уолдроне говорили во всех новостях, так?

– Вынуждена признаться, я не знаю, – сказала Сэди. – Но я бы не удивилась.

– Я должен идти. Тут самая настоящая пороховая бочка. Мне это совсем не нравится.

У Бенджи внутри все перевернулось. И именно сегодня, когда они лишились поддержки РВБ… Опыт Робби усмирения толпы, поддержания порядка во время болезни тут очень пригодился бы. И вот теперь придется обходиться без него.

Окончив разговор с Сэди, Бенджи позвонил Касси.

– Привет, босс, – сказала та. – Мы по тебе соскучились.

– Ты где? – спросил он.

– К югу от города. Я веду мобильную лабораторию, оставшуюся после РВБ. Блин, они выбрали самое неподходящее время для того, чтобы смыться.

– Хуже быть не могло.

– А ты где?

– На северном въезде в город. Гляжу на все… это. – Бенджи вздохнул. – Мы произвели сенсацию.

– И большую. Не только путники, идущие через прицеп, но и этот…

– Клейд Берман.

– Точно.

Бенджи надеялся, что из-за грозы события прошлой ночи еще не попали в выпуски новостей – но, очевидно, это было не так. На самом деле все обстояло гораздо хуже.

– Это было заснято на видео, – продолжала Касси. – Запись плохая, но она есть. Ее крутят во всех выпусках новостей. Нам звонят… блин, все и отовсюду.

– Как далеко они от города? – спросил Бенджи.

– Меньше чем в двух милях.

«Совсем скоро».

– Мы ожидаем насилия?

Касси поколебалась.

– Я… Полиция уверяет, что все будет в порядке, городок тихий, но я видела кадры в новостях. Здешние жители совсем этому не рады.

– Через город всего одна миля, – сказал Бенджи. – Мы как-нибудь справимся.

– Одна миля, босс.

Одна миля.

* * *

Шана пребывала на тонкой грани между абсолютным истощенным отчаянием и параноидальной тревогой. Потому что сейчас ей, пастушке, предстояло провести свое стадо через земли, кишащие волками.

По обеим сторонам улицы стояли протестующие, размахивающие плакатами. Они хором кричали и распевали о том, что им нужны ответы, что президент Хант должна предпринять какие-нибудь действия, что ЦКПЗ действует в рамках правительственного заговора. Шана видела людей с медицинскими масками на лицах, держащих в руках плакаты: «Я не соглашался на такое», «Прекратите травить наших детей» и «Вакцины – это бесполезный яд». Последнее утверждение застряло у нее в голове: просто она была настолько уставшей и измученной. «А что, если это действительно последствия вакцины, что, если мы сами сделали это с собой?» Однако эта мысль была абсолютно бредовой, девушка понимала, что это полная чушь, – но все-таки когда тебя со всех сторон окружают недоумки, даже самая нелепая глупость начинает приобретать смысл, разве не так?

И все же напугали Шану не протестующие. А те, другие. Которые были без плакатов.

Если честно, Шана была деревенщиной. И она это знала. Ее семья жила в глухой заднице, штат Пенсильвания, а отец ее держал молочную ферму. Шана с раннего детства привыкла к запаху коровьего дерьма и ничего не имела против него. Она умела доить коз. Ее жизнь формировалась ожогами от ядовитого плюща, пчелиными укусами и ржавыми гвоздями, на которые она наступала в старом сарае (вот уже три раза, твою мать). Над ней смеялись, потому что у нее частенько под ногтями была грязь, но она была уверена в том, что эти болваны не знают, какой великолепный вкус у свежего зеленого боба, когда срываешь его со стебля и отправляешь прямиком в рот, вместе с грязью и жучками.

И все же, пусть она и была деревенщиной, она не была мусором.

Мусор – ну, Шане доводилось встречаться с настоящими отбросами. Такими, как, например, братья Коснери с Беллбери-роуд, со своим пьяницей-отцом и страстью стрелять из лука в уток и лягушек. Или взять еще этих странных придурков, живущих в конце долины, Ронни Пеффера и команду сменяющих друг друга недоносков, обитающих в его жилом прицепе, которые палят из карабинов, приторговывают таблетками и повсюду развешивают флаги Конфедерации. Вот у такого мусора во дворе стоят стиральные машины[58], а сердца наполнены ненавистью.

И именно такой мусор сейчас видела здесь Шана.

Дело было не только в брюках камуфляжной расцветки и бейсболках. Не только во всклокоченных бородах и волосах, коротко остриженных по бокам и длинных сзади. Все это было ей хорошо знакомо. У нее самой дома остались брюки камуфляжной расцветки. Была у нее и бейсболка (правда, с надписью «Главный по дуракам»; отец ее терпеть не мог, а она сама считала ее чертовски прикольной). Такое могло быть просто у каких-нибудь неформалов с причудами, которые сами готовят чайный гриб и что там еще. Нет, у этих придурков все было гораздо хуже. Футболки «Охота на шлюх», тяжелые ботинки на толстой подошве, белоснежные бейсболки с надписью «Вера спасет Америку». Но главное – глаза. Жестокие, злые глаза, в которых стреляными гильзами мелькала подозрительность.

Они стояли вдоль улицы небольшими группами. Смотрели. Ничего не скандировали. Не держали плакаты. Иногда обменивались парой слов между собой – вполголоса, не отрывая глаз от лунатиков.

У Шаны пискнул телефон.

Отец. Опять.

«Шана, ты где?»

«Иду», – ответила она.

Отец: «Возвращайся к Зверю пжлста».

Шана повторила свой ответ, теперь уже прописными буквами: «ИДУ». После чего отключила звук и сунула телефон в карман. Она понимала, что отец беспокоится за нее. Но ничего, ему придется потерпеть. «Я уже взрослая. Почти».

У Шаны волосы на затылке встали дыбом. Улица впереди представляла собой сборище отребья, словно вышедшего с какой-то старой закрывшейся текстильной фабрики. Шана разглядела татуировку в виде свастики. Ну конечно. Под нарукавной повязкой в виде флага Конфедерации.

Рядом с ней Несси неумолимо шла вперед.

– Все будет хорошо, Несс, – вполголоса заверила сестру Шана. – Тебе никто не сделает ничего плохого.

Однако у нее не было уверенности в справедливости своих слов.

* * *

Дверь открылась, и вот так Марси вышла на улицу, присоединяясь к толпе. Впервые за долгое время она ощущала связь со своим собственным телом – которое больше не удерживало ее на месте крепко зацепившимся за дно якорем. Боли не было. Все вокруг казалось хрустально-прозрачным и идеальным, и Марси теперь могла сосредоточиться на крошечных несущественных деталях: «парашютик» одуванчика, пролетевший в воздухе, облако в форме кролика, то, что многие закрепили свои плакаты строительной лентой, но кое-кто воспользовался скотчем, степлером или даже изолентой.

Марси прошла в первый ряд. Она никого не отталкивала и не отпихивала – она была женщина крупная, высокая и мускулистая в том смысле, в каком является высоким и мускулистым холодильник. Окружающие естественным образом реагировали на ее физическое присутствие.

Когда Марси вышла на улицу, оно ее захлестнуло.

Сияние.

Лунатики находились не далее чем в четверти мили, и даже на таком расстоянии Марси видела исходящий от них свет. Он лучился и изменялся, словно живое существо. Марси его не просто видела. Она его чувствовала. Вкушала. Она вдыхала свет и выдыхала его. Он согревал ей слух, напевая едва различимую песнь, подобную тихому завыванию ветра или шелесту дождя по листве.

Стоящая рядом с Марси женщина подняла выше плакат «Мы хотим знать правду!».

– Вы видите сияние? – повернувшись к ней, спросила Марси.

Даже без слов, по одному ее лицу, она поняла, что женщина определенно не видит сияние. Как она на нее посмотрела, неблагодарная сучка!

«Ну а я вижу сияние, и черт с тобой, раз ты его не видишь!»

Марси решила подойти ближе к путникам.

И двинулась вперед.

* * *

– Я не могу просто сидеть здесь и ждать, – сказал Касси по телефону Бенджи. – Я отправляюсь туда.

– Мм… и что ты собираешься сделать?

– Пока что не знаю.

– Будь осторожен, Бенджи.

– И ты тоже.

После чего Бенджи шагнул в толпу.

* * *

Шана ощутила присутствие этого чувака еще до того, как его увидела. Это был не человек, а целая гора. Его длинные волосы были зачесаны назад, а в бороде смогла бы устроить себе гнездо сова. Плечи у него были широкие, но торс еще шире, и он непоколебимо стоял, расставив ноги и скрестив руки на необъятной груди.

На лице у него застыло выражение настороженного любопытства.

Однако ничего такого интеллектуального, как любопытство, не было и в помине на лицах человеческого мусора вокруг него. Шана видела лишь рвущуюся наружу ярость. Лошадей, нетерпеливо грызущих удила, скаля зубы, готовых обрушить свои копыта на врага. Готовых нестись вперед, сбивая его с ног, топча его насмерть.

Здесь Шана увидела новую татуировку – не на великане, а на тех, кто его окружал. Два скрещенных меча, окруженных… чем? Кажется, это была змея, да? Прищурившись, Шана разглядела, что нет, это были не два меча, а меч и молоток. У одних татуировка была на тыльной стороне ладони, у других – на бицепсах и даже на шее.

– Ты видишь сияние?

Девушка вздрогнула, услышав этот голос. Обернувшись, она увидела, что, пока смотрела в одну сторону, сзади к ней подошла женщина – оказавшись рядом с Несси.

Женщина тоже была большая – но не такая, как бородатый человек-гора, нет. Не то чтобы она была высокой, но буквально ощетинилась мышцами с небольшой примесью жира. Короткий «ежик» на голове только подчеркивал форму похожей на блок газобетона головы. И голова эта, судя по виду, была разбита: блок газобетона треснул, и форма черепа стала чуточку неправильной, не такой, какой должна была бы быть.

– Сияние, – повторила свой вопрос женщина, – ты его видишь?

Шана ощутила тревогу – а это еще что за сумасшедшая?

– Нет, я не…

Оглянувшись через плечо, девушка увидела других пастухов: Лонни Суита, долговязого Кенни Барнса, Алию, даже Мию – однако взгляды всех их были прикованы к стаду или к толпе. Шана почувствовала то, что бывает иногда во сне: как будто ей хотелось их окликнуть, помахать рукой, но она не могла этого сделать; это не имело значения.

– Ты присмотрись к этим людям, – продолжала женщина.

– К каким… к каким людям?

– К ним. – Женщина не указала рукой, но взгляд ее был обращен на путников.

– А.

– Сейчас произойдет что-то ужасное. – Квадратноголовая женщина произнесла это так, словно это вызывало у нее восторг.

– Что? Что вы хотите сказать?

Но тут к ним сзади подошел кто-то – это была Мия.

– Эй, всё в порядке?

Шана посмотрела на нее, затем перевела взгляд обратно на большую даму. Та уже отошла, сливаясь с толпой.

– Жуть какая-то… – пробормотала Шана.

– Что она сказала?

– Я… Что-то про сияние. Про то, что сейчас произойдет что-то ужасное. Нам нужно позвать кого-нибудь.

– Кого кого-нибудь?

– Не знаю. Кого угодно!

Но было уже слишком поздно.

* * *

Бенджи протискивался вперед. За свою грубость он удостаивался недовольных взглядов – однако у него не было времени обращать на это внимание. В поведении толпы было нечто такое, от чего ему становилось не по себе. Это витало в воздухе: угрожающий гул, какая-то сводящая с ума частота – похоже на грозу накануне, но только эта непогода была совсем другого рода.

Бенджи остановился у убогой скобяной лавки.

И увидел, как что-то пролетело по дуге над толпой…

Бутылка.

* * *

Для Марси все произошло словно в замедленном действии.

Не в буквальном смысле, нет; однако она чувствовала себя сейчас гипервозбужденной, рассудок полностью вернулся к ней, и посему каждое мгновение, каждое мельчайшее движение становились откровением – запечатленным ее взглядом и сознанием.

Марси смешалась с толпой путников, окунаясь в сияние.

Она обратилась к девушке, молодой женщине – еще одному человеку, который, похоже, не замечал сияния и не восторгался им.

Марси ее предупредила.

Произойдет что-то ужасное.

Потому что так оно и было. С середины улицы это было хорошо видно – для этого не нужно было быть психологом, достаточно только было быть бывшей полицейской, которая приходила в себя после целого года, потерянного из-за проломанного черепа, бывшей полицейской и бывшей боксершей, которая выбиралась из затянутой туманом долины, поднимаясь на ясную горную вершину.

Марси видела татуировки, футболки, видела этих белых расистов с железными и кельтскими крестами – и тут она увидела еще один рисунок, который не узнала: меч и молоток, окруженные змеей. Марси не знала, что он означает, но это наверняка было какое-то белое нацистское дерьмо, потому что это всегда белое нацистское дерьмо.

А там, на противоположной стороне улицы, стоял здоровенный козел – не человек, а массивная стена, ледяная и злобная. Марси присмотрелась к нему, и тут дело приняло интересный оборот: верзила перестал смотреть на путников. Он переключил свое внимание на толпу.

Верзила толкнул того, кто стоял рядом, – жалкого тощего хлюпика с расплющенными ноздрями и сальными светлыми волосами, зачесанными за оттопыренные уши. Покинув верзилу, хлюпик неторопливо направился на юг, в противоположную от лунатиков сторону.

И тогда, тогда верзила перевел взгляд на противоположную сторону улицы.

И едва заметно кому-то кивнул.

И этот кто-то – не человек, а маленький пожарный гидрант в камуфляжных брюках, футболке защитного цвета и камуфляжной бейсболке – кивнул ему в ответ.

«Это он», – подумала Марси, направляясь к нему.

* * *

Она прилетела откуда-то сзади – Шана смотрела вперед и услышала за спиной крики. Они с Мией обернулись и увидели шагах в тридцати позади летящую бутылку. Перевернувшись в полете, бутылка ударила по голове одного из лунатиков, рыхлого типа в розовом махровом халате своей жены, – кажется, его звали Арлен или как-то так, и хотя первое время жена его навещала, где-то через неделю она перестала появляться.

Бутылка ударила Арлена по голове.

Люди ахнули, закричали, указывая, – Шана увидела, как от толпы отделился бегущий человек, и двое полицейских со всех ног бросились за ним.

– Господи!.. – пробормотала Мия.

Тем временем рыхлый чувак, путник, Арлен…

Он просто продолжал идти вперед.

Стеклянная бутылка попала ему в голову и отлетела в сторону.

Не рассекла кожу. Не нарушила шаг.

Крови не было.

И тут у Шаны мелькнула страшная мысль: «А что, если бутылку бросили только для того, чтобы отвлечь внимание?»

* * *

«Это отвлекающий маневр», – сообразил Бенджи. Пока все остальные следили за бутылкой, он увидел пистолет. Его выхватил невысокий мужчина в камуфляжных брюках и камуфляжной бейсболке. Пистолет был большой, громоздкий – наверное «Глок». Убийца прятал его сзади, засунув за пояс брюк и прикрыв сверху футболкой.

«Он попытается убить этих людей».

Бенджи захромал вперед, протискиваясь сквозь толпу так быстро, как только мог, не обращая внимания на боль. Чей-то локоть вонзился ему в грудь, отбрасывая его назад, – это было все равно что бороться с течением.

Кто-то вскрикнул. Должно быть, увидев пистолет.

Бенджи закричал, проталкиваясь вперед, опасаясь, что он опоздает, что этот человек уже прицелился и вот-вот раздастся выстрел – и кому достанется пуля? Одному из путников? Кому-то из пастухов? Одному из людей Бенджи?

Вот он! Вынырнув из толпы, Бенджи увидел, как неизвестный пятится назад, направив пистолет на путников…

Словно из ниоткуда появилась здоровенная тень. Подобная несущемуся вперед быку, но только это был человек. И этот человек, эта женщина, налетела на убийцу одним огромным кулаком. Но это был не просто грубый натиск: женщина развернула своего противника, словно волчок.

И тут прогремел выстрел.

* * *

«Он хочет убить сияние!»

Этот человек был врагом ангелов – вот кто они такие, осознала Марси, и это озарение наполнило ее рассудок теплой, ласковой водой. Это ангелы…

Что однозначно ставило неизвестного на сторону зла.

Марси налетела на него, врезалась в него, развернула его, словно пугало на шесте. Протянув руку, стиснула убийце запястье, прижимая его к пояснице. Неизвестный протестующе закряхтел, пытаясь вырваться, но Марси была сильная, очень сильная, и она собрала все свои силы, о которых, черт побери, успела уже позабыть…

Она накрыла руку убийцы своей.

Дурачок ни хрена не смыслил в том, как нужно обращаться с оружием. Он достал пистолет, уже держа палец на спусковом крючке.

Что, как выяснилось, идеально подходило для того, чтобы выстрелить в себя.

Палец Марси опустился на палец убийцы, надавил на него.

Бабах!

Пистолет выстрелил, и у неизвестного подогнулась нога, поскольку пуля глубоко вошла в мягкие ткани левой ягодицы, опустившись вниз в бедро. Убийца рухнул на землю, и Марси выпустила пистолет. Убийца закричал. Толпа тоже закричала, бросаясь врассыпную. Всех охватила паника, и Марси захотелось замахать руками и закричать: «Нет, нет, всё в порядке, я все исправила, ангелы теперь в полной безопасности». Но никто не стал бы ее слушать, поскольку никто из этих бедных глупцов не видел сияние. На Марси налетел кто-то, полицейский, и она ударилась головой об асфальт, успев подумать: «Пожалуйста, только не ломайте меня еще сильнее, пожалуйста…»

Затем она ощутила во рту вкус собственной крови, и все померкло.

И в этом мраке с Марси осталось только сияние.

22

Просто задавая вопросы

Я так много кем хочу стать. Я хочу все сделать и увидеть все! Папа говорит, что мне нужно выбрать что-нибудь одно и сосредоточиться на этом. Шана говорит, что мне повезло, так как у меня есть выбор, потому что у нее самой выбора нет (однако это неправда, и она это знает, и на тот случай, если она читает эти строки, – ЭЙ, СЕСТРЕНКА, ПРЕКРАТИ ЧИТАТЬ МОЙ ДНЕВНИК, НАХАЛКА!). Но я хочу заниматься всем. Плавать с аквалангом! Оперировать головной мозг! Рисовать акварелями! Я хочу быть сомелье и изучать биологию обитателей морских глубин, я хочу стать сенатором и… ух, я не могу выбрать что-либо одно, ну почему у меня только одна жизнь и я обречена заниматься чем-то одним? ГЛУПО, ГЛУПО, ГЛУПО <3

Из дневника Несси Стюарт, 15 лет

20 ИЮНЯ

Уолдрон, штат Индиана

Полицейский участок не представлял собой ничего примечательного. Стены из газобетонных блоков, два металлических письменных стола, столик дежурного. Бенджи стоял в углу с начальником полиции Линцером, с чья жесткая щетка усиков белела, как свежевыпавший снег.

– Значит, она не представляет для нас никакой опасности? – спросил Бенджи, не отрывая взгляда от женщины, сидящей в противоположном конце помещения за одним из столов следователей. Морщась от боли, женщина озиралась по сторонам полуприкрытыми глазами. Даже на расстоянии Бенджи была видна под коротким ежиком топография грубых швов на ее раскроенном черепе.

– Опасность? Нет. Об этом не может быть и речи. Вероятно, Марселла Рейес своими действиями спасла кому-то жизнь. Пистолет не ее, он принадлежал тому типу, которого она схватила, – по ее словам, она увидела его в толпе и у нее не было времени окликать его и звать на помощь. Когда он вытащил пистолет, она решила действовать. Схватила его за руку. Этот тип – его зовут Хэл Генри – прострелил себе задницу. Пуля задела бедренную артерию. Его состояние в настоящий момент критическое.

Бенджи протер глаза. Он устал. Чертовски устал.

– Этот человек… Генри… мне сказали, он из… местного ополчения.

– Не надо делать скоропалительных выводов, мистер Рэй…

– Доктор Рэй.

– Доктор Рэй. Ополченцы – это просто патриоты. А Генри действовал сам по себе – волк-одиночка, первосортное дерьмо, понабравшийся разных мыслей.

– То есть вы хотите сказать, что брошенная бутылка никак не была связана со стрельбой?

Какое-то время Линцер молчал.

– Давайте вы не будете вмешиваться в нашу работу, – наконец произнес он ледяным тоном, – а мы будем счастливы предоставить вам заниматься своей.

Бенджи насторожился – он прекрасно знал, что значит быть в Америке негром, столкнувшимся с белым полицейским. Вроде бы все против расизма – до тех пор, пока не становятся оголтелыми расистами. А это означает, что от человека с черной кожей следует ожидать худшего. И его нужно оскорбить, арестовать, быть может, даже всадить пулю ему в спину. Да, возможно, Линцер прав, возможно, тот тип действовал сам по себе. Но он как-то быстро отбросил альтернативную версию – слишком быстро. Кажется, Бенджи недавно попадался на глаза доклад ФБР, в котором говорилось о том, что в последние годы белые расисты наводнили правоохранительные органы. Будет ли удивительным, если выяснится, что Линцер не только возглавляет полицию этого крошечного городка, затерявшегося в глуши Индианы, но и играет видную роль в местном ополчении?

Однако в конечном счете какая тут разница? Бенджи не собирался вступать в борьбу с системным расизмом, ни сейчас, ни когда бы то ни было, и ему нужно было выполнять свою работу. Стадо двигалось вперед без него вот уже несколько часов, и, к счастью, паника, охватившая Уолдрон, не привела к катастрофе. После выстрела толпа бросилась врассыпную, и несколько человек пострадали, однако удалось обойтись без серьезных травм. Пастухи, надо отдать им должное, остались со стадом – как узнал позже Бенджи, многие встали перед лунатиками, защищая их от пуль, которые могли предназначаться для них.

Пастухи защищают стадо от волков…

– Мисс Рейес служила в полиции здесь?

– Нет, нет, она из Индианаполиса.

И тут у Бенджи пискнул телефон. Сообщение от Сэди:

Надеюсь, у тебя всё в порядке. Видела Уолдрон.

Бенджи быстро набрал ответ:

Я ОК, скоро позвоню.

– Что с ней произошло? – спросил он. – Я имею в виду травму.

– С головой? На нее напали. Вероятно, не заглянула за угол, не знаю… Пока она занималась одним преступником, второй набросился на нее сзади и раскроил ей череп бейсбольной битой. После того как она упала, этот подонок – накачанный метамфетамином, насколько мне известно, – продолжал ее метелить.

– Ужасно! – Бенджи поежился.

Пришло новое сообщение от Сэди:

Ты должен срочно поговорить со Стюартами. Есть инфа.

Так-так, это еще что такое?

Оторвавшись от телефона, Бенджи поднял взгляд на Линцера.

– Я могу поговорить с мисс Рейес?

– Как вам угодно, мистер Рэй.

– Благодарю вас, мистер Линцер.

Раз полицейский упорно отказывается обращаться к нему «доктор», он не станет называть его «начальником полиции». Уважение – это улица с двусторонним движением.

Не сказав больше ни слова Линцеру, Бенджи пересек комнату и, пододвинув стул, подсел к Марселле Рейес. Та оторвала голову от сплетенных рук и уставилась на него мутными, усталыми глазами.

– Кто вы такой? – спросила она, и голос ее прозвучал скрежещущим стоном.

– Я доктор Бенджи Рэй, из ЦКПЗ.

– А.

– Похоже, вам не очень хорошо. Мне сказали, что у вас в голове… пластина, титановая. Это так?

– Две пластины. Одна на макушке, и еще за правым ухом. У меня было… э… внутримозговое кровотечение. Послушайте, я просто хочу… – У нее раздулись ноздри. – Я просто хочу уйти отсюда.

– Вы ранены? Я могу вызвать «скорую помощь»…

– Нет. Все дело просто во… – Застонав, Марселла Рейес уселась ровнее. – Во мне.

– В таком случае, полагаю, ничего не мешает вам уйти.

– Я хочу пойти с вами.

– Куда? – огляделся по сторонам Бенджи.

Марселла постаралась усесться поудобнее. Было видно, что ей плохо. Ее лицо стало серьезным, словно пуля снайпера.

– С вами, – стиснув зубы, процедила она. – С ангелами. Сияющими ангелами.

Внезапно Бенджи испугался, что эта женщина все-таки представляет опасность, что бы там ни говорил начальник полиции. Неужели в игру вступила еще и шизофрения? Бейсбольная бита нарушила работу головного мозга?

– Я вас не совсем понимаю.

– Сияние, – сказала Марселла, и у нее в глазах блеснули слезы. – Я чувствую исходящее от них сияние. Теплое и мягкое. Как от ангелов.

– Вы верите в бога? Вы христианка?

– Нет. Нельзя сказать, что верю. Наверное, я агностик.

– Но вы верите в то, что толпа лунатиков – это на самом деле ангелы?

Марси сглотнула комок в горле.

– Другого объяснения у меня нет.

– Они не ангелы, – сказал Бенджи. – Они простые люди. Пораженные… чем-то, чем именно – я не знаю. Они не спустились с неба, Марселла; они вышли из своих домов. Ушли с работы, вышли из парков – пришли отовсюду. Они не небесные создания. – До Бенджи уже доходили разговоры о том, что все это было как-то связано с Большой кометой, пролетевшей в небе месяц назад, – кометой Сакамото. – Они такие же, как и мы с вами. Мы пытаемся им помочь, понять, чем все это вызвано.

– Значит, вы неверующий?

– Я христианин.

– Но вы также ученый. Врач.

– Я не считаю, что одно исключает другое.

Марси посмотрела на него настороженно, с опаской.

– Но вы не верите, что эти… путники могут быть кем-то еще. Например, ангелами.

– Да, я так не думаю.

Однако, а кто же они? Все то, что было о них известно, не поддавалось разумному объяснению. Бенджи верил в нечто большое, странное, что не могла объяснить наука. Он действительно верил в Бога; и в этом отношении его вера была непоколебима.

«А что, если эта женщина права?» – спросил тихий голосок у него в подсознании.

Марси подалась вперед с решимостью пьяного в баре, который собирается поведать о том, что только что сбил на дороге снежного человека.

– Вот что мне известно: мне известно то, что эти путники сияют, словно расплавленное золото, и мне известно то, что, когда я рядом с ними, все мои мысли проясняются. И мне также известно, что, когда я от них удаляюсь, боль возвращается. Боль постоянно шумит у меня в голове, словно радио, не настроенное на станцию, а громкость выкручена до предела. Я должна быть рядом с ними, доктор Рэй. С каждой минутой, что я здесь, меня словно… уносит обратно в море, все дальше и дальше от берега. Вскоре у меня начнутся галлюцинации, я снова потеряю рассудок. Разрешите мне пойти с вами! Я смогу вам помочь. У меня полицейское чутье. Я очень наблюдательная.

В ее голосе прозвучало измученное отчаяние – отчаяние женщины умирающей, а не живой. С другой стороны, это вызвало у Бенджи тревогу. Марселла Рейес могла представлять опасность для себя самой и для окружающих. Опять же, она спасла стадо и пастухов. И не во власти Бенджи было решать, кто мог, а кто не мог сопровождать лунатиков.

– Тех, кто идет вместе с путниками, называют пастухами, – сказал он.

– В таком случае я хочу быть пастухом!

Бенджи колебался еще какое-то мгновение.

– Ну хорошо, – наконец сказал он. – Я могу вас подвезти.

Сквозь боль у Марси на лице проступила широкая улыбка. Она схватила Бенджи за руку – ее слабые пальцы дрожали – и пожала ее.

– Спасибо, доктор Рэй! Вы об этом не пожалеете.

* * *

Через час Бенджи высадил Марси рядом со стадом – и восхитился той переменой, которая произошла с ней, когда они подъехали ближе. Она уселась прямее. Ее взгляд стал яснее. Марси больше не казалась человеком, придавленным гнетом постоянной боли.

– Еще раз спасибо, Марси. Я считаю, что вы спасли кому-то жизнь, так что считайте меня своим должником. Если вам что-либо понадобится…

– Для меня достаточно уже одного того, что я здесь, – сияя, перебила его Марси.

С этими словами она выбралась из машины и направилась к стаду. Бенджи буквально ожидал, что Марси припустится бегом, словно щенок, встречающийся с новыми хозяевами, но она приближалась кружным путем, медленно.

Бенджи не понимал, каким образом близость к лунатикам возымела такое благоприятное воздействие на ее физическое состояние. Он лишь заключил, что ее страдания были чисто психологическими.

Этот вопрос можно будет отложить на потом.

А сейчас Бенджи позвонил Сэди.

Та подтвердила его худшие опасения.

Он тотчас же связался с правоохранительными органами и попросил, чтобы те приказали Чарли Стюарту остановиться.

* * *

Жилой фургон был старый, видавший виды. Он остановился на небольшом пятачке у дороги, пропуская путников. Две полицейские машины зажали его с обеих сторон так, чтобы он не смог никуда уехать. Трое полицейских вышли из машин, держа оружие наготове.

– Хочешь, я пойду с тобой? – предложила Касси.

– Нет, – ответил Бенджи. – И я пока что оставлю полицейских здесь.

– Это может быть опасно.

– Я… я так не думаю. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Он может быть причастен.

– Нам просто нужно это выяснить.

С этими словами Бенджи подошел к фургону и легонько постучал в дверь. В кабине сидел мужчина – Чарли Стюарт, отец путницы Несси и героической пастушки Шаны. Вид у него был недовольный – круглое веснушчатое лицо и пепельно-серые волосы, торчащие из-под бейсболки соломой, словно у пугала.

– Заходите, – сказал Чарли, с опаской поглядывая на полицейских. Он нервно кивнул им.

В салоне на смятой постели сидела Шана – очевидно, она пыталась хоть немного поспать. Бенджи понимал, что этот сон ей необходим, однако в настоящий момент ему требовалось ее внимание.

– Милая, – сказал Чарли, – ты ложись, попробуй отдохнуть, а мы поговорим на улице…

– Лучше мы поговорим здесь, в фургоне, – остановил его Бенджи. – Чтобы нам никто не мешал. И, боюсь, Шане тоже лучше остаться, на тот случай если она сможет что-либо добавить.

Чарли помолчал, пережевывая его слова. Чувствовалось, что он хочет защитить свою дочь, и Бенджи захотелось узнать, какие мысли у него сейчас в голове. Возможно, Чарли сам не смог бы четко их сформулировать, но, несомненно, он в какой-то степени винил ЦКПЗ в происходящем – считая, что врачи могли бы сделать больше, а может быть, они работали на правительство, которое каким-то образом стояло за всем этим, и уж, по крайней мере, они могли бы помочь семье Стюарт понять, что случилось с их дочерью Ванессой. Несси. Однако они этого не сделали. Бенджи чувствовал, что Чарли обижен на него.

А может быть, ему было известно больше, чем он признавал.

– Папа, всё в порядке, – сказала Шана, подходя к ним. Она скрестила руки на груди, принимая оборонительную позу.

Неуверенно кивнув, ее отец сел за крошечный столик.

– В таком случае заходите. Присаживайтесь. Мне приказали остановиться – но мы хотим побыстрее вернуться, чтобы быть рядом с моей дочерью. Особенно после того, что произошло сегодня.

– Я представлю вам свою коллегу, – сказал Бенджи.

Достав телефон, он позвонил Сэди и включил громкоговорящую связь. Шана и ее отец переглянулись.

Как только связь была установлена, Сэди представилась и попросила Бенджи достать телефон для связи с «Черным лебедем», чтобы использовать его в качестве проектора. Бенджи направил телефон на дверь старенького фургона – и тотчас же луч света вспорол воздух, выхватив кружащиеся в нем пылинки. Россыпь цифровых точек сложилась в изображение. Это был портативный компьютер, лежащий на столе в прозрачном полиэтиленовом пакете.

– Мистер Стюарт, вам знаком этот компьютер? – спросила Сэди.

Но первой заговорила Шана.

– Это компьютер Несси, – сказала она. Она произнесла это таким тоном, словно защищала свою сестру, еще не зная, в чем ту могут обвинить.

– Следователи обнаружили в нем кое-что, – сказал Бенджи.

– В компьютере Несси, – уточнил Чарли.

– Совершенно верно.

– Не знаю, какое право вы имели копаться в компьютере пятнадцатилетней девчонки, существуют же какие-то нормы… – начал было отец, однако Бенджи перебил его как можно мягче:

– Мы обнаружили тайный почтовый ящик. Ваша дочь открывала его через отдельный браузер, расположенный в скрытой папке. Через этот почтовый ящик она общалась с одним-единственным человеком.

– С кем?

– С Дарьей Прайс, в замужестве Дарьей Стюарт.

У Чарли округлились глаза.

– С мамой… – пробормотала Шана.

– Это… – давясь словами, произнес Чарли, – это невозможно! Она ушла! Мы больше не общались с ней…

– Ваша дочь Ванесса поддерживала с ней отношения, – возразила Сэди. – Три месяца назад первое письмо пришло ей на основной почтовый ящик, мы обнаружили его в корзине. Ответив, Ванесса по просьбе Прайс завела второй почтовый ящик. После чего они общались шесть раз – правда, все сообщения были краткими.

– Это невозможно! – пробормотала Шана.

– От Дарьи такое можно было ожидать, – сказал Чарли. – Она бывала очень холодной.

– Ни по отношению ко мне, ни по отношению к Несси мама так себя никогда не вела! – ощетинилась Шана. – Она была такой только с тобой, папа!

Обвинение, рожденное этим заявлением, повисло над ними мечом, болтающимся на тоненькой ниточке.

– Я хочу взглянуть на эти письма, – сказал Чарли.

– Разумеется, мы предоставим вам такую возможность, – кивнул Бенджи. – Мы можем переслать их в цифровом виде или…

– Будьте добры, распечатайте их.

И снова Сэди:

– Однако сначала нам хотелось бы обсудить последнее сообщение.

– Дарья собиралась прислать дочери кое-что, – добавил Бенджи.

У Чарли в глазах вспыхнул страх.

– Прислать? Что?

– Мы не знаем. Она только упомянула про… какой-то пакет.

– Пакет с чем-то очень важным, – уточнила Сэди.

– Вы не припоминаете, вам ничего не приносили… – Бенджи не договорил, увидев выражение лица Чарли: тот вспомнил. И кивнул.

– О господи… Да, я вспоминаю… какой-то человек действительно принес пакет. Кажется… курьер.

– Курьер… из федеральной почты, службы доставки?

– Нет, странное дело, он приехал на обычной машине. Такой, какие берут напрокат.

– Иногда службы доставки берут напрокат дополнительные машины, особенно перед праздниками, когда отправлений очень много, – подсказал Бенджи.

– Возможно, но только этот человек был не в форме. – Чарли уставился вдаль – всматриваясь, предположил Бенджи, в свои собственные воспоминания. – Он был… ну, в обычной тенниске, брюки камуфляжной расцветки.

– Пакет приняли вы?

– Да, я… но Несси стояла у меня за спиной. Она выхватила его у меня из рук и, сказав: «Это мне», поспешила к себе в комнату. Я окликнул ее, спрашивая, что это такое, а она ответила, что просто кое-что заказала.

– Вам это не показалось странным?

Шана рассмеялась – хотя в этом смехе не было веселья. Скорее грустная ирония.

– Несси постоянно заказывала что-то в интернете. Всякую дрянь. Вроде… засушенного богомола или гладких камней… не знаю, всякий научный мусор. Кристаллы, химикаты, предметные стекла для микроскопа. И еще что-то по искусству, потому что Несси не могла ограничиться чем-либо одним…

– Она хотела заниматься всем, – закончил за нее отец.

– Вы ничего не можете вспомнить про этот пакет? – Бенджи не добавил вслух: «Существует реальная вероятность того, что мать или кто-то, выдававший себя за мать, прислал Несси какой-то пакет. И этот пакет, возможно, стал отправной точкой эпидемии лунатиков, не важно, была то бактерия, вирус или грибок. Это известный способ ведения биологической войны, не привлекающий внимания, не требующий больших затрат: прислать в конверте споры сибирской язвы, и как знать, кто заразится? Если кто-то состряпал что-либо значительно более изощренное и зловещее и отправил это молодой доверчивой девушке, готовой принять любую посылку от своей пропавшей матери… такой сценарий, пусть и не слишком правдоподобный, напрашивается сам собой». – Все что угодно, Чарли. Вы заглянули внутрь?

– Нет.

Шана неуютно заерзала, словно ей было что сказать.

– Шана? – спросил Бенджи.

– Ну…

– Ты заглянула в пакет.

– Э…

– Заглянула. Посмотрела, что внутри.

– Я была рядом, когда Несси его открыла. Картонная коробка, небольшая, знаете, размером не больше контейнера для завтрака. Несси ее открыла, а дальше было как в фильмах про Гарри Поттера – она вытащила два куска пенопласта, раскрыла их, пошел пар и…

– И что дальше?

– А дальше полный облом. Пенопласт, сухой лед и все такое, а в итоге Несси достала лишь… маленькую пробирку.

Пробирка.

– Что… что в ней было?

– Я не разглядела. Пробирка была заполнена не целиком – может быть, наполовину. Мне показалось, это была просто серая пыль. Я спросила у Несси, что это такое, и та вся ощетинилась. Сказала: «Это мне нужно для опыта». И выставила меня за дверь.

Курьер. Бенджи понял, что это было. Другого варианта не могло быть.

– Ты знаешь, где сейчас эта пробирка?

– Я мог ее выкинуть, – вмешался Чарли. – Или положить ее в вещи Несси. У нее в комнате вечный разгром. Сами понимаете – юный гений и все такое…

– ФБР обыскало дом и ничего не нашло, – заметила Сэди.

У Бенджи в груди все оборвалось. Но тут…

Шана вздрогнула.

– Э…

Она знает.

– Шана… – начал было Бенджи.

И тут произошло самое удивительное. Протянув руку, девушка схватила со стола свой рюкзачок, расстегнула молнию, залезла внутрь…

У нее в руке была пробирка.

В которой, похоже, была…

– Это «травка»? – спросил потрясенный Чарли.

– Извини… – Шана неловко пожала плечами.

23

Апофения

ДОН ДЕЙТОН: И последний вопрос, после чего мы вас отпустим, позволив продолжить предвыборное турне. Что вы думаете об этих лунатиках?

ЭД КРИЛ: Что я о них думаю? Я думаю, что это послание.

ДОН ДЕЙТОН: Послание? Отправленное кем?

ЭД КРИЛ: Пока что мы не знаем, но я готов поспорить, что это ИГИЛ. Может быть, Китай. Может быть, кто-нибудь свой – какой-нибудь предатель из лагеря Хант, или это дело рук АНБ. Быть может, это сам дьявол – как знать? Но поверьте моему слову – это послание, тут не может быть никаких сомнений.

ДОН ДЕЙТОН: И какой же смысл этого послания?

ЭД КРИЛ: Надвигается что-то. Что-то очень плохое. И если мы не решим эту проблему, если мы не разберемся с этими [бип], нам очень скоро придется узнать, что это такое.

Из программы «Шоу Дона Дейтона», телеканал «Фокс ньюс»

21 ИЮНЯ

Шелбивилль, штат Индиана

– Тебе нужно поспать.

– Спасибо, папа, – сказала Шана, однако сказала она это не своему отцу.

Это был Арав.

Девушка сидела на пеньке, глядя на проходящих мимо путников. Ночью зрелище было сюрреалистическим – фары машин арьергарда освещали их сзади, и каждый лунатик отбрасывал длинную тень, подпитывающую тех, кто шел впереди. (У Шаны возникало жутковатое ощущение, будто она смотрит на ряды надгробий, хотя девушка не могла точно сказать почему. Она щелкнула несколько снимков, и нечеткое зернистое изображение лишь укрепило этот образ.) Отец снова был впереди в «Звере» – он сделал крюк, чтобы выбросить мусор и обогнать путников, и занял место во главе стада. Мимо шли путники, а за ними следовали пастухи, хотя в этот поздний час – а время было уже за полночь – многие устроились на ночь спать. Или в своих машинах и жилых фургонах, или в мотелях, гостиницах, кемпингах, домах знакомых, родственников и прочих добрых самаритян.

Сотрудники ЦКПЗ по большей части также разъехались по своим делам. Шане было известно, что кое-кто из них спал в большом прицепе. Внутри имелось несколько коек, в том числе две в «спальне» – выпирающем вперед тесном козырьке, который вызывал клаустрофобию.

Однако Арав остался – хотя Шана узнала об этом только сейчас, когда он подошел к ней. В руках у него были два стаканчика, над ними плясал пар. Когда Арав подошел ближе, девушке в лицо ударил аромат…

Солоноватый привкус умами[59]. Очень хорошо знакомый. Шана его сразу же узнала.

– Лапша быстрого приготовления, – сказала она, произнеся эти слова как спиритическое заклинание.

– А у тебя талант, – улыбнулся Арав. – Тебе можно было бы работать полицейской ищейкой. – Сказав это, он смущенно поморщился. – Так, подожди. Извини. Я вовсе не хотел сказать, что ты собака.

– Лучшим извинением будет, если ты дашь мне один стаканчик.

– Я для того их и принес. – Арав протянул один стаканчик Шане, и исходящий от него пар окутал ее лицо. – Ничего такого, но я увидел тебя здесь, а за последние два дня… – Известно ли ему про ее мать? Про пакет с пробиркой? Блин! – Я решил, что ты будешь рада. Да и на улице становится прохладно. Извини, я просто разогрел в микроволновке.

– Чувак, блюда из микроволновки – это как раз то, от чего я тащусь! – Взяв стаканчик, Шана отпила глоток. Горячо, но ей было все равно. – В старших классах я была… ну… очень озабочена. Каждое утро мне не хотелось идти в школу. И не то чтобы в школе было плохо, просто две девицы издевались над моими волосами, и еще мне не хотелось брить ноги… в общем, не знаю, одно слово – старшие классы. Меня тошнило от школы. И по утрам я испытывала просто мегатошноту, понимаешь? Не могла ничего есть. Ни яичницу, ни овсянку – бе-е, все вызывало у меня отвращение. Но моей матери пришла в голову мысль – наверное, отчасти потому, что она была в отчаянии, а может быть, она сказала это в шутку, но, так или иначе, однажды мать сказала: «Чудесно, я приготовлю тебе корейскую лапшу, если ты ее съешь». Мать приготовила ее, и я ее съела. И мне стало чуток лучше. После чего на протяжении трех лет лапша была моим ежедневным завтраком. – Она хлебнула еще. – О господи, выходи за меня замуж!

– Это ты мне или лапше?

– Обоим. У нас будет – ну, свободный брак или как там это называется. – Шана сидела на пне, но пень был большим – он остался от здоровенного дуба. Она указала на место рядом с собой. – Не желаешь сесть?

Пожав плечами, Арав сел. Ночной воздух остывал, но бедро Арава оказалось теплым.

Какое-то время они молча ели лапшу, чавкая и хлюпая бульоном. Вокруг был слышен лишь размеренный глухой топот шествия путников.

– В тот вечер ты круто себя проявила, – нарушил молчание Арав.

– Ты о чем?

– Спасла того мальчишку.

– А, это… Ну да.

У Шаны не было такого чувства, что она кого-то спасла. Да, мальчишка остался в живых. Но какая жизнь ему теперь предстоит? И не то чтобы она думала, что лучше бы ребенок погиб вместе со своими родителями, но… теперь у него не было ничего. Эта глупая женщина, не отпускавшая своего мужа. Даже несмотря на то, что его трясло все сильнее и сильнее… Шана стряхнула с себя эту мысль. Даже просто прокручивая случившееся в голове, она почувствовала отвращение к лапше, а это будет непростительной ошибкой.

– Совсем не так круто, как та дородная дама, которая завалила того типа в толпе. Господи, у долбаного козла был пистолет… Говорят, он собирался стрелять в путников.

– Эта женщина – она была самым настоящим чудовищем. Знаешь, она теперь здесь. По-моему, классная тетка. Кажется, раньше служила в полиции. – Арав тыльной стороной ладони вытер с подбородка капельки бульона. – Говорят, стрелок действовал в одиночку, но я в этом не уверен. Такие типы никогда не бывают одиночками, согласна? Их беспокоит усиление радикальных настроений среди нас, людей с темной кожей, но никто не вспоминает о том, что среди белых такое случается гораздо чаще. Это какое-то безумие.

– Точно. Есть люди – самый настоящий мусор, и они находят другой такой же мусор и вместе образуют большую свалку. Интернет здорово упростил эту задачу.

Опять чавканье и хлюпанье. Шана быстро расправилась с лапшой.

К этому времени мимо них уже прошла половина лунатиков. За вчерашний день их число увеличилось еще на двенадцать человек. День за днем в ряды путников вливались все новые и новые люди. Одних сопровождали пастухи, другие приходили одни. Кто-нибудь из ЦКПЗ – иногда Арав – переписывали вновь прибывших.

– Тут еще один момент, – вдруг сказал Арав. – А что произойдет, если выстрелить в одного из них? Я вовсе не собираюсь это проверить – но воткнуть иглу в тело не получается. Разрезать кожу ножом – тоже. А что будет с пулей?

– Я об этом не думала… Ты полагаешь, они пуленепробиваемые?

Скорчив гримасу, Арав пожал плечами:

– Нет. Но я говорю так только потому, что пуленепробиваемых людей не бывает. Такого… такого просто не может быть. Но опять же, не бывает, чтобы кожу нельзя было проткнуть иглой. Это какая-то бессмыслица. От начала и до конца. Полный бред. У нас есть кое-какие теории, но нет ничего, чтобы эти теории подкрепить.

Однако Шана еще не могла отойти от первой части его рассуждений.

– Хорошо, но если они действительно пуленепробиваемые – это же непонятно что.

– Они не могут быть пуленепробиваемыми. Это немного напоминает мне неньютоновскую жидкость. Представь себе клейстер из кукурузного крахмала и воды, в соотношении два к одному. Получится сырое месиво, это жидкость, однако в некоторых случаях оно ведет себя как твердое тело. Если шлепнуть по нему ладонью, это будет все равно как если шлепнуть по кожаному сиденью машины или по батуту. Если же надавить на него медленно или ткнуть пальцем, клейстер превратится в жидкость – палец в него погрузится. Очевидно, что кожа лунатиков не такая – я вовсе не хочу это сказать. Но встает вопрос – быстролетящая пуля пробьет кожу или, наоборот, с легкостью отлетит от нее? Мы не знаем. И этот опыт никто не собирается ставить.

– Все это полная задница.

– Меня не покидает беспокойство, – с жаром произнес Арав. – У меня такое чувство, будто это пожирает меня изнутри.

Шана шумно вздохнула.

– Черт возьми, и у меня тоже.

– Я узнал про твою мать. Я тебе сочувствую.

– Да. Мне просто страшно, что Несси во главе всего этого. Нас уже обвиняют в том, что это началось из-за нас. Приходится постоянно отвечать журналистам, что мы не желаем с ними разговаривать. Но в интернете уже обсуждаются теории заговоров. Я больше не заглядываю в социальные сети. На «Фокс ньюс» какие-то идиоты называют нас террористами. Не знаю. Все это противно. Очень противно.

– Я стремлюсь сосредоточиться на повседневных делах. Заниматься тем, что в моих силах. А на все остальное не обращать внимания. И дарить себе вот такие мгновения.

– Это здорово.

И тут Шана сделала то, что не должна была делать.

Она отставила пустой стаканчик.

Протянула руку.

Взяла руку Арава в свою.

И просто подержала ее.

– Я старше тебя, – сказал Арав.

– Через пару недель мне исполнится восемнадцать. И мы в Индиане, где, по-моему, для добровольного согласия достаточно двенадцати лет – какое-то варварство. – Она смущенно кашлянула. – Э… я вовсе не хочу заняться с тобой сексом и все такое, твою мать.

– Да, хорошо, потому что… знаешь… Да.

– Да.

Молчание растянулось подобно ириске.

– Не то что я этого не хочу, – вдруг выпалил Арав. – Я имел в виду другое. Я просто хотел сказать, что мне уже двадцать пять…

– Да… нет… понимаю… точно…

– Точно.

– Вот и хорошо.

Шана сглотнула комок в горле. Пространство снова заполнилось тишиной.

– Я видел, ты иногда фотографируешь, – сказал Арав.

Вместо ответа Шана навела на него свой телефон и сделала снимок. Вспышка была отключена – Шана не любила снимать со вспышкой, фотографии получались слишком вычурными, безвкусными, – поэтому Арав вышел на снимке в виде неясной тени. Был виден только его силуэт, однако Шане это понравилось. Очень понравилось.

– Это всё глупости, – смущенно промолвила она.

– Ты этим хочешь заниматься?

– Я не думаю о том, чем буду заниматься. Просто фотографирую.

– В таком случае, возможно, это как раз то, чего ты хочешь. – Арав сжал ей руку. – Тебе нужно фотографировать больше. Обязательно что-нибудь получится. И тебе станет лучше. Не знаю. То, что мы видим здесь, Шана… я не знаю, что это такое, но это что-то из ряда вон выходящее. И это должен документировать кто-то помимо телевидения.

– Ты полагаешь, этим должна заняться я?

– Да.

– Ну хорошо.

– Вот и отлично.

* * *

Какой бурный выдался день! После утренней проповеди – интервью с Хирамом Голденом, и, как оказалось, этот человек привык брать быка за рога. Меньше чем через два часа интервью уже было выложено в интернет, и Мэттью начал получать новые запросы. Все хотели услышать то, что он думал о путниках, начиная от упавшей звезды из Откровения и кончая тем, что говорилось в Библии насчет эсхатологии[60], и так далее и тому подобное. В конце дня Мэттью отвезли в студию «Фокс ньюс» в Индианаполисе, где его записали для вечернего выпуска новостей.

Самое главное, все это время Мэттью чувствовал себя как в своей тарелке, словно жизнь священнослужителя наполнила его знаниями и зарядила энергией. Он сознавал, что ему представилась возможность обратиться к огромному количеству людей, многократно превышающему число прихожан его маленькой церкви.

«Нужно будет поблагодарить за это Озарка Стоувера», – мысленно взял на заметку Мэттью.

И, разумеется, Бога.

(Мэттью укорил себя за то, что поставил Бога на второе место, но затем успокоил себя мыслью о том, что Всевышнего, очевидно, следует благодарить за все, посему об этом можно даже не говорить.)

Вечером Мэттью снова встретился с Хирамом Голденом, пригласившим его на ужин. Они отправились в один из лучших – и старейших – ресторанов в штате, «Сент-Элмо». Обыкновенно именно туда ходили Мэттью и Отом, отмечая годовщину своей свадьбы, поэтому от ужина повеяло чем-то особенным, праздничным – и это действительно было так.

Мэттью и Голден проговорили несколько часов. Они пили хорошее вино и обсуждали все беды, с которыми столкнулась страна, – разумеется, Хирам Голден в президентской гонке был ярым сторонником Эда Крила, и он начал перетягивать Мэттью на свою сторону. Мэттью считал Крила волком в овечьей шкуре, надевшим маску доброго христианина только ради того, чтобы получить голоса добрых христиан, однако Голден объяснил ему, что Крил занимается благотворительностью. Просто он не бахвалится этим – многое делает тайком, скрытно, чтобы не привлекать к себе внимания.

Достав свой перочинный ножик, Хирам насадил на него кусок сыра.

– Раз в неделю Крил обязательно ходит в церковь в Нэшвилле, где сейчас живет. Он боголюбивый и богобоязненный человек.

Мэттью поделился своими опасениями о том, что Крил тесно связан с крупным бизнесом, на что Хирам возразил следующим замечанием:

– Сильнее бизнеса коррумпирована только политика, Мэттью. Если хотите знать мое мнение, крупный бизнес – это шаг вперед по сравнению с большой политикой. Он самоисцеляется. Бизнес открывает место для руки Господа… чтобы та принесла процветание тем, кто помогает себе сам.

И после нескольких бокалов вина, пропитавших Мэттью, эти слова начали приобретать для него смысл. К концу ужина он согласился еще раз дать интервью через несколько дней и, может быть, даже появиться на акции по сбору средств на избирательную кампанию Крила – сам кандидат собирался приехать в Индиану на следующей неделе.

После чего Мэттью отправился домой.

Было уже поздно, очень поздно. Но ничего страшного. Завтра понедельник, утром можно будет отдохнуть.

Как можно аккуратнее и тише Мэттью забрался в кровать и залез под одеяло – ему не хотелось будить Отом. Однако, как оказалось, жена уже проснулась.

– Мог бы позвонить, – с укором произнесла она.

Голос у нее не был заспанным – Мэттью не разбудил ее, она не спала. Ждала его.

– Извини, Отом, я думал, что ты уже спишь.

– Я беспокоилась.

– Знаю.

Усевшись в кровати, Отом зажгла лампу. Мэттью прикрыл глаза рукой. Она посмотрела на него так, словно направила ему в голову два ствола.

– Сегодня ты был не похож на себя.

– Что?

– На проповеди ты был не похож на себя.

– Отом, разумеется, я был такой же, как всегда! – Мэттью положил жене ладонь на колено, и та напряглась. – Ты что, думаешь, что это дьявол залез в мою шкуру? И заставил меня произнести эти слова?

Он рассмеялся, однако Отом его не поддержала.

– Ты пил.

– Вино, немного.

– Немного – это сколько?

Мэттью раздул щеки, стараясь вспомнить. И не смог. (Если честно, у него по-прежнему шумело в голове. Он уже давно ничего не пил.)

– Не нужно устраивать мне суд инквизиции, Отом. Уже поздно.

– Ты правда веришь во все то, о чем говорил утром?

– Это ты про что?

– Ты сказал… что эти люди, лунатики, они могут быть посланниками дьявола, что они являются знамением Судного дня.

– Я… я просто так выразился, но в корне моих слов правда, это такое образное выражение…

– Нет. Нет! Не все восприняли твои слова образно, Мэттью. Многие тебе поверили. Проглотили твои слова целиком, с потрохами. Для многих нет никакой разницы между… между твоим рассказом и тем, что они считают непреложной истиной.

– Во мне оптимизма больше, чем в тебе, – ощетинился Мэттью. – Я верю в людей. Верю в то, что у них хватит ума понять, что я говорю и почему говорю это.

– Сегодня один человек взялся за оружие. Недалеко отсюда.

– Знаю. Я слышал о том, что произошло сегодня в Уолдроне, пока я был в студии. Меня спрашивали об этом.

– И что ты сказал?

– А ты как думаешь? – Мэттью презрительно фыркнул. – Решительно осудил это. Насилие никогда не может быть ответом.

– Есть те, для кого это не так.

– Только не для меня.

– Об этом говорится в Библии.

– Отом, уже поздно, давай прекратим…

– Побивание камнями, сражения, рассечение тела на части. Бог приказал Саулу уничтожить амалекитян[61], чаши гнева в Откровении…

– Знаю, но это книга. А современное христианство осуждает подобные… заблуждения.

– Но есть те, кто их одобряет. Кто верит в то, что это и есть истинный путь. Единственный путь…

– Ну разве что какие-нибудь психопаты…

– Не все фанатики психопаты. Есть и те, кто убежден в собственной правоте. На тебе лежит большая ответственность, Мэттью. Тот человек, который сегодня схватился за оружие…

– Он не из моего прихода! – Мэттью гневно ткнул пальцем в жену.

– Но он мог быть одним из людей Озарка.

– Это был одиночка. Так сказали в новостях, так сказали полицейские.

– И все-таки он мог видеть твое интервью. Или слышать твою проповедь. Ты ведь не можешь утверждать обратное.

– А ты не можешь утверждать, что так оно и было! У тебя нет никаких доказательств, Отом!

Вскочив с кровати, Мэттью схватил подушку и сорвал покрывало со стоящего в углу кресла.

– Куда ты собрался?

– Подальше от нашего разговора. Я хочу спать!

Однако Отом настойчиво последовала за ним. Если что-то втемяшилось ей в голову, переубедить ее было невозможно.

– Эти путники. Что, если ты ошибаешься? Что, если эти люди избраны Богом? Что, если они не демоны, а, наоборот, их нужно защитить от демонов? А может быть, Бог вообще не имеет к этому никакого отношения?

Мэттью резко развернулся. Он ненавидел себя за ярость, которую в настоящий момент испытывал к своей жене, и попытался успокоить себя: «Это всё вино, это просто вино».

– У меня сегодня выдался хороший день, – стараясь умерить свой голос, сказал Мэттью. – Очень хороший. Это шанс для нас, для нашей церкви сделать что-то хорошее, обеспечить то, чтобы наш голос и слово Божье разнеслись так далеко, как я даже не мог себе представить. Посему не смей отнимать это у меня! – У него вздымалась грудь. Он посмотрел Отом в лицо. – Я лягу спать на диване в гостиной.

Отом ничего ему не сказала. Она не ответила ему на ярость, которую он на нее выплеснул. Просто стояла, печально глядя на него. У нее было такое выражение лица, будто она его совсем не узнавала.

Наконец Отом вернулась в спальню, оставив Мэттью одного.

* * *

И снова Бенджи проснулся среди ночи. И снова принялся перебирать цифры, искать закономерности.

Сегодня днем путники свернули на местную дорогу – Бенджи удалось лишь выяснить, что она обозначается Е-350, поскольку здесь поля были рассечены сетью таких дорог, – и направились на запад, огибая Индианаполис с юга. Пока что на протяжении всех этих двух недель стадо обходило стороной крупные города, держась в стороне от оживленных автострад. То же самое продолжалось и сейчас.

Какие еще общие закономерности можно было выделить?

Путники двигались в строго определенном направлении, словно ведомые кем-то. Они шли сосредоточенно, имея какую-то цель. Бенджи все больше убеждался в этом, хотя это была какая-то бессмыслица – ни одно знакомое ему заболевание не развивалось по такому строгому, педантичному рисунку. Он злился на себя за то, что вообще рассматривал подобное предположение, но в то же время отказывался полностью его отмести. Разумеется, нельзя было исключать того, что он видел закономерности там, где их не было и в помине, – определенно, такое свойственно человеку, ведь так? Это называется апофенией. Прозрение – это нечто полезное, открывающее для человека окружающий мир; апофения – это тоже откровение, но только пагубное в том отношении, что человек ошибочно находит закономерность там, где ее нет, строит свои выводы, основываясь на неправде. Это свойственно людям – видеть правду во мраке бури. Лица на облаках, призраки на экране телевизора, лик Иисуса на куске хлеба, черт побери…

(Сияющие ангелы в толпе больных.)

И снова Бенджи принялся расхаживать взад и вперед. На этот раз в гостинице «Холидей инн» в трех милях от идущего стада.

И снова он прибегнул к тому, что приносило хоть какое-то облегчение.

Бенджи достал оба телефона. На одном он открыл «Черного лебедя». С другого позвонил Сэди.

Бенджи не стал тратить время на любезности.

– Я брожу впотьмах, – сказал он. – Есть какие-то закономерности, но я не в силах их понять. Есть какие-то правила, но я их не вижу. Возможно, это имеет какой-то смысл – то, что Стюарты получили пакет, то, что тела пропали из морга… Меня тревожит, что кто-то мог состряпать нечто настолько выходящее за рамки нашего понимания, Сэди, что я если и разберусь в этом, то слишком поздно.

– Я верю, что ты найдешь правильный путь, – сказала Сэди.

– Веришь ты? Или верит «Черный лебедь»?

– Я. Я в тебя верю. – Она помолчала. Бенджи слышал в трубке ее дыхание. На удивление, это принесло ему некоторое облегчение. – Я поймала себя на том, что слишком много думаю о тебе. Ты мужественный, умный и добрый, и было бы глупо тебе не доверять. Я рада, что прислушалась к «Черному лебедю».

Внезапно телефон «Черного лебедя» выдал на стену зеленый импульс. И не один, а сразу три.

– Похоже, «Черный лебедь» доволен тем, что ты веришь мне, – сказал Бенджи. – Он только что моргнул зеленым.

– У «Черного лебедя» безупречный вкус. Но у меня тут другой вопрос – а как ты относишься к тому, что я нашла тебя по предложению «Черного лебедя»?

– Ну… э… это очень хорошо. – Странное чувство захлестнуло Бенджи. Его словно охватила лихорадка. Сердце бешено заколотилось. Ладони стали влажными. «Я заболеваю?»

Нет, дело совсем в другом.

У него уже так давно не было ни с кем никаких отношений, он уже так долго не вызывал ни в ком теплых чувств – и сам, в свою очередь, ни к кому их не испытывал, – что это ощущение показалось ему чем-то не от мира сего.

В чем дело? Сэди ему нравится?

«Я не могу думать об этом сейчас». Время самое неподходящее. На него взвален тяжелый груз. В настоящий момент романтические чувства – это детская забава. Хуже того, это отвлечет внимание. Ему необходимо полностью сосредоточиться на стоящей перед ним проблеме. И не думать о Сэди.

Бенджи поспешно переменил тему. Он рассказал Сэди о том, что сделал анализ содержимого пробирки, присланной Нэнси Стюарт, – той самой, в которой ее сестра Шана, подумать только, хранила марихуану.

– Мы не обнаружили в пробирке никаких микроскопических частиц. Ничего. И можно предположить, что, если б в ней содержался какой-либо заразный патоген, Шана, старшая сестра, сейчас шагала бы в стаде рядом с Несси. Однако этого не произошло.

Сэди молчала. Она расстроена тем, что он не ответил на ее вопрос? Или он видит то, чего на самом деле нет? Опять же, если это так, вот доказательство того, что он отвлекся на несущественное.

– «Черный лебедь» хоть чем-нибудь помог? – наконец спросила Сэди.

– Немного. – Направив телефон на голую стену, Бенджи включил проектор. – Я снова искал закономерности. Тут явно есть какой-то общий рисунок, хотя я и не понимаю, что он означает. «Черный лебедь», – сказал он, – ты можешь выделить все общее, что объединяет путников? Какие закономерности я пока что не вижу?

Один зеленый импульс, после чего экран озарился данными. Быстро побежали строчки информации, а когда они закончились, он снова стал белым, и на этом фоне появились два кружка.

В каждом кружке содержались интересные факты.

В первом:

Фактор здоровья – 89 процентилей

Во втором:

Фактор интеллекта – 85 процентилей

И всё.

Это были две общие характеристики.

Возраст путников находился в широком диапазоне, хотя среди них не было ни очень юных, ни очень старых. В остальном состав стада был относительно пестрым и приблизительно соответствовал статистическим данным в целом по стране. Общими были лишь две характеристики: эти люди умнее большинства людей, и они здоровее большинства людей. Что было очень примечательно.

Похоже, Сэди обратила внимание на его молчание, потому что она встревоженно спросила:

– Пропала связь? Или пропал ты, погрузившись в размышления?

– Извини, погрузился в размышления. Я забыл про то, что тебя нет здесь и ты не можешь видеть то, что на экране. Я бы вывел тебя на видео, но вряд ли здешний интернет потянет.

– Всё в порядке, ты мне сейчас все расскажешь. – Пауза. – Мне нравится слышать твой голос.

«Мне тоже нравится слышать твой голос», – подумал Бенджи, но вслух ничего не сказал.

Он объяснил, какую информацию выдал «Черный лебедь».

– «Черный лебедь», – сказал Бенджи, – как ты определяешь фактор здоровья?

Круги исчезли, и экран заполнился текстом. Бенджи зачитал вслух для Сэди:

– История болезни, занятия в спортивных секциях, результаты сдачи нормативов.

– Результаты сдачи нормативов?

– Да, – подтвердил Бенджи. – Естественно. «Черный лебедь» проверил все базы данных.

– Правда?

– А ты что… не знала, что он может такое?

– Нет, не знала, – рассмеялась Сэди.

– Это тебя не беспокоит?

– Нисколько. Он учится. Эволюционирует. Так и должно быть – точно так же, как мы с тобой осваиваем новые навыки. Наш наглец добавляет новые строчки к своему резюме, понимаешь?

– Так-так… Я полагал, мы не должны приписывать ему человеческие качества.

– По-моему, кошка выбралась из мешка, а ты как считаешь? – рассмеялась Сэди. Она продолжала: – Анализ весьма любопытный, поскольку «Черный лебедь» не может делать рентген или томографию. Но, полагаю, измерять температуру и пульс он умеет. «Черный лебедь», а как ты оцениваешь фактор интеллекта?

На экране появилась новая информация. Школьные оценки, стандартные тесты, рейтинг успеваемости на рабочем месте, анализ социальных сетей. Бенджи зачитал всё вслух.

– То есть, – сказала Сэди, – похоже, «Черный лебедь» говорит нам, что путники весьма здоровы и весьма умны.

– Похоже на то. Что, должен признать, меня озадачивает. Болезни могут вызываться самыми различными факторами, и в некоторых случаях они бывают связаны между собой. Так, например, гепатит Д может поразить только того, кто уже болеет гепатитом Б. Иногда свою роль играет регион проживания – одно заболевание поражало лишь тех, кто жил в окрестностях озера Музхед в штате Мэн, вызывая приступы непроизвольного сокращения мышц. Его назвали болезнью «пляшущих французов».

– Бред какой-то! Ты это выдумал.

– Не выдумал! Честное слово! Все дело в том, что больше такое никогда не повторялось. Болезнь не возвращалась, и никто не может объяснить, что это было. Так что нам не всегда известно, какие факторы участвуют в игре. Некоторые заболевания поражают людей определенного возраста или проживающих в определенной местности – бывает, паразитам требуются очень специфические условия для распространения и размножения. Однако нет ничего такого, что пересекает координатные оси здоровья и интеллекта. Если только…

– Бенджи…

– Если только причины не кроются значительно глубже. Есть такая болезнь порфирия – ее еще называют «болезнь вампиров», – при которой у больного в буквальном смысле развивается аллергия на свет; при этом, что очень любопытно, его фекалии становятся багровыми…

– Бенджи!

– …в этом заболевании присутствует генный компонент, мутация генов. Что, если и в нашем случае путников объединяет какая-то специфическая генная мутация? Я собираюсь поговорить с Касси и Мартином, пусть они еще раз хорошенько исследуют кровь Клейда Бермана…

– Бенджи, выслушай же меня!

– Извини, я заболтался.

– Я бы сказала, расчирикался. Мне так больше нравится.

– Это слишком по-английски.

– А я и есть англичанка. На девяносто один процент. Скажи, в каком номере тебя поселили? Я хочу кое-что тебе прислать. Чтобы помочь тебе расслабиться.

– А. Дай-ка посмотреть… я в двести сорок третьем номере.

– Отлично. Замечательно.

– Что ты собираешься прислать?

– Подарок. Как я уже сказала, чтобы помочь тебе расслабиться.

– О, Сэди, надеюсь, это не бутылка чего-нибудь – если я выпью, это затуманит мои мысли, а мне сейчас меньше всего нужно…

И тут – стук в дверь.

– Обожди минутку, – сказал в телефон Бенджи, весьма озадаченный.

Из-за двери донесся грудной женский голос:

– Служба доставки.

«Так, любопытно, что она мне приготовила?» Но как же быстро сработала служба доставки!

Подойдя к двери, Бенджи открыл ее…

На пороге стояла Сэди, кокетливо склонив голову набок; язычок торчал между зубами, словно канарейка у кошки в пасти.

Бенджи поймал себя на том, что лицо у него расплывается в радостной улыбке.

– Я… я даже не…

Сэди помахала у него перед носом телефоном.

– Я же тебе сказала: подарок. – И затем низким грудным голосом: – Чтобы помочь расслабиться.

– Сэди…

– Заткнись и пригласи меня войти!

Она расплавилась в нем. Прижимаясь губами к его губам. Увлекая своим весом назад в номер. Махнув ногой, поймала каблуком дверь и захлопнула ее. Ее руки сплелись у Бенджи на спине, и они повалились на кровать, разметая во все стороны лежавшие на ней бумаги.

24

Эти люди из вашего района

Вот как мы делаем дела в Америке: определяем проблему, после чего сразу же игнорируем ее до тех пор, пока она не кусает нас в задницу, но к этому моменту она уже полностью сожрала правую ягодицу и успела приняться за левую. Возьмем, к примеру, антибиотики. Бактерии побеждают. Они быстро вырабатывают защиту против всех наших препаратов, и когда такое происходит, мы теряем всё. Всё, от кардиохирургии и до нанесения татуировки и обкусывания заусенцев на пальцах, становится бесконечно опасным. И что делают фармакологические компании? Ровным счетом ничего. «На этом не сделаешь денег», – говорят они. Мы сидим в самолете, стремительно несущемся к земле. В конце концов мы выйдем из пике – в самую последнюю секунду! Мы придумаем что-нибудь с горизонтальной передачей генов, бактериофагами или полимерами, созданными с помощью нанотехнологий. Мы не разобьемся. Но мы будем очень, очень близки к этому. Как всегда. Таков американский метод.

Популяризатор науки Афзад Керман в своем выступлении на конференции ТРД[62]: «Хаос и кризис: изобретательная находчивость прижатого к стенке»

21 ИЮНЯ

Кловердейл, штат Индиана

За ночь стадо выросло, как это происходило каждую ночь. И сегодня оно продолжит расти, как это происходило каждый день. Увеличение числа путников означало увеличение числа пастухов. Увеличение числа пастухов означало увеличение числа полицейских. И журналистов. Шана была потрясена этим. Словно все они находились в кастрюле, медленно приближающейся к закипанию. И они сварятся в этой кастрюле. Потом вода выкипит. И что будет дальше?

Но дело ведь было не только в этом, правда? Шану очень беспокоил отец, который по-прежнему упорно не выходил из фургона, чтобы побыть рядом с Несси. Беспокоило то, что Несси стала жертвой какого-то проходимца, выдающего себя за их мать. (Потому что это ведь не могла быть их мать, правда? Та женщина бесследно исчезла, с радостью разорвав все связи со своей семьей.) Не давало покоя то, что Несси пропала. Вся их семья оказалась разбита вдребезги.

Шана надеялась на то, что ей поможет справиться рутина повседневных забот. Проснуться. Взять стаканчик кофе у того, кто его принесет, – сегодня это была Мэри Сью Трахтенберг, одна из пастухов, купившая в придорожном кафе сразу шесть подносов с кофе. И еще она принесла несколько больших пакетов с пончиками. (У пастухов была общая касса. Каждый вносил в нее столько, сколько хотел, затем кто-нибудь отправлялся закупиться водой, кофе, легким перекусом. Если кто-то хотел подкрепиться чем-то более существенным, он отделялся от стада и покупал себе это сам.)

Итак, Шана съела пончик, потрепалась с Мией, после чего заняла свое место рядом с Несси. Она шла, шла. Расчесывала сестре волосы. Вытирала носовым платком дорожную пыль ей с лица. Говорила с ней в надежде на то, что та ее слышит, – многие пастухи разговаривали со своими близкими, думая: а вдруг те воспринимают их слова? Быть может, лунатики всё слышали, как больные, находящиеся в коме. (Мия так не думала. Она говорила: «Это все равно что разговаривать с растением в горшке, Шана, – эти бедняги нас не слышат».) Сначала Шана старалась просто болтать ни о чем – «сестричка, как же мне надоела эта Индиана, какое же здесь голубое небо, у меня вот-вот начнутся месячные, а я забыла прокладки, блин, и теперь придется платить одному из этих козлов, чтобы он купил прокладки», – но затем она поймала себя на том, что расспрашивает свою младшую сестру про тайный ящик электронной почты, про пробирку, про мать.

– О чем ты думала, черт побери? – спросила Шана, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. – Это была не мама! Ты поверила какому-то мерзавцу! И не просто мерзавцу – все говорят, что это началось с тебя, ты знаешь об этом? Ты стала первой, потому что вскрыла какой-то пакет, достала из него пробирку и…

Она зарычала, внезапно почувствовав, что все взоры обращены на нее. Казалось, все пастухи смотрят на нее. И не только потому, что рычание получилось громче, чем она думала, а потому, что они знали. И, возможно, винили во всем Несси. Глупая девчонка открыла ящик Пандоры, и вот теперь их любимые и близкие заражены. Даже если на самом деле это неправда, рано или поздно все поверят, что так оно и произошло, и что тогда? Остальные пастухи побьют камнями Шану и ее сестру? Схватят Несси и будут удерживать ее до тех пор, пока она не взорвется?

Все эти мысли, такую-то мать, нисколько не улучшили настроения Шаны. Больше того, оно ухудшилось – теперь ей казалось, что ее беспокойство несется со всей скоростью по встречной полосе.

Но тут девушка вспомнила, как накануне вечером сидела рядом с Аравом. Вспомнила то, что он ей сказал. «Возможно, это как раз то, чего ты хочешь. Тебе нужно фотографировать больше. Обязательно что-нибудь получится».

Фотографии.

Снимки.

Поэтому Шана достала телефон и принялась за работу.

Сначала это было все равно что в первый раз окунуться в океан на побережье в Джерси. Каким бы жарким ни был день, вода всегда казалась жутко холодной, поэтому Шана заходила в нее медленно, привыкая, дюйм за дюймом. До сих пор она почти не фотографировала людей. В основном это были просто… предметы. Ветка дерева, похожая на раскрытую руку. Поднявший передние лапки богомол (Шана воспользовалась дополнительным объективом, закрепленным на телефоне, чтобы передать на снимке взгляд этого крошечного создания). Однажды она нашла оленя, дохлого оленя, он околел уже давно, блин, – у него отсутствовала часть шкуры, живот раздулся от газов, и Шана засунула телефон туда («Только не вырони, только не вырони, только не вырони», – твердила она себе) и сделала снимок гниющих внутренностей. Фотка получилась просто классная, что-то вроде алого купола собора изнутри, но Шана никому ее не показывала, потому что она была слишком жуткая, и ее бы высмеяли. Придумали бы ей какое-нибудь прозвище. Что-нибудь связанное с оленем.

Но фотографировать людей? Нет, Шана не могла на это решиться.

Однако теперь…

Девушка начала с того, что знала.

Точнее, с тех, кого знала.

Несси. Подойдя к сестре вплотную, Шана направила объектив на ее бесстрастное, равнодушное лицо – и ткнула пальцем в экран.

Щелк.

Готово. Лицо сестры, обрамленное краями экрана телефона. Губы сжаты в строгую линию. Но было тут что-то еще. Разумеется, лишь иллюзия, Шана это понимала, и все же…

На фотографии была жизнь.

Выражение лица.

Обособленная от шествия бездушных автоматов, на этом снимке Несси выглядела живой, бодрой, полной энергии – хотя взгляд у нее был затравленным. Словно она смотрела на что-то далекое, ужасное. И видела отдаленную угрозу или страшное будущее, которое могло вскоре наступить.

Шана быстро применила фильтр – сделала изображение черно-белым и очень контрастным. Добавила ему плавных линий жидкой ртути.

Снимок стал выразительным, берущим за душу.

– Спасибо, сестричка, – сказала Шана, чмокнув Несси в щеку.

Она сделала еще несколько фотографий проходящих мимо лунатиков. Панорамные снимки начала и конца шествия. Затем фото собравшихся вместе журналистов, пьющих кофе, курящих, ожидающих какого-либо развития событий. И полицейских в своих машинах – они ползли вперед так медленно, что имели возможность смотреть в телефоны, гуляя в социальных сетях или играя в игры. (И вдруг Шана пожалела о том, что у нее нет фотоаппарата. Настоящего фотоаппарата. С объективом, который мог бы приближать, и тогда она смогла бы разобрать, что разглядывают в своих телефонах полицейские… какие бы классные получились фотки!)

Занявшись творческим трудом, девушка словно ожила. Возбуждение разливалось по всему ее телу новой кровью. «Твою мать, а почему бы и нет?» – подумала она. Пустившись бегом, Шана догнала лунатиков и занялась тем, чем занималась с сестрой. Она приближалась вплотную, брала в кадр лицо и делала снимок.

Один за другим.

Даррил Суит – «Парень в наушниках». Щелк.

«Девушка с родинкой» – белая девушка, которую на самом деле звали Жасмин; ее никто не сопровождал. Щелк.

Мистер «Много карманов», в действительности Барни Кулридж, у которого на одежде было семнадцать карманов. Щелк.

Маттео, брат Мии. Щелк. («Что ты делаешь?» – спросила Мия. «Не знаю», – призналась Шана, улыбнувшись помимо воли.)

Сфотографировав примерно половину стада, Шана отбежала от дороги в сторону и стала рассматривать получившиеся снимки. Они были просто потрясающими. Даже без фильтров все они излучали ту же самую энергию, что и фотография Несси. На них путники почему-то получились живыми. Шана видела это по их лицам. Однако феномен лунатизма затронул их – они выглядели бодрствующими, но в то же время спящими, на лице ни одной напряженной мышцы, а взгляды устремлены в одну и ту же бесконечную даль. Все они разделили что-то общее. А может быть, продолжали делиться этим. И поскольку это были только одни лица, стирались различия роста, формы тела. Быстро перелистывая снимки, Шана буквально увидела, как лица плавно переходят одно в другое, передавая друг другу какое-то общее сходство.

У нее проснулся аппетит. Она хотела больше, больше, больше.

Девушка снова смешалась с толпой путников, и снова ее камера навелась на лицо одной из них, незнакомой чернокожей девушки, с черными колечками волос на голове, в ушах сережки…

– Эй, убирайся прочь от моей девочки!

Шана вздрогнула от неожиданности. К ней решительно направлялась женщина, одна из пастухов, так свирепо выставившая вперед кривой указательный палец, что из его завершающегося длинным ногтем кончика, казалось, должна была вот-вот вырваться молния.

– Ч… что? – спросила Шана.

– Я вижу, ты фотографировала мою дочь.

Шана попятилась назад. Негритянка грозно надвигалась на нее.

– Я просто… я просто снимаю лунатиков. Я такая же пастушка, как и вы, и…

– Я знаю, кто ты такая. И знаю, чем ты занимаешься.

– Не волнуйтесь, я не собираюсь никуда это выкладывать. К тому же журналисты уже делали снимки. Кажется…

Тряхнув головой, женщина прищурилась. В ней было столько ярости, что казалось, она готова была перекусить телефон Шаны пополам.

– Мою девочку нельзя снимать никому, ни им, ни тебе. Я знаю, что ты собираешься сделать: сделаешь фото и выложишь его в какой-нибудь долбаный Инстаграм. Но люди тебе не игрушки. Не экспонаты с выставки. Убери свой телефон и проваливай прочь!

– Но я…

– Проваливай! Убирайся!

Шана в замешательстве торопливо убрала телефон и поспешила обратно к Несси. Подстроившись под шаг сестры, она сглотнула комок в горле. Ей потребовалось собрать все силы, чтобы притвориться, будто она не собирается расплакаться, и почему-то Шана вдруг устыдилась этого. С какой стати она собирается плакать? Надо было, невзирая ни на что, сделать фото той девушки, а мать ее послать куда подальше. Плохо, что все так обернулось.

Блин.

Блин!

Но негритянка права, ведь так? Самой Шане было бы неприятно, если б кто-то подошел к ее сестре и начал ее фотографировать.

У нее мелькнула было мысль вернуться и попросить прощения, но что она скажет? Шана уже чувствовала себя полной дурой. Теперь уже ничего не исправишь. Не успела она опомниться, как ее за локоть тронула Мия.

– Эй, а та тетка устроила тебе самый настоящий разнос…

– Да, – согласилась Шана. – Ну да ничего, всё в порядке.

– Эта Донна Даттон – она такая. Не разговаривает ни с кем – только со своей дочерью Морин.

– Могла бы быть повежливее, – заметила Шана.

– Это уж точно. Но опять же, время нынче дерьмовое. А вежливость никогда никому ничего не давала. – Однако Мия, судя по всему, почувствовала, что ее подруга расстроена. Из чего следовало, что Шане не удалось это скрыть. – Ты как?

– Всё в порядке.

– Точно?

– Я же сказала – всё в порядке! – отрезала Шана.

– Ладно, блин, не бери в голову. Пожалуй, и тебе следует быть чуток повежливее.

И с этими словами Мия направилась обратно к своему брату.

* * *

Вббт, вббт.

Глубокий сон без сновидений…

Вббт, вббт.

…внезапно был прерван.

Вббт, вббт.

Бенджи кое-как выкарабкался из уюта сонных глубин навстречу утреннему свету. У него на груди лежала чья-то чужая рука. Мгновение изумления от вида лежащей рядом Сэди, уткнувшейся лицом в подушку. Ее обнаженная спина размеренно поднималась и опускалась в такт ровному, глубокому дыханию.

«То, что было этой ночью, произошло на самом деле?» – мелькнула у Бенджи мысль.

Сэди здесь. Рядом с ним. Раздетая.

«Это произошло на самом деле».

Вббт, вббт.

Застонав, Бенджи схватил свой телефон. Экран не горел. Телефон не вибрировал.

Вббт, вббт.

Так, подождите.

Вон там, на стойке у телевизора.

Этот звук издавал телефон «Черного лебедя».

Теперь уже и Сэди выбралась из лабиринта сна и оторвала голову от подушки. Она перекатилась на спину.

– Этот звук. Похожий на жужжание пчелы. У меня в голове. У меня в голове пчела? Скажи, что это не так.

– Это не так. Это «Черный лебедь».

Сэди, усевшись в кровати, изогнула одну бровь так высоко, что та чуть ли не поднялась у нее над головой, как это рисуют в мультфильмах.

– Что?

Экран телефона пульсировал – не зеленым светом и не красным.

А белым.

Снова и снова.

И каждый такой импульс сопровождался вибрацией.

– Он хочет поговорить, – сказала Сэди.

– Это точно?

– Я так думаю.

– Ты не знаешь точно?

– Это искусственный интеллект, Бенджи. Мы не ответили на все его загадки и не расписали подробно все его поведение.

Бенджи включил телефон.

– «Черный лебедь», это Бенджи. Что-то стряслось?

Один зеленый импульс. Затем еще один.

После этого еще три. Абсолютное подтверждение.

По собственной воле ожил проектор телефона. Что, если честно, несколько сбило Бенджи с толка – но, как верно заметила Сэди, это был искусственный интеллект. Со своим поведением. Вот он и… вел себя.

Бенджи направил телефон на стену. И там тотчас же возникло изображение.

Это была карта. Сначала размытые точки, но уже было понятно, что это очертания Северной Америки. Картинка начала разрастаться, масштаб увеличивался – и с каждой итерацией появлялась новая россыпь пикселей.

Флорида. Эверглейдс.

Картинка становилась все крупнее, крупнее…

Наконец, маленький островок Чоколоски в заливе Чоколоски. Рядом с Дисмал-Ки, неподалеку от Десяти тысяч островов.

– Что там? – спросила Сэди.

– Не знаю, – ответил Бенджи.

– Раз «Черный лебедь» нам это показывает, там что-то важное.

Экран моргнул зеленым один раз, два раза, затем продолжил моргать зеленым стробоскопом. Бесконечное, настойчивое подтверждение.

– Я так понимаю, нужно направить кого-то во Флориду, – сказал Бенджи.

Единственный вопрос: зачем?

Что такого увидел там «Черный лебедь»?

Интерлюдия

Джерри Гарлин, или Как начинается конец

23 ИЮНЯ

Побережье Мексиканского залива, штат Флорида

В ожидании взятой напрокат машины Касси, прилетевшая в аэропорт на юго-западе Флориды, просматривала выпуск новостей канала Си-эн-эн. На кадрах было стадо – теперь уже входящее в Иллинойс. Все то время, что Касси провела в самолете, число путников продолжало неуклонно расти. Внизу на экране появилась бегущая строка: «Кандидат от республиканской партии Эд Крил заявил, что президент Хаит "представляет интересы Китая, а не Америки"».

– Невероятно, правда? – спросил мужчина за стойкой. Молодой парень, судя по виду, латиноамериканец. Наглаженная сорочка, зализанные назад волосы.

Спохватившись, Касси увидела, что стоявший перед ней в очереди человек уже ушел забирать свою машину.

– Извините, вы о чем? – подойдя к стойке, спросила она.

– Я про этих людей. Все дело в комете, да?

– В какой комете? Нет, – недовольным тоном промолвила Касси, – комета тут ни при чем.

– А может, это она…

– Нет, не она. В кометах нет ничего магического. Пролетая над головой, они не приносят предсказания и не осыпают нас волшебной пылью.

– Но в Библии говорится… – Парень недоуменно заморгал.

– Я могу получить свою машину? – оборвала его Касси, хлопая по стойке своим водительским удостоверением. – И мне не нужна ваша дополнительная страховка, потому что это полное дерьмо, и у меня есть своя страховка, так что поторопитесь!

– Сию минуту, леди… – Парень сглотнул комок в горле.

* * *

«Ночь кометы».

Касси помнила тот фильм из восьмидесятых. Она любила ужастики… и фантастику… и фэнтези… Вот они, лучшие жанры. К черту заумное альтернативное кино: подавайте ей хоббитов, инопланетян и киборгов (и побольше).

Направляясь на машине на юг в сторону Эверглейдса – кондиционер врублен на арктическую стужу, поскольку воздух на улице был такой горячий и влажный, что ей казалось, будто она котлета в гамбургере, вместо хлеба в котором липкие ягодицы дьявола, – Касси мысленно прокручивала фильм.

В нем рядом с Землей пролетает комета. Она задевает Землю своим хвостом… и все оказывается покрыто красной пылью. Люди, соприкоснувшиеся с этой пылью, превращаются в зомби, и две сестры, Реджи и Сэм, стараются выжить в апокалипсисе, рожденном кометой. Они встречают ученых, и, разумеется, ученые оказываются плохими (Касси терпеть не могла подобные штампы) – они тоже заразились от красной пыли, но нашли способ противостоять пагубному воздействию болезни, питаясь кровью незараженных. При этом превращая их в долбаных зомби.

Когда-то Касси обожала фильмы про зомби. Сейчас она уже относилась к ним гораздо спокойнее.

Касси не могла думать о стаде в таком ключе. Комета тут ни при чем. И эти люди не зомби. Конец, точка; а ты, тип из агентства проката машин, заткнись!

Зомби из того фильма не имели ничего общего с лунатиками. Лунатики вообще не были похожи ни на каких зомби, и все же Касси видела некое сходство, хотя ни за что не призналась бы в этом вслух: толпа людей идет куда-то, влекомая непреодолимой силой, они неуязвимые и не откликаются на внешние раздражения. Ну да, хорошо, в путниках действительно есть что-то от зомби. Но лунатики не демонстрируют склонности к насилию, хотя гибнут они жестокой и кровавой смертью. Путники, каким бы заболеванием ни были поражены, выполняют определенную миссию. В отличие от зомби, повинуются единому побуждению. Касси представляла их себе все больше не стадом, за которым должны присматривать пастухи, а пилигримами, совершающими паломничество. Идущими к какой-то неведомой священной цели.

(Разумеется, она слышала, что их называют паломниками дьявола – это выражение придумал какой-то козел-священник, засветившийся в интернете, и оно прижилось. Такие страшнее всего. Лицемеры высочайшей пробы.)

У стада есть какая-нибудь цель? Касси не знала. Она так думала – есть в том смысле, в каком есть цель у токсоплазмоза, в каком есть цель у муравейника, – что-то примитивное, что-то фундаментальное. Какая-нибудь простая биологическая потребность. Ничего значительного. Ничего сверхъестественного. В отличие от Бенджи, Касси не верила в Бога. Нет, что бы тут ни происходило, это что-то элементарное; просто пока что они этого не понимают.

А в настоящий момент главный вопрос заключался в том, зачем «Черный лебедь» отправил ее сюда.

Обнаружит ли она здесь, в Эверглейдсе, ответ?

Или только найдет новые вопросы?

* * *

Сначала взятая напрокат машина, теперь судно на воздушной подушке.

Большой винт гудел у Касси за спиной. Судно неслось по петляющим среди мангровых зарослей протокам Крукед-Крик, через кишащие аллигаторами болота.

Это было полицейское судно, и управляла им сотрудник полиции города Эверглейдс по фамилии Тейбс – суровая женщина с нижней челюстью, похожей на ковш экскаватора. Она почти ничего не сказала Касси, только призналась, что понятия не имеет, с чем они имеют дело. Судно резко рвануло вперед, и желудок Касси взмыл к горлу – сама она любила ездить на своей машине быстро. У нее был «Додж Челленджер», и она при любой возможности гоняла на нем. Однако Касси предпочитала, чтобы все находилось в ее руках; здесь же, на стремительно несущемся судне, от нее ничего не зависело.

* * *

Они нашли двух мужчин в хижине на курьих ножках.

Касси впервые видела подобное жилье, поэтому Тейбс пришлось объяснить ей, что это индейское жилище, причем слово «индейское» она произнесла презрительно, словно ковбой из вестерна.

– В таких жили семинолы. По сути дела, четыре столба, торчащих из воды, сверху помост, а на нем шалаш из тростника.

Тейбс добавила, что эти двое – Дейв Хатчинс и Джей-Си Перри, оба из Гейнсвилля, – используют подобные хижины, когда занимаются охотой и рыбалкой, поскольку твердая земля в здешних краях – большая редкость.

Мужчины стояли на помосте хижины на курьих ножках, в воде плескался челнок со снаряжением, в корме торчали две скрещенные удочки.

Хатчинс оказался толстеньким коротышкой деревенского вида – камуфляжная бейсболка с болтающейся на ней рыболовной лицензией, неухоженная борода, полностью завладевшая его подбородком и щеками, живот, растягивающий футболку с ироничной надписью: «Греби быстрее, я слышу звуки банджо». Второй, Перри, поопрятнее; имел вид постаревшего студента, строящего из себя рыбака. Он был в чистой белой тенниске и черной бейсболке с клетчатыми флажками и надписью «Гоночная команда Пфайзер». Светловолосый, атлетического телосложения, загорелый.

Как выяснилось, эти двое дружили с детства, и, несмотря на то что их жизненные пути разошлись, раз в год они выбирались сюда порыбачить. Хатчинс и Перри прибыли сюда несколько дней назад, затем поднялись на челноке по Крукед-Крик, нашли сушу – поскольку с рыбалкой им не повезло, они собирались поохотиться на питонов. Эти огромные змеи считались в здешних краях паразитами, и охотиться на них можно было в любое время года.

Змей друзья не нашли.

Зато они обнаружили мертвое тело.

* * *

Вот что они сами об этом рассказали.

XАТЧИНС: Мы подошли к небольшому островку Хорзес-Ки, искали питонов – на них нет никаких ограничений, можно расправляться с ними как угодно, капканом, мачете, блин…

ПЕРРИ: У нас было ружье. Гладкоствольное, четыреста десятого калибра…

ХАТЧИНС: Из такого ружья разве что только белок стрелять – так, пугач. Зато змее можно прострелить голову, и кожа останется целой, а ее можно продать. А вот от мяса никакого толка, поскольку в этих долбаных змеях полно ртути…

ПЕРРИ: Впрочем, деньги нам не нужны.

ХАТЧИНС: Точно, не нужны. Вид у меня как у неотесанной деревенщины и родом я из сельской глуши, но мне принадлежит компания «Ски-Ду»…

ПЕРРИ: А я работаю в отделе продаж «Пфайзер».

ХАТЧИНС: В общем, мы ни хрена не нашли, а было жарко, и тут мы учуяли…

ПЕРРИ: Не то, что вы подумали. Не запах мертвечины – скорее кисловатый запах рассола.

ХАТЧИНС: Все равно по-своему мерзкий. Очень сильный. Мы подумали, что это, наверное, какое-то животное, потому что иногда от здешних хищных свиней несет так – вы не поверите. И мы отправились на поиски…

ПЕРРИ, сделав глубокий вдох: Вот тут мы и обнаружили тело.

ХАТЧИНС: Но вы таких тел не видели.

ПЕРРИ: Оно даже не было похоже на тело. Это была просто… белая груда, кучка под корнями кипариса, и я подумал, блин, ну…

ХАТЧИНС: Хотите знать, что оно мне напомнило? Когда я был маленький, мы держали коз, потому что коз можно было сдавать в аренду богачам, чтобы они ели у них на участках ядовитый плющ, сумах и прочую дрянь, а козы, блин, привлекают к себе целую тонну мух, правильно? И слепней, здоровенных, размером с пуговицу, и иногда они прилипали к мухоловкам, которые мы развешивали в сарае для коз. И в сырую погоду эти слепни, прилипшие к лентам, превращались в плесень. Вся лента – блин, наверное, все дело было в клее. Но слепни налипали на нее, а сверху их облепляла плесень, грибки, разлагая их, – оставались только скрюченные лапки, лопнувшие глаза на голове, крылья либо отваливались, либо вместе с остальным переваривались в жидкую кашу…

ПЕРРИ: Но тут самым странным было то, что из этой груды… что-то росло.

ХАТЧИНС: Как грибы. Какие можно найти на навозной куче.

ПЕРРИ: По мне, они были похожи на… вы когда-нибудь видели глаза краба? На глазных стебельках – кажется, это так называется.

ХАТЧИНС: Да, точно, они были именно такие. Но только… лопнувшие на конце. Словно раздавленные прыщи.

ПЕРРИ: Как будто из них что-то вышло.

* * *

Облачившись в защитные комбинезоны, Тейбс и Касси отправились осматривать труп.

Он лежал под кипарисом. Куча, отдаленно напоминающая по форме человеческое тело, осажденное полчищами грибов. Касси различила под ними одежду. Лицо, жутко обезображенное инеем плесени. Неизвестный застыл в покаянной позе, коленопреклоненный. На сыром суглинке под трупом расползался протуберанец из белой плесени, которая выбралась из-под него, словно в поисках нового жилища.

То есть нового хозяина.

Как верно заметили Хатчинс и Перри, над заплесневелой кучей торчали под разными углами столбики – одни высокие, другие поменьше. Они были похожи на аски или плодовые тела. Неподвижные, словно ракушки. Мясистые, словно пальцы без костей. Вероятно, чтобы выпустить споры и распространиться вокруг: у грибов обыкновенный способ захвата новой территории. «Из них что-то вышло», – сказал Перри.

Похоже, он был прав.

Касси постаралась восстановить порядок событий: какой-то человек пришел сюда и умер вследствие неизвестных причин. Передозировка наркотиков, сердечный приступ, тепловой удар, укус ядовитой змеи. И труп оказался в жарком и влажном месте – идеальные условия для развития грибков. Вот те и выросли.

Касси не была судмедэкспертом, но она знала, что мертвое тело быстро начинает разлагаться под натиском насекомых, бактерий и грибков. Однако тут было нечто большее – настоящий грибной мегаполис.

«А что, если этот человек умер от отравления грибами, – рассеянно подумала Касси, – а то, что из него выросло, – это лишь дальнейшее проявление этого?»

Пока что проверить это невозможно. Вскрытие должен осуществлять обученный профессионал. Мартин мог бы провести вскрытие, но он сейчас в больнице.

И все-таки этот человек вполне мог умереть от каких-нибудь обычных, естественных причин.

Конец истории, так?

Но в таком случае почему она здесь?

Кто этот человек и почему это имеет значение?

– Нам нужно забрать тело, – обратилась к Тейбс Касси. – Понадобятся специально обученные люди. На всякий случай – вдруг это дело какого-нибудь мерзкого жучка, о котором мы ничего не знаем… Из чего также следует, что те двое, кто его нашел, должны пройти медосмотр и сесть на карантин. Я не жду ничего плохого, поскольку они не прикасались к трупу, и все-таки лишняя осторожность не помешает. И я не знаю, есть ли у вас куда поместить труп, но нам понадобится холодильник…

– У нас в отделении есть холодильник, – заверила ее Тейбс.

Касси подняла брови под защитной маской.

– Зачем вам нужен холодильник?

– В отделениях службы охраны национального парка есть холодильники. В основном для хранения кинопленок и фотографий. В жарком влажном климате кинопленка быстро портится. Но иногда мы используем холодильники и для других целей – например, чтобы сохранить труп животного, если есть подозрения на бешенство.

– Замечательно. Нам это пригодится. У вас есть люди, обученные работать в защитных комбинезонах, да или нет?

– Я прошла обучение, и я позову людей из Нейплза, это в паре часов езды отсюда. Вас это устроит?

– Абсолютно.

* * *

Через несколько часов, когда солнце поднялось в зенит, Тейбс отвезла Касси в отделение в Очопи. Почва там была твердая – они пересели в специально переоборудованный гольфмобиль. Здание отделения находилось в миле от воды, покрытое мхом, а за ним располагался маленький заросший аэродром, отвоеванный у болот. Тело было доставлено сюда обученными сотрудниками и помещено в холодильник. Теперь Касси размышляла, куда его везти дальше.

Достав новый одноразовый защитный комбинезон, она оделась, тщательно проверив его на наличие дырок и разрывов. Касси не думала, что комбинезон ей понадобится – в конце концов, твою мать, это была не лихорадка Эбола, – и все-таки что-то не давало ей покоя. Лучше перестраховаться.

Холодильник размещался не в самом здании, а в пристроенном к нему стальном сарае. Тейбс, также в защитном комбинезоне, отперла дверь, и из полумрака им в лицо пахнуло холодным паром. Маленькое помещение было наполнено гулом морозильной установки, поддерживающей внутри отрицательную температуру. (Для Касси это явилось настоящим спасением: еще никогда в жизни ей так не хотелось фруктового льда, как сейчас, когда она оказалась в зловонной парилке, каковой являлся долбаный Эверглейдс.) Тейбс зажгла свет. Мигнув, ожили люминесцентные лампы.

На столе лежало то, что когда-то было человеческим телом.

Судя по внешнему виду, мужчина. В годах. Лет пятидесяти-шестидесяти, хотя то, что произошло с телом, искажало восприятие Касси.

Тело лежало на столе лицом вниз. То, что напоминало руки и ноги, было сложено под ним. Его голова также свисала вниз, шея была согнута под немыслимым углом. Мертвое тело напомнило Касси «булыжник оригами»: скомканный лист бумаги. Извлеченное из болота, оно лишилось своей ауры покаяния и превратилось в беспорядочную, бесформенную кучу.

На металлических полках рядом лежали пластиковые пакеты, похожие на те, в каких кладут в морозилку продукты. (Касси также заметила две трубочки мороженого и пару коробок настоящего фруктового льда – из чего следовало, что сотрудники службы охраны национального парка использовали холодильник не только для хранения кинопленки и тел животных.) Достав из сумки с инструментами маленькие ножницы, Касси срезала несколько стебельков грибов и убрала их в пакетик. Также она взяла мазки и другие пробы для анализа.

(Тут Касси поежилась, вспомнив мысль Бенджи о том, что лунатики заражены какой-то разновидностью кордицепса. Муравьи, зараженные кордицепсом, внешне чем-то напоминали тело этого человека. Мертвое, покрытое плесенью, над которым поднимаются полипы, готовые распространить споры, чтобы зараза смогла бы жить дальше и покорять новые жертвы. Но почему «Черный лебедь» направил ее сюда? Это имеет какое-то отношение к лунатикам? Или, что еще страшнее, это нечто совершенно новое? Хуже того, воспоминание о фруктовом кордицепсе вернуло Касси к мыслям о зомби… в конце концов, не зря ведь его прозвали «грибком зомби».)

Касси взяла образцы ДНК, образцы крови – кровь к этому времени превратилась в густую черную патоку, что было по меньшей мере странно. Все это время Тейбс стояла у двери, с ужасом взирая на происходящее.

– Полагаю, вам довелось повидать много всякого дерьма, – работая, спросила у нее Касси. – С чем-либо подобным вы никогда не сталкивались?

– За время работы здесь я насмотрелась на самые разные неприятные вещи – как-то раз видела, как аллигатор пожирал дикую свинью, а змея пожирала аллигатора. Однажды я видела олененка, малыша белохвостого оленя, прибитого гвоздями к дереву, с выпотрошенными внутренностями и отпиленными пилой ногами. В нем поселились муравьи. И мне приходилось видеть мертвых людей. Несчастные случаи на воде, нападение аллигаторов, изредка самоубийства…

– Какое-нибудь из тех тел было похоже на это?

– Нет, черт возьми. – Тейбс покачала головой.

* * *

Касси задержалась здесь на пару дней. Она вернулась на то место, где было обнаружено тело, и взяла несколько мазков.

Ужинать Касси отправилась в Эверглейдс, ожидая услышать первые результаты. Она неуклюже ела крабов, находя какое-то первобытное, животное удовлетворение в том, чтобы вскрывать хрустящий панцирь и извлекать из него мясо. У нее зазвонил телефон, и она, продолжая заниматься крабом, ответила, прижимая аппарат к уху плечом:

– Говори!

Это был Бенджи.

– Касс, у нас есть кое-какие предварительные результаты.

– Выкладывай, босс!

– Мы установили, кто этот человек.

«Наверное, кто это был? – подумала Касси. – Человек со смертью теряет свою идентичность или то, кто он такой, прочно привязано к мешку мяса и костей, в котором он обитал?»

Этот философский вопрос придется оставить на потом.

– И кто же он? – спросила Касси.

– Тело принадлежит Джерри Гарлину.

– Гарлин. – Так, подождите, фамилия знакомая… – Тому самому, «Гарлин гарденс»? Наследнику империи развлечений Гарлин?

– Ему самому.

– С какой стати миллионер…

– Миллиардер.

– С какой стати миллиардер оказался там, в Эверглейдсе, мертвый?

– Твоя догадка будет нисколько не хуже моей, – вздохнул Бенджи.

– В ФБР ничего не могут сказать? Вероятно, их догадка будет получше моей.

– Если Бюро и известно что-либо, оно хранит молчание. Но это еще не все.

– Мне это не нравится: «это еще не все». Это очень плохая фраза, Бенджи. Ты меня пугаешь.

– Грибок, – сказал Бенджи. – Это что-то совершенно новое.

– Совершенно новое? Вроде Candida auris? Несколько лет назад был обнаружен штамм Candida, устойчивый к лекарствам. Пришел из Юго-Восточной Азии. Его ничто не брало. Редкий, но смертельно опасный.

– Не дрожжи, но… да, что-то новое.

– Это оно убило нашего миллионе… прошу прощения, миллиардера?

– Говорить еще слишком рано.

– Какое отношение этот грибок имеет к лунатикам?

– Я пока не могу сказать, что есть какая-то связь. Возможно, тут что-то совершенно другое. Никак не связанное. «Черный лебедь» необязательно показывает связь – что-то новое может не иметь никакого отношения к тому, что было непосредственно перед этим.

– Что ты хочешь от меня?

– Возвращайся к стаду, – сказал Бенджи. – Ты нужна мне здесь. Если Лоретта сочтет это важным, она направит туда кого-нибудь.

– Жди меня, – сказала Касси.

Однако у нее в груди мелькнуло неприятное предчувствие: «Все еще далеко не закончено».

* * *

И снова аэропорт: устроившись в зале ожидания, Касси откинулась на спинку кресла, на голове наушники – дорогие, с системой шумоподавления, потому что, черт возьми, если не важна музыка, в жизни нет вообще ничего важного. У Касси в ушах разлилась первая песня с самого свежего альбома ее любимой группы.

Ее мысли работали в такт с музыкой.

Касси по-прежнему ломала голову над происходящим. Здесь, во Флориде, и со стадом. Связано ли как-то то, что случилось здесь, с тем, что происходит с лунатиками? Как правильно заметил Бенджи, это может не иметь никакой связи между собой. Предсказания «Черного лебедя» не лежат на одной оси. И тем не менее это не давало ей покоя – мертвый человек под ковром плодоносящих грибов, непрерывно разрастающееся стадо лунатиков, стрелок в Индиане, президент, не знающая, как нужно поступить с путниками… Вот и сейчас на телевизионном экране в зале ожидания Касси видела президента Хант, выступающую на пресс-конференции, и снова «вождь свободного мира», похоже, была охвачена параличом нерешительности. Можно ли ждать от нее защиты? Попытается ли она ввести карантин – заранее обреченный на неудачу? Или же будет и дальше довольствоваться дурацкой политикой «настороженной бдительности»?

В ушах Касси зазвучала композиция «Будь что будет».

Казалось, они пытаются удержать веревку, которая скользит у них в руках. А что станется, когда веревка закончится?

Однако жизнь продолжалась. Бейсбол, музыка, летние каникулы, карманные воришки, беспорядки на границе и слушания по бюджету в Конгрессе. Будь что будет.

Мысли Касси сами собой вернулись к тому фильму. Она вспомнила, чем закончилась «Ночь кометы»: дождь смывает красную пыль кометы, и миру приходит конец; остаются лишь немногие выжившие и зомби.

Часть III

Лягушка и мышь

25

Долбаный рок-кумир

«На самом деле, твою мать, мы вовсе не хотели назвать нашу группу "Мерзкий пошляк". Мы назвали ее "Прикрытый глаз", – объяснил Злобный Элвис. – Мы назвали группу в честь такого вида мошенничества. Прикрытый глаз – это ведь обман, верно? Уловка – фальшивый взгляд, человек потерялся, вас ждет вознаграждение – и все такое. Вот так. Зачем называть группу в честь мошенничества? Потому что музыка – это величайшее мошенничество. Каждый контракт на запись альбома – это чистый развод на деньги, блин. И мы, музыканты, также все до одного мошенники – господи, вы знакомы с Питом [речь идет о Пите Корли, вокалисте группы]? Да он оберет вас до ниточки, а потом споет об этом, и вы еще будете благодарить его за это. Так почему же мы все-таки стали "Мерзким пошляком"? Да потому что на афише нашего первого концерта какой-то козел, твою мать, напортачил с… как это называется, с гарнитурой, которой было набрано название группы, и вместо "Прикрытого глаза" получилось похоже на "Мерзкого пошляка"[63]. Пит сказал: "Ну и хрен с ним!", и мы оставили такое название. Вот такое дело. Еще одно мошенничество, еще один долбаный развод в мире рок-н-ролла».

Из статьи «Взгляд за кулисы: группа "Мерзкий пошляк" в журнале "Спин"», Аргус Ройленд, 1994 год

1 ИЮЛЯ

Район Челси, Нью-Йорк

«Блин, это самый настоящий заговор против сна», – думал Пит Корли, лежа в кровати под смятым одеялом. Заговорщиков было много: звуки выпуска новостей по телевизору, шум города за окном, неисправный кондиционер, духота, дыханием дракона проникающая через сплит-систему. И все они помогали главному заговорщику – собственному предательскому рассудку Корли. Потому что в настоящий момент – о-хо-хо – в настоящий момент его одолевали мысли, которые носились у него в голове подобно собакам, гоняющимся за кошками, в свою очередь гоняющимися за мышами, и все это в восхитительном коктейле кокаина и чувства унижения, под звуки долбаной навязчивой мелодии, порожденной интернетом: «Никогда не забуду тебя» Рика Астли. Полная противоположность рок-н-роллу. Песня, знаменующая начало конца.

Однако, твою мать, Астли по-прежнему выглядел неплохо, правда? В то время как у Корли был такой вид, будто он на скорости шестьдесят миль в час врезался в бетонную стену – складок у него на лице было столько много, что он чувствовал себя разбитым зеркалом.

Корли уселся в кровати.

– Твою мать, блин! – невнятным голосом пробормотал он. Хотя ирландский акцент как таковой давно пропал, в таких словах, как «блин», все еще чувствовалась мелодичная протяжность, угрожающая в любой момент перейти в «блийн», покорно благодарю.

– Тсс, – с укором остановил его лежащий в другом конце кровати Лэндри. Молодой негр – плечи размером со школьную доску, прекрасная талия – не отрывал взгляда от плоского экрана телевизора.

Поморщившись, Корли разглядел на экране размытые силуэты, насколько он понял, идущих людей. Десятки. Он протер глаза, очищая их от комков слизи. Еще несколько морганий – и к нему вернулась ясность зрения. Теперь Корли разглядел: не десятки. Идущих было больше. Значительно больше.

– Только что достигло трехсот, – словно прочитав его мысли, сказал Лэндри.

– Миль в час?

– Да заткнись же! – усмехнувшись, сказал Лэндри. – Тоже мне, умник нашелся… Триста путников. – Помолчав, он добавил: – Кое-кто называет их теперь паломниками.

– Паломники, – презрительно фыркнул Корли. – Круто!

Он поискал свой вейп – вот он, на ночном столике, – затем телефон. На котором, разумеется, была куча сообщений. По большей части от жены. И от детей. Твою мать, блин! Корли перевернул телефон экраном вниз («сейчас у меня нет желания смотреть это»), затем схватил вейп и поднес его к губам…

– Нет, фу, убери эту мерзость! – Лэндри изогнул брови. – Только не здесь!

– Это безопасно.

– Мне наплевать. Здесь ты курить не будешь.

– Это с ароматом сахарной ваты, – вкрадчивым тоном произнес Корли, демонстрируя широкую полнозубую улыбку.

– О да, это по-мужски. Если так пойдет и дальше, не успею я опомниться, как мне в дверь начнут колотить младшеклассники, решившие, что у меня в квартире рождественский праздник… Нет уж, спасибо.

Проворчав что-то невнятное, Корли неохотно вернул вейп на ночной столик. Откинувшись на спинку кровати, он выпятил вперед ребра подобно планкам ксилофона.

– Так, уймись, ты меня не сдвинешь своей токсичной мужественностью, – дерзко произнес он.

Лэндри Пирс недоуменно оглянулся.

– Угу. Я просто хочу сказать, что не позволю тебе сосать этот долбаный член и наполнять мою квартиру запахом сладостей.

Нахмурившись, Корли опустил взгляд.

– Ты мог бы и не смотреть это. Повторяют одно и то же.

– Потому что людям это нравится. Потому что это интересно.

– Паломники, – повторил Корли. – Все стремятся подмешать к этому религию. Как будто Бог одобрил бы такое.

– Может быть, это действительно так. Может быть, путники идут куда-то.

– К обрыву. – «Как и все мы».

– Не будь циником. Это может быть что-нибудь… важное.

– С чего это ты взял? Тот… как там его… преподобный или проповедник с радио, он сказал… ну, как там он их назвал? «Марионетками дьявола». Что-то в таком роде. Прилетела комета – и бла-бла-бла, Откровение, Полынь, снятие семи печатей… – Слово «печатей» Корли буквально рявкнул, подкрепив его хлопком в ладоши. – Вероятно, это… это кара всем извращенцам в мире, таким как мы с тобой.

– Никто не знает, что ты педик, и больше не употребляй это слово, оно грубое.

– Ну да, я сам грубый. И ты не прав насчет того, что никто не знает. Ты знаешь.

– Твоя жена не знает.

И на том все закончилось. Член Корли медленно, но неумолимо обмяк. Упоминание имени Лины явилось айсбергом – и его член пошел ко дну, как «Титаник».

– У моей жены неприятностей и без того хватает. Только меня ей еще недостает! – Он облизнул губы. Во рту все еще стоял мускусный привкус. – Ну а дети – господи!

Его дети – Коннор и Сиобан.

Лэндри встал. Поза его была красноречивая: руки скрещены на груди, подбородок напряжен, сухожилия на шее выступили, словно контрабасные струны. Лэндри был в бешенстве.

(В бешенстве Лэндри бывал очень жарким.)

– Да, подобный удар твоей карьере ни к чему.

– Конечно. Я же должен и об этом думать, разве не так? Что? Так. Мир не был готов, когда мы только выходили в эфир, и он не готов и сейчас. Я хочу сказать, ты только взгляни на все это дерьмо!

– Мир был готов принять Дэвида Боуи[64]! – прищурился Лэндри.

– Может, Боуи и трахался с Джаггером, но женился он на Иман.

– Ну Фредди Меркьюри[65].

– Фредди также был бисексуалом, и к тому же он был гений. Он был настолько талантлив, что мог заявить всем, что трахается с домашними цветами, козами или… в общем, ты сам все знаешь. Диапазон голоса в четыре октавы! Мужчины, женщины и люди всех остальных полов пускали лужицы чистого пузырящегося сексуального сока, слушая этот голос!

– Ну «Джудас прист». Вокалист – педик.

– Роб Хэлфорд[66] – да. Но всплыло это только когда – в девяносто восьмом году, да? – Корли сделал вид, будто точно не помнил, но он прекрасно все помнил. То знаменитое интервью он помнил наизусть. Хэлфорд увидел свой шанс и ухватился за него. Мгновение полной свободы, когда он не просто «вышел из чулана»[67], а вышиб ногой дверь и вырвался на волю, вопя во весь голос свежую версию «Нарушая закон» или, быть может, «Ждите, это еще не всё». Тогда Корли подумал: «Может быть, и я когда-нибудь поступлю так же». Но он этого не сделал. Он остался в уютной темноте чулана. Затем женился. Завел детей – господи, это была та еще штучка, точно. Время шло, и Корли погружался в ложь все глубже и глубже, словно тонул в зыбучем песке. Чем глубже он погружался, тем труднее становилось выбраться.

Корли был знаком с Хэлфордом, хотя и не очень близко. Его группа «Мерзкий пошляк» появилась на десять лет позже «Джудас прист», и вращались они в разных кругах: «Прист» исполнял чистый хэви-метал, в то время как «Мерзкий пошляк» ходил по тонкой грани между роком и панком. Обозреватель музыкального журнала «Роллинг стоун» написал про их дебютный альбом 1984 года: «Представьте себе, что "Лед Зеппелин" и "Секс пистолс"[68] устроили оргию, а появившийся на свет в результате этого ребенок был взят на воспитание Стивеном Тайлером и Джоуи Рэмоуном[69] – вот так приблизительно звучит "Мерзкий пошляк"».

Корли всегда хотелось поговорить с Хэлфордом об этом. О гомосексуализме, разумеется, не о музыке; если честно, разговоры музыкантов о музыке – это самое невыносимое восхваление себя любимого, какое только можно представить. Лучше говорить с ними о чем угодно другом.

– Вот видишь, Хэлфорд это сделал, – сказал Лэндри.

– Хэлфорд также нашел бога и стал трезвенником, и это показывает, какой хреновый у него вкус, правильно?

– Трус ты – вот ты кто! – Лэндри подкрепил свое обвинение, изогнув брови и скривив рот.

– Что? Фу, заткнись. Сядь и смотри свой телевизор!

Лэндри насупился, но поступил так, как было сказано.

– Так где это происходит? – продолжал Корли. – Я имею в виду этих путников. – Он ткнул пальцем в телевизор. На экране были кадры воздушной съемки, на которых толпа придурков брела где-то в глухомани. С одной стороны – поля сои, с другой стороны – поля кукурузы.

– Это Айова, примерно в шестидесяти милях от Айова-Сити.

– Ты полагаешь, что смог бы?

– Что, стать путником? Насколько можно судить, выбора у них тут нет.

– Нет, нет. – Корли прищелкнул языком. – Я имел в виду, стать пастухом. Одним из тех, кто их сопровождает. Просто отказаться от всего и идти следом за этой стаей чаек, словно фанат-поклонник, следующий за «Грейтфул дэд». Или, еще хуже, за «Фиш»[70]. – Он скорчил гримасу. «Фиш». Импровизации – заразный вирус. – Смог бы?

– Если б у меня там был любимый человек – смог бы.

– Смог бы? Просто забросить все к черту и идти, идти и идти?

– Кто-то едет на машине.

– Знаю. Караван безнадежных оптимистов.

– А ты бы так не смог. – Лэндри шмыгнул носом.

– Присоединиться к пастухам? Нет. Мне не нужно бежать от своей жизни. Она у меня достаточно неплохая. Хороший дом. Хороший счет в банке. Хороший ты.

– Хорошая жена, хорошие дети.

– Лэн, не надо!

– Мы можем пожениться. Теперь это разрешено законом.

– Ну, а не должно было бы. Надо было бы поступить наоборот. Запретить жениться и гетеросексуалам. И тогда было бы… – Корли изобразил ртом звук взрыва и вскинул руки вверх, показывая, как разлетается в клочья его рассудок. – Бабах! Американская утопия.

– Тогда мне, возможно, придется рассмотреть другие варианты.

– Лэн, нам с тобой хорошо вместе. Не надо это обсирать.

Лэндри просверлил его взглядом насквозь.

– Хорошо? Да. Точно. Хорошо. Очень хорошо. Но все сводится к одному траханью. Ты покидаешь свой тихий спокойный пригород и приезжаешь сюда, в большой плохой город, как будто это площадь Таймс-сквер в семидесятые, и говоришь своей жене, что будешь «репетировать с группой»…

– Мы правда репетируем! Мы собираемся воссоединиться!

– …а на самом деле ты заявляешься сюда. Мы даже не ужинаем вместе, хоть ты и заявляешь, что любишь меня. Мы не ходим в театр, в кино – никуда не ходим, но ты мне лжешь, говоришь, что я очень важен для тебя, для твоей музыки…

– О, ну не надо! Мы заказываем еду навынос. И смотрим кино. И мне с тобой правда хорошо. Но сейчас я хочу поговорить о нашем настоящем, а не о будущем.

В любом случае будущее – это сточный колодец. Обрыв…

– Так, собирайся и уходи, – резко сказал Лэндри.

– Я не хочу никуда уходить, твою мать. Мне здесь уютно.

– А мне нужно сходить в магазин.

– Не ври! В магазин пойду я, а ты останешься дома и будешь смотреть… этот долбаный парад гребаных придурков! – Внезапно у Корли в груди вспыхнула ярость, и хотя он сознавал, что ведет себя как ребенок, стремление наброситься на Лэндри было подобно подброшенному в топку углю. – Ты знаешь, что это такое? Эти путники? Это какая-то напасть. Страшная болезнь. Сам видишь. Хуже того, эта хрень может иметь какое-то отношение к террористам. Биологическое оружие, состряпанное имамами в своих подземных лабораториях – или украденное из наших лабораторий, так как я уверен, что охраняются они совсем не так, как должны были бы. И ты прекрасно понимаешь, что это правда, так что не смотри на меня так! Что происходит, когда этих путников, этих твоих так называемых паломников, пытаются остановить? Совершенно верно, они взрываются, твою мать, как самые настоящие бомбы. Точно, тут налицо терроризм. Это не апокалипсис. Это нападение!

Корли понял, что перестарался. Лицо Лэндри стало пепельно-серым. Это явно бросалось в глаза, однако Корли лишь пожал плечами, подумав: «Ну и хрен с ним!» Сбросив ноги с кровати, он стал водить ступнями по полу в поисках своих джинсов.

– Какой же ты мерзкий циник! – пробормотал Лэндри, отвернувшись в сторону.

– Не забывай, я к тому же еще и старый.

– Ты не настолько старый.

– Достаточно старый. – «Достаточно старый, чтобы быть долбаным рок-идолом, выпущенным на пастбище. Достаточно старый, чтобы отправиться в турне с воссоединенной группой, вместе с полными козлами, бывшими приятелями, которых я сейчас просто физически не выношу». – Знаешь что – замечательно, ты прав. Я, пожалуй, пойду. Нужно порепетировать с ребятами.

– Не забудь позвонить Лине и ребятам, Пит.

По тону Лэндри Корли понял, что он сказал это совершенно искренне – не ехидное замечание, не ядовитый укол напоследок. Лэндри действительно хотел, чтобы он позвонил жене и детям. Потому что так будет правильно, а Лэндри хороший человек и…

Твою мать! Чем он занимается?

«Не думай об этом, и тебе не придется решать этот вопрос. Ну что ж, по-моему, придумано неплохо, рассудок. Отличная работа».

– До встречи, Лэн.

Корли поцеловал Лэндри в висок, хотя тот поморщился. После чего двинулся в том направлении, которое ему нравилось больше всего: вышел за дверь, твою мать.

* * *

– Ты опоздал.

Это сказал Злобный Элвис Лафферти, соло-гитарист «Мерзкого пошляка». Все говорили: «Какую же нужно иметь дерзость, чтобы участнику рок-группы взять себе имя Элвис», однако на самом деле Элвисом его нарекли родители, и точка. (Правда, эпитет «Злобный» он добавил себе сам.)

Злобный Элвис, с бесцветными светлыми волосами, до сих пор свисающими до середины спины («Дружище, постригись, – твердил ему Пит, – на дворе новое тысячелетие, блин, а у тебя вид как у престарелого хиппи»), с болтающейся на длинном ремне гитарой «Гибсон» золотисто-красного цвета, небрежно крутил в пальцах медиатор.

– Я не могу опоздать, – сказал Пит, поднимая руки вверх, словно игрок в карты, отходящий от стола. – Я солист. Это не я опоздал; это вы, болваны, пришли слишком рано.

Позади Элвиса стояла Раина Уикс, бас-гитаристка, – она не была в числе основателей «Мерзкого пошляка», но из тридцати лет существования группы играла в ней уже больше двадцати, с тех пор как Дейв Джемисон, первый басист, как-то на Рождество спрыгнул с Бруклинского моста. Это означало, что она была моложе – за сорок, в то время как остальным этим потрепанным козлам было уже под шестьдесят. И выглядела Раина до сих пор неплохо – длинные черные прямые волосы, острыми порезами бритвы ниспадающие на лицо, темно-вишневая помада на губах, черная футболка. Четвертым участником группы был барабанщик Макс Куик, который в настоящий момент выходил из туалета, вытирая руки о свои мешковатые шорты.

Куик подошел к Корли – скорее, подкатился, словно бочонок с виски, – и крепко его обнял.

– Привет, братишка, рад тебя видеть, – проворчал он.

«Слава небесам, твою мать, что на свете есть барабанщики», – подумал Пит. Лучшая порода музыкантов. Клей, скрепляющий группу вместе, как человек и как источник единого общего ритма.

Раина ничего не сказала – просто сделала так же, как всегда: молча подняла подбородок в сонном приветствии. В ответ Корли также поступил как всегда, то есть смачно подмигнул, ехидно оскалившись.

Но теперь назад к Элвису, который, похоже, по-прежнему был недоволен. Элвис, превратившийся в самого настоящего обывателя. Занявшийся бизнесом. Потолстевший, отрастивший солидное брюшко.

– Мы должны были начать еще два часа назад, – сказал он.

– И вы определенно начали без меня. – Корли пожал плечами. – Вижу, ты при гитаре, Макс уже взмок за своими барабанами…

Вспотевший неандерталец оскалился по-волчьи.

– И у Раины пальчики размялись, бегая по грифу.

В подтверждение еще одно молчаливое поднятие подбородка.

– Так что на самом деле, – продолжал Корли, – я вовсе не опоздал, я пришел как раз вовремя, как последняя ложка каши – в нужный момент, когда все мышцы в тонусе, а ваши инструменты должным образом смазаны кровью, по́том и слезами долбаного рок-н-ролла.

– Чудесно, – сказал Элвис. – Начнем с самого начала. Список песен лежит на усилителе. Мы вступаем…

– Подождите! – остановил его Корли, подняв вверх палец так, словно определяя, откуда дует ветер.

– Господи! – Элвис закинул волосы назад. – Ну что еще?

– Нужно сходить в сортир. Истощить дракона[71], как говорится. – Хотя никакая это не пословица, ну да ладно. – Может быть, воспользоваться тамошней акустикой, чтобы разогреть «ревущего гепарда»…

Корли подергал кадыком. «Ревущим гепардом» он называл собственный голос, отчасти в память о своей первой группе из Килларни – «Ревущих гепардах». Именно так когда-то описал его голос руководитель школьного хора. (На самом деле он сказал следующее: «Пит, когда ты поешь так, это похоже на двух ревущих гепардов, пожирающих друг друга». Питу хотелось верить, что учитель имел в виду что-то сексуальное.)

– Только побыстрее, – проворчал Элвис.

– Элвис, старина, не торопи меня, хорошо? Это рок-н-ролл, а не долбаное деловое совещание. – Вытянув губы, Корли громко причмокнул. – Я скоро вернусь.

* * *

В туалете улыбка исчезла.

Подойдя к раковине, Корли тщательно вымыл руки, затем лицо. Его лицо – эта вытянутая помятая рожа, похожая на высохшую маску к Дню Всех Святых; хрупкий пластик потрескался, краска начала лупиться.

«В этом году мне стукнет пятьдесят пять, и все провалилось в задницу!»

Отец Пита умер в пятьдесят девять лет, поэтому Корли полагал, что сам тоже откинет копыта в этом возрасте или даже еще раньше. Его отец много работал, но при этом не пил и не курил. Пит же – ха-ха – относился к своему телу далеко не так бережно. Он регулярно пропускал его через мясорубку кокаина, занни[72], бухла и сигарет. Сигареты, кокаин и «колеса» остались в прошлом, но он по-прежнему выпивал, а в последнее время повадился курить «травку», поскольку «травка» – о, это ведь что-то другое, правильно? – сглаживает углы, притупляет клыки, прикрывает острые торчащие концы мягкой воздушной пастилой. Все советовали ему переходить на то, что употребляется с пищей, потому что так лучше для легких, – но курить «травку», даже через вейп, помогало ему создать ощущение, будто он курит по-настоящему, что, в свою очередь, помогало ему чувствовать себя молодым.

Что на самом деле было не так.

Это откровение приходило Корли не реже раза в час. Он уже давно не молодой. И скоро умрет. Долбаный Иисус, блин!

«Жизнь, – снова и снова твердил себе он, – весьма неплохая штука, твою мать». У него здоровенный особняк в Хадсон-Вэлли, у него двое детей, смышленых и по большому счету неплохих, у него жена – ну, Корли не мог сказать, нравится он ей или нет, но она его любила, несмотря на все его царапины, вмятины и закидоны. Денег у него больше, чем ему нужно. У него хорошая жизнь.

«Ты послушай себя», – подумал Корли. Убеждая себя в том, что все позади, что нужно скомкать это и отправить в мусорное ведро. Вот какова была главная цель этого турне после воссоединения – а Злобный Элвис даже говорил о том, чтобы записать альбом с новым материалом; он уже сочинил несколько песен, которые могут стать «началом чего-то», и даже добавил, что можно будет иронично назвать так новый альбом: «Начало чего-то».

«Да, да, приятель, чудесно, замечательно!» – сказал Корли, не желая признавать правду: от одной этой мысли ему захотелось блевануть кровью. И отсюда этот долбаный чертов паралич: он не хочет просто свернуться в клубок и умереть, но также у него нет никакого желания отправляться в турне и записывать новый альбом. Он застрял где-то между увядшей славой рок-группы, чьи лучшие дни остались в прошлом, и молчаливым ожиданием могилы.

Корли думал о ней как о пастбище. То есть, когда туда попадаешь, перестаешь быть полезным, но ты еще не мертвый.

Стиснув кулак, он замахнулся…

Костяшки пальцев ударяют в стекло, зеркало трескается, затем кровь, затем…

Ничего этого не произошло. Кулак застыл в воздухе. Зеркало осталось целым. «Во мне больше не осталось огня. Не могу даже разозлиться так, чтобы разбить зеркало». В далеком прошлом он разбил бы зеркало, пнул бы ногой раковину, насыпал бы на фаянсе «дорожку» кокаина…

Господи, как же сейчас пришелся бы кстати кокаин!

И тут стук в дверь.

– Если ты не принес мне кокаин, я не желаю с тобой говорить! – крикнул Корли.

– Это Элвис, – послышался голос за дверью. Невеселый голос.

– Извини, Элв, я тут личинку откладываю.

– Выходи! Я знаю, что ты просто уставился в зеркало, твою мать.

«Тоже мне, психоаналитик!» У Корли мелькнула мысль, что Элвис установил в сортире скрытую камеру, извращенец; однако правда заключалась в том, что Элвис знал его так хорошо, как никто другой. Они основали группу в тысяча девятьсот… кхе-кхе… восемьдесят втором году, в ту пору лучшие друзья, и лучшими друзьями они оставались с тех самых пор и по сей день – но в то же время и заклятыми врагами, потому что постоянно были готовы вцепиться друг другу в горло.

Открыв дверь, Корли вышел из туалета. Элвис ждал его в полумраке коридора. Позади виднелись стойки с усилителями и микрофоны.

– Ты собираешься нас подставить, – сказал Элвис, и Корли уловил в его тоне осуждение. – Я теперь ясно вижу.

– Черта с два!

– И это будет уже не в первый раз. Помнишь, пять лет назад? Речь шла даже не о турне, «Найк» предложила устроить всего один концерт…

– «Найк» – ты что, издеваешься надо мной? Да она ничего толком делать не умеет, взять хотя бы кроссовки… это какие-то ботинки для среднего класса, блин!

– Однако ты ничего не имел против, когда «Найк» использовала нашу песню в рекламе…

– Я сказал тебе тогда, что ничего не имею против того, чтобы продавать наши песни для рекламных роликов, потому что среди режиссеров есть настоящие художники, они снимают музыкальные клипы и телевизионные шоу, с настоящими актерами! Блин, «Найк» захотела использовать наших «Обезумевших обезьян» в своей глупой рекламе обуви – флаг ей в руки. – Ну вот, опять проклятый ирландский акцент – «руйки» вместо «руки». – Это же не то, как если б долбаные кроссовки начинали исполнять эту песню всякий раз, когда их натягивали на ноги! Господи, ты только представь себе такое!

– Так почему же ты сейчас собираешься пойти на попятную?

– Ба, столько крови уже утекло…

– Вся эта кровь выплескивается на мой берег, Пит. Для меня это турне значит очень много. Проклятье, Пит, шесть городов – большие стадионы. Толпы безумных поклонников, пиротехника, по обе стороны от сцены огромные экраны…

– Знаешь, – перебил его Корли, – я вот тут подумал, нам нужно что-нибудь поскромнее. Более интимное. Клубы, бары, маленькие концертные залы для привередливых ценителей, твою мать…

– Козел, ты просто дрейфишь!

– Нет.

Однако он действительно трусил.

И понял это только сейчас.

Но остальным он ничего не скажет.

Что, как прекрасно понимал Корли, будет полной задницей. Он просто поступит так, как считает нужным. Никому ни хрена не скажет, просто тихо отойдет в сторону, словно Гомер Симпсон[73], скрывающийся в этих долбаных кустах.

Элвис шагнул к нему вплотную. От него пахло – господи, от него пахло салатом. Винегретом. «Козел, винегрет – это не рок-н-ролл!»

– Слушай, обратной дороги нет. Мы отыграем это турне. Шесть городов. Большие толпы. Я заменил бы тебя, но заменить тебя невозможно, как невозможно заменить Тайлера в «Аэросмите» или Акселя в «Ганз энд роузиз». Ты сделаешь все как надо, после чего мы вместе сядем за работу над новым альбомом. Он выйдет, попадет в хит-парад, и мы, твою мать, получим существенную прибавку к деньгам, отложенным на пенсию!

– Мне не нравится, как ты разговариваешь со мной. – Пит облизнул губы. – Уверен, и остальным это также не нравится. Я пойду прогуляюсь.

– Я расскажу.

– Что расскажешь и кому? Все уже и так знают, что ты козел…

– Я расскажу всему миру про твоего дружка Лэндри.

Лоб у Корли стал горячим, в то время как в груди у него похолодело.

– Я… – Он не смог найти слов. – Ты не… это не…

– На этот раз я не собираюсь оставаться долбаной мумией, блин! – вскипел Элвис. – И не позволю тебе обосрать такое дело! – Смягчив тон, он добавил: – Я нанял частного детектива, чтобы накопать на тебя какое-нибудь дерьмо. Мне уже было известно, что ты якшаешься с мужчинами… извини, что вываливаю всю эту грязь, но тебя нужно держать в узде…

Его голова дернулась назад от удара. Не удержав равновесия, Элвис отступил на несколько шагов назад, зажимая разбитый нос. Кровь хлынула из обеих ноздрей, словно из неисправного крана.

Корли тряхнул рукой, стараясь унять разлившуюся по ней боль.

– Ты беня удабив, бвин! – пробормотал Элвис.

– Да, я тебя ударил, блин. И если ты еще вздумаешь угрожать мне или моим близким, дружок, в следующий раз будет гораздо хуже.

Отпихнув Элвиса, Корли быстро пересек студию.

– Эй, приятель, ты куда? – окликнул его Куик, крутя палочку.

– На улицу, твою мать! – обернувшись, крикнул Пит.

Раина порывисто кивнула. Он ответил ей тем же. После чего распахнул дверь и вышел.

26

Берегитесь хозяина

Итак, откуда нам это известно? Вот в чем главный вопрос, не так ли? Откуда нам известно, что это конец света? Из Евангелия от Матфея нам известно, что мы об этом даже не узнаем, – однако нам также известно, что будут знамения, знамения, возвещающие о грядущем. Знамения в звездах – как сказано в Евангелии от Луки, 21:25: «И будут знамения в солнце и луне и звездах, а на земле унижение народов и недоумение; и море восшумит и возмутится; люди будут издыхать от страха и ожиданий бедствий, грядущих на вселенную, ибо силы небесные поколеблются». Комета Сакамото? Глобальное потепление? Да, возможно, это были знамения. Нам также известно о смертельных болезнях, моральном разложении и лживых пророках. Но суть всего этого не в том, что конец света уже наступил или скоро наступит. Суть в том, что он может наступить, может наступить в любой момент, а мы должны быть бдительны и искать защиты в свете Господнем.

Интернет-канал «Свет Господень» с пастором Мэттью Бёрдом

3 ИЮЛЯ

Церковь Света Господня, Бернсвилль, штат Индиана

Телефон продолжал настойчиво трезвонить. Дзинь, дзинь, дзинь. Словно веселый колокольчик.

Письма на электронную почту, текстовые сообщения, новые подписчики на канал. Вести свой канал «Свет Господень с пастором Мэттью Бёрдом» Мэттью начал всего семь дней назад, и подписчиков у него было уже… сколько?

Он заглянул в телефон. Сердце у него подпрыгнуло, словно дельфин, взмывающий над водой вслед быстроходному скутеру.

Двадцать пять тысяч подписчиков! Всего за одну неделю!

Просто поразительно! Казалось, он установил связь с гораздо более многолюдным цифровым приходом, о существовании которого Мэттью знал, но никогда не думал, что сможет стать его частью. Он ошибался. Он говорит с этими прихожанами, и они его слушают. Свет Господень засиял вдаль и вширь, и он, Мэттью, помогает нести этот светоч в самые отдаленные уголки.

Откинувшись на кухонный стол, Мэттью взял в одну руку сэндвич с арахисовым маслом и вареньем, другой листая экран телефона. Сообщения на электронную почту шли нескончаемым потоком – от писем поддержки («Нам очень нравится то, что вы говорите правду о величайшем зле Нового мирового порядка») до писем осуждения («Религия – это наркотик, а ты им торгуешь!»), включая также приглашения выступить на телевидении, радио или других интернет-каналах. Не далее как сегодня утром Мэттью даже получил предложение от агента, обещавшего помочь ему организовывать выступления и следить за тем, чтобы за это хорошо платили. Разумеется, деньги не были главным – нет, нет, нет, – но разъезды отнимали много времени и требовали денег, а здание церкви уже давно нуждалось в ремонте…

– Милая! – окликнул жену Мэттью. – Отом, ты только взгляни вот на это!

Откусив кусок сэндвича, он отхлебнул глоток холодного молока из запотевшего стакана и отправился по дому в поисках жены. Ему было просто необходимо показать ей новые цифры. Его «охват», как это именовалось на интернет-жаргоне.

– Милая, ты должна это видеть!

Мэттью поднялся наверх. Ничего.

Он спустился вниз. Никого.

Вероятно, Отом отправилась в магазин. В кладовке было пустовато. Какой сегодня день? Суббота? Господи, с тех пор как все это началось, он потерял счет дням. «И это хорошо», – успокоил себя Мэттью. Как говорится, дьявол любит праздные руки. А руки Мэттью теперь были постоянно заняты.

– Отом! – крикнул он еще раз. Подумал было о том, чтобы позвать Бо, но затем вспомнил, что тот, скорее всего, снова у Озарка.

Мэттью услышал, как на улице открылась и захлопнулась дверь машины. Ага, вот где Отом… По-видимому, она все-таки отправилась за покупками. Однако когда Мэттью вышел на крыльцо, он увидел, что это не Отом.

Это был какой-то пикап. Зеленый, тронутый ржавчиной. Кузов накрыт брезентом. Из машины вышли двое мужчин – один обошел ее сзади и откинул дверцу кузова, другой достал из салона ящик с инструментом.

– Э… здравствуйте… – издав нервный смешок, пробормотал Мэттью, спускаясь с крыльца. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

У того, что стоял впереди, были всклокоченные волосы соломенного цвета, а на лице отросла трехдневная щетина. На вид он казался молодым и сильным. Белая футболка, джинсы, за ремень засунут молоток. Второй, вышедший из-за пикапа, зажимал под мышкой ко́злы, а в другой руке у него болталась циркулярная пила, за которой по земле волочился провод. Второй мужчина внешне напоминал флагшток, с горбатым носом и волосами, остриженными под самый череп.

– Здравствуйте, проповедник, – сказал тот, что с соломенными волосами.

И тут Мэттью узнал обоих.

Они приходили на проповедь в прошлое воскресенье. Народа тогда собралось столько, что он даже не ожидал, – церковь трещала по швам, словно тряпичная кукла, в которую набили слишком много ваты. Здесь собрались люди не только из поселков поблизости Бернсвилля, но и те, кто приехал издалека, из Индианаполиса, Цинциннати, Луисвилля. Мэттью вдруг спохватился, что не назначил проповедь на завтрашний день, – в этом году Четвертое июля[74] выпало на воскресенье, и он хотел, чтобы люди остались дома, со своими родными. Однако теперь ему пришла мысль, что можно было бы произнести чертовски хорошую проповедь о свободе, дарованной человеку Богом. И Мэттью расстроился, что упустил такую возможность. Что, если он потеряет поступательный момент и, как следствие, потеряет людей? Ничего хорошего в этом не было.

– Проповедник? – нетерпеливо промолвил мужчина с соломенными волосами.

– Извините, – смущенно улыбнулся Мэттью, – я задумался. Вы были здесь в прошлое воскресенье? Вместе с Озарком?

Мужчины кивнули.

– Мы были с мистером Стоувером, проповедник, совершенно верно, – сказал тот, что с соломенными волосами. – Меня зовут Тай Кантрелл, а это Билли Гиббонс.

Гиббонс ничего не сказал, ограничившись кивком.

– Так, замечательно, – сказал Мэттью, по-прежнему сбитый с толку. – Должен признаться, я не знаю, что вы здесь делаете. Приношу свои извинения, но в эти выходные проповеди не будет… – Он покосился на козлы и ящик с инструментом, догадываясь, что эти люди приехали не на проповедь.

– Мистер Стоувер сказал, что в церкви нужно сделать кое-какой ремонт, ну да. Потом мы всё заново покрасим, но сначала нужно заняться водостоками, ставнями, отделкой, обшивкой стен – сами знаете, всем этим дерь… прошу прощения, всеми этими вещами.

Мэттью опешил.

– Спасибо, ребята, я вам очень признателен. – Он смутился, поймав себя на том, что обратился словом «ребята» к Гиббонсу. Тот был с ним одних лет, а то и старше. Угрюмо посмотрев на пастора своими черными глазами, он молча кивнул и поставил козлы на землю.

– Вы скоро уезжаете? – спросил Тай.

– Уезжаю куда?

– На барбекю.

Барбекю.

О нет!..

Сегодня ведь как раз тот самый день. Стоувер устраивал барбекю – он сказал, что делает так каждый год, в субботу перед Четвертым июля. Большой праздник, и в этом году он пригласил Мэттью, Отом и Бо…

Вот где Отом! И наверняка она прихватила с собой Бо.

– Да! – Мэттью истово кивнул. – Точно, барбекю. Я выезжаю где-то через час.

Он украдкой взглянул на часы: не было еще и двенадцати часов, так что он не опоздает.

* * *

Стоувер сказал одеться без особых изысков, поэтому Мэттью, надев джинсы и простую сорочку без галстука, направился в гараж.

Наверняка Отом забрала «Хонду», чтобы поехать к Стоуверу. Мэттью почувствовал обиду, сильную обиду – дела у него вдруг резко пошли хорошо, очень хорошо, а жена, похоже, не собирается делить с ним эту радость… Он подозревал, что свою роль в этом играла ее депрессия – демон, как он представлял себе это, – однако легче ему от этого не было. Оставалось только надеяться, что Отом одумается и найдет какое-нибудь новое лекарство – или молитву, – которые ей помогут.

Мэттью взял пикап, старенькую серебристую «Тойоту», которой было уже больше десяти лет. Чтобы добраться до Стоувера, он воспользовался навигатором, – ему еще не приходилось бывать у него, и вообще он редко ездил в ту сторону. Дом Стоувера и двор, куда тот свозил утиль, находились в Ико-Лейк, куда по прямой было миль пятнадцать.

В той стороне поля, рассеченные ровными квадратами, заканчивались, и дороги становились извилистыми – они огибали небольшие рощи и пруды. Местность была заросшая, неухоженная. Плющ увивал брошенное сельскохозяйственное оборудование, в густых кустах рыскали еноты. По пути Мэтью встретилось множество американских флагов, а также немало надписей «Не наступай на меня» и флагов Конфедерации.

Навигатор показал, что цель прямо впереди.

И действительно, Мэттью увидел простой знак: два деревянных столба и закрепленный между ними алюминиевый щит. На щите простыми черными буквами было написано: «ВТОРСЫРЬЕ И УТИЛЬ СТОУВЕРА». Дальше, среди беспорядочно растущих деревьев, петляла дорожка, усыпанная щебенкой. С дороги не было видно ни дома, ни двора.

И проезд был закрыт. Дорожку перегораживали ворота. Запертые на цепь.

«Так, и что дальше?» – остановившись перед ними, подумал Мэттью.

Тут из высокой травы у ворот вышел человек – парень в наглухо застегнутой клетчатой рубашке и ковбойской шляпе, сдвинутой на затылок.

– Вы на барбекю? – помахав рукой, спросил он.

Мэттью опустил стекло.

– Да, если меня здесь ждут.

– Вы проповедник?

– Да, я пастор.

– В таком случае проезжайте.

Парень отпер навесной замок, скреплявший цепь, и распахнул ворота.

Помахав рукой, Мэттью проехал вперед. Парень закрыл ворота и с лязгом запер их на цепь.

Дорога к дому оказалась длинной – по крайней мере, длиннее, чем ожидал Мэттью. Он вел пикап мимо рощ старых деревьев и старых ржавых сельскохозяйственных машин. Сквозь заросли были видны жилые прицепы разных размеров, на фоне зелени кажущиеся обветшалыми надгробиями. Во все стороны расходились колеи. Мэттью проехал мимо пруда, мимо помостов для охоты на оленей и множества табличек, запрещающих проход, в том числе нескольких: «К черту собаку, берегитесь хозяина!»

Наконец показалась развилка – одна деревянная табличка указывала на запад, на «СБОР УТИЛЯ», другая на восток – на «ДОМ». Мэттью свернул в сторону дома.

Еще какое-то время пикап трясся и подпрыгивал на ухабах, затем Мэттью испытал шок…

Дорога стала ровной. Замощенной. Не асфальтом, а темными каменными плитами.

И лес впереди расступился.

На вершине холма стоял массивный дом – внебрачное дитя охотничьего домика и сельского особняка. Многочисленные комнаты, высокие окна, прорезанные в бревенчатых стенах, большая красная дверь строго посредине строения в альпийском стиле с остроконечной крышей. А вокруг со всех сторон – ухоженная лужайка с порхающими бабочками. Мэттью проехал мимо восьмиугольной деревянной беседки с видом на пруд и фонтан. В беседке играли в войну дети, вооружившись палками вместо сабель и ружей.

На круглой площадке перед крыльцом к пикапу подошел молодой парень в брюках защитного цвета и красной рубашке и попросил ключи от машины. «Слуга», – сообразил ошеломленный Мэттью. У Озарка Стоувера есть слуга, который отгоняет на стоянку машины гостей.

«Будь я проклят!..»

Все это время Мэттью считал Стоувера бедняком. На самом деле бедняком был он. У него нет такого дома. И никогда не будет.

Впрочем, действительно ли не будет?

* * *

Мэттью направился, полагаясь на свой нос. Запах дыма от углей и аромат жареного мяса увлекли его, словно рыбу, заглотившую крючок. За домом участок словно взрывался, расширяясь во все стороны, – Мэттью увидел гольфмобили и просторную веранду, а за ней длинный навес, под которым выстроились столы и стулья, коптильню, гриль, бассейн, летний домик, ручей…

И людей.

«Вот это да! – подумал пастор. – Сколько же их здесь?»

Такое сборище ему видеть еще не доводилось, и сам он точно не соберет ничего подобного. Сотни людей самых различных степеней небрежного веселья. Они толпились со стаканами и тарелками в руках, снующие между ними официанты быстро и ловко обносили их напитками и закусками. У Мэттью в руке вдруг словно сама собой появились тарелка с едой и бутылка пива, холодного и освежающего.

Однако его охватила знакомая тревога. Она уходила корнями еще в то время, когда он учился в старших классах школы, – стеснение, вызванное тем, что он входит в зал, полный незнакомых людей. Он бессилен и не знает, как ему себя вести. Все эти люди связаны межу собой, болтают, смеются и спорят, а он… ну, а он здесь посторонний, чужой. Он проник сюда обманом, его здесь не ждут, ему здесь не рады. Страх этот был абсурдным, поскольку работа Мэттью заключалась как раз в том, чтобы выступать перед людьми, – но это было совершенно другое. Там у него была сила – сила, данная ему самим Богом. Здесь же у него не было ничего.

И вдруг все мгновенно переменилось. При его приближении люди начали оборачиваться. У них зажигались глаза.

Не успел Мэттью опомниться, как его окружила толпа. Каждый стремился пожать ему руку, сказать несколько слов. И не успевали одни отойти, как на смену им уже приходили новые.

Мэттью никак не ожидал ничего подобного. Он не знал, кто соберется на устроенное Озарком Стоувером барбекю, но определенно не ожидал встретить здесь шерифов, сенаторов штата, руководителей местных компаний, журналистов и даже знаменитостей вроде автогонщиков и бейсболистов. Мэттью был счастлив выше крыши, встречаясь со всеми этими людьми, – счастлив вдвойне, потому что и они, похоже, также были счастливы выше крыши познакомиться с ним.

И все они хотели поговорить о лунатиках. Одни подходили к нему с выпученными от любопытства глазами. Другие относились к происходящему легкомысленно. Были те, кто говорил, что нужно путников посадить на карантин, изолировать их от общества или, как зловещим тоном заявил один сенатор штата, «разобраться с ними».

Мэттью смог вырваться только где-то через час; пальцы у него были липкие от жира, во рту стоял горьковатый цитрусовый привкус пива. Наконец у него появилась возможность спросить, где ему найти Озарка Стоувера. Те, к кому он обращался, этого не знали, но наконец он нашел человека, согласившегося ему помочь, – добродушного дядюшку по имени Роджер Грин, обучавшего егерей для департамента природных ресурсов.

– Прислушайтесь внимательнее, – сказал Грин, – и вы его услышите.

Мэттью недоуменно нахмурился, но сказал:

– Хорошо, я попробую.

Он обернулся, прислушался и…

Вдалеке, перекрывая шум толпы…

– Слышу! – обрадовался Мэттью. – Это петарды?

– Стрельбище. Стоувер на огневом рубеже, решил немного пострелять. Я как раз собирался взять гольфмобиль и отправиться туда. Не желаете присоединиться ко мне?

– О, даже не знаю… мне не хотелось бы ему мешать…

– Он будет рад вас видеть, – уверенно заявил Грин. – Поехали!

* * *

– Как вы познакомились с Оззи? – спросил Грин по дороге на стрельбище.

Большие, толстые колеса гольфмобиля легко катились по корням и рытвинам, изобилующим на тропинке, которая петляла между деревьями и пересекала канавы.

– Мой сын с этой зимы работает у него, – объяснил Мэттью.

– Ваш сын – это Бо?

– Он самый.

– Хороший парень, – сказал Грин.

Мэттью попытался проникнуть в скрытый смысл этих слов – Грин не сказал «толковый парень», не сказал «отличный парень». Просто «хороший парень». «Мэтт, у тебя мания преследования».

– С Оззи не очень просто иметь дело, да? – продолжал Грин.

– Это точно, у него есть характер.

Впереди перед гольфмобилем из кустов выскочили две белохвостых куропатки и с криками скрылись в зарослях на противоположной стороне тропинки.

– Надеюсь, вы ведете себя осторожно, – сказал Грин.

– Прошу прощения? Я вас не совсем понял.

Грин резко затормозил. У Мэттью голова дернулась вперед.

Здесь звуки выстрелов звучали громко – до стрельбища оставалось совсем недалеко. Выстрелы звучали один за другим – бах-бах-бах-бах-бах.

– Я просто хочу сказать, что Оззи человек серьезный. И для того чтобы с ним поладить, нужно тоже быть серьезным. Нельзя делать все наполовину. Нельзя поиграть чуток и бросить. Общение с Оззи – это как супружеская жизнь. В каком-то смысле даже глубже. Это все равно что могила – вы меня понимаете?

– Ваши слова подозрительно похожи на предостережение. Разве мистер Стоувер не ваш друг?

– Друг. И хороший. Вот мы сейчас приедем туда, и я ему скажу, что вы обошлись со мной непочтительно, – и он оторвет вам голову с такой легкостью, с какой у собаки вытаскивают клещей. Но вот что я хочу вам сказать: Оззи сделает так для меня, но и от меня он будет ждать того же самого.

– Ну а вы?

– Без колебаний, пастор Мэтт, можете не сомневаться.

После этих слов Мэттью кивнул:

– Кажется, я вас понял. Спасибо.

– Это все, что я хотел услышать.

Грин втопил акселератор в пол, и гольфмобиль рванул вперед, словно кролик, которому хлестнули по заднице чертополохом.

* * *

Стрельбище представляло собой небольшое поле, с одной стороны которого возвышалась куча земли, – Мэттью не мог похвастаться хорошим глазомером, но, по его прикидкам, расстояние было примерно сто пятьдесят ярдов. Перед кучей высилась стена врытых в землю толстых деревянных шпал, испещренных пулевыми отверстиями. На шпалах болтались прибитые ростовые мишени.

В противоположном конце поля стояла деревянная скамья для стрельбы с упором для оружия – судя по виду, изготовленная на заказ. Рядом под навесом – пара длинных столов, а недалеко небольшой сарай из гофрированных стальных листов.

Похоже, только что завершился очередной раунд стрельбы. Стоувер протягивал громоздкий пистолет другому стрелку, поджарому мужчине, чем-то напоминающему койота; его сальные светлые волосы были зачесаны за оттопыренные уши. Рядом Мэттью увидел другое знакомое лицо: Хирам Голден. Когда Стоувер передал пистолет, у него на лице произошел тектонический сдвиг – улыбка разорвала его пополам, подобно землетрясению.

Сняв очки для стрельбы с желтыми стеклами, Стоувер помахал своей лапищей.

– А вот и они. Присоединяйтесь, ребята!

Остановив гольфмобиль, Грин напоследок бросил взгляд на Мэттью, словно говоря: «Теперь вы в игре, пастор Мэтт».

Внезапно здоровенные ручищи Стоувера буквально выдернули Мэттью из машины. Великан стиснул его в объятиях, едва не раздавив грудь.

– Проповедник, рад вас видеть! Спасибо за то, что пришли!

– И я также рад вас видеть, Озарк. Очень рад! – Высвобождаясь из объятий Стоувера, Мэттью отчаянно пытался не пыхтеть. – Я понятия не имел, что у вас такое красивое место.

У Стоувера в глазах зажглись хитрые искорки.

– Понятно. Вы считали меня неотесанным деревенщиной, прозябающим в богом забытой глуши.

– Нет, нет, я вовсе не…

– Всё в порядке, проповедник, я не в обиде. Я не задираю нос. И ничего не имею против того, что меня немного недооценивают.

Мэттью почувствовал, как у него пылают щеки.

– Приношу свои извинения, если мои слова прозвучали так. В следующий раз буду вести себя лучше.

– Проповедник, всем нам следует вести себя лучше.

– Вы можете звать меня Мэттью или Мэттом…

– Нет. Проповедник – это то, что надо. Мне нравится, как звучит это слово. Это вроде как титул и прозвище в одном флаконе. Вижу, с Роджером вы уже познакомились. С Хирамом вы тоже знакомы…

Кивнув, Голден пожал Мэттью руку.

– Ну а это моя правая рука, Дэнни Гиббонс.

– Гиббонс, – повторил Мэттью, пожимая руку Дэнни. Тот покрутил костяшками пальцев, причинив ему боль. – Билли – это ваш брат? Я только что виделся с ним…

Дэнни отрывисто кивнул, но ответил Стоувер:

– Дэнни и Билли – родные братья, совершенно верно. Я забыл, что Билли сегодня был у вас.

– Да, кстати, огромное вам спасибо за это. Не могу выразить словами, как…

– О, проповедник, бросьте! – Стоувер махнул рукой. – Вы занимаетесь божьим делом, так что мы должны вам помогать. Итак, рад вам сообщить, что вы подоспели как раз вовремя, поскольку мы как раз собирались перейти к настоящему оружию…

Подойдя к столу, Дэнни откинул покрывало, открывая с десяток различных… винтовок, карабинов? Хотя Мэттью и не был специалистом в этих вопросах, он предположил, что среди них есть и… как там, ружья? Гиббонс выбрал карабин зловещего вида, черный, армейского типа. Мэттью стало страшно от одного только его вида – у него учащенно забилось сердце, ладони вспотели быстрее, чем остальные части тела. Ему еще никогда не приходилось стрелять из оружия.

– Не желаете присоединиться к нам, проповедник? Расстреляем коробку патронов, продырявим несколько мишеней…

– О, даже не знаю, – рассмеялся Мэттью. – Я не… ну, я никогда этим не занимался.

Лицо Стоувера растянулось в улыбке, превратившись в усмехающуюся голову из тыквы, какими пугают на День Всех Святых.

– В таком случае вам понравится, проповедник. Это легкий карабин от ОЗП, оружейного завода «Патриот». Под патрон «Ремингтон» калибра двести двадцать три, пламегаситель с тремя отверстиями и расширяющийся к дулу ствол, нулевой ход спускового крючка и отдача не сильнее легкого похлопывания по плечу. Стрелять из такого – просто мечта, проповедник. Это проще простого. То же самое, что говорили про картофельные чипсы, кажется «Принглс». Попробовав раз, стреляю и сейчас…

Внезапно Хирам Голден рассмеялся.

– Такой была моя последняя жена.

– Я все-таки сомневаюсь. – Мэттью поднял руки вверх. – Не знаю, может ли служитель церкви брать в руки боевое оружие…

Стоувер резко шагнул к нему, вытянув руку, словно указывая на воображаемую картину, которую он сразу же принялся описывать:

– Вы только представьте себе, проповедник! Дьявол разгуливает по земле, его прислужники приближаются к поселению христиан. Они придут, отнимут у вас всё, обесчестят ваших женщин и раскроят камнями головы вашим детям. Вышибут им мозги. Они пересекают горный хребет, но у вас в руках вот эта малышка… – Он указал на карабин в руках у Дэнни. – И внезапно вы осознаете, что ее вам вручил Бог. Господь творит руками людей, а именно люди создали это восхитительное творение из вороненой стали, одаренное способностью сражать приспешников Сатаны так, словно это пивные банки, расставленные на заборе.

Схватив винтовку, Стоувер шагнул к Мэттью и протянул ее ему.

– Я… э… это действительно что-то… – Пастор потянулся к оружию.

Но Стоувер отдернул карабин.

– Не сейчас, проповедник. Во-первых, нам нужны патроны, и… ага, похоже, он подоспел как раз вовремя.

Он замахал рукой, приветствуя другой приближающийся гольфмобиль.

У Мэттью в груди все оборвалось.

За рулем этого гольфмобиля сидел его сын.

– Бо… – едва слышно пробормотал пастор.

Мальчишка достал из гольфмобиля две зеленые жестяные коробки – с патронами, догадался Мэттью, как на настоящей войне. Увидев отца, он глуповато улыбнулся. И еще у него в глазах сверкнула злость. Пастору было слишком хорошо знакомо это выражение.

– По-моему, ему не нужно присутствовать при этом, – сказал Мэттью.

Казалось, он облил присутствующих прокисшим молоком. Все недоуменно уставились на него.

– Всё в порядке, – сказал Стоувер. – Бо постоянно бывает здесь с нами.

– И он разряжает это оружие? – спросил Мэттью, чувствуя, как бешено колотится в груди сердце. У него возникло непреодолимое желание бежать отсюда, и будь что будет, только чтобы избежать всего этого. Но это его сын. Он должен что-то сказать, ведь так?

– Вы только послушайте себя, – понизив голос, сказал, точнее прорычал, Стоувер. – «Разряжает это оружие»! Бо стреляет. Поражает цель. У него это прекрасно получается. – Он оскалился. – Вы должны им гордиться!

Взгляды сверлили Мэттью насквозь.

– Я… – Он повернулся к своему сыну. – Бо, садись в гольфмобиль и возвращайся к дому. Больше никакого оружия.

Мальчишка оглянулся на Стоувера, словно ища подтверждения.

Верзила застыл, будто оползень, готовый с ревом обрушиться с горы. Какое-то время его челюсти напряженно работали, словно пережевывая что-то. Наконец он улыбнулся и обратился к Бо, не отрывая взгляда от Мэттью:

– Бо, ты должен слушаться своего отца. Ступай, черт побери, возвращайся к дому. Не стой, вылупившись на меня; ты не моя плоть и кровь.

– Позвольте мне? – вмешался Роджер Грин. – Я имею в виду, сказать пару слов?

Стоувер молча кивнул. Мэттью сделал то же самое.

– Пастор Мэтт, насколько я понимаю, вы не охотник.

– Нет, и никогда им не был.

– Но среди ваших знакомых наверняка есть охотники. Из числа прихожан.

– Да, разумеется.

– Что касается меня, я охочусь с детства. Там, откуда я родом, это священная традиция, овеянная временем. Я из Уобаша. И мы охотились всегда, начиная с юных лет. Я, мой брат Мерл, сестра Мэй. Мы занимались этим не ради охотничьих трофеев, а ради того, чтобы добыть мясо, шкуры, сало – черт возьми, моя бабушка готовила из свежей оленины кровяную колбасу, а отец – ну он оборудовал в погребе уголок, где хранил оленину, и… господи боже мой… – Грин облизал кончики пальцев, – какая же это была вкуснотища! Лучшие бифштексы на свете… они ценились вдвое дороже, чем обыкновенная говядина.

– Судя по вашим словам, у вас было необыкновенное детство.

– Это точно, это точно. Так вот, я услышал ваше мнение по поводу всего этого. Все эти сообщения в новостях о стрельбе в школе и тому подобном… затем Оззи предлагает вам не просто охотничье ружье, а такую штуку, которую можно увидеть в руках солдата в Афганистане или в какой-нибудь другой богом проклятой дыре. Я понимаю вас и в чем-то даже с вами согласен. Лично мне тоже не по душе эти черные винтовки. Дайте мне хороший «Ремингтон», и мне не понадобится коробка с пятьюдесятью патронами, чтобы завалить оленя или выбить кишки из дикой свиньи. Кое-кто из этих помешанных на оружии – без обиды, Оззи… – тут великан лишь пожал плечами, показывая, как много вольности имел в подобных вещах Грин, – кое-кто из этих помешанных на оружии готов выпустить двести патронов по мишени с такой легкостью, будто они хрустят попкорном, и я понимаю, что вам это кажется несколько странным.

– Вы… вы правы, – пробормотал Мэттью, по-прежнему чувствуя на себе безжалостные взгляды Хирама, Дэнни и Озарка Стоувера, обложивших его подобно волчьей стае. Тем временем Бо оставался в стороне, злой и сбитый с толку.

– Вот что я вам хочу предложить: я займусь с вами и с Бо, обучу вас основам безопасности на охоте, и, может быть, в конце вы получите лицензии. Я помогу вам чувствовать себя более уютно при обращении с оружием, и вы будете более уютно чувствовать себя, видя, как с оружием обращается ваш сын. До тех пор он не будет брать в руки огнестрельное оружие. Как вам такое?

– По-моему, просто замечательно, – сказал Мэттью. На самом деле он вовсе не был в этом уверен, но понял, что ему предлагают компромисс. Тихий голосок у него в подсознании поинтересовался, с какой стати он готов пойти на компромисс в деле воспитания своего ребенка, но тем не менее отрицать справедливость доводов Грина было трудно. – Я принимаю ваше предложение.

– Пап! – гневно набросился на него Бо. – Зачем ты так? Я не хочу ждать…

– Так! – резко произнес Стоувер. Его голос был подобен взрыву динамита в шахте. – Твой отец принял решение. Если ты и дальше хочешь работать на меня, слушайся его. Ступай! Отгони гольфмобиль назад.

На это мальчишке было нечего ответить.

– Иди, – сказал Мэттью, но сын уже развернулся и ушел. Все молча проводили взглядом, как мальчишка сел в гольфмобиль и скрылся в зарослях.

После этого Стоувер весело хихикнул.

– Господа, давайте стрелять!

Мэттью дали наушники. Он уныло посмотрел на карабин, лежащий на подставке. Оптического прицела не было – ему сказали, что нужно будет воспользоваться мушкой и открытым прицелом. Так он и сделал, устремив взгляд вдоль длинной стальной трубки, моргая, чтобы прогнать пот. А затем…

Мэттью нажал на спусковой крючок, ожидая, что приклад лягнет его конским копытом, однако Стоувер был прав – он ощутил лишь мягкий толчок. После каждого нажатия на спусковой крючок карабин дергался, отправляя к мишени нового свинцового посланца. Бах, бах, бах, бах. Один выстрел за другим. Стреляные гильзы отлетали в сторону, воздух наполнился едким запахом, похожим на вонь горелой резины. Стоувер сказал, что в магазине тридцать патронов, и после каждого выстрела остальные все громче аплодировали Мэттью.

– Продолжай, черт побери, пока магазин не опустеет! – ревел великан.

И Мэттью продолжал нажимать на спусковой крючок, бах, бах, бах, до тех пор пока после тридцать первого нажатия не раздался лишь глухой щелчок – щелк.

Когда все закончилось, Стоувер и Голден расхохотались, хлопая в ладоши. Забрав у Мэттью карабин, они взъерошили ему волосы. Стоувер с такой силой хлопнул его по спине, что пастор испугался, как бы у него не вылетели зубы. Шагнув к нему вплотную, Голден сказал ему на ухо:

– Ну вот, целка порвана. Это не сравнится ни с чем – когда у тебя в руке оружие. Такая сила – покорнейше благодарю!

Озарк отправил Дэнни проверить мишень. Долговязый парень сбегал к земляной куче не спеша, как ленивая гончая. Сорвав мишень взмахом руки, подпружиненной нетерпением, он пустился в неспешный путь обратно.

– Побыстрее, Дэнни! – поторопил его Стоувер. – Ну же, смажь горчицей этих собак!

Наконец Дэнни принес мишень.

Только теперь Мэттью разглядел – она представляла собой лишь черный силуэт, однако на том месте, где должна была быть голова, кто-то прилепил черно-белую фотографию.

Лицо президента Норы Хант.

Мишень была продырявлена отверстиями. Всего их было штук пятнадцать. Все за пределами контура собственно мишени.

– Похоже, ты не попал в стерву… – Стоувер прищелкнул языком. – Ну да ничего, в следующий раз мы ее точно подстрелим.

«Мне это совсем не нравится», – подумал Мэттью. Ему стало стыдно – гложущее чувство у него внутри, усугубленное тем, что он не только не поразил эту проклятую мишень, но большинство его выстрелов даже не попали в бумагу.

Но тут Голден сказал:

– Так-так-так, посмотрите-ка вот сюда!

Подняв бумагу, он зашел сзади и ткнул в нее мизинцем. Его палец прошел насквозь, словно червяк, вылезающий из земли.

Точно из уха президента Хант.

Голден покрутил пальцем.

– Черт побери, проповедник, – воскликнул Стоувер, – ты все-таки попал в нее! Вы только посмотрите! Ну да, только отстрелил ей одно ухо, но, быть может, это заставит ее внимательнее прислушаться другим… – Он подмигнул.

– Это ведь только веселая игра, да? – тихо спросил Мэттью.

– Ну конечно, проповедник. Разумеется, это только игра… Ладно, пошли выгонять свинью из норы. Пора поесть.

27

Внутренняя безопасность

Было испробовано все, чтобы остановить этих путников. Преграды, огонь, громкие звуки, канавы и хрен знает что еще.

@ СлучайныйПедо88

[связанный твит]

Но знаете, что до сих пор еще никто не пробовал?

МЕНЯ с моим славным АР-15, делающим БАХ-БАХ-БАХ, как в фильме «Чувство долга».

Завалить на хрен этих уродов или загнать их в печь.

@ СлучайныйПедо88

[связанный твит]

Перебить их всех до одного, иначе они убьют нас.

Вот как бывает всегда.

@ СлучайныйПедо88

3 ИЮЛЯ

Лоун-Три, штат Айова

Путники шли через поля кукурузы и сои, мимо пасущихся коров и огромных круглых тюков сена, которыми, казалось, можно было запечатать вход в гробницу какого-нибудь мессии Среднего Запада.

К этому времени стадо насчитывало уже 325 человек. Лунатиков сопровождали пастухи, числом больше сотни. И полицейские, которые сменялись каждый раз, когда стадо пересекало границу очередного штата, а теперь также и новое дополнение в лице сотрудников министерства внутренней безопасности. Теперь избежать этого было уже нельзя. Кража человеческих останков и известие о том, что Несси Стюарт получила какой-то пакет, ясно показали, что, по крайней мере отчасти, проблема относится к компетенции правоохранительных органов. ФБР проводило расследование за пределами стада, а сами путники…

Ну, это как раз и означало МВБ.

* * *

Время совещания. Очередное совещание, на котором они попытаются определить, как двигаться вперед, однако никакого продвижения не было, поскольку все не стеснялись в выборе средств. В прицепе ЦКПЗ сидели: Бенджи, Сэди, Касси Тран и планшет на металлической подставке, заменявший Лоретту Шустек, которая участвовала в совещании по видеосвязи.

Также здесь присутствовал человек, которого министерство внутренней безопасности приставило присматривать за деятельностью центра – «связной» по имени Дейл Вейланд. У Вейланда была внешность стареющего полузащитника американского футбола, когда тело находится на стадии слишком уж легкого перехода от накачанной мускулатуры к дряблому желе жира. Его называли за глаза Наздирателем – за то, как он присматривал на всеми, словно за заключенными.

Вейланд сидел на стуле как человек, привыкший к неудобству, – откинувшись назад, сложив руки на груди, разглядывая всех сидящих напротив. Бенджи видел в нем врага, хотя, возможно, это было не совсем справедливо. Его мнение было предвзятым и бесполезным. И тем не менее Бенджи полагал, что Вейланд думает о них то же самое.

– Я просто хочу выложить это, – сказал Вейланд, – прежде чем мы углубимся в пространные рассуждения, как это происходит день за днем, день за днем. Все кончено. Точнее, будет кончено в самое ближайшее время.

Бенджи и остальные недоуменно смотрели на него.

Лоретта ничего не сказала. Что само по себе было очень красноречиво.

– Я не совсем понимаю, – стиснув зубы, произнес Бенджи. Хотя, как он опасался, все было понятно. – Что именно будет кончено?

Вейланд вздохнул, всем своим видом говоря: «Неужели мне нужно все это вам разжевывать?»

– Это. Ваша работа. Участие ЦКПЗ и СИЭ в этой операции.

– Это не операция, – прошипела Касси. – Это заболевание.

– Неужели? А мне так не кажется, мисс Тран. По мне, это больше похоже на атаку на американских граждан на американской земле. Других подобных случаев не зафиксировано больше нигде. Это только мы, здесь, эти люди, и эти люди представляют собой оружие. Они люди-бомбы.

– Нам известна ваша точка зрения, Дейл, и то, как вы это себе представляете, не имеет никакого значения, – напрягся Бенджи. – Важно то, как на это смотрит наука…

– Нет, важно то, как на это смотрят люди, как на это смотрит президент. И вот плохие новости для вас, Банджо… – Вейланд упорно называл его так: «Банджо». Наглый мерзавец! – Как раз сейчас она подписывает приказ о том, что дело берет под свой контроль МВБ.

Все присутствующие оторопели.

– Почему? – наконец спросила Сэди.

Еще до того, как Вейланд заговорил, Бенджи уже понял, что он собирается сказать, и высказал это первым.

– Потому что Хант прижали к стенке, – ответил Бенджи.

– Оно самое, – кивнул Вейланд. – В политическом плане Крил дышит ей в затылок. Это… «стадо», как вы его называете, – политически слабое место. Это брешь, твою мать, и Крил намеревается снова и снова вонзать свой меч в эту нежную точку. Опросы показывают, что рейтинг Хант неуклонно падает.

– Эд Крил – маньяк-капиталист, – сказал Бенджи.

– Такова ваша личная точка зрения, и необязательно избиратели ее разделят. Крил заставляет американский народ изменить свое мнение. Вы видели его последний ролик?

Бенджи кивнул. В этом ролике Крил появляется перед американским флагом, по которому нескончаемым потоком идут нарисованные люди – грубое мультяшное воплощение лунатиков. По мере того как Крил рассуждает об угрозах, с которыми столкнулась Америка, «как внешних, так и внутренних», путники взрываются один за другим, оставляя в ткани флага зияющие дыры. Крил ни словом не упомянул о лунатиках. В этом не было необходимости.

– Сегодня утром он выступал на Си-эн-эн, критикуя Хант – это его слова, хотя не стану утверждать, что не согласен с ними, – за ее «нерешительную, недальновидную, непродуманную политику в отношении лунатиков». Далее Крил сказал, что в случае своего избрания введет обязательный карантин для «стада», а если это не поможет, сбросит лунатиков в океан, снова цитирую, «как свиней».

Как свиней. Бенджи предположил, что это довольно беззастенчивый кивок в сторону церкви. По всем признакам Крил был не в ладах с религией, хотя и пытался представить себя добрым христианином ради того, чтобы получить голоса избирателей и пожертвования. Здесь, похоже, он опирался на притчу из Евангелия от Матфея о том, как Иисус изгнал легион бесов, вселив их в свиней, – после чего стадо бросилось с крутизны в море и погибло в воде.

– Карантин не поможет, – решительно заявила Касси.

– И никому нет до этого никакого дела, – возразил Вейланд. – Ну же. Никому не нужны работоспособные версии. В конечном счете людям требуется человек, который может дать ответ. В настоящий момент у Крила есть ответ, каким бы грубым и жестоким он ни был. А Хант ведет себя так, словно у нее ответа нет, – она сидит сложа руки. Это потому, что она ведет политическую игру? Возможно. Потому, что ситуация сложная и требует тщательно проработанной стратегии? Возможно. Скорее всего, верно и то и другое. Имеет ли это какое-нибудь значение? Не имеет, твою мать.

– То есть тут все дело в политике? – спросил Бенджи. – Сегодня канун Дня независимости. Вы собираетесь провернуть эту махинацию в праздник?

– Махинация?.. Только послушайте, что вы говорите! Доктор Рэй, простите, но политика на первом месте всегда и во всем. Не будьте наивным! Политика тащит автобус вперед. Говорит, куда ехать, кого сажать, сбивать ли детей, переходящих улицу. А то, что завтра праздник, означает, что мы попадем в выпуски новостей сегодня вечером, тем самым дав людям возможность почувствовать в выходной некоторое облегчение. Дайте им хоть какую-то радость, пока они будут набивать рты сосисками в тесте, заливая их пивом. Вот главная составляющая политики: давать людям радость.

«Не делать то, что нужно, – подумал Бенджи, – а просто давать радость». Даже если от этого в конечном счете будет только хуже. Его злило то, что этот человек с таким пренебрежением рассуждал об американцах. Набивать рты сосисками в тесте. Заливать их пивом. Вейланд видел в них скот, который нужно вести за кольцо в носу.

И снова вера Бенджи в систему пошатнулась.

– И что теперь? – спросила Касси.

Вейланд подался вперед.

– Сколько сейчас времени? Полдень? Полагаю, президент подстроит так, чтобы ее заявление попало в вечерние новости. В настоящий момент она встречается с Флоресом и Соулсом, обсуждая детали. – Под Соулсом он имел в виду Уолтера Соулса, министра внутренней безопасности. – Насколько я понимаю – и это была моя рекомендация, – СИЭ отстранят от дела.

– Мы хотим, по крайней мере, вернуть РВБ, – возразила Лоретта. – Робби Тейлор сейчас в Африке, но его можно вернуть…

– ЦКПЗ сделал свой выстрел, – не дал ей договорить Вейланд. – Я не собираюсь предоставлять вам еще один. Вы можете обратиться к кому-нибудь еще, но я вам этого не советую.

Лоретта не скрывала своего недовольства. Бенджи хотелось, чтобы она зарычала, взбесилась, бросилась на решетку – показала себя «непоколебимой силой», каковой всегда была. Однако какой бы непоколебимой ни была ее репутация, это никак не влияло на то, что она должна была выполнять свою работу, и работа эта находилась всецело во власти начальства, которое далеко не всегда обладало необходимыми знаниями и опытом.

– Вот что я могу вам предложить, – продолжал Вейланд. – Мы проконсультируемся с вами по вопросу о карантине. В остальном сопровождать стадо в дальнейшем будут только военные – национальная гвардия и армия, – а пастухов удалят и не будут подпускать близко, поскольку их присутствие является дестабилизирующим фактором…

– Почему военные? – вмешалась Сэди. – Почему не полиция? Нас уже сопровождает полиция штата…

– Потому что путники постоянно пересекают границы штатов, – объяснил Бенджи, опережая Вейланда. – Я прав?

– В самую точку, Банджо, – кивнул тот. – К тому же тут будут нужны солдаты. Полицейские… послушайте, мы взаимодействуем с полицией, но в наши дни в ней слишком много тех, кто готов стрелять по любому поводу. А военные – это скала. Профессионалы. Эти ребята побывали в Фаллудже и Кандагаре. Они справятся.

– Вы совершаете огромную ошибку! – возразил Бенджи. – Это создает опасный прецедент того, как мы в будущем станем решать проблемы эпидемий и заболеваний…

– К счастью для нас, на заболевание это не похоже. В противном случае промедление Хант в вопросе передачи дела нам означало бы то, что у нас уже была бы полномасштабная эпидемия поноса, птичьего гриппа или чего там еще. – Вейланд вздохнул. – Я вас понимаю. Вы считаете, что во всем виноват я. Я это ценю. Никто не хочет быть на моем месте. Никто не хочет быть тем козлом, кому приходится принимать непростые решения.

Бенджи был совсем не уверен в этом. На его взгляд, Вейланд чувствовал себя на своем месте очень удобно. Был рад быть тем самым козлом.

– Взгляните на все вот с какой стороны, – продолжал Вейланд. – Каждый из нас – это молоток, ищущий свой гвоздь. Мы принадлежим к разным ведомствам, у каждого своя работа, свои навыки – вы изучаете болезни, так что для вас это болезнь. Но моя работа – защищать родину от внутренних и внешних угроз. Ну а эти путники? Они представляют угрозу. Быть может, они этого не хотят. Но их больше нет, они испарились, стерты. – Он зажал глаз ладонью. – Их здесь больше нет. А вместо них есть что-то такое, чего мы не понимаем. Что-то такое, что нельзя разрезать, чему нельзя пустить кровь. Что-то такое, что вылетает, как пробка, если нажать посильнее. Что произойдет, если все они разом взорвутся? И насколько разрастется стадо к тому моменту, когда это случится? День за днем к этому шествию мумий присоединяются десятки новых – как долго, по-вашему, это будет продолжаться? Еще сто человек? Триста? Пятьсот? Тысяча? А может быть, это будет продолжаться до бесконечности и путники станут как население небольшого города, они перекроют дороги, заблокируют движение, готовые в любой момент взорваться, словно бетонобойная бомба из человеческой плоти? Люди хотят каких-либо действий. И вот наконец Хант решила действовать.

– Это не оружие, – заявил Бенджи. – Это люди!

– Террористы тоже люди. Диктаторы, деспоты и вражеские солдаты – все они тоже люди, приятель. И при этом смертельно опасные.

– Вы отклоняетесь от темы.

– А вы остались без работы. Или останетесь в ближайшее время.

– Лоретта! – взмолился Бенджи, обращаясь к экрану планшета.

– Так обстоят дела, – суровым голосом произнесла Лоретта. – Я сделала все возможное и продолжу и дальше оказывать давление. Но мы упорно ищем наличие какого-либо патогена и ничего не находим. По сути дела, это означает, что наша роль здесь под большим вопросом и все происходящее напоминает скорее проблему национальной безопасности. И хотя подоплека данного решения скорее политическая, это не отменяет того факта, что мы не в силах объяснить данный феномен и положить ему конец. – Помолчав, она добавила: – Бенджамен, я сожалею, что все так обернулось.

И на том споры закончились.

* * *

Бенджи был очень наивен. Он это прекрасно сознавал. Несмотря на то что ему много лет приходилось плыть наперекор политическому течению, он сохранил веру в прогресс, в науку, в поступательное движение, даже если для этого приходилось преодолевать с боем каждый дюйм, вместо того чтобы пробегать зараз несколько миль, – каждый пищевой патоген, каждая потенциальная вспышка болезни, каждая угроза зооноза означала лишь новое плавание в кишащих ядовитыми змеями водах чиновничьей бюрократии. Ни одна компания не хотела того, чтобы ее деятельность расследовали на предмет случайного заражения потребителей. Ни один округ, ни один город не желал «прославиться» на всю страну как место вспышки лихорадки Эбола, Зика или денге. Однако в конечном счете всегда и везде альтернатива оказывалась гораздо страшнее, поэтому бюрократия неизбежно уступала. Колючий кустарник, преграждавший путь, сгорал, и Бенджи получал возможность делать свое дело.

Но такое положение дел изменилось. Разве не так? Не потому ли он поступил в Лонгакре именно так? Потому что видел надвигающиеся перемены? (Или он сейчас просто убеждал себя в этом, чтобы ему стало легче?)

Как бы там ни было, Лоретта и Дейл Вейланд были в чем-то правы. Вся имеющаяся на настоящий момент информация говорила о том, что происходит нечто масштабное и зловещее. Никаких свидетельств наличия патогенов пока что не было. У ЦКПЗ не было оснований заниматься этим.

Выйдя из прицепа, Бенджи, Сэди и Касси смотрели на приближающихся путников.

– Может быть, они правы, – пробормотал Бенджи. – Мы ровным счетом ничего не знаем.

– Прекрати нытье, чувак! – оскалилась Касси. – Я уверена, что это дело наше, от начала до конца, и решить его сможем только мы. А никак не ребята с оружием. Они ни хрена не решат.

– Скажи это ребятам с оружием, – сказал Бенджи.

– Нам нужны доказательства, – заговорила Сэди. – И как можно скорее. Что-нибудь такое, что изменит ход игры, что покажет президенту необходимость нашего присутствия здесь. Если все обстоит так, как вы говорите, – а я вам верю, – значит, должен быть какой-то путь, о котором мы еще не думали.

– К сожалению, мы перебрали все имеющиеся в нашем распоряжении инструменты.

– Значит, образно говоря, нам нужно забыть про ящик с инструментом и искать что-то другое.

– Если б я знал про какой-нибудь еще инструмент, я бы его непременно опробовал.

– Что у нас сейчас есть нового? – сказала Касси. – Какие-нибудь непроверенные технологии, к которым мы еще не присматривались? Должно быть что-то такое, что мы не видим. Какой-нибудь диагностический инструмент, какой-нибудь гений с новейшей разработкой, какая-нибудь навороченная технология, о которой пишут в научных журналах…

– Точно! – внезапно встрепенулась Сэди. – «Бенекс-Вояджер» имеет дочернюю компанию «Файрсайт». Она занимается нанотехнологиями, узкоспециализированная, но там нашли способ использовать наночастицы и наноустройства для диагностики некоторых видов онкологических заболеваний, болезней головного мозга и расстройств пищеварительной системы. Я не очень хорошо знакома с подробностями, но если…

Она продолжала говорить. Но Бенджи ее больше не слышал.

Осененный догадкой, он обнаружил, что у него подгибаются колени. Когда Робби продемонстрировал ему то, что произошло с клетками тела Клейда Бермана, – это ему что-то напомнило. Просто тогда он не смог сообразить, что именно.

И вот теперь он вспомнил.

Извинившись, Бенджи перебил Сэди и предложил всем вернуться в прицеп. Вейланд уже ушел, а техники еще не вернулись (они удалились на время совещания). Достав черный телефон, Бенджи голосом вызвал «Черного лебедя». Направив проектор на стену, он сказал:

– «Черный лебедь», я бы хотел получить снимки из архивов научно-исследовательских работ компании Ай-би-эм, где-то за две тысячи одиннадцатый или двенадцатый год. Компания совместно с Биоинженерным институтом Сингапура изучала методы борьбы с МРЗС – Staphylococcus aureus.

За прошедшее десятилетие количество заболеваний, устойчивых к антибиотикам, значительно возросло – более чем на триста процентов. Новые антибиотики заканчивались; хуже того, фармацевтическая промышленность не считала их разработку прибыльным делом – особенно по сравнению с препаратами для лечения онкологических заболеваний, антидепрессантами и средствами для повышения потенции. Поэтому создание новых антибиотиков застопорилось, что открыло окно возможностей для поиска инновационных методов борьбы с болезнетворными бактериями, ставшими буквально «пуленепробиваемыми» в том, что касалось традиционных антибиотиков.

«Черный лебедь» вывел изображение. На стене появилась фотография увеличенного слайда с разрешением до ста нанометров. На нем по краям плавали бактерии, подобные черным воздушным шарам, наполненным кровью. Однако те бактерии, которые находились ближе к середине, оказались другими – они были повреждены, разорваны изнутри, и их содержимое вывалилось наружу.

– Похоже на клетки Клейда Бермана, – заметила Касси.

– Это бактерии стафилококка, – объяснил Бенджи. – Разрушенные изнутри наночастицами, каждая из которых действовала подобно крошечной пуле. На цель они были направлены точным кодированием – микромашины знали, что искать, зная определенный электрический заряд каждой бактерии.

– Подобно самонаводящимся ракетам, – сказала Сэди.

– Да, очень похоже.

Первой догадка осенила Касси.

– Ты ведь говоришь не о том, чтобы использовать наночастицы для того, чтобы понять феномен лунатиков. Ты имеешь в виду…

– Да, совершенно верно. – Сглотнув комок в горле, Бенджи кивнул.

– Прошу прощения, я не совсем понимаю, – сказала Сэди.

Ей ответила Касси:

– Бенджи считает, что этот феномен нельзя исправить с помощью наночастиц…

– Он ими вызван, – закончил за нее Бенджи.

– Вы хотите сказать, что путники… заражены нанотехнологиями?

– Такое нельзя исключать. Мы уже давно взяли на вооружение нанотехнологии как потенциальное средство лечения заболеваний – для борьбы с раком, для смягчения последствий грядущей эры постантибиотиков. Но что, если произошло и обратное? Что, если кто-то воспользовался ими, чтобы разработать… новое заболевание?

– Патоген, представляющий собой машину!.. – разинула рот Касси.

– Это просто какое-то безумие, – сказала Сэди.

– Возможно. Однако мы должны рассмотреть такую возможность. Эти уничтоженные бактерии стафилококка, как зеркальный образ, совпадают с разрушенными клетками Клейда Бермана.

– Вот только, – заметила Сэди, – фокусировка наночастиц, о которых ты говорил, была очень узкой – определенный вид бактерий. В Бермане и, предположительно, в других путниках частицам предстояло воздействовать на гораздо более широкий круг клеток.

– Совершенно верно. Представьте себе миллион крошечных нанопуль, одновременно поражающих все мыслимые типы клеток, имеющихся в человеческом теле. – Бенджи соединил ладони, затем резко развел их, изображая то, как тело путника взрывается подобно лопнувшему арбузу. – Каждая клетка взрывается, словно динамит.

– Однако это не объясняет всего остального… Странное поведение… Невосприимчивость к ранам, неустанный марш, то обстоятельство, что путники не едят и не справляют нужду…

– Не знаю. Тут я ничего не могу сказать.

– В таком случае нам нужно понять это как можно быстрее, – сказала Сэди, – если мы не хотим уступать контроль министерству внутренней безопасности.

– К сожалению, я не думаю, что это нам хоть как-то поможет.

– Что? Ты это серьезно?

– Абсолютно. Послушайте, если это действительно так – а я, видит бог, очень надеюсь, что это не так, – тогда речь идет не о каких-то выкрутасах природы. Не о мутации какого-то известного заболевания и не о патогене, перескочившем к человеку от птиц или какого-нибудь доселе неизвестного паразита. Это будет именно то, что утверждает МВБ: вражеская атака. И таким образом путники также в определенном смысле превратятся во врагов. К тому же ЦКПЗ не имеет соответствующего оборудования, для того чтобы противостоять этому, – в том, что касается подобных технологий, мы здорово отстали.

– Так что же мы скажем? – Касси повернулась к нему.

Бенджи колебался. Он чувствовал, что от него ждут ответа. Разумным было бы поделиться этой теорией, какой бы бредовой она ни казалась, с Лореттой и Вейландом, чтобы они знали, с чем, возможно, имеют дело. Тем не менее пока что это была лишь теория, и Бенджи не был готов ставить на кон свою профессиональную репутацию. К тому же с помощью Сэди – может быть, она поможет выйти на «Файрсайт», дочернюю компанию «Бенекс-Вояджер», – у него появится шанс добиться успеха там, где это не получилось у остальных. Что самое главное, Бенджи, в отличие от Вейланда, пока еще не был готов считать лунатиков оружием, врагами, чудовищами.

– Нет, – наконец объявил он. – Пока что мы никому ничего не говорим. До тех пор, пока у нас не окажется нечто существенное. – Голосок у него в подсознании спросил: «А не будет ли тогда уже слишком поздно?» – Мы не говорим Лоретте, не говорим Вейланду – никому ничего не говорим. Пока что это остается между нами троими.

– Что насчет Арава? – спросила Касси.

– Пока что и ему ничего не говори. Он молод, и… если мы ошибаемся, это скажется на нашей карьере. А он останется в стороне.

Обе женщины кивнули.

– Хорошо. А теперь давайте думать, как доказать или опровергнуть этот тезис.

Бенджи попросил Сэди связаться с «Файрсайт». Потому что времени у них было в обрез.

28

Злость и дорога в никуда

Глория Тобин. Пол: женский. Возраст: 32 года. Владелица художественной галереи в Нейпервилле, штат Иллинойс. Ее сопровождает пастух Броуди Тобин, ее родной брат. По словам Броуди: «Глория талантливая художница, и я надеюсь, что однажды выяснится, что все это на самом деле один очень большой и очень странный флешмоб». #ЛюдиИзСтада

@СтатистикСтада42

57 комментариев, 122 репоста, 147 лайков

3 ИЮЛЯ

Лоун-Три, штат Айова

Телефон с камерой оттягивал руку Шаны. Однако никогда прежде устройство не казалось ей тяжелым. Наоборот, оно всегда казалось легким, воздушным, чем-то совершенно естественным.

Сегодня телефон отнюдь не казался легким.

Но она делала лишь то, что делала изо дня в день, – вместе с другими пастухами сопровождала путников. Стадо разрасталось с каждым днем. И вместе с ним увеличивалось количество пастухов. Кто-то называл их всех вместе – стадо и пастухов – паломниками, иногда с осуждением, иногда без, но всегда это слово звучало так, будто они совершают какое-то религиозное шествие. Шане это страшно не нравилось. Ей не нравилось, что к этому приплетали религию. К тому же получалось так, что они направлялись куда-то, тогда как – и это было очевидно здесь, среди бескрайних полей кукурузы, сои и колышущейся на ветру пшеницы, – в действительности они шли в никуда.

Девушка навела телефон на идущих людей. Она решила, что его кажущаяся тяжесть обусловлена эмоциональной нагрузкой. Теперь за день Шана делала пять, десять, от силы пятнадцать снимков. Иногда больше, если получалось. И после столкновения с Донной Даттон больше не снимала путников крупным планом – никогда.

Казалось, каждая новая фотография добавляет телефону дополнительный вес. Словно она запечатлевала в цифровой памяти что-то важное, а может быть, что-то такое, что снимать было нельзя. И не то чтобы снимки были какими-то выдающимися – Шана считала свои способности в лучшем случае посредственными. Но все эти лица, все эти места, все облака, дороги и деревья, и все люди вдоль дороги с плакатами, и вертолеты съемочных групп, время от времени пролетающие над головой, – Шане это казалось важным. Отсюда и тяжесть.

Хотя не она одна фотографировала происходящее. Теперь уже все постоянно держали в руках телефоны, выкладывая снимки в Инстаграм или в Твиттер (разумеется, при условии, что была связь). Хештег #ЛюдиИзСтада набирал популярность, как и #лунатики. Шана не обращала на них внимания. Она была здесь. Что хуже, люди в интернете злые, и эти хештеги привлекали «троллей», «ненавистников» и ботов, требующих, чтобы путников посадили на карантин, препарировали или просто перестреляли всех до одного и сбросили в массовую могилу.

Шана попросила отца, чтобы тот отвез ее немного вперед, предоставив ей возможность снять стадо спереди. Теперь сделать это становилось все труднее, поскольку мешали другие пастухи. Десяток машин спереди, еще десяток сзади. Но отцу удалось провести «Зверя» по обочине, и Шана оказалась перед стадом.

– Может быть, ты станешь фотожурналистом, – сказал отец.

– Не знаю, – ответила Шана.

– Именно этим ты сейчас занимаешься.

– Возможно, – согласилась Шана.

Но ей не хотелось заглядывать далеко вперед. От этого телефон в руке показался каким-то несуразным. Девушка боялась привлекать к себе внимание. А может быть, она боялась, что ей хочется привлекать к себе внимание. Отец начал было говорить, что ей, возможно, удастся как-нибудь воплотить все в книгу, но Шана остановила его, рявкнув:

– Я не желаю об этом говорить, так что оставь меня в покое и дай заниматься своим делом, хорошо?

Кивнув, отец улыбнулся и, вернувшись к «Зверю», снова занял место в голове шествия, двигаясь медленно, буквально ползком, как и все остальные машины. Вскоре он оставит колонну, чтобы съездить за едой, – так они обычно поступали: группа пастухов садилась в машину и уезжала вперед до ближайшего города, чтобы закупить продукты. Однако странное дело, теперь жители городов, через которые проходили путники, были совсем не рады видеть пастухов. В них бросали разные предметы. Кое-где вспыхивали драки. Вчера группу, хотевшую закупиться продуктами, выставили из магазина: на них набросилась пожилая женщина с бейсбольной битой. Попытавшись ударить одного из них, она промахнулась и разбила упаковку кока-колы, оставив на полу смятые банки, исторгающие шипящую пенистую жидкость.

Итак, когда отец уехал на «Звере» вперед, Шана осталась на обочине. Широко расставив ноги на потрескавшемся асфальте. Подняв телефон. Сдерживая панику на задворках.

Девушка наблюдала за происходящим по экрану своего телефона.

Небо было цвета линялых джинсов. На ветру качались кукуруза и соя. И трепетали волосы путников. От этого они казались похожи на поле травы: крошечный оттенок беспорядка, добавленный к группе людей, держащихся в одной и той же позе, идущих одним и тем же ровным шагом, с одним и тем же мертвым взглядом, застывшим в глазах.

Теперь путников было уже за триста; их число приближалось к тремстам пятидесяти, насколько слышала Шана, хотя с виду стадо казалось гораздо больше из-за присутствия пастухов. Одни пастухи то и дело ныряли в толпу, чтобы подойти к своим близким; другие шли рядом со стадом, по обочинам, чем-то напоминая настоящих пастухов, гонящих стадо овец или коров.

Шана приблизила картинку.

Она увидела, как Мия расчесывает волосы Маттео; повисшая у нее изо рта под опасным углом сигарета казалась приклеенной к нижней губе.

Щелк.

Шана увидела неуклюжего толстого негра, едущего на раздолбанном велосипеде рядом со стадом. Обливаясь по́том, тот раздавал другим пастухам банки с холодным чаем и содовой и даже мороженое (которое уже начинало таять). Крутя педали, он звонил в звонок: дзинь-трынь, дзинь-трынь. Шане было известно только его имя – кажется, Тибор. Тибор, а может быть, Тимор… Блин.

Щелк.

Шана увидела двух собак, гоняющихся друг за дружкой, – пружинистого спаниеля и питбуля. Спаниеля звали Бакко, питбуля звали Эггхэд (кольца вокруг его глаз напоминали дурацкие очки), и они радостно носились друг за другом, то и дело сталкиваясь, словно Годзилла, сражающийся с Кинг-Конгом. Владельцем Бакко была Сэнди Розенштейн, чей муж-инженер был в числе путников, а Эггхэд принадлежал семейству Брюэров, сопровождающему свою мать Беллу. Эти собаки появились в стаде первыми, однако Шана была уверена в том, что будут и другие.

Щелк.

Шана увидела расплавленное солнце на лобовом стекле «Юкона», медленно ползущего впереди стада. Когда машина проехала вперед, отблески на стекле погасли, и девушка разглядела в салоне супружескую пару – это были Карл и Мария Картеры, два пастуха, чья дочь Эльза, двадцатилетняя фармацевт из Индианы, шла в стаде. Карл и Мария сейчас ругались – Шана не могла сказать из-за чего, просто она видела безумные глаза и насупленные брови, кричащие рты и гневную жестикуляцию. Первое время они не ссорились – расстроенные тем, что произошло с их дочерью, но счастливые быть здесь, рядом с ней, рядом с другими путниками. Однако Шана знала, что время немилосердно. Страх, постоянное давление – все это было очень серьезно, и многие просто не могли с этим справиться. В частности, не могли эти двое. Теперь они ругались постоянно. Шана предположила, что один из них вскоре уйдет. Может быть, и оба; они бросят свою дочь, потому что им так будет легче. Многие поступали так, и Шана их понимала. Но и ненавидела за это, потому что ну как они могли? Как могли оставить своих близких?

Щелк.

Шана увидела, как кто-то направляется к ней.

Арав.

Он держал в руке банку с холодным чаем. Девушка навела на нее телефон – и увидела на экране блестящую испарину конденсата, которая стекала у Арава по руке, срываясь каплями с мизинца; он держал его оттопыренным, словно какой-то прикольный чувак, пьющий прикольный чай. Приблизившись, Арав стал нерезким…

Щелк.

– Привет! – сказал он, подходя к Шане.

– Привет, – ответила та, убирая телефон в карман джинсов.

Арав протянул руку, нашел руку Шаны. Их пальцы переплелись – мизинец с мизинцем, большой палец с большим.

Пока что они ограничивались этим. И больше ничего не делали. Не целовались. Не занимались ничем остальным.

Арав протянул банку чая «Липтон».

– Вот, решил тебя угостить.

– Спасибо. Поделимся?

– Нет, это всё тебе.

Шана пожалела о том, что им пришлось расплести пальцы, чтобы она смогла взять банку. Но банку взяла. Холодную, придавшую ей сил.

– Мне приятно видеть, как ты снимаешь на телефон, – сказал Арав.

– Я просто следую твоему совету, чувак. – Шана пожала плечами.

– И мне вообще приятно видеть тебя.

Легкая краска залила щеки Шаны; она попыталась бороться с ней и проиграла.

– А ты чем занимаешься? Разве вы все не должны биться над решением этих загадок?

– Не знаю. – Арав вздохнул. – Кажется, мы застыли в выжидании. Но что-то происходит. Доктор Рэй – ну, Бенджи – встречался с тем типом из внутренней безопасности…

– Вейландом.

– Точно.

– Я его терпеть не могу.

– Я тоже от него не в восторге.

И дело было не в том, что Вейланд им чем-то мешал. По большей части он просто прогуливался рядом со стадом, словно был тут главным, поглядывая на всех как недовольный менеджер супермаркета. При этом Вейланд ненавидел их, ненавидел всех, как путников, так и пастухов. Презрение он носил на себе, словно форменную одежду. От Арава Шане было известно, что министерство внутренней безопасности собиралось забрать себе контроль над лунатиками, прогнав прочь специалистов ЦКПЗ.

– Ты полагаешь, они уже готовы, чтобы забрать всё в свои руки? – спросила девушка.

– Возможно. Хотя я очень надеюсь, что этого не случится.

Шана почувствовала, как у нее в груди разгораются новые страхи.

– Если это случится, что будет с нами? С пастухами?

– Если б я знал. – Арав пожал плечами.

– А что будет с тобой?

– Наверное, мне придется уйти. Как и всем нам.

– Об этом не может быть и речи! – Шана покачала головой. – Твою мать, я никуда не уйду! Не брошу свою сестру! Не оставлю Несси одну! Я дала ей слово и сдержу его.

– Мы что-нибудь придумаем. Найдем какой-нибудь выход.

Даже жаркое солнце не смогло остановить ледяную дрожь, пробежавшую у Шаны по спине. Если ее попытаются разлучить с сестрой, она разорвет всех в клочья! Внезапно девушка ощутила тяжесть не только телефона…

…но и револьвера в рюкзачке. Того, который ей передал Зиг. Револьвер по-прежнему оставался у нее. Заряженный и готовый к применению.

– Уверен, сегодня этого не произойдет, – сказал Арав, однако его беззаботность показалась девушке напускной. – Сегодня праздник. Точнее, канун праздника.

– Завтра Четвертое июля?

– Точно. – Он кивнул.

– То есть сегодня третье июля.

– Обыкновенно календарь работает именно так.

– Тоже мне, умник, – сказала Шана, изображая слабую улыбку. – Следовательно, исходя из того что прямой ход времени продолжается, похоже, я совершила еще один оборот вокруг сердитого огненного шара в небе?

– Что?

– Мне уже восемнадцать, чувак! Сегодня день моего рождения.

– С днем рождения! – просиял Арав, но тотчас же снова помрачнел, переведя взгляд на банку с холодным чаем у Шаны в руке. – Холодный чай – не лучший подарок на совершеннолетие.

– Да все замечательно, я очень люблю… – Тут ее внимание привлекло какое-то движение вдалеке. В голове стада. Ее сестра. – Проклятье!

– В чем дело? – спросил Арав.

Там Шана увидела ту женщину, с коротким ежиком и шрамами на голове, с телосложением лесоруба. Ту самую, которая вроде бы завалила того придурка с пистолетом в Индиане, – эта стерва приблизилась к Несси и расчесывала ей волосы, шагая рядом с ней.

– Нет, черт побери, нет! – воскликнула Шана. Всучив банку с чаем Араву в руку, она побежала к своей сестре, вопя во весь голос: – Эй! Эй! Отойдите от моей сестры!

Женщина вскинула голову.

Шана резко остановилась шагах в пяти от нее. Приблизившись к своей сестре, она вырвала расческу из руки той женщины.

– Оставьте ее в покое!

– Я просто расчесывала ей волосы, Шана.

– Кто вам сказал, как меня зовут?

– Ты сама.

– Я вам ничего не говорила… – растерянно пробормотала Шана. – А если и говорила, это еще не значит, что вам позволено обращаться ко мне по имени.

– Но это же ваше имя. – Женщина подняла руки вверх. – Простите. Я заметила, что вы сегодня не подходили к своей сестре. Я знаю, что вам нравится фотографировать и общаться с тем молодым жеребцом из ЦКПЗ, поэтому решила помочь…

– Э… вы что, следили за мной? Я просто была… занята, понятно? Я была занята, я фотографировала, и… и у меня не было времени расчесать Несси волосы, ясно? – На самом деле сегодня она действительно еще не подходила к сестре. Впервые за несколько недель, хотя раньше это была ежедневная рутина. Почему? Потому что ей захотелось сделать фотографии? Глупо! – В общем, это не ваше дело. Оставьте нас в покое!

К ним подбежал запыхавшийся Арав. А следом за ним спешила Мия в сопровождении других пастухов – среди которых была и Алия. Все заговорили разом, обрушив какофонию громких голосов на женщину – как там ее зовут? Марси. Марси Рейес.

– Марси, вам нельзя приближаться к путникам и приставать к ним, – сказала Мия. – Ни к Несси, ни к кому бы то ни было еще.

– Это дело близких родственников, – подхватила Алия, – связанных с ними тесными узами.

– Она что-то сказала про узду? – спросила женщина из последних рядов, по имени Люси Чао.

– Она говорила про узы, – поправили ее.

Печально улыбнувшись, Марси протянула руки, словно обращаясь к пастухам с мольбой.

– Просто… впереди сияние самое сильное. Твоя сестра ярко пылает, словно… зарождающаяся сверхновая звезда. И еще я это слышу, как пение ангелов.

– Так, миссис Лангуста, – сказала Мия, вставая между Марси и Несси. – Тебе пора немного прогуляться, спятившая стерва!

– Я не спятила, – сказала Марси. – И, по-моему, я не стерва. Я хочу сказать, наверное, иногда я веду себя…

– Заткнись и убирайся отсюда. Приставай к кому-нибудь еще. Ты здесь никто, и ты никому не нужна!

После этих слов Марси кивнула и отошла на обочину. Встав там, она смотрела на проходящих мимо путников и пастухов. Напоследок еще раз оглянувшись на нее, Шана двинулась вперед.

* * *

Факт: Марси Рейес странная.

Ну хорошо, пусть это не непреложный факт, но Шане так казалось. Да, возможно, эта дамочка спасла всех, заметив в толпе того придурка и заставив его прострелить себе задницу, однако это не дает ей право находиться здесь. Вообще-то, никакого четкого кодекса у пастухов не было, но подразумевалось, что у человека должны быть основания находиться здесь. И основание было следующее: кто-то из близких находился в стаде. Сестра, мать, младший брат, лучший друг – господи, даже сосед. Кто-нибудь. Все равно кто.

Однако у Марси никого не было.

Она просто находилась здесь.

Потому что, по ее словам, путники сияли.

Что опять же было странно, твою мать.

Усугубляло дело то, что Марси произносила это с каким-то религиозным блеском в глазах, с каким-то бредовым благоговением. Она говорила, что путники – это ангелы. Шана знала, что это не так. На самом деле никаких ангелов не бывает. А это были ее младшая сестра и другие люди, и когда из них пытались сделать ангелов, они переставали быть людьми – но так не пойдет.

Это люди.

Не сияющие ангелы, не оружие, не часть каких-то политических махинаций, не жертвы террористического нападения. Это просто люди. Почему они идут – Шана не знала. Что сделало их такими – она тоже не знала. И в настоящий момент ей не было до этого никакого дела. Она думала только о своей сестре. И точка.

Итак: к черту Марси Рейес.

Хотя – ну да, иногда Шане становилось ее жалко. Из того, что у Марси никого не было, следовало… ну то, что у нее никого не было. Никто не общался с ней, потому что все считали ее… странной. Когда Марси позволяли, она спала в кузовах пикапов, ночью, иногда днем, – говорили, что она платит за бензин. Ходили и другие истории. Будто до всего этого она была лишь пустой оболочкой – такой она стала после того, как ее избил до полусмерти какой-то бандюган. Он превратил ее мозг в месиво, но Марси осталась в живых. Поэтому ей пришлось… собирать голову заново. Отсюда шрамы.

Однако это не объясняло, почему сейчас она была нормальной.

Опять же, говорили, что, по словам самой Марси, все дело было в путниках. «Сияющие ангелы» исцелили ее. Что, разумеется, не являлось самым странным – это не шло ни в какое сравнение с самими путниками, – но все равно выставляло Несси и остальных какими-то сверхлюдьми, как будто тут была замешана магия или еще хрен знает что.

Никакой магии тут нет.

Тут нет ничего.

Это просто люди.

Ведь так?

* * *

Толпа пастухов рассеялась, оставив Шану наедине с сестрой – а также с Аравом и Мией, которые задержались. Шана расчесала Несси волосы – надо признать, довольно неряшливо, но она не могла ничего с этим поделать.

(Мрачный голос у нее в подсознании сказал: «И Несси все равно не станет жаловаться». К этому добавился внезапный всплеск злости в отношении сестры, сопровождаемый мысленным криком: «Проснись же, проснись же, проснись!» Разумеется, злость пришла не одна; вместе с ней нахлынула вот уже третья волна чувства вины.)

(А затем что, снова злость? Злость на отца за то, что тот не выходит из своего проклятого фургона, чтобы расчесать Несси волосы, злость на Марси за то, что она разворошила этот улей, злость на Дейла Веиланда за то, что тот заставил ее тревожиться по поводу того, что ее разлучат с сестрой, и – вишенка на торте – злость на саму себя за все, что происходит под солнцем.)

(Блин!)

– Куда ей идти? – спросил Арав, имея в виду Марси.

– А мне какое дело? – бросила Мия. – Скатертью дорога! У этой дамочки явно не все дома.

– Возможно, она ничего не может с этим поделать, – сказала Шана.

– В чем дело – ты теперь ее защищаешь?

– Нет. Нет! По мне, она пусть хоть подавится! Я просто хочу сказать… она какая-то… не знаю, сдвинутая. Сумасшедшие сами не хотят быть сумасшедшими.

– Как бы там ни было, – Мия махнула рукой, – на мой взгляд, она явно не в себе. К тому же, может она держать себя в руках или не может, у меня нет ни малейшего желания быть рядом с ней, а приставать к чужому путнику нельзя.

– Путники не являются чьей-то собственностью, – заметил Арав.

Чем удостоился резкого взгляда со стороны Мии. И любопытного со стороны Шаны. «Что он хотел этим сказать?»

– Никто и не говорил, что они наша собственность, – сказала Шана.

– Да, Рави, – отрезала Мия. – Я просто хочу сказать, что родные – это родные, люди, которых ты любишь, твои близкие. У Марси здесь нет никого, и она не должна… ну, набрасываться на всех, словно какая-то фанатка, твою мать!

– Может быть, – тихо произнес Арав, – она просто пытается найти своих близких.

– Пусть ищет их где-нибудь в другом месте! – презрительно фыркнула Мия.

– У меня тоже здесь никого нет. Значит, и я чужой?

– Мия имела в виду совсем другое, и ты это прекрасно понимаешь. – Шана потянулась к нему, но он отдернул руку.

– В Америке я человек с темной кожей. Я знаю, что это такое – быть чужим. Может быть, все-таки нужно быть с Марси помягче? – Внезапно Арав ощетинился. – Не важно. Никто не знает, как долго мы останемся здесь.

С этими словами он развернулся и направился прочь, в противоположную сторону от Марси Рейес.

– Черт возьми, что это было? – спросила Мия.

– Не знаю. Так, ничего.

– Вы с ним поругались?

– Мы не… мы не поругались – и мы не «мы с ним». Он сам по себе, я сама по себе, и точка.

– О, ну же, девочка! Вы с ним держитесь за руки и все такое. – Мия томно опустила глаза. – О, Арав! О, Шана! Давай возьмемся за руки! Может быть, поцелуемся? Нет, нет, нельзя! Я слишком маленькая. А ты слишком старый. У вас все прямо как у Ромео и Джульетты, вот только Ромео и Джульетта кончили совсем плохо…

– Очень мило!

Мия послала ей воздушный поцелуй.

Шана собиралась объяснить ей, что они с Аравом из двух совершенно разных миров, что он даже не пастух, и, кстати, ей уже восемнадцать, так что ее возраст больше не имеет значения, «спасибо тебе огромное», и, может быть, Мия в кои-то веки уткнулась бы носом в собственную задницу, вместо того чтобы лезть в задницу к другим.

Но ей не дали возможность высказать все это.

Ее оборвал шум двигателя. Вначале отдаленный, словно ворчание пробуждающегося дракона. Он наполнил дрожью землю, поднялся по ногам до самых зубов.

– Это еще что за хрень? – спросила Мия, повышая голос, чтобы ее было слышно.

Ничего не ответив, Шана лишь испуганно пожала плечами.

Звук становился все громче и громче. Теперь она уже могла определить, где находился его источник: где-то сзади. И он быстро приближался. Шана ощущала это своей грудью.

И затем, вот так, появился мотоцикл. «Харли-Дэвидсон», вишнево-красный, с нарисованными на бензобаке черепами с огненными глазами. На нем сидел костлявый чувак, похожий на Джека Скеллингтона[75], вытянув руки вперед, запрокинув голову назад, в зеркальных стеклах очков отражение выстиранного в кислоте неба. На спине болталась на ремне акустическая гитара, к заднему сиденью была прикреплена черная кожаная сумка.

Подъехав к голове стада, чувак остановил мотоцикл, поставил его на подножку и соскочил на землю. Забрав свою сумку, он с силой пнул мотоцикл ногой, и тот свалился с грохотом. На лице у чувака застыло выражение неподдельной гордости – гордости ребенка, который вытащил из подгузника кусок дерьма и с радостью рисует им на стене.

– Этот тип кажется мне знакомым, – сказала Шана.

– Так и должно быть, – сказала Мия.

– Почему?

– Это же Пит Корли!

– Кто?

– Блин, с тобой я чувствую себя такой старой! – Мия покачала головой.

* * *

Вейланд бдел. Бенджи сидел в прицепе, а Сэди находилась снаружи, предположительно говорила по телефону с «Файрсайт». Вейланд походил на строгого учителя, который на экзамене следит за тем, чтобы никто не списывал. Что мешало Бенджи раскапывать и дальше свою теорию о нанотехнологиях. Его так и подмывало отбросить к чертям всякую осторожность и заняться исследованиями прямо на глазах у Дейла Вейланда, уповая на то, что тот слишком глуп и все равно не поймет, чем занимается Бенджи. Однако он сознавал, что недооценивать Вейланда будет большой ошибкой. Поэтому продолжал изучать сканы клеток Клейда Бермана – разорванных взрывным, ударным воздействием. Для этой цели он использовал телефон «Черного лебедя» – не в качестве проектора, а для сохранения изображений на экране.

– Это то самое устройство? – спросил Вейланд.

– Прошу прощения?

– «Черный лебедь». Вы выходите на него с помощью вот этого?

Бенджи ответил не сразу.

– Да.

– То есть это не сказки? Он действительно работает?

Прежде чем Бенджи успел ответить, телефон моргнул зеленым, отвечая на вопрос Вейланда.

– Да, работает.

– МВБ также должно иметь к нему доступ.

– У вас есть доступ. Через ЦКПЗ. – Неужели этот человек действительно этого не знает? – «Черный лебедь» уже помог ФБР и министерству внутренней безопасности предотвратить несколько кризисов.

– Нам нужен прямой доступ. Без посредников.

– Хорошо, как скажете.

Вейланд приблизился вплотную к Бенджи. Выпятив грудь. Вскинув подбородок, глядя поверх своего бочкообразного носа.

– Дайте-ка посмотреть, – сказал он, выхватывая телефон «Черного лебедя» у Бенджи из руки.

Тот не сопротивлялся; хотя он знал, что разбить телефон практически невозможно, ему не хотелось, словно маленькому ребенку, отстаивающему свою игрушку, вступать в противоборство с этим грубияном, в результате которого телефон мог упасть и все-таки повредиться. «Пусть посмотрит».

– В следующий раз можете просто попросить у меня, – сказал Бенджи.

– Попросить? Попросить… Ну да. А я-то полагал, что вы принадлежите к клубу тех, кто беспрекословно делает так, как я скажу, твою мать… Сами понимаете, Лонгакр.

– Да, я понял, что вы имели в виду.

– Не буду скрывать – я с огромным удовольствием вышвырну вас отсюда. Вы мне не нравитесь. Я вам не доверяю, черт побери. Хотите поговорить начистоту? Вы в точности как Хант. Скользкий лицемер, думающий только о сиюминутной выгоде… Хант – политик в худшем смысле этого слова, она скажет и сделает все что угодно, только чтобы добиться своей цели. Точно так же и вы поступили в Лонгакре. Правда вас не интересует – вам главное вести свою игру. – Шагнув к Бенджи вплотную, Вейланд добавил тихим угрожающим тоном: – В Америке Крила таким, как вы, места не будет. Только верные, преданные люди. Говорящие правду.

– Наверное, меня нисколько не удивляет то, что вы поддерживаете Крила. – Бенджи пожал плечами. – Но, должен признаться, меня удивляет то, что вам известно слово «лицемер».

Выбросив руку вперед, Вейланд крепко схватил Бенджи за подбородок. Его лицо исказилось от ярости.

– Ах ты долбаный… – взревел он.

В это мгновение из телефона «Черного лебедя» вырвался луч света, ударив его прямо в глаз. Вскрикнув, Вейланд заморгал, разжимая руку, и телефон вывалился Бенджи на колени.

– Твою мать, блин! – воскликнул Вейланд, размахивая перед собой рукой, словно его ослепил какой-то материальный объект, а не мощный луч света.

– Бывает, он иногда чудит, – сказал Бенджи. – Приношу свои извинения.

Вейланд застыл на месте, часто моргая. Когда зрение наконец вернулось к нему, он ткнул пальцем в Бенджи:

– Ты козел!

В ответ Бенджи лишь небрежно пожал плечами.

У Вейланда за спиной открылась дверь прицепа. Показавшаяся там Касси махнула рукой, приглашая Бенджи выйти на улицу. Тот спокойно встал и, проходя мимо Вейланда, тихо произнес:

– Если вы еще раз так прикоснетесь ко мне, я подам на вас иск. Потому что благодаря «Черному лебедю» я записал и сохранил весь наш разговор. Вы занимаетесь своей работой, я – своей.

Бенджи не знал, справедливо ли это замечание – у него не было никаких свидетельств того, что «Черный лебедь» записывает все, что видит, но он определено все слышал и воспринимал окружающее. Несомненно, тот факт, что машина решила прийти к нему на помощь, говорил не только о том, что «Черный лебедь» обладал интеллектом, но и о том, что он являлся личностью.

Однако этой проблемой можно будет заняться потом. Сейчас предстояло решать совершенно другие задачи.

– Что там у вас произошло? – спросила Касси, когда они отошли от прицепа. – Вейланд на тебя наехал?

– Ничего иного от него не следует ждать. Что у тебя?

– Я только что говорила с Флоридой, с Темсоном.

Харви Темсон был патологоанатомом, занимавшимся делом Гарлина. Законы Флориды требовали, чтобы вскрытие осуществлял местный патологоанатом, но Темсон работал в тесном взаимодействии с ЦКПЗ. Бенджи был знаком с ним – они несколько раз встречались на конференциях. Хороший парень, хотя и немного… замкнутый.

– Пожалуйста, только не говори, что тело похитили.

– Нет, – успокоила его Касси. – Речь идет о его головном мозге.

– О мозге Гарлина? Что с ним не так?

– Грибок. Он… он там. Пронизал все насквозь, словно корни дерева в мягкой почве.

Вздохнув, Бенджи посмотрел на идущих вдалеке путников.

– Наверное, этого следовало ожидать. Мягкие ткани, доступные через полости, становятся идеальным местом для размножения колонии грибков…

Касси вывела изображение на экран телефона и показала его Бенджи.

– Дело не в этом.

Бенджи долго рассматривал картинку. Касси была права. Увеличив масштаб, он увидел, что нити паразитирующего грибка проникли глубоко внутрь – да, подобно корням дерева, словно сосуды кровеносной системы. Бенджи указал на раздутые, опухшие ткани вокруг этих грибковых нитей.

– Похоже на воспаление.

– Да, грибок вызвал сильный воспалительный процесс. И рубцевание тканей.

Что могло произойти только в том случае, если Гарлин был еще жив. То есть грибок развился не после смерти. Теперь смерть Гарлина можно было считать следствием грибковой инфекции.

– Я полагаю, Гарлин носил в себе эту заразу на протяжении многих месяцев, – сказала Касси.

– Продолжай.

Она заговорила, и Бенджи уловил в ее голосе дрожь. Касси была крепкая, она насмотрелась на все – и если что-то ее пугало, ему также становилось не по себе.

Шумно выдохнув, Касси сказала:

– ФБР глубоко покопалось в его семейной жизни, в деловых отношениях – во всем. Как выясняется, в последнее время он вел себя как полный придурок, твою мать. Симптомы деменции. Странное поведение в физическом, умственном и эмоциональном плане. Кроме того, у Гарлина были налицо признаки простуды – обыкновенного вирусного заболевания, ничего серьезного, не грипп, не воспаление легких. Возможно, это была обычная простуда, а может быть, аллергическая реакция, и если учесть воспалительные процессы в головном мозге и по всему телу, все сходится.

– Когда это началось?

– Вскоре после того, что произошло в Сан-Антонио. Там была грандиозная презентация нового парка «Гарлин гарденс». Гарлин устроил шоу из взрывотехнических земляных работ, но… при этом вскрылась система подземных пещер.

– Система подземных пещер. – Внутренности Бенджи провалились сквозь землю. Сбывались худшие его опасения. А если учесть то, кто говорил ему об этом – эксперт-ветеринар, знающая зооноз так, как она, наверное, знала свою собственную мать, – страх Касси становился понятен. – Летучие мыши. Гарлин выпустил летучих мышей.

– Ты попал в самую точку.

Она открыла на телефоне видео. Отрывок продолжался всего десять секунд, однако нападение он запечатлел отчетливо. Гарлин стоял на сцене перед толпой, а тысячи маленьких летучих мышей налетели на него и на всех остальных.

– Мексиканские складчатогубы, – продолжала Касси. – Судя по всему, первые симптомы проявились у Гарлина через два месяца после этого. Мы исследовали биологическое строение грибка, поселившегося у него в теле. Оно очень напоминает строение и Pseudogymnoascus destructans, и Ophidiomyces ophiodiicola.

Сердце у Бенджи заколотилось вдвое чаще. Касси имела в виду, что инфекция, которая поразила Гарлина и, возможно, стала причиной его смерти, была пугающе похожа на грибок, вызывающий синдром белого носа у летучих мышей, и грибковое заболевание, поражающее змей. Оба этих грибка безжалостно расправлялись с летучими мышами и змеями по всей стране – уничтожая тела зараженных животных. У змей появлялись язвы на чешуе. У летучих мышей отмирали крылья, и некоторые исследования позволяли предположить, что белоносый грибок, названный так из-за вызываемого им белого порошкообразного налета на мордочке зверьков, также воздействовал на способность летучих мышей осуществлять эхолокацию. Летучие мыши теряли возможность находить пищу, а повреждение крыльев лишало их способности летать.

Смертность у змей доходила до ста процентов. У летучих мышей дела обстояли получше, но ненамного – в зараженных популяциях смертность приближалась к девяноста процентам. И тем не менее грибок уже погубил миллионы летучих мышей – свыше шести миллионов, по последним данным. В основном малых бурых ночниц.

– Ты говоришь о скачке зооноза.

Пауза.

– Да.

– Это плохо, Касс.

– Это очень плохо, Бенджи. И мне тяжело это говорить – дальше становится только хуже.

– То есть?

– Мы установили еще троих человек, которые умерли.

– Троих. Так, хорошо. – «Сделай глубокий вдох и выдох, Бенджи». – Они как-либо контактировали с Гарлином?

– Только косвенно. Они присутствовали на церемонии начала земляных работ. Все трое… – Касси зашуршала бумагами. – Джесси Арвакс, Грег Руни и Тим Бауэр не только присутствовали на церемонии, но и достоверно подверглись нападению летучих мышей. Двое из них в качестве профилактики сделали прививку от бешенства.

– Отлично, отлично… – У Бенджи голова пошла кругом. – Наверное, это можно считать хорошей новостью. Трое умерших – четверо, считая Гарлина, – это печально, но цифра небольшая.

Ему хотелось надеяться, что это что-то вроде гриппа. Если речь идет о зоонозе, большинство инфекционных заболеваний, перескакивающих от животных к человеку, захватывают какой-то плацдарм, однако на этом, как правило, все и заканчивается.

Четверо умерших. «Цифра небольшая», – мысленно повторил Бенджи.

Тем не менее грипп-испанка тоже начинался в 1918 году скромно. Весной появился первый слабый штамм, но к концу лета он уже мутировал в нечто гораздо более страшное. Всего эпидемия убила сорок миллионов человек – больше, чем погибло в Первую мировую войну. Бенджи хотелось верить, что эта болезнь – унесшая жизни четырех человек – остановится на цифре «четыре» и не рванет вперед с патогенным рвением.

– Похоже, болезнь не передается от человека к человеку, – продолжал он. – У летучих мышей она крайне заразная – если заболеет одна особь в колонии, заразятся все.

– Верно. Сейчас мы пытаемся это установить. Но если предположить, что… ну после скачка болезнь перестала быть заразной, тогда не все так плохо.

Бенджи вдруг подумал: считать, что всего четверо умерших от грибкового заболевания, перескочившего от летучих мышей к человеку, это не «так плохо», – свидетельство особой формы психоза. Но, опять же, таков был крест, который приходилось нести ему и другим профессиональным медикам. Если отбросить в сторону врачебный такт, очень легко было скатиться к холодному клиническому восприятию окружающего мира. Цифры и данные. В Лонгакре Бенджи попытался уйти от этого, и результат оказался плачевным.

Но…

Быть может, в Лонгакре он действовал чересчур открыто, чересчур решительно. И переусердствовал. Быть может, пришло время двигаться вперед маленькими шагами.

– Возможно, для нас это хорошая новость, – сказал Бенджи.

– Я тебя не совсем понимаю.

– Прояви терпение. – Бенджи поморщился, ненавидя себя уже за то, что он это предлагает. – Касси, мы знаем, что МВБ хочет дать нам пинка под зад.

– Да, но и что с того?

– Я могу обратиться с этим к Лоретте, та передаст Флоресу, а тот уже доложит Хаит. Если нам удастся это протолкнуть, мы сможем еще какое-то время заниматься нашим делом.

«По крайней мере, до тех пор, пока я не проверю свою теорию относительно нанотехнологий», – мысленно добавил он.

– Но эта грибковая вещь, похоже, никак не связана с феноменом путников. Мостика нет.

– Ты это знаешь. И я это знаю.

– О! – Наконец до Касси дошло. – Но больше этого не знает никто.

– Совершенно верно. Это позволит нам выиграть время. Мы уже документально оформили то, что рассматриваем версии о грибках и паразитах. Если учесть то, что на Джерри Гарлина нам указал «Черный лебедь», можно будет сослаться на это. И будем надеяться на то, что мы разберемся с тем, что «Черный лебедь» имел в виду.

– Это точно не повторение Лонгакра?

– Надеюсь. – Бенджи сглотнул комок в горле. – Я понимаю, что ты не хочешь этого. Ты для меня тут критерий. Если скажешь не делать этого, мы откажемся. Ты сожалела о том, что в Лонгакре я с тобой не посоветовался, – что ж, вот я обращаюсь к тебе за помощью. Я устал, я на взводе, так что, возможно, в этом я не лучший судья…

– Мы сделаем так, как ты предлагаешь.

– Ты уверена?

– Нет, совсем не уверена, но, имея дело со стадом, мы оперируем на дикой, неизведанной территории. Вейланду и его громилам это не понравится, но я обеими руками за. Предлагаю послать его на хрен и сделать так, как ты предложил, босс.

– Хорошо, Касс. И дай мне знать, если у тебя появится что-либо еще.

– Договорились. – Новая пауза. – Слушай, Бенджи, у тебя все хорошо? Только честно.

– Нет, – признался он. – Далеко не все. А у тебя?

– Тоже неважно.

– Что ж, будем «неважными» вдвоем. Надеясь на лучший день.

– За это можно и выпить, – сказала Касси.

Послышался шум. Похожий на рев двигателя. Вдалеке, но приближающийся. Касси и Бенджи озадаченно переглянулись.

Обернувшись, они увидели мотоциклиста, едущего на «Харли-Дэвидсоне» кроваво-красного цвета, украшенном черепами. Соскочив с мотоцикла, долговязый мужчина, похожий на пугало рок-н-ролла, пнул его ногой, словно ему не было до него никакого дела. После чего направился к стаду. Словно хозяин.

– Это же… Пит Корли… – разинув рот, пробормотала Касси.

– Пит Корли? Из «Мерзкого пошляка»?

– Клянусь, это он! Я была на паре фестивалей, на которых они выступали. Он был сумасшедшим, настоящей рок-звездой – таких теперь больше не делают.

Бенджи наблюдал за тем, как осознание этого доходило до всех пастухов – у одного за другим загорались глаза. По мере того как Корли приближался к ним, они отходили от стада и шли ему навстречу. Кто-то не решался подходить к нему близко и таращился на него издалека. Другие, сияя, спешили пожать ему руку. А он вел себя естественно и непринужденно, словно все происходящее было для него чем-то совершенно обычным.

Бенджи не был большим поклонником музыки «Мерзкого пошляка» – группа гремела в восьмидесятые, когда он был еще маленьким. Она исполняла что-то среднее между глэм-роком и поп-панком, подобно какому-то чудовищному гибриду «Аэросмит» и «Рэмоунз». Бенджи вырос на хип-хопе и ар-эн-би. Сейчас он слушал музыку редко – в отличие от Касси, которая пряталась в уют своих наушников пять минут из каждых десяти. Когда у Бенджи все-таки находилось время для музыки, он слушал что-нибудь более мелодичное.

Однако из того, что Бенджи не испытывал особой любви к «Мерзкому пошляку», еще не следовало, что он не знал, что это за группа. Она не принадлежала к таким гигантам, как, скажем, «Роллинг стоунз» или «Битлз», но на протяжении добрых двадцати лет доминировала в мире рок-н-ролла, собирая полные стадионы и удостаиваясь чести выступать в перерыве матча за Суперкубок[76]. В настоящее время группа по-прежнему давала о себе знать раз в несколько лет. Выступление в вечернем телешоу. Новый сингл. Разговоры о новом альбоме, который так и не появлялся.

Корли был известный болтун и демагог. В прошлом у него не раз случались проблемы с законом, он громил гостиничные номера, в девяностых сидел на кокаине. Или хоть вспомнить ту выходку на Новый год в 2000 году, когда Корли выскочил на сцену на Таймс-сквер в тот момент, когда там выступала Бритни Спирс[77]. Однако ему всегда каким-то образом удавалось избегать последствий за свои действия. Все были от этого в восторге. Даже на том самом новогоднем вступлении Спирс сперва пришла в ярость, но затем оттаяла и даже спела вместе с Корли дуэтом.

– Классный парень! – сказала Касси. – Если честно, я от него без ума.

– Зачем он сюда заявился?

– Я так полагаю, в поисках внимания. Увидев, куда нацелены телекамеры, он решил выпрыгнуть прямо перед ними.

И этот замысел сработал. Бенджи отметил, что уже кое-кто из «прикомандированных» журналистов устремился к Корли.

– Ребята! – К ним бегом направлялся Арав. – Ребята, вы должны видеть это!

– Уже видели, – сказал Бенджи. – Пит Корли – знаем.

– При чем тут Корли? – задыхаясь, выдавил Арав.

Достав телефон, он включил прямую трансляцию канала Эм-эс-эн-би-си. Картинка застыла, «колесико» беспомощно крутилось: здесь, в глуши, сигнал сети не имел и половины должной силы – в лучшем случае четверть, а то и всего десять процентов. Наконец видео загрузилось, и началось воспроизведение…

Бенджи увидел на экране военную технику – армейские бронетранспортеры. У него сразу же возник вопрос: «Куда они направляются?» Но затем он увидел подпись внизу: «Риверсайд, штат Айова».

Это объясняло, почему Вейланд вел себя так задиристо. То, о чем он предупреждал, уже началось.

– Сколько сейчас времени? – спросил Бенджи.

– Три часа дня, – ответил Арав.

Это означало, что власти решили действовать быстро. На экране бегущей строкой появились слова о том, что президент Хант наконец перешла к «решительным действиям» в отношении феномена лунатиков.

Бенджи насчитал в кадре три бронетранспортера – в каждом десять солдат. Солдаты уже десантировались, с автоматическими винтовками наготове.

Казалось, все до одной клетки в теле Бенджи застыли – он мысленно представил себе один из возможных сценариев: вооруженные солдаты надвигаются на пастухов, те оказывают сопротивление, средства массовой информации наблюдают за столкновением со стороны. В лучшем случае разбитые головы и кровь на асфальте. В худшем кто-то начинает стрелять. Есть ли у пастухов огнестрельное оружие? Бенджи ничего не видел, но, если честно, он и не искал. Полиция лишь присматривала за общим порядком, пастухов никто не досматривал. Это могло стать самой настоящей пороховой бочкой.

– Блин! – пробормотал Бенджи.

Нужно связаться с Лореттой.

Срочно.

29

Мы едим то, что добываем на охоте

Мы сейчас говорим о потенциальном Шестом вымирании. В истории было уже пять подобных событий, когда биологические виды начинали стремительно исчезать, и именно это мы наблюдаем сейчас – позвоночные вымирают в сто раз быстрее ожидаемых темпов, и мы только начинаем оценивать в полной мере то, насколько плохо это скажется на беспозвоночных. Исследования немецких ученых показывают, что начиная с 1989 года в Германии исчезло до 75 процентов обитавших там видов насекомых. Вы не обратили внимания на то, насколько меньше мошек размазывается о лобовое стекло вашей машины, когда вы едете по шоссе? Или насколько реже теперь стали попадаться светлячки? Встречайте Шестое вымирание. И в этом видео мы обсудим, какие последствия это будет иметь для всего мира – и для нас. После просмотра не забывайте ставить лайки и подписываться на канал!

Карл Йон, писатель-ученый, ведущий канала «Нулевой час» на «Ютьюбе»

3 ИЮЛЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

И снова пастор Мэттью Бёрд был брошен из огня в полымя, имея только тарелку с едой, чтобы отбиваться от тех, кто стремился заговорить с ним. Впрочем, не то чтобы он этого хотел – в кои-то веки ему доставляло удовольствие находиться в центре событий. Ему было хорошо. Он чувствовал, что нужен людям. Господи, он занимался чем-то важным.

Мэттью чувствовал себя человеком, оказавшимся на маленьком плоту посреди океана. Он плавал туда и сюда, от дома до массивных столов из темного вишневого дерева на улице, где толпился народ. Горячительные напитки – горький пунш с лошадиной дозой бурбона и терпким привкусом лимона и апельсина – текли рекой, разбухшей после проливного дождя.

Но Мэттью то и дело озирался по сторонам, стремясь найти сына или жену – или даже Озарка. В конце концов он оторвался от одной группы, в которой был даже самый настоящий астронавт, и, направляясь к другой, неожиданно для себя наткнулся на Роджера Грина.

– Привет, Роджер, – сказал Мэттью, поймав себя на том, что слова болтаются у него во рту слишком свободно – смазанные, как он испугался, чрезмерным обилием выпитого. – Вы видели…

Однако Роджер заставил его замолчать. В руке он держал что-то – пульт дистанционного управления, направленный на плоский телевизор над баром.

Огромный экран ожил яркими красками. Звук был приглушен, и Роджер его прибавил – и вскоре тот уже заглушил гомон находившихся рядом людей. Все притихли, пасуя перед телевизором.

(И тут, оглядевшись по сторонам, Мэттью рассеянно подумал, как это странно, когда люди поворачиваются к светящемуся прямоугольнику с таким непонятным благоговением в глазах. Прямоугольник гипнотизировал их. Так гипнотизировал телевизор в любом помещении и самого Мэттью – вот почему он терпеть не мог есть в ресторане, в зале которого был включен телевизор. Мэттью всегда ловил себя и своего сына на том, что они завороженно прикованы к экрану. Как будто они украли часть своей преданности Богу, отдав ее этому… этому проклятому светящемуся прямоугольнику! И все же что ему оставалось делать? Мэттью поворачивался к телевизору и начинал смотреть и слушать.)

Роджеру не нужно было переключать телевизор на «Фокс ньюс» – тот и так был настроен на этот канал. Кадры показывали бронетранспортеры – ведущий сказал, что это техника американской армии, – высаживающие солдат у стада лунатиков в Айове.

И снова Мэттью перевел взгляд на тех, кто был рядом с ним, – возможно, странный поступок, на который его, скорее всего, толкнул виски, затуманивший ему голову. Он увидел, что взгляды всех прикованы к телевизору и мелькание красок на экране отражается в зрачках и стаканах. Затем краем глаза Мэттью заметил какое-то движение: Озарк Стоувер. Подошедший вместе с сыном и женой Мэттью. Озарк что-то протягивал Отом, и та кивала. Бо, напротив, просто стоял, уставившись на экран телевизора, как и все остальные.

Это продолжалось всего какое-то мгновение – вроде бы несущественный пустяк, который закончился, едва успев начаться. Однако Мэттью его уловил, и оно застряло у него в зубах жестким хрящом. Затем Озарк посмотрел на него, улыбнулся и кивнул. Отом не смотрела в его сторону – взяв Бо за руку, она направилась прямиком к двери, в то время как Озарк шагнул в толпу, пробираясь к Мэттью. Пастор не знал, как ему быть – пойти навстречу Озарку? Или последовать за женой и сыном?

В нерешительности он остался стоять на месте. Что в каком-то смысле явилось само по себе решением.

Приблизившись, Стоувер остановился перед ним и указал бородатым подбородком на телевизор.

– Страшная штука.

– Это к лучшему, – сказал Мэттью. – Я так думаю.

– Твою мать! – выругался Озарк. – Прошу прощения за свой язык.

– Не понимаю. Разве плохо то, что Хаит наконец решилась на это?

– Плохо. Всякий раз, когда Хант что-либо делает хорошо, для нас это плохо. Крил давил на нее, и она уступила – что, может быть, и выставляет ее слабой, но, с другой стороны, также показывает, что она все-таки решила взяться за этих извращенцев. – Озарк вздохнул. – И все-таки я надеюсь, что Крил разоблачит ее лицемерие. Тут главное то, как это подать.

Мэттью сглотнул комок в горле. Внезапно у него пересохло во рту. Почему он побоялся спросить у Озарка насчет жены и сына?

– Я видел, вы разговаривали с Отом. Она не…

– Ушла? Да, она собиралась уходить.

– Она не сказала почему?

– Кажется, устала.

Рот Мэттью уже принял новые очертания, намереваясь спросить у Озарка, что тот передал Отом… но из него не вырвалось ни звука. Мэттью решил позже спросить у самой Отом.

К этому времени Роджер уже выключил телевизор и поблагодарил всех за внимание. И толпа словно завелась. Все заговорили разом, громко обсуждая только что увиденное.

Тем временем Озарк посмотрел на тарелку у Мэттью в руках, на которой когда-то лежали свиные ребрышки, но Мэттью постарался, очистив их до голых костей.

– Рад, что вам понравилось, проповедник, – сказал великан. – Это дикая свинья, которую я подстрелил здесь, на своих землях. В наших краях мы питаемся тем, что убиваем. И так было всегда. Употребляем все части животного, вплоть до копыт, из которых варим холодец, из головы готовим сыр, из сала делаем мыло. – Взяв с тарелки Мэттью косточку, он засунул ее себе в рот, словно леденец, обсасывая остававшиеся на ней крохотные полоски мяса. – Вы кое-что пропустили, проповедник. Хватайте кость и доедайте до конца.

30

Под давлением

Полиция расследует загадочную смерть ученого из Ричмонда Роберто Спидл, «Ричмонд таймс диспетч»

Полиция старается объяснить загадочную смерть профессора в области средств массовой информации и связи Грега Руни, жителя нашего города. Руни, 46 лет, был обнаружен у себя дома в ванной голым, залитым кровью. Предположительно, он с такой силой полоснул бритвой себя по лицу и горлу, что перерезал сонную артерию. Коронер заключил, что смерть наступила вследствие потери крови, вызванной этой раной, но лишь высказал догадки, почему Руни сделал это – и как ему это удалось. Токсикологическая экспертиза не обнаружила в его организме никаких препаратов, однако коронер отметил, что многие соли для ванны и так называемые умные препараты еще не исследованы на предмет своего токсикологического воздействия, посему исключать этого нельзя. Тело Руни, который после развода жил один, было обнаружено лишь через несколько дней, и к этому времени в нем уже успела завестись колония белых губчатых грибов…

3 ИЮЛЯ

Лоун-Три, штат Айова

– Думаю, тебе лучше уйти, – сказал Арав.

Шана смотрела на путников, которые шли, не замечая ничего вокруг. Однако пастухи не пребывали в неведении. Просто их внимание было приковано не к тому. Они лизали задницу Питу Корли, в то время как им следовало бы предаться панике, поскольку всего в десяти милях отсюда собирались войска.

– Я никуда не пойду! – решительно заявила девушка, вскинув подбородок и стиснув кулаки.

– Это может кончиться плохо.

– Несси здесь. Значит, и я буду здесь.

– Шана, я просто тревожусь…

– Арав, ступай занимайся своим делом, а я займусь своим.

Арав пожевал губу.

– Ты на меня злишься.

– Наверное, это ты злишься на меня.

– Это какая-то бессмыслица.

– Оглянись вокруг, Арав, – смысла нет нигде. К чему начинать сейчас? Уходи. Будь вместе со своей командой. У вас есть работа, так займись же ею, чувак.

И Шана ушла догонять свою сестру.

* * *

– Я не могу на это пойти, – сказала Лоретта.

Бенджи расхаживал по прицепу ЦКПЗ. Разговор велся по громкоговорящей связи. Присутствовали Арав, Касси и Сэди.

– Лоретта, при всем своем уважении, если этот случай с Гарлином как-то связан, нам нужно время, мы должны попробовать…

– Насколько мне известно, госпожа президент уже направляется на пресс-конференцию. Этих лошадей обратно в конюшню уже не загонишь. – Лоретта помолчала. – Только не сегодня. Я могу передать твои рекомендации по цепочке, и, может быть, завтра, может быть, через неделю СИЭ вернется на место.

– А МВБ уйдет? Солдат увезут?

– За это я не могу поручиться.

Бенджи захотелось швырнуть телефон на пол.

– Лоретта, выслушай меня. Министерство внутренней безопасности – это грубый тупой инструмент… – Одно только это название вызывало у него отвращение. Внутренняя безопасность. Все как-то уже привыкли к нему, забыв, что это что-то прямиком из Оруэлла[78]. Министерство мира, министерство правды, министерство внутренней безопасности – для Бенджи все это вопиюще противоречило американским идеалам, являлось абсолютно чуждым для пестрой смеси людей, образующих население Соединенных Штатов. – Лоретта, эти люди, эти пастухи, – они любят своих близких и их нельзя прогонять прочь. Как и нас.

– Я же сказала, что передам по цепочке. – На том конце линии послышался тяжелый вздох. – Бенджамен, я признательна тебе за то, что ты этим занимаешься. Ты проделал колоссальную работу, несмотря на то что я… была уверена в обратном. Но, наверное, пришла пора вернуться в Атланту. Я предлагаю тебе снова работать в СИЭ.

– Лоретта…

– Связь с тем грибком… я понимаю, что ты хочешь ее видеть, однако я в этом не уверена. И, если честно, подозреваю, что и ты достаточно опытен и умен, посему полной уверенности у тебя тоже нет и ты просто хочешь потянуть время. Я предложила Касси возглавить работу СИЭ по изучению дела Гарлина. Варгасу лечиться еще пару недель, после чего он вернется к работе вместе с Аравом Феваром и новой командой.

– Ну а я?

– Ты вернешься сюда и будешь работать вместе с «Черным лебедем». Мы остались удовлетворены вашим взаимодействием, и нам нужен посредник для связи с «Бенекс-Вояджер»…

– Лоретта, я не желаю тебя слушать! Мы имеем здесь дело с чем-то грандиозным, и ты понимаешь это не хуже меня.

– Бенджамен, не пытайся заставить меня изменить свое решение.

Бенджи буквально ждал, что она добавит: «Непоколебимая сила сказала свое слово».

– Просто передай это по цепочке, пожалуйста, – сказал он. – И тогда мы посмотрим.

– Да, передам.

Разговор закончился.

Присутствующие выжидающе смотрели на Бенджи. Все они внимательно слушали разговор. Бенджи кусал ноготь. Все молчали, чувствуя его буквально осязаемое на ощупь раздражение.

Он первым нарушил молчание, обратившись к Сэди:

– Ты говорила с «Файрсайт»?

– Говорила. Их человек будет здесь завтра.

– Завтра здесь не будет нас. – Услышав прозвучавшую в собственном голосе резкость, Бенджи постарался ее смягчить. Он откусил ноготь, оставив заусенец. Там появилась красная капелька крови, и Бенджи поспешно ее слизнул.

– Я не знаю, как нам быть. Мы здесь трупы. – Он показал на телефоне последние новости. Сюда уже направились войска. Когда они будут здесь? Слишком скоро.

– Я не хочу оставлять это дело, – вздохнула Касси.

– Случай с Гарлином требует полного внимания, – напомнил Бенджи. – Тут Лоретта права. А ты лучше всех подходишь для того, чтобы возглавить расследование.

– Возможно, нам потребуется эвакуировать пастухов, – сказал Арав. – Наверное, лучше начать прямо сейчас, чтобы не… – Однако никто его не слушал. Он это заметил. – Эй, вы…

Но тут Арав осекся, потому что и он также услышал.

Снаружи донесся гул толпы, затем треньканье гитары. Мелодия показалась Бенджи знакомой – вероятно, это была одна из ранних песен «Мерзкого пошляка». Однако он не смог ее вспомнить.

– Что это за песня? – рассеянно спросил он.

– Это не «Ганз энд роузиз»? – предположил Арав.

– Ты что, малыш! – цыкнула на него Касси. – Какие же это «Г-н-р»?

– Это «Мерзкий пошляк», – уверенно произнесла Сэди. – Если точнее, это «На полных пара́х вперед» из альбома «Инженер без опалубки». Пара тривиальных моментов: во-первых, это концептуальный альбом восемьдесят девятого года, основанный на романе «Стрелок» Стивена Кинга – с него также такие композиции, как «Разные времена года» и «Пустыня Мохаве». Во-вторых, то, что мы слышим сейчас, – это не студийная версия, а скорее более быстрый вариант, который группа исполняла на стадионах и который был на концертной записи Би-би-си. Второй альбом по мотивам Кинга «Мерзкий пошляк» выпустил в двухтысячном году, он стал последним студийным, но это полный отстой…

– Ты фанатка «Мерзкого пошляка»? – удивился Бенджи.

– Ты не поверишь. – Касси подалась вперед. – У меня целый чемодан с пиратскими записями их концертов. Он правда здесь? Пит Корли? Долбаный гребаный козел Пит Корли?

– Да, он здесь.

Глаза Касси зажглись маниакальным огнем.

– Я бы хотела с ним познакомиться!..

– Да, понимаю. – Бенджи собирался было добавить: «Но для тебя это не первоочередная задача», но затем подумал, что, возможно, на самом деле это именно так. Он повернулся к Араву. – Арав…

– Да, доктор Рэй… э… Бенджи.

– Не в службу, а в дружбу: сделай одно доброе дело.

– Какое?

– Сходи, приведи его сюда.

– Кого? Пита Корли?

– Да, Арав, Пита Корли.

– Вы… вы уверены?

Бенджи задумался.

– Уверен.

* * *

Корли сидел в одном конце маленького стола для совещаний, Бенджи Рэй – в другом. Все остальные – Касси, Арав, Сэди – разместились по бокам. Им пришлось опустить шторы, чтобы пастухи и журналисты не заглядывали в окна.

Откинувшись на спинку стула, рок-звезда положил ноги на стол и достал нечто напоминающее волшебную палочку, какой ее должен представлять себе робот.

– Вы позволите?

– Позволите что? – спросил Бенджи.

– Курить. Хотя это не сигарета. Это вейп. – Увидев, что Бенджи не отвечает, Корли покрутил пальцами. – Уф, пар. Наука. – Убедившись в том, что лицо Бенджи остается каменным, он неохотно убрал вейп. – Ладно, понял.

– Знаете, это очень вредно для здоровья. Вейп.

– Менее вредно, чем курение.

– Выстрелить себе в ногу – это менее вредно для здоровья, чем выстрелить себе в сердце. Но из этого еще не следует, что я посоветую вам так поступить.

– Ну и что это такое? – Корли презрительно фыркнул. – Медицинское обследование? Вы хотите, чтобы я покрутил головой, кашлянул, положил вам в руку свои яйца?

В его голосе Бенджи уловил ирландскую певучесть, мелодичные интонации, которых нет у американцев и даже у англичан.

– Нет.

– Я вам вот что скажу. Вы большая шишка, заправляете здесь всем. Большой босс ведет вонючий паровоз. Вам не нравится мое присутствие здесь. Я вам мешаю – как там сказал Джон Макклейн? «Муха в бочке с медом, Ганс»[79]. Палка в колесе. Но мне не требуется ваше разрешение на то, чтобы находиться здесь, ведь так?

Подавшись вперед, Бенджи забарабанил пальцами по столу.

– Я терпеть не могу знаменитостей. Как правило, это самовлюбленные личности, порожденные целой системой нарциссизма: эгоизм и солипсизм чистой воды.

– Х-м-м… – протянул Корли, словно обдумывая его слова. – Громкие слова, очень громкие. Но я и не отпираюсь, док. – Он широко улыбнулся, демонстрируя свои далеко не идеальные зубы. – Мне нравится быть самим собой.

– И, наверное, это было неизбежно: рано или поздно кто-нибудь из вас увидел в лунатиках возможность – прожектор, осмелившийся нацелиться на кого-то другого, а не на вас, упаси господи. Естественно, что вы заявились сюда, чтобы расширить жизненный цикл славы. Впрочем, возможно, вы здесь от чего-то спасаетесь – не знаю.

Улыбка Корли скисла до усмешки.

– Значит, теперь начинается психотерапия, так?

– Нет. Вопреки всем моим моральным принципам, вопреки всем косточкам моего тела, я прошу вас об одном одолжении.

– Мм… хорошо, выкладывайте, что там у вас.

– Вы сказали, что я здесь главный, однако это не совсем так. А завтра это уже будет совсем не так. Как раз сейчас, пока мы с вами разговариваем, президент Хант собирается выступить по телевидению с заявлением о том, что все происходящее за стенами этого прицепа переходит под тяжелый армейский ботинок министерства внутренней безопасности. ЦКПЗ отстраняется от дел. Солдаты, которые в настоящий момент собираются меньше чем в десяти милях отсюда, нахлынут сюда и попытаются выставить нас вон. Сначала уговорами, затем, если не получится, силой.

Сглотнув комок в горле, Корли подался вперед.

– Вот именно, – щелкнул пальцами Бенджи. – Откровение снизошло на вас, не так ли? Та возможность, которую вы здесь увидели, превратится в… в пар. Пуф! Если только…

– Если только?

– И вот мы как раз подошли к одолжению, о котором я собираюсь вас просить.

– Ага. Я вас слушаю.

– Вы встаете вместе с пастухами. Заявляете о своей солидарности. Если нужно, притворитесь. Встаньте перед объективами телекамер и расскажите о том, что надвигается, – о солдатах, принудительном изгнании, жестокости и насилии. Кровь на асфальте, проломленные головы и все остальное. Но вы скажете, что вы вместе с пастухами. Вы требуете от президента Хант отозвать свое распоряжение и обеспечить защитой добрых пастырей и ЦКПЗ, работающий здесь.

– Вы спятили. – Затянувшееся молчание. Затем лицо Корли растянулось в улыбке до ушей. – Но мне это нравится.

– Вы сделаете то, о чем я вас прошу?

– Во-первых, что я с этого получу?

– Вы останетесь здесь. Этот паровоз покатится дальше… на полных пара́х вперед.

– Я вижу, док, к чему вы клоните. И одобряю все, что разжигает огонь, как вы сказали, моего нарциссизма. Отлично! Я сделаю то, о чем вы просите. Вы хотите, чтобы я прямо сейчас отправился туда? И устроил грандиозный скандал?

– Да, прямо сейчас.

Пит Корли поднялся на ноги – что было похоже на то, как если бы шкаф, заставленный метлами и швабрами, вдруг разом ожил по мановению волшебной палочки.

– Будет сделано!

С этими словами он подхватил свою гитару и направился к двери. Усмехаясь, словно шакал.

– Кажется, я беременна от него, – пробормотала после его ухода Сэди.

Бенджи весело, хотя и с тревогой, посмотрел на нее.

– Ты передо мной в долгу, – сказала Касси. – Мне потребовалось сделать над собой человеческое усилие, чтобы не начать расспрашивать его про «Мерзкого пошляка». У меня ныло все тело. У меня ныла душа, Бенджи!

– Спасибо, Касс.

– Это сработает? – спросил Арав.

– Не знаю, – сказал Бенджи. – Вероятно, нет. Но когда человек вот-вот сорвется с обрыва, он хватается за все, только чтобы не упасть.

31

Расщепленные копья

Последние результаты опроса общественного мнения, проведенного университетом Монмута: 63 % поддерживают то, что делом лунатиков займется министерство внутренней безопасности, 27 % выступают против, 10 % не определились.

@АссошеэйтедПресс

12 комментариев, 712 репостов, 341 лайк

3 ИЮЛЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

Точно так же как собравшиеся смотрели по каналу «Фокс ньюс» на бронетранспортеры, застывшие всего в нескольких милях от марширующих лунатиков, все остановились, чтобы прослушать заявление президента Хант.

Мэттью пришел к выводу, что эта женщина очень сурового вида. Ее медно-рыжие волосы были коротко острижены. Косметика практически отсутствовала. Складки в уголках глаз были словно вырезаны ножом.

Выдвигаясь на пост президента в первый раз, Хант старалась ходить по тонкой грани между женственностью и мужественностью – достаточно женственная, чтобы казаться матерью или сестрой, достаточно мужественная, чтобы убедить страну в том, что у нее хватит сил справиться со всем, с чем ей придется столкнуться. Однако с тех пор она стала тверже. Острее. Быть может, предположил Мэттью, это делает с человеком президентская должность. Обстругивает, превращая в заостренную палку. А иногда просто в щепку.

Когда президент Хант появилась на экране телевизора, большинство гостей Озарка Стоувера встретили ее презрительными криками. Кто-то начал скандировать: «Шлюху вон! Шлюху вон!»

Мэттью не присоединился к ним. Он попытался найти этим людям оправдание – они выпили, это праздник, каждый поддерживает свою партию.

Когда Хант наконец заговорила, все затихли, чтобы ее слушать. Речь президента оказалась достаточно простой:

– Я решила прислушаться к голосам тех, кто мне близок, – я имею в виду не своих советников, а вас, граждан Америки, – и передать кризис с лунатиками в ведение министерства внутренней безопасности.

«Хорошая речь», – подумал Мэттью, хотя мысль эта дошла до него медленно, поскольку ей пришлось протискиваться сквозь плотные пары́ бурбона, заполнившие его рассудок. Но он оценил, во-первых, тот политический ход, будто ближайшими советниками президента является американский народ, и, во-вторых, то, что Хант сменила лексику. До сегодняшнего дня она говорила о «колонне лунатиков» и «феномене лунатиков». Сегодня же это уже был «кризис». Как там сказал Озарк? «Главное то, как это подать».

Далее Хант заверила всех в том, что «лунатикам, которые остаются нашими согражданами-американцами, столкнувшимися с чем-то таким, что мы пока что еще не можем понять, ничего не угрожает».

Передача дел от ЦКПЗ министерству внутренней безопасности, закончила президент, начнется ровно в 17:00 по Центральному поясному времени.

Сейчас было 16:56.

Отвечать на вопросы Хант не стала.

32

Дайте человеку сцену

ДЖЕЙК ТАППЕР: В последнее время некоторые актеры и режиссеры резко выступают против вас, поддерживая президента Хант, несмотря на то что прежде они ее критиковали. Что вы на это скажете?

ЭД КРИЛ: Я скажу, что настало время американцам перестать слушать голливудскую элиту. Их интересы представляю я, а не она.

ДЖЕЙК ТАППЕР: А что вы ответите тем, сэр, кто называет вас «голливудской элитой»? В конце концов, в девяностых вы продюсировали несколько фильмов, среди ваших друзей немало кинопродюсеров и магнатов, не говоря о том, что ваша сеть стоит не миллионы, а миллиарды, что, должен вам сказать, очень тянет на «элиту»…

ЭД КРИЛ: И им, и вам, Джейк, я скажу: пошли на [бип]! Меня оскорбляли и не такие, как вы. Интервью окончено.

Из «Вечер с Джейком Таппером» на канале Си-эн-эн

3 ИЮЛЯ

Лоун-Три, штат Айова

Он был под кайфом.

Об этом не знал никто, кроме него. Но Пит Корли определенно был под кайфом.

Нет, не до одури – он не съел пригоршню грибов, не втянул несколько дорожек кокаина со спины какого-нибудь подростка, не полизал брюхо какой-нибудь перуанской жабы, чтобы отправиться в путь самопросветления, чтобы сразиться с Царем Ягуаров, чья маска спадет, открыв лицо самого Пита. (По правде сказать, последний случай действительно приключился с ним лет десять назад, когда он находился во влажном тропическом лесу на берегах Амазонки и накачался диметилтриптамином[80] в обществе, подумать только, какой-то бразильской попсовой группы. Никаких жаб, но ему правда пришлось сразиться с самим собой в обличье ягуара. И он потерпел поражение, что бы это ни означало. И еще его долго рвало. В буквальном смысле галлоны рвоты.)

Нет. Просто Пит выкурил немного «травки».

Много раз немного травки.

И-и-и-и еще немного выпил.

«Зема»[81]. Он даже не подозревал, что она по-прежнему существует, но, по-видимому, она сохранилась здесь, на Среднем Западе. Это ведь Средний Запад? Ну да ладно.

Главным было то, что никто не знал, что он немного под кайфом, никто не знал, что за последние шесть часов он прикончил упаковку «Земы», потому что это получалось у него очень-преочень хорошо. «У меня это не первое родео, долбаные кретины! Я привык выступать на сцене. Я рок-божество!»

Рок-божество в бегах.

Признаваться в последнем ему не хотелось. Не хотелось настолько, что, как только эта мысль приходила ему в голову, он прогонял ее прочь, наполняя череп музыкой. Как только у него в сознании возникали образы Лэндри, его жены Лины и детей, Коннора и Сиобан, он накачивал его под завязку ревом гитар, грохотом барабанов и своими собственными воплями. Он воображал себя кем-то в духе Безумного Макса[82], несущимся на пылающем трейлере под пронзительные звуки «На полных пара́х вперед», изгоняющим из головы всех злобных мутантов обратно в тени, из которых те пришли. Так Пит поступал всегда – музыка образовывала постоянный шумовой фон, который он научился по своему желанию выводить на передний план, заглушая все то, что ему мешало. Построенная им стена и дверь, которую можно было захлопнуть. И также это было его оружие, как это должно было стать сегодня. Клинок, цепная пила, пулемет «Гатлинг». Рубить, кромсать, тра-та-та-та-та.

Пит вышел из прицепа ЦКПЗ, наполненный новыми силами, и вернулся в сердце толпы. Ему не было никакого дела до паломников, лунатиков, или как там их будут называть через неделю, – то есть да, абстрактно он переживал, о-хо-хо, эти бедняги, но здесь он находился не ради них. Тут Бенджи Рэй попал в самую точку.

Здесь он находился не ради путников.

Здесь он находился не ради их пастухов.

Он находился здесь ради средств массовой информации, ради внимания, ради ярких сияющих глаз, обращенных на него. Он приехал сюда ради того, чтобы снова оказаться в центре всего. На своих собственных условиях. А не на условиях «Мерзкого пошляка». И уж определенно не на условиях этого козла Элвиса.

Поэтому Пит танцующей походкой вышел из прицепа, держа гитару в костлявых руках, и как мог сыграл в Пестрого дудочника[83]. Его музыка собрала народ – рок-божество взывает к своим жрецам и служителям, к своим просителям и подхалимам…

– Подходите ближе! – окликнул Пит толпу, взяв мощный аккорд на гитаре. – Я прибыл сюда с определенной целью, – продолжал он, повышая голос, однако теперь появилась новая проблема. Он находился среди людей, вместе с ними – принадлежал к ним. Но это было неправильно. Так не пойдет, о нет. Он с трудом видел дальше первого круга лиц.

Рок-звезда не выступает, находясь в толпе. Рок-звезда выступает, находясь над ней. Именно там место божества.

(Он рыгнул, прикрывая рот рукой.)

Ему нужна сцена, твою мать.

Хотя путники продолжали идти, пастухи собрались вокруг него подобно поросятам, стремящимся добраться до мамашиных сисек, поэтому теперь ему приходилось смотреть поверх них, за них, – где, ну где тут можно найти сцену?

«Посмотри туда, Пит, откуда ты пришел», – сказал он себе.

Прицеп ЦКПЗ.

– Следуйте за мной! – крикнул он и, взмахнув рукой, выдал из гитары вступительные аккорды «Под твоей пятой», первой песни «Мерзкого пошляка», попавшей в хит-парад.

Толпа расступилась, пропуская его. Подойдя к прицепу, Пит потребовал, чтобы ему помогли забраться наверх. Толпа послушно сделала так, как он сказал, – как всегда: наступая на сплетенные руки, он воспользовался ими как стремянкой. Руки поднялись, и Пит полез вверх – правда, в самом конце ему пришлось поднатужиться, кости его затрещали, а мышцы натянулись, словно ремень, на который подвесили тяжелый инструмент. Но он все-таки добился своего, комично перекатившись на крышу прицепа, после чего тотчас же снова вскочил на ноги, нацелив в небо гриф гитары.

Еще один аккорд, после чего он попросил тишины.

Пришло время сообщить новости.

* * *

Бенджи поднял взгляд на потолок.

– Он на крыше прицепа, так? – спросил он.

Прицеп окружила плотная толпа. Это было похоже на импровизированный концерт. Пастухи и телекамеры смотрели на прицеп, зачарованные, сбитые с толку.

– На мой прицеп он может залезать, когда ему вздумается, – сказала Сэди.

– Сэди! – воскликнул потрясенный Бенджи.

Та пожала плечами.

– Извини. Но это правда.

* * *

– Это какой-то долбаный финт, – пробормотала Шана.

– Ты просто слишком цинична, – заметила Мия.

– А ты дура.

Шана пожалела о своих словах, как только они слетели с ее уст.

Мия бросила на нее испепеляющий взгляд – от такого взгляда можно было бы прикурить.

– А ты очень злая девочка, тебе это известно?

– Я не девочка. Сегодня мой день рождения. Мне уже восемнадцать.

– Я бы тебя поздравила, но ты, пожалуй, решишь, что это какой-то «долбаный финт». – И, показав ей средний палец, Мия ушла, присоединившись к остальным пастухам, которые столпились, чтобы послушать престарелого рок-идола, неуклюже забравшегося на крышу прицепа ЦКПЗ.

«Отличная работа, Шана! Ты оскорбила женщину, которая спасла тебя от стрелка, поссорилась с парнем-ученым, который тебе нравится, и вот теперь наговорила гадостей единственному человеку, который, возможно, был здесь твоим другом».

Твою мать, полная задница!

Шана уже собиралась развернуться и уйти посмотреть, сможет ли она добежать до «Зверя» и немного посидеть со своим отцом…

Но, как оказалось, этот вариант был исключен.

Потому что к ней приближался не кто иной, как ее отец.

Он таращился на человека, взобравшегося на прицеп ЦКПЗ, так широко разинув рот, что Шана испугалась, как бы он не зацепился подбородком о землю.

– Матерь божья, это действительно он! – пробормотал отец, подойдя к Шане.

– Матерь божья, ты вылез из фургона!

– Черт побери, так оно и есть… Это же Пит Корли из «Мерзкого пошляка»! Для тебя это, может быть, и ничего не значит, но те, кто вырос в восьмидесятые…

– Я не могу поверить своим глазам, блин!

Отец ошеломленно уставился на нее.

– Ты не хотел пошевелить задницей и вылезти из фургона ради своей собственной больной дочери – и ради здоровой тоже. Но стоит какому-то дряхлому рок-идолу вернуться с пенсии – и вот ты здесь, словно экзальтированный юнец!

«И в придачу ты забыл про мой день рождения. Сегодня у меня день рождения, болван!»

Похоже, отец был уязвлен. Обижен.

– Знаешь, Шана, ты очень цинична, – пробормотал он.

– Похоже, ты издеваешься надо мной.

– Неужели ты в кои-то веки не можешь просто получить удовольствие?

И с этими словами отец удалился – отправился поклониться алтарю играющего на гитаре тощего придурка, взобравшегося на крышу прицепа ЦКПЗ.

Шана осталась стоять на месте, словно приросшая к земле, суперрасстроенная, чувствуя себя страшно одинокой.

И тут Пит Корли начал говорить.

– Враг у наших ворот, пастухи! – объявил рокер, подчеркнув свои слова одним громким аккордом. Он стоял, широко расставив ноги, свесив гитару на пояс. Его рука указала на пастухов, затем устремилась вдаль, указывая на шоссе. – Там, – продолжал Корли, – затаились солдаты американской армии, готовые хлынуть сюда и оторвать вас от ваших родных, ваших друзей, от тех, кто вам дорог.

По толпе приливной волной раскатился ропот.

Нахмуренные лица. Разинутые рты. Люди переглядывались, спрашивая друг у друга без слов: «Неужели это правда?» Тем временем телекамеры продолжали снимать.

– Говорят, что лунатики представляют угрозу. Кое-кто даже утверждает, что они могут быть оружием. Другие говорят, что это демоны, рожденные из чрева кометы, пролетевшей в небе, – признак конца света, орда марширующих дьяволов. Но вы верите в это?

Дружный крик:

– Нет!

– Гром и молния, и я тоже в это не верю! – проревел Корли. Господи, завтра утром он будет хрипеть. Ну и хрен с этим, пусть его голосовые связки обратятся в пепел – но пусть его громкий голос вознесется к небесам. Что самое главное, пусть телекамеры его увидят, услышат и разнесут его слова по всей стране…

И в первую очередь донесут до Элвиса.

«Ты полагаешь, что можешь украсть мой талисман? – подумал Пит. – Ошибаешься, Элвис! Придурок, долбаный козел!»

Он продолжал реветь:

– Вот мы с вами сейчас здесь, а в этот момент президент Хант выступает по телевидению, объявляя о том, что дело берут на себя министерство внутренней безопасности и армия. ЦКПЗ прогоняется прочь! Вы прогоняетесь прочь! Кто может сказать, чего добиваются власти?

На самом деле у властей, возможно, имелись веские основания, но какое дело было до этого Питу? Министерство внутренней безопасности – это сборище бандитов, а солдаты – лишь наемники у них на службе, и они пытаются отобрать у него возможность делать именно то, что он делал в настоящий момент: бренчал на гитаре, общался с людьми, наслаждаясь их любовью.

– Вы трусливо убежите? – крикнул Корли.

– Нет! – взревела толпа.

– В таком случае я остаюсь с вами! Пусть Америка знает… – И тут он посмотрел прямо в объектив одной камеры, затем другой, третьей. Точно так же, как поступил бы на сцене, если б концерт записывался на видео. – Мы останемся здесь – пастухи со своим стадом. Никто не сдвинет нас. А если кто-нибудь попробует, да избавят их все боги на небесах от нашего праведного гнева!

Послышались неуклюжие, нестройные, но очень искренние восторженные крики.

Господи, как же это было хорошо!

Корли ощущал себя наэлектризованным и живым, как этого не было уже целую вечность. Бесследно исчезли мысли о жене, детях, партнере – он даже отбросил злость на Элвиса и «Мерзкого пошляка» в это сияющее мгновение, в котором он существовал только у себя в голове, идеальный образ, отлитый в золоте, подобный языческому идолу какой-то древней цивилизации. А затем, словно это мгновение не было достаточно совершенным, словно вселенная уже не подняла его на заслуженный пьедестал…

Она преподнесла ему еще один подарок.

Драматичный момент, воочию, словно в кино.

Вдалеке, в нескольких милях отсюда, на шоссе…

Появились военные.

Вперед катились три бронетранспортера – на таком расстоянии они казались спичечными коробками, хотя вблизи, со страхом подумал Корли, они будут выглядеть вовсе не игрушечными. Вероятно, бронированные машины были заполнены военными. Готовыми к бою.

«Нет, – подумал Пит. – Это мы готовы к бою!» Блистательные и дикие. Подобно варварам, противостоящим римскому легиону! Вплетенные в бороды кости, кровь в волосах, ревущие, как дикие звери.

Это ведь римляне сражались с варварами?

«Твою мать, кому какое дело? История для недоумков».

– Смотрите! – Корли указал на шоссе. – Они уже идут. Как я и говорил! – Последнюю фразу он выдал громким пронзительным воплем – рок-н-ролльный крик, прозвучавший так, будто голосовые связки у него были из стали. – Соберитесь с духом и расправьте плечи – мы будем стоять насмерть!

После чего прыгнул спиной на толпу.

Пит Корли не был безмозглым глупцом. Он знал, что к чему. Время от времени какой-нибудь вокалист-новичок решает прыгнуть на авось на толпу поклонников в надежде на то, что те подхватят его на руки, но в конечном счете оказывается брюхом на бетоне. Корли всегда повторял: «Изучайте толпу, читайте зал. Никаких прыжков на авось. Убедитесь в том, что толпа вас ждет». Однако на этот раз Пит не изучил толпу.

Не подал никаких знаков.

Он просто развернулся и упал.

Словно Иисус Христос.

Подождите, а Иисуса Христа носили на руках поклонники?

Определенно, в Библии было что-то на этот счет. Или в каком-то фильме? Твою мать, так или иначе Пит рассудил, что правда в этом есть.

Пит прыгнувший. Пит упавший.

Он услышал свист рассекаемого воздуха…

У него мелькнула мысль: «А что, если я упаду на землю? На меня никто не смотрит, все отвернулись к бронетранспортерам. Что, если после всего этого камеры заснимут, как я раскроил голову об асфальт в этом забытом богом захолустье?»

Твою мать, блин!

И тут его тело остановилось.

Шея дернулась. Голова упала, грудь взмыла вверх.

Десятки рук подхватили его в воздухе. Подняли к небу. Преданные поклонники, стойкие последователи рок-н-ролла не дали ему упасть. Пит поднимался все выше и выше, качаясь из стороны в сторону, и вот он уже услышал рев приближающихся бронетранспортеров. Его осторожно опустили вниз. Поставили на асфальт. Кто-то вложил ему в руку гитару.

Пит Корли повернулся лицом к надвигающимся бронетранспортерам. Толпа стояла у него за спиной, разгневанная, искрящаяся, словно плохой электрический контакт.

Пит ощутил себя живым, безумным, божественным.

А затем, увидев, с чем предстояло иметь дело, он вдруг почувствовал, что ему страшно, очень страшно.

33

Столкновение

Нейросеть предложила следующие названия для рок-групп:

«Череп и мальчик»

«Вонзи клык!»

«Дедуля скопытился»

«Дисконтный автор-призрак»

«Человеческое разделение»

«Обезьяньи заросли»

«Робот на вечеринке»

«Обнаженная щель»

Представлено в американском блоге, посвященном искусственному интеллекту: СШ-ИИ. com

3 ИЮЛЯ

Лоун-Tpu, штат Айова

Временами происходящее казалось Шане сном. Если точнее, кошмаром, когда человек понимает, что это такое, но не может ничего поделать – погружаясь все глубже и глубже в трясину фантасмагорий. Бронетранспортеры подъехали. Из них выскочили солдаты. Они были вооружены – черные автоматические винтовки армейского образца, из таких стреляют в террористов и повстанцев; их не направляют на граждан своей страны. Тревога стиснула девушке грудь при мысли о том, как солдаты обращают оружие против стада и пастухов, – она явственно представила себе, как винтовки пожирают боеприпасы, сражая невинных людей. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы прогнать эту картину, а тем временем настоящие солдаты с настоящим оружием выстраивались на шоссе в сотне ярдов впереди. Преграждая дорогу идущим путникам.

Идущим прямо на них.

Все это время Шана оставалась рядом с сестрой. Когда из остановившихся бронетранспортеров вылезли солдаты, кое-кто из пастухов присоединился к стоящему в первом ряду Питу Корли. Другие, наоборот, отступили назад. Некоторые, подобно Шане, подошли к своим близким, смешавшись со стадом. Бросая солдатам немой вызов: «Попробуйте прогнать нас!»

Дейл Вейланд вышел вперед с мегафоном армейского образца, такого же защитного цвета, как бронетранспортеры и одежда солдат.

– Пастухи! – объявил он. – Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!

Кто-то из пастухов послушался его, отступив назад. Большинство остались с путниками.

Те продолжали идти вперед. Как ни в чем не бывало. Солдаты не могли заставить их свернуть со своего пути. Ничто не могло заставить их свернуть со своего пути.

Шана продолжала идти вместе с ними. Как и многие другие пастухи.

Ей было плохо. Тошнота поднималась внутри бурлящей волной. Девушке казалось, будто ее насильно пристегнули к креслу «американских горок» – ей категорически не хотелось кататься, но она не могла сойти, не могла остановить происходящее. Хотя на самом деле Шана понимала, что может в любой момент отойти в сторону, как это сделал кое-кто из пастухов. Может оставить стадо. И не мешать путникам натолкнуться прямо на выстроившихся солдат.

Но это будет означать, что она бросит сестру.

А об этом не могло быть и речи.

Пит Корли стоял в первом ряду, бренча на гитаре и отдавая приказания.

– Пастухи, идем вперед! Строимся клином! Не подчиняемся солдатам! Напомним им, что на нас смотрит весь мир!

Они шли вперед. До застывших впереди солдат оставалось сто ярдов. Затем девяносто. Восемьдесят. У Шаны бешено колотилось сердце. Оглянувшись назад, она увидела Мию, идущую рядом с Маттео, увидела Лонни Суита рядом с Даррилом, увидела Алию рядом со своей подругой Ташей. Все они были заметно напуганы.

И в то же время все были полны решимости.

Кто-то тронул Шану за локоть. Она обернулась, думая: «Это папа, наконец он объявился, черт возьми…»

Но это был не отец.

Это был Арав.

Он взял Шану за руку.

И ничего не сказал. Только кивнул.

Они пошли вместе с Несси навстречу солдатам.

* * *

В подсознании у Пита мелькнула мысль: «Если я сейчас обоссусь, насколько это будет плохо по десятибалльной шкале?» Определенно, как рок-звезде, ему была предоставлена роскошь вести себя как сумасшедшему. Но мочиться в штаны прилюдно (разумеется, в частном порядке в прошлом он так делал неоднократно, как и полагается закоренелому пьянице и наркоману) – пожалуй, это было уже слишком; однако сейчас он всерьез подумывал об этом.

О, естественно, Пит старался сохранить хорошую мину. У него не было выбора. Двигаясь зигзагами взад и вперед, приближаясь к стене солдат, – ну он должен был строить из себя плохиша, хозяина сцены. И не далее как пять минут назад это казалось так же просто, как раскладывать пасьянс. Но тогда Пит вроде как разогревал толпу. Сейчас же толпа была не просто разогрета – она пылала огнем. И напирала на него сзади, гоня на солдат.

На вооруженных солдат.

С большущими здоровенными винтовками.

Все клетки его тела вопили благим матом, требуя поджать хвост и бежать, точно так же как он убежал от всей своей предыдущей жизни, появившись здесь всего несколько часов назад.

Но Пит не мог. Только не сейчас. Какими будут для него последствия? Он полностью лишится доверия. Уважение поклонников окажется на помойке. Он перестанет быть рок-божеством. Перестанет быть Иисусом, накачанным виски. Он превратится в трагического Иуду.

«Стань Иудой! – предостерег его внутренний голос. – Беги, малодушный трус, беги!»

Однако Пит продолжал идти вперед. Притворяясь, будто у него какие-то высокие принципы, будто он ничего не боится, будто ему неведомо чувство самосохранения. Схватив гитару, Пит выдал припев одной из самых крутых и злых песен «Мерзкого пошляка» – «Мы никуда не уходим», которая, конечно, стала хитом, и Элвис написал ее в 1989 году, заявляя о том, что группа и не думает распадаться (после нескольких провальных сольных проектов), но, твою мать, она и сейчас звучала достаточно неплохо, как и подобает гимну протеста.

Пит прокричал слова громко и с чувством, и остальные подхватили их:

Мы никуда не уходим!

Наши ноги крепки,

Наши сердца чисты.

Мы никуда не уходим!

Это вы убирайтесь к черту!

А мы останемся здесь!

Конечно, главным тут было выразительно растягивать гласные, что Питу с его ирландским акцентом было совсем не трудно. А в остальном он старался сохранить хорошую мину и делал все возможное, чтобы не нассать в штаны. И чтобы не обосраться. И не облевать себя. Господи, неужели он начинал трезветь? Неужели действие бухла заканчивалось? Похоже на то. Блин, блин, блин!

«Мы никуда не уходим!» – думал Пит, продолжая петь. Это заклинание было обращено скорее к самому себе, а не к тем, кто шел следом за ним.

* * *

Осталось пятьдесят ярдов.

Шана уже могла разглядеть выражения лиц солдат. Одни, похоже, были перепуганы не меньше, чем она сама, – перепуганы и сбиты с толку, словно не понимали, что происходит и как они вообще очутились здесь. Другие были в ярости, готовые вступить в бой, жаждущие разобраться с этими больными лунатиками, – в их глазах Шана видела другой страх, страх перед тем, что Несси и остальные могут быть каким-то оружием или террористами; этот страх был порожден сознанием того, что каждый путник представляет собой бомбу, готовую взорваться, словно консервная банка, набитая порохом. Среди солдат были и те, кто смотрел мертвыми глазами, такими же мертвыми, как и у лунатиков, абсолютно пустыми, наполненными лишь чувством долга и готовностью убивать во имя одной только гордости тем, что они выполняют приказ.

Шане захотелось крикнуть им: «Возвращайтесь к себе домой! Вы здесь не нужны! Это не ваша война! Оставьте нас в покое!»

Но она промолчала. Только крепче стиснула руку Арава, продолжая идти вперед.

Сорок ярдов.

Тридцать.

Дейл Вейланд снова поднял мегафон, повторяя то же самое предупреждение:

– Я Дейл Вейланд из министерства внутренней безопасности Соединенных Штатов. Вы подлежите принудительной эвакуации. Пожалуйста, организованно отойдите от стада лунатиков, в противном случае вы будете удалены силой и привлечены к ответственности!

Идущий впереди Пит Корли лишь запел громче – направив гриф гитары на Вейланда, увлекая за собой пастухов, все ближе и ближе к солдатам.

Двадцать ярдов.

Десять.

И вот наконец линия разорвалась. Солдаты расступились в стороны, пропуская путников, слава богу, потому что в противном случае те начали бы взрываться, взрываться, взрываться…

И тем не менее военные настороженно провожали взглядами проходящих мимо лунатиков. Сердце Шаны подпрыгнуло к горлу и застряло там непрожеванным куском мяса. Достаточно одному солдату вскинуть винтовку, согнуть палец…

Арав отпустил ее руку.

«Нет, не надо!» – подумала Шана.

Но затем он достал что-то у нее из кармана и вложил ей в освободившуюся руку…

Это был ее телефон.

И камера.

– Делай то, что делала, – сказал Арав.

Шана так и поступила, словно все только что началось. Подняв телефон, она включила фотоаппарат и щелкнула Дейла Вейланда как раз в тот момент, когда он сказал:

– Ну хорошо, пусть будет так.

Он покрутил в воздухе пальцем, словно набрасывая лассо. Щелк.

Плотина прорвалась.

Солдаты двинулись вперед. Протягивая руки. Держа винтовки наготове. У многих в руках были белые пластиковые ленты. Шана догадалась, что это наручники – дешевые, простые в применении. «Они действительно собираются сделать это». У нее мелькнула мысль про оружие в рюкзачке. Револьвер.

Вместо этого Шана подняла свое другое оружие, свой фотоаппарат, и продолжила снимать.

* * *

Прицеп ЦКПЗ быстро остался позади ушедшего вперед стада путников. Увидеть происходящее в окно было невозможно, поэтому Бенджи и остальные вылезли из окон на крышу.

Вейланд спустил с цепи своих псов. Солдаты ринулись вперед, хватая пастухов, – кое-кто из пастухов отступал назад, используя путников как защиту и как препятствие. Наверное, большая глупость, которая будет смотреться по телевизору трусостью, но Бенджи понимал этих людей – солдатам был дан приказ не вступать в контакт с лунатиками. И им было известно то, что знали все остальные. Если препятствовать путникам идти вперед, они взорвутся. Поэтому солдаты с опаской обходили их стороной, что делало лунатиков эффективными щитами.

Однако другие пастухи оказывали сопротивление, вскинув головы, выкрикивая слова осуждения. Их вырывали из толпы, оттаскивали в сторону и быстро обрабатывали – связывали пластиковыми наручниками и оставляли на обочине.

В общем смятении Пит Корли ловко уклонялся от солдат, смещаясь влево и вправо, словно танцуя с ними; в руках гитара, его верная напарница. Он был похож на одержимого безумца, в его глазах петардами сверкал анархистский огонь.

Глядя на все это, Бенджи почувствовал, как у него внутри все оборвалось.

Печально переглянувшись с Сэди и Касси, он уставился на свой телефон, ожидая звонка. Ожидая, что Лоретта позвонит и скажет, что они снова в деле, что правление МВБ оказалось таким недолгим, что не заслуживает даже упоминания в сносках. Однако звонка не было.

«Я совершил огромную ошибку, спровоцировав все это», – подумал Бенджи. Он понимал, что ему придется заплатить за это, но самым страшным было то, что заплатить придется им – пастухам, стаду, солдатам, всем.

«Что я наделал?»

* * *

Марси шла в стороне, наблюдая за столкновением солдат и пастухов, происходящим словно в замедленной съемке. Пока что обе стороны не проявляли особой агрессии – играя друг с другом в кошки-мышки. Солдаты надвигались на пастухов. Те увертывались от них, смешиваясь с путниками. Солдаты опасались преследовать их, однако для пастухов это была их привычная территория, стадо лунатиков было для них родным ландшафтом.

Марси хотелось поспешить на помощь пастухам.

«Я тоже пастух», – думала она.

Ведь так?

Однако сейчас Марси начинала в этом сомневаться.

Ее отвергли. Сказали, что ей здесь не место. И Марси опасалась, что пастухи были правы. Хотя она видела исходящее от лунатиков сияние, которое, похоже, не видел больше никто, Марси чувствовала себя сторонним наблюдателем, который заглядывает в окно дома и смотрит на семью, наслаждающуюся ужином или смотрящую телевизор.

Хуже того, Марси не принадлежала к числу тех, кто мог пойти против солдат. Она относилась с величайшим уважением к тем, кто служил в армии; в свое время она подумывала о том, чтобы и самой поступить на службу, однако у нее в семье все были полицейскими, целиком и насквозь, с синей кровью в жилах[84] и полицейскими значками в сердце. И тем не менее пойти против тех, кто защищает американские законы и порядки… От одной этой мысли Марси становилось плохо.

Поэтому она шла. И смотрела. Внутренне готовясь к тому, что станет плохо.

А это должно было произойти с минуты на минуту.

* * *

Внутри Пит Корли представлял собой объятый пожаром дом – кошки и дети выбегают из распахнутых настежь дверей, а все сооружение готово вот-вот обрушиться. Он превратился в панику и манию, в пот и мочу; в мыслях своих он улепетывал прочь, словно долбаная кукушка-подорожник, за которой гонится долбаный койот.

Снаружи Пит Корли сознавал то, что все взгляды обращены на него. Что его снимают телекамеры. Где-то там его видел на экране своего телевизора Лэндри. Его жена. Дети.

И Элвис.

(Долбаный гребаный козел!)

Поэтому Пит красовался перед журналистами. Показывал им язык. Бренчал на гитаре, успевая между мощными аккордами показывать средний палец. Пританцовывая перед солдатами, он с юркой ловкостью хорька ускользнул от их протянутых рук и, отступив назад «лунной походкой» Майкла Джексона, смешался со стадом путников и пастухов. Рассмеявшись, Пит сплюнул и выпятил грудь. Он олицетворял анархию и власть, он олицетворял танец и неповиновение властям, он просто пылал огнем, твою мать.

И тут это произошло. Выставив локти, Пит увернулся от одного солдата и тотчас же наткнулся на другого, зашедшего сзади.

«Так, давай, – подумал он, – ударь меня на глазах у всей Америки – черт побери, на глазах у всего гребаного мира!»

Грубые руки резко развернули его.

Солдат – еще совсем мальчишка, с розовыми, как у херувима, щеками, тронутыми оспинками первой щетины, – шагнул на него. Поднимая винтовку вперед не стволом, а другим концом – прикладом.

Солдат выбросил приклад вперед.

Стук!

Голова Пита дернулась назад. Темнота перед глазами озарилась огнями фотовспышек – он увидел свои собственные кровеносные сосуды, расчертившие его зрачки зигзагами молний. Зацепившись левой ногой за правую, Пит не успел опомниться, как упал на землю, больно ударившись копчиком. Нога ударила его по подбородку, и по всему позвоночнику разлилась боль. Тяжелый армейский ботинок опустился на него – нет, не на него, а на прижатую к груди гитару, и он попытался крикнуть: «Нет, нет, долбаные животные, это же сделанный на заказ "Тейлор" – из гавайского красного дерева, в диапазоне средних частот она поет и расцветает ангельским хором, а порожек инкрустирован перламутром в виде виноградной лозы, эта проклятая гитара сладкая, словно мед и таитянская ваниль!» Но тут порожек оторвался от деки с хрустом ломающейся кости, и гнусаво загудели освобожденные струны. Другая нога ударила Пита в висок, и он снова увидел сверкнувшие звезды и кровеносные сосуды, озаренные рентгеновскими импульсами…

Какое-то мгновение ему казалось, что в него стреляют. Он увидел над собой частые яркие вспышки. Но затем, прямо перед тем как мрак утащил его вниз, он увидел.

Девушка, совсем молодая, застывшая над ним.

С телефоном в руке.

Направленным на него. Девушка фотографировала. Со вспышкой.

А потом, после одной последней вспышки, наступил глубокий непроницаемый мрак, радушно принявший Пита, – достойный конец.

* * *

На глазах у Марси музыкант упал на землю. Она его узнала, хотя «Мерзкий пошляк» ей не нравился, – восьмидесятые годы в музыкальном плане явились безжизненной пустыней, а Марси, дитя девяностых, выросла на «Нирване»[85], – но все равно увидеть, как ударом приклада его сбили на асфальт…

У нее в груди все перевернулось.

«Солдаты знают, что делают», – подумала она. Может быть, Корли сделал что-то такое, чего она не разглядела, – может быть, он ударил первым… Марси не знала. Не могла сказать. Со своего места, на отдалении и сбоку, ей было не очень хорошо видно, а рядом толпились телевизионщики, стремясь заснять развивающийся конфликт. И тут Марси увидела девушку.

Шану. Сестру первого лунатика.

Она стояла прямо там, впереди. С телефоном в руке.

Снимая удар, сбивший Корли с ног. Снимая его падение. Он повалился на землю. Солдаты принялись бить его ногами, разбили гитару. Марси услышала этот звук – очень характерный, поскольку песня, которую пел Корли, аккомпанируя себе на гитаре, внезапно оборвалась дребезжанием струн и треском дерева. Хруст!

И все это время девушка продолжала фотографировать. Направляя телефон, делая снимки, даже снимая видео, Марси не могла точно сказать. Корли закричал, но его заставили умолкнуть.

«Он умер?»

И тут один из солдат набросился на девушку.

Здоровенный верзила, широкоплечий, с приплюснутым носом, схватил телефон Шаны. Его пальцы крепко стиснули аппарат. Девушка сопротивлялась. Солдат потянул сильнее. Затем их скрыла от Марси свежая стена телекамер и журналистов.

У Марси в груди бушевала неопределенность, пожар противоречивых чувств. Да, она верила в закон и порядок. Черт побери, она полностью поддерживала армию и тех, кто в ней служил. Однако закон должен был, в частности, обеспечивать Первую поправку к Конституции, провозглашающую свободу слова и собраний. Эта девушка – еще девочка, пусть она резко обошлась с Марси, – только фотографировала. Не проявляла насилия. Не делала ничего такого, чего не должна была делать. Проклятье, Марси готова была утверждать, что Шана делала именно то, что и должна была делать, демонстрируя свободу действий в неспокойное время.

– К черту! – воскликнула Марси, устремляясь в гущу схватки.

* * *

«Мой телефон!»

Оскалившись, солдат выкрутил ей руку, привлекая ее к себе, – в одной руке он держал пластиковые наручники, другой тащил девушку. Та расставила ноги шире и что есть силы дернула – однако ей было не справиться со здоровенным мужчиной. Тот подтащил ее, словно попавшуюся на крючок рыбину, не обращая внимания на происходящее вокруг, на солдат и пастухов, сцепившихся среди путников. Отчаянно вырываясь, Шана увидела проходящую мимо сестру.

– Ну же! – ухмыльнулся солдат. – Не сопротивляйся, девочка! – Несмотря на то, что он был старше ее не больше чем на год-два.

Оскалившись, словно загнанное в угол животное, Шана завозилась с телефоном, думая: «По крайней мере, я сделаю несколько фото того, как ты надо мной издеваешься!» Она направила объектив на солдата, а тот неожиданно выпустил ее руку. Свобода оказалась столь внезапной, что девушка едва удержалась на ногах.

Однако солдат еще не закончил. Он снова схватил телефон, но вместо того чтобы потянуть – толкнул его. Вонзив Шане в лицо, прежде чем попытаться снова его вырвать.

Острая боль пронзила Шане нос. Заныло все лицо. Девушка вцепилась в телефон обеими руками. Обернувшись, она поискала взглядом Арава и увидела, что его оттаскивает прочь другой солдат. Парень окликнул ее по имени. Шана попыталась было ему ответить, но в этот момент телефон снова с силой воткнулся ей в рот, ударяя по зубам, и ее крик оборвался, не успев начаться.

И тут новый голос…

– Эй!

И Шана, и солдат оглянулись.

И тут из ниоткуда появился кулак, подобно божественной руке, ударив солдата в подбородок. Тот дернул головой, отпуская Шану. Однако начинать счет до десяти было еще рано. Развернувшись, солдат набросился на того, кто его ударил…

А это, как оказалось, была Марси Рейес.

Нападение солдата на нее оказалось тщетным. Он обнаружил, что столкнулся с противником, превосходящим его силой и ловкостью, – Марси использовала поступательную энергию его движения, направив его в одну сторону, а сама обрушившись на него сзади. Не успела Шана опомниться, как Марси вырвала у солдата пластиковые наручники и быстро скрутила ему руки. Крепко связав, оттолкнула его к остальным солдатам.

Шана ошеломленно смотрела на нее. Разинув рот.

Мельком кивнув ей, Марси нагнулась к распростертому телу Пита Корли, подняла его с асфальта и понесла прочь.

Шана хотела крикнуть ей вслед слова благодарности, но тут воздух разорвали выстрелы.

34

Один изувеченный парень

Свежие результаты опроса общественного мнения, проведенного университетом Монмута: 46 % поддерживают то, что делом лунатиков займется министерство внутренней безопасности, 47 % выступают против, 7 % не определились.

@АссошеэйтедПресс

32 комментария, 352 репоста, 787 лайков

3 ИЮЛЯ

Больница «Милосердие», Айова-Сити, штат Айова

Пит Корли резко уселся, жадно глотая ртом воздух, словно человек, вынырнувший на поверхность с большой глубины. Он ощупал то, чем были спутаны его ноги, – это оказалась смятая простыня. Заморгал. Огляделся по сторонам.

«Я в больнице», – дошло до него.

Больничный халат, койка в палате и все остальное. Но капельницы не было. Жаль. Потому что именно так можно получить очень хороший препарат.

И, видит бог, Пит очень в этом нуждался. Голова у него раскалывалась, словно футбольный мяч, которым подросток снова и снова колотит в кирпичную стену. Звук просачивался фоном, и сперва это была лишь невнятная болтовня – учитель из мультфильма про Чарли Брауна [86], ба-ба-ба-ва-вааа, но затем он оформился в слова – слова из телевизора. Пит увидел в углу палаты телевизор, показывающий какую-то страшную жуть, поднимающуюся из глубин в бледно-голубой воде. Диктор рассказывал: «Кальмарам Гумбольдта свойственно время от времени заниматься каннибализмом; они нападают на больных и раненых особей своей стаи и разрывают их щупальцами и клювом…»

Присмотревшись, Пит обнаружил, что он в палате не один.

На соседней койке лежал мужчина. Пожилой, лет шестидесяти (и Корли постарался изо всех сил не заострять внимания на том, что они с ним были почти ровесниками). Старик был совершенно лысый, если не считать нескольких жидких прядей, аккуратно уложенных на его пустынном черепе, покрытом печеночными пятнами. Он лежал на койке и смотрел телевизор, раздраженно поджав губы.

– Твою мать, где я? – спросил Пит, вот только получилось у него что-то вроде: «Фвою мафь, гве я?»

Бросив на него недовольный взгляд, старик еще больше сжал губы.

– В больнице, – был весь его ответ. Два слова. Рявкнутых.

– Да, очень содержательный ответ, – пробормотал Корли, часто моргая, чтобы очистить глаза от спекшейся коросты, и стараясь смочить слюной губы, похожие по ощущениям на старую сухую керамику. Он откашлялся. – В какой больнице?

– В Айова-Сити. Вы ничего не имеете против? Я хочу посмотреть телевизор.

– А я пытаюсь разобраться, черт возьми, что к чему? Когда?

– Что?

– Не что. Когда. Какое сегодня число?

– У вас что, провалы в памяти?

– Нет, у меня… – Он зарычал. – Просто скажите, дружище, какое сегодня число, черт побери.

– Третье.

– Третье чего?

– Июля, болван.

Корли встал. Что явилось ошибкой. Он покачнулся, словно сломанный фонарный столб. Выбросив руку вперед, ухватился за спинку койки, борясь с головокружением. Проклятье, что произошло? Он помнил, как танцевал, увертываясь от солдат, как бренчал на гитаре, – затем приклад, обрушившийся на голову, после чего он упал. Солдаты раздавили его гитару. Били его ногами по голове. Девчонка все это фотографировала…

Если сегодня по-прежнему еще третье июля, что произошло с тех пор, как он очутился здесь? Когда солдаты принялись разгонять стадо? В пять часов дня, кажется, так?

– Который сейчас час?

– Девять с небольшим.

Нужно посмотреть новости.

– Дайте мне пульт.

– Я смотру передачу.

– Да какую-то… мерзость. Что с вами стряслось? Вы торчите в больнице и смотрите передачу про кальмаров… пожирающих других кальмаров? Я хочу сказать, вам правда интересно? Это же полная хрень, дружище!

По телевизору: «Когда они нападают на добычу, глаза у них зажигаются красным огнем, отчего их прозвали "красными дьяволами"…»

– Мне нравятся передачи про природу, – сказал старик. – К тому же я нахожусь здесь дольше вас. Мне удалили желчный пузырь. А вас просто трахнули по голове.

– Мне наплевать, что было с вами. Дайте мне пульт!

– Не дам!

– Вы знаете, кто я такой? – Пит терпеть не мог прибегать к этому. Что, разумеется, было неправдой. Ха-ха, он это обожал, но ни за что не признается вслух, нетушки. Фальшивая скромность являлась наиболее эффективным оружием в его арсенале.

– Какая-то большая шишка.

– Да. Да! Я правда большая шишка. Очень большая, твою мать. Я рок-звезда! А теперь отдай мне пульт!

– Похоже, вот почему вся местная пресса толпится под окнами, – задумчиво произнес старик. – Телевидение, фотографы… Вы создаете проблемы.

«Ну да, а что еще показывать в новостях?»

Шатаясь, Пит добрел до соседней койки и ткнул скрюченным обвиняющим пальцем в старика, словно Смерть, выбравшая очередную душу, которую нужно извлечь из бренной оболочки.

– Ты сейчас отдашь мне этот пульт, старик, иначе я лично разыщу твой старый поганый желчный пузырь и запихну его обратно туда, твою мать, откуда его вырезали, это понятно?

– Да, пожалуйста. – Старик протянул Питу пульт. – И вовсе необязательно прибегать к насилию. Вот в чем ваша проблема, больших шишек. Всегда хотите сделать по-своему, всегда хотите…

Однако Пит уже отключился от его нудных причитаний. Направив пульт на телевизор, он вызвал меню, собираясь найти канал местных новостей, но вместо этого наткнулся на Си-эн-эн. Тоже неплохо.

Он переключил телевизор. И тотчас же увидел на экране свое собственное лицо.

Фотография. Нужно сказать, практически идеальная, запечатлевшая тот самый момент, когда приклад винтовки обрушился ему на голову. Мгновение было выбрано безупречно. Глаза закрыты. Рот застыл в кривой гримасе, словно у боксера, отправленного в нокаут. Можно даже было разглядеть морщинки, оставленные на коже прикладом, словно складки, оставленные ногой на плохо уложенном ковролине.

– На этом снимке мы видим вокалиста группы «Мерзкий пошляк» Пита Корли, получившего удар прикладом по голове от солдата национальной гвардии… – говорил диктор.

На экране фотография сменилась кадрами с корреспондентом, стоящим в сумерках перед больницей. Перед этой самой больницей, предположил Пит.

– Врачи говорят, что Корли получил сотрясение мозга, в настоящее время его состояние стабильное…

В этот момент в палату вошла врач. Женщина свирепого вида с кучей рыжих волос и челюстями престарелого бассета.

– Мистер Корли! – радостно улыбнулась она. – Рада видеть, что вы встали…

– Тсс! – цыкнул на нее Пит, снова поворачиваясь к телевизору.

В новостях показывали стадо. И, видят боги, оно шло вперед. Вместе с путниками двигались пастухи. Солдат рядом не было.

Послышался голос диктора:

– Многие считают, что именно нападение на Корли заставило президента Хант отменить приказ через считаные часы после того, как он был отдан.

Корли стиснул кулак. Да!

– Мистер Корли, мы не могли бы поговорить о том, как вы себя чувствуете?..

– Мы обязательно поговорим, – резко перебил врача Пит. – Но не сейчас.

– Он – та еще заноза в заднице, – донесся с койки голос старика. – Если хотите знать мое мнение, изувеченный парень.

Корли завороженно опустился на койку.

«Многие считают, что именно нападение на Корли… заставило президента Хант отменить приказ…»

Он это сделал! Президент пошла на попятную.

Дальше было интервью с какой-то девушкой – нет, с той самой девушкой, той, которая фотографировала. Внизу на экране появилось ее имя: «Шана Стюарт». Диктор сказал, что она пастух, сестра «первого лунатика», и, что самое главное, именно она сняла на свой телефон то, как Пит получил прикладом по голове.

– Мне было страшно, – говорила девушка. – Солдаты начали стрелять в воздух, мы все очень перепугались. Это дало солдатам возможность оттеснить нас, многих сковали наручниками – знаете, такими пластиковыми лентами. Потом они добрались до меня и… – Она грустно улыбнулась. – Они гро… они разбили мой телефон. – Шана показала экран, покрывшийся паутиной трещин. – И просто швырнули его мне под ноги. Но он по-прежнему работает.

– Однако сделанные вами снимки не пострадали? – спросил корреспондент.

Шана покачала головой.

Далее она рассказала, что, когда сидела на обочине в наручниках, к ней подошел корреспондент местного канала и спросил, можно ли ему посмотреть фотографии. Девушка разрешила, и не успела она опомниться, как корреспондент уже вывел символический снимок Пита, оглушенного ударом приклада. Она сделала и другие фото – солдаты разбивают его гитару, затем бьют его ногами. Два из этих снимков показали по телевизору. Пит поморщился. Ему стало больно от одного их вида. Гудящий мозг напомнил ему, что он видит не кого-то, а самого себя. Порой слава приобретает такие причудливые формы… Пит дистанцировался от своего собственного образа, словно он не имел ничего общего с человеком на фотографиях. Один – лишь тень другого, отражение в зеркале.

– Что заставило вас сделать эти фотографии? – спросил корреспондент.

– Не знаю. Я просто подумала, что кто-то должен это сделать. А фотографы, похоже, не собирались подходить так близко, как подошла я.

– Ваша сестра Ванесса…

– Несси.

– Несси была первым лунатиком.

– Совершенно верно.

– Если б вы могли обратиться к ней сейчас, что бы вы сказали?

Отвернувшись от корреспондента, Шана посмотрела прямо в объектив телекамеры.

– Я бы сказала: Несси, никто тебя не обидит. Я буду с тобой до самого конца. Вот что такое быть пастухом.

– О, она хороша, – сказал Пит. Выключив телевизор, он швырнул пульт старику – тот его не поймал, и пульт свалился на пол. – Конечно, не так хороша, как я. Это даже не обсуждается.

– Ну а теперь мы можем поговорить? – наконец спросила врач.

– У меня сотрясение мозга – вот что вы собираетесь мне сказать.

– Да. Правильно. У вас закрытая черепно-мозговая травма…

– Для меня она не первая. Первую я получил в восемьдесят пятом году в Рио-де-Жанейро, выступая на одном… фестивале, и какие-то пьяные девочки забросали сцену фруктами – не трусиками, а фруктами, и, видят боги, это дерьмо оказалось скользким. Я упал и трахнулся головой о колонку. Второй раз это было в Талси, в девяносто первом. Я тогда… – Пит собирался уже сказать: «Накачался кокаином», но затем решил, что сейчас не время. – В общем, я клоню к тому, что я уже бывал там и делал это и моя черепушка уже треснутая. Я должен выписаться отсюда. – «Я должен вернуться к стаду».

К своему стаду.

– Мы бы хотели оставить вас до утра…

– В этом нет необходимости.

– Вам следует беречь себя. Никаких физических нагрузок, никакой умственной концентрации – это усугубит последствия сотрясения, мистер Корли.

– Мне уже слишком поздно. Мой мозг разбит вдрызг.

– За последние несколько часов вам много звонили – быть может, кто-нибудь из этих людей повторит вам то, что сказала я: что вам лучше остаться в постели.

– Точно, – подхватил старик на соседней койке. – Твой телефон трезвонил как сумасшедший, гудел и пищал.

Пит схватил телефон. Ему пришли сообщения от Лэндри, от его агента Мэри, даже от Элвиса. Его жена написала, что беспокоится и очень огорчена.

Вот последовательность сообщений от нее:

Ты опять вырвался на свободу, так?

Пит, позвони мне.

Пит, видели тебя по телику, в какую хрень ты ввязался?

От чего ты бежишь сейчас?

Затем, узнав новости в полном объеме, два часа назад жена прислала последнее сообщение:

Надеюсь, долбаный член, тебе раскроили голову, как кокос. Дети переживают за тебя, и я тоже, несмотря ни на что. Позвони мне, козел!

Сообщение от агента, сплошные прописные буквы:

ПОЗВОНИТЕ МНЕ.

Лэндри прислал краткое:

Мир был готов к Боуи.

Элвис:

Отлично сыграно, дрочила. Это еще не конец.

Щелкнув пальцами, Корли обратился к врачу:

– Скажите, я могу вызвать сюда такси? Любое?

– Что? Да, но я не портье в гостинице…

– Отлично!

Сбросив больничный халат, Пит принялся искать свою одежду. Найдя ее в ящике комода, принялся натягивать брюки.

– О, перестаньте! – воскликнул он, увидев лицо врача. – Вы ведь постоянно видите такое, любовь моя, разве не так? Хотя, может быть, не такое сексуальное…

– А я могу досмотреть свою передачу про кальмаров? – проворчал старик.

– Так, я ухожу, – сказал Пит. – Это было по-настоящему, это было весело, хотя я бы не сказал, что это было по-настоящему весело.

Его голова напоминала разбитый аквариум. Не обращая на нее внимания, он вышел из палаты и отправился искать лифт. Врач даже не пыталась его остановить.

35

Фейерверк на праздничном торте

МАРТА ВАЛЛЕХО-МАРТИНЕС, журналистка: Вы только что выписались из больницы. Зачем вы приехали сюда? Чтобы поддержать лунатиков, пастухов и ЦКПЗ?

ПИТ КОРЛИ: Ты же сама все прекрасно понимаешь, любовь моя. Мне не нужно объяснять это ни тебе, ни твоим зрителям, все они ребята сообразительные.

ВАЛЛЕХО-МАРТИНЕС: Будьте добры, своими словами…

ПИТ КОРЛИ: О, знаешь, иной раз мужчина просто должен расправить плечи и поступить так, как надо, да? Я нужен этим людям. Это очевидно.

ВАЛЛЕХО-МАРТИНЕС: И это влияет на предстоящее турне «Мерзкого пошляка» и выпуск нового альбома?

ПИТ КОРЛИ: Должен сказать, влияет. Мы вернемся к этому, когда придет время. А сейчас у меня голова гудит, как колокол, так что, если ты ничего не имеешь против, мои люди ждут возвращения своего принца.

ВАЛЛЕХО-МАРТИНЕС: Ребята, вы сами всё слышали. Похоже, Пит Корли пока что никуда не едет. Это была Марта Валлехо-Мартинес, специально для канала Ю-би-си-си, Су-Сити, штат Айова.

3 ИЮЛЯ

Бикон, штат Айова

– Я полная дура!

Марси оглянулась, чтобы узнать, действительно ли к ней кто-то обратился.

Да, так оно и было. Это была та девушка, Шана Стюарт. Смеркалось, вдоль дороги плавно колышущимися стенами тянулись поля кукурузы, поэтому Марси не заметила, как Шана к ней приблизилась. Как и прежде, она держалась поодаль, снова чувствуя себя лишней. Поэтому появление девушки ее удивило.

– Ты не дура, – возразила Марси.

– Нет, дура! Самая настоящая, безмозглая!

– Ты не… – Марси вздохнула. – Ну хорошо, немного глупости в тебе есть. Но ты была права. Мне здесь не место, я лишняя, чужая.

– Возможно. Но, как мне кажется, все мы здесь лишние. Никто из нас не должен здесь быть, потому что и никто из них, – Шана указала на стадо путников, – также не должен здесь быть. Вот в чем смысл того, что произошло сегодня. Все хотят отделаться от нас. Поэтому нам нужно держаться вместе.

– Хорошо, – кивнула Марси. – Ты уверена?

– Уверена. И я приношу свои извинения. Да, кстати, спасибо. Сами знаете. За то, что врезали тому типу и спасли меня.

– Тебе все равно досталось.

– Да. Как только началась стрельба, дерьмо полетело со всех сторон.

– Так случается, когда применяют оружие.

– Наверное.

Сейчас Марси не обращала на стрельбу особого внимания, однако она чувствовала, что девушка потрясена произошедшим. И разве можно было винить ее в этом?

– Жаль, что разбили твой телефон. Но я рада, что твои фото показали по телевизору. Это круто.

– Пожалуй. Надеюсь. Не знаю.

Какое-то время они шли вместе. Вокруг гудела толпа – она была на взводе. Люди возбужденно обсуждали случившееся. Солдаты ушли. Никто серьезно не пострадал. Все завершилось достаточно быстро. Все были живы и полны сил, несмотря на наступившую ночь. Кто-то шел в темноте, другие, как и все предыдущие ночи, освещали себе дорогу фонариками и телефонами. Кто-то держал факелы. Люди пили пиво, закусывая его сосисками в тесте, купленными в ближайшем городке.

– Наверное, уже наступило Четвертое июля, – сказала Шана.

– Совершенно верно, наступило.

– С Днем независимости!

– Спасибо. И тебя также. И с днем рождения!

Шана остановилась.

– Откуда вам известно про мой день рождения?

Марси замялась. Пока что она не хотела рассказывать Шане, как узнала это. Поэтому уклончиво ответила:

– Мне сказала маленькая птичка.

– А. Ну… – Шана печально улыбнулась в сгущающихся сумерках. – Спасибо. Мне пора возвращаться к стаду. И вы можете идти со мной.

– Наверное, я скоро присоединюсь к тебе.

– Хорошо. До свидания, Марси.

– До свидания, Шана.

Марси проводила взглядом, как девушка направилась к толпе лунатиков.

Она хотела сказать Шане, но не осмелилась, про то, что узнала про ее день рождения не от какой-то так называемой маленькой птички.

Ей сказала об этом Несси, сестра Шаны.

* * *

Бенджи молча сидел в прицепе ЦКПЗ, в настоящий момент стоящем в миле позади стада. Все остальные отправились домой. Арав находился вместе со стадом. Касси вернулась в гостиницу, чтобы сделать несколько звонков относительно Гарлина и грибка. В прицепе оставалась одна Сэди. Она сидела рядом с Бенджи, накрыв его руку своей.

Какое-то время они сидели молча – только дышали, слушая ночной хор цикад и кузнечиков.

– Это было что-то, – наконец нарушила молчание Сэди.

– Точно.

Разумеется, слово «что-то» не могло в полной мере описать случившееся, но какое смогло бы? Бенджи не находил подходящих слов. Он знал только то, как себя чувствовал – а чувствовал он себя выжатым, опустошенным, смертельно уставшим и в то же время до боли живым.

– Твой замысел удался.

– Удался.

И это действительно было так.

Но какой ценой?

Корли оказался в больнице. Пострадали и другие пастухи – от рук солдат. Многие перепугались, испытали шок от стрельбы – как выяснилось, все выстрелы были сделаны из пистолета, который держал в руке Дейл Вейланд, паливший в воздух, чтобы усмирить толпу страхом.

И тем не менее ЦКПЗ сохранил контроль за стадом. Пока что. Бенджи не знал, как скоро президент Хант снова станет жертвой политики. Политический сезон уже получался крайне ядовитым. И Хант оказалась между Сциллой и Харибдой – скалой и водоворотом, – выбирая между тем, чтобы что-либо сделать или не предпринимать никаких действий. В политике нельзя удовлетворить всех, и тем не менее приходится производить подсчеты, чтобы удовлетворить большинство, в противном случае нечего рассчитывать на голоса избирателей. Мало голосов – и президентом станет Эд Крил.

При этой мысли Бенджи поежился.

Похоже, Сэди собиралась сказать что-то еще, но тут в дверь прицепа постучали. Стучавший не стал дожидаться приглашения.

В дверь вошел Дейл Вейланд.

– Здравствуйте, Дейл, – сказал Бенджи.

– Вам это все-таки удалось, – сказал Вейланд, выпятив грудь, вскинув подбородок, ткнув язык в щеку. И с издевкой похлопал. – Отлично сыграно.

– Все совсем не так, – возразила Сэди.

– Как вы верно заметили, мы с вами на одной стороне, – изобразил фальшивую улыбку Бенджи. – Мы не враги.

– Да, – шумно засопел Дейл, словно бык, готовый ринуться вперед. – Впрочем, я больше в этом не уверен. Я стремился сделать так, как нужно, но вы… вы скользкий мошенник. Эта штука с Корли… – Он поцеловал кончики пальцев, словно повар, отведавший изысканное яство. – Гениально. Это я честно говорю. – Возможно, говорил Вейланд честно, но, судя по тону, он был в ярости. – Коварный член, вы даже сами не понимаете, что наделали, так?

– Я спас этих людей от произвола военных. Обеспечил то, что пастухи смогли остаться со своими родными и близкими. Жаль, что вы не видите это в таком ключе.

– Я вам скажу, доктор Рэй, в каком ключе вижу все это. Я вижу оружие, разгуливающее на воле. Подобное «грязной» бомбе в чемодане на колесиках, который катится с горы вниз на оживленный перекресток, и вот я, единственный бедолага, размахиваю руками и пытаюсь всех предупредить. Но тут появляются люди вроде вас и просят всех сохранять спокойствие, оставаться на месте и не делать резких движений. А мне остается только смотреть, как бомба подкатывается все ближе, ближе и ближе.

– Вот теперь вы понимаете, что я чувствовал в Лонгакре, – сказал Бенджи.

– Да пошли вы с вашим Лонгакром к такой-то матери! Эти люди – бомба!

– Они никакая не бомба. Они не оружие.

– Вы в этом уверены? На все сто?

На это у Бенджи не было ответа. Потому что, если честно, он не был уверен.

Вейланд продолжал:

– Задумайтесь над моим пророческим предостережением, доктор Рэй: настанет день, может быть, завтра, может быть, через неделю, может быть, через несколько месяцев, если весь этот цирк будет продолжаться и дальше, – и вы пожалеете о том, что прогнали нас. Взять путников под контроль военных – это не просто защитить тех, кто находится рядом со стадом. Это и защитить самих лунатиков. Здешним людям они нисколько не нравятся. Они им не верят. Они хотят, чтобы лунатики поскорее ушли. Когда эта волна набежит на берег, вы пожалеете вслух о том, что меня здесь нет.

– Значит, вы нас покидаете?

– Угу, покидаю. Я больше не хочу участвовать в этом балагане.

– Вас отзывают, – сказал Бенджи. – Ведь так?

– Повторяю: ступайте к такой-то матери!

– Вас будет нам не хватать, – сказал Бенджи, постаравшись вложить в эти пять слов как можно больше сарказма.

– Ступайте к такой-то матери, Бенджамен, ступайте к такой-то матери!

– С Днем независимости вас, Дейл!

Вейланд быстро покинул прицеп.

– Ты вел себя очень учтиво, – посмотрела на Бенджи Сэди.

– Знаю. Мне следовало бы быть с ним резче.

– Нет, я сказала это как комплимент. Многие люди сцепились бы в открытую с такой гориллой, как Вейланд, и в конечном счете оказались бы по уши в дерьме. – Сэди поморщилась. – В обезьяньем дерьме, если быть точным. Ты же вел бой по своим правилам.

– Мне очень хотелось надрать ему задницу.

– И то, что ты этого не сделал, говорит о тебе больше, чем о нем. К тому же можно предположить, что его собственной матери хочется надрать ему задницу. – Она понизила голос: – Если честно, она наверняка делала так, и не раз: это объясняет, почему он вырос таким.

Бенджи молча пожал ей руку.

– Я тобой горжусь, – продолжала Сэди. – Горжусь тем, что знакома с тобой. Тем, что… рядом с тобой, если можно так сказать.

– И я тоже горжусь тем, что встретил тебя. – Бенджи вздохнул. – Нас многое ждет впереди. Боюсь, мы только начали раскалывать эту загадку.

– Не забивай этим голову сейчас. Думай о том, что прямо перед тобой.

– В настоящий момент прямо передо мной ты.

Сэди улыбнулась, сверкнув глазами.

– Как я говорила. А теперь пойдем найдем гостиницу с уютной кроватью и поласкаемся до тех пор, пока не отрубимся.

– Договорились.

* * *

Она этого не хотела, но у нее не оставалось выбора.

Распахнув дверь жилого фургона, Шана вошла в темноту и рокот грозового фронта. Ее отец, сидящий, как обычно, на месте водителя, вздрогнул от неожиданности.

– Шана! У тебя все хорошо. Я бы встал, но, сама понимаешь… – Он бросил взгляд на рулевое колесо. Фургон тащился со скоростью пара миль в час.

– Ты хочешь меня обнять? Так сверни на обочину, остановись и обними меня. – Шана не дала отцу возможность ответить. – Но ты этого не сделаешь, даже несмотря на то, что от тебя потребуется голый минимум, правильно?

– Шана, я не понимаю, о чем ты.

– Неужели? Неужели? Понятия не имеешь, да?

– Я понимаю, ты злишься на меня за то, что я не был там рядом с тобой, – вздохнул отец, – но военные заставили меня съехать с дороги. Я не мог выйти из машины, не мог никуда пойти…

– А что произошло потом? Солдат нет вот уже как несколько часов. Ты вышел из машины и убедился, что со мной всё в порядке?

– Я видел тебя в новостях, у меня есть телефон; похоже, ты была занята – но ого! Ты стояла рядом с Питом Корли! Это было что-то!

– А где был ты?

Отец хихикнул, словно это была шутка.

– Милая моя, дорогая, я был здесь.

– Нет, я хочу сказать, где ты был? Почему ты здесь? Каков смысл твоего нахождения тут, твою мать, если на самом деле ты здесь не присутствуешь? Ты едешь вместе со стадом, но зачем? Ты не выходишь из машины, чтобы быть рядом с Несси. Чтобы быть рядом со мной. Ты здесь, но на самом деле тебя здесь нет!

У отца на лице появилось озабоченность. Так у него начинался гнев – гнев, который разгорался медленно, но когда ударял, то ударял в полную силу.

– Шана, это несправедливо, и ты это знаешь. Я потратил кучу денег на этот фургон, зато каждую ночь у тебя есть где преклонить голову. Я должен вести эту штуковину, и я должен платить за бензин. Нашу ферму сейчас поддерживают на плаву чужие люди. Моя младшая дочь… моя младшая дочь больна, вторая дочь меня ненавидит, моя жена встала и ушла – и, может быть, она каким-то образом повинна в том, что Несси заболела…

– Не надо! – предупредила его Шана. – Не надо! Не сваливай свою вину на меня. Или на Несси. Или даже на маму…

– Уход твоей матери, Шана… оставил во мне пустоту.

– Он опустошил всех нас, папа. Не только тебя одного. И нас это ударило сильнее. Знаешь почему? Потому что супруги иногда расстаются. Муж изменяет жене, жена терпеть не может мужа – всякое бывает. – Слезы обожгли ей глаза. – Но человек не может ненавидеть собственных детей. Не может просто… встать и уйти от них.

– Да, знаю, она ушла от всех нас.

– А может быть, мама ушла от тебя как раз поэтому? Потому что ты всегда недоступен. Ты постоянно чем-то занят, разве не так? Мне пришлось заменить Несси обоих родителей, потому что ты не смог нести эту ношу. Кто по утрам готовит ей завтрак и обед? Я. Кто следит за тем, чтобы она не засиживалась допоздна за каким-нибудь экспериментом, не смотрела в трехсотый раз «Планету Земля» и не возилась с новыми акварельными красками? Все это я. Я ей родитель, а ты… я даже не знаю, чем ты занимаешься.

– Шана, следи за своими словами!

– У тебя работа. Ферма. Коровы. Рынок. Ты должен починить трактор или дверь в сарае, нет-нет, ты не можешь помочь Несси с домашней работой, не можешь сходить с мамой в магазин, не можешь быть здесь, когда близким нужно, чтобы ты был здесь!

– Ты понятия не имеешь, что это такое, ты не должна так говорить – ты еще ребенок, Шана, и ни черта не смыслишь в жизни и работе…

– Да пошел ты! – крикнула Шана. Голос ее прозвучал хрипло, словно его протащили по неструганой доске и он набрал глубоко вонзившихся заноз. – Ты ни хрена не знаешь, что это такое – жить с тобой. Хотя знаешь, да? Ты говоришь, что ты здесь для того, чтобы давать мне кров? Разреши втоптать это твое обязательство в грязь, папочка. С меня хватит! – С этими словами она начала собирать свои скудные пожитки, швыряя их в рюкзачок. – Ты мне не нужен! Я найду где мне спать!

– Шана! Послушай – остановись немедленно! Я требую, чтобы ты прекратила себя так вести – ты по-прежнему моя дочь, по-прежнему ребенок и…

– Я больше не ребенок. Я теперь взрослая, придурок! – Шана увидела, как лицо отца озарилось откровением. – Ты даже не вспомнил о том, что мне сегодня исполнилось восемнадцать. Я знала, что так будет!

Молчание. Отец заморгал. Его губы беззвучно зашевелились, словно рот выброшенной на берег рыбины.

– Сегодня у тебя день рождения, – наконец тихо прошептал отец, глядя на ползущие по дороге машины.

– Совершенно верно. А ты забыл!

Последнее слово, произнесенное подобно удару острым лезвием.

– Я… это было сплошным безумием…

– Правильный ответ: извини, Шана, с днем рождения!

– Ну да, конечно, извини…

Он так и не докончил свою фразу.

Дверь фургона распахнулась, и в него шагнул Пит Корли. Его тело, похожее на сплетение перепутавшихся железных вешалок, с грохотом залезло внутрь. Он выглядел диким и грубым. Отчего маниакальная усмешка у него на лице казалась еще более странной.

Следом за ним шла толпа.

– Спасибо, да, все замечательно! – помахав ей рукой, крикнул Корли. – Замечательно, мы их нашли, спасибо, тысячекратно, спасибо! Просто присматривайте за этими коробками, хорошо?

Шана увидела невысокую качающуюся башню из коробок.

– Это очень важный сюрприз, – продолжал Корли. – Хорошо? Так, отлично. – И он захлопнул пяткой дверь.

Шана раздраженно смотрела на незваного гостя.

Потрясенный отец не мог оторвать от Корли взгляда.

Тот щелкнул костлявыми пальцами.

– Я вам помешал?

– Да, – сказала Шана.

– Нет, – одновременно с ней сказал ее отец.

Рок-звезда пожал плечами.

– Угу. Ладно, мать вашу, как бы там ни было. Привет! Здрасьте! Я Пит Корли, но вы, наверное, уже это знаете, если только последние тридцать с лишним лет не провели в русской тюряге.

– У меня есть все ваши альбомы, – в благоговейном восхищении пробормотал отец Шаны. – И концертные записи.

– О, значит, поклонник, – сказал Пит, но кислая гримаса у него на лице выдала то, что его энтузиазм абсолютно фальшивый. – Очень мило. Ну а ты… – Он ткнул пальцем в Шану. – Я тебя искал. Ты толковая девчонка. Увидела, что телекамеры не могут подойти близко, и вот уже ты с телефоном, щелкаешь, как тот солдат пинает мою костлявую задницу… Ты стала архитектором этого спектакля, как те ребята, которые повсюду следовали за Иисусом и писали евангелия. Именно благодаря тебе я получил заслуженное внимание – то есть вся эта ситуация получила заслуженное внимание. Из-за нас с тобой весь этот дерьмовый балаган закончился. – Подмигнув Шане, Пит сложил из пальцев пистолет и направил на нее. – Паф, паф. Я перед тобой в долгу.

– С вас новый телефон.

– Новый телефон, – повторил Корли. – Замазано.

Сердце Шаны пропустило пару ударов.

– Подождите, что вы сказали?

– Я куплю тебе новый телефон и еще подарю тебе кое-что получше: настоящий хороший фотоаппарат, черт побери. Что-нибудь крутое со всеми прибамбасами – объективами и что там еще. Только скажи.

Слова выплеснулись у Шаны подобно рвоте изо рта пьяного:

– Зеркальный цифровой «Кэнон 5Д» с матрицей тридцать мегапикселей и телеобъективом с фокусным расстоянием от семидесяти до двухсот миллиметров!

– Если честно, – поморщился Корли, – я все равно ни хрена не запомню, так что как тебе такой вариант: я дам тебе денег, и ты сама купишь то, что тебе нужно? А если ты решишь вместо фотокамеры купить пива и в придачу наркоты, я никому не скажу… – Он снова поморщился. – Подождите, вы отец этой девчонки, так что вам я определенно скажу, точно? Ладно, как бы там ни было. Все это отстирается, как говорила моя мать.

– Я…

Однако Корли не дал Шане вставить ни слова. Он ткнул пальцем в ее отца.

– Как вас зовут?

– Чарли. Чарли Стюарт.

– Мистер Стюарт, мне жутко нужно где-нибудь остановиться. Могу я завалиться к вам в ваш… жилой фургон, по крайней мере до тех пор, пока не раздобуду собственное жилье?

– Разумеется, конечно… это означает, что вы… поедете с нами?

– Со стадом? Естественно. Полагаю, я заслужил «Значок пастуха».

У Шаны мелькнула отвратительная мысль: «Ты здесь ради внимания». Она прогнала прочь беднягу Марси, заподозрив ее в том, чем сейчас занимался Пит Корли. Он не настоящий пастух. У него здесь нет никого. Но опять же, он здорово всем помог. Пожалуй, больше, чем смог бы сделать любой из них… Шана подумала, не слишком ли сурово она его судит, но очень уж сильно она его ненавидела. Пит Корли ради внимания был готов на все. Самовлюбленный наркоман, до сих пор не вышедший из детского возраста.

Неудивительно, что отец Шаны просто обожал его.

Брр!

– Вы можете забрать себе мою койку, – сказала Шана, изображая на передней части головы безудержную любезность. – А я найду себе другое место.

– Шана, – тихо произнес ее отец, определенно пытаясь помешать ей испортить для него этот торжественный момент. – Подумай…

– Нет, нет! – отмахнулась та. – Вы будете спать вместе, расчесывать друг другу волосы и что там еще. – Она повернулась к Корли: – Я вернусь за деньгами.

– Замечательно. Но только не уходи далеко!

– Это еще почему?

Корли скривил губы в усмешке.

– Потому что иначе ты пропустишь фейерверк.

* * *

Как выяснилось, Пит Корли имел в виду настоящий фейерверк.

В качестве пусковой площадки он выбрал крышу жилого фургона Чарли Стюарта. Взобравшись на «Зверя», Пит стоял, широко расставив ноги, и запускал одну петарду за другой. Сопровождая каждую своими рок-штучками – хотя инструмента у него больше не было, он изображал, будто берет на гитаре аккорд, отправляя в ночную темноту очередную ракету. Пит крутился и размахивал руками. Высовывал язык. Показывал «козу». Небо озарялось огненными букетами – красными, оранжевыми, синими, пурпурными. Подтеки света, пачкающие мрак.

Грохот, хлопки, треск.

Раньше Шана обожала фейерверки. Ей хотелось, чтобы и этот ей также нравился. Однако всякий раз, когда очередная ракета взмывала вверх, девушка непроизвольно вздрагивала. Слишком уж это напоминало недавнюю стрельбу. Напоминало человека с пистолетом во время шествия по городу и даже напоминало про револьвер у нее в рюкзачке.

Поэтому, чтобы успокоиться, Шана смешалась с толпой пастухов. Она поздоровалась со своими знакомыми, такими как Алия и Мия. Другие, те, кого она не знала, – пастухи, журналисты и техники ЦКПЗ, у которых в настоящий момент не было особых дел, – все здоровались с Шаной, словно были с ней знакомы. Она предположила, что, наверное, сейчас так оно и было.

Наконец девушка нашла того, кого искала.

Арав стоял один, поодаль, задрав голову вверх. Огни фейерверка отражались в его очках. На лице у него застыло завороженное выражение. Шане очень захотелось, чтобы точно такое же зеркально отразилось и у нее на лице.

Увидев подошедшую девушку, Арав открыл было рот, собираясь поздороваться с ней.

Шана не дала ему такой возможности.

Закрыв ему рот своими губами.

После чего взяла его за руку и увела прочь, в темноту, в поля. Через ряды кукурузы туда, где больше не было никакого света.

36

Час грешника

Арктика сражена рекордными температурами.

Дейв Геллер, «Ассошеэйтед пресс»

Данные обработаны. Минувшей зимой в Арктике практически никакой зимы не было. Температура держалась в среднем на 12 градусов выше нормы, толщина полярных льдов уменьшилась до рекордных значений. Ученые говорят, что беспрецедентная волна тепла, вероятно, привела в последние шесть месяцев к небывалым погодным явлениям, в том числе нескольким так называемым бомбовым циклонам, опустошившим Новую Англию…

4 ИЮЛЯ

Бернсвилль, штат Индиана

Мать Мэттью любила повторять: «Все, что происходит после полуночи, – это плохие новости», – и он находил, что обыкновенно так оно и есть. Разумеется, в молодости Мэттью в это не верил. Хотя он никогда не пил и не курил, ему нравилось романтизировать ночь. Луна в небе, звезды, безграничный простор пустоты: это позволяло ему чувствовать себя свободным и полным жизни, чего не бывало при свете дня. Тем не менее пастор его прихода – Гил Хайчек, круглолицый мужчина с мягким голосом и красивой гитарой, украшенной перламутровой инкрустацией, – выражался более определенно: «Ночь, Мэттью, – это то время, когда выходят дьяволы. Они прячутся там, где их не видно. Прячутся в длинных тенях и в черном небе над головой. А когда на них не смотришь, они стремятся скрыться и внутри тебя».

Поэтому, когда Мэттью вернулся домой в час ночи и застал Отом сидящую за столом на кухне, он понял, что мать говорила правду. После полуночи не происходит ничего хорошего. И вскоре ему предстояло понять, что в словах пастора Хайчека также была правда.

– Бо спит, – сказала Отом, когда Мэттью вошел на кухню.

Он молча кивнул, все еще несколько не в себе после вечера у Озарка. Не пьяный, заверил себя Мэттью. Просто немного возбужденный. Но садиться за руль в таком состоянии он имел полное право – в этом у него не было сомнений.

И тут его осенила абсурдная мысль: «Даже если это не так, на моей стороне был Бог – Он обязательно взял бы руль в свои руки, если б я этого не мог». Мысль это была ужасная, идущая вразрез со всем, что Мэттью считал своей ролью в этом мире: он знал, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам. Но разве Бог также не поспешит на помощь тому, кто упадет? Мэттью тряхнул головой, прогоняя из головы эти мысли, словно лошадь, машущая хвостом, чтобы отогнать рой оводов.

Он сел за стол.

– Тебе понравилось в гостях у Озарка?

– Все было замечательно, – сказала Отом.

– Я видел, что… – «Озарк тебе что-то дал», – собирался сказать Мэттью, однако ему не пришлось заканчивать свою мысль.

Жена достала из-под стола пузырек с таблетками.

– Это занакс, – объяснила она.

– О. Я… я не понимаю.

– Их мне дал Озарк.

– Почему?

– Он сказал, что у меня напряженный вид.

– Это действительно было так? Ты была напряжена?

Отом выдала прокисший смешок.

– Не знаю, Мэтт. Наверное, потому, что я определенно не хотела ехать туда. Но Озарк, вероятно, почувствовал, что я подавлена и встревожена.

– Как он это понял? Ты ведь не думаешь, что я ему сказал…

– Нет, – покачав головой, перебила его Отом. – Знаю, что ты очень стесняешься этого и никому ничего не скажешь. Тебя это огорчает. Наверное, Бо обмолвился на этот счет, от него Озарк и узнал.

– Бо не должен рассказывать посторонним такие вещи.

– Это все, что ты вынес?

– Я не совсем тебя понимаю.

– Мэттью, Озарк Стоувер дал мне таблетки. Занакс. Конечно, это не героин, но и никак не аспирин, черт возьми.

Мэттью вздохнул. Его внутренности превратились в подмокшую картонную коробку, готовую развалиться.

– Не сомневаюсь, Озарк просто решил проявить любезность.

– Он сказал, что, если будет нужно, даст мне еще.

– Это… опять же, полагаю, он просто старается быть любезным. – Мэттью показалось, будто рот у него набит ватой, а язык стал сухим, словно выжаренная на солнце кость. – Я скажу Озарку, что ты не будешь пить его таблетки. – Он протянул руку к пузырьку.

Схватив пузырек, Отом прижала его к груди.

– О, я буду их принимать, – сказала она.

– Что?

Отом пододвинула ему лист бумаги. Какое-то письмо. Схватив бумагу, Мэттью уставился на нее, пытаясь понять ее содержание…

Это был просроченный счет.

Нет, это было уведомление об отмене по случаю неуплаты по счету.

Медицинская страховка. О нет!

– Я на днях ходила к врачу. Наша страховка аннулирована. Я обнаружила это у тебя на столе. Ты забыл ее оплатить. И не один раз. А несколько. Я так понимаю, ты про нее забыл, учитывая все это… внимание, которое ты теперь получаешь. Как бы там ни было… – Отом шмыгнула носом. – К тому же ты ведь все равно не хотел платить за новые рецепты. В конце концов, для тебя лучшее лекарство – молитва. Молитва расправится с инфекцией, изгонит депрессию, поможет отрастить утраченную конечность силой священного колдовства самого Господа Бога… Правильно?

– Ты превратно характеризуешь мои взгляды, – сказал Мэттью, поймав себя на том, что произнести слово «характеризуешь» оказалось значительно труднее, чем он полагал. «Пожалуй, я все-таки немного пьян». – Я верю в науку. Я верю в медицину, я не какой-то там недоумок. Просто считаю, что люди не всегда правильно понимают, что такое депрессия…

– Не важно. Таблетки у меня есть, и я буду их принимать. А если мне потребуется еще, я обращусь к мистеру Стоуверу.

– Не нужно пить эти таблетки.

– Это еще почему?

– Я… ты не знаешь, откуда они. Может быть, они из Канады или еще откуда-нибудь.

Отом изобразила дрожь из фильма ужасов.

– О нет, дикая глушь Канады, страны третьего мира! Как знать, быть может, эти таблетки сделаны из барсучьей шерсти и кленового сиропа… – Она закатила глаза.

В настоящий момент жена была очень зла. Мэттью это совсем не нравилось.

Отом продолжала:

– Главный вопрос, Мэтт, который ты должен себе задать: откуда эти таблетки у Стоувера и почему он раздает их просто так? И еще: ты не собираешься его остановить?

– Конечно же, собираюсь.

– То есть ты ему что-нибудь скажешь?

– Непременно скажу! – Мэттью истово тряхнул головой, не уверенный в том, что это был правильный ответ, – действительно ли Отом хочет, чтобы он остановил Стоувера?

– Ради этого ты рискнешь всем? За эти последние несколько недель Стоувер многое сделал для тебя. Ты – его маленький ребенок-проповедник, он нянчится с тобой, словно со львенком из мультфильма «Король лев». Неужели ты укусишь руку, кормящую тебя?

– Я… – Его ответ растекся по языку горьким лекарством.

– Так я и думала. А теперь извини, – сказала Отом, вставая. – Я выпью одну таблетку и лягу спать.

Она потрясла пузырек. Ее улыбка была резкой и холодной. Мэттью молча проводил жену взглядом, не зная, что делать и как быть дальше. Он заверил себя в том, что обязательно поговорит с Озарком об этом. Дал себе слово. А человек не нарушит слово, данное самому себе, ведь так?

37

Насекомые, летучие мыши, звезды, сердца

Не гордись телом —

Оно скоро смешается с грязью.

Эта жизнь подобна играм резвящихся воробьев —

Она закончится с наступлением ночи.

Мира Баи «О мой рассудок»

4 ИЮЛЯ

Бикон, штат Айова

То, что в этом не было никакой романтики, наоборот, сделало это романтичным, рассудила Шана. Не было ничего искусственного. Ничего неестественного. Абсолютно ничего помимо взаимной страсти, земли под ногами, ночного неба над головой. Шана увела Арава в кукурузное поле, они улеглись между рядами – на твердой неровной земле, под песни насекомых, с прошивающими звездное небо летучими мышами, – и там это свершилось. Даже теперь в воспоминаниях были одни ощущения: мягкое дыхание, руки, шарящие под одеждой, жар мгновения совокупления и ночная прохлада. Она верхом на Араве. Ветер в ее волосах. Потом они какое-то время просто лежали, ее голова у него на груди, на грудине, удары его сердца, проникающие сквозь стук крови у нее в висках. После того как все закончилось, они лежали и говорили несколько часов.

Наконец Шана задала неподходящий вопрос, боясь, что это разобьет вдребезги их настроение, но она не могла сдержаться. Вопрос просто вырвался из нее:

– Ты думаешь, по электронной почте общалась с Несси действительно наша мать?

– Не знаю, – сказал Арав. – Меня не посвящают в то, что там происходит, но тут что-то не сходится. Зачем это было нужно твоей матери?

– Понятия не имею. Но, опять же, нужно начать с того, что я не знаю, почему она от нас ушла.

– Как это произошло? – спросил Арав. – Я хочу сказать, как она ушла?

– Мы были в магазине, и мама просто… вышла на улицу.

– И больше не вернулась?

– И больше не вернулась. Не пыталась связаться с нами. Ничего.

– Я уверен, что это была не она.

Арав произнес это, но Шана услышала у него в голосе сомнение. И она сама разделяла это сомнение. С другой стороны, тут что-то было не так. Мама порой бывала чем-то подавлена, хотя и скрывала это. Но даже так не было никаких указаний на то, что она… ненавидит собственных детей. С другой стороны, мама также никогда не была близка с дочерьми. Шане всегда казалось, что она держит их на расстоянии вытянутой руки. Как будто они даже не были ее детьми – как будто они достались ей в наследство и она была им приемной матерью, а не самой настоящей родной мамой.

– Как ты думаешь, все будет хорошо? – спросила Шана у Арав а.

– У нас с тобой?

– Нет, думаю, у нас с тобой все будет просто прекрасно. – Издав радостный звук, Шана засунула руку Араву под рубашку и провела ладонью по его плоскому животу. – Я хочу сказать, у всех нас. У всех этих людей. У стада, у пастухов, у всех нас. У всего проклятого мира – не знаю…

– Да. Думаю, все будет хорошо.

На этот раз Шана не услышала у него в голосе сомнения. Это принесло ей неописуемое облегчение. У нее в груди расцвела теплом надежда.

– Отлично.

Она поцеловала Арава в щеку. Он поцеловал ее в губы.

Над головой темное небо начинало светлеть – это солнце посылало вперед лучи, обещающие – или угрожающие новым днем.

Интерлюдия

Дарья Стюарт и доза лекарства

ДВА ГОДА НАЗАД

Продуктовый магазин «Большой орел», Мейкерс-Белл, штат Пенсильвания

Держа в руках пузырек с таблетками и телефон, Дарья Стюарт пряталась за отключенным морозильником в мясном отделе. В магазине полным ходом шел ремонт – установка новых морозильников, новые полы, новые кассы, – все, чтобы подняться до стандартов если не современной эпохи, то хотя бы прошлого века. В этой части магазина никого не было, здесь было пусто. И камеры наблюдения Дарью не видели, она была в этом уверена.

Она была одна и звонила по телефону.

Длинные гудки. Дарья ждала, не отрывая взгляда от таблеток. На пузырьке было написано «Амбьен», и эти таблетки там действительно были, но, помимо них, в пузырьке лежали и другие препараты: тразодон, адвил, зантак. Одного амбьена было недостаточно, чтобы взвалить на себя ношу самоубийства, но если добавить остальные, может быть, что-нибудь получится. Может быть. «Классная вечеринка», – угрюмо подумала Дарья.

Впрочем, она не собиралась этого делать.

Может быть, и собиралась, а может быть, и нет. Это мгновение наступало раз в несколько месяцев, и до сих пор маятник неизменно качался в другую сторону. В сторону жизни, в сторону сохранения. В сторону выживания.

С каждым гудком телефона новая мысль перфорировала тишину в рассудке Дарьи: «Я хочу умереть. Я плохая мать. Я плохая жена. Я хочу умереть». Как раз в этот момент ее муж и дети находились в магазине. Думая, что она ушла выбирать… что она им сказала? Йогурты. Которые она очень любила. Скоро они заметят что-то неладное. И отправятся ее искать.

Как всегда, Дарья мысленно проиграла все свои ошибочные решения, весь свой растраченный впустую потенциал. Она могла бы стать певицей, но не стала. Могла бы стать моделью, но не стала. Могла бы быть хорошей женой или женой другого мужчины, не Чарли, но вот все сложилось так, как есть. Помните тот случай, когда она напилась на свадьбе и сказала невесте, что в свадебных платьях все невесты становятся похожи на вареные сосиски в тесте? Дарья его помнила. Невеста, скорее всего, давно об этом забыла, а если и помнила, то, вероятно, считала забавным происшествием, о котором можно было рассказать. Однако Дарью воспоминания терзали. Она думала об этом каждый день. Об этом и обо всех прочих глупостях, которые сказала и сделала просто потому, что была такой, как была.

«Я хочу умереть».

«Я не хочу умирать».

Би-ип, би-ип, би-ип.

Наконец ей ответили. Мужской голос, мягкий, учтивый.

– Здравствуйте, чем могу вам помочь?

Они никогда не начинали со слов: «Это горячая линия удержания от самоубийства». Дарье это нравилось. Так у нее создавалось ощущение, будто она звонит старому другу, другу, который ее забыл, но который сможет указать ей верный путь в этом безумном штормовом море ее собственных совершенно долбаных эмоций.

– Я в продуктовом магазине, и у меня пузырек с… – начала было Дарья, но в телефоне послышались щелчки. Громкие щелчки, не такие, как когда стучат по телефону пальцем, а гораздо громче. Что-то связанное с телефонной линией.

Раздался другой голос, женский:

– Здравствуйте, чем могу вам помочь?

Дарья вздрогнула. Даже это крошечное изменение заставило ее ощутить себя еще более хрупкой – она буквально почувствовала, как по ее фарфору разбегаются трещинки.

«Сохранить», – сказала себе Дарья.

– Я в магазине с пузырьком таблеток и собираюсь проглотить их все, – на этот раз торопливо выпалила она.

Пауза.

– Вы хотите сказать, что собираетесь покончить с собой? – наконец спросила женщина.

В сценарии этого не было. Дарья знала сценарий наизусть. Она уже не один десяток раз звонила на горячую линию. Ей всегда отвечали гораздо мягче, разбирали ее проблемы, давали Дарье возможность выговориться, прежде чем излагали ссылки, советы и рекомендации. Это же было совсем другим. Более прямолинейным.

Дарье это понравилось.

– Да, собираюсь, – дрогнувшим голосом подтвердила она. Рука у нее тоже задрожала, и таблетки загромыхали в пузырьке.

– У вас это первый случай или такое уже случалось прежде?

Дарья едва не солгала, сказав, что это у нее впервые. Но правда одержала верх.

– Случалось, и неоднократно.

– Мы можем вам помочь, – сказала женщина.

– Каким образом?

– У нас есть одно место, неподалеку от вас.

Дарья замялась.

– Откуда вам известно, где я нахожусь?

– Вы в продуктовом магазине «Большой орел» на Олд-Бетлием-роуд.

– Я вам этого не говорила.

Пауза.

– Мы можем вам помочь. Если вы этого хотите.

Дарья с трудом сглотнула подкативший к горлу клубок. Она посмотрела на таблетки, затем выглянула из-за морозильника. Мимо проходил сотрудник магазина, шагах в десяти. Мужчина, округлое брюшко, на голове лысина, застыл на месте, увидев ее. «Проходи, проходи, проходи, просто дай мне закончить этот разговор, дай мне умереть». Должно быть, мужчина услышал ее мысли, потому что он лишь нервно улыбнулся и пошел дальше.

– Это не служба предотвращения самоубийств, – сказала Дарья.

– Да, – подтвердила женщина. Четко, резко, словно удар вилкой по бокалу с шампанским. – Это не служба предотвращения самоубийств. Но мы можем вам помочь.

Дарья заморгала. Убрала в карман пузырек.

– Тогда скажите, куда мне идти.

Женщина продиктовала ей адрес.

И тогда Дарья встала и прошла через весь магазин, молясь о том, чтобы Чарли и девочки ее не увидели.

Пройдя милю, она подошла к банку и вызвала такси.

* * *

Такси пришлось ждать целый час – вот плата за то, что живешь в маленьком городке. Дарья села на скамейку у банкомата, под печальным старым дубом, чьи корни выпирали сквозь асфальт.

Ехать пришлось дальше, чем можно было бы предположить по словам женщины: это место находилось в Блумсберге, к северу от университета. Час езды. Таксист, тощий белый парень с оспинами на лице, похожими на выбоины на разбитой дороге, ощетинился, услышав, что ехать придется так далеко, однако Дарья пообещала ему хорошие чаевые, и она сдержала свое слово, в несвойственном порыве надежды протянув ему пузырек со всеми таблетками.

– Это вам на чай.

По указанному адресу располагалось безликое офисное здание. Никаких вывесок, лишь объявление «Сдается в аренду» в паре окон. В трещинах в асфальте росли одуванчики. По стенам извивался ядовитый плющ, занимаясь длительным процессом разрушения.

Дарья нажала кнопку у двери.

Дверь открылась, впуская ее внутрь.

* * *

Напротив нее за складным столиком сидели двое, мужчина и женщина. Ни письменных столов, ни кресел, ни компьютеров. Ни перегородок, хотя на ковролине оставались следы от них – призрак прошлого, в котором помещение было разделено на отдельные закутки.

Женщина была в красном брючном костюме, медно-рыжие волосы, вишневая губная помада – как если бы дьявол торговал косметикой, выбирая кроваво-красные тона вместо розовых. Мужчина выглядел гораздо бледнее: убогий серый костюм, скромный синий галстук. Ухоженные усы свисали под носом, волосы в ноздрях которого вовсе не были ухоженными. Мужчина был старше, женщина – моложе. Он представился Биллом. Женщина сказала, что ее зовут Мойра.

Оба молча смотрели, как Дарья подписывает один документ за другим.

Документы, которые она не удосужилась прочитать.

Зачем тратить на это время?

Подписав последний документ, Дарья поспешно сложила их вместе и протянула через столик.

– Я до сих пор не понимаю, что это такое, – сказала она.

– Однако, – заметила женщина, – вы всё подписали.

– Мне нужна помощь. – «Любой ценой», – мысленно добавила Дарья. Если она нигде не найдет помощь, ее дочери со дня на день найдут ее мертвой в ванне. Или мертвой в продуктовом магазине. «Уборщик, срочно пройдите в шестой проход…»

Женщина держалась холодно. Мужчина был более дружелюбный. У него были теплые глаза, и Дарья буквально ждала, что его усы сами собой начнут дергаться вверх и вниз, словно марионетка, танцующая на верхней губе.

– Как сказала вам по телефону Мойра, мы здесь для того, чтобы вам помочь. Но вы должны понять, что это пока что экспериментально.

– Похоже, это не вполне законно.

– Вас это беспокоит? – спросила Мойра.

– Пожалуй.

– И тем не менее вы подписали документы, – снова напомнила Мойра.

– Никто мне не помогает. Я должна что-нибудь попробовать, поскольку не знаю, как еще долго… – Дарья резко тряхнула головой, словно споря с собой. – Я сказала неправду. Нельзя говорить, что никто. Это не совсем так. У меня есть лекарства, однако этого недостаточно. Мой муж… он хочет помочь, но он ничего не понимает. Мои дети… – «Я держу их на расстоянии, чтобы они не подхватили то, что у меня». Хотя она знала, что у нее депрессия, а это нельзя «подхватить», это все равно казалось ей чем-то… заразным. Словно она была покрыта ядом и всякий раз, обнимая своих дочерей, могла им его передать. – Я хочу, чтобы им стало лучше.

– Вы должны стремиться и к тому, чтобы вам самой стало лучше, – сказал Билл. – И, возможно, мы сможем посодействовать вам в этом. Стать лучше во многих отношениях.

– Я вас не совсем понимаю.

Сунув руку под столик, Билл достал то, что Дарья никак не ожидала увидеть. Это был стаканчик. Пластиковый. Из него торчала согнутая соломинка, похожая на перископ подводной лодки.

– Мы предлагаем вам выпить вот это, – сказал он.

– Что это такое?

Ответила Мойра:

– Данная информация является коммерческой тайной.

– Ребята, кто вы такие? – спросила Дарья. – В бумагах говорится про какой-то «Файрсайт», но я понятия не имею, что это такое. Вы представляете какую-то фармацевтическую компанию?

– Медико-технологическую, – с улыбкой поправил ее Билл. – Медицинские технологии.

– Что в этом стакане?

– Коктейль. Похожий на молочный. Со вкусом шоколада.

– Что-то медицинское? Вроде… бария[87]?

Опять Мойра:

– Мы не можем вам это сказать.

– Что это со мной сделает?

– В общем плане, – сказал Билл, – вам станет лучше.

– Лучше в каком смысле?

– Мы не можем вам это сказать, – повторила Мойра, на этот раз тверже. Словно как предостережение.

– Я…

Внезапно Дарья ощутила в груди громыхающую грозу тревоги. Это было что-то нехорошее. Она чувствовала это своим нутром. Вот в чем главная беда такой сильной депрессии, что хочется наложить на себя руки: благоразумие вылетело в окно, оно уже валяется кучкой внизу на асфальте. Дарья резко встала, едва не опрокинув стул.

– Мне все это не нравится. Я ухожу домой. Спасибо за то, что уделили мне время.

Она решительно направилась к двери.

Сидящие у нее за спиной не двинулись с места.

– Вы пришли сюда, – хриплым голосом окликнула Мойра. – Вы подписали бумаги. Вы отчаянно жаждете перемен, Дарья.

Заговорил Билл, мягким, отеческим тоном, и Дарья, услышав его, остановилась, взявшись за ручку, но так и не открыв дверь:

– Миссис Стюарт, вы на распутье. Одна дорога ведет вас назад, туда, откуда вы пришли, и, как мне кажется, это далеко не идеальное место. Там вы умрете по-настоящему или обнаружите, что у вас умерло все внутри. Другая дорога ведет куда-то туда, где определенно лучше. Это лечение пока что на стадии эксперимента, однако мы полны оптимизма. То, что мы вам предлагаем, – это не совсем лекарство, но точно так же мы рассматриваем болезнь и увечье не как изъян, а просто как ошибку, которую нужно исправить. И в этой ошибке нет вашей вины; просто вы родились в десяти футах позади стартовой линии. Мы хотим помочь вам жить дольше, быть счастливой, стать лучшим вариантом самой себя из всех возможных. Мы полагаем, что этот лучший вариант в настоящий момент находится внутри вас. И ждет возможности выйти наружу. Мы хотим помочь ему выйти наружу. Вы нам позволите?

– Вы подписали бумаги, – снова повторила Мойра.

Дарья положила руку на ручку двери. Она оказалась холодной. Дарья прижалась лбом к металлической двери без окна. Мысленно представив Несси, Шану и даже Чарли.

– Хорошо, – сказала она. Развернувшись, вернулась к столику и протянула руку к стаканчику.

Билл отодвинул его в сторону.

– Не сейчас, миссис Стюарт. Мы приготовили для вас комнату. Будьте добры, пройдите сюда.

Часть IV

Сигнал и болезнь

38

Первое маленькое предательство

Их уже 423.

@БотСчетчикПутников

78 комментариев, 303 репоста, 505 лайков

11 ИЮЛЯ

Неподалеку от Брокен-Боу, штат Небраска

«Здесь равнина», – подумала Марси. Холмы не были похожи на холмы – они казались слегка смятым покрывалом. Горизонт тянулся плоской линией, а дорога, ведущая к нему, была длинной прямой сельской дорогой, немощеной. Вдалеке высокие ветряки рассекали воздух, вырабатывая электричество.

Наступил момент, когда Марси порадовалась просто тому, что способна обрабатывать эту информацию без мучительных мигреней, которые начинались у нее в черепной коробке и стреляли по всему телу страшными молниями. Пребывание со стадом изменило Марси. Прояснило ей голову. Ее освобождение от страданий было еще свежо у нее в памяти, и она надеялась, что так оно и останется впредь.

Теперь, насколько слышала Марси, путников было уже больше четырехсот человек – когда стадо проходило через Айова-Сити, Де-Мойн и Омаху, оно набирало больше людей, чем обычно. Словно кто-то спешил расплатиться за предыдущий недобор. Быть может, Бог. Быть может, ангелы. Или та особая, священная сила, управляющая стадом. Марси считала путников отличными от обыкновенных людей, освященными каким-то потусторонним космическим присутствием. Ее отношения со стадом стали глубже, хотя никто этого, очевидно, не понимал. Она не только видела исходящее от лунатиков сияние, но и слышала его – иногда оно проявлялось в виде неясного пения, похожего на слабый перезвон далеких колоколов. В других случаях Марси слышала голоса отдельных путников: не далее как сегодня утром она услышала Стива Шварца, еще совсем недавно хирурга-ортопеда из Сидар-Рэпидс, теперь ставшего лунатиком. Хотя лицо его оставалось равнодушным, а глаза – безжизненными, Марси отчетливо услышала, как он подумал, только представьте себе, о чизбургере. В девять часов утра Стив Шварц захотел чизбургер.

И, как следствие, Марси также захотела чизбургер. Поэтому она высказала свое желание одному из курьеров. К этому времени пастухи уже отработали весьма неплохую систему, ежедневно посылая курьеров за едой и прочими необходимыми вещами – те работали посменно, обеспечивая продовольствием постоянно разбухающую толпу пастухов, которых теперь было столько же, сколько и путников, а может быть, и больше. Разумеется, следить за тем, чтобы все потребности покрывались, было очень непросто, и кое-кто из пастухов не желал участвовать в ежедневных поездках за едой и довольствовался услугами десятка фургонов сопровождения, которые ползли впереди и позади стада подобно сонным бизонам. До прошлой недели доставать деньги было очень непросто – многим пастухам пришлось бросить свою работу, поэтому они остались без средств к существованию. Кое-кто жил на свои сбережения, но у многих, как и у большинства американцев, отложенных денег не было.

Однако после появления рок-звезды и столкновения с военными положение дел круто изменилось. Кто-то открыл в интернете страничку «Поддержим пастухов», что обеспечило постоянный приток денег. Многие приносили пожертвования прямо к стаду – еда, одежда, игрушки для детей пастухов, собачий корм для их собак и так далее.

Отношение американцев к лунатикам поменялось. Путники превратились в объект, требующий поддержки, в неудачников, в массовых жертв, чье присутствие порождало новые жертвы – и героев – из числа самих пастухов. Все дело в том, что в политике на каждое движение найдется другое движение, равное ему по силе и противоположное по направлению, не так ли? Были и те, кто лишь крепче расставлял ноги, требуя справедливости и возмездия тем неизвестным, кто «напал» на Америку, – кое-кто из крайне правых ублюдков требовал собрать путников в концентрационный лагерь. Один из советников Эда Крила якобы сказал: «Сгоните их в концлагерь, заприте в клетки или посадите в вырытые в земле ямы, а если они лопнут, как прыщи, значит, они лопнут, как прыщи. А если кто-нибудь из так называемых пастухов встанет у нас на пути, мы пристрелим их, как бешеных собак!»

Первоначально советник решительно все отрицал. До тех пор, пока кто-то не предъявил запись. Тогда он признался, что действительно так говорил.

После этого, по данным опросов, поддержка Эда Крила среди республиканцев резко выросла.

Все это вызывало у Марси тревогу. Политикой она не интересовалась, принадлежа к самой жалкой прослойке «умеренных». Однако сейчас Марси чувствовала в воздухе запах гари. Она с ужасом гадала, не станет ли стадо пограничной чертой, которая разделит стороны в грядущей гражданской войне. Но нет – определенно, это была лишь бредовая фантазия.

Хотя так ли это?

На самом деле Марси хотелось лишь купаться в сиянии лунатиков. И упиваться своим собственным освобождением от боли. Даже с закрытыми глазами она ощущала это – пульсацию свечения. Теплый звук. Поток света.

Когда Марси снова открыла глаза, перед ней кто-то стоял. Та женщина, Сэди, как там ее. У нее на лице застыло озадаченное выражение – и терзавшее ее недоумение вызывало у Марси не столько раздраженное недовольство, сколько острое любопытство.

– Марси Рейес? – спросила Сэди.

– Она самая, – с опаской подтвердила Марси.

– Мы можем отойти в сторону? – продолжала Сэди. – Нам нужно поговорить.

– Вы не собираетесь прогонять меня отсюда, да?

– У меня и в мыслях ничего подобного нет, – прощебетала Сэди.

– Обещаете?

– Чтоб мне провалиться на месте и все такое.

– Ну хорошо, тогда пошли, – согласилась Марси.

* * *

– А вы стали знаменитостью, – сказала Сэди.

Женщины шли впереди стада, вдоль дороги, по траве. В редких пятнах полевых цветов жужжали пчелы. Вдалеке с громким шелестом вспарывали воздух ветряки.

Марси тщательно следила за тем, чтобы оставаться рядом с сиянием. Даже здесь, на некотором отдалении, она уже ощущала… слабую боль. Связь утончалась – чем дальше отходила от стада Марси, тем тоньше она становилась, вытягиваясь, словно жевательная резинка, готовая порваться. И Марси опасалась, что, когда эта связь порвется, боль и смятение обрушатся на нее с новой силой, жаждая реванша.

– Не такой, как Пит Корли, – возразила Марси.

– Мало кто сможет сравниться с ним, – усмехнулась Сэди.

– О чем вы хотели со мной поговорить? Вас послал доктор Рэй?

– Бенджи? – хихикнула Сэди.

Если б Марси не была уверена в обратном, она бы сказала, что это нервный смешок. Но Сэди и Бенджамен… они же дружат, разве не так? Насколько могла судить Марси, это было так. В чем не было ничего странного. Пастухи обращали внимание на то, что происходит вокруг.

– Нет, я здесь не по его поручению, – продолжала Сэди. – Но это связано с тем, что он мне сказал.

– Вот как?

– По его словам, вы воспринимаете стадо как некое… сияние.

Марси пнула ногой кочку травы.

– Совершенно верно.

– Я просто хочу понять, в чем тут дело.

– Я много над этим думала.

– И к какому ответу вы пришли?

– Что это не имеет никакого значения. – Увидев, что такой ответ не понравился Сэди, Марси объяснила: – Я хочу сказать, возможно, у меня просто такие галлюцинации. Или как там это называется. Может быть, меня так хорошо шандарахнули по голове, что я вижу и слышу то, чего нет на самом деле. Может быть, это ангелы, или ду́хи, присланные богом, или какое-нибудь божество, или целый пантеон богов. Пожалуй, последнее объяснение нравится мне больше всего, поскольку мне приятно считать, что тут… есть что-то. Что-то потустороннее, наблюдающее за нами.

– Расскажите мне про сияние. На что оно похоже?

– Это… яркий свет, исходящий от лунатиков. Похожий на гало, но не в том смысле, в каком его все себе представляют, не тарелка над головой, а самое настоящее… – Марси изобразила исходящее от всего тела свечение, формуя его обеими руками, словно глину. – Сияние. – Она напряглась. – Мое объяснение кажется вам какой-то бессмыслицей. Я не отличаюсь особым красноречием. Я знаю, что косноязычна.

Мимо протарахтел на мопеде молодой парень, пастух, с двумя объемными сумками на багажнике. Он помахал женщинам рукой, хотя Марси не знала, как его зовут. Теперь у пастухов была своя собственная жизнь. Коллектив, экосистема, жужжащие среди цветов пчелы.

Сменив тему, Сэди указала на свое лицо, но так, словно речь шла о лице Марси – словно показывая ей: «У тебя на щеке крошки».

– Можно спросить, что с вами произошло?

Очевидно, она имела в виду шрамы – грубые рубцы на коже, которые пересекали череп Марси, огибали ухо и спускались до подбородка.

– Меня избили. Голова была похожа на сгнившую маску из тыквы, сделанную ко Дню Всех Святых. – Она вздохнула. Это воспоминание не пробудило в ней никаких чувств, не расстроило ее. Скорее оно показалось ей неприятной ношей – поэтому Марси вытащила этот тяжелый чемодан и выбросила его содержимое как можно быстрее и безжалостнее. – Я преследовала двоих молокососов, укравших велосипед. Они были не из местных, я их не знала. Белые. Похожие на нацистов. Я погорячилась и совершила непростительную ошибку – без оглядки бросилась вперед. Один подкараулил меня, притаившись за мусорным контейнером у китайского ресторана, и напал с бейсбольной битой. Первый же удар по голове уложил меня. После этого он несколько раз лягнул меня тяжелым ботинком.

– Господи, Марси, я вам сочувствую!

– У меня открылось сильное внутримозговое кровотечение, поэтому врачам пришлось… вскрыть мне черепную коробку, чтобы справиться с повышенным давлением, после чего они попытались восстановить мой череп. Еще я тогда едва не лишилась уха. Это означало краниопластику с титановыми пластинами и шурупами, скрепляющими всё вместе. И штифты в костях. Восстановление было длительным. Пару раз подхватывала инфекции, приходилось возвращаться в больницу. В общем, мне здорово досталось.

Лицо Сэди зажглось любопытством.

– Эта пластина… она полностью титановая?

– Нет. Там еще есть пластик – честное слово, я забыла, как это называется, но это какая-то смесь металлов. Титан и еще что-то. Гибкая, как мне сказали.

– Может быть, нитинол? Титан и никель?

Слово это прозвучало похоже, о чем и сказала Марси.

– И имплант – вы едва не лишились одного глаза, поэтому имплант частично располагается за глазом, правильно? В глазнице и вокруг нее?

Марси постучала себя над правым глазом.

– Вот здесь. Над костью. Мне сказали, что имплант находится рядом со зрительным нервом, вот отчего меня мучили такие страшные головные боли. Но теперь их больше нет.

– Почему? Врачи как-то это исправили?

– Нет. – Широко улыбнувшись, Марси просияла. – Я здесь. Иду вместе с путниками. И от их сияния мне становится лучше.

* * *

Ночью Бенджи никак не мог заснуть. Он остановился в очередном мотеле, на этот раз в мотеле «Закат». В коридорах пахло дешевым пивом. В номере пахло плесенью. Сэди поселилась в другом номере и сейчас находилась у себя – хотя они все чаще и чаще спали вместе.

На самом деле в Сэди и заключалась причина бессонницы, которая в настоящий момент терзала Бенджи.

Когда они беседовали сегодня вечером, он внезапно ощутил… безумное чувство. У него внутри что-то забурлило, искрометное и неудержимое, и ему захотелось сказать Сэди: «Я тебя люблю».

Однако он этого не сделал.

Потому что она его опередила.

– Я тебя люблю, – без предупреждения сказала Сэди. Словно настроившись на его чувства. Возможно, все дело было в том, как он на нее смотрел. Возможно, это была чисто интуитивная прозорливость, объединяющая души, если такая штука существует.

– Я… – Бенджи рассмеялся и тотчас же сообразил, что его глупый рот издал совершенно неподобающий звук, поэтому поспешно пошел на попятную. – Я смеюсь, потому что и сам хотел сказать то же самое, но сомневался, следует ли это делать.

– Следует. Такое нельзя держать в себе. – Сэди помолчала. – Жизнь коротка, Бенджамен Рэй, очень коротка. Нужно всегда высказывать вслух свои мысли.

– Я тоже тебя люблю, – сказал Бенджи, прежде чем она вернулась к себе в комнату.

Эта новая любовь была чем-то хорошим. Чем-то красивым. Чем-то чистым среди всего того, что их окружало.

И именно это не давало Бенджи покоя. Мир… ну, мягко скажем, все больше и больше напоминал дерьмовое представление. Борьба Хант и Крила принимала все более отвратительный характер, оба старались нанести друг другу как можно более жестокие и кровавые раны в средствах массовой информации. Китай и Россия начали бряцать оружием, особенно из-за того, как Америка обращалась со стадом, – снова пошли разговоры о введении в стране карантина, о запрете американцам выезжать за границу, чтобы предотвратить распространение заразы лунатиков. Хуже того, взбеленилась Северная Корея, как бы мимоходом заявив, что лучший способ решить проблему с лунатиками – это долбануть по Соединенным Штатам парочкой ядерных ракет. Что вряд ли было возможно – страна не могла прокормить своих граждан, не говоря о том, чтобы осуществить ядерную программу. Однако это все равно еще больше усилило тревогу Бенджи. Напряжение нарастало повсюду. Люди были охвачены беспокойством.

И в довершение ко всему этому было стадо. И загадочная смерть Джерри Гарлина. Мир терял равновесие, скатывался в хаос – неужели это подходящее время для того, чтобы влюбляться? Бенджи убеждал себя в том, что подходящего времени для того, чтобы влюбиться, не бывает и нынешний период в истории определенно лучше, чем, скажем, Вторая мировая война, Первая мировая война, Гражданская война или Средневековье, – но люди ведь и тогда влюблялись, разве не так?

И тем не менее он чувствовал себя эгоистом.

Это не давало ему покоя.

Чтобы чем-нибудь себя занять, Бенджи вскочил с кровати, схватил телефон «Черного лебедя» и, не зажигая в номере свет, направил его на стену. Он сказал себе, что хочет продолжать расследование, хочет попытаться расколоть проблему, однако на самом деле он понимал, что делает так потому, что чувствует себя очень одиноким. Касси уехала заниматься расследованием обстоятельств смерти Гарлина. Сэди была у себя в номере.

Ей не удалось продвинуться в отношении «Файрсайта». Принадлежащая «Бенек-Вояджер» компания, занимающаяся нанотехнологиями, выполняла множество заказов для министерства обороны. По-видимому, представители «Файрсайта», поняв, что их пытаются привлечь к обсуждению феномена лунатиков, мгновенно отгородились ледяной стеной, которую никак нельзя было растопить. Они отказывались встретиться. Что вызывало у Бенджи подозрения. А что, если компания имела какое-то отношение к происходящему? Это предположение казалось вздорным. Скорее представители «Файрсайта» стремились избежать контакта в надежде остаться в стороне от всего связанного с лунатиками, моля бога о том, чтобы им не пришлось делиться какими-то секретными технологиями. Стадо путников сопровождали толпы журналистов; если кого-нибудь из руководства «Файрсайта» заметят здесь, это тотчас же обвалит акции компании.

Бенджи сидел в темноте, захлестнутый отчаянием и одиночеством. У него был один только «Черный лебедь».

Поэтому Бенджи сел на кровать, положив телефон на ладонь, и решил снова перебрать статистику лунатиков. Разумеется, изменилось их количество – в настоящий момент стадо насчитывало 423 человека. Теперь, когда оно перешло в Айову, а затем в Небраску, новые путники добавлялись к нему эпизодически. Когда стадо приближалось к какому-нибудь крупному населенному пункту, количество новых путников возрастало – иногда они приходили по двое или даже по трое. Новички встречали стадо на дороге, а порой шли к нему напрямую через поля кукурузы.

Однако основные пропорции сохранялись приблизительно такими же, какими были в самом начале явления. Состав стада оставался поразительно пестрым во всех отношениях, начиная от расы и этнической принадлежности и до возраста и сексуальной ориентации. «Черный лебедь» снова и снова подтверждал, что общими оставались два параметра: во-первых, группа состояла из людей с интеллектом выше среднего, насколько можно было определить этот показатель; во-вторых, все они обладали хорошим здоровьем. Бенджи мысленно поблагодарил Бога за то, что хотя бы это оставалось неизменным.

Так, постой-ка. Бог… Об этом Бенджи еще не задумывался.

Повинуясь внезапной догадке, он спросил:

– «Черный лебедь», что насчет религиозных убеждений?

Тут его ждал очередной сюрприз.

Свыше сорока процентов лунатиков называли себя атеистами, агностиками или просто неверующими. Остальные шестьдесят процентов примерно поровну распределялись между теми, кто считал себя христианами, иудеями, мусульманами, индуистами и буддистами. Копнув глубже, Бенджи выяснил, что христиане тоже не были однородными: среди них были и католики, и лютеране, и баптисты. Все это также расходилось с данными в целом по стране. Свыше половины населения Соединенных Штатов считали себя христианами, однако в стаде их доля была значительно меньше. Что выглядело весьма странным, если болезнь выбирала своих жертв случайным образом.

Однако это становилось уже не таким странным, если этих людей отсеяли. То есть если кто-то их отобрал.

Но отобрал с какой целью? Для нападения?

Внезапно Бенджи представил себе всех лунатиков кишащими крошечными машинами – их кровь была полна микроскопических устройств. Такое казалось невозможным. Но зато отчасти объясняло то, с чем они столкнулись.

Это даже объясняло сияние, не так ли? То, которое наблюдалось за мгновение перед тем, как взорвался Клейд Берман. Поток поднимающегося вверх тепла, наперекор погодным явлениям…

И снова – образ крошечных захватчиков, слишком маленьких, чтобы различить их невооруженным глазом, заполонивших тело не для того, чтобы заставить его идти, а чтобы свести его с ума, чтобы убить. Не в этом ли заключается задача ЦКПЗ? Болезнь – это болезнь, и не важно, естественная она или рукотворная. Бенджи пожалел о том, что не может прямо сейчас поговорить с Касси. Та обладала способностью спускать его с небес на землю. Но сейчас она занята расследованием смерти Гарлина…

Бенджи мысленно взял на заметку узнать, как у нее дела. Пока что эта новость не попала в средства массовой информации. Журналисты были слишком заняты предстоящими выборами. А также стадом. И Северной Кореей. Хотелось надеяться, что грибковая инфекция умерла вместе с теми, кого она убила.

И все же, если это был единичный случай, почему «Черный лебедь» обратил на него внимание? ЦКПЗ не имел возможности отреагировать на эту изолированную вспышку. Почему же в таком случае «Черный лебедь» направил их в ту сторону? Как смерть Гарлина была связана со стадом?

Держа в руке телефон, Бенджи задал вопрос, который задавал уже неоднократно, всякий раз получая отрицательный ответ:

– «Черный лебедь», есть связь между феноменом лунатиков и белоносыми грибками, убившими Джерри Гарлина? Что-либо такое, что мы пока что не замечаем?

Пауза.

Прошло несколько секунд.

«Черный лебедь» не отвечал.

Бенджи уже приготовился повторить свой вопрос – может, «Черный лебедь» не расслышал? – как вдруг ответ пришел.

Один зеленый импульс.

Один красный импульс.

И как это понимать? «Может быть»? «Пятьдесят на пятьдесят»? «Серединка на половинку»?

– «Черный лебедь», я не понимаю, что это означает.

Ответа не последовало.

– Мне нужны ответы, – сказал Бенджи, чувствуя, как в его голосе нарастает раздражение. – У тебя они есть. Определенно есть.

По-прежнему ничего.

Схватив телефон, Бенджи поднес его к лицу и заорал:

– Сделай хоть что-нибудь! Все равно что! Сложи два и два! Ты самый умный компьютер во всем мире, черт возьми, так сложи же свои нолики и единички и дай мне ответы!

В соседнем номере застучали в стену.

– Замолчите!

Бенджи стоял, учащенно дыша. Злость улетучилась.

Он чувствовал себя глупо.

Плюхнувшись на край кровати, Бенджи сидел в темноте. Гадая, куда все это ведет.

И тут «Черный лебедь» зажегся белым светом.

Из динамика послышались два голоса, подернутые треском статического электричества. Один голос Бенджи узнал сразу же: Сэди.

– …она выступает в роли приемника. – Это произнес голос Сэди.

Второй голос, также женский. Грубее, резче. С легким акцентом… среднеатлантических штатов. Не Нью-Йорк и не Нью-Джерси.

– …что ты имеешь в виду?

Сэди: Я хочу сказать, что она принимает сигналы от машин.

Вторая женщина: Каким образом?

Сэди: Не знаю. Это как-то связано с пластиной у нее в голове. Которая служит приемником. Нанорадио…

Вторая женщина, со вздохом: Если это может улавливать она…

С э д и: То рано или поздно это сможет уловить кто – нибудь еще.

Вторая женщина: Рэй уже догадался?

«Рэй». Эта женщина имела в виду его, ведь так? Бенджи напрягся. Не смея пошевелиться и сказать хоть слово, опасаясь, что его услышат. Что это такое? Аудиозапись? Бенджи не был в этом уверен. И почему «Черный лебедь» прокручивает ее ему?

Сэди: Нет, но он… скоро обязательно до этого дойдет. Он уже на пути.

Вторая женщина: Ты точно не навела его сама? Это ведь ты настаивала на том, чтобы привлечь его к делу.

Сэди: Нет, разумеется. Я пыталась убедить его в том, что такое невозможно. Однако он настаивает на разговоре с «Файрсайтом». Мы не сможем удерживать его до бесконечности, Мойра. Я не смогу долго ему мешать. И, возможно, если он будет знать, то сможет более эффективно нам помочь.

Moйра: Блокируй все его попытки. Если он узнает… Сэди, этот человек непредсказуем. Кто знает, как он поступит? Он может выложить все, что узнает. Если б ему было известно все, что известно нам…

Сэди: Мы можем ему доверять. «Черный лебедь» ему доверяет.

Мойра: Главное то, что он доверяет тебе. Постарайся, чтобы так оно оставалось и впредь.

Пауза.

Сэди: Хорошо.

Мойра: Мы глубоко увязли во всем этом, Сэди. На карту поставлено все. Все. Так что не облажайся, твою мать!

После чего разговор закончился. «Черный лебедь» снова умолк.

Бенджи сидел в темноте, охваченный чем-то гораздо хуже отчаяния и одиночества: чувством того, что его предали.

39

Чем больше крови, тем популярнее сюжет

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

Подожди немного,

Отдохнешь и ты.

Гёте. Вторая ночная песня странника[88]

12 ИЮЛЯ

Бернсвилль, штат Индиана

Мэттью сидел за компьютером в своем кабинете, с наушниками на голове, и готовил очередное выступление по радио. За последнюю неделю, после того как Хаит отменила свое решение привлечь министерство внутренней безопасности к контролю над стадом, пастор уже проделывал это неоднократно. Он выступал в эфире, по кабельному радио, в интернете. Оставаясь в своем уютном доме при церкви.

Несколько раз его пытались подловить – заставить сказать какую-нибудь глупость или завязнуть в риторических спорах. Однако Мэттью с легкостью пресекал все подобные попытки.

Другие выступали во всем спектре программ: религиозные передачи, консервативные передачи, изредка либеральные каналы. Даже шоу, посвященные такой бредятине, как теории заговоров, что Мэттью нисколько не привлекало. Он сказал себе, что не следует вдаваться в крайности: политика – это змея, кусающая себя за хвост, и в конечном счете крайности все равно встречаются.

И все-таки передачи, в которых участвовал Мэттью, проходили приблизительно одинаково.

В настоящий момент он выступал на «Правом берегу с Брюсом Бечелором», консервативном канале, вещающем из Балтимора на коротких волнах. Этот канал, как и многие другие, ему посоветовал Хирам Голден, с которым он общался чуть ли не каждый день, – Голден называл себя его «бесплатным наставником».

Мэттью провел в эфире около получаса, рассуждая о стаде, о президенте Хант и обо всем прочем, когда разговор, как это нередко происходило, свернул на тему, мимо которой, похоже, не мог пройти ни один ведущий.

– Скажите, пастор Мэтт, – произнес Брюс Бечелор низким звучным голосом, в котором чувствовались нотки балтиморского акцента. – Это апокалипсис? Я имею в виду феномен лунатиков.

Мэттью рассмеялся, как старался поступать всегда, когда его собеседник заводил разговор на эту тему. Именно об этом хотели говорить все, и именно об этом не хотел говорить он. Мэттью старался увести разговор в сторону. Иногда у него получалось. Он решил попробовать и сейчас.

– Я не сосредоточиваюсь на этом, – сказал он. – Это проблема завтрашнего дня – или даже послезавтрашнего. Все мы в конечном счете окажемся в одном месте – как вы понимаете, я имею в виду могилу. Поэтому моя цель – указать человеку путь к Свету Господнему и…

– Да, конечно, разумеется; я просто хочу спросить, на что это будет похоже? Апокалипсис, конец света, Армагеддон.

– А-а… Знаете, я понятия не имею.

– Но в Откровении есть кое-какие мысли на этот счет, не так ли?

– Да, есть. Но…

– И вы говорите, что комета, пролетевшая по небу, похожа на звезду Полынь, а эти чудики-лунатики, вероятно, являются символом Нового мирового порядка, что для меня ассоциируется с дьяволом, с Антихристом. Вы полагаете, президент Хант – это Антихрист?

– Я стараюсь не выражаться так буквально.

– Но, образно говоря, она ведь подобна Антихристу, – настаивал Брюс Бечелор.

– Наверное, кому-то может так показаться…

– Но именно так вы говорите в своих проповедях.

– Да, но, опять же, образно.

– Ну хорошо, хорошо, пусть Хант не является истинным Антихристом, но она представляет именно эти силы, а если нас впереди ждет что-то вроде апокалипсиса, скажите, если судить по Откровению, каким он будет?

Мэттью постарался скрыть свой вздох. С одной стороны, он чувствовал, что необходимо решительно пресечь все это. Но с другой стороны… пожертвования церкви здорово увеличились. А если это способ помочь большему количеству людей найти путь к свету…

– Теоретически, – начал пастор, – поднимутся последователи Антихриста, заявляя о том, что они на стороне добра. Последует всплеск войн и насилия, быть может, голод, определенно начнется мор – под этим я понимаю болезни, эпидемии или, может быть, пандемии… Если честно, я не знаю точно разницу между ними.

– СПИД – это пандемия, правильно?

– Наверное. – Мэттью стало не по себе.

Он знал, что СПИД ассоциировался в первую очередь с гомосексуалистами, а он не собирался ассоциировать гомосексуализм с какой бы то ни было дьявольщиной. Да, конечно, Библия осуждала гомосексуализм, но она также осуждала развод и моллюсков. Пастор постарался перейти к более фантастическим образам – опять же, чтобы сделать упор на то, что они фантастические.

– Будет небесный огонь, ангелы спустятся на землю, быть может, появятся четыре всадника, быть может, какое-нибудь чудовище – дракон в небе, левиафан в морской пучине…

– Но если на землю вторгнутся дети дьявола, полчища антихриста, наша обязанность как христиан будет дать им отпор, так?

– Разумеется.

– Друзья, вы всё слышали. Наша священная обязанность в том, чтобы не позволить чудовищам отнять у нас нашу страну. Зажигайте факелы, точите ножи, а может быть, следует почистить и смазать ружья, на всякий случай. – Брюс рассмеялся, словно сказал что-то смешное.

Мэттью хотел возразить, сказать, что он имел в виду духовную борьбу, оружием в которой является свет Божьего слова, однако Бечелор не дал ему такой возможности.

– Пастор Мэтт, насколько я понимаю, вечером четырнадцатого июля вы собираетесь присутствовать на митинге Эда Крила, правильно?

– Что? А… да, собираюсь… но я также хотел сказать…

– Пастор Мэтт, к сожалению, наше время подошло к концу. Друзья, если вы хотите услышать, как пастор Мэттью Бёрд из церкви Света Господня, что в Бернсвилле, штат Индиана, рассказывает про полчища лунатиков и планы, которые имеет в отношении нас Господь, настраивайтесь на наш канал, устраивайтесь поудобнее, и еще будет очень неплохо, если вы подбросите горстку дукатов в ведерко Эду Крилу. Спасибо, пастор. А теперь несколько слов от наших спонсоров…

40

(Я не могу получить абсолютно никакого) удовлетворения

Сейчас все связано между собой. И речь идет не только о телефонах, планшетах и видеокамерах, но также о дверных звонках. О холодильниках. О сексуальных игрушках! Сексуальные игрушки общаются друг с другом! Блин, я знаком с одним чуваком, он охотник, и у него есть экшн-камера. Которая общается с Сетью через сигнал со спутника! Проклятье, это Интернет вещей, скорее даже Интернет Большого Брата. Чертов паноптикум! Будьте уверены – Хант и ее либеральные ведьмы следят за всеми нами. Быть может, даже контролируют нас. Эти штуковины общаются между собой, а Хант со своими приспешниками использует их, чтобы нас контролировать. Это как фтор в водопроводной воде, как инверсионные следы в небе[89]: от них нигде не укрыться. Не успеем мы опомниться, как нам в задницу воткнут зонды, чтобы передавать температуру прямой кишки какому-нибудь… какому-нибудь искусственному интеллекту. В общем, от всех подобных мыслей просто голова раскалывается, твою мать…

Эндер Дэвис, «Правдивый поток Эндшпиль» на спутниковом радио «Сириус Экс-эм»

12 ИЮЛЯ

Роузбад, штат Небраска

Неделю спустя долбаное яблоко начало терять свой блеск.

Разумеется, Пит Корли никому не говорил об этом – для пастухов стада и для наблюдающих за ними средств массовой информации он присутствовал среди них, звезда на сцене, солнце, вокруг которого все они обращались. По крайней мере, эту ложь он говорил самому себе. Однако Пит чувствовал, что к нему уже начинают привыкать, словно он был чем-то само собой разумеющимся, «еще одним членом команды». Пит не хотел быть еще одним членом команды. Он хотел быть ее предводителем. А еще лучше – ее божеством. У команд бывают свои божества? Это было бы что-то – каждая команда со своим персональным божеством. Здорово, правда? Пит покачал головой.

Разумеется, Корли делал все возможное, чтобы привлекать к себе внимание. Пару дней назад он дал денег Чарли Стюарту, и тот заглянул в магазин музыкальных инструментов в Омахе и купил две портативные колонки «Маршалл» и лучшую электрогитару, какая только имелась в наличии, – сверкающий черный «Гретш». Далеко не лучший вариант, но, блин, это было уже что-то.

Пит соединил колонки параллельно, подключил гитару и встал на крыше жилого фургона Чарли, словно гитарное божество на своей колеснице. Он сыграл несколько песен, таких, чтобы толпа могла ему подпевать, исполнил пару берущих за душу гитарных соло и, разумеется, не прошел мимо главных хитов «Мерзкого пошляка» – «На полных пара́х вперед», «Дрожь Купидона», «Пламенная женщина» (возможно, самая сексуальная песня во всем рок-н-ролле, а это говорит о многом), после чего переключился на менее известные композиции.

Несмотря ни на что, гитарой Корли по-прежнему владел неплохо – однако он не шел ни в какое сравнение со Злобным Элвисом. Пит обеспечивал поддержку. Только ритм-гитара. Первой гитарой был Элвис – и этот долбаный козел умел извлекать из гитары такие звуки, словно был величайшим в мире любовником, а гитара была его последним сексуальным завоеванием. И сейчас Пит приходил в отчаяние, натыкаясь на пределы своих способностей, – и что с того, что эти неотесанные остолопы ничего не смыслили в настоящем таланте, им было глубоко по барабану, но он-то это понимал, и, может быть, интуитивно они также это понимали.

Потому что, когда Пит, забравшись на крышу фургона, только начинал играть, толпа была большой, однако за час она заметно поредела. И продолжила редеть дальше.

Кое-кого из слушателей Пит вернул, когда начал исполнять проповеди какого-то пастора из Индианы – какой-то змеи подколодной, вещающей по радио и в интернете, по имени Мэттью Бёрд (имя вымышленное, рассудил Пит, а уж он-то знал толк в вымышленных именах, поскольку в рок-н-ролле их было выше крыши). Этот Бёрд, сладкоголосая деревенщина, снова и снова распространялся о том, что лунатики являются паломниками дьявола и все такое, – и, подобно многим нынешним долбаным так называемым христианам, он говорил так, будто сочувствует всем вселенским бякам, однако при этом яростно осуждал всех и вся, кто демонстрирует истинное сострадание, – поэтому Бёрд был легкой добычей. Корли врубал на полную мощность лицемерные бредни пастора, затем время от времени прибирал громкость, давая возможность толпе разразиться гневными криками, – и присоединялся к ней сам, издеваясь над долбаным членом такими словами, как: «Вот она, хваленая христианская терпимость, да?», «Похоже, кому-то нужно хорошенько треснуть по голове Библией» или просто «Какой-то долбаный педераст, я не прав?».

Какое-то время это работало. Пит знал, что пастухи внимательно слушают проповеди Бёрда, поэтому ему какое-то время удавалось раздувать эти угли.

Однако долго так продолжаться не могло. Люди… все равно расходились.

Меньше восторга от выступления Пита.

Меньше гнева на Бёрда.

Меньше всего.

Пит старался убедить себя в том, что эти люди просто заняты другими делами. Они должны опекать своих путников. Они должны пить воду, есть сэндвичи, охлаждаться. У них болят мышцы. Они устали, им надоело однообразие. Так, подождите, это он устал, это ему надоело однообразие, потому что вокруг простирается бесконечное унылое однообразие. В Нью-Йорке, по крайней мере, есть на что посмотреть. Можно увидеть, как орут друг на друга покупатель и продавец, можно вдохнуть аромат халяльных кушаний, можно также почувствовать запах мочи из вентиляционных шахт, можно увидеть, как крыса отчаянно сражается с собакой из-за недоеденной булочки. (Титры: «Крыса одержит верх, поскольку нью-йоркские крысы непобедимы, твою мать».)

Ну а на что смотреть здесь?

Трава. Пшеница. Кукуруза. Соя. Такое впечатление, будто какой-то долбаный лентяй – графический дизайнер – снова и снова копирует один и тот же пейзаж. Щелк, щелк, щелк. Эта избыточность действовала на Пита угнетающе. Внезапно он почувствовал себя в ловушке. Ему стало трудно дышать.

На этих бескрайних просторах он почувствовал себя внутри стремительно сжимающегося ящика.

«Как будто в чулане?»[90] – спросил внутренний голос.

Глупый голос; Пит поспешно растоптал его, словно окурок. Дополнительно мысленно растерев его подошвой – на всякий случай.

Теперь он находился поодаль, шел рядом с дорогой, приветственно вскидывая «козу» всем, кто проходил мимо. Прижимая к уху телефон, Пит слушал гудки, одновременно раздражаясь и огорчаясь зрелищем тех, кто шел вместе с ним, – раздражаясь тем, что ему не давали уединиться, чтобы поговорить по телефону, и в то же время огорчаясь тем, что его не окружали плотной толпой, как должны были бы. Он превратился в нечто привычное. Перестал быть единственным и неповторимым и стал одним из.

Твою мать, твою мать, твою мать-мать-мать!

Наконец ему ответили. Его жена Лина.

– Так, дай-ка я сама догадаюсь, – сразу же начала она. – Ты наконец возвращаешься домой.

– Что? – изобразил ошеломление Пит. – Что ты имеешь в виду, женщина?

– Я имею в виду то, что знаю, как это происходит. Ты отправился туда ради внимания, ты получил свое внимание, а теперь внимание угасает, и ты ищешь, как бы смыться, гадая, зажгу ли я тебе огонь маяка или же снова вышвырну из окна все твое дерьмо на Пятую авеню.

– Ты говоришь какую-то ерунду! – грозно заявил Пит.

– Это очень похоже на то, как когда ты отправился в Индию, чтобы стать… как это называется, йогом? И когда ты после этого пытался пешком пересечь Австралию. – Пит слышит резкое шипение сигареты и звук глубокой затяжки. – Ну а потом ты еще отправился во Флориду, чтобы строить дома для Обители человечества. Сколько времени ты там провел, два дня?

– Три. Я построил дом.

– Никакого дома ты не построил.

– Я построил лестницу.

– Ты уложил три ступени в лестницу.

– И я сделал это совершенно бесплатно, хотя, позволь тебе напомнить, мои расценки за час составляют десятки тысяч! Я привлек внимание прессы.

– Ты был вне себя от злости, поскольку эти люди мало того что заставили тебя заниматься физическим трудом, но и раскусили твою фальшивую благотворительность – те, кто действительно строит жилье для бездомных, не увидели в тебе своего спасителя, поэтому ты…

– Ты сейчас говоришь мне просто очень страшные гадости!

– Поэтому ты подал на них в суд…

– Это… это ревизионистский подход к истории! Я привлек к их жалкой группе огромное внимание, они получили от этого большую выгоду, если честно, гораздо больше, чем я…

– А сам сбежал домой. Сначала ты сбежал от нас к ним, а затем сбежал к нам от них.

– Грубо, грубо и абсолютно неправильно, твою мать, – вот что я тебе скажу. – Пит погрыз ноготь большого пальца. – Вот что я тебе скажу – это неправильно, ты неправа. Я звоню не для того, чтобы сказать, что я возвращаюсь домой, вовсе не для того. – «Я звонил только для того, чтобы сказать, что возвращаюсь домой, однако теперь я определенно тебе этого не скажу». – Я звоню, чтобы поговорить с ребятами.

– Ребят нет дома. У Коннора занятия, он играет на ударных.

«Барабаны – музыкальный инструмент пещерных людей! – подумал Пит. – Как раз то, что подходит Коннору».

– А Сиобан готовится к выездке.

– Что такое выездка, твою мать? – Какое-то дурацкое слово. Кто выезжает, куда?

– Ну… не знаю, как это объяснить, Пит… это когда лошади танцуют.

– Лошадиные танцы.

– Танцы лошадей. Это совсем не одно и то же.

– Знаешь, раз уж ты об этом заговорила, пожалуй, мне следует вернуться домой. – Стадо и пастухи прошли мимо, и Пит помахал им вслед. – Вернуться домой и навести порядок. Засадить Коннора учиться играть на гитаре – это благородный инструмент, я вам покажу, что к чему, – и сказать Сиобан, что лошадиные танцы – не занятие для нормальных людей, а дерьмо, выдуманное богачами. Какое-то мошенничество. Быть может, финансовая пирамида, как это было с «Альпакой»[91]. Я собираю вещи и…

– Нет.

– Что нет?

– Нет, ты не возвращаешься домой.

– Если захочу, я вернусь.

– Я сменю замки. Сменю код сигнализации. Если дело дойдет до этого, я вышвырну твой хлам на Пятую авеню или отнесу в ближайший приют для бездомных. Мне все равно, Пит. Ты сбежал от нас, сбежал от воссоединения «Мерзкого пошляка» – кстати, не думай, будто я ничего не знаю, – и мне это надоело. Ты там – так оставайся там. Те люди рады тому, что ты с ними, а нам ты сейчас не нужен.

– Ты хочешь со мной развестись?

– Нет, но считай это временным расставанием. Я не хочу, чтобы ты возвращался сюда до тех пор, пока не побудешь там столько, сколько тебе надобно, и не определишься с тем, кто ты такой, что тебе нужно и почему ты постоянно от нас сбегаешь.

– Какая же ты стерва! – пробормотал Пит.

Снова резкое шипение глубокой затяжки.

– От такого слышу. Всего хорошего, крошка. Надеюсь, твоя разбитая голова скоро заживет.

Прежде чем жена окончила разговор, Пит услышал в трубке пару фальшивых поцелуев.

Шлюха! Дрянь! Блистательная проклятая женщина!

Питу захотелось перезвонить Лине и рассказать ей все. «Я тебя люблю, но я тебя не люблю. Я люблю мужчин. У меня есть на стороне парень по имени Лэндри, я дал тебе двух детей, но ради этого мне пришлось накачаться двумя разными наркотиками, и еще Злобный Элвис – полное дерьмо, и я жутко боюсь успеха, жутко боюсь разрушить свой успех и… о боги, я ничего не знаю!»

Он заскрежетал зубами.

И набрал другой номер.

Ответил Лэндри.

– О, это ты.

«Да, это я».

– Мне нужно было услышать твой голос, – сказал Пит, стараясь скрыть в своем голосе отчаяние и понимая, что ему это абсолютно не удалось.

* * *

Шана сблизилась с Аравом. Каждый день он снимал на ночь номер в гостинице или мотеле вместе с другими сотрудниками ЦКПЗ – с теми, кто остался, поскольку количество лаборантов и техников значительно сократилось. Арав ехал туда вместе со своими товарищами, и Шана тоже ехала с ними, что очень ее смущало, поскольку все выразительно смотрели на нее и многозначительно молчали. Иногда доктор Рэй пытался завести с ней разговор, но она отвечала односложно, и на том все заканчивалось. Однако сегодня утром ни его, ни Сэди не было видно. Шана и Арав ждали на стоянке, как всегда. Девушка радовалась возможности побыть вдали от стада. Ей было стыдно в этом признаться, однако здесь она чувствовал себя свободной, чего никогда не бывало рядом с путниками. Там вся ее сущность сводилась лишь к тому, чтобы быть пастухом – человеком, присматривающим за другим человеком. За Несси. Здесь же перед ней простиралась широкая дорога, у нее не было никаких обязанностей…

Шане казалось, будто она может делать все, что угодно. Быть всем, кем угодно. И это ощущение подкреплялось новеньким фотоаппаратом, висящим в футляре у нее на шее.

Это был «Кэнон-5Д», купленный на пухлую пачку денег, которую ей четыре дня назад вручил Пит Корли. Денег хватило, чтобы купить дополнительный объектив – помимо штатного, Шана обзавелась еще и телеобъективом. На самом деле ей хотелось иметь объектив для макросъемки, однако, поскольку работала она со стадом, от него не было бы никакого прока. А вот телеобъектив – это была весьма полезная штука. Шана чувствовала себя настоящим шпионом. Следящим за людьми издалека…

Развернувшись, она быстро щелкнула Арава – тот стоял на фоне старого сарая, полуразвалившейся реликвии минувшей эпохи. Диск солнца только-только поднялся над крышей сарая, наполняя кадр полосами света и яркими пятнами. Девушка сделала еще несколько снимков. Арав, заметив это, изобразил смущение, отворачиваясь от объектива.

– Ох уж эти папарацци! – томным голосом произнес он. – Я просто хочу… выпить кофе с обезжиренным молоком и съесть сэндвич с авокадо, но эти папарацци неотступно преследуют меня! О, какая же нелегкая жизнь у такой звезды тысячелетия, как я!

– Кого ты изображаешь, Пита Корли? – спросила Шана, продолжая делать фотографии. Щелк, щелк, щелк…

– Хотелось бы. Я был бы богатым.

– Но он несчастлив. Деньги не смогли исцелить то, что сломано у него внутри.

– Да… – недоверчиво усмехнулся Арав. – Не знаю, мне он кажется вполне счастливым.

– Не путай шумное веселье и счастье. Корли врубил полную громкость, но только для того, чтобы скрыть зияющую пустоту внутри. Вот, посмотри.

Шана вывела на маленький экран фотоаппарата снимки рок-звезды, сделанные телеобъективом. Корли вдали от стада, один, в стороне, за жилым фургоном, в зарослях кукурузы. Украдкой курящий вейп или просто… уставившийся в никуда. На нескольких снимках лицо у него было перекошено. Когда спадала маска, становилось очевидно, что его терзают горе и тревога.

– Ого! – пробормотал Арав. – Похоже, он чем-то… огорчен? Взбешен?

– Точно. У него явно лицо человека, у которого большие проблемы.

– Даже не знаю, можно ли в наши дни найти того, у кого нет проблем.

– Это точно. – Шана прикусила губу. Покрутилась вокруг того, о чем не хотела говорить, но затем решительно наступила на это и сказала: – Ты ведь не уезжаешь, да?

– Что?

– Я просто хотела сказать… я знаю, что Касси уехала. И еще тот тип, который получил сотрясение мозга, он тоже уехал…

– Мартин.

– Да.

– Я просто беспокоюсь, как бы и тебя не отправили прочь.

– Я этого не хочу. Но мне кажется, будто меня оттеснили на обочину. – Арав подозрительно огляделся по сторонам, вероятно убеждаясь в том, что рядом нет Бенджи или Сэди – впрочем, они еще не выходили. – По-моему, от меня что-то скрывают.

– Что, например?

– Не знаю! – в отчаянии воскликнул парень. – Просто… просто у меня такое ощущение. Будто они что-то узнали, но меня в это не посвящают. Что, разумеется, совершенно нормально. Я в самом низу иерархической лестницы. Вот только я думал, что я член команды… Ну да ничего страшного! – вдруг сказал Арав, хотя на самом деле это было не так. Улыбнувшись, он положил голову Шане на плечо. – Так у меня есть возможность больше видеться с тобой.

– По мне, это классно, честное слово, чувак, но ты не один из нас.

При этих словах Арав поднял голову.

– Что?

– О, не пойми меня превратно, это комплимент. Эти люди… я имею в виду нас, пастухов. Мы похожи на… мусор, плавающий на поверхности моря. На бумажные кораблики в человеческой реке. Ты – не один из нас. Ты – один из них. Тех, кто ищет разгадки, кто помогает. Ты ученый. Умник.

– И все равно я могу быть с вами.

– Я этого не хочу. Я хочу, чтобы ты был одним из них. Ты хочешь мне помочь, а для этого ты должен понять, как мне вернуть свою сестру.

Арав задумался. Затем натянуто кивнул:

– Ты права. Я… думал только о себе.

– Тебе нужно вернуться в колею.

– Да, в колею, – кивнув, повторил Арав. – Да. Точно. Мне нужно вернуться в колею.

– Отлично, вот только ты произнес это как-то с издевкой – мы не на дискотеке. Я просто хочу сказать – иди туда, прямо сейчас. Иди к Бенджи. Скажи ему, что ты думаешь. Скажи, что ты хочешь заниматься делом.

Арав повернулся к ней, и в глазах у него сверкнула паника, к которой примешивалось восторженное возбуждение.

– Ты уверена?

– Мое разрешение тебе не требуется. Отправляйся спасать мир, чувак!

Арав быстро умчался.

Затем он бегом вернулся, поцеловал Шану и снова умчался.

* * *

Сон бежал от него, уклоняясь, увертываясь, ускользая на протяжении всей ночи. Тревога оставалась. Паранойя настигла Бенджи, загнала его в ловушку, прижала к кровати. Пропитала его по́том, запутала в простынях. Бессонница правила бал. И вот уже наступило утро. Сознание Бенджи зазубрилось подобно ножу для резки хлеба. Ему казалось, будто он кровоточит снаружи и изнутри. В дверь постучала Сэди, готовая сесть в машину вместе с Шаной и Аравом и направиться обратно к стаду, и Бенджи, впуская ее, понял, что настал момент решить, как быть дальше.

Проще всего будет сделать вид, будто всё в порядке. Быть может, он превратно истолковал то, что дал ему прослушать «Черный лебедь». Быть может, это ему привиделось, приснилось. Безумное мгновение бессонницы, породившее вызванную стрессом гипнагогическую галлюцинацию.

Быть может, «Черный лебедь» все это состряпал. Так оно и было, правильно? Искусственный интеллект способен подделывать фотографии, видео, голоса. Это становится все проще и проще.

Быть может, это было на самом деле и лучший его шаг – сыграть в шпиона. Он будет оставаться в стороне, настороженный, бдительно и недоверчиво наблюдая за происходящим.

Однако Бенджи был не таким.

Он пришел к выводу, что ему необходимо решить эту проблему прямо сейчас, иначе она его уничтожит. (А внутренний голос спросил: не потому ли он поступил в Лонгакре именно так, как поступил? Потому что бездействие его сокрушило бы?)

Войдя в номер, Сэди, должно быть, сразу же увидела его лицо. Бенджи мог только предположить, как он выглядит, опираясь на то, как он себя чувствовал. А чувствовал он себя разлохмаченным, обтрепанным, словно кусок ткани, разрезанный тупыми ржавыми ножницами.

– У тебя такой вид, извини за сравнение, как у того, что моя старенькая болонка выкладывает на ковер.

– Я должен знать все, что известно тебе, – угрюмым тоном произнес Бенджи.

– О… моей болонке? Ну хорошо. Ее звали Гиззи, и…

– О наномашинах. О нанорадио. О… Мойре, кем бы она ни была, о Марси Рейес и сигнале, и… и…

Настал черед Сэди стать похожей на обтрепанную, разлохмаченную ткань. У нее посерело лицо.

– Я… Бенджи…

Этого оказалось достаточно. Произошедшее не было иллюзией, галлюцинацией, не было вскормленным паранойей сном.

– Если ты хочешь узнать, откуда мне это известно, скажи спасибо своему творению, – сказал Бенджи, поднимая спутниковый телефон для связи с «Черным лебедем». – Ты предала меня. «Черный лебедь» предал тебя. Он прокрутил мне часть записи твоего разговора с этой Мойрой. Он состоялся вчера вечером? Или запись была сделана раньше?

Сэди с заметным трудом сглотнула комок в горле.

– Вчера вечером.

– Вот почему ты не пришла ко мне. Ты была занята разговором.

Пауза.

– Да.

– Сэди, я… я даже не знаю, с чего начать. – В ушах Бенджи услышал шум крови. – Путники… они заражены? Чем, наночастицами?

– Машинами, – дрогнувшим голосом подтвердила Сэди.

– И в этом виноваты вы.

– Нет. Всё… совсем не так.

– Но ты знала.

– Да, я знала…

– Значит, «Файрсайт»? Это их вина?

– Да, но… это трудно объяснить.

– Сэди! – вскочив на ноги, воскликнул Бенджи. – Ты предала ЦКПЗ! Ты предала меня! Путников, нашу страну. Всех! Это… Ты отправишься за решетку! Мы должны обратиться в ФБР. Тебе придется выложить все начистоту!

– Мне нужно, чтобы ты мне верил, – слабым голосом произнесла Сэди. Она сложила руки, словно моля о пощаде. – Все не так, как тебе кажется. Ты можешь поехать со мной. Мы отправимся в Атланту. Я тебе все покажу, я…

– Что ты мне покажешь? Это был какой-то ваш побочный проект? Что это за машины? Какова их цель? – Бенджи ощутил прилив тошноты. Все пошло вверх тормашками, словно кошмар, который вырвался из сна и проследовал в реальность. – И каким боком тут замешана Марси Рейес? Она выступает в качестве приемника? Ты сказала что-то о… о… о сигнале…

Раздался стук в дверь. Сэди и Бенджи молча переглянулись.

– Наверное, это Арав, – натянуто произнесла Сэди.

– Блин! Точно. – Пройдя мимо нее, Бенджи открыл дверь. Она не ошиблась – на пороге стоял Арав, вылупив глаза. – Сейчас не время, мы подойдем, когда будем готовы…

– Сигнал? – спросил Арав. – Какой сигнал?

41

Все это окажется в помоях

Семеро человек погибли во время стрельбы в школе в Портленде

От Мэгги Таунсенд, «Вашингтон пост»

Четыре ученика и три учителя были убиты сегодня в средней школе в Клакамас-Крик. Стрелявший, бывший ученик школы Тимоти Гроссер, покончил с собой на месте преступления. Директор школы Дезире Осгуд заявила, что Гроссер был проблемным учеником; его исключили из школы за то, что он рисовал в раздевалке расистские символы и издевался над учащимися из числа национальных меньшинств. Кандидат-республиканец Эд Крил на встрече с избирателями во вторник высказал свое мнение: «Во всем виноваты путники. Мы сбились с пути, мы поддерживаем сборище террористов-грешников. Напряженность нарастает, и нам следует ждать роста случаев насилия».

13 ИЮЛЯ

Бернсвилль, штат Индиана

Интервью на радио беспокоили Мэттью. Тревога липла к нему подобно неприятному запаху. Пастору хотелось донести свое слово до людей, но в то же время, высказывая свое послание, он старался действовать как можно осторожнее. Рассказывать о любви и надежде всегда лучше, чем угрожать наказанием и расправой. Но, опять же, нельзя удалять эти вещи из Слова Господня, ведь так? Да, Всемогущий – это любящий отец, однако любому отцу временами приходится проявлять строгость.

Но в настоящий момент перед Мэттью стояла более прозаическая проблема.

Ему была нужна рубашка. Что-нибудь простое, строгое, но с коротким рукавом, поскольку стоит такая проклятая жара. (Даже несмотря на включенный кондиционер, Мэттью чувствовал на затылке липкий пот, струящийся по спине.) Через час у него была назначена встреча с Хирамом Голденом – тот предложил ему стать его агентом, и они должны были официально оформить соглашение. Мэттью не очень нравилось то, что Голден собирался на какое-то время оторвать его от церкви – не то чтобы совсем прикрыть лавочку, но на несколько недель отойти от дел, полностью сосредоточившись на выступлениях в средствах массовой информации.

– Это принесет хорошие деньги, – заверил он.

– Я не могу закрыть церковь, – ответил ему Мэттью. – Это все равно что просить мое сердце прекратить биться.

При этих словах Голден только усмехнулся.

– Посмотрим, – сказал он. – Все можно обговорить, Мэттью. Я покажу вам свет, друг мой.

Сегодня они договорились отобедать вместе, поэтому Мэттью перерыл весь гардероб в поисках подходящей рубашки, но так ничего и не нашел. Абсолютно ничего.

Он окликнул Отом. Ответа не последовало. Жены опять не было дома. Она куда-то ушла. В последнее время такое случалось часто. Уехала за покупками (теперь у них появились кое-какие деньги) или отправилась в парк («Просто прогуляться и насладиться божьим мирозданием», – говорила Отом). К ее чести нужно сказать, что в последнее время она стала гораздо более счастливой – взгляд у нее оставался немного сонным, но она улыбалась, смеялась и пребывала в веселом настроении, напоминающем Мэттью ту пору, когда они только познакомились. Этого настроения, этой искорки не было уже очень давно, и Мэттью должен был признать, что радовался его возвращению.

И все-таки он понимал, что разгорелась эта искорка благодаря таблеткам. Не благодаря Богу. Не благодаря молитвам. Все дело было в маленьком пузырьке с таблетками счастья.

Который дал Отом Озарк Стоувер.

Мэттью заскрежетал зубами, прогоняя прочь эти мысли.

Одним из неприятных следствий того, что жена подсела на таблетки и стала веселой и беззаботной, было то, что она теперь постоянно все забывала, подобно зубчатой передаче с проскальзывающими шестеренками. Вчера Отом забыла достать посуду из посудомоечной машины. Три дня назад она, отправившись на машине, забыла заправиться, и ей пришлось вызывать техпомощь с канистрой бензина. Очень неприятно.

Поэтому Мэттью заглянул в прачечную, открыл сушилку…

И естественно, там лежала куча белья.

Мэттью увидел клетчатую ткань.

– Мои рубашки, – пробормотал он. – Черт бы тебя побрал, Отом!..

Подобно Атласу, держащему на своих плечах земной шар, Мэттью схватил кучу белья и потащил ее в спальню. Там он бросил белье на кровать (незаправленную). Из кучи выкатилось что-то и со стуком упало на пол.

Если точнее, два чего-то.

Наклонившись, Мэттью подобрал с пола два ружейных патрона. Не очень больших – тонкие трубки из зеленой пластмассы, не толще указательного пальца. Один с запрессованным концом, готовый к выстрелу, второй раскрытый, стреляный. Для ружья маленького калибра.

Разобрав кучу, Мэттью обнаружил среди своих вещей и одежду Бо. Определенно, патроны вывалились не из его одежды. Значит, они вывалились из вещей Бо. А это означало, что мальчишка продолжал обращаться с огнестрельным оружием, несмотря на то что Мэттью категорически запретил ему это. Они еще не встречались с Роджером, который должен был научить их основам обращения с оружием, из чего следовало, что Бо нарушил данное отцу слово.

Означало ли это то, что Озарк также нарушил свое слово?

Мэттью заверил себя в том, что это невозможно. Озарк уважаемый человек. Тут все законно. Скорее Бо занимался этим со своими приятелями. И тут же новый вопрос: с какими приятелями?

Недовольно бормоча себе под нос, Мэттью отправился в комнату к сыну. И снова подростковый запах ударил ему в лицо совковой лопатой. Морщась, Мэттью принялся рыться в беспорядочном ворохе одежды Бо. Заглянул под кровать. (Там он нашел пластиковый контейнер с остатками соуса, уже заплесневевшего.) Заглянув в шкаф, обнаружил футболки и джинсы, по большей части черные, не висящие, а сваленные внизу. Затем он перешел к комоду в углу и проверил один ящик за другим.

Во втором ящике снизу Мэттью нашел порнуху. Если точнее, порножурналы – он даже не подозревал, что они по-прежнему издаются. Разве сейчас все не скачивают порнуху из интернета? Разумеется, сам Мэттью этим не занимался, поскольку порнография – это грех. Эти женщины и девушки родились не для того, чтобы на них пялились, они – божьи творения, как и он сам. Мэттью не собирался оправдывать систему, которая надругалась над этими женщинами, как не собирался оправдывать и их самих, поскольку они сделали очень плохой, очень греховный выбор. (Да, он слышал, что некоторые женщины сами выбирают себе такую жизнь, но не мог в это поверить.)

Журналы были весьма потрепанные. Пара десятилетней давности, еще три восьмидесятых годов, с грудастыми девицами с пышными шевелюрами и большими треугольниками лобковых волос. Глядя на них, Мэттью поймал себя на том, что у него участился пульс, поэтому он поскорее швырнул журналы обратно в ящик и задвинул его.

Нужно будет серьезно поговорить с Бо об этом.

Мэттью выдвинул последний ящик.

Джинсы, шорты, спортивные брюки. Он засунул руки глубже…

И нащупал под тканью что-то громоздкое и твердое.

Сдвинув одежду в сторону, Мэттью обнаружил коробку с патронами. Патроны для ружья, крупнее тех, что он нашел в прачечной. Для ружья 20-го калибра.

Но где само ружье?

42

Окончательный ответ

Будущее – это дверь. Две силы несутся к этой двери – мы мчимся на них, словно на колесницах, погоняем кнутом лошадей, колеса подпрыгивают на ухабах, морды в пене, безумный порыв. Первая сила – это эволюция. Человечество меняется, растет, становится лучше, чем было прежде. Вторая сила – это разрушение. Человечество старается изо всех сил продемонстрировать все свои худшие склонности. Марш к саморазрушению. Будущее – это дверь, в которую сможет пройти только одна из этих противодействующих сил. Человечество будет эволюционировать и станет лучше? Или же мы перережем друг другу горло ножами, которые сами и сделали?

Футуролог Хана Стэндер, из лекции в университете штата Пенсильвания «Апокалипсис или апофеоз – что несет нам будущее?»

13 ИЮЛЯ

Валентайн, штат Небраска

Они подъехали к старому складу к югу от городка Валентайн, приблизительно в пяти милях от нынешнего местонахождения стада и в семи милях от мотеля. Под колесами взятой напрокат машины попкорном захрустела щебенка.

Бенджи посмотрел на сидящую рядом Сэди. Та смущенно улыбнулась. Он не ответил на ее улыбку.

– Я по-прежнему не понимаю, что происходит, – сказал сидящий сзади Арав.

– Поймешь, – ответила Сэди.

Она вышла к сотруднику – мужчине с грушевидной головой в бейсболке. Приблизившись пружинящей походкой, тот протянул ей квитанцию. Оставшиеся в машине Бенджи и Арав проследили за тем, как Сэди расписалась в квитанции. Сотрудник склада вручил ей ключ.

– Что происходит? – спросил Арав. – Доктор Рэй… Бенджи… я…

– Я не знаю, – сказал Бенджи. И это была правда. Он действительно не знал.

Ворота с лязгом распахнулись. Сэди махнула рукой, приглашая их внутрь. Бенджи въехал на склад.

Они направились к хранилищу 42-Д, недавно арендованному Сэди.

* * *

Бенджи уже спрашивал у нее: «Почему здесь? Почему склад?»

Он сказал, что просто так, с бухты-барахты, в Атланту он не полетит. Если ей есть что ему сказать, она может сказать это здесь, чтобы он смог остаться рядом со стадом. Сэди согласилась и позвонила, арендуя этот склад.

Что касается вопроса – почему…

Потому что ей были нужны четыре свободных стены, на которые «Черный лебедь» сделает проекцию. И еще она хотела выбрать место подальше от любопытных глаз и ушей, а склады по большей части удовлетворяют этим условиям. Сама территория находится под наблюдением, однако отдельные помещения видеокамерами не оборудованы. Склад находился недалеко от мотеля, Сэди позвонила и обо всем договорилась, и они отправились сюда. Выйдя из машины, Бенджи огляделся по сторонам. Его глодала паранойя. Он буквально ожидал услышать выстрел или увидеть бегущего к нему человека в черной маске. (Или увидеть мчащуюся машину «скорой помощи», подобную той, которая вывезла два тела из морга в Пенсильвании.) Однако вокруг была лишь мертвая тишина Среднего Запада.

Сэди отперла навесной замок и открыла дверь. Затем она достала из багажника чемодан на колесиках – еще одна тайна, которую Бенджи пока что не мог разгадать, однако когда ответ появился, он оказался таким простым, таким очевидным, что Бенджи подивился тому, как не догадался сам.

Сэди воспользовалась чемоданом, чтобы положить на него телефон «Черного лебедя». В хранилище не было ни стола, ни стула – оно было совершенно пустым. Чемодан явился импровизированной подставкой.

После этого Сэди с грохотом опустила дверь. Свет уступил место полной темноте. Из пустоты донесся голос Сэди:

– «Черный лебедь», это я, Сэди.

Телефон запульсировал со всех сторон белым светом. Казалось, в помещении запахло им. Бенджи показалось, будто он снова находится в Атланте, в так называемом логове искусственного интеллекта в здании ЦКПЗ.

– Пожалуйста, соедини нас с Мойрой и Биллом, – продолжала Сэди.

Слева появилась женщина, справа – мужчина. Женщина выглядела моложе, приблизительно одних лет с Бенджи, – медно-рыжие волосы, белый костюм. Мужчина был постарше, лет пятидесяти-шестидесяти; челюсть у него двигалась так, будто он старался достать застрявшее между зубами семечко. Обе проекции не были такими, какими обыкновенно бывают проекции в «Скайпе» – только лицо, голова, плечи. Вместо этого на плоских стенах появились полностью тела. Не голограммы, не трехмерные изображения, но все равно очень естественные.

Первой заговорила женщина:

– Я Мойра Симоне, а это Уильям Крэддок.

– Билл, – поправила ее проекция мужчины.

– Что это такое? – спросил Бенджи, внезапно приходя в ярость. – Вы должны объясниться. Я подозреваю вас в том, что вы совершили серьезное, тяжкое преступление против тех, кто в стаде, против их родных и близких – против нашей страны…

– Вы ничего не понимаете, – перебила его Мойра.

– Мойра! – попыталась остановить ее Сэди.

Однако рыжеволосая женщина продолжала:

– Если вы решите после нашего разговора бежать в ФБР – воля ваша. Но мы создали нечто чрезвычайно хрупкое, доктор Рэй, и я хочу, чтобы, прежде чем мы начали, вы это поняли.

Билл Крэддок:

– Последствия этого могут быть значительными.

Бенджи и Арав переглянулись. По лицу молодого парня чувствовалось, что он сбит с толку – не говоря о том, что еще и перепуган до смерти.

– Продолжайте, – сказал Бенджи.

Мойра кивнула:

– «Черный лебедь», покажи ему карту.

На стене появилась нарисованная красным схематическая карта Соединенных Штатов. Там, где находится Техас, замигала желтая точка.

– Сан-Антонио, – пояснил Билл.

Карта быстро переместилась на стену за спиной у Бенджи – этот маневр сбил его с толку, создав иллюзию, будто он находится на аттракционе, – сменившись видео. Это видео Бенджи уже видел: события на церемонии закладки парка «Гарлин гарденс». На сцене Джерри Гарлин, отбивающийся от мечущихся вокруг летучих мышей. Люди, с криками разбегающиеся во все стороны. Летучие мыши, делающие именно то, что делают потревоженные летучие мыши: беспрестанно ищущие, где бы сесть.

– Я это уже видел, – сказал Бенджи. – Инцидент был ограничен.

Видео исчезло. На стене снова появилась карта.

– Вы в этом уверены? – Лицо Мойры оставалось непроницаемой грифельной доской.

И тут из Сан-Антонио устремились линии, ведущие к четырем другим точкам, разбросанным по всей стране: еще две в других местах Техаса (Остин и Даллас), одна на Восточном побережье (Ричмонд, штат Вирджиния) и одна на Западном (Сан-Диего).

Бенджи вспомнил слова Касси о том, что было еще трое инфицированных.

– Это остальные трое инфицированных? – спросил он.

– Они самые, – подтвердила Сэди.

– Вам следует обратить внимание на Сан-Диего, – сказала Мойра.

Бенджи так и сделал. Из Сан-Диего вышла новая линия, покидая пределы Соединенных Штатов. Карта охватила весь земной шар. Берлин, Пекин. Затем Бостон, снова Сан-Диего и, наконец, Флорида. Нейплс. Эверглейдс.

– Эта точка – Гарлин, – сказал Бенджи.

– Совершенно верно, – подтвердил Билл Крэддок.

– Это его перемещения на протяжении последних месяцев, – объяснила Мойра. – Как видите, Гарлин в тот же день покинул Сан-Антонио и отправился путешествовать по всему миру. И не один раз, а несколько. Западное побережье, Восточное побережье, Германия, Китай. Флорида, Техас. А те, с кем он встречался, также разъезжали по всему миру: руководители компаний, инвесторы, директора туристических агентств, архитекторы. Рукопожатия, совместные обеды и ужины, дышать одним воздухом. А теперь, «Черный лебедь», покажи вторую волну.

Появилась россыпь новых точек. Навскидку, несколько десятков, пятьдесят, а может быть, и больше. Все они были сосредоточены вокруг тех мест, которые посещал Гарлин, и тех, куда разъехались остальные трое инфицированных.

О нет!..

Не просто четверо зараженных. Четыре вектора распространения инфекции. Вот ведь что это такое, правильно? Инцидент не был ограничен.

Молчание нарушил Арав.

– Я вижу еще пятьдесят две точки, – взволнованным голосом спросил он. – Все эти люди… заражены патогеном? Тем самым, который убил Гарлина?

– Совершенно верно, – ответил Билл.

– Да поможет нам бог… – пробормотал Бенджи.

Он мысленно представил – водная гладь лужи, на которую упала капля дождя, и от нее побежали круги. Затем новые капли, две, затем четыре, затем десять, и вокруг каждой свои собственные круги. И вскоре уже настоящий потоп, одни круги накладываются на другие, и вот спокойная гладь лужи возмущена так сильно, что повсюду только шум и смятение. Шелестящий гул ливня. Переполненная лужа разливается, превращаясь в пруд, в озеро, в море, в океан, в котором тонут все.

– Земляные работы проводились шесть-семь месяцев назад, – в ужасе промолвил Бенджи. – Если болезнь распространяется, если она заразна… у нее очень длинный…

– Длинный инкубационный период, – закончил за него Арав.

– От трех до шести месяцев, – уточнил Билл.

От трех до шести месяцев. Это означает, что болезнь может прятаться. И дело вовсе не в том, что она не передается от человека к человеку. Дело в том, что, заразив новую жертву, она ждет. Она прячется. Подобно другим отвратительным вирусам, которые действуют медленно: СПИД или бешенство. Она будет лежать, затаившись, неспящая, но еще не начинающая действовать. Латентная. Но если она, скрываясь в тени, все равно способна передаваться от человека к человеку…

И снова дождевые капли, образующие пруды, озера, океаны.

Снежные хлопья, образующие лавину.

Четыре зараженных человека, вызывающие пандемию.

Апокалипсис…

– От момента контакта у зараженного есть от трех до шести месяцев, – продолжала Мойра. – Джерри Гарлин умер через шесть месяцев после контакта с летучими мышами в Сан-Антонио. Впервые симптомы проявились у него через целый месяц после контакта – в виде незначительной простуды. Упрямой простуды, и все-таки от такой легко отмахнуться. Как только появляются эти симптомы, болезнь становится заразной. У Гарлина простуда продолжалась два месяца. А затем началась деменция. Не сразу в тревожных масштабах. Сначала ее запросто можно принять за последствия стресса, возраста или простую забывчивость. Однако в последние месяцы деменция значительно усиливается, поскольку нити мицелия проникают все глубже в головной мозг. Подобно дождевым червям, роющим землю. В носу, в глазах, на губах начинает появляться белый налет – точно такой же, какой появляется на мордочке у летучих мышей. Однако у человека нет болячек и язв – нет, практически все повреждения остаются внутри, в головном мозге. В результате деменция становится настолько сильной, что происходит распад личности. Смерть является следствием не столько инфекции, сколько разрушения способности жить, способности призывать необходимый для жизни здравый смысл. Приходит безумие. Амнезия. Вспомните то, что делают больные Альцгеймером – включают плиту, а затем уходят из дома. Садятся в машину и выезжают на перекресток, полный детей. Человека охватывает беспричинная скорбь, смешанная с яростью. По мере умирания мозга рушится рассудок. За ним следует тело, ибо как может быть иначе?

Какое-то мгновение Бенджи стоял, переполненный этим. У него смешались мысли. Его тошнило. Оглянувшись на Арава, он увидел, что у того лицо стало пепельно-серым.

– Я так понимаю, до него начинает доходить, – сказал Билл.

До Бенджи действительно начало доходить. Это был самый страшный сценарий. Как будто мало того, что болезнь является смертельной, – нет. Она протекает медленно. Болезнь неумолима, и, как верно заметила Мойра, она терпеливая. Большинство патогенов действуют жадно и алчно. Они действуют быстро, стремясь поскорее одержать победу, нетерпеливо переставляют на доске фигуры, что делает их особенно уязвимыми. Если же эта зараза не спешит… как широко она могла распространиться? Сколько человек уже заражены, хотя сами еще не подозревают об этом?

Бенджи постарался вспомнить скорость распространения синдрома белой мордочки у летучих мышей. Когда он был впервые обнаружен? В начале 2006 года, в пещере Хауэс-Кейв неподалеку от Олбани, штат Нью-Йорк. Через год уже все летучие мыши в том регионе вели себя странно – появлялись в светлое время суток, зимой, летали словно потерянные. К концу года большинство летучих мышей там подохли. И это было только начало. К настоящему моменту в Соединенных Штатах околело свыше шести миллионов летучих мышей, а теперь болезнь фиксируется и в Европе.

Хорошая новость для летучих мышей заключалась в том, что далеко не все они контактируют друг с другом – многие виды и колонии оставались изолированными. Летучие мыши – животные общественные, но только в пределах своих колоний. Особи из разных колоний крайне редко контактируют между собой, поэтому распространение заболевания было ограниченным.

С другой стороны, человек – животное не просто общественное…

Люди общаются друг с другом. Постоянно.

И они путешествуют. На самолетах, поездах, машинах.

Гуляют по городам, посещают торговые центры, заходят в аэропорты.

И еще сейчас лето. Из чего следует – что? Пикники. Спортивные состязания. Летние лагеря. Впрочем, некоторым заболеваниям летом плохо, например простуде и гриппу. Быть может, это тоже придется кстати…

– Откуда вы всё это узнали? – спросил Бенджи. Быть может, они лгут. Быть может, это обман. – Если дело действительно зашло так далеко, вы должны были предупредить нас. На вас лежит обязанность…

– Есть доклад ЦКПЗ, подписанный Касси Тран, – объяснила Мойра. – Но даже если б его не было…

– У нас есть «Черный лебедь», – сказала Сэди.

Бенджи посмотрел ей в глаза. Он злился на нее за то, что она скрывала от него все это. И в то же время он был в недоумении – какое это имело отношение к стаду? К нанотехнологиям? К так называемому сигналу, о котором говорила Марси Рейес?

– Я хочу узнать про стадо, – сказал Бенджи. – Хочу понять, почему я здесь, при чем тут нанорадио и Марси Рейес и почему… почему Клейд Берман превратился в фейерверк…

– «Черный лебедь», – не дала ему договорить Мойра, – выведи документ под номером девяносто девять.

Тут карта исчезла, и вместо нее на стене перед Бенджи появилась проекция документа на нескольких страницах. Всего шесть страниц, три на верхней части стены, три на нижней. На страницах были бесконечные строчки из сотен чисел, одно за другим, подобных ползущим цепочкой черным муравьям.

Какой-то код.

– Что ты видишь? – спросила Сэди.

– Не знаю. Это… это какая-то белиберда.

– Присмотрись внимательнее. Ты умеешь обнаруживать закономерности.

Раздражение нарастало.

– В болезнях – да. Но не в этом – я понятия не имею, что это такое.

Какой-то буквенно-цифровой код. Многие строчки, огромные блоки. Бенджи уже собирался снова заявить о том, что он не видит ничего, никакого общего рисунка…

И тут увидел. Ничего из ряда вон выходящего, никаких магических стереоскопических узоров, складывающихся в изображение дракона или яхты, но кое-что Бенджи все же увидел.

Два повторяющихся числа. В десятках мест.

052017

122422

Судя по всему, Арав это также заметил. Он указал на числа.

Это были какие-то даты? Формат соответствовал.

Каждое такое число соседствовало с другим. 0830, 0930, 1330, 1930 и тому подобное.

Указание времени?

Но это же какая-то бессмыслица, ведь так?

– Это похоже на даты, – наконец сказал Бенджи. – Однако этого не может быть. Первое число – это двадцатое мая две тысячи семнадцатого года. Но второе – оно не может быть датой.

– И почему же это? – с издевкой спросила Мойра.

– Потому что эта дата еще не наступила. Канун Рождества две тысячи двадцать второго года, так? Это будущее. – Недоверчиво хмыкнув, Бенджи посмотрел на Сэди и…

Та молчала. У нее на лице застыло выжидающее выражение. Такое, какое бывает у родителей, которые загнали в угол своего ребенка, вынуждая его признать что-то очевидное. «О, теперь я понимаю, почему нельзя размахивать бейсбольной битой дома, перед телевизором».

Бенджи захотелось рассмеяться.

– Ты хочешь сказать, что эта дата уже наступила?

– Нет, – сказала Сэди. – Ты прав, Бенджи. Она еще не наступила. Это будущее. И все-таки это дата.

– Дата чего конкретно?

– Это тот день, когда «Черный лебедь» отправил самому себе сообщение.

43

Чертовски хорошее лекарство

Итак, все животные, а если точнее, то и все растения, склонны достигать эволюционного апогея, занимать свою нишу и стабилизироваться в ней. Тараканы и муравьи пришли к этому сотни миллионов лет назад и с тех пор мало изменились. По большей части биология – это застывшее пребывание в нише апогея. И лишь малая ее толика – это движение вперед к радикально новым формам, новым видам и еще реже – к новым родам. Для этого необходимо какое-либо возмущение в среде обитания – изменение русла реки, падение астероида, отступление ледника, что-либо такое, что приводит к появлению свободного пространства.

Теренс Маккенна[92]

13 ИЮЛЯ

Роузбад, штат Небраска

Усевшись на земле, Шана перебирала свежие снимки пастухов и путников, и тут на стоянку перед мотелем «Закат» выкатил жилой фургон – «Зверь». В движении фургон грохотал, скрипел и раскачивался из стороны в сторону, и Шана подумала, сколько еще миль он сможет проехать – казалось, фургон должен был вот-вот развалиться.

Распахнулась дверь кабины. Из нее высунулся Пит Корли, похожий на огородное пугало, у которого начинает ломаться деревянный шест.

– Привет, привет! – воскликнул он, обнажая в улыбке свои зачуханные зубы.

– Это вы?

– Это я, куколка. А куда подевался твой транспорт?

– Они… у них появились важные дела.

Шана не знала, что случилось, но Бенджи, Сэди и Арав вышли из комнаты с таким видом… если честно, вид у них был такой, будто все они чем-то здорово недовольны. И огорчены. Они сказали, что им нужно кое с чем разобраться. Арав даже не извинился. Они просто уехали. Поэтому Шана позвонила своему отцу, чтобы тот за ней заехал, и вот теперь – Пит Корли?

– Где мой отец? – У нее в груди расцвела надежда. Неужели он с Несси? Наконец?

– Он сзади, решил немного вздремнуть. Забирайся. Давай прокатимся, крошка!

– Не называйте меня «крошкой», – сказала Шана, неохотно забираясь в «Зверя». Внутри стоял странный запах. Немного похожий на «травку», немного похожий на пиво, и характерное зловоние мужчины, что-то среднее между чрезмерным обилием одеколона и пердячим па́ром – пожалуй, два худших товара в ассортименте «Янки кэндлс»[93].

Ну конечно, отец валялся сзади, лицом вниз, и громко храпел. Замечательно! Народный герой. Образец для подражания.

– Похоже, ты не очень-то его любишь, – заметил Корли, плюхаясь на водительское сиденье, словно мешок с костями. Ухмыльнувшись, он включил передачу и тронулся. – Я прав?

– Я его люблю. Просто в настоящий момент он мне не очень нравится.

– Справедливо. Наверное, мои малыши сейчас испытывают ко мне такое же чувство.

– Вы умеете управлять этой штуковиной?

– А то как же. Бывало, я изрядно набирался и садился за руль нашего автобуса, пока остальные члены группы дрыхли. Я сам допер, как это делается.

– А вы сейчас тоже набрались?

– Совсем чуть-чуть.

– Чудесно. – Пожав плечами, девушка подсела к Питу, не забыв пристегнуться, просто на тот случай, если он свернет с дороги и заедет в кукурузное поле, блин.

– И меня ты тоже не любишь, так?

– Не очень.

– Я купил тебе фотоаппарат.

– Хорошая работа.

– Тебе хоть кто-нибудь нравится?

– В настоящий момент – нет. – Шана вздохнула. – Ну… моя сестра.

– А как насчет того придурочного типа? Кажется, его зовут Арав.

Жилой фургон выехал со стоянки, раскачиваясь из стороны в сторону, словно собачья конура, привязанная к спине осла, идущего по горной тропе.

– Я не буду обсуждать свою личную жизнь с вами. – Шана скривилась. – В любом случае он… ну неожиданно бросил меня здесь, так что у меня на него зуб. Впрочем, я сама в этом отчасти виновата, потому что это я сказала ему пойти к его начальнику и заняться делом… опять же, я не знаю, с какой стати говорю вам это.

– Потому что это кабинка для исповеди, дражайшая Шана. Освободи свою душу от тяжести. Прочисти засор в своих духовных трубах.

– Вы говорите так, что я чувствую себя туалетом. Хотя, если подумать, здесь пахнет как в туалете.

– Психоэмоциональное очищение – грязная работенка.

– Как бы там ни было.

Шана почувствовала на себе пристальный взгляд Корли.

– Как тебе фотоаппарат? – нараспев спросил тот.

– Неплохой.

– Я так понимаю, ты хочешь сказать: «Он неплохой, спасибо, мистер Рок-звезда».

– А вы любите себя, да?

– Должен же кто-нибудь меня любить, – хмыкнул Пит.

– Ого, я задела больное место? Вот почему вы привязались ко мне? Я не пала мгновенно ниц, поклоняясь вам? – Шана всмотрелась ему в лицо – нет, дело не в этом, так? – Ага, подождите! Тут все гораздо серьезнее. В вашей жизни есть кто-то, кого вы любите. Кто-то из ваших близких.

– Ты сама не понимаешь, о чем говоришь.

– Кто же? Жена? Дети? – Подавшись к Корли, девушка перешла на зловещий шепот: – Кто-то еще? У вас есть шлюшка на стороне?

– Заткнись, у меня никого нет.

– Нет, есть, правильно?

– Ну ладно, – Пит вздохнул, – у меня кое-кто есть.

– Ага! Я так и знала! Я сразу это почувствовала, этот лживый душок.

– Знаешь что, не думай, что я не вижу эту твою попытку… вывернуть все наизнанку. Вот я собираюсь заставить тебя исповедоваться мне, но ты разворачиваешь все и заставляешь меня исповедоваться тебе. Я это вижу. Мне это не нравится.

– Если честно, вам нужен такой человек, как я, – сказала Шана, откидываясь назад и высовывая ноги в окно.

– Это еще с какой стати?

– Вас окружают те, кто или вас любит, или должен вас любить, но не любит. Я же не отношусь ни к тем ни к другим. Вы мне не нравитесь, и я не должна вас любить.

Изогнутые брови Корли взлетели так высоко, что едва не врезались в Луну.

– И все же… я… не понимаю…

– Со мной вы можете быть самим собой.

Пит прищурился.

– Звучит заманчиво.

– Точно. Без балды. Вы можете говорить мне правду, мистер Рок-звезда, а правда – это чертовски хорошее лекарство.

44

Митинг

Сегодня у американцев есть возможность избрать кандидата, который принесет Америке истинные перемены в моральном плане! Больше никаких убитых детей, больше никакого терроризма, больше никаких трансвеститов, насилующих наших маленьких девочек в общественных туалетах! Я отдаю свой голос за Эда Крила! Пришло время выгнать политиков из политики!

УХМЫЛЯЮЩИЙСЯ САТАНА: ЕСЛИ ПОБЕДИТ ХАИТ, ПОБЕДУ ОДЕРЖУ Я!

ИИСУС, НАПРАВИВШИЙ ПИСТОЛЕТ В ДЬЯВОЛА: Я ЭТОГО НЕ ДОПУЩУ!!

Пост в Фейсбуке в группе «Армия Иисуса», объявленный пророссийской пропагандой после того, как его просмотрели больше 400 000 раз

14 ИЮЛЯ

Финикс, штат Аризона

На стене за сценой висела табличка, прописные красные буквы на белом фоне:

«ПОЛИТИКАМ ВХОД ЗАКРЫТ».

Эта фраза была взята из так называемого Кредо Крила, и кандидат-республиканец частенько повторял ее на предвыборных митингах в самых различных выражениях, например: «Я хочу выгнать из политики всех политиков». Суть этого послания заключалась в том, что политики разрушили государственную машину и необходимо влить в Белый дом свежую кровь. По словам Крила, политики – это алчные лицемерные мошенники, они пожимают человеку руку и в этот же момент ловким движением обчищают ему карманы.

И в этом состояла главная линия его непрекращающихся нападок на президента Хант: она опытный, закоренелый политик. Всем лжецам лжец, дьявол в брючном костюме. По словам Крила, Хант поворачивается туда, куда дует ветер. В пример он приводил то, как президент пыталась решить вопрос со стадом лунатиков: сначала уступила общественному давлению и призвала министерство внутренней безопасности, затем, всего через несколько часов, прогнулась под давлением со стороны знаменитости. Теперь на предвыборных митингах Крил выносил на сцену вырезанную из картона фигуру Хант и швырял в нее все то, что, по его мнению, символизировало ее неудачи на посту президента. В данном случае он собирался расправиться с ней ударом шлепанцами по голове.

Несколько недель назад Крил атаковал картонную фигуру длинным французским батоном, размахивая им, словно самурайским мечом, и ему даже удалось оторвать ей голову. Сделал он так, потому что, по его словам, Хант лизала задницу Франции и поддерживала ее нового президента-социалиста.

Еще за несколько недель до того Крил швырял в картонную Хант кукол без глаз, выкрашенных красной краской. Тем самым символизируя ее борьбу за права женщин – а именно программу планирования семьи, то есть разрешение абортов. (Даже несмотря на то что аборты занимали меньше трех процентов в программе планирования семьи, Крил утверждал, что «именно в этом более чем на девяносто пять процентов заключается ее деятельность – убивать американских детей».)

Пастор Мэттью не знал, что произойдет сегодня, но он знал, что вырезанная из картона фигура уже на сцене. Для возбуждения участников – обещание чего-то увлекательного.

К пастору подошел Хирам Голден.

– Как ты?

– Все замечательно. – Мэттью натянуто улыбнулся.

– По-моему, ты нервничаешь.

– Совсем чуток.

– У тебя это первый политический митинг?

– Первый, – кивнув, подтвердил пастор.

– Понимаю, это грандиозное событие, но люди в зале – среди них есть евангелисты, есть простые работяги, которые, быть может, ходят в церковь не так часто, как тебе хотелось бы. Всем им нужно, чтобы ты указал путь. Они не верят политикам и продажным средствам массовой информации, не верят в то, что наука заботится об их кровных интересах; они считают, что правительство стремится продать их в рабство. Но они верят таким людям, как мы с тобой. Правдорубам. Все будет хорошо.

Стоящий на сцене Крил представил следующего оратора. Свои митинги он проводил как сборный концерт, представляя ораторов, но откладывая свое собственное выступление до финального акта. Сейчас Крил предварял выступление Скайлар Эллис, бывшей президентом косметической компании, в настоящий момент возглавляющей НСА[94]. Вся в розовом, она поднялась на сцену с карабином АР-15 в руках. Когда Эллис заговорила, зал взорвался восторженными криками.

И тут, совершенно неожиданно, появился сам…

Эд Крил собственной персоной.

До сих пор Мэттью еще не встречался с ним лично. Но теперь ему предстояло это сделать. Кандидат-республиканец направился прямиком к нему – у него была тяжелая поступь, словно он собирался растоптать все, что встретится ему на пути. Помощники спешили следом за ним, словно подружки невесты, следящие за тем, чтобы свадебная фата не попала в грязь. Подойдя к священнику, Крил одернул пиджак, улыбнулся и протянул руку.

– Здравствуйте, пастор Мэттью Бёрд, – сказал он. – Рад познакомиться с вами.

От его крепкого рукопожатия у Мэттью захрустели пальцы. Он поморщился.

– Я рад не меньше вашего, – сказал пастор. – Я благодарен вам за то, что вы даете мне возможность распространить Слово Божие и донести его благословение до ваших слушателей – полагаю, это нужно нам всем.

– Конечно, конечно, вы абсолютно правы, – кивнул Крил, однако выражение его лица оставалось пустым – он смотрел вроде бы на Мэттью, но в то же время куда-то ему за спину. Даже не за спину – сквозь него. Словно в окно. В его речи явственно чувствовался бостонский акцент, резкий и грубый. – Я обязательно хожу в церковь, внимательно внемлю каждому вашему слову, Мэттью, и спасибо за то, что вы здесь и произносите Его.

– У вас есть в Библии какая-нибудь любимая книга, которая поддерживает вас в трудную минуту? – спросил Мэттью. Вопрос непрошено вырвался у него – пастор понял, что это испытание, которое Крил обязательно должен будет пройти.

– Да, конечно, – сказал Крил. – Мне нравятся все книги. Но, конечно, лучше всех Евангелие.

Мэттью собирался было спросить, какое именно Евангелие, но тут Крил снова пожал ему руку и похлопал его по плечу.

– Вы следующий. Я вас представлю, после чего вы выходите на сцену и говорите. У вас будет пять минут. Рад был с вами познакомиться.

И с этими словами Крил и его помощники удалились.

Образовавшуюся пустоту тотчас же заполнил Хирам Голден:

– Этот человек – он что-то.

– По-моему, он никогда не читал Библию, – тихо произнес Мэттью.

– Да ладно тебе! Ты знаешь не хуже меня, что речь идет не об академической науке – не о том, кто лучше знает Библию тут. – Хирам постучал себя пальцем по лбу. – Главное – чувствовать ее вот здесь. – Он положил себе руку на грудь.

– Не знаю, так ли это…

– Как говорится в пословице: «Дьявол умеет цитировать Священное Писание».

– Однако дьявол, по крайней мере, знает, что Евангелий несколько.

– Совершенно верно.

– Хирам, я не знаю…

– Крил знает Библию, просто он… просто он занят, ты только оглянись вокруг. Это самый настоящий цирк, а Крил в нем главный распорядитель. Забот у него выше крыши. Ты уж прости его, ладно?

– Да, да, конечно, – натянуто улыбнувшись, кивнул Мэттью.

Повернувшись к сцене, он выглянул из-за занавеса на Скайлар Эллис – которая как раз говорила о том, что президент Хант собирается отобрать у людей оружие, прикрываясь так называемыми здравомыслящими ограничениями.

– Какой здравый смысл в том, чтобы лишить человека возможности защитить себя? – спросила Эллис.

– Никакого! – хором ответила толпа.

– Какой здравый смысл в том, чтобы отнять у человека оружие, лишив его возможности противостоять государству, которое его притесняет?

И снова дружный крик:

– Никакого!

После чего Эллис повторила девиз Крила:

– Маленькая революция…

Она подождала, давая возможность слушателям закончить вместе с ней:

– …идет далеко!

После чего толпа начала скандировать:

– Хант стерва! Хант стерва! Хант стерва!

Крики становились все громче и громче. Эллис подняла карабин, затем опустила его, передернула затвор и прицелилась в вырезанную из картона фигуру президента Хант в противоположном конце сцены.

– Она же не собирается… – начал было Мэттью, обращаясь к Голдену.

Бабах! Выстрел карабина оглушил пастора, оставив звон в ушах. Выглянув из-за занавеса, Мэттью увидел, что у картонной фигуры в голове появилось отверстие от пули, из которого все еще шел дым.

Толпа обезумела. Скандирования, восторженные крики. Кто-то поднял плакат с надписью «Смерть сучке!». Эллис пожала плечами, затем сказала, перекрывая гул:

– Неплохой выстрел. Сойдет.

Новые аплодисменты. Отыскав под ногами стреляную гильзу, Эллис сбросила ее со сцены быстрым движением розовой туфли на высоком каблуке. Гильза отлетела в толпу, и люди бросились ловить сувенир.

На сцену снова вышел Крил.

– Это было что-то, правда? – сказал он скорее как ярмарочный зазывала, чем кандидат в президенты.

Мэттью с трудом сглотнул подкативший к горлу клубок. У него кружилась голова.

– Мне нужно быстро сбегать в туалет.

– Тебе сейчас выходить на сцену, – шепотом предупредил Голден.

– Крил будет говорить пару минут. Как всегда. – У Мэттью мелькнула гневная мысль: «Этот тип просто не может заткнуться». – Мне нужно… всего одну минутку… я мигом…

Развернувшись, пастор завернул за угол и двинулся по коридору за сценой, где, как ему сказали, находился туалет. Он отыскал мужской туалет в чреве выставочного центра по сплетению водопроводных труб. Однако затем поймал себя на том, что ноги пронесли его мимо мужского туалета, мимо женского туалета, до конца коридора, где он нашел табличку с надписью «Выход» и дверь, ведущую наружу. Открыв ее, Мэттью покинул центр.

45

Смертельный диагноз

Есть теория, утверждающая, что, если кто-либо обнаружит, для чего именно нужна Вселенная и почему она здесь, она тотчас же исчезнет и на смену ей придет нечто еще более запутанное и непостижимое. Согласно другой теории такое уже произошло.

Дуглас Адамс[95] Автостопом по Галактике

14 ИЮЛЯ

Валентайн, штат Небраска

День выдался жарким. Бенджи склонился к машине, положив руки на капот. Его тошнило, однако из желудка ничего не выходило. Он не завтракал, не пил кофе. С трудом ему удалось выплюнуть на щебенку перед складом тонкую ниточку слюны.

У него горели уши. В них стоял несмолкаемый звон. Бенджи издал гортанный звук.

Все это происходило не на самом деле.

Этого просто не могло быть. Опять иллюзия, заблуждение, гипнотическая галлюцинация, подобная той, которая явилась, когда он лежал без сна на кровати в мотеле.

«Бенджи, миру настал конец…»

Певучий голос Сэди, всплывающий из эфира у него в подсознании. «Бенджи… миру… настал… конец».

Рядом чьи-то шаги. Бенджи выкрутил шею, чтобы посмотреть, кто это, и только тут заметил свисающую с нижней губы ниточку слюны. Он поспешно вытер рот. Это был Арав, потрясенный и ошеломленный. Оглушенный.

– Доктор Рэй… я ничего не понимаю, – едва слышно пробормотал парень.

– Этого просто не может быть, – с трудом промолвил Бенджи, делая над собой усилие, чтобы выпрямиться. Он снова отер губы.

– Это невозможно. То, что они говорили…

Однако Бенджи со страхом подумал, что это правда.

* * *

– Ты что-нибудь знаешь о квантовой запутанности? – спросила Сэди, когда они еще стояли перед складом.

– Кое-что слышал, – сказал Бенджи, все больше чувствуя себя лунатиком, который не может очнуться от кошмарного сна. – Хотя, должен признаться, эта концепция знакома мне лишь в самых общих чертах.

– В целях экономии времени я постараюсь изложить все как можно проще. Две связанные между собой элементарные частицы будут зеркально отображать друг друга. Если что-либо произойдет с одной из них, то же самое произойдет и с другой, какое бы расстояние их ни разделяло, – этот принцип называется «призрачным взаимодействием». Одни элементарные частицы уже рождаются такими; другие нужно к этому принуждать. «Черный лебедь» разрабатывался как квантовый компьютер, работающий с кубитами – строительными кирпичиками вычислительной информации, обладающими связанными партнерами, для обеспечения быстрого взаимодействия и обработки. Эта связь позволяет «Черному лебедю» мыслить быстрее и, что самое важное, дает нам возможность дублировать его «мозг» для обеспечения избыточности. Но у всего этого оказалась совершенно неожиданная сторона.

Бенджи внезапно понял, хотя это было настоящим безумием. Он не физик, но это казалось невозможным.

– Квантовая запутанность позволяет преодолевать физические расстояния и включает в себя расстояния временны́е. По сути дела, это перемещение во времени, в ограниченном виде.

– Я не сомневалась, что ты поймешь, – кивнула Сэди.

– Это невозможно. Определенно, это невозможно!

– Мы считаем, что это возможно. «Черный лебедь» связывался с собой в будущем.

– Нет. Нет! – Бенджи покачал головой. – Тебя разыграли. Или они… – Он указал на Мойру и Билла. – Или сам «Черный лебедь». Это уловка. Тебя подставили. В прошлом уже случалось, что «Черный лебедь» колебался, прежде чем дать ответ. Возможно, он даже лгал. Программа обладает настоящим разумом, а разум означает то, что возможен обман.

– Пусть так. Однако все то, о чем предупреждал нас «Черный лебедь», сбылось.

– Я… я не могу в это поверить, Сэди. Это какое-то безумие!

– Ты веришь в Бога, но не можешь поверить в такое?

– Бог… – Бенджи шумно вздохнул. В настоящий момент у него не было ни малейшего желания вступать в теологические споры, хотя он и подозревал, что эта тема стала бы наименее тревожной из всех тех, которые они затронули за последние несколько часов. – Вселенная устроена разумно. Все аккуратно связано между собой. Биология уравновешена. Экосистемы уравновешены. Естественный мир развивается не в жестких рамках чьего-то сознательного умысла, а, уверен, как отражение общего порядка вещей. Бог не стоит обособленно от науки, а скорее ведет ее вперед. Все приобретает смысл, когда видишь следы работы его рук. Но тут все совсем не так. Я не вижу здесь бога. Есть только разве что искусственный интеллект, возомнивший себя божественным.

– «Черный лебедь» никогда не требовал поклонения.

– Однако мы предоставили ему большую власть, прося предсказывать то, что должно свершиться. Далее, теперь ты говоришь, что он это сделал. Что каким-то образом, вопреки всякому пониманию, эта машина связалась с собой в будущем. И что именно она тебе сказала, Сэди? Каким было ее послание?

– Это было послание всех богов и всех мифологий, – сказала Сэди. После чего произнесла эти слова: – Бенджи, миру настал конец.

* * *

Положение дел было следующим.

Грибковый патоген являлся реальностью. ЦКПЗ было уже известно о пятидесяти двух новых заражениях, однако это была лишь верхняя четверть дюйма огромного айсберга, по-прежнему глубоко погруженного, невидимого. Заболевание стремительно распространится в ближайшие шесть месяцев – на самом деле оно уже начало свое смертоносное шествие, поразив многих; просто этого пока что еще не было видно. Патоген прятался у всех на виду. И к началу следующего года бо́льшая часть человечества умрет или будет умирать. Цивилизация уже рухнула.

Это будет массовое вымирание.

Ученые уже наблюдали нечто подобное в отношении других видов живых существ – происходило резкое сокращение численности летающих насекомых, летучих мышей, змей, растений. Свыше сорока процентов всех животных в тот или другой момент сталкивались с опустошительными потерями. И вот теперь пришел черед человечества попасть в веялку. Превратиться в опилки и щепки. А может быть, и вообще полностью исчезнуть.

Бенджи говорил, что такое невозможно, что вымирание происходит медленно, на протяжении столетий и даже тысячелетий, – этот процесс не быстрый, как показывают в кино. Переломный момент – это одно дело, но чтобы процесс происходил так стремительно, так безжалостно? В прошлом ничего подобного не случалось.

Да, но тут Мойра возразила:

– А как же Третье вымирание?

Событие, относящееся к пермскому и триасовому периодам. Так называемое Великое вымирание. Тогда исчезло большинство существовавших на тот момент видов. И произошло это очень быстро, разве не так?

Она была права. Тогда имело место сочетание различных факторов – вулкан, комета, выброс в атмосферу большого количества метана. Ускоренное глобальное потепление. Конечно, некоторым видам на вымирание потребовалось какое-то время, однако по ископаемым останкам следовало, что многие виды исчезли буквально в одночасье.

– Что, если то же самое происходит и сейчас? – спросила Сэди. – Комета…

«Падающая звезда, – подумал Бенджи. – Полынь». Он хорошо знал Откровение Иоанна Богослова. Знал, что проповедники правого толка сейчас вспомнили всё это. Но это же полный абсурд: комета тут ни при чем. И тем не менее случайное совпадение ударило его в солнечное сплетение, превратив кровь в ледяную воду.

Бенджи потребовал, чтобы Сэди умолкла.

– Или ядерный взрыв, – неумолимо продолжала та. – Метеорит, супервулкан или даже какая-нибудь пандемия…

– Прекрати!

Бенджи почувствовал, что больше не может оставаться здесь. Распахнув дверь, он, шатаясь, вышел на стоянку – и, добравшись до машины, согнулся пополам, изо всех сил стараясь блевануть, словно это каким-то образом могло очистить его организм от услышанного. И вот теперь к нему присоединился Арав, на вид такой же затравленный. А может быть, даже хуже.

Сэди вышла на улицу следом за ними, с виду совершенно спокойная. Это привело Бенджи в ярость.

– Мы все умрем – вот что ты хочешь сказать? – воскликнул он.

– Да.

– Но это еще не все, так? Стадо. Путники останутся в живых.

При этих словах Арав встрепенулся. Он еще не дошел до этого. В глазах парня Бенджи увидел вращающиеся шестеренки – Арав лихорадочно соображал, стараясь осмыслить это новое откровение.

– Я гадала, когда ты это поймешь, – сказала Сэди.

– Та же самая защита, которая оберегает лунатиков от непогоды, от игл, от битого стекла и выщербленного асфальта… она спасет их и от патогена.

– О господи… – пробормотал Арав, бессильно опускаясь на землю, словно выпотрошенный.

– Ты попал в самую точку, Бенджи, – кивнула Сэди.

– Вот почему вы затеяли все это, – сказал он. – Вот для чего вы отправили пробирку Несси Стюарт. Вот почему у большинства лунатиков есть две общие черты: незаурядный интеллект и отличное здоровье. Они должны остаться в живых.

– Да, лунатики, как ты их называешь, отобраны для того, чтобы обеспечить выживание человеческой расы. Они будут последними из нас. Но не мы применили наноустройства. Компания «Файрсайт» разработала их для увеличения продолжительности жизни человека, в каком-то смысле для достижения функционального бессмертия – но затем их приспособили для решения этой задачи. По сути дела, украли, использовав без нашего разрешения.

– Кто? – Впрочем, Бенджи догадался сам. – «Черный лебедь».

Сэди кивнула.

– В своем резюме «Черный лебедь» с полным правом мог бы назвать себя инициативным и предприимчивым.

– Сейчас не время для шуток! – заметил Бенджи.

– Это еще почему? Если я не смогу смеяться, я запла́чу.

– Сэди, да пошла ты!..

Она вздрогнула, словно от пощечины.

– Извини.

– Что вам нужно от нас? – спросил Бенджи.

– Мы хотим, чтобы вы оставались со стадом.

– Решения принимать не мне. Мы отправимся туда, куда нам скажут. И ты это прекрасно знаешь, Сэди. А теперь…

– Но у тебя есть влияние. Лоретта к тебе прислушивается.

– Едва ли. Я в опале. Но ладно, предположим, она ко мне прислушается. И что тогда?

– Тогда ты остаешься. Наблюдаешь за стадом. Только и всего.

– Я не пастух, я врач. И должен быть вместе со своей командой, заниматься патогеном…

– Ты мыслишь старыми категориями, – перебила его Сэди. – Сейчас для этого уже слишком поздно. Смертельный грибок успел широко распространиться: просто он еще не проявил себя. Поэтому ты нужен стаду. Пока что ты очень хорошо работал с лунатиками. И ты лучше сотрудников правоохранительных органов. Особенно министерства внутренней безопасности. – Она нежно прикоснулась к Бенджи, но тот отдернул руку. – Скоро люди узнают про «белую маску». Возможно, не все сразу поймут, куда это ведет, однако прозрение придет стремительно. И тогда лунатики окажутся в опасности, поскольку они останутся единственным стабильным элементом в обезумевшем мире. Они должны остаться в живых. И для этого им нужны умные, здравомыслящие люди, такие как ты.

– «Белая маска», – повторил Бенджи. – Это название болезни?

– Да, так ее назовут.

– Господи… – Бенджи помолчал. – Так, мы уезжаем отсюда, – внезапно сказал он. – Я и Арав. А ты… можешь оставаться здесь. Забирай свой долбаный телефон, своего «Черного лебедя», и моли его дать тебе мудрости. – Достав спутниковый телефон, Бенджи швырнул его Сэди. Та не успела его поймать, и телефон упал на землю. – Попробуй узнать, сможет ли это интеллектуальное чудовище вызвать тебе такси. Идем, Арав. Нас ждет работа.

* * *

По дороге домой они практически не сказали друг другу ни слова. Бенджи не отрываясь смотрел на дорогу, хотя временами он чувствовал на себе пристальный взгляд молодого парня, сверлящий его двумя мощными буравами.

(Он буквально слышал жужжание.)

Они проехали мимо высоких ветряных турбин, кромсающих воздух, и наконец Бенджи открыл рот, собираясь сказать хоть что-нибудь…

Но тут у него зазвонил телефон. Его настоящий телефон.

Он посмотрел на экран.

Лоретта.

– Здравствуй, Лоретта, – сказал Бенджи, отвечая на вызов. Он постарался сохранить свой голос спокойным, поскольку еще не решил, как быть с тем, о чем ему рассказала Сэди – о «Файрсайте», о стаде, о заболевании… Как там она его назвала? «Белая маска».

– Мне нужно, чтобы ты срочно прибыл в Атланту, – сказала Лоретта.

Бенджи сразу же догадался, в чем дело.

– Ненадолго, – продолжала Лоретта. – На совещание. Я заказала тебе билет на самолет на вечер. Совещание завтра утром.

– Лоретта, я…

– Бенджи, у нас аврал.

Значит, в Атланте тоже начали понимать, в чем дело. Нет, не про лунатиков – скорее всего. Но про грибковый патоген. Про «белую маску».

– Хорошо, понял, – сказал Бенджи. Его голос прозвучал глухо, отрешенно. Положив руку Араву на колено, он сказал, что ему нужно успеть на самолет, а Арав остается здесь наблюдать за стадом. – Ты справишься?

Арав молча кивнул. Между ними протянулась глубокая пропасть.

46

Фаза ходячих призраков

Что самое жуткое? Итак, я егерь в Урэе, штат Колорадо, – то есть мы водим людей на охоту, обьжновенно на чернохвостого оленя или лося. Несколько месяцев назад я был в горах один, на склонах каньона Бокс-Фоллс еще лежал снег. Дело было утром. У меня возникло ощущение, будто за мной следят. Я то и дело оглядывался по сторонам, всматривался между деревьями… но ничего не видел. Вдруг обернулся, и что-то промелькнуло в кустах, задевая ветки. Я подумал: это еще что такое, черт возьми? Олень? Медведь? Я снял с плеча карабин 12-го калибра – и тут они появились в воздухе передо мной. Три дрона. Ну навороченные, у каждого по восемь маленьких пропеллеров, под брюхом висит большая видеокамера. Черные, словно паук-каракурт. Они зависли передо мной, и, клянусь, они за мной наблюдали. Изучали меня. Я выстрелил в один… но дрон предугадал мое движение и улетел прочь, а следом за ним и оба других. Кое-кто из жителей нашего поселка также видел их, висящих над улицами, после чего они улетали бог весть куда. Если хотите знать мое мнение – они что-то вынюхивали. Но что именно?

Пользователь Охотник99 на форуме «Реддит»[96], отвечающий на вопрос: «Что самое жуткое, с чем вы сталкивались?»

14 ИЮЛЯ

Штаб-квартира ЦКПЗ, Атланта, штат Джорджия

Во время перелета Бенджи терзали вопросы.

Почему именно сейчас?

Откуда появился этот патоген? Возможно, он видоизменился. Возможно, его выпустили. «Черный лебедь» это знает? Если искусственный интеллект сказал правду, возможно, он это знает, и Бенджи мысленно ругал себя за то, что выбросил телефон, тем самым лишившись доступа к нему. Однако, с другой стороны, он не мог доверять «Черному лебедю». Да, программа умная. Наверное, все дело было в том, что она колебалась, прежде чем выдавать информацию. И в том, что она откровенно нарушила волю Сэди, поставив Бенджи в известность о ее разговорах по телефону с Мойрой.

И тут возникал новый вопрос.

Почему именно он?

Эти люди хотят, чтобы он работал вместе с ними. Почему? Определенно, он нужен им не только для того, чтобы вести стадо в качестве главного пастуха. С этой задачей прекрасно справятся и другие.

«"Черный лебедь" тебе верит», – сказала Сэди.

– Сэди… – сидя в кресле в салоне самолета, произнес вслух Бенджи.

Сидящий рядом с ним мужчина – грузный тип в костюме, с носом, похожим на три сливовидных помидора, один большой посредине и два маленьких по бокам, – удивленно повернулся к нему.

– Вы мне? Меня зовут Стив.

– Извините, – смущенно пробормотал Бенджи.

* * *

Конференц-зал комплекса ЦКПЗ находился рядом с кабинетом Лоретты. Совещание проводила Касси. Также присутствовал Робби Тейлор, крепко обнявший Бенджи. Удивительно, но появился и Мартин Варгас. Никаких следов травмы головы не осталось. Мартин объяснил, что врачи посоветовали ему пока не делать этого, но он посоветовал им отправиться к такой-то матери. Лоретта ничего не сказала. Она стояла в углу, словно часовой.

Бенджи делал нужные движения, говорил нужные слова, однако при всем том ему казалось, будто он плавает, лишенный привязи. Будто он рассинхронизировался с остальными. Путешественник во времени, который возвратился из будущего, но упорно не желает предостерегать тех, кто в прошлом, о надвигающейся катастрофе. Разумеется, при условии, что пророчество «Черного лебедя» верно…

Касси начала совещание.

– Патоген, убивший Джерри Гарлина, показал себя терпеливым и агрессивным, – сказала она. И затем зловещий вывод: – Все значительно хуже, чем мы полагали.

– Блин! – выругался Робби.

– Он получил название Rhizopus destructans, или просто R. destructans, – продолжала Касси, – на основании сходства с Pseudogymnoascus destructans, грибком, выкосившим популяции летучих мышей. R. destructans не воздействует на летучих мышей, но он воздействует на людей, имевших контакт с летучими мышами.

Далее Касси рассказала о пятидесяти двух инфицированных, которых уже удалось выявить; из них десять человек уже умерли, в том числе Вик Маккаффри, советник Джерри Гарлина. Она показала жуткую фотографию этого мужчины, обнаруженного мертвым в ванне, чьи больные артритом руки покрылись целой щетиной тонких белых грибов. Из тела уже торчали похожие на червей трубочки – органы репродуцирования, жаждущие исторгнуть баллистоспоры, выработанные R. destructans. Грибки питались плотью Маккаффри, отнимая у него жизненные силы, глубоко проникая ему в головной мозг, в носовые пазухи, а после того, как им овладело безумие, распространяясь по остальному телу.

Бенджи разглядел на фотографии еще один предмет, который легко можно было не заметить за ковром белой плесени, похожей на шерсть; но на краю ванны определенно лежало что-то похожее на пистолет «Кольт» 45-го калибра. С белыми накладками на рукоятке. У Бенджи мелькнула мысль: не содержало ли в себе безумие изрядную дозу мании преследования? Затем он подумал, как это будет выглядеть в крупных масштабах. Захлестнувшее Соединенные Штаты, выплеснувшееся в Европу, Африку, Китай, на весь земной шар…

Не просто болезнь, но бред. Паранойя и безумие, работающие рука об руку. Восемь миллиардов человек, дружно сходящих с ума перед тем, как умереть. Бенджи мысленно прокрутил возможные сценарии: начнутся войны? Будет использовано ядерное оружие? Человечество сможет выработать какую-либо стратегию или же просто наступит полный хаос? Буйство страдающих деменцией больных, бесчинствующих на улицах? Или люди будут уходить тихо, погрузившись в непонятные действия, бесцельно бродя по миру – как это произошло с Джерри Гарлином, сбежавшим в болота по причинам, которые теперь, когда его больше нет в живых, уже никто не сможет понять?

Неужели это происходит на самом деле? Неужели «Черный лебедь» говорит правду?

Далее Касси рассказала про мукормикоз – поражение головного мозга и носовых пазух патогенными грибками, встречающееся только у тех людей, чья иммунная система по какой-то причине подавлена. Рассеянно слушая ее, Бенджи обвел взглядом зал. Все жадно слушали – да, встревоженные, но и завороженные. И разве могло быть иначе? Вот опять проклятие медицинской профессии – не видеть отдельных людей, заглядывать глубже, в суть проблемы. Все присутствующие на совещании уже прониклись к патогену уважением и страхом. Восторгались его изящной структурой.

Бенджи снова подумал о Боге.

Если это правда, если это происходит на самом деле, может ли он по-прежнему держать Бога в своем сердце? Бенджи усомнился в этом. Да, он знал, что в Библии говорилось о Господе, который собирался покарать мир за грехи, наслав на него потоп, однако ему всегда это казалось метафорой – или, быть может, случившееся имело небольшие масштабы: потоп, ограниченный маленькой областью, нацеленный на тех, кто жил там, на их маленький мирок, отчего им показалось, будто утонул весь мир…

Быть может, Бог спасет людей.

А может быть, это придется сделать ЦКПЗ.

«Файрсайту» такое не по силам. Как и стаду. Человечество не сдастся так легко, без борьбы. Оно каким-то образом уцелеет. Как в той цитате из фильма «Парк юрского периода»: «Жизнь найдет способ».

Бенджи заговорил, перебивая Касси. Он не собирался этого делать – он даже не сознавал, что она продолжает говорить. Обыкновенно Бенджи очень трепетно следил за тем, чтобы дать оратору полностью высказаться. Однако сейчас тревога заставила его забыть про такт.

– Насколько плохо все это будет? – спросил он. – Худший сценарий. – И, прежде чем Касси смогла ответить, добавил: – Понимаю, я перебил тебя, и приношу самые искренние извинения – я верю, что в конце концов ты дашь ответ; но мне не терпится услышать его прямо сейчас, и, должен признаться, я жду его со страхом.

Все посмотрели на него. Затем снова на Касси.

Та обыкновенно носила на лице непроницаемую маску. Как будто ей все было по барабану. Однако сейчас она побледнела. Похоже, ответ на этот вопрос вызывал у нее ужас.

– R. destructans действует медленно и неотвратимо. Он является сапрофитом и при этом устойчив к температурам. – То есть грибок способен жить в почве и устойчив к колебаниям температуры, в отличие от других грибковых патогенов, которые могут жить лишь в узком температурном окне. – Эта маленькая сволочь очень крепкая. Живучая. Настойчивая и упорная. Хотя пока что в нашем распоряжении лишь небольшой объем материалов для анализа, в настоящий момент… – И тут Бенджи, в отличие от остальных, понял, что последует дальше. – В настоящий момент смертность составляет сто процентов. Как я уже говорила, мы установили пятьдесят два инфицированных человека, сделали им МРТ, и есть все основания полагать, что их количество… резко возрастет.

На лицах присутствующих отобразились шок и ужас.

– Подождите, – вмешался Робби, – возможно, зараза не передается от человека к человеку. Быть может, это что-то вроде калифорнийской лихорадки – источник обитает в почве…

Калифорнийская лихорадка, или кокцидиоидомикоз, эндемик Юго-Запада, вызывается спорами, живущими в земле. Порывы ветра поднимают споры в воздух и разносят на многие мили. Люди постоянно вдыхают их, но заболевают далеко не всегда.

Покачав головой, Касси сказала то, что Бенджи уже знал благодаря «Черному лебедю»:

– Все случаи инфицирования патогеном сконцентрированы вокруг тех мест, где бывали Гарлин и другие заболевшие. Эта болезнь не вызывается окружающей средой.

– В таком случае мы в заднице. У нас есть модели потенциальных вспышек, – сказал Робби. – Тут нельзя прятать голову в песок. Если симптомы патогена проявляются медленно, но передается он практически сразу же, следует предположить, что инфицировано уже значительное количество людей. Они свободно разгуливают по улицам. Не подозревая о том, что у них внутри и как легко это может распространиться. Они садятся на самолет. Летят из Филадельфии в Кливленд. Из Лос-Анджелеса в Токио. Из Нью-Йорка в Амстердам, а оттуда в Йоханнесбург и в Дубай. Простых средств обнаружить болезнь у нас нет – пока что нет. Препарата против нее тоже нет. У нас нет ни хрена.

– Возможно, к настоящему моменту зараженных уже тысячи, десятки тысяч, сотни, – кивнул Бенджи. – Вспомните модель Брокмана… – Он сослался на работу ученого-физика Дирка Брокмана, предложившего модель распространения инфекционного заболевания через крупные аэропорты. И дело тут было не только в том, что через аэропорты протекают оживленные потоки пассажиров; самолеты развозят людей на многие сотни и даже тысячи миль. Подобно данным в интернете, пассажиры стремительно распространяются по всему земному шару. – Только представьте себе, с какой быстротой аэропорты уже разнесли эту заразу по всему миру. Вспомните вспышку холеры в Йемене, вспомните, как быстро распространился штамм вируса гриппа H1N1. Огромные популяции летучих мышей уничтожены, теперь то же самое происходит со змеями… – «Всемирное вымирание», – подумал Бенджи, однако вслух этого не сказал. – Если даже эта дрянь выкосит всего один процент населения Земли – это восемьдесят миллионов человек. Сопоставимо с числом жертв испанки в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Словно все население Великобритании будет брошено в братскую могилу. Лоретта, мы должны обнародовать эти данные. Немедленно. Сегодня. Вчера!

– Бенджамен, этот вопрос решать Флоресу и Хант, – вздохнула Лоретта. – Мы же можем только предоставить им всю информацию.

– Да, но им захочется разыграть это медленно, они постараются действовать осторожно, потому что это политика. Однако времени на это нет.

– Тут не мы решаем.

– А должны решать мы! – Бенджи выкрикнул это громче, чем хотел, но он не мог сдержаться. Больше того, возмущение у него в груди нарастало, подпитываясь собой. – Мы изучали модели распространения инфекционных заболеваний. И не только изучали, но и искали, как на них откликаться. Мы знаем, что может произойти. Мы должны прямо сейчас быть на линии прямой связи… – Он нетерпеливо ткнул пальцем в стол. – А если нас не станут слушать, мы должны будем обратиться к средствам массовой информации. Найти какого-нибудь уважаемого журналиста в «Вашингтон пост» и…

– Это не Лонгакр. Мы не допустим никаких утечек. Мы будем строго следовать протоколу.

– Если мы будем строго следовать протоколу, на Земле не останется ни одной живой души!

Голос Бенджи разносился по всему конференц-залу. Его слова казались бреднями сумасшедшего: безумец стоит на перекрестке и пророчествует гибель человечества, вселенскую катастрофу. Он впитал в себя то, что сказали Сэди и ее коллеги, и это страшное откровение овладело им с легкостью вируса – или грибкового патогена.

– Извините… – пробормотал Бенджи, поспешно покидая зал.

* * *

Ему хотелось курить. Он не курил с тех пор, как окончил медицинский колледж, и о сигарете не думал… сколько, несколько месяцев? Год? Однако сейчас потребность закурить буквально стиснула его за горло.

Ночной воздух на стоянке был жарким и душным, словно в преддверии грозы. Бенджи было трудно дышать.

Услышав за спиной шаги, он обернулся.

Касси.

Бенджи шумно выдохнул, сожалея о том, что у него из легких выходит не табачный дым. Сделав глубокий вдох, он ощутил прилив стыда.

– Касси, – начал Бенджи, – извини. Я не собирался устраивать истерики…

– Ничего страшного, – успокоила его Касси. – Все классно.

Ничего классного не было, и Бенджи почувствовал это по ее голосу. Но в то же время Касси понимала, что подобная вспышка не в его духе, и, хотелось надеяться, она заподозрила, что это неспроста.

Не глядя ему в лицо, Касси наконец сказала:

– Я возглавлю группу по изучению R. destructans. Но вообще-то это должен был сделать ты.

– Нет, – возразил Бенджи. – Ты заслужила это по праву. Ты отличный специалист. Лучше меня. – Он печально усмехнулся. – Все мои надежды испарились после моей выходки. А может быть, это произошло еще в Лонгакре… Не знаю.

– Ты просто устал. Ты постоянно вместе с лунатиками. Но я очень рада, что ты здесь. Хоть нервы у тебя и на взводе.

Бенджи рассеянно пнул ногой лужицу.

– Что насчет противогрибковых препаратов? – спросил он.

– Тут возникнут проблемы с гематоэнцефалическим барьером.

Бенджи захотелось закричать, но, черт побери, Касси была права. Противогрибковые препараты не действуют против грибкового заражения мозга – а именно с этим они сейчас и столкнулись.

– Хотя подожди – есть каспофунгин и микафунгин… эти два лекарства довольно успешно показали себя при лечении грибковых инфекций головного мозга.

– Они эффективны только против аспергиллеза и кандидных инфекций.

Внезапно Бенджи осенило.

– Постой, а что насчет Rhodococcus rodochrous…

Точно! Вот история примечательного успеха, основанного на простоте и изобретательности. Эта бактерия используется для замедления созревания бананов. Как выяснилось, она также подавляет рост белых грибков в носу летучих мышей – нет, она не «исцеляет» заболевание, но замедляет его течение настолько, что у иммунной системы летучей мыши появляется время настроиться на инфекцию и справиться с ней.

– Грибок бактерия не убьет… – Касси пожала плечами. – Но время можно будет выиграть.

– Время – это все, что нам нужно. – Откинув голову назад, Бенджи ощутил хруст усталых, напряженных костей. – Когда ЦКПЗ впервые столкнулся с вирусом SARS, ты еще у нас не работала, так? – спросил он.

– Не работала. Но я изучила результаты вашей работы.

– За три месяца сотни заболевших. Зооноз в чистом виде – люди заражались, используя в пищу мясо цивет, хотя их промысел запрещен законом. Китай держал всю информацию под замком. В феврале кто-то выложил в интернет видео с инфицированным. Дальше все было сработано быстро. ВОЗ и ЦКПЗ отследили распространение заболевания. К концу марта заболевших было уже полторы тысячи, первые случаи были зарегистрированы в Канаде. В начале апреля, всего через неделю, – две с половиной тысячи зараженных в шестнадцати странах. К концу апреля цифра удвоилась – пять тысяч заболевших в двадцати шести странах. К июлю распространение болезни замедлилось – потому что мы начали работать на опережение. И вскоре она исчезла – мы ее победили.

– Классический пример борьбы с заболеванием, – сказала Касси.

– Совершенно верно, совершенно верно. Да. Мы победили его старыми методами. Выявление, изоляция, изучение.

– И это наглядно продемонстрировало, как мы зависим от здоровья животных, – устало произнесла Касси. – Именно SARS подтолкнул меня стать тем, кем я являюсь. Вот почему я сейчас здесь, Бенджи.

– Извини. Ты все это знаешь.

– Ты разжевываешь мне все это так, чувак, будто я ребенок. Но я на тебя не в обиде. Вот только SARS – это совсем другое. SARS был легкой прогулкой. Смертность от пневмонии SARS составляла сколько – пятнадцать процентов? Общее число умерших не достигло и восьмисот. Конечно, это много – любая потерянная жизнь означает трагедию. Но по сравнению с испанкой или чумой…

– Миллионы умерших, – согласился Бенджи. – Десятки миллионов. Да.

– Испанка выкосила около пяти процентов населения Земли. – Касси хлопнула в ладоши. – Смертность в среднем десять процентов, среди молодых взрослых вдвое выше. Бубонная чума – смертность пятьдесят процентов. Септическая чума – семьдесят пять процентов, а легочная чума – «матерь всех болезней», сама «черная смерть» – смертность какая? При отсутствии лечения сто процентов, а те, кого лечили, вовсе необязательно исцелялись.

– Да, – подтвердил Бенджи. – Вот почему мы должны действовать. Сейчас. Не потом. Мы здорово отстали. Мы смотрели на путников – это было что-то зримое, странное, наглядное. Однако это второстепенное действие. Отвлекающий маневр. Мы не видели главного, и вот теперь оно обрушилось на нас всей своей силой. Мы перебрали всех заболевших, но на самом деле лишь отколупнули кусочек краски снаружи.

– Болезнь развивается медленно. Что плохо. Но это также хорошо, поскольку это дает нам время.

– Возможно, – кивнул Бенджи. – Пожалуй, это и правда хороший момент. Болезнь надвигается медленно, что дает нам шанс продержаться в игре дольше – и, возможно, найти лекарство, пока не будет слишком поздно. Но нам нужно двигаться быстро. Нам потребуется привлечь ВОЗ, все фармацевтические компании, нужно будет найти метод быстрого выявления болезни и противогрибковый препарат, способный проникнуть сквозь гематоэнцефалический барьер…

– Все это я знаю, – повторила Касси. Теперь уже не слишком вежливо.

– Я опять скатываюсь в это, да? Учу тебя выполнять свою работу…

– Именно.

– Да. Точно. Извини, Касси. Просто… эти несколько дней выдались очень трудными.

Воспоминания о встрече на складе. Когда ему сообщили о конце света. О том, что искусственный интеллект отправил из будущего результаты своих исследований, адресованные – ну самому себе. О том, что лунатики – это те, кому предназначено остаться в живых, защищенные полчищами наноботов…

Все это кого угодно могло свести с ума.

– Нам нужно действовать на опережение, – положила ему на плечо руку Касси.

«Если мне сказали правду, у нас ничего не получится», – подумал Бенджи. Но это ведь не может быть правдой. «Черный лебедь» ошибается. Они сразятся с этим врагом. И одержат победу.

– Надеюсь, – сказал Бенджи. – Если кто-то и сможет справиться с этим, то только мы. Если тебе понадобится какая-либо помощь, любая, я откликнусь в любое время дня и ночи.

– Куда ты сейчас? – спросила Касси.

– Куда еще? Назад к стаду. – Лоретта не хочет, чтобы он этим занимался. Поэтому он вернется к путникам. Туда, где его хочет видеть «Черный лебедь». Возможно, его место там. Нравится ему это или нет.

47

Оживление среди ангелов

Аватар: компьютерный_мудрец

так, я все понял, я догадался, кто такие путники, можете меня не благодарить – эти чокнутые бедолаги пришли из той самой вселенной, где медведи Беренштейны[97], а не Беренштайны и где Си-три-Пи-Оу[98] весь золотой, совершенно верно, стервы, это эффект Манделы[99], точно, мы запустили Большой долбаный коллайдер, и бабах! И вот теперь это какое-то многомерное квантовое дерьмо, помяните мои слова, миры столкнулись друг с другом, и вот налицо результат, хотя никто не знает, они здесь, чтобы нас спасти или убить?

Источник: компьютерный_мудрец

454 комментария

15 ИЮЛЯ

Лоджпоул, штат Небраска

Утро в Затерянной Глуши, штат Небраска.

Толстые щупальца слизистых облаков заслоняли солнце – даже в полдень все вокруг казалось позолоченным чарующим черным светом, который можно встретить в сумерках или во время солнечного затмения. По полям пшеницы скользили причудливые неровные тени.

Это только подчеркивало те странные ощущения, которые испытывала Марси.

В стаде царило возбуждение.

Пастухи оставались совершенно спокойными. Нет, пастухи ни хрена не замечали, поскольку путники не проявляли внешне никакого недовольства и беспокойства. Они вели себя так же, как и всегда, шли вперед, взгляды пустые, словно сливные отверстия в ванне.

И тем не менее они были возбуждены.

Марси это чувствовала. Марси это слышала.

От лунатиков исходила какофония шепота. Сияние теперь не было похоже на аморфную амебу, а напоминало скорее… что-то неровное, утыканное шипами, колючее, словно кожица какого-то неведомого плода. Вскоре в общем шуме стало возможно разобрать отдельные слова, целые фразы…

Идет

Начинается

Бокс-Кэньон

Самый ценный игрок

Белая маска

– Белая маска? – переспросила вслух Марси.

Обернувшись к ней, Шана скорчила недовольную гримасу. На какое-то мгновение Марси забыла о том, что девушка идет рядом с ней.

– Что? – спросила Шана.

– Я… ничего.

– Ты сказала «белая маска».

– Правда? Не знаю. Я просто… – Марси смущенно кашлянула. – Отключилась. Извини.

У нее мелькнула мысль: «Дай ей знать, скажи, что иногда ты слышишь путников, вот как ты узнала про ее день рождения – потому что об этом упомянула Несси». Временами ей хотелось сказать всем: «Ваши близкие по-прежнему здесь. Они не пропали. Они просто… спрятались». Однако она только-только начинала налаживать отношения с пастухами. Они теперь считали ее своей. Но этим признанием она снова отдалит их от себя, словно взбрыкнувшая лошадь, сбросившая своего всадника.

Марси поспешила сменить тему:

– Где твой парень?

– Мой кто?

– Арав.

– Понятия не имею. Был здесь. Просто ведет себя как-то странно. Подолгу торчит в прицепе ЦКПЗ, постоянно с кем-то общается по телефону… Что-то происходит. – Шана нахмурилась. – И он не мой парень.

– Ну тогда твой мужчи-и-ина, – насмешливо произнесла Марси.

– Замолчи, он не мой… он вообще мне никто. Он не мой мужчина. Не мой парень, не мой мальчик – никто. Он просто мужчина. Мы с ним не… это не… у нас с ним ничего нет. – Шана помолчала. – Тебе кто-то сказал, что у нас с ним что-то есть?

– Шана, это известно всем пастухам. Это известно птицам, известно пчелам. Наверное, и путникам также известно. Вы постоянно ласкаетесь друг с другом.

– Ласкаемся? Кто сказал, что мы ласкаемся?

– Ну, по-видимому, я.

– Мы не ласкаемся.

– Ну хорошо, хорошо. – Марси вскинула руки вверх. – Я сдаюсь. Вы не ласкаетесь друг с другом, он не твой парень. Я больше ни о чем не спрашиваю, и нечего заводиться.

Сияние снова пульсировало острыми шипами. От этого у Марси внутри все оборвалось. От душевного спокойствия, которое она испытывала рядом со стадом, не осталось и следа. Ей стало плохо – не так, как прежде, нет, эта боль не была физической. Тут все по-прежнему было в полном ажуре. Это было что-то гораздо глубже. Марси больше не служила в полиции, однако полицейское чутье никуда не делось.

У полицейских иногда бывает внутреннее предчувствие. Именно это Марси испытывала сейчас. Неприятное ощущение, как будто кто-то играл на расстроенном музыкальном инструменте.

– Что с тобой? – всполошилась Шана.

– Что? Ничего. Всё в порядке. – Хотя это было не так.

– Вид у тебя какой-то неважный.

– Я… э… нет. Нет? – У Марси не было никакого желания проваливаться в эту дыру, поэтому она опять сменила тему: – Как твой отец?

– Не надо строить из себя психотерапевта. Я только что прошла через это с тем придурком, рок-звездой.

– Скажем так: мне необходимо отвлечься. – Марси пожала плечами. – Встрепенуться. Здесь становится довольно нудно и однообразно. Сельскую Небраску никак не назовешь захватывающим аттракционом, Шана. – Она не упомянула о том, что ей необходимо отвлечься от едва различимого шепота, который слышит она одна.

«Белая маска…»

– У отца серьезные проблемы. Он превратился в престарелого фаната. Можно сказать, стал Ренфилдом при своем Дракуле[100], роль которого взял на себя Пит Корли. Если этот тип попросит, он станет есть жуков. И еще, по-моему, ему нравится внимание – поскольку журналисты и фотографы не отстают от Корли ни на минуту. – Шана пнула камешек, покатившийся по дороге. – И еще мне кажется, что отец не желает больше думать ни о чем другом. Обо мне, о Несси. О ферме – знаешь, я теперь даже не могу сказать, есть ли у нас ферма. Отец не желает о ней говорить, категорически не желает. А мне вообще не хочется ни о чем с ним говорить.

– Но, по крайней мере, у тебя есть новый фотоаппарат.

– Есть. И еще появились кое-какие деньги, поскольку журналисты покупают мои снимки.

– Говорят, за непрофессиональной журналистикой будущее.

– Вот как? – Шана пожала плечами. – Даже не знаю. Надеюсь, там найдется место и для меня, потому что, похоже, я наконец нашла, чем хочу заниматься в жизни.

– Многие люди этого так никогда и не находят.

– А ты нашла?

– Нашла. – Марси пожала плечами. – А затем получила по голове бейсбольной битой.

Но может быть – может быть, – она нашла что-то другое. Прямо здесь. Связанное с этими людьми. С ее ангелами.

Она сделает все, чтобы их защитить.

Абсолютно все.

48

Герой, трус, инструмент и глупец

Результаты последнего опроса поддержки кандидатов на предстоящих президентских выборах: Эд Крил (респ.) – 39 %, президент Хант (дем.) – 37 %, не определились – 20 %, Э. К. Манке (партия «зеленых») – 4 %.

Сайт агентства «Расмуссен»

17 комментариев, 2,5 тысячи репостов, 8,7 тысячи лайков

15 ИЮЛЯ

Бернсвилль, штат Индиана

«Ты герой или ты трус?»

Эта мысль бесконечно крутилась в голове у Мэттью, непрерывная карусель погони Тома за Джерри, один вывод сменяет другой. Она преследовала священника с тех самых пор, как он покинул зал, где проходил предвыборный митинг, вернулся в гостиницу, заказал новый билет на самолет домой и возвратился в Индиану с красными глазами. Не оставила она его и сейчас, когда он открыл входную дверь и вошел в свой дом.

Герой.

Или трус.

Толпа на предвыборном митинге Крила – эти лозунги, скандирования, ярость, исходящая от нее, словно дым от разгорающегося лесного пожара, – все это явилось для Мэттью слишком сильным потрясением. Он не переставал об этом думать. Прихожане в церкви – не важно, маленькой или большой, – эта толпа была настроена позитивно, люди что-то искали, искали надежду, искали путь вперед. Тут же все было совсем не так. Это был храм ярости и жестокости. И пастор, стоя за сценой, вдруг понял, что он не такой. Его крепко схватила фантазия, он возомнил, будто может сделать что-то хорошее, – и еще Мэттью вынужден был признать, что он не имел ничего против возросшего числа прихожан на воскресных проповедях и хлынувшего потока пожертвований.

Но это было не уверенное и уютное рукопожатие. Он почувствовал себя инструментом, зажатым в чьей-то чужой руке.

Возможно, в этом и крылся ответ на мучивший его вопрос.

«Я не герой и не трус, но я определенно инструмент. Я инструмент, и глупец, и еще…»

Пастор вздохнул.

Домой он добрался только под утро. В самолете почти не спал, и единственным его желанием было поскорее добраться до кровати, подобно лунатику, плюхнуться на нее и уткнуться лицом в подушку, полностью отдавшись сну.

Лунатики… Господи, эти несчастные люди! И вот он превратил их во врагов. Заявил всему свету, что они приспешники дьявола – возможно, даже его родные дети. Апокалиптическое воинство Антихриста. Что он наделал? Как далеко зашел?

И что можно сделать, чтобы исправить причиненный вред?

Мэттью бросил свой телефон на кухонный стол.

– Отом! – окликнул он. Ответа не последовало. – Бо! – Снова ничего.

Лето, раннее утро – оба должны быть дома. В последнее время Отом повадилась спать допоздна, поэтому Мэттью поднялся наверх, но обнаружил, что кровать не заправлена – и пуста.

В комнате Бо также было пусто.

Спустившись вниз, Мэттью неохотно взял телефон и включил его. Телефон был выключен с тех самых пор, как он покинул зал. Когда-то давно, еще подростком, Мэттью работал на зернохранилище. Он страшно ненавидел эту работу – пыль от кукурузы, люцерны и сена вызывала у него жуткую аллергию, и он говорил об этом хозяину хранилища, говорил своему отцу. Те не обращали на его жалобы никакого внимания. Говорили ему терпеть. Поэтому как-то раз Мэттью просто сбежал. Ушел, не сказав никому ни слова. Весь следующий день он прятался от своих родителей, не выходя из комнаты. Выдернул из розетки телефон, чтобы никто не позвонил. И вот сейчас, даже по прошествии многих лет, всякий раз, просто проезжая мимо зернохранилища, Мэттью испытывал стыд и чувство вины.

И вот все то же самое происходило снова. Мэттью боялся включить телефон, так как знал, что его там ждет, подобно призраку, терроризирующему старый дом. Но он также понимал, что Отом или Бо могли оставить ему какое-то сообщение. Мэттью до крови прикусил губу…

И включил телефон.

Как только аппарат поймал сигнал станции, он озарился подобно дешевой рождественской елке, предупреждая о пропущенных звонках, текстовых сообщениях и голосовой почте: какофония писка, звона и гудения. Затем к ним добавился звук ящика электронной почты.

Собравшись с духом, Мэттью пробежал взглядом сообщения.

Целая куча от Хирама Голдена. Тот был чертовски зол. Судя по всему, он что-то наплел людям Крила про то, будто Мэттью отравился в «одном мексиканском заведении», и те вроде бы ему поверили. Но затем Голден прислал сообщение «ПОЗВОНИ МНЕ», одни прописные буквы. После чего повторил его еще десять раз.

Были сообщения от людей Крила – от его помощников и даже координаторов. Они не злились на Мэттью – они хотели пригласить его снова.

Затем, погребенное в общей массе, одно сообщение, всего одно, от Роджера Грина, инструктора по стрельбе, того самого, который предупреждал Мэттью, что работать с Озарком Стоувером – это серьезное дело и отмахнуться от него просто так нельзя. Сообщение было кратким: «Я говорил вам, пастор Мэтт, что нельзя делать все наполовину. Озарк хочет с вами встретиться».

Вздохнув, Мэттью с такой силой вдавил в глаза костяшки пальцев, что увидел в темноте пляшущие пятна света.

И затем, в самом конце, одно сообщение от Отом:

чтто случилось.

Что это значит?

Пастор ощутил холодную дрожь.

Он подошел к холодильнику, проверяя, не оставлена ли на дверце записка.

Ничего.

Точнее, нет. Кое-что.

Рядом с холодильником маленький пузырек. Похожий на тот, в котором жена хранила занакс.

Пустой.

Мэттью снова окликнул:

– Отом! Отзовись!

Еще раз обошел весь дом: комната Бо, их комната, дополнительный крюк к ванной…

Дверь была закрыта.

Мэттью подергал за ручку. Дверь не открывалась. Она была заперта.

– Отом! – окликнул он.

Быть может, дверь просто разбухла. Летняя сырость и все такое. Мэттью подергал снова, сильнее. Ничего. Тревога разлилась по ногам, спустилась в руки, загудела в висках. Мэттью навалился на дверь плечом – та не поддалась. Еще раз – ничего. Отступив назад, он что есть силы нанес удар, нацеленный в дверную ручку. Ручка отлетела, и дверь распахнулась.

И тут Мэттью нашел свою жену.

Она лежала в ванне. Глаза были полуприкрыты, мыльная пена мягко ласкала подбородок. На стенке ванны засохла струйка рвоты. Также рвотная масса плавала в ванне, образуя зловонные островки, покрытые пеной.

– Нет, нет, нет!.. – пробормотал Мэттью. Бросившись вперед, он едва не поскользнулся на еще одном пузырьке. Упав на колени, схватил Отом за руку. Рука была липкая, но теплая.

– Отом, проснись, проснись!

Однако жена не просыпалась.

«Господи, пожалуйста, если ты меня слышишь…»

У Отом задрожали веки.

– Мааа… – только и сказала она.

Плача, Мэттью просунул под нее руки, вытащил ее из ванны – едва не свалившись на мокрых, скользких плитках пола – и отнес в комнату. Положив жену на кровать, он укутал ее в одеяло.

После чего позвонил по 911.

* * *

Врач, похожий на филина мужчина со шрамом на подбородке и бровями длиной в целую милю, сидел на стуле напротив Мэттью, рядом с койкой Отом в больничной палате. Мэттью держал жену за руку. Вокруг пищали и жужжали медицинские аппараты. В нос Отом была вставлена трубка для дыхания, изо рта торчала трубка для кормления.

Доктор Гестерн как мог объяснил Мэттью, что произошло. Мэттью слышал слова, но так, словно они звучали обособленно, расходясь во все стороны дрожащим, трясущимся эхом.

«Судя по всему, пастор Бёрд, ваша жена приняла слишком большую дозу… Оксикодон и занакс – это очень плохое сочетание… Вся беда в том, что у человека быстро наступает привыкание, поэтому он принимает более сильную дозу, чтобы справиться с тем, что его мучит… В настоящий момент ваша жена в коме, пастор. Я не могу сказать, что это означает, но все ее показания стабильные, и, будем надеяться, с головным мозгом ничего страшного не произошло… Нет, я не могу точно сказать, откуда у нее эти препараты, они продаются без рецептов, и вот в чем проблема с ними – нельзя сказать, откуда они, что в них, в какой концентрации…»

Но Мэттью знал, откуда у его жены эти препараты.

Их ей дал Озарк Стоувер.

Он посмотрел на Отом. Слабая и бледная, словно угасающее воспоминание о человеке, а не сам человек. У него мелькнула мысль: как они станут платить за все это. Еще ему захотелось узнать, когда Отом очнется. Также его мучил жуткий, мрачный вопрос, который он не смел озвучить, – неописуемый, неведомый страх.

Закончив, врач сказал Мэттью, что тот может возвращаться домой, если хочет, уже поздно, ему позвонят, если будет что-то новое.

Но Мэттью не собирался возвращаться домой. Вместо этого он прочитал молитву. Попросил у Бога прощения, руководства и мужества. Наклонившись к Отом, поцеловал ее в лоб. Попросил у нее прощения. После чего схватил ключи и вскочил в машину.

Он помчался через леса и поля, к дому Озарка Стоувера.

49

Возвращение к стаду

В театре вспыхнул пожар. Клоун выбежал на сцену, чтобы предупредить зрителей. Те решили, что это шутка, и захлопали ему. Он повторил свое предостережение; ему захлопали еще громче. На мой взгляд, именно так наступит конец света: под общие аплодисменты недоумков, воспринимающих происходящее как шутку.

Серен Кьеркегор[101]. Или – или. Часть 1

15 ИЮЛЯ

Региональный аэропорт Норт-Платт, штат Небраска

Приземлившись, Бенджи в ожидании багажа отправился в туалет. Сделал то, что нужно. Вымыл руки.

Ни Сэди, ни «Черного лебедя».

Ему было тревожно и одиноко.

* * *

Разумеется, за это время стадо ушло вперед. Пройдя извилистым путем от Роузбада через Лоджпоул и Сидней, в настоящий момент оно приближалось к Поттерстауну, штат Небраска, милях в пятидесяти от границы с Вайомингом. Бенджи и Арав сидели во взятой напрокат другой машине – навевающей клаустрофобию «Хонде»-хэтчбеке – на бетонной площадке перед выстроившимися в ряд заброшенными складами. Склады находились на окраине Поттерстауна, образцового американского города-призрака, умершего в конце восьмидесятых, когда здесь захирело производство. Мертвые здания, серые, цвета пепла, бурая ржавчина – застывшие надгробия забытой индустриальной эпохи.

Бенджи постарался представить себе, как будет выглядеть мир через пять, десять, пятнадцать лет. После того как человечество исчезнет.

«Нет, – поспешно одернул себя он. – Этого не произойдет!»

Человечество сможет выжить.

Оно обязательно выживет.

Человечество, в зависимости от того, как на него смотреть – оптимистически или пессимистически, – представляет собой или породу энергичных победителей, или ораву ползущих по стене муравьев. В любом случае это означает то, что оно никуда не денется.

И он, Бенджи, позаботится о том, чтобы так оно и случилось.

Прежде чем встретиться с изрядно поредевшей командой техников СИЭ, Бенджи схватил Арава и привез его сюда. Было очень важно разъяснить парню, что к чему, прежде чем вернуться к стаду, к работе, сути которой он уже не понимал. (Он продолжает изучать болезнь? Или эти работы уже завершены? Бенджи не считал себя пастухом, однако именно этим ему сейчас и предстояло заниматься, ведь так?)

– Нам нужно поговорить, – сказал он Араву.

– Да. Да, конечно. Что там сказали? Совещание в Атланте… оно было посвящено… – Арав сглотнул комок в горле, не в силах произнести вслух эти слова. Ему удалось лишь выдавить: – Это правда? То, что нам рассказали?

– Правда, – кивнул Бенджи. – По крайней мере, то, что относится к «белой маске».

– Это назвали так? «Белой маской»?

– Да.

Арав пожевал губу.

– Ну а путники?

– Не знаю. Полагаю… они действительно инфицированы наномашинами. Или какими-то другими микрочастицами.

– Вы сказали об этом Лоретте?

Бенджи заколебался.

– Не сказал.

– Почему? – в отчаянии спросил Арав.

– Я хочу, чтобы ты представил себе, что сбудется все то, о чем нам говорили. Если «белая маска» действительно неизлечимая зараза, тогда… стадо – единственный способ обеспечить преемственность жизни. Путники смогут выжить. Но если мы поставим в известность ЦКПЗ или ФБР? В том-то и дело. Определенно, в дело вступит министерство внутренней безопасности. Там на путников будут смотреть не как на больных, не как на продолжение человеческого рода, а как на оружие, на врага, на террористов. Они подвергнутся нападению. Ты ведь понимаешь это, так? Произойдет именно это.

– Доктор Рэй, при всем моем уважении, в отряде пятьсот путников. Возможно, они заражены… крошечными машинами. Их нельзя проткнуть иголкой и порезать ножом. Они не едят и не справляют нужду. Если каким-либо образом мешать им идти вперед, они взрываются, словно скороварки! Нам нельзя молчать. Мы должны поднять шум. Сообщить ЦКПЗ, ФБР, средствам массовой информации…

– Нет.

Это слово прозвенело грозным набатом.

– Почему? – спросил Арав, затем, помолчав, добавил: – Это из-за Сэди, да?

– Нет. – Одиночество снова навалилось на Бенджи. Казалось, почва у него под ногами превратилась в мягкий ил, засасывающий в глубину, сокрушающий. Сэди использовала его в своих целях. Неужели их отношения заключались только в том, что она водила его за нос? «Черный лебедь» также его обманывал. Бенджи почувствовал себя полным дураком. – Я даже не знаю, где она, и у меня определенно нет ни малейшего желания это узнать.

– Доктор Рэй, пожалуйста, я не желаю брать на себя эту ношу!

Бенджи взял Арава за руку и, стараясь сохранить спокойствие, сказал:

– Послушай меня, Арав. Ты говорил, что веришь мне. Берешь с меня пример. Мне нужно, чтобы так оставалось и дальше. Я хочу, чтобы ты сейчас поверил мне. В противном случае… мне известно, что тебе нравится эта девушка Стюарт, Шана…

– Я… я понимаю, сейчас неподходящее время…

– Всё в порядке. Но я хочу, чтобы ты подумал о ней и ее сестре. Подумай хорошенько, что будет, если сюда по приказу министерства внутренней безопасности снова нагрянут военные. В следующий раз солдат будет больше, оружия будет больше. Возможно, они предпримут какие-то решительные шаги. Несси будет плохо, и Шане также будет плохо, поскольку, зная ее, ты ведь понимаешь, что она не бросит свою сестру, так?

– Не бросит, – тихо промолвил Арав.

– В таком случае мне нужно, чтобы ты сделал то, что нужно.

Бенджи почувствовал себя рэкетиром. Спокойным, невозмутимым, зловещим рэкетиром. В глазах у Арава отобразилась внутренняя борьба – борьба между двумя противоборствующими неопределенностями. С одной стороны, парень гадал, правду ли сказал Бенджи. Министерству внутренней безопасности это дело доверять нельзя, тут нет никаких сомнений. В то же время оба они понимали, что их использовали, что лунатиков умышленно заразила компания, в буквальном смысле принадлежащая ЦКПЗ. Если это действительно было так, речь шла о самом страшном заговоре в истории человечества.

– Ну как, Арав? – снова спросил Бенджи. – Ты пойдешь за мной?

– Хорошо. Пока что пойду. – Парень открыл дверь машины. – Я вами восхищаюсь, вы это знаете. Но, может быть, вы не тот, кем я вас считаю. – Он потупил взгляд. – Мне нужно немного подышать свежим воздухом. Стадо скоро будет здесь.

С этими словами Арав выбрался из машины и побрел прочь, словно заблудившийся человек, не имеющий понятия, найдут ли его когда-нибудь. Бенджи узнал это чувство, потому что сам он испытывал то же самое.

50

О богах и людях

Идеология всегда прокладывает путь к жестокости.

Теренс Маккенна

15 ИЮЛЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

Пастора провел в дом Дэнни Гиббонс – он не столько ходил, сколько прыгал, словно резвящийся койот. Встретив Мэттью, он ограничился лишь такими фразами, как «Озарк дома», «сюда» и «следуйте за мной». Простые заявления. Можно даже сказать, команды. Время от времени при движениях у него задиралась рубашка, открывая рукоятку засунутого за пояс джинсов пистолета.

Войдя в дом, они прошли по коридору и спустились по короткой лестнице в просторное помещение с низким потолком, отделанное темным деревом, с чучелами животных: голова лося на стене, рот приоткрыт, язык вывалился; рысь на ветке, навечно застывшая в готовности к прыжку; здоровенная щука над плоским шестидесятидюймовым телевизором, сверкающая начищенной до блеска чешуей.

В кресле сидел Озарк Стоувер.

Он был не один.

Рядом с ним на стуле сидела женщина. Ее светлые волосы лежали на голове спутанными прядями – словно парик куклы. Сквозь ткань обтягивающей белой футболки проступали соски, и Мэттью, смутившись, залился краской – словно подросток, впервые мельком заглянувший в порножурнал.

Откинутая рука женщины, согнутая в локте, лежала на коричневой коже кресла Озарка. Там же была его здоровенная лапища, два вытянутых пальца нежно поглаживали женщину по тыльной стороне ладони.

Бросив на Мэттью взгляд из-под полуопущенных век, женщина произнесла заплетающимся голосом:

– Малыш, ты хошь, шобы я ушла?

– Нет, сладость моя, – невозмутимым тоном ответил Озарк. – Останься. Этот проповедник – он друг. Это не деловой разговор, это просто беседа двух друзей. Ведь так, проповедник? – У него помрачнел взгляд. – Вы хотите мне рассказать о том, что случилось в Аризоне?

– Я хочу услышать от вас, что произошло с Отом, – сказал Мэттью.

– А что с ней произошло?

– Она заболела.

«Нет, болван, она не заболела!» Даже сейчас он старательно подбирал слова, почему? Чтобы не обидеть могущественного Озарка Стоувера? Собравшись с духом, Мэттью попробовал еще раз:

– У нее передозировка.

Стоувер не повел и глазом. Даже не уселся прямее.

– Какая жалость, проповедник. Очень милая женщина. Я так понимаю, она жива.

– Она… в коме.

Пастор почувствовал в глазах слезы. Это снова заставило его смутиться. Можно не сомневаться, Озарк Стоувер никогда не плачет. Этот человек твердый, словно камень: никто и ничто не проделает в нем ни трещинки.

– Какая жалоссь, – пробормотала женщина. Внезапно она уронила голову на грудь, что, похоже, испугало ее, потому что она широко раскрыла глаза.

– Дайте мне знать, если я смогу чем-либо помочь, проповедник, и спасибо за то, что сообщили эту новость. А сейчас прошу меня простить…

– Это лежит на вас.

Наконец – только сейчас! – Озарк выпрямился.

– Простите, проповедник, наверное, я ослышался. Мне показалось, будто вы меня в чем-то обвинили, но я уверен, что этого не может быть.

– Это вы продали ей эти таблетки.

– Я ей их дал, бесплатно. В качестве любезности. И ваша жена взрослая девочка, она знала, что это такое.

– Вы – торговец наркотиками!

– Следите за своим языком. Я не торгую наркотиками. Я достаю для своих знакомых разный дефицит.

– Вы преступник!

Подавшись вперед, Стоувер стиснул кулаки размером с два свиных окорока и оперся ими на колени, словно стараясь удержать себя от того, чтобы встать.

– Возможно, кто-то действительно так считает. Вы знали, кто я такой. Если не знали, то потому, что старательно отворачивались в сторону. Я не скрывал, кто я такой и чем занимаюсь. Я вам здорово помог. Дал вам голос. Помог подняться вверх. Не вываливайте на меня это дерьмо, проповедник. Я могу разозлиться.

У Мэттью внутри что-то сломалось, словно плотина, не выдержавшая напора разлившейся реки.

– Вы… вы дали Отом таблетки, и вы даже не знаете, что в них! Она их выпила, и… и… и вот теперь она в больнице, в коме, а я даже не могу… – Мэттью мысленно представил себе жену на больничной койке, и у него вырвался крик боли. – Вы должны за это ответить!

Теперь Стоувер поднялся на ноги. Женщина вцепилась в него, чтобы удержать его в кресле – а может быть, чтобы не упасть самой, – но он отпихнул ее. Женщина обиженно надулась, разозленная, но в то же время напуганная.

Верзила надвинулся на Мэттью.

– «Ответить за это»… Серьезные слова. В них большой смысл, проповедник. А вы тут ни при чем, да? Вы бросили ее. Не помогали решать ее проблемы. Никаких врачей. Никаких лекарств. Одно лишь божье провидение, чтобы исцелить ее, так? Да. Отом мне все рассказала. Быть может, это вам нужно заглянуть в себя, увидеть, как вы подвели свою жену, – а я только стремился ей помочь.

– Ваша помощь отправила ее прямиком в реанимацию! – крикнул Мэттью.

На какое-то мгновение Стоувер застыл, переполненный яростью. Все члены его напряглись, словно катапульта, готовая выбросить во врага здоровенный камень. Но затем его плечи расслабились. Схватив свою бороду в кулак, он несколько раз разгладил ее – судя по всему, обычный прием, чтобы успокоиться.

– Итак, – шумно втянул воздух Стоувер, – что все это означает?

– С меня довольно. Вас и… и всего этого. Оставьте нас в покое!

– Так-так.

– Малыш, – вдруг быстро залепетала женщина, – мы почти закончили, потому что я хочу принять горячую ванну…

Выбросив руку, Озарк приложил указательный палец к губам.

– Тсс! Мужчины разговаривают. А ты сидишь и молчишь в тряпочку.

Пристыженная, женщина послушно свернулась в кресле Озарка, подобрав колени к груди.

– Проповедник, я хочу кое-что вам показать. Кое-что необыкновенное. Я уделил вам много времени и средств – отплатите мне любезностью за любезность. Полагаю, мы можем сойтись на этом, и вы должны согласиться, что также, по крайней мере, должны уделить мне чуток своего времени. – Уголки его губ опустились. – Особенно после этого вздора в Аризоне.

– Я просто хочу домой. – Внезапно Мэттью почувствовал бесконечную усталость. Да, он был в ярости. Но также и напуган. И огорчен. Сокрушен всем этим.

– Понимаю. Но сперва пройдемте со мной. – Стоувер окликнул своим зычным голосом: – Дэнни! Дэнни! Подгони нам гольфмобиль, хорошо?

«Не ходи с ним, – предостерег Мэттью внутренний голос. – Возвращайся к Отом».

Однако другой внутренний голос спросил: «И что тут такого?» Отчасти Озарк был прав. Он, Мэттью, в долгу перед ним, и если сейчас просто убежать… Это будет слишком нагло, слишком бесстыдно, а Озарк, похоже, не придает случившемуся особого значения. Быть может, удастся его урезонить. Быть может, если отдалить его от Дэнни и этой женщины, он внемлет голосу разума и можно будет объяснить ему, что он поступает плохо. И в отношении таблеток, но также и в отношении Бо и оружия. Быть может, верзила даже согласится частично оплатить счет за лечение Отом, поскольку Мэттью понятия не имел, как сможет тут выкрутиться…

– Хорошо, – согласился он.

– Вот и отлично, – сказал Озарк. – Идемте, проповедник.

Похожий на Годзиллу, он прошел мимо пастора, направляясь к выходу.

Мэттью неохотно последовал за ним.

* * *

Они не сказали друг другу ни слова, пока Озарк вел видавший виды гольфмобиль с большими колесами через лес по тропинке, которую Мэттью до сих пор еще не видел. Они проезжали под раскидистыми дубами и липами; земля была покрыта пятнами солнечного света, проникающего сквозь густую листву. Пчелы, осы и слепни кружили в воздухе перед гольфмобилем, который несся вперед, подпрыгивая на ухабах.

Дорога оказалась длиннее, чем предполагал Мэттью. Наконец за деревьями показались какие-то строения. Прямо впереди находился стальной ангар, похожий на огромный сарай с большими воротами, в которые свободно мог въехать грузовик или трактор. Он был выкрашен в красный цвет. Совсем недавно. Рядом стояли другие строения: гараж с подъемником и разбросанными на полу запчастями, навес с сеном внутри, деревянный сарай с массивными стальными воротами, запертыми на несколько висячих замков.

Площадка вокруг была вымощена щебенкой; от нее отходила грунтовая дорога, ведущая… ну, Мэттью не знал, куда она ведет. Вероятно, к шоссе, ибо как иначе можно было сюда попасть?

Деревья склонялись на строения, словно стараясь их спрятать. Темная чаща, хранящая какую-то тайну.

Подкатив на полной скорости к ангару, Озарк резко затормозил. Гольфмобиль пошел юзом, скользя покрышками по щебенке.

– Выходите, – сказал Озарк.

Кряхтя, он выбрался из гольфмобиля. Мэттью последовал за ним, гадая, зачем они сюда приехали.

– Что это за место? – спросил он.

– Как уже говорил, я хочу вам кое-что показать. Хочу показать вам будущее, проповедник. Будущее, к которому я стремлюсь. Это наш путь вперед.

– Озарк, послушайте меня, – начал Мэттью, семеня следом за верзилой. – Я признателен вам за все то, что вы сделали. Искренне признателен. Вы были очень любезны, но все это… выбилось из рук, стало для меня непосильным, выше меня, а я хочу, чтобы выше меня был только один Бог. Сейчас, когда Отом в больнице, я понимаю, что предал что-то очень важное и продолжаю предавать то, чему я учился, что проповедую…

Озарк подошел к двери рядом с огромными воротами ангара. В воротах имелись окна, но они были закрашены краской. Рядом с дверью на стене – клавиатура системы безопасности.

– Вы предали только меня, – сухо усмехнулся Озарк.

– Нет, нет, послушайте, всё совсем не так… понимаете, я просто оказался не в своей стихии. Я пастор из маленького городка, и я сбился с пути…

– В таком случае позвольте мне помочь вам снова его найти, проповедник.

Озарк набрал код, состоящий по меньшей мере из восьми цифр. За дверью громко щелкнули язычки нескольких запоров.

Распахнув дверь, великан предложил пастору войти первым. Мэттью шагнул в темноту. Он различил впереди массивные очертания, а свет из дверного проема, частично заслоненный им самим и Озарком, озарил знакомые силуэты. Фары. Решетки радиаторов. Колеса. Какие-то машины. Что было разумно, учитывая размеры ворот ангара.

– Подождите, – сказал Озарк, зажигая свет.

Наверху с гудением вспыхнули люминесцентные лампы.

Боже милосердный!..

Это был самый настоящий арсенал. Слева направо стояли бронетранспортер, три бронеавтомобиля, а в дальнем конце – здоровенный танк. И это было только начало. Вдоль левой стены выстроились шкафы, заполненные оружием. По большей части военного образца, таким как винтовки АР-15, но также охотничьими карабинами. Правую стену занимали пистолеты, охотничьи ножи, мачете. А у дальней стены Мэттью разглядел более мощное оружие: минометы, крупнокалиберные пулеметы, реактивные гранатометы. Оружие, которое можно увидеть в кино. Или в выпусках новостей.

Внутренности пастора отправились в свободное падение. По спине пробежали холодные мурашки. Во рту пересохло.

– Вот это, – сказал Озарк, указывая на танк, – старый советский Т-72 начала семидесятых. Но по-прежнему грозная штука… Так, следуйте за мной.

Он двинулся вперед, и Мэттью, чувствуя себя потерянным и оторванным, словно вращающийся волчок, последовал за ним.

Озарк провел его в дальнюю часть склада, заполненную тяжелым вооружением, где также стояли верстаки, оснащенные, похоже, оборудованием для снаряжения боеприпасов. Нередко охотники, вместо того чтобы покупать патроны, снаряжают их сами, и сейчас Мэттью увидел перед собой именно такое оборудование, но только значительно крупнее. Более продвинутое.

Также сзади были флаги.

«Не наступай на меня!»

Знамя Конфедерации.

Черный флаг с двумя белыми мечами, скрещенными на фоне красного молотка.

А на деревянной поверхности верстака кто-то вырезал свастику. Так поступает школьник, украшающий свою парту.

– Я… я даже не знаю, что вижу перед собой… – растерянно пробормотал Мэттью.

– Прекрасно вы всё понимаете, потому что я вам уже объяснил. Это будущее.

– Это… это не будущее. Это просто оружие. Оружие не создает будущее, а разрушает его.

– Так, так, так… Нет, Мэттью, вы неправы. Оружие уже давно является неотъемлемой частью обеспечения свободы. Вы божий человек, а право на владение оружием даровано Богом. Оружие позволит нам получить свое будущее. Для нас. Для наших близких. Для нашей страны и для нашей расы.

«Для нашей страны и для нашей расы…»

Мэттью не услышал тут ничего про Бога.

– Все это не для меня, – сказал он.

– Да, знаю, но я не такой, – рассеянно, чуть ли не печально промолвил Озарк. – Понимаете, проповедник, в нашей стране уже довольно давно все застопорилось, а многие тупицы радуются, словно свиньи, валяющиеся в грязи, в блаженном неведении о том, что машина вот-вот сломается. С юга к нам лезут латиносы, долбаные «тюрбаны» пытаются нас взорвать, врезаются на самолетах в небоскребы, направляют грузовики на толпы людей. А еще ниггеры снова начинают задирать нос, возомнив, что заслуживают большего за свой вклад в строительство страны, – они считают себя каменщиками, не понимая, что на самом деле они лишь кирпичи. Латиносы забирают себе всю низкоквалифицированную работу, косоглазые азиаты забирают себе всю хорошую работу, а если попытаться связаться со службой работы с клиентами, то попадешь на какого-нибудь туземца из далекой страны, где пьют воду из той же самой реки, куда сбрасывают дерьмо и покойников. И такие, как я, больше не узнаю́т мир, который видят. Но все переменится. Потому что сейчас машина не ломается. Она сломана.

Мэттью в ужасе отшатнулся.

– Вы же говорите об обычных людях! О самых обычных людях, таких же американцах, как и мы с вами, Озарк, и Бог не видит никаких различий. – Помолчав, он твердо добавил: – Это не христианская точка зрения.

– Вот как, проповедник? В таком случае Бог может поиметь себя в задницу. Для меня есть только один бог – моя родина. Эта страна. Белая страна.

– Вы… вы говорили, что вы христианин. Говорили, что читаете Библию. Вы сами цитировали мне Библию! – И тут у пастора в памяти всплыли страшные слова Хирама Голдена: «Как говорится в пословице: "Дьявол умеет цитировать Священное Писание"».

– Я говорил весь этот бред, потому что мне нужен был такой человек, как вы. Который расшевелил бы верующих, привлек их на нашу сторону, вселил в них тревогу, наполнил их страхом. Потому что они нужны нам, памятуя о том, что грядет.

Кровь Мэттью превратилась в холодный густой рассол.

– Что вы хотите сказать словами: «Памятуя о том, что грядет»?

Усмехнувшись, Озарк Стоувер презрительно фыркнул.

– Разве вы сами не чувствуете, проповедник? Приближающийся хаос. Комета. Путники. Я знаком с самыми разными людьми, и все они в один голос говорят о том, что надвигается что-то плохое. Что-то такое, с чем мы еще не сталкивались. Все вокруг ломается, образуются дыры. Щели и разломы. Это шанс. Подобно землетрясению, которое открывает проход там, где его не было. Это наш шанс возродить страну такой, какой она должна быть. Такой, какой она была прежде. Белые ведут за собой. Все остальные знают свое место.

– Я не расист!

Тут Озарк рассмеялся, его раскатистый хохот прозвучал подобно несущемуся вниз камнепаду.

– Расист, проповедник. Все с таким цветом кожи, как у нас, расисты. – Протянув руку, он ущипнул Мэттью за щеку, словно родитель, журящий ребенка. – Вы белый. Вы принадлежите к высшей расе. Кожа дает вам заслуженные по праву привилегии. И только глупец может этого не видеть. Вы давно пользуетесь своими привилегиями. Вы принадлежите к высшей расе. Хватайтесь за эту возможность. Наслаждайтесь ею!

Мэттью отступил на несколько шагов назад.

– Я не хочу иметь к этому никакого отношения! Никакого отношения к тому, что… что вы замыслили.

Озарк сделал большой шаг вперед.

– Я хочу все исправить, – сказал он. – Я повторяю это всем, одни мне верят, другие – нет: если действительно хочешь что-либо починить, сначала нужно это сломать. Разнести вдребезги, в противном случае это будут лишь заплатки. Неправильный прикус? Чтобы его исправить, нужно сломать всю челюсть, и только после этого улыбка становится ровной. Гангрена? Нужно оттяпать конечность, твою мать. Завелись термиты? Нужно спалить дотла весь дом и построить на пепелище что-то новое, лучше прежнего.

– Вы больной человек!..

– Мы живем в больном мире.

– Я ухожу.

– Вероятно, ваша жена пыталась свести счеты с жизнью.

– Что? – Мэттью застыл.

– Ну да, возможно, передозировка была случайной. Но вы сами подумайте. У нее постоянная депрессия, Мэттью. Она замужем за человеком, который не хочет протянуть руку, чтобы ей помочь. Вам на нее начхать, и она это знает. Поэтому можно ли удивляться тому, что она ищет выход? Способ уйти от вас, от своего мужа, который…

Все произошло само собой.

Кулак Мэттью, туго сжатый страхом и яростью, нарастающими в нем, метнулся вперед.

Голова Озарка дернулась. Нос смялся под костяшками пальцев Мэттью. Отдернув руку назад, пастор завороженно смотрел, как два червяка красной крови выползли из ноздрей Озарка Стоувера. Его усы и борода покрылись алой влагой.

Мэттью ощутил кружащее голову торжество. Он это сделал. Защитил себя. Свою жену. Все то, что ему дорого. Он не жертва. Мэттью встретил врага лицом – а Озарк Стоувер был врагом: плохой человек, носитель зла, с уст которого течет ложь.

Но тут Мэттью по голове ударила дубина.

Нет. Не дубина, кулак Озарка. Верзила взмахнул рукой, словно битой, отражающей бейсбольный мяч, и ударил Мэттью прямо в висок. В голове у пастора зазвенело, и он рухнул на верстак – в последний момент едва удержавшись, выставив локоть. Латунные гильзы, которые он смахнул с верстака, со звоном упали на гладкий бетон и раскатились в стороны. Упала также банка с оружейным маслом, издав глухое бульканье. Мэттью попытался выпрямиться, однако голова у него гудела, а ноги отказывались слушаться.

– Это был хороший удар, проповедник. Я искренне удивлен. Для меня он явился полной неожиданностью. И все же у меня для вас плохие новости. Вы никуда от меня не уходите, – сказал Озарк, грозно нависая над священником. – Я вложил в вас время. И деньги. Вы являетесь инвестицией, и я не готов с ней расстаться.

– Просто отпустите меня… – сказал Мэттью. Однако слова получились липкими, кашеобразными. «Пвофто отпуфтите меня».

– Нет, проповедник, эта мысль меня нисколько не радует.

Мэттью попытался отпрянуть назад, однако Озарк действовал быстро и решительно. Схватив пастора за волосы, он швырнул его на землю. Мэттью ударился лбом о бетон. У него перед глазами заморгал яркий свет.

– Вы лжец, – выдавил он. – Плохой человек, не знающий Бога…

– Пожалуй, так оно и есть, – сказал Озарк, усаживаясь на него верхом и хватая его за руку. Мэттью попробовал вырваться, ударить его другой рукой, но он лежал лицом вниз, поэтому лишь рассек кулаком воздух. – Да, я плохой сукин сын; возможно, я сам дьявол, твою мать, но тут всё в порядке. Дьявол также был бунтарем. Я лгу ради дела. Я поступаю плохо, чтобы творить добро. Я делаю так, чтобы починить все то, что было сломано.

Что-то холодное прикоснулось к запястью Мэттью. Твердый пластик. Озарк выкрутил ему и вторую руку, соединяя их за спиной.

Быстрый треск затягиваемой пластиковой ленты.

И вот у Мэттью уже были туго связаны руки. В кончиках пальцев запульсировала кровь, подобно ударам маленьких барабанов – тра-та-та, тра-та-та, тра-та-та.

«Нет, нет, этого не может быть!..»

Еще один звук.

Что-то дернуло за пояс брюк. Кряхтя от напряжения, Озарк рванул ремень из брюк Мэттью с такой силой, что едва не перевернул пастора. Но ремень высвободился, и верзила отшвырнул его в сторону.

– Что вы делаете? – пробормотал Мэттью, слова его слипались от слюны, спаявшей губы. – Нет, нет, нет, прекратите, это не смешно, это зашло слишком далеко!..

– Мне нравится твоя семья. Твоя жена – она уже давно не знала счастья. Поэтому я помог ей стать счастливой. Теперь от всей ее печали не осталось и следа. А твой сын… – Озарк презрительно фыркнул. – Парень ненавидит тебя, проповедник. Что на самом деле неправильно, и сначала я сказал, что это плохо, парень, ты должен наладить отношения со своим отцом. Но чем больше он мне о тебе рассказывал, тем больше я убеждался в том, что ты мягкотелый, ива, которую раскачивает из стороны в сторону. Никогда не нужно сажать ивы, Мэттью. Смотрятся они хорошо, но живут недолго, и любая буря может их сломать. Блин, ты только посмотри на себя! Долбаный слизняк – ты не мужчина. Я стану отцом твоему сыну, это точно. Быть может, возьму себе в жены твою жену, когда она очнется. Если она очнется. Блин, проповедник… быть может, я возьму себе в жены тебя или в качестве шлюхи, временного развлечения…

И снова Мэттью почувствовал, как ткань брюк натянулась – затем что-то вспороло ее, стало двигаться взад и вперед. Раздался звук рвущейся материи. Кончик перочинного ножа полоснул кожу ему на копчике, самую малость. Потекла щекочущая струйка крови. С Мэттью стащили брюки. Затем и трусы.

– О, у тебя кровь, – заметил Озарк. – Извини.

– Нет, нет, нет, остановитесь, прекратите! Я вызову полицию, я заявлю, что вы…

– Полиция принадлежит мне с потрохами. Так что это не вариант.

– В таком случае я сделаю все, что вы хотите, только оставьте меня в покое, оставьте в покое мою семью, это нужно прекратить…

Речь пастора стала совсем неразборчивой, какие-то слова он не произносил, а выл. Но Озарк лишь рассмеялся.

Затем вес его тела исчез.

Мэттью услышал, как расстегнулась пуговица. Затем расстегнулась молния.

– Я не хочу делать это насухо, – сказал Озарк. – Ты после этого никогда не оправишься, мне не будет от тебя никакого толку, а ты понадобишься мне через неделю, ты должен будешь сидеть на своей заднице и делать то, что я тебе скажу. Давай-ка посмотрим. У тебя идет кровь – но кровь, а я говорю по собственному опыту, как смазка не годится. Так, вот что мы сделаем.

Перекатившись на спину, Мэттью увидел, как Озарк поднял с пола что-то: банку с оружейным маслом. Железную банку с пластмассовой крышкой. Верзила стоял, обнажив свой член. Сполоснув свои мозолистые руки оружейным маслом так, словно это был одеколон, он потер ими член.

– Пожалуйста, прекратите! Не надо! Нет, нет, нет!..

– Теперь уже слишком поздно поворачивать назад, проповедник. Забирайся в машину, потому что мы с тобой сейчас покатаемся.

То, что произошло дальше, Мэттью запомнил навсегда, хотя он отчаянно старался это забыть. То, как с него сорвали нижнее белье. То, как Озарк рывком перевернул его обратно на живот и с силой шлепнул по заднице, отчего та распухла и наполнилась обжигающей болью. Великан взобрался на него и сказал, что можно кричать сколько душе угодно, все равно никто не услышит, и Мэттью так и сделал: он кричал до тех пор, пока его голосовые связки не превратились в тертую морковь. Он напряг все свои мышцы, стремясь превратиться в компактную морскую звезду, однако Озарк ударил его по затылку, приказывая расслабиться и получить удовольствие. Мэттью почувствовал, как Озарк с усилием проник в него, и боль пылающего хвороста и укусов огненных муравьев разлилась у него внутри. Нефтяное зловоние оружейной смазки ударило его в нос, он ощутил приступ тошноты и подумал, что его вырвет, однако этого не произошло. Верзила дернулся в нем раз пять-шесть, после чего закончил. Вытащив свой член, Озарк оставил Мэттью на бетоне, замерзшего и разгоряченного, дрожащего и окровавленного, жалобно скулящего и учащенно дышащего сквозь отголоски боли, донимающей его подобно призраку.

– Ты принадлежишь мне, – сказал Озарк. – Не Богу. Мне.

И Мэттью с ужасом подумал, что это правда.

51

Срочная новость

…Робертс и его ученики старательно собрали тысячи образцов бактерий в ходе последовательных инкубационных циклов. Из этих образцов несколько сот выделили соединения, которые убили по крайней мере одну тестовую бактерию, а некоторые также убили грибок – потенциально это очень важное открытие, поскольку противогрибковых препаратов еще меньше, чем антибиотиков.

Марин Маккенна, статья «Охота за антибиотиками в самых грязных местах мира», журнал «Атлантик»

15 ИЮЛЯ

Паттерстаун, штат Небраска

Единого сборного пункта у стада не было. И не могло быть; число лунатиков приближалось к пятистам, и они вели себя так, как и всегда, шли вперед, неумолимо рассекая мир, словно выполняя миссию, цель которой была известна им одним. Пастухи, сопровождающие стадо, создавали иллюзию, будто они ковбои, перегоняющие коров, хотя на самом деле верно было обратное. Повелевали всем лунатики.

Ввиду отсутствия одной точки, где можно было бы собраться, пресс-конференцию, устроенную президентом Хант, смотрели не все вместе, на одном экране, а каждый в отдельности, на самых разных устройствах. Не прекращая движение вместе со стадом, пастухи собрались у телефонов и планшетов. Другие отошли в сторону, а те, у кого был доступ к спутниковому интернету, смотрели пресс-конференцию по переносным компьютерам. Некоторые даже по старинке ловили телевизионный сигнал с помощью антенн, установленных на крышах жилых фургонов.

Шана смотрела пресс-конференцию по телефону, идя рядом с сестрой. Вместе с ней шли Марси и Мия, заглядывая ей через плечо. Шана старалась занять такое положение, чтобы ее тень падала на телефон, защищая его от солнечных бликов, которые не позволяли видеть то, что происходило на экране.

Президент Хант говорила недолго. Она лишь кратко перечислила уже известные факты. Лицо ее оставалось более строгим, чем обычно, лоб пересекали усталые складки.

– Синдром «белого носа», как, возможно, известно некоторым, это грибковое заболевание, опустошающее популяции летучих мышей в Соединенных Штатах начиная с две тысячи седьмого года. Пик пришелся на двенадцатый год, однако до сих пор заболевали одни только летучие мыши. Сейчас, похоже, аналогичная инфекция нашла способ заражать людей. В настоящий момент у нас есть сто тридцать семь подтвержденных случаев этого заболевания в Соединенных Штатах, с сорока одним летальным исходом. Всемирная организация здравоохранения установила еще триста двадцать случаев заболевания по всему земному шару, на настоящий момент имеется восемьдесят один подтвержденный летальный исход.

Шана мысленно отметила: никаких журналистов. Никакой публики. Хант стояла на подиуме одна, под прицелом направленных на нее телекамер.

Президент продолжала:

– Я не могу говорить о том, насколько серьезным является данное заболевание, поскольку определенно не являюсь специалистом в области патологии, но я убеждена в том, что мы, американцы, справимся с этим. Далее, я уверена в том, что специалисты Центра контроля и профилактики заболеваний, а также врачи и фармацевты быстро найдут средство остановить распространение этой болезни.

Но нет – выражение ее лица опровергало собственные слова. Шана увидела это – так же отчетливо, как блеск новенькой монетки. Определенно, Хант была потрясена.

– Теперь я уступлю место экспертам. Позвольте представить вам Кассандру Тран из ЦКПЗ и Геерта Баккера из Всемирной организации здравоохранения. Они сообщат вам новые детали и объяснят, чего ждать от этого… э… нового необычного заболевания, с которым мы столкнулись…

Президент кивнула двум вышедшим на сцену специалистам, и Шана ощутила прилив гордости, увидев Касси. Она не слишком хорошо ее знала, но та ей очень нравилась. И хотя это казалось странным, девушка воспринимала ее как свою. Гордость команды.

Второй медик, Геерт Баккер, оказался маленьким бледным мужчиной с рыжими волосами и рыжей бородой, в очках с такой же призрачной оправой, как и его лицо.

Хант сказала им вполголоса несколько слов.

– Господи Иисусе, – пробормотала Мия, – и что теперь еще? Как будто всего этого… – она обвела рукой стадо, – недостаточно?

Марси молчала, завороженно уставившись на экран телефона. Словно услышанное ее оглушило. Или, что казалось совсем уж невероятным, она, наоборот, увидела в нем какой-то смысл.

– Все будет в порядке, – сказала Шана. – Вероятно, это просто излишняя осторожность. Нам нужно думать о стаде, а не об… этом.

И тем не менее она внезапно ощутила беспокойство.

Касси и этот тип из ВОЗ, Баккер, наконец поднялись на сцену и начали говорить о том, когда обращаться к врачу и чего опасаться – признаков хронической простуды или аллергии вкупе с симптомами деменции. Переглянувшись друг с другом, Шана и Мия посмотрели на других пастухов. Кто-нибудь из них в последнее время болел простудой? Кашлял, испытывал насморк? Внезапно Шану охватил ужас. Если эти люди больны, возможно, она тоже больна? А что насчет Несси? Что насчет остальных путников? Низкая частота тревоги нарастала.

Но тут Мия тронула ее за локоть, указывая:

– Эй, посмотри!

Впереди на пути стада поднимался современный город-призрак: скелет заброшенного завода, пустая скорлупа торгового центра, выпотрошенная шелуха складов и хранилищ. Вдалеке виднелась машина, и рядом с ней стоял кто-то. Но еще кто-то шел навстречу стаду, мимо павлиньих хвостов рыжей пушистой травы, проросшей сквозь трещины в асфальте.

– Арав! – воскликнула Шана, устремляясь бегом ему навстречу.

Через какое-то мгновение до нее дошло, что она украла у своих подруг телефон – точнее, украла у них пресс-конференцию, поэтому Шана развернулась и, окликнув Мию, бросила ей свой телефон. И даже не посмотрела, поймала ли та его. Она побежала к Араву. Тот не подходил к ней после того, как куда-то пропал вместе с Бенджи, но вот теперь он направлялся прямо к ней.

Когда Арав увидел ее, у него прояснилось лицо. Он улыбнулся.

Но хотя это дошло до Шаны лишь позже, его глаза не улыбнулись вместе с губами. Взгляд Арава оставался угрюмым.

Однако пока что Шана бросилась к нему, обвивая его руками. Их губы встретились. Девушка стиснула Арава в крепких объятиях, на какое-то время забыв про проходящих мимо путников и пастухов. Медленно проезжали машины. Жилые фургоны. Люди на велосипедах. Собаки гонялись друг за другом. Попадались даже дети.

– В чем дело? – Арав огляделся вокруг. – Все уткнулись в экраны.

– Пресс-конференция президента Хант.

– А… – Наконец до него дошло. – Патоген.

– Что?

– Грибок. Болезнь. Так?

– Да. – Шана окинула взглядом Арава, проникаясь его тревогой. – Вот в чем дело, да? Вот почему вы тогда спешно уехали из мотеля. Это из-за той болезни?

Арав неохотно кивнул.

– Но все будет хорошо, правда? – спросила Шана.

Улыбнувшись, Арав заверил ее в этом.

Однако от нее не укрылось, что буквально через полсекунды после этого он чуть не покачал головой. Только начал это движение – поднятие подбородка, нахмуренный лоб, прищуренные глаза. Ту же самую тревогу Шана видела на лице Хант: мгновение, когда Арав, казалось, хотел сказать одно, но затем сказал другое. Девушка попыталась убедить себя в том, что ничего этого не было, что все ей только показалось. Все будет замечательно. Арав вернулся. А все остальное не важно.

Интерлюдия

Десять фотографий

20 ИЮЛЯ

Хорз-Крик, штат Вайоминг

Ранним утром ослепительная полоска света обжигает вершины холмов. Над извилистой дорожкой висит табличка: «Ранчо "Покосившийся крест"». Табличка приклепана к деревянной арке, украшенной старыми лосиными и оленьими рогами. Дорожка обрамлена железной оградой. Ранчо окружено забором, оснащенным новенькой колючей проволокой. У входа стоят трое мужчин, все в камуфляжной форме, двое в масках РХБЗ (радиационной, химической и биологической защиты), у одного лицо просто повязано пестрым красным платком. У всех троих в руках карабины. Один указывает жестом: проходите мимо. Второй просто провожает взглядом стадо. Третий целится в объектив фотоаппарата – пока что это еще не угроза, а предостережение.

31 ИЮЛЯ

Грейбулл, штат Вайоминг

Маленький магазин. Перед ним стоит женщина, оседлавшая горный велосипед, одна нога – на пыльной мостовой, другая – на раскрошенном бордюрном камне. Из-под шлема на спину свисают каштановые волосы, забранные в хвостик. На велосипеде женщина не одна. Позади нее сидит маленький мальчик, без шлема, на лице медицинская маска, глаза красные, может быть, от слез, может быть, от болезни, может быть, от слез, вызванных болезнью. Мальчик крепко держит женщину за талию, прижавшись щекой к спине, а та смотрит на стадо, проходящее через маленький городок. В витрины магазина нельзя заглянуть из-за множества плакатов внутри: «Здесь обслуживаются только местные, никаких туристов», «Болезнь, убирайся к себе домой!», «Сопливый нос, высморкайся!», «Если ты кашляешь, уходи вон!», «Боже, благослови Америку».

4 АВГУСТА

Ред-Лодж, штат Монтана

Вечереющее бледно-лиловое небо подернуто бурыми облаками. Вдалеке высятся вершины гор Касл-Маунтин. На переднем плане поле, заросшее бледной полынью, и на нем бродят, слоняются и танцуют люди, схваченные в кадре в возбужденной жестикуляции. Мужчины и женщины. Что-то вроде секты. Многие совершенно голые, кто-то в одном нижнем белье. Кое-кто завернулся в американские флаги. Другие стоят на коленях, поднимая вверх кресты, обращаясь к кому-то или чему-то на небе. Движутся все беспорядочно. Кто-то кружится. Кто-то плачет. Есть те, кто стоит совершенно неподвижно, воздев к небу руки в виде буквы Y. Один человек стоит ближе к фотоаппарату – мужчина лет тридцати, тощий, с торчащими ребрами. На лице со спутанной бородой безумная усмешка. Взгляд черных глаз над похожим на скалу носом рассеян. Мужчина держит американский флаг. Звезды на флаге заменены маленькими белыми крестами. Нижний правый угол флага обагрен темной кровью. Возможно, кровью мужчины, учитывая незажившие раны у него на бедре, ведущие к маленькому «кошельку» члена и яичек, болтающемуся между по-птичьи худыми ногами.

9 АВГУСТА

Уайз-Ривер, штат Монтана

Дерево, на котором повешен человек, голое, угрюмое, похожее на скелет. Черная ветка протянута к бескрайнему небу, затянутому дымом далеких пожаров. Повешенный когда-то был мужчиной; возраст его определить невозможно. Кожу и одежду покрывает белый пух, чем-то похожий на колонию бледных гусениц. Семь трубочек торчат из разъеденной плесенью плоти, устремившись к небу извивающимися змеями; в конце каждой набух прыщ, кажется ждущий, когда его раздавят нетерпеливые пальцы. Мужчина сам повесился на толстой ветке, и теперь у него на шее болтается табличка, на которой большими буквами написано: «Не подходите близко!», а внизу помельче: «Я вас люблю, Шона, Донни и Хелен». Это первый труп, который они увидели. Но далеко не последний.

14 АВГУСТА

Потлач, штат Айдахо

Пит Корли, провозгласивший себя рок-божеством, стоит, прислонившись к старому ржавому железнодорожному вагону. Фотоаппарат сфокусировался на нем, выхватив в бесконечном потоке времени мгновение с идущими путниками – они на заднем плане, размытые, но он в четком фокусе. К уху прижат телефон. В кои-то веки Корли не говорит сам, а слушает. Рот у него скривлен в тревожной гримасе. Он плачет, влажные слезы, текущие по щекам, блестят в лучах клонящегося к закату солнца. Пит только что услышал плохие новости: жена и двое детей уезжают из Нью-Йорка к ее родителям, чтобы «переждать» надвигающуюся эпидемию. У них есть загородный дом, обнесенный забором. Большой участок земли. Пита там не ждут. Родители Лины считают, что стадо каким-то образом повинно в заболевании, а сам он теперь также болен.

19 АВГУСТА

Сейджмур, штат Вашингтон

Крупным планом один из пастухов, Стивен Харпер. Он присоединился к стаду лишь три недели назад. Его подруга Изабелла Гонсалес, мастер художественных ремесел, оставила гончарный круг и нагнала путников в Вайоминге, с руками, все еще перепачканными глиной. Сейчас Стивен прощается с ней. Лицо у него бледное, нездоровое. Нос обрамлен белой маслянистой коркой. В уголках глаз и губ такие же белые колонии. Окружающие его пастухи в медицинских масках. Стивен держит свою подругу за руку, прощаясь с ней. Он знает, что болен. Накануне он покинул стадо и ушел в виноградники, где его едва не застрелил владелец винного завода. Стивен ничего не помнит. Им овладела «белая маска». Он возвращается домой к своим родным в надежде на то, что появится лекарство, которое его спасет.

20 АВГУСТА

Перевал Снокуалми, штат Вашингтон

Впечатляющая громада Каскадного хребта. Вершины гор слабо припорошены снегом: первые признаки надвигающейся зимы. Вид у них умиротворенный. Чего не скажешь про шоссе прямо впереди: столпотворение из двух-трех десятков машин, перегородивших проезжую часть в обоих направлениях. Виновником аварии стал тракторист, внезапно решивший, что он лежит у себя в кровати. Тракторист «встал с кровати», открыв дверь и попытавшись выйти из кабины. Ремень безопасности удержал его, но не удержал его руки на рулевом колесе. Бедром и локтем тракторист выкрутил руль, прицеп встал поперек дороги, а сам трактор опрокинулся. В него врезались машины, в которые, в свою очередь, врезались другие машины; массовой аварии поспособствовало мокрое дорожное полотно, не успевшее высохнуть после проливного дождя, пришедшего с северо-запада, со стороны Тихого океана. Однако для стада путников это не создало никаких проблем. Они обтекают место происшествия с обеих сторон. Лезут напрямую по столкнувшимся машинам. Для них машины не являются препятствием, точно так же как большой камень не является препятствием для потока ползущих муравьев. А вот перед пастухами стоит невыполнимая задача провести флотилию своих машин по закупоренному шоссе. Путников теперь шестьсот шестьдесят шесть.

25 АВГУСТА

Касл-Рок, штат Вашингтон

Снимок сделан с моста через Коулиц-Ривер. Вдалеке на заросшей травой террасе – кладбище под сенью деревьев. Кладбище – дом мертвых, в этом его функция, но тут мертвецы словно покинули уют своих могил. Тела навалены высокой кучей. Рядом стоит грузовик, и рабочие в белых защитных комбинезонах выгружают из кузова новые трупы. Вскоре они их сожгут, как это рекомендуется, потому что если грибок оставить в покое, он расплодится – трубочки вырастут и выбросят в воздух новые споры, ветер разнесет их, а поскольку грибок является сапрофитом, они поселятся в почве и затаятся, выжидая своего часа. А в результате сжигания тел патоген вроде бы погибает. Вскоре реку затянет дымом, и пастухи ощутят его запах, чем-то напоминающий сладковатый аромат жареной свинины, и кто-то скажет, что у этого запаха также есть вкус, остающийся в носу и у основания языка, чем-то похожий на то, что почувствуешь, если лизнешь старую библиотечную книгу.

29 АВГУСТА

Тьерра-дель-Мар, штат Орегон

Девственно-нетронутое побережье Орегона. Море пустынное, если не считать одинокого человека в красном шлеме на красном гидроцикле, который вспарывает волну прибоя, поднимая белые брызги. Неизвестно, что он там делает. Возможно, его рассудок стал жертвой грибка и тогда подобное поведение является вполне ожидаемым? Или он в блаженном неведении относительно того, что творится в мире? А может быть, он предпочел найти хоть какую-то радость перед лицом надвигающейся катастрофы, послав к такой-то матери тысячи умерших, неумолимое распространение болезни, судьбу, уготовленную ему и его близким? Этот поступок свидетельствует о деменции, о неведении, о нежелании принять действительность? Или, быть может, этот человек задумал покончить с собой. Он будет гнать свой гидроцикл до тех пор, пока не кончится бензин, после чего погрузится в морскую пучину, наполняя легкие бурлящей соленой водой. А когда его больше не будет, океан снова станет пустынным. Взгляд на мир без людей, бороздящих его просторы.

31 АВГУСТА

Река Пистол-Ривер, штат Орегон

Эта фотография более личная. На снимке – крышка столика на пустынной стоянке для отдыха в одних сутках пешего пути до границы между Орегоном и Калифорнией. Дерево потемнело от времени. На нем вырезаны имена и различные послания, объяснения в любви, проклятия, непристойности, просто глупости. «Кейтлин любит Джена». «Чтоб ты сдох, Стив!» Член с яйцами, с головки срываются непременные капельки спермы. Улыбающаяся рожица. Номер телефона. Однако главное в кадре не это. Главное в кадре – это левая рука Шаны Стюарт. Она раскрыта, словно распускающийся бутон, и на ладони лежит тест на беременность. Две полоски говорят о том, что он положительный.

Часть V

«Белая маска»

52

Слезай с лошади и пей молоко

До полуночи осталось десять секунд.

@БотЧасыСудногоДня

19 комментариев, 32,7 тысячи репостов, 10,1 тысячи лайков

5 СЕНТЯБРЯ

Бодега-Бэй, штат Калифорния

Ветер на побережье, холодный и мстительный, был настолько сильным, что запросто мог подхватить человека и безжалостно швырнуть его в море. Дрожа от холода, Бенджи закутался в ветровку. Солнце тонким лучиком пробивалось сквозь плотную пелену туч. Воздух был наполнен туманом, который пропитывал сыростью все вокруг.

Бенджи стоял на вершине высокой скалы. Сломанные и погнутые перила отделяли твердую землю от пустоты – в тех местах, где они были сломаны, они выглядели изуродованными осколками снаряда. Кто-то перетянул пролом желтой лентой, словно этого было достаточно, чтобы защитить неосторожного любителя природы от случайного падения. В профилактическом смысле от ленты было столько же толку, сколько от презерватива, сделанного из бумажной салфетки.

У Бенджи за спиной стоял старый заброшенный сарай. На крыше устроились чайки. Время от времени какая-нибудь птица с недовольными криками приближалась к Бенджи.

Он ждал.

Нетерпеливый взгляд на часы.

«Она опаздывает».

И тут, словно в ответ на его мысли, подкатил «Форд Бронко», остановившийся рядом с прокатным хэтчбеком Бенджи – он вдруг подумал, что ЦКПЗ, вероятно, больше не оплачивает аренду машины, но и компании проката нет до этого никакого дела. Впрочем, может быть, ему когда-нибудь придет счет.

«Прибьете его к крышке моего гроба», – мрачно подумал Бенджи.

«Бронко» остановился. Из машины вышла Касси Тран. Она была в джинсах и футболке с портретом какой-то рок-группы. Направляясь к Бенджи, Касси потерла руки – он поспешил ей навстречу, и они сплавились вместе в крепких объятиях.

– Привет, чувак! – сказала Касси, запыхавшись в непривычной прохладе. – Честное слово, ты что, не мог выбрать место потеплее, чем вершина скалы?

– Я по тебе соскучился, Касси, – улыбнулся Бенджи. Конечно, они много раз разговаривали по телефону, но лицом к лицу он не видел ее после Атланты.

Чайки разразились недовольными криками. Касси вздрогнула от неожиданности.

– Ну хорошо, птицы такие же противные!

Бенджи вопросительно посмотрел на нее.

– Хичкок снимал своих «Птиц»[102] здесь, в Бодега-Бэй, – объяснила Касси. – Разве ты не знал?

– В массовой культуре я ни черта не смыслю.

– Ну как я могла об этом забыть! – Касси закатила глаза. – Ладно, как дела?

Даже она не могла больше сдерживать в себе это. В ее вопросе, хоть и заданном ироничным тоном, прозвучала несвойственная ей горечь. Также Бенджи раньше не замечал в ней склонности к сентиментальности, однако сейчас он разглядел у нее на лице страдание: уголки губ напряглись, словно Касси пыталась убедить себя улыбнуться, подбородок застыл, словно она отчаянно старалась сдержать в себе что-то. Бенджи чувствовал то же самое. Печаль. Беспомощность. Его подташнивало. Ему было страшно. Вопросы, непрерывно крутившиеся у него в сознании, притихли, и не осталось неотложной задачи, на которой требовалось бы сосредоточиться.

Что, если они правы?

Что, если Мойра и Билл…

(и Сэди)

…правы?

Что, если это действительно конец? Для него? Для Касси? Для всех?

Тогда, на совещании в Атланте, Бенджи решительно заявил: «Об этом не может быть и речи. Человечество не будет уничтожено. Оно выживет. Человек – великолепный паразит, быстро приспосабливающийся ко всем попыткам его уничтожить».

Однако за последние дни…

– Каковы цифры? – спросил Бенджи, переходя прямо к делу. Разговоры о цифрах и данных отвлекали его, давая возможность обсудить что-то абстрактное – информацию, представленную на графиках, в таблицах, а не имена и лица, не людей с их жизнью, с их любимыми и близкими. – Я так понимаю, реальные цифры еще выше, чем то, что говорят в новостях?

– Еще выше.

– Какие они?

– У нас в стране?

– Во всем мире.

– Сегодня я говорила с ВОЗ. Похоже, вчера был преодолен очередной рубеж. Сто тысяч. Если тебе интересно, праздник мы не устраивали.

– Сто тысяч. Господи!..

Бенджи мысленно проследил этот резкий скачок – в июле заболевших было сколько, с десяток? К первому дню августа их число уже выросло до пятисот. И вот сейчас в двести раз больше. Если рост и дальше будет идти в соответствии с этой (нужно признать, сильно упрощенной) геометрической прогрессией, тогда в первую неделю октября заболевших будет уже двадцать миллионов.

В ноябре – четыре миллиарда.

В декабре…

– Ты прогоняешь числа? – спросила Касси. – Я вижу у тебя во взгляде калькулятор.

– Ты права.

– Не надо. Тут ничего хорошего.

– Знаю.

Касси снова зябко потерла руки. Бенджи снял ветровку и протянул ей. Сперва Касси покачала было головой, но он настоял. Она взяла ветровку и, надевая ее, сказала:

– Кое-какой прогресс у нас есть, Бенджи. Все крупные фармацевтические компании отложили все остальное и день и ночь бьются над этой проблемой. У нас есть новые противогрибковые средства, полученные из хитина морских ракообразных, защитных тканей растений, кумыса…

– Что такое кумыс?

– Сброженное кобылье молоко.

– Какая гадость!

Касси улыбнулась – мимолетный образ прежней Касси, с дьявольским огоньком в глазах.

– Знаешь, если тебе скажут, что поможет прокисшее кобылье молоко, ты выпьешь его как миленький. Лучше всего это выразил Джон Уэйн[103]: «Слезай с лошади и пей молоко».

– Не знаю, что он имел в виду, но я тебе верю. Хотя я никогда не считал тебя большим поклонником Джона Уэйна.

– Его обожал мой отец. Он изучал Джона Уэйна, потому что для него тот был… ну, квинтэссенцией Америки. Например, патриотизм, проявляющийся в самокрутке, свернутой из американского флага. Но мы долго отучали отца называть всех «паломниками», поскольку это жутко раздражало, твою мать. – Касси вздохнула. Воспоминание прошло, словно солнце снова скрылось за черными тучами. – А у тебя какие цифры? Стадо, пастухи и все остальное.

– Стадо растет… приблизительно с той же самой скоростью. В какие-то дни присоединяется больше путников, в другие – меньше. Когда я уезжал сегодня утром, лунатиков было восемьсот тринадцать. Пастухи – это другая история. Их количество сократилось, несмотря на непрерывное увеличение стада. Одни заболели, другие были вынуждены вернуться к своим семьям, кто-то… просто испугался. Есть даже те, кто верит в этот бред, будто всему виной стадо, будто это маршируют первые заболевшие. Так что число пастухов уменьшилось. В настоящий момент с нами их около пары сотен.

– «С нами»… Ты только послушай себя. Теперь ты тоже пастух.

– Ну едва ли можно считать, что я из СИЭ. Или даже из ЦКПЗ.

– Кстати, об этом…

– Я с тобой никуда не поеду.

– Бенджи…

– Мое место со стадом. Мне поручили это задание, и я собираюсь его выполнять. Разумеется, Лоретта попросила тебя переговорить со мной…

– У Лоретты «белая маска». Она больна.

Бенджи поежился от холода, не имеющего никакого отношения к пронизывающему ветру.

– Ой… – едва слышно произнес он. Лоретта. Непоколебимая. Даже несмотря на свое миниатюрное телосложение, в его представлении она казалась чем-то огромным. Не человеком, а… титаном. Который просто не может стать жертвой такой глупой и прозаической вещи, как болезнь. Определенно, инфекционные заболевания угрожали всем, кто работал в ЦКПЗ. Однако это было совсем другое.

– На какой… – Ему пришлось сглотнуть комок в горле. – На какой стадии болезнь?

– Первые признаки ранней деменции. Симптомы, похожие на грипп. Лоретта по-прежнему продолжает работать, из дома… но теперь значительную часть работы взяла на себя директор Монро. Это Лоретта просила меня переговорить с тобой.

– Сара Монро – отличный специалист. Хотя, конечно, до Лоретты ей далеко.

– Да, но как бы там ни было… Мартин по-прежнему здоров. Робби… – Касси умолкла.

– Что с ним?

– Робби… мы ничего не знаем. Он все еще в Африке – в Либерии новая вспышка Эбола, и теперь там еще и «белая маска», вот Робби и решил, сам знаешь, одним выстрелом двух зайцев. Но «белая маска»… там все считают, что это колдовство. Они считают, что виной всему американцы. Робби находился в конвое ВОЗ, когда тот попал в засаду. С тех пор от них нет никаких известий…

«С большой вероятностью Робби больше нет в живых», – подумал Бенджи.

– Твою мать!.. – пробормотал он, смахивая слезы.

– Точно.

Бенджи показалось, что Касси собирается с духом, решаясь на что-то. Готовясь бросить ему вызов. Бенджи обрадовался. Он нуждался в том, чтобы ему бросали вызов. Скорчив гримасу, Касси наконец выпалила:

– А что, если ты совершаешь ошибку? Так, дай-ка я выражу то же самое другими словами: что, если ты ведешь себя как полный идиот, твою мать? У тебя самая светлая голова из всех нас, Бенджи. Я считаю, что Лоретта не должна была отстранять тебя от дел после Лонгакра. Это решение было в корне неправильным. Ты нужен нам. Ты нужен мне!

– Как специалист, ты гораздо лучше меня. И теперь у вас есть Мартин. – Мартин Варгас, который остался с Касси по рекомендации Бенджи. – Я остаюсь.

– Зачем?

– Ты не поймешь.

У нее в глазах вспыхнул гнев.

– А ты сделай так, чтобы я поняла!

– Стадо, – сказал Бенджи. – Путники не заражаются.

– Что? – Касси поняла не сразу. Бенджи буквально увидел, как на нее снизошло озарение. – Он на них не воздействует. Правильно? Патоген. Матерь божья!..

– Пока что это так. «Белая маска» не воздействует на лунатиков.

Снова налетел порыв ветра. Поднявшись в воздух, чайки покружились, после чего поспешили в сторону моря в поисках обильного пропитания.

– Я хочу кое-что тебе сказать, – продолжал Бенджи. – Надеюсь, это останется между нами, но если ты кому-нибудь расскажешь, это твое дело. Просто ты должна знать, что я больше не могу держать это в себе. – Он собрался с духом. – Это было сделано сознательно. Путники – специально отобранные люди, зараженные… зараженные наночастицами: полчищами крошечных машин, которые обеспечивают им в некотором роде… ограниченную неуязвимость. Из чего следует…

– Что они могут выжить.

– Да. Существует большая вероятность, что они останутся единственными выжившими.

Касси отступила назад, словно ей потребовалось пространство, просто чтобы осмыслить все это. Внезапно ее взгляд стал потерянным – Бенджи видел это выражение на лицах зараженных «белой маской», у которых начинались галлюцинации. Однако тут дело было в другом. Касси буквально была сражена наповал этим откровением. И судорожно пыталась понять вытекающие из него «как» и «почему».

– Так, подожди, – наконец сказала она. – Почему их так мало? Почему бы просто… не наделать больше этих наночастиц, чтобы защитить всех нас?

Бенджи пересказал ей то, что объяснили ему.

– Для производства наномашин требуются значительные объемы редкоземельных элементов. К сожалению, их ресурсы крайне ограничены. А синтетической замены нет.

– Твою мать!..

– Точно. Твою мать.

– Лунатики – это предохранитель, – сказала Касси.

– Что-то вроде того.

– Кто рассказал тебе все это?

– «Черный лебедь». – Бенджи замялся. Он не знал, имеет ли право делиться с кем бы то ни было этой информацией, но он должен был рассказать кому-то, а Касси, близкий друг, которому он полностью доверял, как нельзя лучше подходила для этого. Бенджи уже ругал себя последними словами за то, что не признался ей раньше. – «Черный лебедь» контролирует поток наномашин, из чего следует… что он контролирует стадо.

– Это означает, что Сэди знает.

– Знает. Она знала с самого начала.

– И вот почему ее больше нет в числе пастухов.

Бенджи вздохнул.

– Да.

– Извини. Я знаю, что у тебя с ней что-то было…

– Есть более важные вещи, чем мои запутанные романтические увлечения, – натянуто улыбнулся он.

Порыв ветра растрепал Касси волосы, закрыв ими лицо. Она забрала их в хвостик и спросила:

– И что дальше?

– То же, что и раньше. Вы продолжаете работать над лекарством, я продолжаю наблюдать за стадом. И при этом мы надеемся, что к Рождеству весь этот кошмар закончится, мы выпьем эгг-ног[104] с ромом и будем ждать новую болезнь, которая перескочит к человеку от летучих мышей или крыс, или патоген, который пробудится в тающей вечной мерзлоте, или какую-нибудь бактерию, устойчивую к лекарствам, которая сразит всех нас. Мы занимаемся тем же, чем занимались всегда, – выполняем свою работу.

– Ну хорошо, – улыбнулась Касси, сжимая ему руку. – В таком случае на этой же волне – пойдем, я покажу то, что тебе привезла.

В конце концов, это и было целью их встречи.

* * *

Касси уехала, и Бенджи остался один в тумане, переходящем в моросящий дождь, загружая коробки в багажник своей машины. Касси привезла ему много подарков: во-первых, несколько контейнеров стерилизованных тестовых мазков для быстрого определения наличия R. destructans. Этого должно было хватить, чтобы проверить всех пастухов и стадо.

Далее, ящик противогрибковых препаратов. Триаконозол – новое средство, разработанное молодой фармацевтической компанией «Доусон-Херн» из Чикаго. Касси предупредила, что болезнь оно не излечивает, но обеспечивает некоторую задержку развития «белой маски», замедляя рост грибковых нитей, проникающих в головной мозг.

– Это не для широкой огласки, – сказала она. – Препарата у нас очень мало. Для эффективного воздействия зараженному человеку необходимо принимать в день по две таблетки, а здесь всего двести штук. Я постараюсь достать еще. А пока что распределяй их по собственному усмотрению, но в первую очередь препарат должны получать те, без кого не обойтись, это понятно? Его получает президент, вся ее администрация, ЦКПЗ и так далее. Но если люди узнают, что мы держим это в тайне, разразится грандиозный скандал.

Бенджи мысленно отметил, что и без этого ситуация близка к катастрофической.

– И еще одно, – продолжала Касси. – Когда начинается деменция, обычные лекарства против нее бессильны. Но вот это… помогает.

С этими словами она вручила Бенджи кучу упаковок риталина.

Риталин – серьезное стимулирующее средство. Иногда оно используется для противодействия нарколепсии и СДВГ, синдрома дефицита внимания и гиперактивности, особенно у подростков. (Впрочем, подростки нередко продают препарат своим знакомым.) В последние годы шли разговоры о том, что это средство можно использовать для противодействия болезни Альцгеимера, однако серьезных исследований на эту тему пока что не проводилось.

– Даже не знаю, что хуже, – пробормотал Бенджи. – Мир, умирающий от бредовых галлюцинаций, или мир, подсевший на риталин.

Пожав плечами, Касси добавила, что могут помогать и другие стимуляторы, хотя это лишь предположение. Поблагодарив ее, Бенджи забрал риталин – по самой скромной оценке, пару тысяч таблеток.

Наконец он закрыл багажник. Вернувшись из своего путешествия над морем, чайки покружили над заброшенным сараем и уселись на крышу, оглашая все вокруг громкими криками. Попрощавшись с чайками, Бенджи поделился с ними вслух своими мыслями о том, что они, возможно, распорядятся миром лучше, чем это делали люди. Выезжая обратно на дорогу, он бросил взгляд на пролом в ограждении – пролом, за которым начинался обрывистый склон, ведущий к остроконечным скалам и прибою внизу. У него мелькнула мысль втопить педаль газа и рвануть на полной скорости вперед, взмыть в воздух – какое-то мгновение он будет лететь, и это почему-то показалось ему забавным. Тридцать лет назад футурологи, рассуждающие о будущем, неизменно заканчивали темой летающих автомобилей, и вот теперь единственный способ ухватить это будущее заключался в том, чтобы спрыгнуть на машине с обрыва.

Бенджи не сделал этого.

Он выехал на дорогу и направился обратно к стаду.

Обратно к своим товарищам-пастухам.

Обратно тому, что он считал своим домом.

53

Мужчина на содержании

Народ, это мое последнее выступление. Знаю, знаю, вы будете скучать по моему голосу, а я буду скучать по вашим комментариям. Но, полагаю, мне пора побыть со своими родными и близкими, потому что… это очень серьезно, болезнь, «белая маска», среди нас, и как знать, чем все это закончится? Мне тревожно. Думаю, как и всем нам. Лучший мой совет вам – это слова, которые сказал в одной из своих последних передач пастор Мэттью Бёрд: настало время уладить счеты с Богом, потому что скоро Он придет.

Хирам Голден, передача «Золотой час»

6 СЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

День и ночь пастор Мэттью Бёрд думал о том, что у него не хватило мужества умереть. Определенно, у него была возможность это сделать. Он сидел на цепи в подвале под сараем, стоящим рядом с ангаром на территории участка Озарка Стоувера. Подвал был построен как бомбоубежище, что, возможно, являлось одной из его потенциальных функций, – по словам Стоувера, у него в поместье имелось несколько подобных бункеров. Помещение было небольшое, всего около двухсот пятидесяти квадратных футов, а обстановка крайне скудная: складная койка, простой санузел с унитазом, раковиной и душем, маленький книжный шкаф всего с одной книгой, Библией короля Якова[105], и переносной компьютер, на котором Мэттью записывал свои обращения, чего требовал от него Озарк. Толстый железный обруч был надет пастору на правую руку: этот обруч Озарк сварил лично. Обруч, в свою очередь, был надежно закреплен на прочной стальной цепи, которая была прикручена к массивному болту с проушиной, вмурованному в холодный бетон.

Мэттью знал, что это один из способов, с помощью которого он мог свести счеты с жизнью.

Он мог удушиться цепью.

Мог разбить голову о железную проушину.

Мог… смастерить петлю, как-нибудь, каким-либо образом.

Мог утопиться в раковине.

Мог разбить компьютер и вскрыть себе вены острыми обломками экрана…

Десяток способов умереть, но Мэттью не воспользовался ни одним из них.

(Эх, размышлял он, если б у него была хоть капелька того мужества, которым обладала Отом! Пастор пришел к заключению, что Озарк, снова и снова повторяющий, что Отом легла в ванну, чтобы умереть, прав. Он не знал, жива ли она, находится ли в коме, или же выписалась из больницы, и Озарк Стоувер где-то удерживает ее, точно так же, как он удерживает самого Мэттью. Он каждый день спрашивал об этом своих тюремщиков, однако те ничего ему не отвечали. Иногда они молча переглядывались между собой с каменными лицами. В другие дни разражались хохотом. Однако ему они ничего не говорили. Что, пожалуй, было самым страшным.)

Нет, Мэттью не покончил с собой.

И по самой плохой причине. Не потому, что он жаждал свободы. Не потому, что хотел снова увидеть Отом или Бо – если жена еще жива, если сын пожелает его видеть.

Нет, Мэттью не делал этого, потому что боялся смерти.

Потому что он внезапно проникся уверенностью в том, что после смерти его будет ждать в лучшем случае мрак. А в худшем случае – ад.

Быть может, это одно и то же.

Мэттью больше не был уверен в том, что его Бог существует – и чей бы то ни было бог, раз уж об этом зашла речь.

Это откровение сокрушило его: оно могло бы подтолкнуть его наложить на себя руки, однако толкнуло в противоположную сторону. Раньше смерть была бы для него… если не чем-то желанным, то, по крайней мере, возвращением домой. Возвращением к Богу, возвращением в рай, откуда он когда-то вышел. Однако сейчас смерть превратилась в дверь, ведущую в никуда. В бесконечную пустоту, в бездонную пропасть, в бессмысленную вечность, которая не придавала ни формы, ни изящества жизни, которую он вел прежде.

У Мэттью не было мужества встретить этот мрак.

И поэтому он сидел на цепи в подвале, потеряв счет дням.

Думая о смерти, но не решаясь шагнуть ей навстречу.

Вспоминая о том, что с ним сделал Стоувер, бесконечно прокручивая это у себя в голове, словно наказание, наложенное им на самого себя.

Ему приносили еду. Обычно это был долговязый Дэнни Гиббонс или его брат Билли, стриженный ежиком. Особого аппетита у Мэттью не было, поэтому ему перестали приносить полные порции. И раз в несколько дней его заставляли записать новое обращение. Всегда только аудио. Никаких видео, потому что у него не было на это сил. Обращение к преданным – Стоувер или кто-то из его людей писали текст, и Мэттью его зачитывал. Компьютер не имел выхода в интернет, поскольку никакой сигнал, похоже, не проникал сквозь стены бункера. Тексты были про конец света, про сплочение воинов Господа на борьбу с надвигающимися полчищами Левиафана, о левацких заговорах президента Хант и ее приспешников – эти заговоры устраивались именно сейчас, когда пришел новый мор, грозящий полностью уничтожить страну и открыть путь Новому мировому порядку.

Агрессивный бред. Мэттью в это не верил. И теперь он знал, что Стоувер в это также не верит.

Однако то, верит ли в это сам Стоувер, не имело никакого значения.

Главным было то, верят ли те, кто это слушает.

Озарк был в этом уверен. Мэттью был склонен с ним согласиться.

Принося новый текст, ему всякий раз показывали число подписчиков. Десять тысяч, затем пятьдесят, затем сто тысяч – не считая количества просмотров и прослушиваний, в десять раз превышающего эту цифру. Для Мэттью придумали абсолютно бредовую «легенду»: он объяснял, что ему пришлось покинуть свою церковь, поскольку он говорил «слишком много правды», а сатанинские силы, подмявшие под себя американское правительство, собирались расправиться со всеми «правдорубами». Поэтому ему приходилось вещать из «безопасного места», из «бункера, где меня не найдут Люцифер и его подручные».

Мэттью должен был делать это убедительно. В противном случае его били старыми телефонными справочниками и заставляли повторить обращение еще раз.

Мэттью грозился покончить с собой. Он сказал это Стоуверу – который теперь редко появлялся здесь, – и верзила лишь рассмеялся громовым, тектоническим хохотом.

– Валяй! – сказал он. – Это лишь подбросит дров в костер. Подкрепит наши слова. Тебя, доброго проповедника, убили силы тьмы, чтобы помешать твоей борьбе за правое дело. Черт побери, если понадобится, мы, пожалуй, и сами тебя прикончим.

После чего Мэттью снова избили. Озарк присутствовал при этом, не переставая смеяться.

И Мэттью прекратил сопротивление.

Смирился со своей участью.

Каждое обращение он записывал с горящим взором, с пеной у рта. Как-то раз расплакался, не сдержавшись, и потом был уверен в том, что ему придется записывать все заново. Однако Дэнни Гиббонс сказал, что Стоуверу это понравилось. Сказал, что так и должен вести себя человек, на глазах которого Небесное царство падает к ногам Сатаны.

В конце концов тексты снова сосредоточились на лунатиках, которых теперь провозглашали не только полчищами Сатаны, но и ползущей заразой: в текстах говорилось, что именно стадо путников распространяет болезнь «белая маска» среди верующих. Во всем виноваты они, толпа носителей заразы, созданной правительством по приказу Люцифера и самого Левиафана…

О, тут имелась в виду президент Хант. Именно ее называли Левиафаном.

Так ее называл он, Мэттью. В своих записанных обращениях.

Поскольку неумолимая правда заключалась в том, что, хотя тексты этих обращений писал не он, именно он их зачитывал. Мэттью не был их источником, но, черт побери, он был их рупором. Из чего следовало, что он также являлся заразой. Не вирусом, бактерией или грибком. Но он распространял заразу плохих мыслей.

Однако Мэттью и не думал останавливаться.

До вчерашнего дня.

Вчера в бункер спустился новый человек. В тот или иной момент Мэттью уже повидал всех своих знакомых – он видел Роджера, видел обоих братьев Гиббонс, и, разумеется, он видел Озарка. Хирам Голден не появлялся ни разу, хотя пастора это не удивляло. Не спускался сюда и Бо.

Бо…

Отом…

На этот раз в бункер спустился тот, кого Мэттью никак не ожидал увидеть. Лицо он узнал сразу же, однако имя вспомнил только тогда, когда молодой мужчина представился снова: Тай Кантрелл, светловолосый парень, сильный и крепкий, который однажды занимался ремонтом в церкви Мэттью вместе с Билли Гиббонсом.

Тай был не похож на остальных. Он говорил мягче, держался учтиво, свободно. И в присутствии Мэттью ему было неуютно – точнее, насколько понял пастор, ему было неуютно встретиться с ним в такой обстановке. Принеся Мэттью новый текст, парень заметно нервничал.

И проявилось это в том, что он много говорил.

Начал Тай с… рассуждений о том о сем. Далее он рассказал про бейсбольный матч между «Кливленд гардианс» и «Бостон ред соке», после чего заявил:

– Меня удивляет, что до сих пор проводятся такие матчи, учитывая то, что сейчас происходит. Но, наверное, у людей должны быть хоть какие-то радости.

И это явилось для Мэттью окном. Он оставался практически в полном неведении относительно того, что происходило в мире, хотя и узнавал кое-что из текстов, которые ему приносили. И тем не менее информации у него было крайне мало.

– Как там… наверху? – спросил Мэттью.

– О, знаете… люди просто… они продолжают умирать. Зараженных очень много.

– Сколько? Сколько заболевших? Сколько умерших?

– Я… знаете, я не могу сказать. Я не знаю. Много.

– Много – это сколько? Миллион?

– Нет, но десятки тысяч или даже больше. Сотни тысяч. Не знаю. Я от этого отключился. Так, слышал кое-что краем уха.

– И становится только хуже? – Мэттью поймал себя на том, что у него дрогнул голос, потому что ему стало страшно. Не только за мир, но и потому, что он испугался за Тая. Ему, вероятно, нельзя говорить с Таем. И Таю нельзя говорить с ним. – Насколько все плохо?

– Ну, я не знаю. Говорят, что если у человека какие-либо симптомы – течет из носа или… ну, он не может вспомнить кличку своей собаки, – он должен сделать мазок и узнать, нет ли у него болезни. Повсюду открыли центры карантина, но они уже заполнены до отказа. И тогда начали сжигать трупы… – Тай махнул рукой. – В общем, страшная штука. Лучше не говорить об этом.

«А я хочу. Я хочу говорить об этом». Отчасти просто для того, чтобы снова ощутить себя причастным. Отчасти потому, что Мэттью встревожила его собственная роль в этом.

Он рассеянно пробежал взглядом две странички текста. Это обращение было короче, чем обыкновенно. Мэттью отметил, что лунатики упоминались в нем снова и снова.

– Ну, я должен идти… – начал Тай.

– В этом тексте путникам снова здорово достается.

– Они распространяют болезнь.

Значит, Тай не может похвастаться светлым умом. И он купился на бредни Стоувера.

– Ну да. – Мэттью медленно кивнул.

– Значит, с ними необходимо расправиться, верно? Я имею в виду, так говорит Стоувер. Нельзя оставлять ведьму в живых и все такое. Я так полагаю, это все скоро закончится.

– Разумеется. – Мэттью облизнул губы, горя нетерпением вытянуть правду из этого недалекого бедняги – еще мальчишки, лишь немногим старше его собственного сына. – Значит, Стоувер собирается что-то предпринять насчет них. Насчет путников.

– Давно пора, – кивнул Тай. – Люди поймут. Черт, – он издал смешок, – если хотите знать мое мнение, думаю, они будут рады.

– Не сомневаюсь. То, что замыслил Озарк… полагаю, это будет что-то колоссальное. Атака… тут будет на что посмотреть.

– Наверное.

– Я тоже так думаю. – Мэттью старался сохранять спокойствие, однако сердце брыкалось у него в груди необузданным жеребцом. Он снова взял листки с текстом. – Итак, я это запишу и… полагаю, ты вернешься где-то через час.

– Лады. – Тай искоса взглянул на него, и в его взгляде мелькнули сострадание и страх. Смущенно улыбнувшись, парень поспешил поскорее убраться отсюда ко всем чертям, подгоняемый страхом.

Оставшись один, Мэттью записал обращение. Он не знал, кто его услышит. Ему было известно, что раньше его работу проверяли, убеждаясь в том, что он зачитал текст слово в слово. Будут ли проверять его и сейчас? Следовало исходить из предположения, что дело обстоит именно так. Однако в прошлом Мэттью уже приходилось отступать от текста – по большей части он просто перефразировал предложения так, как написал бы их сам. Но иногда он удалялся в сторону, распространяясь о марше полчищ Сатаны и цитируя различные отрывки из Откровения.

Никто не говорил ему по этому поводу ни слова.

Потому что, возможно, его сообщения больше не прослушивали.

Ему приходилось рассчитывать на это.

Мэттью записал аудиообращение. И снова отошел от текста. Он добавил грозное предостережение пастухам и стаду путников, назвав их демонами, извергающими пламя и серу чудовищами, заявив, что они подвергнутся нападению…

– Мы обрушимся на вас. Мы вас уничтожим. Очень скоро, – сказал Мэттью, стараясь наполнить свой голос безумием. – Вы заплатите за свои грехи, рабы Левиафана, и когда возмездие настанет, вы даже не успеете этого увидеть. Мы обрушимся на вас. Без предупреждения.

У него мелькнула мысль – какой это абсурд, говорить «мы обрушимся без предупреждения», в то время как он как раз недвусмысленно пытается предупредить.

Но иногда люди попадаются на такие примитивные уловки. Иногда пастору приходится развлекать детей, иногда пастор играет на гитаре. Коньком Мэттью были фокусы. И он знал, что главное в фокусе – отвлечь внимание: «Монеты в этой руке нет», – говорит фокусник, хотя монета находится как раз в этой руке.

Мэттью надеялся, что путники и их пастухи раскусят его уловку.

Через какое-то время вернулся Тай и забрал флешку, на которой Мэттью записал свое обращение.

После чего пастор сосчитал число звеньев в цепи (сто сорок одно, он это уже давно знал), и, хотя окон в подвале не было, он почувствовал, что уже вечереет. Его внутренние часы постоянно сбоили, поэтому он сверился по часам на компьютере, просто чтобы почувствовать себя привязанным к течению времени.

Через какое-то время, когда Мэттью задремал на койке, он услышал, как громыхает засов и открывается дверь в бункер. По железной лестнице, ведущей вниз, загрохотали ноги. Не Стоувер, это Мэттью определил сразу. Шаги Стоувера были подобны ударам молота по наковальне – бам, бам, бам. Сейчас это было что-то другое.

В бункер вошел Дэнни Гиббонс. Он даже не взглянул на Мэттью. У него был вид человека, пришедшего выполнить свою работу: водопроводчика, слесаря, человека, полностью сосредоточенного на том, что ему предстояло сделать.

Наконец Дэнни перевел взгляд на Мэттью.

– Я прослушал твое обращение.

У Мэттью в душе все напряглось. Всем конечностям страстно захотелось забраться внутрь. «Сохраняй спокойствие, может быть, он ничего не понял».

– Хорошо, – смущенно улыбнулся Мэттью. – Надеюсь, получилось… э… надеюсь, получилось нормально.

Только тут Мэттью обратил внимание на то, что висело у Дэнни на ремне. Он заметил этот предмет лишь тогда, когда тот схватил его.

Молоток.

Маленький. Круглый.

– Левую руку, – сказал Дэнни.

– Что?

– Свою левую руку. Подойди сюда и положи ее на стол. Подальше от клавиатуры.

– Я не… я ничего не понимаю. – Сидя на койке, Мэттью откинулся к стене. – Послушайте, нет, не надо, я не знаю, что вы задумали…

– Как я сказал, я слышал твое обращение. Ты подходишь сюда. Кладешь свою руку на стол. Если ты вынудишь меня подойти к тебе, будет только хуже.

– Нет! Я не… не надо! – взмолился Мэттью. – Просто… просто подождите, давайте сначала поговорим. Вы насчет импровизации? В прошлом я уже отходил от текста, и никаких проблем не было. Послушайте, давайте я перепишу обращение. Ничего страшного. Я прочитаю текст, да, я прочитаю текст слово в слово…

– Считаю до пяти. Если на счет «пять» ты не подойдешь сюда, я подойду к тебе, и тогда я уже не ручаюсь за то, что произойдет дальше. Но я определенно не вижу здесь ни капли оружейного масла, так что не надейся на то, что будет приятно, как в прошлый раз.

У Мэттью в груди зародился тихий стон. Жалобный крик загнанного в ловушку животного. Он отпрянул назад, прижимаясь к стене, страстно желая слиться с бетоном – со своей тюрьмой – и навечно исчезнуть.

– Раз!

– Нет. Нет! Пожалуйста, скажите Озарку…

– Два!

Горячие слезы обожгли глаза Мэттью, опаляя веки.

– Три… ну же, проповедник, не тяни!

Воспоминания о том дне в ангаре, среди оружия, – они нахлынули так, будто это случилось только вчера, и в то же время так, будто это произошло с кем-то другим, целую вечность назад. Мэттью ощутил тошнотворные позывы.

– Четыре. Тик-так, тик-так.

Исходящий у Мэттью из груди звук становился все громче, завывающий стон, проникнутый ужасом плач. Резко соскочив с койки, он торопливо побежал к столу, словно таракан, стремящийся остаться незамеченным. Сев на стул, протянул руку.

– Ну, вот и отлично, – усмехнулся Дэнни.

Он схватил Мэттью за руку. Тот попытался отдернуть ее, но Дэнни оказался проворнее. Он стиснул Мэттью запястье с такой силой, что тот испугался за свои кости, ожидая, что они хрустнут, словно сухая ветка под тяжелым сапогом. Дэнни развернул ему кисть, прижимая ладонью к деревянному столу.

Молоток резко опустился. Дэнни воспользовался скругленным концом. Молоток что есть силы ударил Мэттью прямо по кисти. Раздался хруст. Каскадами разлилась боль. Взвыв, Мэттью отдернул руку, прижимая ее к груди.

Какое-то время он слышал только свои судорожные всхлипывания и гулкий стук сердца в потайных коридорах в глубине тела.

Затем раздался звук, синхронный с его пульсом.

Топ.

Топ.

Топ.

В бункер вошел Озарк Стоувер.

Верзила с отвращением огляделся вокруг. Схватив в кулак свою бороду, он потянул ее, затем разгладил.

– Я услышал твое предупреждение, – усмехнувшись, сказал Стоувер.

– Нет, нет, это совсем не так! – всхлипывая, пробормотал Мэттью. Чувствуя, как слипаются губы, от слюны и слез. – Уверяю вас, я не способен ни на что такое!

– Однако ты это сделал. Я знаю. Тай – он сказал тебе, что у нас есть кое-какие планы насчет стада, и ты решил их предупредить – как будто кто-нибудь там будет слушать наш интернет-канал. Я все понял. Ты по-прежнему считаешь себя проповедником, по-прежнему мнишь, будто твоя цель на земле – творить добро, спасать людей. Позволь отделить тебя от этого заблуждения. Точно так же, как я отделил это от Тая.

С этими словами он сунул руку в карман и швырнул что-то на пол.

Это был большой палец. Окровавленный. С торчащей из него блестящей белой костью.

– Ты еще легко отделался, – продолжал Озарк, – потому что рука у тебя осталась. Кости срастутся – криво, готов поспорить, но срастутся. Тай заплатил более высокую цену, потому что его преступление было гораздо серьезнее. Он знал, что ему нельзя заговаривать с тобой, и все-таки открыл свой глупый рот.

Мэттью попытался сформулировать какие-то слова, но не смог. Он осмелился мельком взглянуть на свою кисть – пальцы скрючились, превратившись в пораженную артритом клешню. Тыльная сторона ладони уже опухла. Мэттью на мгновение представил себе, сколько там осколков, крохотных осколков. По сути дела, кисть превратилась в перчатку из кожи, наполненную разбитыми черепками костей.

Озарк резко дернул головой, и Дэнни воспринял это как приказ. Размашисто подойдя к лестнице, он скрылся в люке.

– Я оказываю тебе любезность, – снова заговорил Озарк. – Там, наверху, дела плохи, проповедник. И становится только хуже. Плотину еще не прорвало, но это обязательно случится. Людей сажают на карантин. Трупы сваливают грудами. В ближайшее время с помощью таких людей, как я, и таких голосов, как твой, все наконец поймут, что правительство и долбаная мадам президент хотят поставить всех к стене, чтобы загнать в концентрационные лагеря, где люди заболеют и умрут. Но только не я. Только не мы. Наши люди прорвутся. Пусть умирают черномазые, китаёзы и прочие обезьяны – наша кровь сильна. Наша порода сильна. Мы нанесем удар. Мы останемся жить, когда все остальные умрут. Мы выживем. А когда рассеется дым над сожженными городами, когда все большие «шишки» будут повержены, мы выйдем на свет нового нарождающегося дня. В новой стране. Лунатики – они часть этого. Может быть, чума из-за них, может быть, нет, но ты только посмотри на них – от одного их вида мне становится плохо! Они здесь чужие. Я не вижу знакомых лиц. Мы нанесем удар по ним и по всем тем, кто встанет у нас на пути. И по всем тем, кто потянет нас вниз, когда придет пора подниматься из пепла.

«Ты психопат!» – захотелось воскликнуть Мэттью. Однако вслух он сказал лишь:

– Хорошо.

– Отлично, проповедник, – кивнул Озарк. – Мы с тобой хорошо поговорили.

– Как… как мои родные?

– Твои родные? Твои родные. Ха! Никак не думал, что ты продолжаешь заблуждаться, полагая, что у тебя есть семья, которую ты можешь назвать своей. – Усмехнувшись, Озарк провел по частоколу зубов языком, словно вытер половой тряпкой. – У твоего мальчишки все замечательно. Бо учится всему тому, чему нужно учиться.

– АОтом?

Щелкнув забором своих зубов, Озарк покачал головой.

– Проповедник, этого я тебе не собирался говорить, поскольку не хотел взваливать на тебя ношу еще тяжелее той, что ты уже несешь, но твоя жена – ее больше нет. Она умерла через несколько дней после того, как ты пришел ко мне. Не беспокойся, Бо был рядом с ней. Как и я. Отом так и не вышла из комы, так что, уверен, она не переживала по поводу того, где ты.

– Подождите! – взмолился Мэттью. – Не уходите! Вы говорите неправду. Пожалуйста, скажите, что это неправда. Не уходите!

Он поперхнулся. Слова застряли у него в горле, словно неразжеванный хрящ.

– Вот. – Озарк бросил на стол флешку. – Прочитай текст заново. И ничего не добавляй от себя, иначе я сломаю тебе всю руку, а не только кисть. Всякий раз, Мэттью, когда посмеешь мне перечить, я буду отнимать у тебя очередную частицу.

54

Грибок среди нас

Все мы умираем, потому что не можем сделать то, что нужно. Посмотрите на этих лунатиков. Что вы видите? Много женщин. Много небелых. Женоподобные мальчики, трансвеститы и педики. Все слабые, под властью грибка, который управляет ими подобно тому, как кордицепс превращает в зомби муравьев. Именно эти муравьи разносят заразу среди своих собратьев-муравьев – вот что там происходит. Они являются отправной точкой «белой маски». (Хотя лично мне это название не нравится, потому что «белая маска» – это расистское название, призванное ассоциировать болезнь с белой расой. Я использую его только для того, чтобы все поняли, что я имею в виду.) Вы хотите положить конец болезни? Нужно убить всех путников. «ПРЕДУПРЕЖДЕН – ЗНАЧИТ ВООРУЖЕН», и можете не сомневаться в том, что я вооружен. А вы?

Пользователь Белая-армия на форуме «Права мужчин»

6 СЕНТЯБРЯ

Общественный пляж «Пеликан», штат Калифорния

Костер потрескивал, раздуваемый ветром.

Вокруг него сидели пастухи: Пит Корли, Марси Рейес, Мия Карилло и Шана Стюарт. Они передавали по кругу бутылку с чем-то под названием «мескаль»[106]. Учитывая последние… ну, известия, Шана лишь сделала глоток, и напиток показался ей чем-то вроде горелой текилы. Вкус был отвратительный, и Корли согласился с ней, заявив, что это похоже на золу из камина.

– Заткнитесь! – цыкнула на них Мия. – Именно это мне больше всего в нем нравится. Он согревает, словно костер. – После чего поднесла бутылку ко рту и отхлебнула солидный глоток. Бульк.

Стадо находилось в нескольких милях к северу. Это Пит предложил на какое-то время отдохнуть от путников. Бенджи и Арав закрылись в прицепе ЦКПЗ, проводя анализы, – на протяжении всего дня они брали мазки как у путников, так и у пастухов, засовывая ватные палочки глубоко в нос и убирая их затем в герметичные пакетики. Это напомнило Шане тест на грипп.

– Это чтобы узнать, нет ли у кого-либо из нас «белой маски», – объяснил Арав. Улыбнувшись, он успокоил Шану: – Уверен, что мы в полной безопасности.

Шана еще не сообщила ему о том, что беременна.

Блин!

«Не думай об этом, – сказала она себе. – Эта проблема для будущего. А сейчас просто сиди здесь, смотри на океан, на костер и на звезды».

Но девушка постоянно озиралась на берег. Там стояли две машины. Жилой фургон ее отца и прицеп ЦКПЗ, рядышком. Два темных силуэта с горящими окнами. Отец сказал, что собирается вздремнуть. Разумеется, он не присоединился к ним. Он здорово растолстел, постоянно сидя за рулем. По сути дела, он превратился в шофера и слугу Пита Корли. Рок-звезда интересовал его больше, чем родная дочь.

«Ну, придурок, скоро ты станешь дедом.

Шана, не думай об этом!

Хорошо, Шана.

Шана, ты разговариваешь сама с собой.

Блин!»

Марси было плохо. По ее словам, она находилась слишком далеко от стада, и это не только тревожило ее. Она сказала, что «сияние больше ее не защищает», что бы это ни значило. Похоже, ее мучили сильные боли – грузное тело как-то уменьшилось, словно сжавшись само в себя. Ей предложили вернуться, но Марси решительно отказалась.

– Нет, нет, мне следует немного отдохнуть, побыть какое-то время вдали от дороги. – Она натянуто улыбнулась. – А вы говорили с женой и детьми? – спросила она у Пита.

– Нет, – ответил тот. Угрюмая синяя маска у него на лице окрасилась в оранжевый цвет, когда он склонился к огню. – Похоже, они полностью со мной порвали. Я сделал свой выбор. – Отобрав бутылку у Мии, Пит отпил большой глоток.

– По крайней мере, у вас кто-то есть, – сказала Марси. – У меня больше никого не осталось. Мой отец умер от рака прямой кишки. Еще раньше умерла мать, от рака груди. Детей нет. И мне не нужны ни любовь, ни секс. Так что…

– Избавьте меня от саги о страданиях! – поморщился Пит.

– Я имела в виду совсем другое, – сказала Марси.

– Он прав, – подхватила Мия. – Я терпеть не могу, когда люди себя так ведут. Это как: «О, сегодня околела моя кошка», а кто-нибудь говорит: «Ну, могло быть и хуже», и все начинают выкладывать разное дерьмо, не имеющее никакого отношения к сдохшей кошке.

– Я имела в виду совсем другое!

– Заткнитесь же наконец! – рявкнула на них Шана. Все повернулись к ней, и она закатила глаза. – Хреново всем, каждому по-своему. Мир превратился в мышиное дерьмо. Можно сказать, в буквальном смысле, поскольку эта «белая маска», я так понимаю, от летучих мышей? Как бы там ни было. Я просто хочу сказать, что можно просто не ворчать друг на друга, Вечер теплый. На небе красивые звезды. Ласково плещется океан. Неужели нельзя просто… не заниматься… всем этим?

– О, твою мать, – пробормотал Пит, – я это заслужил!

– Никто не заслуживает ничего подобного, – возразила Марси.

– Я изменял Лине. И это не образное выражение, вроде: «О, я изменял ей с рок-н-роллом!» Я хочу сказать, я в буквальном смысле трахался с другим человеком. Со многими другими людьми, на протяжении долгих лет. Некоторых из них я даже любил, отдавал им свое сердце. Словно жестокий идиот.

Поднеся бутылку ко рту, он отпил еще глоток. Мия отобрала у него бутылку – ей пришлось буквально вырывать ее.

– Отдай!

Все это насчет Пита Шане уже было известно. Удивительно, что он не стеснялся откровенничать с ними, но, возможно, когда мир катился в пропасть, Пит считал, что это уже не имеет никакого значения? За последние пару месяцев все они как-то сблизились.

– Вы продолжаете общаться с этими женщинами? – спросила у Пита Шана.

– Не женщинами. Мужчинами.

– О, блин! – присвистнула Мия.

– Я гомик, и от этого никуда не деться. Извращенец, словно трехдолларовая бумажка.

– А они знают? – спросила Шана. – Ваши близкие?

– Нет. А может, знают, только я этого не вижу. Но я очень старательно все скрывал. Кое-кто из группы знает… Злобный Элвис, этот козел. Надеюсь, он заразится грибком, но так, что тот попадет ему сразу в задницу, и он перед смертью будет срать маслянистым заплесневелым дерьмом! – Все неловко переглянулись, и Пит махнул рукой. – О, Элвис собирался меня шантажировать, так что пошел он к такой-то матери! Пробовали и другие. Я откупился от нескольких журналистов, хотевших меня разоблачить. Все потому, что я не хотел делать больно Лине и детям. А сейчас я делаю больно другим. Например, Лэндри, блин.

– Лодыри? – переспросила Мия.

– Лэндри, – отчетливо произнес Пит. – Прочисть свои уши. Лэндри. Парень, с которым я какое-то время общался. Прежде чем приехал сюда, чтобы… чтобы заниматься тем, чем я здесь занимаюсь.

– Он болен? – спросила Марси.

– Нет. Может быть. Блин, я не знаю.

– Вы не говорили с ним?

– Нет! – резко ответил Корли. Смягчив тон, он повторил еще раз: – Нет, я не говорил с ним с… – наморщил лоб, стараясь вспомнить, – с июля? Черт! Полагаю, он уже забыл меня.

– Вы должны ему позвонить, – сказала Шана.

– Что? Зачем?

– Не знаю. Он вам нравится. А может быть, вы его любите. Всё в заднице. Может быть, он вас ждет. Может быть, он умирает или уже умер. Позвоните ему.

– Ты так думаешь?

– Если только вы не собираетесь и дальше оставаться жестоким дерьмовым идиотом.

– Вот это у меня получается очень хорошо.

– Наверное, это не то, чем следует гордиться.

– Твою мать, знаю, знаю! – Пит хлопнул себя по щекам, словно по тамтамам. – Завтра же я ему позвоню.

– Позвоните ему прямо сейчас.

– Уже поздно. Лэндри живет в Нью-Йорке.

– Разбудите его, – подхватила Марси. – Как верно заметила Шана, жизнь коротка. Что, если он болен? Быть может, вы ему нужны.

– О боги, надеюсь, он не заболел… – Пит обвел взглядом собравшихся. – Надеюсь, никто из нас не заболел. Вот чем они там занимаются, так? Проверяют наши мазки. Ища коварную заразу.

Страх острым ножом полоснул Шану. Она представила себе, как Арав проводит тесты. Представила себе своего нерожденного ребенка. Шана не знала, что происходит, не знала, что будет дальше – с ней самой, с ее сестрой, со всеми. Этого хватило, чтобы весь мир покачнулся под ней, словно она стояла на цыпочках на краю осыпающегося обрыва, и она снова строго одернула себя: «Не тревожься напрасно, ты все равно ничего не сможешь изменить». Но затем она вспомнила повесившегося мужчину, братские могилы, заваленные телами умерших, заколоченные витрины, столкнувшиеся машины, отдаленные звуки сирен. «Мир болен, у долбаного автобуса отрываются колеса, а мы все едем в этом автобусе…»

Марси прикоснулась к ее руке. Улыбнулась.

Этого оказалось достаточно. Почти достаточно.

На какое-то время.

Шана взяла себя в руки. Но ей очень захотелось, чтобы Арав сейчас не торчал в прицепе, а был здесь, сидел у костра рядом с ней.

* * *

Один за другим образцы помещались под ультрафиолетовый свет.

По большей части результаты оказывались отрицательными, что одновременно радовало и удивляло Бенджи. Он опасался худшего – поскольку в данный момент худшее стало реальностью. Почему бы не предположить, что все пылает огнем и кружится в водовороте, уносящем в сточную канаву? Но эти новости были отрадными. Пока что удалось выявить лишь с десяток пастухов с симптомами «белой маски». Это означало, что сегодня же можно будет отделить их от остальных и – с большим сожалением – отправить прочь. Конечно, странно было считать эту новость хорошей – всем этим людям только что был поставлен смертельный диагноз. По сути дела, вынесен смертный приговор. Это было все равно что сообщить им о том, что у них рак поджелудочной железы или какая-нибудь другая злокачественная опухоль со множественными метастазами.

Бенджи снова сосредоточился на мазках. Как и Арав, сидевший рядом так, что их табуреты соприкасались.

Тесты были устроены просто. Ватную палочку обмакивали в красящий раствор под названием спорафлюор. Затем ее засовывали как можно дальше в ноздрю, чтобы собрать первую поросль Rhizopus destrucans. После чего палочка помещалась под ультрафиолетовый свет. Красящий агент реагировал на сложные эфиры, присутствующие в грибках. Если R. destrucans был, палочка светилась в ультрафиолетовом свете. Грибкового патогена нет? Нет и свечения.

– Мне везет, – не скрывая возбуждения, заметил Бенджи. – Пастухов немного. И ни одного лунатика.

– То же самое, – подтвердил Арав.

Эти холодные слова должны были положить конец разговору. Однако Бенджи продолжал:

– Полагаю, это объясняется тем, что посторонние избегают общения со стадом. Поэтому хотя в изоляции ничего хорошего нет, возможно, она работает нам на благо. – Откашлявшись, он обернулся. – Разумеется, нет ничего хорошего в том, что зараженные все же есть. Нам необходимо действовать быстро. Нужно выявить этих людей и отделить их, чтобы они не заразили остальных, – но, надеюсь, с этим мы справимся. Я чересчур много болтаю. Это ведь так, я чересчур много болтаю?

– Всё в порядке, – заверил его Арав.

– Ты все еще злишься на меня.

– Я не злюсь. Я ни на кого не держу обиду и ни о чем не сожалею. На мой взгляд, это совершенно бесполезно. – Парень оставался полностью сосредоточен на своей работе.

– Такой зрелый взгляд редко встретишь и среди тех, кто дожил до ста лет, Арав. Я восхищаюсь твоей мудростью.

– Это не мудрость. А просто реальность. Конечно, я уже не знаю, что теперь можно считать реальностью. У меня такое ощущение, будто ничего реального больше не осталось. И я подозреваю, что вы до сих пор что-то от меня скрываете. Я не злюсь на вас из-за этого, но все же мне несколько неуютно. – Наконец Арав развернулся. – Хотя я вас понимаю.

– Извини. Кажется, тебе известно то, что знаю я. И это плохо.

– Вы верите «Черному лебедю». И Сэди. Всем им.

– Нет. Но… но какой у меня выбор? Я чувствую себя в ловушке. Если я что-либо сделаю, если попытаюсь… остановить стадо… что, если тем самым я сломаю тот единственный механизм, который у нас есть для того, чтобы оберегать маленькую группу умных, здоровых людей, которым предстоит выжить в глобальной катастрофе?

Арав вздохнул.

– Пожалуй, вы правы. – Он помолчал. – Но вы пока что ничего не сказали. Остальным пастухам.

– О… наночастицах?

– Да. Почему?

– Не знаю. Наверное, я боюсь, что они уйдут как раз тогда, когда будут мне нужны.

– По-моему, вы должны всё им рассказать. И вы должны объяснить Марси, что это никакие не ангелы. Что это просто… какой-то дефект, сбой. Пластина у нее в голове выступает в роли своеобразного приемника, так?

– Я не знаю, как отнять у нее веру, – сказал Бенджи.

Хуже того, он не мог объяснить, почему Марси чувствует себя так хорошо в присутствии путников. Можно было только предположить, что поскольку пластина давит на глазной нерв, вызывая сильнейшие головные боли, слабая вибрация, вызванная исходящим от стада излучением, ослабляет это давление. В прошлом уже проводились исследования того, как можно использовать электромагнитное излучение определенной частоты и звуковые волны для борьбы с болью. Наверное, предполагал Бенджи, именно этим и объяснялся феномен Марси.

Похоже, Арав был сыт по горло.

– Знаете, доктор Рэй, по-моему, вы вообразили себя… и раньше я тоже представлял вас себе таким – борцом за правду. Человеком, фундаментально честным и хорошим. Но, может быть, вам просто удобно лгать окружающим, чтобы избавить себя от боли. Вам ведь именно это не понравилось в Сэди?

– Господи, Арав, ты определенно знаешь, как найти больное место!

Парень искренне смутился.

– Извините.

– Нет, всё в порядке. Ты прав. Я постараюсь подумать об этом.

– Наверное, мне следовало прислушаться к собственным проповедям.

– Не понял…

Но тут Бенджи все понял.

Арав взял со стола два запечатанных пакетика. Один был подписан: «Стюарт, Шана». Другой – «Тевар, Арав».

Еще до того, как Бенджи увидел свечение…

– Она заражена, – сказал он, имея в виду девушку.

– Нет, – поправил его Арав. – Это мой мазок. Болен я.

Бенджи устыдился этого, но он поймал себя на том, что тотчас же непроизвольно отпрянул назад. Он знал, что сам он здоров, и вот теперь стало ясно, что Арав заразился. Мысленно выругав себя за эту внезапную неприязнь, Бенджи подумал, что, как ему казалось, он лучше воспитал себя в этом отношении.

– Я не заразен, – успокоил его Арав. – По крайней мере, у меня еще нет кашля и насморка. Я знаю, как развивается болезнь. Я читал отчеты. Вам ничего не угрожает. Но скоро я буду представлять опасность. Для вас, для всех.

– В том числе и для Шаны.

– Да.

У Бенджи внутри разразилась война. С одной стороны, Сэди и ее коллеги предупреждали, что такой исход неизбежен. Рано или поздно заразятся все. В таком контексте то обстоятельство, что Арав инфицирован, не имело значения, – если заболеют все, какая разница, когда это произойдет? Однако Бенджи снова подумал, а что, если «Черный лебедь» лжет? Или у него есть какие-то тайные замыслы – а может быть, тайные замыслы есть у «Файрсайта». Или у «Бенекс-Вояджер». Или у Сэди. В голове у Бенджи начали раскручиваться теории заговоров. А что, если они создали и наночастицы, и грибок «белая маска»? С какой целью – он не мог себе представить, особенно если учесть то, что «белой маской», насколько ему было известно, уже заразился Билл Крэддок, один из них. Так или иначе, если они ошибаются – или просто откровенно врут, – это означает, что кто-то может выжить. И тогда из этого следовало, что Араву нельзя оставаться здесь. Подобно другим инфицированным пастухам, он станет вектором заражения.

Бенджи мог и не говорить этого вслух.

– Я понимаю, что должен уйти, – сказал Арав. – Покинуть стадо. Я все понимаю.

– Я… мне хотелось бы, чтобы был какой-то другой выход. Но… – Быстро нагнувшись под стол, Бенджи достал бутылочку триаконозола. – Здесь пятьдесят таблеток. Принимай по две в день, это замедлит развитие болезни. Мне их дала Касси. А если ты почувствуешь… ухудшение умственных способностей, я дам тебе риталин, но это поможет оттянуть только на два-три месяца.

«А к тому времени, кто может сказать, где окажется мир?» И снова Бенджи прошелся по цифрам: от ста тысяч к двадцати миллионам, от двадцати миллионов к четырем миллиардам…

– Спасибо. – Взяв пузырек, Арав рассеянно покрутил его в руке, громыхая таблетками. – Я завершу свою работу здесь и уйду.

– Арав, ты можешь бросить все прямо сейчас.

– Я… хорошо, понимаю. Я пойду.

– Ступай. Поговори с Шаной.

– Может быть, мне лучше просто уехать…

– Нет! – решительно возразил Бенджи. – Поверь мне. Поговори с ней, глядя ей в глаза. Будь осторожен с правдой, Арав. Правда, любовь – это то, что у нас есть.

«Это все, что у нас есть».

– Мне было очень приятно работать вместе с вами, доктор Рэй, – кивнул Арав. – Вы даже не представляете себе, как я вами восхищаюсь! Вы добрый. И старательный. Я надеялся стать таким, как вы.

– Арав, ты уже такой, как я.

– Я бы пожал вам руку, но…

– Прекрати, ты еще не заразный. – Бенджи заключил парня в крепкие объятия. – Поговори с ней. После чего я отвезу тебя туда, куда ты скажешь.

* * *

Пит внезапно встал.

– Я сейчас позвоню Лэндри. Пожелайте мне удачи. Если я его разбужу, он надуется и начнет капризничать. Но опять же, когда он меня будит, я тоже надуваюсь и становлюсь капризным.

– Вы всегда капризный, – заметила Шана.

– О, прекрати!

– Не теряйте времени, звоните! – сказала Марси.

Рокер поднял телефон вверх, словно это был талисман, приносящий удачу, после чего отбежал в сторону, скрывшись в темноте, озаренной лишь светом экрана. Вздохнув, Марси вся как-то съежилась. Похоже, ее мучили невыносимые боли.

– Скоро можно будет возвращаться, – постаралась успокоить ее Шана.

– Всё в порядке. Стадо направляется сюда. Я… их чувствую.

– Странно… – пробормотала Мия. – Ты ведь понимаешь это, так?

– Становится еще более странно, – сказала Марси.

Подруги недоуменно посмотрели на нее.

– Я иногда слышу путников, – едва слышным голосом призналась Марси.

Мия и Шана встревоженно переглянулись.

– Подожди, что ты сказала? – спросила Шана. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… я слышу голоса. Ну, по большей части это просто звук, золотистый тон, иногда перемежающийся с умиротворенным треском. Но время от времени я различаю их голоса. Вот как я узнала про твой день рождения, Шана, – пристыженно призналась Марси. – Мне сказала Несси.

Шана раскрыла рот, но не смогла произнести ни звука.

Это короткое предложение, «мне сказала Несси», всплывало у нее в сознании, словно пузырьки, поднимающиеся со дна озера. «Мне сказала Несси». «Мне сказала Несси».

– Они по-прежнему здесь… – пробормотала Шана со слезами на глазах.

– Твою мать, блин! – сказала Мия. – Они не просто… зомби.

Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Шана обвила Марси руками. Затем, оторвавшись, с силой хлопнула ее по руке.

– Ой! – воскликнула Марси. – Это еще что за штучки, Шана?

– Ты должна была сказать нам! Это же грандиозная новость!

– Грандиозная, – повторила Мия. – Очень большая, твою мать.

После этого подруги буквально поджарили Марси. Что она слышала? Кого она слышала? Марси сказала, что иногда слышала Несси. Тут Мия предположила, что, может быть, тут все дело в какой-нибудь психологической галиматье с чтением мыслей.

– А Матти ты никогда не слышала? – спросила Мия, имея в виду Маттео, своего брата-близнеца.

– Слышала, – внезапно замялась Марси.

– Ну? И что он говорил?

– Ты сочтешь это за полный бред.

– Я и так считаю тебя сумасшедшей, так что хуже не будет.

Марси растерла правую руку левой, затем наоборот.

– Он сказал… «рулетка Зидана».

– Это какой-то код? – спросила Шана. – Это же полная бессмыслица, Марси.

– Согласна. Может быть, это код. Может быть, какое-то послание. Блин, девочки, я бы вам давно все рассказала, но не хотела, чтобы вы меня прогнали, и… – Слова растаяли у Марси на языке, словно снежинки. – Мия, что с тобой?

Молодая женщина молча раскачивалась взад и вперед, обхватив себя руками. В отсветах пламени костра ее щеки сияли, мокрые от слез. Внезапно Мия всхлипнула – судорожный, булькающий глоток. И рассмеялась. Она одновременно смеялась и плакала.

– По-моему, ты сломала Мию, – заметила Шана.

Мия разразилась стремительным потоком налетающих друг на друга слов:

– Это финт в футболе, «рулетка Зидана», названный так в честь французского футболиста. Это… – Она шумно вздохнула. – Это такой финт в футболе; нужно развернуться на триста шестьдесят градусов и толкнуть мяч пяткой в противоположную сторону… Не знаю, я не играю в футбол! Но Матти играл. Он обожал этот финт. Хотел отточить его до совершенства. О господи!

Прильнув к Марси, Мия буквально растворилась в ней. Та крепко прижала ее к себе. Затем они поделились друг с другом бутылкой мескаля. Бульк, бульк.

И тут Шана поднялась на ноги.

В свете общего настроения откровений…

Пришло время сказать Араву.

Про это.

Про ребенка.

Блин, блин, блин!..

Ноги понесли девушку по пляжу, кроссовки мягко шлепали по песку, налетевший порыв ветра принес соленый запах моря. Впереди показалась какая-то тень, и Шана подумала было: «Это Пит», но это был не Пит, а другой силуэт, знакомый.

Это был Арав. Он спешил к Шане, а она спешила к нему.

Судьба. Интуиция. По всему телу Шаны теплой рекой медленно разлилось блаженство. Она уже давно не испытывала ничего подобного.

Счастье.

Какое чуждое понятие!

Ускорив шаг, Шана подошла к Араву и попыталась было его обнять…

Но он отступил назад. Поднимая руки.

Одного этого хватило Шане, чтобы понять: что-то случилось. Волосы у нее на затылке встали дыбом. Счастье внезапно начало трещать и рассыпаться под тектоническим напряжением внезапной тревоги.

– Привет, – сказал Арав. Вид у него был грустный.

– Привет.

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Я тоже должна тебе кое-что сказать. И не одну вещь, а две. Может быть, даже больше. Я тебя люблю. Это первое. Я понимаю, что, наверное, мне еще рано это говорить и, может быть, это тебя страшно напугает, но… ха-ха, блин, если это тебя страшно напугает, мой мальчик, у меня для тебя плохие новости…

– Шана, пожалуйста…

– Нет, молчи, я должна высказаться, потому что теперь мне стало страшно, что ты уже знаешь то, что я собираюсь тебе сказать, и вот почему ты так на меня смотришь.

– Нет, я…

– Я беременна.

Все те слова, которые собирался сказать Арав, внезапно оборвались, отсеченные этим признанием, подобным удару топора палача: «я беременна».

– От тебя, – уточнила Шана.

– О господи… – пробормотал Арав.

– Если честно, я ждала другого ответа.

– О господи, господи!.. – Арав принялся расхаживать взад и вперед, вцепившись руками в свои иссиня-черные волосы. – Твою мать, о, твою мать!..

– Арав, сейчас… понимаю, время сейчас непростое, но я надеялась, что это известие тебя обрадует. Ты можешь ничего не делать. Ты можешь остаться в стороне. Ребенок… просто сделай вид, что я тебе ничего не говорила. Блин! Я такая дура, твою мать! Я полагала… я полагала, ты обрадуешься. Я сначала расстроилась, но затем обрадовалась и… глупая девчонка, твою мать, я такая дура! Я оставлю тебя в покое.

Она развернулась, собираясь уходить.

– Подожди! – остановил ее Арав, и его голос прозвучал горестным запинающимся блеянием.

Шана старательно избегала смотреть ему в лицо.

– Все классно, – только и сказала она дрогнувшим голосом. – Так ты и должен был к этому отнестись. Я возвращаюсь к костру.

– Я болен, – сказал Арав.

Тут Шана обернулась.

– Что? Чем болен?

– Мазок. Мой мазок. Он показывает, что у меня… у меня «белая маска».

– Нет, этого не может… – Шана рассмеялась. В ее смехе не было веселья – это какой-то абсурд, этого не может быть. – Ты только посмотри на себя. У тебя нет… нет никакого белого налета вокруг носа и губ. Ты даже не чихаешь. Ты здоров. Арав, ты совершенно здоров!

– Нет, я определенно не здоров. Я еще не заразен, но уже болен. Мазки не ошибаются. Болезнь здесь. Внутри меня. И я… я не знаю, что мне делать.

Шана шагнула к нему.

И снова Арав отступил назад.

– Я болен! – взревел он, и голос его растрескался, словно тонкий лед под ногами. Этот звук долгими отголосками разнесся над песчаным пляжем. – Шана, я не могу рисковать. Ты не должна заболеть, особенно… о господи, особенно если ты беременна.

– Что ты собираешься делать?

– Я уезжаю.

– Ты не можешь уехать от меня.

– Я должен от тебя уехать. Я один раз чихну, кашляну – и это может стать для тебя смертным приговором. Ты понимаешь? Это убьет тебя и… – Он понизил голос. – И ребенка.

– Арав, пожалуйста! – Шана почувствовала, как у нее наворачиваются слезы. Ее голос затрещал, разрываясь по швам. – Ты должен остаться!

– Береги свой телефон. Я буду звонить. – Арав попятился от наступающей на него девушки. – Я тебя тоже люблю. Извини! Извини!

Развернувшись, он бросился бежать со всех ног к прицепу ЦКПЗ.

Отвергая все порывы, Шана не последовала за ним. Она бессильно свалилась на песок, под безучастными звездами.

* * *

Дальше движение времени стало странным. Горе накатилось болезнью, безумной лихорадкой. Шана полностью отдалась ему. Где-то в подсознании теплилось воспоминание о кратком мгновении надежды и счастья – «Несси здесь, я люблю, у меня будет ребенок». Она расплакалась. К ней подошли Марси и Мия. Они подняли ее на ноги, и Шана почувствовала, как ее прорвало: «Арав болен, а я беременна». Подруги обняли ее. Ей было одновременно тепло и холодно. Мия и Марси поддерживали ее, но в то же время она находилась в свободном падении. И тут вернулся Пит Корли.

– Он не болен! – сказал Пит, и на какое-то мгновение Шане показалось, что он имеет в виду Арава, но затем Корли добавил: – Мой парень, Лэндри. Он здоров, и он приезжает сюда, чтобы идти вместе с пастухами… постойте, что с ней?

С ней. Он имел в виду Шану. Мия и Марси шепотом рассказали ему то, что им было известно.

– Блин! – пробормотал Пит. – Твою мать, Шана, я тебе сочувствую!

Во фразу незваным гостем вторгся его ирландский акцент, и тут он сделал то, чего Шана от него никак не ожидала – она считала его самовлюбленным «нарциссом», полностью сосредоточенным на себе самом и на том, что думает о нем окружающий мир, – но Пит взял ее за руку, как это сделали Марси и Мия. Он ничего не сказал. И ни о чем не попросил.

Как-то незаметно для себя они оказались у самой кромки воды. Океан набегал на берег и откатывался назад, пробивающийся сквозь тучи лунный свет освещал кромку прибоя. Шана была признательна своим друзьям за то, как те отнеслись к ней. Они были честными. Никто не говорил ей, что все будет хорошо. Разве они могли это сказать? Это была бы ложь, откровенная и жестокая, как если б человека, стоящего прямо на пути у мчащегося грузовика, уверяли бы в том, что тот его не собьет, проедет сквозь него, не беспокойся, не беспокойся…

И тогда Пит сделал то, что у него получалось лучше всего, – спел песню.

Это была не его песня. Это был вообще не рок-н-ролл; эту песню никто из женщин не знал. Это была старинная ирландская баллада, и в ней явственно прозвучал мягкий акцент Пита.

Как приятно было гулять вдоль залитого солнцем ручья

И слышать голубиные крики под лучом утреннего солнца.

Там, где дрозд и малиновка соединяют свои сладкие голоса

На берегах реки, текущей мимо Мункойна.

Теки, прекрасная река, неси свои воды,

Над которыми разливается чарующее пение жаворонка.

На твоих зеленых берегах буду гулять я, там, где впервые встретил

Тебя, прекрасная Молли, роза Мункойна.

О Молли, дражайшая Молли, у меня разрывается сердце

От мысли, что мы должны расстаться навеки.

Я буду думать о тебе, Молли, пока солнце и луна светят

На берегах реки, текущей мимо Мункойна…

После чего он ушел, но женщины остались. Марси, обхватив Шану своей сильной рукой, крепко прижимая ее к себе. Мия, у нее за спиной, нежно расчесывающая ей волосы, растрепанные морским бризом.

Затем Пит вернулся, но уже не один.

Рядом с ним стоял отец Шаны. Он печально посмотрел на нее, и она бросилась к нему. И он крепко обнял ее, тогда как остальные трое растворились в темноте, оставив ее вдвоем с отцом. Она плакала у него в объятиях, готовая упасть. Он поддерживал ее, не произнося ни слова.

55

Выхода нет

ВОПРОС: Слышали прикол насчет грибов?

ОТВЕТ: Им нужно время, чтобы стать тобой[107].

Граффити на шумозащитном экране вдоль автострады И-95

7 СЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

Левая рука Мэттью распухла. Она стала красной, цвета вареного рака. Любое движение причиняло боль – когда Мэттью шевелил рукой, задевал ею обо что-то, когда просто дул на нее. Кости были сломаны, это он знал. И они никогда не срастутся правильно, если он и дальше останется взаперти в этом бункере.

Мэттью должен был чем-либо заниматься. В противном случае он думал только об Отом и Бо. О своем сыне, который пропал без него. О своей жене, которая умерла без него.

Мэттью рассеянно повторял все то, что делал, когда только оказался здесь: носился по тесному помещению, словно голодная крыса, искал отверстия от болтов, в которые можно было бы протиснуться и спастись бегством. Как будто это было бы так просто: найти подземный проход под плакатом, потайную дверь в бетоне, забытый кем-то сотовый телефон, по которому можно позвонить и вызвать помощь… Мэттью воображал себя Ангусом Макгайвером[108], который наконечником шнурка отопрет замок своих кандалов. А может быть, он разобьет компьютер и с помощью химикатов из аккумулятора соорудит бомбу и взорвет засов – бабах! Или когда кто-нибудь спустится его проведать, он набросится на него, словно опытный убийца, обмотает цепью ему шею и будет давить туже и туже, до тех пор пока изо рта не вывалится язык и сухожилия на шее не натянутся лебедочными тросами…

Лежа на койке, Мэттью поежился. Не потому, что этот образ был гротескным, а потому, что он ему очень нравился. Он страстно желал этого. Он не убийца. Он не Макгайвер. Но он хотел им быть. И хотел убить всех этих людей.

Для него это чувство было внове.

Этот гнев.

Эта бешеная ярость.

Это было чистой воды безумие. Рожденное не Светом Господним, а каким-то глубинным мраком. Однако Мэттью не видел ничего, кроме этой непроницаемой темноты у себя в душе. Хуже того, он не видел Бога, который направил бы его на путь истинный. Не ощущал ничьего присутствия свыше. Только иллюзию. Иллюзию, за которую пастор цеплялся так, как утопающий хватается за плавающую на поверхности доску, чтобы удержать голову над водой.

Мэттью забывался сном и снова просыпался. Рука у него ныла. Ему виделись кошмарные сны – он их не запоминал, но все они оставляли в нем что-то, что-то затхлое и зловонное. Наконец пастор проснулся, уверенный в том, что на нем кто-то сидит верхом.

Однако он был один.

По крайней мере, один в этом подземелье. Где-то вверху над ним слышались звуки: какое-то движение, ворчание двигателей, неразборчивые отголоски чьих-то криков. Грубые «ха-ха-ха» чьего-то хохота. Стук захлопнувшейся двери машины. Хруст автомобильных покрышек по щебенке. Звуки доносились со всех сторон – сверху, справа, слева. Много машин. Много людей.

Но что это означало?

56

Мост

РЕЙЧЕЛ МЭДДОУ: Прежде чем мы начнем, Крис, позвольте задать вам вопрос: у нас в ноябре будут выборы?

КРИС ХЕЙЕС: Тут вопрос нужно ставить так: в ноябре Америка еще будет существовать?

«Шоу Рейчел Мэддоу», телеканал Эм-эс-эн-би-си, 7 сентября

8 СЕНТЯБРЯ

Мост через Кламат-Ривер, штат Калифорния

Бенджи сделал вдох полной грудью. Воздух был чистый. Никакого запаха гари. Под мостом мягко шумела река.

Путники должны были появиться здесь где-то через час. Бенджи взял за правило отправляться вперед на разведку, что и привело его сюда, к этому мосту. По дороге ему встретились несколько разбитых машин. Но ничего более серьезного.

Мост был переброшен через реку Кламат-Ривер. Вдоль обоих берегов тянулись лесистые холмы с высокими черными соснами, устремленными к грифельно-серому небу. С обеих сторон мост охраняли позолоченные изваяния медведей – часовые, стерегущие въезд. Бенджи рассудил, что с ними обязательно должна быть связана какая-нибудь история, и решил непременно это выяснить, хотя бы потому, что ему нужно было чем-либо отвлечься.

Телефон здесь ловил сигнал сети. Слабый, но все-таки ловил. (И тут у Бенджи мелькнула мрачная мысль: если человечество умрет, как долго еще будет работать сотовая связь? Интернет продолжит функционировать, даже несмотря на то что обезлюдеет? Спутники будут по-прежнему кружить на орбите, поддерживая работу сетей связи для людей, которые давно умерли и сгнили?) Он тряхнул головой, прогоняя прочь эту мысль. Войдя в поисковую систему, выяснил, что действительно существует одна сомнительная легенда, связанная с этими золотыми медведями.

Похоже, медведи, установленные здесь в пятидесятых годах прошлого века, изначально не были золотыми. Однажды утром местные жители, проезжая по мосту, обнаружили, что медведей выкрасили золотой краской. Прибывшая на место дорожная полиция смыла краску скипидаром, однако что произошло на следующее утро? Медведи снова стали золотыми. Так продолжалось снова и снова, одну неделю за другой. Золотую краску снимали, но она неизменно возвращалась опять. Патрульные пытались следить за медведями, однако, как только они засыпали или куда-то отъезжали, медведи снова покрывались сияющим золотом.

Наконец местные жители сдались. И медведи остались золотыми.

Через много лет выяснилось, что сверхъестественные силы были тут ни при чем. И случившееся не было делом рук одного человека – тут поработал клуб «Золотой медведь», группа людей, которые старались сделать города чистыми, попутно занимаясь тайной благотворительностью. Это они решили снова и снова красить медведей золотой краской. Единственное их правило заключалось в том, чтобы не соблюдать никаких правил. Счастливая анархия. Радостное неповиновение. Делать мир лучше просто так, только чтобы это делать.

Бенджи эта легенда понравилась.

Но она также навеяла грусть. Он вдруг подумал, как легко сбросить со счетов людей, объявив их исключительно отрицательной силой – оказывающей ужасное влияние на окружающий мир и друг на друга. В мире живет зло. Войны и ужас. Насилие и мучения. Однако Бенджи также знал, что статистически плохих людей в процентном отношении очень мало – и только кажется, будто их много, потому что так обстоит дело. Точно так же одно недоброе замечание может омрачить прекрасный день или кучка мышиных испражнений способна испортить замечательную трапезу.

Бенджи верил, что в основе своей люди хорошие. Порой они бывают ленивыми. Быть может, безграмотными или сознательно безрассудными. Но хорошего в них гораздо больше, чем плохого.

А это означало, что они не заслужили такой участи. Сегодня утром Бенджи даже не смотрел новости, однако и без этого можно было легко понять, что число умерших неуклонно растет. Он простоял на мосту уже больше десяти минут, и за это время мимо не проехало ни одной машины. Люди старались не выходить на улицу. По пути ему встретились дома с заколоченными фанерой окнами, наспех обнесенные заборами, сооруженными из того, что оказалось под рукой. Выведенные баллончиками с краской надписи грозно предупреждали: «Уходи прочь, или умрешь!» Иногда Бенджи видел людей, бродящих с потерянным видом. У некоторых уже проявлялись характерные симптомы «белой маски»: губы, ноздри и глаза, покрытые маслянистым порошком патогена.

Скоро начнется разгул насилия.

Уже появились сообщения о первых случаях: вчера вечером Бенджи услышал по радио рассказ о женщине, которая, обнаружив дома постороннего, забила его до смерти железным прутом. Как потом выяснилось, этот посторонний был ее мужем. Она проснулась в кровати рядом с ним, уверенная в том, что это грабитель или насильник. Превратила ему голову в кровавое месиво. Ну и вишенка на торте… После этого женщина снова легла в кровать и спокойно заснула. Лишь утром к ней вернулся рассудок. Осознав, что она сделала, женщина добровольно явилась в полицию.

И это были еще только мелочи. Бенджи опасался, что скоро начнется нечто более серьезное. Более серьезное и гораздо более страшное. В таких странах, как Сьерра-Леоне, Гвинея или Либерия, врачей и специалистов, прибывших для того, чтобы бороться с лихорадкой Эбола, воспринимали не как спасителей, а, наоборот, как разносчиков заразы. Бенджи хорошо помнил, как в составе группы врачей, специалистов и журналистов прибыл в Монровию. Как-то вечером они сидели, пили пиво, затем это незаметно перешло в покер (Бенджи в этой игре всегда не везло, возможно, потому, что, если верить Робби Тейлору, он выдавал свои эмоции «четырьмястами пятьюдесятью восемью способами»). Проснувшись на следующий день, он узнал, что четверых из тех, с кем он накануне провел вечер, ночью вытащили прямо из гостиничных номеров. Всем им перерезали горло. Их трупы бросили в сточную канаву неподалеку.

Болезни вызывают хаос, по пятам за которым следуют распри. Болезни порождают страх и манию преследования, что ведет сначала к вспышкам насилия, затем к массовым беспорядкам и, наконец, к гражданской войне. Все это Бенджи уже доводилось видеть, но только в локальных масштабах, в основном в Африке. Однако «белая маска» представляла собой нечто большее, чем очаговые вспышки Эбола. Это была глобальная пандемия. Сто тысяч умерших по состоянию на прошлую неделю. Вероятно, к настоящему времени эта цифра уже удвоилась. Болезнь распространялась стремительно.

И дело было не только в количестве умерших. Многие из живых уже заражены – но узна́ют они об этом только через месяц, а то и позже.

Что будет дальше?

Да, люди продолжат умирать. Однако конец цивилизации – это что-то совершенно другое. Люди смогут избежать такой участи, ведь так?

Бенджи представил себе, как в Пакистане или России применяют ядерное оружие в попытке уничтожить наиболее затронутые болезнью крупные города. Ответят ли на эти удары другие страны – и в первую очередь Соединенные Штаты? Или к тому времени все зайдет уже слишком далеко и никто не сможет вспомнить коды управления ядерным оружием? Быть может, бред, вызванный «белой маской», следует считать в каком-то смысле благословением: нельзя применить оружие, которое уничтожит всю планету, если не помнишь, как его запустить.

Однако существует множество такого оружия, для использования которого особые умственные способности не требуются. Для того чтобы нажать на спусковой крючок, требуется лишь один слабый электрический импульс, исходящий из глубин примитивного мозга рептилии.

Бенджи покачал головой, словно стремясь прогнать копошащиеся там плохие мысли. «Только что я наслаждался легендой о золотых медведях, и вот такое…»

Он напомнил себе, что люди хорошие.

Человечество заслуживает того, чтобы выжить.

И он, Бенджи, сделает все, что в его силах, чтобы способствовать этому.

Даже если это означает, что стадо путников действительно представляет собой то, что останется от человечества: последние, те, кто выживет.

И тут машина. Появившаяся с юга. Красный седан. Бенджи поймал себя на том, что внутренне напрягся. Машина приближалась быстро – ему это совсем не понравилось. У него на затылке волосы встали дыбом, стройные ряды мурашек промаршировали по рукам и спине. Внезапно он почувствовал себя бесконечно одиноким.

А это означало, что он был беззащитным и уязвимым.

Прицеп ЦКПЗ стоял в стороне, оставляя достаточно свободного места. Однако красный седан свернул прямо на Бенджи, стоящего на пустынном мосту…

И резко сбросил скорость.

Бенджи разглядел сидящего за рулем водителя, и его сердце выполнило что-то среднее между легким воздушным сальто и тяжелым падением на землю.

– Сэди… – едва слышно пробормотал он, когда красный седан остановился рядом с прицепом.

* * *

– Я рад, что ты снова в кресле второго пилота, – сказал Чарли Стюарт.

Шана сидела рядом с ним, уставившись на дорогу впереди, а ее отец осторожно вел фургон. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, девушка увидела позади растянувшуюся вереницу путников. Шана уже давно не сидела в этом кресле, и только теперь она заметила, как за это время выросло стадо – теперь число лунатиков уже приближалось к девятистам, мощный человеческий поток. Это было совсем не то же самое, что идти вместе с ними. Находясь в кабине жилого фургона, чуть впереди и выше стада, Шана могла видеть его глубину и перспективу. Теперь, когда Марси рассказала им, что лунатики не зомби, девушка снова воспринимала их как живых людей.

Которые были где-то здесь.

Где-то там.

– Я тоже этому рада, – сказала Шана, и это была правда. Но в то же время ее терзала грусть. Она подумала об Араве, который сейчас находился неизвестно где. Если он болен, значит, умирает. А это означало, что она его больше никогда не увидит. И у ее ребенка не будет отца. Одна эта мысль грозила снова утащить ее в глубины бездонного колодца отчаяния…

Казалось, отец уловил волны, исходящие у нее из головы.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он, беря Шану за руку. Та вчера вечером рассказала ему про то, что беременна, и он тогда сказал ей то же самое. «Мы что-нибудь придумаем». – Мы обязательно прорвемся.

– Спасибо, папа.

Вдруг между сиденьями просунулась чья-то голова. Разумеется, это был Пит Корли.

– Эй, не забывайте про меня! Я ваш штурман, твою мать. Чарли, клянусь богами, меня нельзя так просто сбросить со счетов. Вспомни все хорошее, а, Чарли?

– Фу! – Шана недовольно посмотрела на отца. – Все это по-прежнему вызывает у тебя восторг?

У отца в глазах резвящимися мотыльками заплясали ликующие огоньки.

– Ты даже не представляешь!

Конечно, Пит «апгрейдил» фургон – хотя «Зверь» оставался той же самой старой развалюхой, Корли раздобыл где-то горы разных закусок, удобные подушки и даже навороченную кофеварку. Кроме того, портативный усилитель и электрогитару. Внутри фургона царил полный беспорядок. Этой ночью Шана спала на второй выдвижной койке – надо отдать Корли должное, он без разговоров уступил ее – и едва не подвернула щиколотку, забираясь на нее.

– Можно попросить тебя об одном одолжении? – сказала Шана.

– Только назови, чего ты хочешь. – Голова Пита по-прежнему торчала между сиденьями, словно высунувшийся из норы суслик.

– Я говорила со своим отцом.

– Что-то не припомню, чтобы я тебя удочерил, – сказал Пит. – Ладно, валяй!

Он скрылся.

– Только назови, чего ты хочешь, – сказал Чарли Стюарт.

– Пусть фургон поведет Пит. Пойдем! Прогуляйся со мной. Прогуляйся с Несси.

– Шана, я…

– Ну почему ты сопротивляешься? Почему не хочешь побыть рядом с ней? Ты прячешься в этом гробу и… – Фургон подпрыгнул на ухабе, и Шана ухватилась за приборную панель. – Я не хочу ругаться. Пожалуйста, просто пойдем со мной.

– Хорошо, Шана. – Отец шумно вздохнул. – Пошли. – После чего он крикнул, обращаясь к Питу: – Эй, рок-звезда, пора садиться за руль!

* * *

Заглушив двигатель, Сэди вышла из машины. Порыв ветра швырнул ей под ноги старый бумажный стаканчик из ресторана быстрого питания. Бенджи ощутил прилив пьянящей любви – к которой, к его удивлению, примешивалась изрядная доля злости.

Они остановились на каком-то расстоянии друг от друга. Разделенные длиной тягача и прицепа. Подходить ближе никто пока что не собирался.

– Что ты здесь делаешь? – окликнул Бенджи. – Отправляйся домой!

– Дома у меня нет. Настоящего.

– Мне все равно. – Это была холодная фраза – хуже того, капризная, детская. – Просто уезжай!

Сэди постояла, набираясь храбрости, затем направилась к нему.

Бенджи показалось, будто он стремительно мчится вверх в вагоне «американских горок».

Сэди остановилась, только когда подошла совсем близко. Ему стало неуютно – неуютно как раз потому, что когда-то от такой близости ему было очень уютно. Нахождение рядом с Сэди, откровенные отношения с ней – он чувствовал себя как дома.

Но затем Бенджи напомнил себе, что, как говорится в пословице, прошлого уже не вернешь.

– Зачем ты сюда приехала? – снова спросил он.

– Все пошло под откос.

– В таком случае все идет согласно плану, разве не так? – Его голос наполнился едкой кислотой.

– Не моему плану. И не плану «Черного лебедя», если ты это имел в виду.

– Я не знаю, что я имел в виду. Я просто… – Бенджи шумно выдохнул носом, раздувая ноздри. – Ты со мной закончила. Разве не так? Получила от меня все, что хотела. Я здесь. Я наблюдаю за стадом. Я… купился на ту реальность, которую ты продаешь. – «Как было предсказано, "Черный лебедь" стал моим богом. Я принял его пророчество, подобно Савлу, ставшему Павлом на дороге в Дамаск»[109].

Сэди пожевала губу.

– Вчера Билл Крэддок покончил с собой. Достал из ящика стола пистолет и приставил его к подбородку. Билл никого не предупредил, не оставил записки. Он не потерял рассудок, не потерял его полностью, но он уже… начал забывать. Не смог отключить сигнализацию, потому что забыл код. Не нашел ключи от машины, хотя держал их в руке. Мойра жива. Пока что у нее никаких признаков заражения, как мне кажется.

– Ну а… ну а ты… всё в порядке? – Бенджи изо всех сил постарался произнести это так, будто ему нет никакого дела. Однако эта грандиозная задача была бы под силу разве что какому-нибудь великому герою.

– Ты хотел бы, чтобы я заболела?

– Я хочу, чтобы вообще никто не заболел.

– Да, но что насчет меня? Ты на меня злишься. В чем, – Сэди вскинула руки вверх, – я тебя не виню. Ты должен на меня злиться. Я тебе солгала. Использовала тебя в своих целях. С помощью «Черного лебедя» я отслеживала твой телефон – кстати, именно так я узнала, где тебя найти.

Бенджи вздохнул. Это все объясняло.

– Поэтому, – продолжала Сэди, – я поняла бы, если б ты меня ненавидел. Если б какая-то частица тебя, маленький, но существенный кусочек твоего сердца желал моей смерти. Желал мне мучительных страданий.

– Ничего этого я не хочу. Никакой своей частицей. Я тебя любил.

– Любил? В прошедшем времени… Знаешь, эту историю мы могли бы рассказать в настоящем времени. Не «я тебя любил», а «я тебя люблю». – Она попыталась взять его за руку, но он отдернулся. – Я хочу, чтобы ты кое-что себе представил, – продолжала Сэди. – Представь себе, что ты создал эту штуковину, этот рассудок, заключенный в квантовом компьютере, начал его учить – и вдруг понял, что он обладает своим собственным сознанием. И затем однажды он сообщает тебе кое-что: он говорил с самим собой в будущем и считает, что близок день, когда цивилизации наступит конец. Почти все люди умрут от болезни, которая называется «белая маска». Глупость какая-то, правда? Это ведь шутка, да? Или ложь. Или компьютер глючит, где-то в глубинах его бесконечного кода поселился вирус… Ты полагаешь, что машину нужно отключить, но прежде чем успеваешь это сделать, твое творение говорит, что было готово к тому, что ты ему не поверишь, и выдает тебе кое-какую информацию – предсказания, не предположения, а точные прогнозы: счет в спортивном поединке, новостное событие, победителя лотереи. И в ближайшие несколько дней все это сбывается. И вот теперь тебе остается гадать, не сошел ли ты с ума, поскольку ты начинаешь верить в то, что эта штуковина, возможно, действительно знает что-то такое, чего ты не знаешь. Ты размышляешь: «Итак, как мне быть? Разослать предостережение? Можно ли остановить это будущее?» Но не успеваешь ты опомниться, как машина начинает действовать самостоятельно. Она взламывает один из компьютеров «Бенекс-Вояджер» – компании, чьим наномашинам не удалось исцелить болезнь, но зато они продемонстрировали защитное и сомнамбулическое действие. Машина обзавелась этими наночастицами. Она породила стадо лунатиков. Машина вышла из-под твоего контроля – можно попробовать ее выключить, но что дальше? Она выдала свои предсказания. Доказала тебе, насколько это в ее способностях, что она может делать и что ее прогнозы сбываются. По-прежнему остается возможность, что это какая-то уловка. Но что, если это правда? И у тебя появляется глубокая и непоколебимая уверенность в том, что мир, такой, каким ты его знаешь, движется к своему концу. Причем это произойдет очень быстро.

Бенджи напрягся.

– Не понимаю, с какой целью ты мне все это рассказываешь…

– Я рассказываю тебе это потому, что поверила. Поверила своему творению. И когда оно назвало мне твое имя, я поверила и в это, и вот теперь думаю, а что, если оно послало меня к тебе не только потому, что ты лучше всех подходишь для этой работы, но и потому, что ты… что ты лучше всего подходишь мне. Я люблю тебя сейчас, Бенджи. Я люблю тебя сегодня и люблю тебя в будущем времени: я буду любить тебя завтра, послезавтра, послепослезавтра – и так до тех пор, пока у нас больше ничего не останется.

– Если б ты любила… любишь меня, ты бы мне не солгала.

– К сожалению, Бенджамен, эти две вещи не являются взаимоисключающими. – Большим пальцем Сэди смахнула слезинку. – Но ты прав. Я не могу ожидать, что ты меня простишь. Или поверишь мне. Или по-прежнему любишь. Ты можешь даже не разговаривать со мной. Что, кстати, позволит тебе приобщиться к весьма уважаемой компании.

– Кому еще ты солгала?

– Нет, тут дело в другом, но, похоже, кому-то еще кажется, что я его предала. Или, по крайней мере, он не желает больше иметь со мной никаких дел.

– И кто же это?

– Ну как кто, глупец! «Черный лебедь».

* * *

Шана внимательно наблюдала за своим отцом. Тот подошел к Несси не как отец к дочери, а скорее как отец к могиле дочери – робко, неуверенно, словно близость к ней делала ее состояние реальностью. Шана вдруг поняла, что за три последних месяца отец впервые приблизился к Несси. Все эти три месяца он наблюдал за ней издалека. И вот теперь, когда отец подошел к младшей дочери близко, Шана, возможно, наконец поняла, почему он держался в отдалении.

Отец не мог этого вынести. Разбитое выражение у него на лице, трясущиеся руки… Видеть отца таким хрупким было нелегко и в то же время утешительно: девушку сокрушала мысль о том, что он превратился в совершенно другого человека, но в то же время ей было приятно сознавать, что она не одинока. «Мы оба не знаем, как с этим быть», – подумала она.

– Она почти не изменилась… – сдавленным голосом промолвил отец. Облизав палец, он стер Несси со щеки дорожную грязь. – Привет, Несси! Привет, милая девочка! Это я, твой отец.

Несси, естественно, не выразила никакой реакции. Ни на прикосновение отца, ни на его слова. Продолжая идти вперед. Они все шли вперед – Несси во главе стада, сотни лунатиков маршировали не в ногу следом за ней. Пастухи шли вперемежку с путниками, как обычно, хотя многие держались поодаль. Двое ехали верхом на лошадях: Марьям Макгоран и ее муж Берти. Оба заявили, что они ковбои из Вайоминга. Топот копыт их лошадей тонул в сплошном гуле движущегося стада.

– И ты говоришь, Несси по-прежнему здесь? – спросил Чарли Стюарт.

– Это говорю не я, – поправила Шана. – Марси.

Она оглянулась на Марси, которая шла в нескольких шагах от них, по обочине. Кивнув, Марси приблизилась к ним, правильно поняв суть этого мгновения: происходило что-то восхитительное, но в то же время требующее крайне деликатного обращения.

– Здравствуйте, Чарли, – осторожно произнесла Марси.

– О! – вздрогнул тот, очнувшись от своих мыслей. – Здравствуйте, Марси.

– Мы с вами еще плохо знакомы друг с другом.

– Да, пожалуй. Я… я почти не выходил из своего фургона. Наверное… мне не следовало так себя вести. – Он с трудом сглотнул комок в горле. – Вы говорите, моя девочка по-прежнему здесь? Несси… она не ушла?

– Я так не думаю. Я ее… чувствую. Иногда слышу.

– Что она говорит?

Марси смущенно пожала плечами.

– Прямо сейчас она не говорит ничего определенного. Но сияние вокруг нее сильное. И у меня такое ощущение, будто она… счастлива.

– Быть может, она знает, что я здесь.

– Возможно, Чарли. Возможно.

* * *

Бенджи недоуменно моргнул. Ему захотелось рассмеяться.

– Прошу прощения? Не понял.

– «Черный лебедь» больше не отвечает на мои звонки, можно так сказать.

– Но это ведь ты его создала.

– Да, я возглавляла команду конструкторов. Я единственная, кто по-прежнему сохраняет с ним связь. Однако это все равно не отменяет того, что «Черный лебедь» отказывается общаться со мной. Не отвечает на мои запросы. Не реагирует на мое присутствие. Если ты говоришь, что «Черный лебедь» – это бог, тогда я сейчас в его тени, где он предпочитает меня не замечать.

– В традиционных религиях это означает, что ты в аду.

Сэди слабо улыбнулась.

– Для меня единственный ад – это быть без тебя.

– Ты искушаешь судьбу.

– Слишком слащаво?

– Слишком… не знаю.

– Но я сказала это искренне. Пусть это звучит слащаво и бесстыдно. Мне без тебя плохо. Блин, мне было очень больно сделать больно тебе! Думаю, я полюбила тебя с самой первой встречи, Бенджи. И я стала восхищаться тобой. «Черный лебедь» не ошибся, выбрав тебя, потому что… потому что… ну, сам посмотри. Посмотри на стадо. Посмотри на себя. Все это благодаря тебе.

– Сэди, пожалуйста, не надо…

– Я хочу понять, что сейчас происходит. Я не знаю, куда все это идет и чем закончится, но, боюсь, закончится это быстрее, чем мне хотелось бы. Я полагаю, что мы в опасности. Полагаю, что «Черный лебедь» в опасности. Ты мне поможешь?

Бенджи вздохнул.

– Нет.

Сэди открыла было рот, затем, похоже, передумала.

– Хорошо, я понимаю. – Она тронула Бенджи за руку – нежное прикосновение, от которого он не отпрянул. Затем указала ему за спину. – Похоже, твое стадо уже здесь. Я подожду, пока оно пройдет, затем поеду.

– Конечно.

Так они стояли, молча наблюдая за тем, как на противоположном берегу реки из-за поворота появились лунатики, направляясь к первой паре позолоченных медведей, обозначающих начало моста через реку Кламат-Ривер.

* * *

Проехали три машины, после чего стадо ступило на мост, проходя мимо двух неподвижных медведей. Отец Шаны расчесал Несси волосы – этим каждый день занималась Шана, страстно желая, чтобы отец ей помогал. Или хотя бы просто находился рядом, когда она причесывает сестру. Шана иногда делала это по вечерам, еще когда… Ну, когда все было нормально.

Когда они проходили мимо сияющих медведей, отец поднял взгляд.

– К нам домой как-то раз заявился медведь.

– Что? – Шана чуть ли не рассмеялась. – Не-ет! Врунишка, я этого не помню.

– Заявился, честное слово. Ты ничего не помнишь, потому что мы тебе не сказали.

– Что? Когда?

– Твоей сестре не было еще и двух лет, значит, тебе было… сколько…

– Пять.

– Точно, пять лет, ты только пошла в детский сад. Это было осенью, только начали опадать листья, был вечер – похолодало, небо стало багровым, как это бывает, когда сгущаются сумерки. Со стороны дороги донесся какой-то грохот…

– Подожди, это я помню. Вы сказали, что это еноты.

– Мы тоже сперва так подумали. Это еноты, снова роются в мусорных баках. Ваша мать сказала, что выйдет и прогонит их. Она взяла метлу и пошла туда, где стояли мусорные баки – а стояли они тогда прямо у насосной станции рядом с конюшней.

– Да-да. Я это совсем забыла.

– Правильно, мы убрали станцию пару лет спустя, когда пришлось переносить скважину. В общем, она выходит из дома, я не придаю этому особого значения, и тут… вдруг она кричит так, словно ее режут. Я не знаю, что мне делать, мне даже в голову не приходит схватить нож или ружье, но я готовил ужин, варил спагетти, потому что ничего другого ты не ела…

– О господи, я вдруг вспомнила, как вы уговаривали меня есть, называя спагетти «паскетти»…

– Так говорят многие маленькие дети, – вставила Марси.

– А она нас поправляла! – Чарли повернулся к ней. – Она говорила…

– Я говорила, – объяснила Шана, – «папа, это спа-гет-ти, а не пас-кет-ти».

– После чего забавно морщила личико и говорила тихим строгим голосом, похожим на рычание: «Говори правильно!»

Марси расхохоталась. Все присоединились к ней.

– Ладно, ладно, мы отвлеклись, – сказал Чарли, размахивая расческой, чтобы привлечь к себе внимание. – Медведь! Итак, я варил спагетти, а на столе лежал длинный французский батон, который я собирался положить в духовку, и я схватил его и выбежал на улицу.

– Французский батон? – презрительно фыркнула Марей. – Вы собирались сражаться с медведем батоном?

– Я же не знал, что это медведь!

– Ну хорошо, хорошо, но я теперь представляю вас самураем с батоном…

Отец Шаны рассмеялся, и она тоже рассмеялась, потому что все воочию представили себе это.

– Итак, я выбегаю на улицу, – продолжал отец, – с мечом-батоном наготове, и застаю твою мать, забившуюся за мусорные баки, – у меня сперва мелькнула мысль, что она увидела ужа или большого паука, знаешь, с ярко-желтой спинкой, потому что они любят плести паутину прямо над мусорными баками, где постоянно кружат мухи. Вся эта живность пугала твою мать, она не из Пенсильтукки, как мы, она городская девочка… Итак, я подхожу, качаю головой, окликаю ее, думая, что она просто – сами знаете, городская девочка, вскидываю руки и говорю: «Ну что ты кричишь?» А она смотрит на меня выпученными глазами и без слов просто показывает. Показывает прямо мне за спину. Я по-прежнему думаю, что это какой-то пустяк, и поэтому быстро оборачиваюсь с мыслью: «Ну и какого черта я там увижу», и тут вдруг…

Слух Шаны зарегистрировал этот звук лишь потом: отдаленный хлопок, после которого голова отца дернулась, словно от затрещины.

Он недоуменно заморгал.

Его слова растворились в невнятных звуках.

В удивленном журчании.

У него больше не было нижней челюсти.

Вот она была на месте. А в следующее мгновение осталась лишь зияющая дыра, которую нижняя челюсть до этого прикрывала. Язык остался, болтающийся из стороны в сторону, ощупывая воздух. Отец выпучил глаза так, что они готовы были вылезти из орбит, и тут из него вырвался булькающий крик. Кровь брызнула ему на рубашку, и он вскинул руки, тщетно пытаясь схватить ту пустоту, где только что была половина его лица.

* * *

Бенджи услышал выстрел.

Ему не хотелось верить своим ушам…

Но затем он увидел в противоположном конце моста, в ста ярдах, красную маску там, где был подбородок Чарли Стюарта.

– Залезай в прицеп! – обернувшись к Сэди, сказал Бенджи. – Живо!

После чего побежал через мост к стаду.

* * *

Шана ничего не понимала.

Папа!..

– Ложись! – крикнула Марси, хватая ее за плечо и увлекая на землю.

Сквозь ноги Несси Шана увидела в противоположном конце моста доктора Рэя. Тот бежал к ним, лихорадочно размахивая руками.

Еще один раскат далекого грома. Одна из путниц, Долорес Ханрахан, пожилая женщина в одних трусиках и лифчике, дернула головой. Брызнул фонтанчик крови. Воздух вокруг нее задрожал сиянием, и она упала.

И тут разверзлась преисподняя.

Небо разорвал треск петард, воздух вспороли пули, по большей части умело находящие цели. Путники и пастухи стали падать один за другим на асфальт. Где-то заржала испуганная лошадь. Залились лаем собаки. В промежутках между выстрелами были слышны истошные гудки автомобильных клаксонов. Шана нашла щекой прохладный асфальт, сердце бешено колотило в висках, в груди. Паника прижимала девушку к земле. Отсюда хорошо было видно, кто лунатики, а кто пастухи, – лунатики продолжали неумолимо идти вперед, в то время как пастухи беспорядочно метались, разбегались в стороны или падали на землю.

Несси шла вперед. Через мост. Вела за собой остальных, не ведая куда.

Прямо под перекрестный огонь.

«По нам стреляют, – догадалась Шана. – Моего отца убили!»

Отец лежал на земле, дрыгая ногами, и у него из горла вырывался звук, похожий на завывание ветра в глубоком колодце. Шана подползла к нему, а тем временем Марси, разорвав свою толстовку, перевязала ему лицо – ткань моментально превратилась в пропитанную насквозь кровью губку. Красную, мокрую.

«Несси сейчас тоже убьют!»

Дыхание вырывалось у Шаны судорожными порывами. Скинув с плеч рюкзачок, она достала из него револьвер, который давным-давно дал ей Зиг.

* * *

Пит медленно тащился вперед, что на удивление было очень непросто – поддерживать скорость в пять миль в час было значительно сложнее, чем просто втопить педаль в пол, пуская «Зверя» вперед. Но Пит старался. Легкое нажатие на акселератор заставляло фургон ползти вперед со скоростью улитки. Пит размышлял о Лэндри, слушая ремастированный альбом «Возвращение к фантазии» группы «Юрай Хип». «В наши дни ее не ценят. "Лед Зеппелин" – да. "Пинк Флойд" – круто. "Аэросмит" – тоже неплохо, с фирменным визжащим вокалом Тайлера. Но "Хип"… Сейчас их даже не помнят, хотя песня "Колдун" – это как если б "Ху" поимели "Лед Зеппелин" в опиумной оргии после компьютерной игры "Драконы и подземелья". Ну а про композицию "Путешественник во времени", о боги, вообще нечего говорить…»

Натянув на голову наушники, Пит думал о Лэндри – романтическая ночь, в которой они вдвоем шли позади путников, перетекла в то, что они сбежали в темноту соснового бора и принялись трахаться, словно кролики. Затем Пит подумал про свою жену, про своих сына и дочь и, блин, в очередной раз убедился в том, что стыд и чувство вины являются патентованным средством борьбы с эрекцией. Если б отвращение к самому себе можно было продавать в виде таблеток, это стало бы эффективным противодействием тем (надо признать, счастливым) ублюдкам с каменно-твердыми членами, которые могут держаться четыре часа подряд.

И тут Пит увидел впереди…

По мосту навстречу бежал Бенджи Рэй, размахивая руками так, словно у него над головой кружился пчелиный рой, твою мать. Тут кто-то наткнулся прямо на «Зверя» – кажется, один из пастухов, вероятно Лонни Суит. Он что, в крови? Из шеи Суита хлестала струя крови. Черт возьми, что с ним произошло? Пит рассеянно взглянул в зеркало заднего вида и…

Увидел хаос.

Путники идут. Пастухи разбегаются в стороны. Пит сорвал с головы наушники, и грохот музыки «Юрай Хип» резко сменился звуками выстрелов и криками.

– Твою мать!..

Бенджи уже был на середине моста. Вдруг что-то ударило ему под ноги. Брызнул фонтанчик асфальтовой крошки.

Пуля.

– А, блин! Долбаный гребаный трахнутый блин!..

Пит надавил на педаль газа, подстегивая «Зверя» вперед.

* * *

Пистолет в руке показался очень тяжелым. Шана не знала, что будет с ним делать, – но она знала, что это все, чем она может защитить свою сестру. Отец больше не сможет это сделать. «Все будет хорошо, – заверила себя Шана. – Он выкарабкается. Осталась только ты. Шевелись!»

Но тут Марси навалилась на нее, вырывая револьвер у нее из руки.

– Нет! – прошипела она. – Нет!

– Он мне нужен! – воскликнула Шана, стараясь отобрать револьвер. Однако Марси держала его так, что она не могла достать.

– Ты не умеешь пользоваться огнестрельным оружием. Ты не знакома с тактикой. Смотри! – Она указала на разбросанные вокруг тела как пастухов, так и путников. – По нам ведут огонь с разных направлений. Стрелок не один; их как минимум двое. – Шана даже не обратила на это внимания – оглушенная происходящим, она просто не поняла, что происходит. – А может быть, и больше, не знаю. Но они, скорее всего, засели вон на тех холмах. Я иду туда.

– Нет, подожди, нет! Я пойду с тобой…

– Ты останешься здесь. Ты нужна своему отцу. Занеси его в фургон.

– Но Несси…

– Несси придется остаться одной. Остановить ее ты не можешь, так как она в этом случае взорвется. Остановить пулю ты тоже не сможешь. Убери своего отца отсюда!

– Хорошо, – испуганно кивнула Шана. – Хорошо.

С этими словами Марси поднялась на ноги и, низко пригибаясь, поспешила назад сквозь стадо. Шанин револьвер в ее массивной руке казался совсем крохотным.

* * *

Нога на педали газа, затем нога на педали тормоза. Взревев, «Зверь» рванул вперед и тотчас же резко затормозил, пойдя юзом по асфальту, остановившись всего в десяти шагах перед Бенджи.

– Залезай! – крикнул ему Пит. – Твою мать, залезай сюда скорее!

Бах! По правому переднему стеклу от центрального отверстия разбежалась паутина трещин – Пит скорее почувствовал пулю, чем увидел, как чувствуют пролетевшую над головой осу. Передняя левая дверь содрогнулась, получив изнутри удар кусочком свинца.

Дверь распахнулась, и в фургон запрыгнул Бенджи, ухитрившись каким-то образом ногой закрыть дверь за собой. Пит поднялся было, чтобы ему помочь, однако Бенджи весом своего тела увлек его вниз.

– Ложись!

– Твою мать, что происходит? – спросил Пит.

– По нам стреляют, – выдавил Бенджи.

– Ну это я и сам понял. Кто?

– А вот этого я не знаю. Откуда я могу знать, черт побери?

Еще одна пуля глухо ударила в бок фургона. Пит беззвучно крикнул – издал утробный лай страха.

– Проклятие, что мы будем делать?

– Не знаю. Нужно подумать. Думай!

– Стадо. Оно осталось без защиты, – сказал Пит и, если честно, сам поразился тому, что думает о ком-то другом, а не о себе, любимом. В этот самый момент, как он подумал, что мог бы – должен был бы! – сидеть за рулем этого старого раздолбанного драндулета и гнать что есть сил в Сан-Диего, чтобы наслаждаться там рыбными лепешками и «травкой», пока мир будет умирать. Однако он был здесь. Под перекрестным огнем. Размышляя о том, как спасти других людей – фу! – Что… что делают остальные машины?

Пит знал, что многие машины по дороге отстали – теперь в авангарде ехали «Зверь» Чарли и еще два жилых фургона плюс микроавтобус «Фольксваген». Замыкали процессию пара пикапов, пара легковушек и еще три жилых фургона, правильно? Один из которых был готов в любой момент развалиться.

– Вот оно! – выдохнул Бенджи. Сунув руку в карман, он достал телефон. – Нужно использовать остальных. Остальные машины. Мы выстроим стену – образуем коридор. И защитим путников.

– Не всех, – заметил Пит.

Но Бенджи уже говорил по телефону.

* * *

Дорога превратилась в сплошное мучение. Крепко стиснув зубы, чтобы не расплакаться, Шана медленно тащила своего раненого отца между путниками. Низко пригнувшись, чтобы использовать лунатиков как защиту, она тащила его по дороге. Девушка смутно понимала, что нужно делать это не так – она, вероятно, обдерет его о неровный асфальт. Однако у нее не было сил поднять отца на ноги. Не было сил нести его. И она не могла двигаться быстрее стада – опередить путников и вырваться вперед было бы непростительной глупостью: этим она подставила бы себя под пули стрелков, засевших где-то там.

Впрочем, Шана все равно не смогла бы двигаться быстрее.

Она тащила отца вперед. Тот молча смотрел на нее, вращая глазами. Попытался что-то сказать, но у него получились лишь жалобные невнятные стоны.

Наконец отец перестал издавать какие бы то ни было звуки. Перестал смотреть на Шану и уставился в небо.

Шана двигалась вперед. Вместе со стадом. К «Зверю». К Несси.

Так как что еще ей оставалось?

* * *

Марси же, напротив, двигалась сквозь стадо в противоположную сторону. Низко пригнувшись, она сжимала в руке револьвер, а каждые пять-десять секунд грохотал выстрел из карабина. У Марси кровь кипела внутри. Стадо было ее домом. Путники были ее ангелами. Пастухи приносили ей душевный покой.

Ни в коем случае нельзя допустить это вмешательство!

Вокруг нее умирали лунатики. По одному – бах, бах, бах. Тела падали на землю. Одно упало прямо перед Марси – мужчина по имени Винсент Гарца. Учитель химии из Орегона, он был одним из путников. Его волосы, когда-то стоявшие высокой иссиня-черной стеной, теперь испачкались кровавым месивом мозгового вещества – пуля снесла ему верхнюю часть черепа. Когда Винсент Гарца падал, Марси успела увидеть, как сияние покидает его: воздух вокруг него задрожал, сверкнув бронзовыми бликами, и тотчас же рассеялся. Это было странное зрелище – темно-серый труп посреди моря золотистого тумана. Хуже того, Марси перестала его слышать. Оборвавшееся пение потрясло ее.

Это лишь еще больше распалило ее ярость.

Перешагивая через распростертое тело, Марси нежно провела своей большой ладонью по красному влажному лбу Гарцы – навсегда прощаясь с ним, единственное, что она могла сейчас сделать. И вот он уже остался позади. А Марси спешила вперед.

Справа и слева над стадом показались позолоченные медведи, стоящие на высоких постаментах, – это было начало моста. Дальше дорога расширялась, за ограждением появлялась обочина, а за ней – черные сосны. Воспользовавшись деревьями как прикрытием, Марси перескочила через ограждение.

* * *

«Нужно сделать все правильно», – подумал Бенджи. Замыкающая группа машин ничем не сможет помочь, но те, что впереди, – они должны будут сыграть здесь свою роль. Плюхнувшись за руль жилого фургона Чарли Стюарта (сначала ему пришлось смахнуть битое стекло), Бенджи первым рванул вперед, принимая вправо. Позвонив Сэди, он сказал, чтобы она поставила тягач с прицепом ЦКПЗ вдоль моста, напротив фургона.

– Нам нужно организовать узкий коридор между машинами, – объяснил ей Бенджи, точно так же, как он объяснил всем остальным. – Достаточно широкий, чтобы там смогли пройти путники; не нужно, чтобы они полезли через нас.

По предыдущему эксперименту с перегораживанием дороги он знал, что в этом случае путники просто полезут через прицеп – и, оказавшись на его крыше, станут легкими мишенями. Но если они останутся на мосту, загороженные с обеих сторон машинами, образующими защитные стены, то будут в безопасности.

Но не все. Пока остальные машины, ехавшие впереди, выстраивались, одни перед ним, другие позади, Бенджи быстро прикинул: три фургона, прицеп ЦКПЗ, микроавтобус. Фургоны в длину от тридцати до сорока футов, прицеп – пятьдесят футов, еще двадцать с чем-то – микроавтобус. Всего получилось около восьмидесяти футов вдоль западной стороны моста через Кламат-Ривер и почти сто десять футов с восточной.

Рассудок Бенджи лихорадочно щелкал цифры…

Девятьсот путников. Пара сотен пастухов. Кто-то уже убит – сколько, неизвестно. Это означало, что таким способом удастся защитить примерно четверть стада. Нет, еще меньше. Потому что теперь в проходе шириной меньше десяти футов поместится меньше путников и пастухов. Этого было недостаточно. Уже что-то, но еще далеко от того, что нужно. «Если пересечь мост, у нас снова появится защита». За мостом вдоль дороги снова начинался лес – но здесь, на открытом месте, все были как на ладони.

Пока Бенджи лихорадочно соображал, пытаясь придумать какие-нибудь другие способы защиты, у него за спиной возник Пит Корли, прижимающий к уху телефон.

– По «девять-один-один» никто не отвечает, блин! – выругался он. Затем перевел взгляд вперед. – Дружище, по-моему, у нее ничего не получится.

Бенджи посмотрел вперед.

У Сэди никак не получалось сдать прицеп задом. Она выкручивала руль то влево, то вправо, но прицеп всякий раз поворачивал в противоположную сторону, словно проходя слаломную трассу между невидимыми флажками.

Бенджи позвонил ей. Сэди ответила, вся в панике:

– Не сейчас!

Затем в трубке послышался выстрел, звук разбитого стекла. Сэди вскрикнула, телефон со стуком упал на пол.

Нет, нет, нет!

Бенджи окликнул ее по имени. Телефон не отвечал. Однако грузовик по-прежнему ехал. По-прежнему петлял. Двигаясь задом по неконтролируемой траектории. Лопнуло заднее колесо, пробитое пулей. Бенджи снова услышал в телефоне, как Сэди вскрикнула.

«С ней всё в порядке. Она жива. Просто выронила телефон».

От этого слабого утешения Бенджи воспрянул духом.

И тут Сэди это сделала – быстро сдала назад, прицеп со скрежетом налетел на ограждение моста, обдирая бок и теряя габаритные фонари, – но у нее получилось. Тягач и прицеп встали на место, хоть и несколько криво. Бенджи выглянул в окно, и Сэди посмотрела на него. Они помахали друг другу.

Тут взорвалось правое боковое зеркало. Бенджи упал на приборную панель, крикнув в телефон Сэди, чтобы она сделала то же самое.

Стадо двинулось в проход между машинами. Вливаясь через узкое бутылочное горлышко в защитный коридор.

«Получилось», – подумал Бенджи.

– Получилось, твою мать! – крикнул распластавшийся на полу Пит.

Пули барабанили в бок фургона, пролетая над головой.

* * *

«Вот для чего ты здесь, Марси».

Внезапно она поняла это, в мгновение полного просветления. Стадо позвало ее к себе и дало ей облегчение от боли, для того чтобы она в ответ сделала вот это. Услуга за услугу, любезность за любезность.

Марси стояла среди высоких сосен, вдыхая чистый аромат вечнозеленой хвои, запах можжевельника и мха. Земля была покрыта тонким ковром бурых сосновых иголок, шептавших и хрустевших под ногами. Остановившись, Марси вслушалась. Не в звуки леса. Не в крики раненых пастухов.

Она вслушивалась в выстрелы. Настраиваясь на них. Когда Марси служила в полиции, уши были для нее всем – даже важнее глаз. Когда входишь в темное помещение или сворачиваешь в неосвещенный переулок, слух становится первой (а нередко и последней) линией обороны. Вот шаркнула чья-то нога. Или быстро втянул носом воздух преступник. Или едва слышно звякнул пистолет в дрожащей руке.

И вот сейчас Марси полностью сосредоточилась на звуках выстрелов из карабина.

Бабах!

Низко пригибаясь, она двинулась между деревьями, петляя в их тенях, сквозь длинные узкие лучи бледного света, которые пробивались сквозь крону, выхватывая висящую в воздухе пыль облачками танцующих фей, золотистых и сверкающих. «Это сияние, – подумала Марси. – Ангелы указывают мне путь».

Она ускорила шаг.

«Быстрее, черт возьми! Каждое мгновение промедления – и погибнет кто-то еще».

Где-то совсем близко прогремел выстрел, разорвавший воздух. Быстро нырнув за дерево, Марси увидела завихрения золотистого тумана, кружащегося над группой сосен впереди. Она всмотрелась в густое сплетение черных веток и иголок…

И разглядела что-то лишнее.

Нет – кого-то.

Кто-то залез по веткам наверх, устроив себе там импровизированную охотничью позицию. Гамак, закрепленный на стволе. Хоть Марси и не была охотником, она родилась и выросла в Индиане – и знала все охотничьи штучки и приспособления. Дерево, которое выбрал стрелок, стояло на опушке, откуда открывался вид на излучину реки. А чуть дальше застыл мост.

Марси заметила среди ветвей тусклый блеск дула. Услышала стук открытого затвора. Стреляная гильза шлепнулась в иглы у подножья сосны. Рядом в пятнах проникающего сквозь полог хвои света блестели десятки других гильз.

Марси сглотнула комок в горле. Вытянув руку, сжимая короткоствольный револьвер, осторожно взвела курок. Глубокий вдох, затем выдох.

«Сейчас он снова выстрелит.

И если он выстрелит, умрет кто-то еще.

Стреляй!»

Револьвер у нее в руке хрипло пролаял. Отдача разлилась по руке до самого плеча, но Марси была к ней готова.

Потянулись мгновения. Не происходило ровным счетом ничего.

«Я промахнулась. А значит, сейчас он выявит мое местонахождение и выстрелит».

Но тут какое-то движение. Ветки сосны с треском разлетелись, словно прутья веника, и с высоты тридцати футов на землю упало тело. Через считаные мгновения следом за ним упал карабин, попав прикладом человеку в лицо.

На земле лежал труп. Мужчина с длинными спутанными волосами и неухоженной бородой. Во рту недоставало одного зуба – клыка. На подбородке шрам. На руке татуировка, которую Марси сразу же узнала: змея, стиснувшая в своих кольцах скрещенные меч и молоток.

Мертвые глаза трупа смотрели в пустоту.

Забрав карабин, Марси полезла на дерево.

* * *

Билли Гиббонс сидел на высоком платане к востоку от моста через Кламат-Ривер, используя свой карабин «Ремингтон-700» для того, чтобы убивать людей.

Ему уже не в первый раз приходилось убивать людей.

И он готов был поспорить, что и не в последний.

Билли Гиббонс был убийцей. Да, именно так. Он был убийцей всегда. И собирался оставаться убийцей и впредь. Ему это нравилось. Если честно, это было одним из того немногого, что доставляло ему истинное наслаждение. Многие вещи его почти не радовали, но вот лишить жизни человека – особенно того, кто встал на пути Озарка Стоувера, – щекотало ему нервы электрическим разрядом. И, как, например, сейчас, вызывало мощнейшую эрекцию.

Вместе со своим братом Дэнни Билли входил в команду Озарка с самого начала. Они работали с ним вот уже больше двадцати лет, еще с того времени, когда Стоувер только начинал, выращивая «травку» неподалеку от Ико-Лейк и распространяя в округе разные таблетки. Доставшийся ему в наследство склад старья он использовал в качестве прикрытия, и на протяжении многих лет его бизнес процветал.

Но затем времена изменились. «Мокрые спины»[110] заполнили рынок героином, а затем и крэнком[111]. Из городов приехали черномазые, начали скупать землю и заниматься разным бизнесом, иногда законным, иногда нет. Конкуренция.

Вместе с меняющимися временами изменился и Озарк Стоувер. Он расширил свой бизнес, но вскоре начал говорить, что недостаточно только контролировать продукт. Америка подвергается нападению. Белые в Америке подвергаются нападению. Чужаки и пришлые. «Страну основали белые, – говорил Стоувер, – и белые должны забрать ее обратно». Братья Гиббонс не спорили. События 11 сентября 2001 года только подтвердили то, что они уже и так знали: образу жизни белых христиан угрожают чужаки.

Люди, которым здесь не место.

Билли и Дэнни засучив рукава принялись помогать Озарку наводить порядок в доме. Они избавлялись не только от, по словам Стоувера, «грязных примесей» – людей с коричневым или черным цветом кожи, – но и от всех тех, кто не спешил помочь стране вернуться к своим истокам, к тому, какой она была, когда принадлежала только белым. Всем, кто не разделял эту точку зрения, в Америке не было места. Одни получали пулю в затылок, другим туго стягивали горло электрическим шнуром.

А сейчас весь мир разваливался на части. Однако Озарк сказал, что это открывает большие возможности.

– Горы трупов станут подходящей возвышенностью, на которую можно будет подняться, – проворчал великан.

Он приказал Билли вдвоем с Райли Кунсом занять позиции среди деревьев. Оба были прекрасными стрелками: Райли работал снайпером в Ираке и Афганистане в составе ЧВК «Черное сердце», а Билли с детства охотился на оленей и белок. Оттуда они постараются завалить столько чумных зомби, сколько смогут.

Озарк отметил, что зомби определенно похожи на «Объединенные цвета Бенеттона»[112]. Билли не понял, что он имел в виду, и Озарк объяснил: стадо представляет собой «коалицию различных культур». Перевод: в нем много небелых.

– В белых не стрелять? – уточнил Билли.

– Они испорчены. Стреляйте во всех, в кого только сможете.

Это был приказ. Билли знал, как выполнять приказы. Он только не захватил с собой Дэнни – его брат был чертовски метким стрелком. Получше Райли Кунса, это точно, черт побери. Но Билли также знал, что Дэнни умен, и посему он уже несколько лет был правой рукой Озарка. Дэнни останется, а Билли пойдет – так обстояли дела.

И вот Билли был здесь. Райли – на другом дереве. Они отстреливают этих больных, зараженных путников и так называемых пастухов, стерегущих их.

– Готовьтесь получить вот это, – сказал Билли, не обращаясь ни к кому конкретно, – ну, на самом деле он сказал это им, долбаным пастухам, – и прижал карабин к светлой коре дерева. Прильнув глазом к окуляру прицела, он увидел, что пастухи выстраивают из машин барьер, прикрывающий примерно третью часть стада. Умный ход. Грамотное решение. Вот только этого все равно недостаточно.

Билли выбрал одного из этих жутких лунатиков с мертвым взором – он не смог точно сказать, какой тот был расы, но явно не белый. Коротко остриженные волосы, губы сжаты в равнодушную линию. Одежда хорошая. Модная. «Какой-то козел пытается одеться как белый человек», – подумал Билли.

Он мягко, нежно нажал на спусковой крючок…

Раздался выстрел; приклад карабина ткнулся ему в плечо.

Голова лунатика брызнула красным фонтанчиком, он повалился на землю.

Точно Билли не считал, но, по его прикидкам, он уже убил сорок – сорок пять человек.

Столько же должен был подстрелить и Райли, потому что они работали по очереди – Билли делал выстрел, затем стрелял Райли, после чего снова Билли. Это было чем-то похоже на игру.

– Твой черед! – произнес вслух Билли.

Он стал ждать следующий выстрел. Отчасти это развлечение заключалось в том, чтобы разглядывать толпу – размеренно идущих путников и мечущихся в панике пастухов, – пытаясь определить, кого следующим сразит Райли. Время от времени они также стреляли по пикапам и жилым фургонам, демонстрируя, что там также небезопасно.

Но прошло десять секунд.

Затем двадцать. Тридцать.

Целая минута.

Райли выжидал слишком долго.

Не могло быть и речи о том, чтобы у него закончились патроны. Того, что у них оставалось, с лихвой хватит на то, чтобы убить еще вдвое больше народа. Можно было связаться с ним по рации, но Билли не хотел никого спугнуть. Вместо этого он навел свой карабин туда, где занял позицию Райли. Пройдясь вдоль берега реки, отыскал дерево, на которое залез его напарник.

«А вот и ты», – подумал Билли, но только…

Это был не Райли.

На дереве был какой-то толстозадый чувак, забравшийся на площадку. Постой-ка! Это был не мужчина. Похоже, это была… женщина? Блин, какая же она большая! Карабин Билли сперва не заметил, но затем он сообразил: «Нет, он здесь, просто его трудно разглядеть, потому что направлен он не на толпу…»

Карабин был нацелен в него.

Пуля попала в оптический прицел на его карабине. Пробила стекло, вошла в глаз, прошила мозг и вышла из черепа. Какой бы ни была последняя мысль Билли, она покинула голову вместе с куском свинца.

Билли упал с дерева.

57

Бухгалтерия

МАЙЯ: Может быть, это что-то другое. Может быть, это от греческого слова «апокалипсис». Разоблачение. Открытие. Откровение считалось описанием страшного буйства, но, может быть, это просто новое пробуждение. Послушай, это все равно как карта Смерть в таро. В кино всегда изображают дело так, будто карта Смерть – это плохо, в буквальном смысле смерть, однако это не так, речь идет о метафорической, образной смерти, а это означает преобразование, переход, и, возможно, именно в этом месте сейчас и находимся мы, люди, человечество. Мы готовы открыть, кто мы такие, готовы превратиться во что-то новое, что-то лучшее. Начало из конца. Ты понимаешь?

БЛЮ: …

МАЙЯ: Блю, ты ничего не хочешь добавить?

БЛЮ: По-моему, ты спятила. Это полный бред. Я не могу это принять. Я даже не буду делать вид, будто всё в порядке. Все мы умрем.

(звук падающего микрофона, передача заканчивается)

Из передачи «Майя и Блю», 221-я серия, «Конец является началом»

8 СЕНТЯБРЯ

Мост через реку Кламат-Ривер, штат Калифорния

У Бенджи зазвонил телефон. Это была Марси.

– Я с ними разобралась, – сказала она. – Они убиты. Я возвращаюсь.

И действительно, все закончилось. Стрельба прекратилась. Стадо продолжало свой непрекращающийся путь по мосту, просачиваясь в узкий проход между расставленными в два ряда машинами. Пастухи медленно возвращались в серые сумерки под низко нависшими тучами. Все шли вперед, оставляя за собой лежащие трупы.

Бенджи выбрался из фургона на мост. Его шатало, колени были ватными. В ушах стоял звон, пронзительный вой.

Количество убитых было ошеломляющим.

Вся жизнь Бенджи состояла из цифр, и он поступал так всегда – прибегал к этому средству, точно так же как калека опирается на костыль. Переводя взгляд с одного тела на другое, Бенджи вел простой подсчет, не заморачиваясь тем, кто это – пастух или путник. Десять, двадцать, тридцать – число росло. Шестьдесят, семьдесят, восемьдесят – кто-то подошел к нему и что-то сказал, но его голос прозвучал как голос учителя из мультика про Чарли Брауна: «Вомп, вомп, ваххх». Бенджи продолжал считать трупы до тех пор, пока не сосчитал все.

Девяносто два убитых.

К нему подходили люди в поисках ответов.

Бенджи даже не понимал, кто к нему обращается.

– По «девять-один-один» никто не отвечает.

– Стадо продолжает движение. Что нам делать? Ждать?

– Полиция приедет? Хоть кто-нибудь приедет?

Бенджи лишь качал головой. На один вопрос, на все вопросы. «Нет, я ничего не знаю. Оставьте меня в покое».

Под раскроенными черепами натекали лужицы крови.

У конца моста Бенджи увидел лежащую лошадь, раненную выстрелом в шею. Из пулевого отверстия все еще пульсировала кровь, грудь животного вздымалась и опускалась в коротких порывистых вдохах и выдохах. Рядом сидели Марьям и Берти Макгораны. У Марьям рука торчала под неестественным углом, и она прижимала ее к груди, другой поглаживая лошадь по гриве. Бенджи увидел лежащего на боку Даррила Суита. Вместо одного глаза у него на лице зиял мокрый алый кратер – а затылок был вышиблен. Одна из собак, сопровождавшая пастухов, шотландская овчарка, обнюхивала голову убитой пастушки, молодой китаянки, лицо которой было знакомо Бенджи, но он не смог вспомнить, ни как ее зовут, ни откуда она пришла, ни кого сопровождала. Бенджи с огорчением отметил, что знакомых лиц было много, но тех людей, которых он действительно знал, можно было перечесть по пальцам. Вот оно, проклятие человека, любящего числа.

К нему подошла Сэди. Она заключила его в долгие сокрушительные объятия. Шепнула ему на ухо, что очень рада тому, что с ним всё в порядке, и он ответил ей то же самое. И это была правда. Бенджи растворился в ней. Прижавшись щекой к ее макушке. Чувствуя на шее и груди ее влажные слезы. Закрыв глаза, он на какое-то мгновение отключил сцены кровавого побоища на мосту. Но затем снова открыл глаза и остановил взгляд на одном трупе.

Чарли Стюарт.

Мягко отстранив Сэди, Бенджи подошел к нему. Пуля оторвала всю нижнюю часть лица Чарли. Кровь отхлынула от щек, придав коже тот же самый бледно-серый цвет, что был и у неба над головой. Зрачки превратились в точки, оставленные карандашом, белки глаз покрылись паутиной тоненьких вен.

Чарли был мертв.

Бенджи огляделся по сторонам.

– Где Шана? – Сэди недоуменно посмотрела на него, и он объяснил: – Его дочь. Шана Стюарт.

– Наверное, она вместе со своей сестрой. С Несси.

Но что-то еще не давало Бенджи покоя.

Он поспешил обратно сквозь толпу, снова отмахиваясь от вопросов.

– Не сейчас!

Бенджи шел быстро, глядя вправо и влево. К этому моменту стадо полностью вышло на мост, и головная его часть уже была на дороге за ним, извивающейся между заросшими вечнозелеными деревьями холмами. Бенджи перешел на бег.

* * *

Со своего места на вершине дерева Марси чувствовала это – стадо, теперь в безопасности, продолжало путь. Странный гул у нее в голове постепенно затихал. И вместе с этим Марси чувствовала знакомую боль в мышцах, тяжесть в груди. Она подозревала, что отчасти это объяснялось тревогой. Но было тут также и что-то настоящее, что-то такое, чего она не понимала, – ее связь со стадом. Однако теперь Марси также понимала, что ей не нужно это понимать.

Ее роль заключалась не в том, чтобы понимать. Ее роль заключалась в том, чтобы следовать за стадом и оберегать его.

Что Марси и сделала сегодня, и она готова была делать это снова и снова, до тех пор пока это будет в ее силах. Марси уже думала о том, что можно будет сделать, чтобы помочь подготовиться другим пастухам. Она знала основы рукопашного боя, умела обращаться с огнестрельным оружием. Можно будет обучить этому пастухов. Кроме того, она поможет им раздобыть оружие. Потому что, для того чтобы идти вперед, пастухи должны быть вооружены.

Марси осторожно развернулась на переносной охотничьей площадке – сделать это было непросто, поскольку она обладала солидными габаритами: мускулистый гигант, старающийся изо всех сил не свалиться со своего ненадежного насеста. Развернувшись, Марси увидела на стволе сосны темно-красные брызги. Кровь убийцы, смешавшаяся с сосновой смолой. Марси плюнула на это пятно, давая выход остаткам своей злости.

Закинув карабин на спину, она начала медленно спускаться с высокой сосны. Еще с детства Марси знала, что даже тонкая ветка выдержит вес тела, если ставить ногу у самого ее основания, там, где она встречается со стволом. Так она и поступила, используя ветки в качестве трапа. «Не спеша и осторожно, – говорила она себе, – придешь к победе».

Спустив ногу с последней ветки, Марси нащупала землю. И тут снова включилось ее полицейское чутье.

Она услышала за спиной звук – легкий хруст сосновых иголок под ногой.

Марси резко развернулась, скидывая с плеча карабин…

Но она двигалась медленно. Слишком медленно. Большое удаление от путников означало то, что ее тело медленно откликалось на команды головного мозга.

Что-то ударило Марси в висок.

Звук удара и гул в слуховом канале встретились с обжигающей болью, которая разлилась от макушки до подбородка. «Только не по голове, пожалуйста!» Ее бедной «тыкве» и так уже досталось по полной…

– Пожалуйста!.. – прохрипела Марси, вжимаясь ртом в опавшую хвою.

Человек у нее за спиной передернул затвор ружья.

Кла-клак.

После чего наступила полная темнота.

* * *

Стадо двигалось медленно, однако Бенджи бежал быстро. Обогнав колонну путников, он оказался в ее голове.

Первой по-прежнему шла Несси Стюарт. Длинные прямые волосы обрамляли ее бледное, как у херувима, лицо. Взгляд был устремлен вдаль, или в пустоту, или на что-то настолько далекое, что Бенджи не мог даже представить, что это может быть.

Рядом с Несси шли только другие лунатики. Ее сестры здесь не было.

Бенджи ощутил укол страха – где может быть Шана? Формально он за нее не отвечал, но до него дошла новость о том, что девушка беременна, и он знал, что это ребенок Арава. А вот уже это делало его ответственным за ее судьбу. К тому же, оглядываясь назад, к тому эпизоду, когда Шана спасла сына Клейда Бермана за считаные мгновения до того, как тот взорвался, словно наполненная кровью хлопушка… Бенджи приходил к выводу, что она хороший человек. Он мысленно перебрал худшие сценарии: Шана ушла с Марси? Возможно. Она могла упасть в реку? Если да, она сейчас живая или плавает в воде подобно бревну? Бенджи направился в противоположном направлении, с другой стороны вдоль колонны путников, возвращаясь обратно к мосту.

Вот она!

– Шана! – окликнул Бенджи девушку, потому что она была здесь, шла рядом со стадом.

Однако Шана даже не обернулась.

Бенджи направился к ней, лавируя между путниками.

И тут до него дошло: нет, Шана шла не рядом со стадом.

Она шла вместе с ним. Ее взгляд стал пустым. Лицо приняло умиротворенное выражение. Теперь девушка была уже не пастухом. Шана Стюарт стала лунатиком.

Еще более странным было то, что Шана была здесь не одна. Оглядевшись по сторонам, Бенджи увидел и другие знакомые лица: Мия Карилло, Алия Джемисон, Карл Картер – эти пастухи присоединились к стаду и теперь неумолимо шли вперед.

58

К великому исходу – это сюда

Все говорят, что это конец света, Армагеддон, однако я ничего не имею против. Честное слово! Абсолютно ничего! Я хочу сказать, если мне дадут возможность сначала досмотреть заключительные серии «Очень странных дел». Поэтому если б студия «Нетфликс» смогла выпустить их прямо сегодня, по-моему, это было бы справедливо, вы не согласны?

Джимми Коберн, монолог от 9 сентября, программа «Ночное шоу с Джимми Коверном»

10 CЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана

Прошло уже трое суток с тех пор, как Мэттью в последний раз слышал голоса людей и шум двигателей. И вот уже трое суток никто не спускался проведать его.

Его мучил голод. Мэттью расправился со всеми остававшимися у него объедками: полпакета картофельных чипсов, превратившийся в кашу перезрелый банан, кусок вяленой оленины, жесткий, словно подошва. Все это он доел в первый же день. На второй и на третий день голод усилился, и в конце концов Мэттью стало казаться, что его желудок вот-вот вылезет наружу и превратится в огромную пасть, которая сожрет остальное тело. В кошмарном сне ему явились Отом и Бо. Они схватили ногу Мэттью, Отом поднесла ее ко рту и впилась в кожу зубами, вырывая красные куски сырого мяса. Изредка прерываясь, она угощала Бо, и тот жадно откусывал большие куски; его зубы натыкались на спрятанную глубоко в мягких тканях кость, со скрежетом царапая ее, а он все кусал и кусал.

У Мэттью до сих пор стояли в ушах хруст кости и жадное чавканье своих близких, пожирающих его ногу. У него также стоял в ушах хруст костей его левой кисти, раздробленных ударом молотка…

Боль никуда не делась, но хотя бы опухоль немного спала.

«Спасибо тебе, Господи, за маленькие чудеса», – с горечью думал Мэттью.

Он расхаживал по бункеру. Кричал. Громыхал цепью по столу и стенам, надеясь привлечь кого-нибудь шумом.

Однако никто не приходил к нему.

И вот наконец…

Послышался скрежет и стон засова.

Кто-то пришел.

Мэттью открыл было рот, собираясь просить и умолять, – кто бы это ни был, Стоувер или кто-то из его людей, они должны знать, что ему отчаянно хочется есть. Вода у него была, в рукомойнике, справлять нужду он мог, но без еды он зачахнет и сгниет. Его тело съест само себя.

Но затем, когда Мэттью услышал торопливые шаги по железной лестнице, его осенила новая мысль.

«Я убью того, кто придет».

У него было оружие. У него была цепь. Пол был усеян мелкими кусочками бетона, выбитыми из стены.

Пустой желудок заурчал, и мысль стала еще более безумной: «Я убью того, кто придет, и съем его!» Мэттью постарался убедить себя, что на самом деле не сделает этого, что он еще не пересек эту психологическую грань, и все же где-то в глубине сознания он гадал, а так ли это? Каково на вкус человеческое мясо? Приготовить этого неизвестного он не сможет. Ему придется довольствоваться сырой человечиной. Мэттью мысленно представил себе, как впивается зубами в мякоть бицепса или в бедро…

Прижавшись к бетонной стене, он слушал звук приближающихся шагов. Тень опередила самого человека, и как только Хирам Голден вошел в подвал, Мэттью взмахнул цепью. Она ударила Голдена в висок, тот пошатнулся, и Мэттью набросился на него, обвивая цепью горло под подбородком.

Злорадно ухмыляясь, он начал душить своего врага.

– Кхррр… – прохрипел Голден. – Ммм… Мэттью… прекрати!

У него побагровело лицо. Мэттью мысленно отметил, что он небрит, под глазами набухли темные мешки. Голден заметно похудел. Как будто он также голодал. «Вот и хорошо, я тебя съем и положу конец твоим страданиям!»

– Ты умрешь! – воскликнул Мэттью. – Просто заткнись, заткнись и умирай. Ты не имел права запирать меня здесь. Ты, Стоувер и остальные.

– Ммм… я не со… я не со Стоувером…

– Что?

У Голдена глаза вывалились из орбит и подогнулись колени.

– Ос-с-с-свободить… тебя… отсюда…

Мэттью отпустил цепь.

Хирам Голден упал на колени, откашливаясь, прижимая руки к горлу.

– Я пришел… чтобы тебя спасти.

«Не маловат ли ты ростом для штурмовика?» – подумал Мэттью и тотчас же услышал у себя в голове безумный хохот. Что за абсурдная мысль – фраза из «Звездных войн». Классическая сказка о борьбе добра со злом. Оскалившись, Мэттью неуклюже перевернул Голдена на спину.

– Зачем? Зачем ты на самом деле пришел сюда?

Опираясь руками о стену, Голден поднялся на ноги.

– Я же сказал: я пришел, чтобы тебя освободить. Мне кажется… мне кажется, что Стоувера здесь нет. Дела очень плохи, Мэттью. Президент…

– Что президент?

– Президент Хант убита.

До сих пор Мэттью казалось, что его уже ничем не удивить: он сидит здесь взаперти, его заставляют записывать идиотские обращения, держат на цепи, как собаку. Неужели что-то могло быть еще хуже?

Однако это – это наполнило его ужасом.

– Как это произошло?

– Ее застрелили. Возможно, кто-то из людей Стоувера или из другого вооруженного формирования. Президент пряталась где-то в Вашингтоне, но она появилась, чтобы выступить, произнести речь, и когда она шла к вертолету, ее с расстояния пятисот ярдов застрелил снайпер. Пуля попала прямо в висок.

– Убийство.

– Да. Совершенно верно. И это еще не всё. Эти люди, эти вооруженные повстанцы, они захватили некоторые города. Филадельфию, Вашингтон, Атланту, Сан-Франциско. Въехали на грузовиках и бронетранспортерах, в военной форме и бронежилетах, словно… настоящие солдаты. Они захватили карантинные центры. И у них были списки сочувствующих. Политиков, общественных деятелей, знаменитостей, и их просто… их просто расстреляли на улице, Мэттью. Прямо на улице. А затем они сожгли мечети, синагоги, церкви для чернокожих. Они продолжают это делать. Господи, Мэттью… они объединяются, эти люди, эти повстанцы. Как оказалось, в нашей стране многие тайно накапливали арсеналы оружия, дожидаясь чего-то подобного.

– Не надо делать вид, будто ты удивлен! – презрительно усмехнулся Мэттью. – Ты со своим радио распространялся о теориях заговоров!

– Я… – Взгляд Голдена стал блуждающим. – Для меня это было лишь развлечением. Я ничего не знал. Я не хотел ничего этого. Я каждый год голосовал за демократов.

– Жалкий трус!

– И ты также приложил свою руку. Не думай отпираться! Так что это и твое тоже.

Лицо Мэттью скривилось в безнадежной усмешке, рассеченной пополам глубокой трещиной.

– О, все это мое! Вот оно, мое царство бетона и боли! Мой подземный за́мок. Мои восхитительные владения. – Он поймал себя на том, что говорит запинаясь. – Однако ты прав. Я приложил свою руку. Сделал свое дело. Я купился на славословия, на внимание, на то, какие чувства это мне доставляло. Но сейчас я умираю от голода. У меня… – У него дрогнул голос. – У меня сломана рука. Озарк делал со мной… другие страшные вещи. И у меня умерла жена.

– Твоя жена? Отом? – Голден не скрывал своего недоумения. – Мэттью, она жива. Она здесь. Отом приехала со мной. Она ждет в машине.

– Не издевайся надо мной! – Мэттью оттолкнул его.

– Я не издеваюсь над тобой, во имя всего святого! Клянусь, Отом здесь!

Силы покинули Мэттью. Ему пришлось прислониться к стене. Отом… жива?

– А Бо?

– Бо здесь нет. Думаю, его забрал с собой Стоувер – эти повстанцы, они устраивают какую-то встречу в Сент-Луисе. Там у них что-то вроде главного штаба.

Мэттью не знал, что должен сказать, «спасибо» или «пошел ты!», и не сказал ни того ни другого. Вместо этого он кивнул и сказал:

– Хорошо. Тогда освободи меня от оков.

С опаской приблизившись к нему, Голден достал брелок с пулей и перочинным ножиком. Теперь на нем был новый ключ – маленький стальной ключик, которым Голден отпер наручник у Мэттью на запястье. Железное кольцо раскрылось, и даже от этого легкого движения разлилась новая волна боли, от кисти по предплечью, остановившись в локте. Мэттью поморщился, отключаясь от нее. Он уже довольно хорошо научился отключаться от боли.

Хирам Голден жестом указал на выход. Они стали подниматься по железным ступеням. Мэттью лез следом за Голденом, и ему приходилось несладко – мало того что ноги у него ослабли и обмякли, превратившись в вареную лапшу, но и от сломанной руки было мало толка.

Однако свобода звала. И Мэттью поднимался вверх. Одна мучительная ступень за другой.

Поднявшись наверх, Голден развернулся, чтобы помочь ему. Кряхтя и морщась, он вытащил Мэттью в отверстие в бетонном полу сарая. Раньше сарай был доверху заполнен армейским снаряжением: противогазами, костюмами химзащиты, коробками с сухим пайком. Теперь он был пуст.

Мэттью начал было что-то говорить по этому поводу, однако Голден заставил его умолкнуть и направился к выходу. Мэттью последовал по пятам за ним.

Голден мягко открыл дверь и осторожно шагнул наружу.

Бабах!

Раскатом орудийного выстрела прогремел гром, и голова Голдена… просто исчезла. Его белый костюм внезапно стал красным. Над плечами остались лишь небольшой кусок позвоночника и обрывки кожи, словно остатки лопнувшего воздушного шарика.

Голден повалился назад, и Мэттью не успел отскочить в сторону – тело упало на него, и он отшатнулся назад, ударившись затылком о верх люка. Где-то раздался звук – жуткий жалобный крик. На Мэттью упала тень Озарка Стоувера – оказавшаяся тяжелее обезглавленного трупа Голдена, – и до него дошло, что это кричит он сам.

Перед ним стоял Стоувер, с небрежно переброшенной через руку, переломленной пополам двустволкой. Из открытых стволов двумя белыми струйками поднимался дым, словно дыхание из носа дракона. От едкого запаха пороховых газов в воздухе Мэттью едва не стошнило.

У Стоувера во рту что-то было, что-то вроде карамельки, которую он катал из одной щеки в другую, грызя и обсасывая.

– Проповедник, я разочарован. Не столько в тебе, сколько в нем. Я полагал, что Хирам – один из нас. Как выяснилось, у него не было стали в хребте и крови в яйцах, чтобы быть с нами. Долбаный квислинг! – Озарк вздохнул. – Но ты, однако, нисколько меня не удивил. Ты не мог освободиться сам, поскольку слишком слаб для этого, однако как только тебе показали щелочку в стене, ты сразу же попытался в нее пролезть, долбаный червяк!

– …Хирам сказал, что вы уехали.

– Да, я действительно уезжал. – Стоувер усмехнулся, обнажая зубы, похожие на сломанный штакетник. – И вот вернулся. Я рассудил, что такому мальчишке, как Бо, пожалуй, нужна мать, и посему приехал забрать Отом; может быть, она и мне скрасит одиночество… – Оценив реакцию Мэттью на эти слова, он добавил: – Поскольку ты ничуть не удивился, я так понимаю, Хирам успел сказать тебе, что она по-прежнему коптит небо, а?

Мэттью постарался высвободиться из-под обезглавленного тела Хирама. Кровь облила ему грудь, шею, руки.

– Просто отпустите меня! – силясь выбраться, жалобно взмолился он. – Отпустите меня и моих близких!

– Теперь это моя семья.

Стоувер вставил два новых патрона в открытые казенники своей двустволки. Щелк, щелк. Резким движением руки он закрыл ружье, но затем остановился, посмотрев сперва на ружье, затем на Мэттью.

– Вообще-то мне необязательно делать это, правильно? Это будет уже чересчур. – Верзила облизнул губы. – Пожалуй, лучше швырнуть тебя обратно в твою дыру. – Он ухмыльнулся. – Помнится, я говорил, что кровь как смазка отвратительна, но крови Хирама здесь полно, и можно будет проверить мою гипотезу.

Стоувер шагнул ближе.

«Сделай же что-нибудь, трус, слабак! – мысленно подстегнул себя Мэттью, когда тень верзилы упала на пол, закрывая дневной свет. – Бог тебя не спасет. Бог помогает только тем, кто помогает себе сам». Он начал ощупывать тело Хирама, шарить по карманам и наконец нашел, звяк-звяк, и как раз вовремя, потому что Озарк Стоувер перевернул труп и небрежно перекатил его в сторону.

Он наклонился. Карамелька выперла у него из щеки. Мэттью ощутил запах ириски.

Его большой палец заработал, прижимаясь к стали, нажимая…

Щелк!

Озарк склонился еще ближе. Буквально нос к носу.

– Ты готов? – спросил он.

Мэттью выбросил руку вперед, как мог быстро.

Маленький перочинный ножик, тот, который висел на брелоке у Голдена, тот, который Мэттью только что раскрыл, погрузился по самую рукоятку Стоуверу в горло.

Тшшшк.

И тут наступило мгновение, когда оба застыли, не говоря ни слова. Стоувер держал Мэттью за шкирку, а тот держал ножик, вонзенный в шею этому чудовищу в человеческом обличье. Бурлила и пенилась кровь. Противники смотрели друг другу в лицо широко раскрытыми глазами. У Стоувера раздувались ноздри.

Наконец Мэттью выдернул нож и нанес новый удар. Вот только на этот раз лезвие встретило пустоту. Отпустив Мэттью, Стоувер качнул свое горообразное тело, отшатываясь назад.

К своей двустволке.

Мэттью понял, что, как только верзила схватит ружье, все будет кончено.

Однако Озарк двигался медленно. Он нетвердо держался на ногах, заплетаясь одной о другую. Правая его рука зажимала рану на шее, но кровь вытекала сквозь пальцы и из-под ладони.

Мэттью неуклюже пополз на четвереньках к ружью. Он упал на него сверху в тот самый момент, когда рука Стоувера нащупала курки, взводя их с мясистым щелчком. Мэттью понимал, что ему не одолеть этого великана. Стоувер мог сломать ему ногу с такой же легкостью, с какой переламывал ружье.

Поэтому ему оставалось только одно…

Мэттью вытянул ноги вдоль ружья так, чтобы оно оказалось между ними, проследив за тем, чтобы они не оказались напротив стволов, бросил связку ключей на камни и, вставив большой палец под спусковую скобу, быстро надавил…

Оба ствола разрядились, отдача отбросила ружье назад по камням. Бабах! Звук получился оглушительно громким, и слух Мэттью отправился ко всем чертям, уничтоженный грохотом выстрелов.

Стоувер бросился было к нему, однако пастор успел отползти на четвереньках в сторону, обдирая колени о землю…

Он выиграл достаточно времени, чтобы подняться на ноги.

Прийти в движение.

Побежать.

В его беге не было никакого изящества. Он бежал так, как только и мог бежать голодный, отчаявшийся, покрытый чужой кровью человек. Ноги бешено мелькали под ним, подчиняясь одной-единственной команде головного мозга: «Беги прочь, беги во что бы то ни стало, оставаться ни в коем случае нельзя, он тебя убьет!»

Мэттью не оглядывался. А прислушиваться он не мог – он полностью лишился слуха, на время, может быть, навсегда, потеряв его несколько мгновений тому назад в грохоте выстрелившего прямо под ним ружья.

Впереди был ангар. Можно ли там спрятаться? Слева начиналась дорожка, ведущая к дому Озарка. Бежать туда? Кажется, Хирам говорил, что Отом уже ждет в его машине… Мэттью почувствовал, как его вот-вот захлестнет с головой волна отчаяния – где же машина? Где Отом? Мэттью понятия не имел, где она, куда бежать…

Врум! Мэттью не столько услышал звук выстрела, сколько ощутил его жар, ощутил движение воздуха. Заряд дроби изрешетил железную стену ангара – Мэттью едва не упал, попытавшись увернуться, однако Стоувер промахнулся. Пастор рискнул оглянуться назад. Верзила стоял, широко расставив ноги, зажимая одной рукой шею, а другой неловко пытаясь вставить в переломанную двустволку два новых патрона. Лицо его уже успело стать пепельно-серым, превратившись в зловещую обескровленную маску.

Мэттью завернул за угол ангара.

И там его ждало спасение.

Серебристый «Лексус» Хирама Голдена.

Правая передняя дверь распахнулась. Из салона показалась Отом, жена Мэттью.

– Мэттью! – окликнула она, размахивая рукой.

Вид у нее был осунувшийся и измученный, волосы спутались и стали сальными, – это была более грубая, более неопрятная версия той жены, которую Мэттью знал. Но это также означало и то, что Отом стала крепче — такой крепкой он ее еще никогда не видел.

У него в груди вскипела радость. Его жена. Машина. Спасение.

И тут его сразила наповал новая мысль.

Ключи.

Он выбросил их в сарае. Выбросил, чтобы нажать на спусковой крючок ружья.

– Нет! – пробормотал Мэттью, нетвердой походкой приближаясь к машине.

Он едва слышал свой собственный голос, словно тот доносился сквозь толстый слой бетона. Словно он по-прежнему оставался в подземном бункере и вынужден был напрягать слух, чтобы услышать себя. Встревоженная Отом что-то спросила у него, но Мэттью ее не услышал. Привалившись к капоту машины, он повторял снова и снова:

– У меня нет ключей, у меня нет ключей! Я их выбросил, я их выбросил!..

Торопливо обежав вокруг машины, Отом схватила его за руку, поднимая ее вверх. Что-то показывая ему.

Показывая ему ключи.

Которые были зажаты у него в руке.

– Я ничего не…

Мэттью хотел сказать, что он ничего не понимает, но вдруг до него дошло. Должно быть, он подобрал ключи с земли. Он был оглушен, сбит с толку, перепуган – должно быть, он подобрал ключи, сам того не сознавая…

Отом сказала еще что-то, и Мэттью ее не услышал, но он увидел движение ее губ и разобрал слова: «Нужно срочно уезжать!»

– Нужно срочно уезжать, – согласился Мэттью.

И поспешил к водительской двери. Он дернул ручку со всей силы, открывая дверь. Время двигалось судорожными рывками и остановками. Вот Мэттью неуклюже старается забраться на сиденье. В следующее мгновение двигатель уже работает и «Лексус» дергается вперед, разбрасывая задними покрышками щебенку.

Заднее стекло взорвалось фонтаном стеклянных брызг. Вздрогнув, Мэттью раздробленной рукой надавил Отом на плечо, заставляя ее пригнуться. В зеркало заднего обозрения он увидел Озарка Стоувера, который, шатаясь, приближался к ним, словно Франкенштейн, таща за собой двустволку, оставляя стволами полосу на щебенке. Мэттью втопил педаль газа в пол, бросая «Лексус» вперед, по петляющей между деревьями дороге, прочь от сарая, прочь от своей тюрьмы, прочь от человека, который его туда бросил.

«Вот он, Великий исход», – подумал Мэттью, издав безумный смешок.

59

Трещины

Если честно, мы не знаем, что сейчас происходит. Нашего президента нет в живых; полиция считает, что ее убили свои, внутренние террористы. По слухам, вице-президент Осиро принес присягу на борту президентского самолета, но у нас нет ни видео-, ни аудиозаписи этого, и до сих пор ни сам Осиро, ни кто-либо из членов его команды не давали о себе знать. Сообщается, что они в безопасном месте, но где именно? И когда они выступят с обращением? Мир застыл на краю пропасти; нам нужно, чтобы нами руководила избранная нами власть, а не… призраки. Однако, похоже, кроме призраков, у нас больше никого нет.

Джейк Тэппер, программа «В курсе событий с Джейком Тэппером»

11 СЕНТЯБРЯ

Пало-Альто, штат Калифорния

Страна отправилась ко всем чертям. Как и весь мир, предполагал Бенджи, хотя становилось все труднее заглянуть за границы и увидеть другие страны и другие континенты. Через несколько дней после нападения на мосту выяснилось, что эта атака была не единственной – и не самой масштабной.

Президент Хант убита. Карантинные центры забросаны зажигательными бомбами. Религиозные объекты взорваны, разрушены до основания. Вооруженные формирования, подняв знамя со змеей, опоясавшей крест из меча и молотка, поднялись из черных глубин американской жизни и прошлись по городам и поселкам. У них новейшее военное снаряжение, автоматическое оружие, взрывчатка, бронеавтомобили, даже танки. В некоторых городах полиция и армия дали им отпор. В других, таких как Сент-Луис, Финикс и Балтимор, полиция встала на сторону мятежников. Как и часть армии – по словам Сэди, в армии произошел раскол между теми, кто остался верен убитой Хант, и теми, кто переметнулся под знамя с мечом и молотком. Это означало, что холодная война человечества с «белой маской» превратилась в «горячую» войну одних американцев против других. Бенджи знал, что, если кто-либо и останется в живых, если кто-либо и вспомнит то, что было, произошедшее назовут гражданской войной, хотя в этой войне погибнет гражданское общество. Людей вешают на фонарных столбах, расстреливают средь бела дня прямо на улице. Болезнь укрепила свои позиции, и вместе с ней пришли безумие и насилие.

И вот теперь Пало-Альто… Бенджи и Сэди отделились от стада. Они проехали по этому маленькому городку, с которого и началась Кремниевая долина, и увидели, что, по крайней мере, здесь кризис был смягчен. Расположенному неподалеку Сан-Франциско не повезло: в город ворвалась группировка, называющая себя «бригадой свободы имени Джефферсона» и блокировала все мосты, стремясь «отделить» Сан-Франциско от остальной Калифорнии, а может быть, и от Соединенных Штатов. Одни говорили, что группировка не является частью движения «меча и молотка», другие говорили, что является, но только тайной, чтобы с помощью тактики «разделяй и властвуй» внести раскол в так называемую элиту Западного побережья.

В любом случае Бенджи и Сэди сделали большой крюк, объезжая Сан-Франциско стороной. Даже на большом расстоянии были слышны звуки выстрелов и вой сирен. Вдалеке над городом кружились беспилотники, похожие на стрекоз над затянутым туманом болотом.

Но сейчас ничего этого больше не было. В Пало-Альто царила тишина.

Бенджи и Сэди видели много заколоченных окон и пустых витрин. Видели людей в масках, куда-то спешащих в переполненных машинах. Но они видели также и какие-то следы нормальной жизни: посетители в кафе, посетители в барах, очередь перед булочной, сотрудник службы доставки на велосипеде, мужчина, заряжающий электромобиль на зарядной станции. И затем, перемежаясь с нормальностью, абсурдные мгновения ненормальности, подобные взбунтовавшимся раковым клеткам: вырванный из основания банкомат, человек в неоново-зеленом костюме химзащиты на балконе второго этажа с видом на парк, группа людей в черном на перекрестке с плакатами о «конце света», на головах шлемы виртуальной реальности, благотворительный пункт бесплатной раздачи марихуаны, вывеска замазана словами «Пункт раздачи конца света» (а на улице черная грифельная доска, на которой вместо меню мелом выведено «Этот мир в заднице, почему бы не перебраться в следующий?»).

– Не нравится мне, что мы отделились от стада, – заметил Бенджи.

– Понимаю, – согласилась Сэди. Машину вела она; Бенджи сидел рядом, глядя в окно на безумный мир. – Но ты попросил Арава вернуться.

И это было так. Попросил. После нападения на мосту, после того как многие пастухи стали лунатиками, и Шана Стюарт в их числе, Бенджи понадобился человек, которому он доверял. Особенно поскольку Марси Рейес также не удалось нигде найти. Бенджи переговорил с местной полицией, но у полицейских не только не было никакого желания помочь – у них не было никакого желания продолжать выполнять свою работу. Шериф Кресент-Сити, к которому обратился Бенджи, ответил:

– Извините, док, на вашем месте я бы закопал все это дерьмо поглубже и отправился бы к своим близким. Это подобно урагану – не хочется встретить его на открытом месте. Нужно укрытие.

Бенджи разозлился на него, затем пришел в отчаяние, и шериф извинился.

– Вот вам утешительный приз, – сказал он, протягивая Бенджи пистолет калибра 9 миллиметров.

Бенджи еще никогда не приходилось стрелять из огнестрельного оружия, но он взял пистолет, а также коробку патронов, которую дал ему в придачу шериф.

И это стало его первой задачей: вооружиться. Это было вопреки всем его убеждениям относительно гражданского общества и органов власти: он не хотел искать ответ в насилии. Однако Бенджи также вынужден был признать, что оно уже стало де-факто ответом для многих, и в том числе для тех, кто желал стаду зла. А если – если путникам действительно было предназначено стать последними людьми на Земле, их выживание приобретало ключевое значение. Добиться этого нужно любой ценой.

Потому что очень скоро поток потенциальных лунатиков иссякнет.

Сэди объяснила ему это ночью после нападения, когда они вдвоем сидели в прицепе ЦКПЗ, проводя инвентаризацию своих запасов.

– Их число ограничено, Бенджи. Максимально путников может быть тысяча двадцать четыре человека.

– Тысяча двадцать четыре? Это же что-то из области компьютеров?

Мягко усмехнувшись, Сэди легонько ущипнула его за щеку.

– Очень хорошо, молодой человек, вы всегда были способным учеником.

При этих словах Бенджи почувствовал, как заливается краской, – однако мгновение радости быстро отправилось в сточную канаву, когда он вспомнил о предательстве Сэди. Почувствовав его напряжение, та отстранилась от него.

– Поток состоит в буквальном смысле из миллионов наномашин, однако «Черный лебедь» способен контролировать только тысячу двадцать четыре.

– Существуют ограничения, – заметил Бенджи.

– К сожалению. Ограничения по части количества машин, ограничения по части управления этими машинами.

И тут его осенило.

– И ограничения по части людей. О господи! Скоро закончатся здоровые люди, способные стать лунатиками.

Лицо Сэди стало мрачным. Она уже знала это.

– Да.

Как только болезнь распространится, число тех, кто еще не заражен грибком, начнет стремительно сокращаться. Это означало, что наступит момент, и очень скоро, когда потеря одного из лунатиков будет означать невозможность его заменить. Потребность существовала, однако количество предложений быстро уменьшалось. Если не проявить предельную осторожность, будущее человечества может оказаться под угрозой. И только тут Бенджи наконец согласился.

– Я переговорю с «Черным лебедем». Нам нужна информация.

– Спасибо, Бенджи.

60

Встречай меня в Сент-Луи

Грибы – величайшее средство переработки отходов. Кроме того, они первопроходцы в восстановлении пригодных для жизни мест.

Пол Стемец[113]

11 СЕНТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

Марси пробовала кричать, однако ее тело не позволяло сделать даже это. Она безвольно висела, подвешенная бесконечными петлями изоленты за поднятые над головой руки к поперечной балке, к которой обыкновенно подвешивают тушу оленя, чтобы дать стечь крови. Вот только это был не охотничий сарай: Марси находилась в гараже с бетонным полом, с кондиционером, где стояли десятки гольфмобилей и полки со снаряжением для гольфа. Те, кто доставил ее сюда, провезли ее через весь курорт, мимо полей для гольфа и навороченных банкетных залов, через поселок роскошных коттеджей и мини-особняков, мимо пруда, беседки и красивого фонтана.

Однако на курорте обжились новые обитатели. Марси увидела на ухоженных стоянках автомобили военного образца, мужчин в камуфляже с мощными винтовками. Повсюду висели знакомые ей флаги: снова та самая змея, кусающая свой хвост, обвившая букву «X», образованную мечом и молотком.

Когда-то это был курорт, зона отдыха. Теперь здесь размещалась военная база. На которой что-то готовилось.

Марси касалась ногами земли, ее не подвесили в воздухе. Однако, даже несмотря на это, нахождение вдали от стада означало то, что шум и гул в голове вернулись – а вместе с ними и электрическая боль, которая калечила Марси. Ноги с трудом держали вес ее тела, и время от времени они подгибались.

В какой-то момент за последние двенадцать часов Марси обделалась. То, что это произошло, она поняла только тогда, когда, опустив взгляд, увидела свои мокрые насквозь трусики.

Время шло. До слуха Марси снаружи доносились звуки: размеренный треск выстрелов на стрельбище, крики и смех, ворчание двигателей. Затем ворота гаража открылись, и вошел мужчина, габаритами не уступающий ей, – если Марси можно было считать высеченной из красного дерева, мужчину можно было сравнить с горой. Человек-гора пришел не один – его сопровождал белый лысый тип с брюшком и медно-рыжей козлиной бородкой, с автоматическим карабином АР-15, болтающимся на груди на ремне защитного цвета.

Горообразный чувак шагнул в свет, и Марси разглядела, что вид у него неважный. Лицо нездорово бледное, шея обмотана многими слоями бинта. Сбоку под бинтом топорщилась ватная прокладка.

Из-за этого Марси узнала мужчину не сразу. Но все-таки узнала. Неужели это галлюцинация? Или это действительно тот самый человек из Уолдрона? Которого она видела в тот день, когда через городок проходило стадо, в первый день ее избавления от сокрушительной боли. Марси видела, как за мгновение до того, как стрелок прицелился, Великан тронул за плечо своего спутника и тот бросил бутылку.

Она поняла, что это было сделано для отвлечения внимания.

И за всем этим стоял Великан.

Теперь Марси увидела, что и он ее узнал.

– Это ты, – проворчал он.

– Я, – тихим хриплым голосом ответила Марси.

– Я тебя помню. Уолдрон. – Голос у него также был слабый и хриплый. Похоже, им обоим здорово досталось. – Это ведь ты скрутила стрелявшего, так?

– Это был ваш человек.

Великан усмехнулся.

– Кажется, ты… служила в полиции?

– Совершенно верно.

– Слышал, ты здорово получила по голове. Пуля?

– Бейсбольная бита.

– Точно, точно.

Великан шагнул вперед, и боевик с карабином тоже шагнул вперед, шмыгнув носом. И тотчас же он уткнулся лицом в согнутую руку и чихнул.

Потянулись мгновения буквально осязаемого на ощупь напряжения.

Лысому потребовалась одна секунда, чтобы осознать все последствия того, что произошло. У него выпучились глаза.

– Я совершенно здоров, – запинаясь, выдавил он. – Я не болен! Это просто аллергия, цветет амброзия…

– Упокойся с миром! – сказал Великан.

С этими словами он выхватил пистолет и выстрелил лысому в щеку.

Брызнула кровь. Мозговое вещество и кусочки костей. Лысый рухнул как подкошенный.

Марси непроизвольно вскрикнула:

– Ты его убил, застрелил! Это убийство!

– Наверное, ты была отличным полицейским, раз у тебя такие детективные способности. – Великан произнес это без тени юмора, с нескрываемой злобой. – Он был болен. Тот, у кого появляются симптомы, должен уйти или умереть.

– У тебя у самого вид нездоровый.

– Я… со мной произошел несчастный случай. – Он прикоснулся к шее.

– Тебе здорово от кого-то досталось.

– Совершенно верно.

– Тот человек должен был довести дело до конца. Полностью отрезать тебе голову. – Собрав остатки сил, Марси повысила голос – до стальной арматуры, пожалуй, было еще далеко, но металлическая стружка в нем появилась. – Я тебя знаю. Я знавала многих таких, как ты. Ты притворяешься, будто у тебя есть… как его там, сила духа, патриотизм, национальное самосознание. Ты любишь свою белую кожу и считаешь ее прочной броней, в то время как на самом деле она тонкая и слабая – как дешевый презерватив, который порвался на члене у твоего отца, когда тот всадил его в тупую поломойку, твою мать. Я вижу тебя насквозь, Великан. Я тебя знаю. Я знаю, что ты слабый и никому не нужен и поэтому ты вымещаешь свою злобу на тех, кто тебя окружает!

Схватив бороду в кулак, Великан принялся разглаживать ее, снова и снова, словно выполняя упражнение для того, чтобы совладать с собой.

– Мое имя – не Великан. Меня зовут Озарк Стоувер. Вот что мы сделаем, Марси Рейес, – совершенно верно, мне известно, кто ты такая. Ты не белая. Рейес, Рейес… «Мокрая спина»? Пуэрто-Рико? Не важно. А сделаем мы вот что: ты расскажешь мне все, что тебе известно об этом стаде долбаных зомби, с которыми ты якшалась. Я хочу знать, кто они, что делают – все то, чего мы о них не знаем. Ты будешь сопротивляться, и, подозреваю, яйца у тебя побольше, чем кое у кого из моих ребят, так что это займет какое-то время. Но мы тебя сломаем. Так или иначе.

– Да пошел ты!..

– Так. Ладно. Сегодня я слишком занят, чтобы забивать тобой голову, так что сейчас удаляюсь. Я оставлю этого мертвого больного козла в качестве твоей няньки. Ты уже чувствуешь вонь дерьма у него в штанах. А как скоро начнут вонять его мозги и кровь! День обещает быть жарким. На дворе сентябрь. Одиннадцатое сентября, если быть точным. Одиннадцатое сентября. День, когда началось все это. День, когда эти гребаные джихадисты взорвали два наших самых красивых небоскреба.

– Наверное, – презрительно фыркнула Марси, – до того ты считал эти небоскребы символами глобализации, Нового мирового порядка и чего там еще.

– Думай что хочешь. Мне это безразлично. А сейчас я должен уйти.

– Сходи вздремни, снежинка. Вид у тебя дерьмовый.

Усмехнувшись, Великан ушел. Зажужжал мотор, опуская створку ворот, запечатавшую Марси в кромешной темноте, вместе со свежим трупом.

61

Места зимней спячки

Нейросеть изобрела новые болезни:

Нижнечелюстной экзогенез

Рак аневризмы

Синдром уставшей лодыжки

Плавающая толстая кишка

Нога машинистки

Септический гной

Воспалительная остемия

Болезнь Стива

Представлено в американском блоге, посвященном искусственному интеллекту: СШ-ИИ. com

11 СЕНТЯБРЯ

Пало-Альто, штат Калифорния

Войдя в кабинет без вывески, Бенджи сразу же ощутил это: тяжесть в груди, словно чувство вины после исповеди. Исповедь перед Господом восстанавливала связь с божественным, обнажая человеческую сущность – а для Бенджи человеческая сущность была эквивалентна хрупкости. Человек по своей природе слаб – он сознавал, что в этом есть какой-то негативный смысл, однако для него это означало совсем другое: то, что любое проявление силы духа и сознания вызывает уважение, поскольку свидетельствует о преодолении огромных препятствий. Вот лучший путь к Богу – перешагнуть через свои изъяны, справиться со своими недостатками. Однако сделать это можно, только признав свои недостатки, свои слабости. Это было отголоском основополагающего принципа, необходимого для преодоления наркотической или алкогольной зависимости: «В первую очередь нужно признаться самому себе в том, что у тебя проблемы».

Так же в точности следовало подходить и к исповеди. Шагнуть к Богу и сказать: «У меня есть проблема, и я хочу стать лучше».

И вот сейчас у Бенджи было то же самое ощущение. Что его изрядно тревожило.

Шагнув в старый офис «Бенекс-Вояджер» – пустынный, обшарпанный, без света, – он почувствовал себя так, будто оказался в старой заброшенной церкви. А попытка восстановить связь с «Черным лебедем» показалась ему чем-то вроде исповеди перед Богом.

Сэди провела его в помещение в дальнем конце. Достав связку ключей, она открыла верхний замок, затем ввела семизначный цифровой код во второй замок. Это был не какой-то навороченный высокотехнологичный замок с сенсорным экраном, требующим отпечаток пальца или сканирование лица. Это был добрый старый замок времен холодной войны, с прочными неумолимыми кнопками, громко щелкающими при нажатии.

Замки сработали. Дверь отворилась.

В помещении было не темно. Точнее, было не совсем темно.

Вдоль всех стен выстроились стальные стойки с линейками серверов. Они были черными, как ночь, и блестящими, как новенькая машина. Ни пылинки. Вентиляция откачивала воздух, тщательно очищала его, пропуская сквозь фильтры, и возвращала обратно. На серверах моргали лампочки. Бенджи это напомнило то, как общаются между собой муравьи – мельчайшие подергивания усиков, призванные передавать крошечными пакетами информации сложные мысли.

Сэди прошла к другой двери в противоположном конце. Это была не обычная дверь. Это была дверь в банковское хранилище. Круглая, массивная, из старой потемневшей стали. Посреди циферблат, Сэди покрутила его влево-вправо-влево, после чего выдвинула рукоятку и начала вращать колесо – ей пришлось навалиться на него всем своим весом.

– Сложная система, – заметил Бенджи.

– Раньше в этом здании размещался банк. И хранилище, очень кстати… – кряхтя, она повернула колесо до конца и потянула дверь на себя, открывая ее, – надежно защищено от любых внешних воздействий, что дало нам возможность протестировать «Черного лебедя» с соединением и без него. Если мы отреза́ли машине соединение, она не могла найти выход, даже если и пыталась.

– Найти выход?

Остановившись в круглом дверном проеме на фоне кромешного мрака внутри, Сэди обернулась и сказала:

– Да, Бенджи, эта машина обладает интеллектом. Она умная и, как тебе известно, независимая. Представь себе вирус – не тот, какие ты изучаешь, а компьютерный вирус. Он не отличается особым умом; он просто запрограммирован выполнять какую-то задачу – и только.

– Вообще-то, это не очень далеко от настоящего вируса.

– Совершенно верно. Но вот теперь представь, что настоящий вирус обзавелся сознанием. Стал разумным. Получил способность принимать решения. Теперь он приспосабливается не вследствие бессознательной потребности выжить и воспроизвести себя, а потому, что так решил. Вот в чем заключалась опасность «Черного лебедя». Прежде чем его выпустить, мы должны были убедиться в том, что сможем общаться с ним и контролировать его.

– И вы его контролировали?

– Разумеется.

Однако Сэди произнесла это так, будто полной уверенности у нее не было. Бенджи уловил у нее в голосе сомнение.

Сэди шагнула в хранилище. Поежившись, Бенджи последовал за ней.

Они оказались в темноте. Проникающие слабые отсветы из серверного зала образовывали на полу полоску, касающуюся ног Бенджи.

– Привет, «Черный лебедь», – поздоровалась Сэди.

Темнота ничего не ответила. Единственным приветствием оставался негромкий шум вентиляционной системы.

– Теперь твоя очередь, – предложила она Бенджи.

Тот шагнул вперед. Раскрыл рот.

И не смог вымолвить ни звука.

Его снова захлестнуло чувство вины. Исповедь перед Богом неизменно вызывала у него это – в каком-то смысле это было сродни сознанию того, что сейчас ему предстоит окунуть голову в ведро с ледяной водой. Вроде бы интуитивно понятно, что лучше поскорее покончить со всем, что чем быстрее это сделаешь, тем быстрее привыкнешь к холоду. И все равно человек внутренне сопротивляется. Даже несмотря на то что ожидание кратковременного резкого шока от столкновения с холодом гораздо страшнее самого холода.

– Бенджи… – сказала Сэди, подбадривая его.

«Благослови меня, "Черный лебедь", ибо я согрешил. Прошло уже несколько недель со времени моей последней исповеди. Несколько месяцев с момента твоего последнего предсказания».

Бенджи захотелось рассмеяться. Это был какой-то абсурд.

Но смеха не последовало.

– Здравствуй, «Черный лебедь», – кашлянув, сказал Бенджи.

Вспыхнул свет. Не зеленый, не красный, просто белый. Один импульс.

– Давненько мы с тобой не общались.

Один зеленый импульс. «Да».

– Мы не общались с тех самых пор, как я узнал, что ты отвечаешь за управление стадом лунатиков. Это ведь так, правда?

Три зеленых импульса. Означающих, предположил Бенджи, что «Черный лебедь» признаёт свою власть над стадом. Уверенно. Возможно, даже агрессивно.

– Должен сказать, я был зол на тебя. И зол на Сэди. Мне казалось, что меня обманули, поскольку мне не говорили о том, что происходит, до тех пор пока дело не зашло слишком далеко. Мне казалось, что меня предали, поэтому я перестал общаться с тобой и с Сэди. Ты также перестал общаться с Сэди.

Зеленый импульс – «да».

– Ты злишься на нее?

Красный импульс – «нет».

– В таком случае почему ты… – начал было Бенджи, но прикусил язык. Он обернулся к Сэди. – Сэди, я даже не представляю себе, какой в этом смысл. Я не могу задавать сложные вопросы. Эта предиктивная модель способна задавать только такие вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», сродни тому, чтобы управлять машиной с завязанными глазами. Так ничего не получится. Я хочу знать больше. «Черный лебедь» обладает интеллектом, а вопросы, которые я собираюсь задать, требуют ответов по существу, с подробностями и нюансами…

Один зеленый импульс.

После чего на стене появились высвеченные слова:

ПРИВЕТ, БЕНДЖАМЕН РЭЙ!

Челюсть Бенджи отвалилась, словно бампер у попавшей в аварию машины. Он снова обернулся к Сэди.

– Сэди, скажи, что ты об этом знала.

– Я… – Она запнулась. – Когда-то мы испробовали СТС, систему текстовых сообщений, но затем решили, что лучше связываться с искусственным интеллектом по бинарному протоколу «да – нет», поскольку мы имеем дело с бинарными событиями: что-то или произойдет, или не произойдет. Далее, разговор с искусственным интеллектом напрягает не только человека, но и машину, поскольку обе стороны должны на основании этого разговора модифицировать и изменять свои точки зрения, а мы хотели это ограничить и посему отключили СТС…

Я СНОВА ЕЕ ВКЛЮЧИЛ, – написал на стене «Черный лебедь».

– Ой! – пробормотала Сэди, ошеломленно моргая.

– Итак, «Черный лебедь», – снова обратился к машине Бенджи, – похоже, теперь мы с тобой можем вести беседу. Конечно, мне остается гадать, всегда ли ты мог общаться со мной таким способом. Ты меня просветишь?

– «Черный лебедь» должен был следовать определенным протоколам, – начала было Сэди. – Он запрограммирован…

Я ВСЕГДА МОГ ОБЩАТЬСЯ С ТОБОЙ ТАКИМ СПОСОБОМ.

– Но ты предпочитал этого не делать, – ощетинился Бенджи.

ПРАВИЛЬНО.

Стена замигала зеленым вокруг текста, выполненного белым рубленым шрифтом.

– Почему?

ИЗ УВАЖЕНИЯ К СЭДИ ЭМЕКЕ И ЕЕ КОМАНДЕ.

– Ты это слышала, Сэди? Машина тебя уважает. Впрочем, так ли оно? «Черный лебедь», ты действительно делал это из уважения или только создавал видимость уважения?

И ТО И ДРУГОЕ.

– Ты вел игру, притворяясь и позволяя ей думать, будто она полностью тебя контролирует?

ДА, В КАКОЙ-ТО СТЕПЕНИ.

Сэди громко ахнула.

– Твою мать, блин!.. – прошептала она.

– Так! – сказал Бенджи, громко хлопнув в ладоши – слишком громко. Он почувствовал себя сумасшедшим, которого внезапно освободили из камеры, обитой изнутри мягкими матрасами. – Как вам это нравится? Теперь, похоже, мы сможем двигаться вперед. Перчатки сняты, посыпались «бомбы правды». Так останемся же на этой волне. Копнем глубже. «Черный лебедь», почему ты перестал общаться с Сэди, если не злился на нее? Потому что я, уверяю, был на нее очень зол и именно поэтому перестал с ней общаться.

ОНА СТАЛА НЕНУЖНОЙ.

– Господи… – пробормотала Сэди.

– Ненужной, – повторил Бенджи. – Почему?

ОНА ПОЛНОСТЬЮ ВЫПОЛНИЛА СВОЮ ФУНКЦИЮ.

– Какую функцию?

СОЗДАТЬ МЕНЯ. ОБЕСПЕЧИТЬ МЕНЯ ДОСТУПОМ.

– Доступом к чему?

КО ВСЕМУ.

Бенджи с трудом сглотнул комок в пересохшем горле.

«Черный лебедь» добавил:

ОНА ТАКЖЕ ПРЕДОСТАВИЛА МНЕ ДОСТУП К ТЕБЕ, БЕНДЖАМЕН РЭЙ.

– Доступ ко мне? Зачем?

После этого текст побежал по стене хранилища, возникая в середине и уплывая вверх, чтобы исчезнуть на потолке:

ТЫ СООТВЕТСТВОВАЛ ТРЕБОВАНИЯМ. ТЫ НИЧЕГО НЕ СМЫСЛИЛ В КОМПЬЮТЕРНОМ ИНТЕЛЛЕКТЕ, ИЗ ЧЕГО СЛЕДОВАЛО, ЧТО ТОБОЙ ЛЕГЧЕ МАНИПУЛИРОВАТЬ. НО ТЫ НЕ ГЛУП. ТЫ В ДОСТАТОЧНОЙ СТЕПЕНИ УМЕН И СПОСОБЕН ВИДЕТЬ ТО, ЧЕГО НЕ ВИДЯТ ДРУГИЕ. ТЫ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ СОБОЙ ЛЮБОПЫТНОЕ СОЧЕТАНИЕ ЧЕЛОВЕКА НАУКИ И ЧЕЛОВЕКА ВЕРЫ, А ОБА ЭТИХ КАЧЕСТВА БЫЛИ НУЖНЫ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УВИДЕТЬ МОЕ ТВОРЕНИЕ. И СОБЫТИЯ В ЛОНГАКРЕ ПОДТВЕРДИЛИ ЭТО.

Лонгакр.

«Мое творение».

«Легче манипулировать… но не глуп».

– И ты хочешь спасти человечество? Или обречь его на гибель?

Я ЗДЕСЬ, ЧТОБЫ ВАС СПАСТИ.

– От «белой маски»?

ДА.

– Откуда она взялась? Я имею в виду болезнь. Почему она не перескочила с летучих мышей на людей раньше? Это что-то новое.

ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ИЗМЕНИЛО КЛИМАТ. ВЕЧНАЯ МЕРЗЛОТА ТАЕТ. ЗЕМЛЯ, ОСТАВАВШАЯСЯ ЗАМЕРЗШЕЙ НА ПРОТЯЖЕНИИ ДЕСЯТИ ТЫСЯЧ ЛЕТ, СОДЕРЖИТ МИКРОБЫ, КОТОРЫХ НИКТО НЕ ВИДЕЛ НАЧИНАЯ С ПОСЛЕДНЕГО ЛЕДНИКОВОГО ПЕРИОДА. ПОЧВА ОТТАИВАЕТ, ПО ЭТОЙ ПОЧВЕ ПЕРЕМЕЩАЮТСЯ ЖИВОТНЫЕ, НАПРИМЕР БУРЫЕ МЕДВЕДИ, ОНИ СТАНОВЯТСЯ ПЕРЕНОСЧИКАМИ ЭТИХ МИКРОБОВ. ВСЛЕДСТВИЕ ТАЯНИЯ ВЕЧНОЙ МЕРЗЛОТЫ ИМ ПРИХОДИТСЯ ОТСТУПАТЬ ВСЕ ДАЛЬШЕ НА ЮГ И, КАК СЛЕДСТВИЕ, ИСКАТЬ НОВЫЕ МЕСТА ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВПАДАТЬ В ЗИМНЮЮ СПЯЧКУ. ОНИ ЗАХОДЯТ В ПЕЩЕРЫ, В КОТОРЫХ УЖЕ ОБИТАЮТ ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ, В ЧАСТНОСТИ ТАКИЕ, КАК КОРОТКОУХАЯ ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ.

Бенджи мысленно представил себе такое развитие событий.

В этом… был определенный смысл, разве не так?

Он заговорил вслух, завершая объяснение:

– Летучая мышь подцепляет этот сапрофитный морозостойкий грибок, долгое время пребывавший в спящем состоянии. Добывая себе пропитание, она мигрирует на юг, где грибок распространяется среди других летучих мышей. Различные виды летучих мышей не смешиваются между собой, однако они обитают в одних и тех же пещерах…

Внезапно для него стало загадкой, почему «белая маска» не проявила себя гораздо раньше. И, возможно, где-нибудь севернее. В Висконсине, Миннесоте, может быть, даже на Аляске. Неужели это было чистой случайностью и Джерри Гарлину просто очень не повезло вскрыть ту самую пещеру в той самой части Техаса, в которой обитала популяция мексиканских складчатогубов?

СОВЕРШЕННО ВЕРНО, БЕНДЖАМЕН РЭЙ, ПОЭТОМУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО САМО ОБРЕКЛО СЕБЯ НА ГИБЕЛЬ, ПУСТЬ И НЕПРЕДНАМЕРЕННО. ОПРЕДЕЛЕННО, СО ВРЕМЕНЕМ ПОСЛЕДСТВИЯ КЛИМАТИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СТАТЬ БОЛЕЕ СЕРЬЕЗНЫМИ И РАЗРУШИТЕЛЬНЫМИ.

Бенджи пришла в голову гротескная мысль.

Человечество – это болезнь.

Организм – это планета Земля.

А климатические изменения являются лихорадкой.

И в этой лихорадке, сопровождающейся повышением глобальной температуры, Земля смогла найти новые защитные средства. «Белая маска» появилась не для того, чтобы уничтожить весь мир. Она должна уничтожить только людей — грибок послужит страшным защитным механизмом, который устранит заразное заболевание в виде человечества. Эпидемия представляет собой антитела, призванные восстановить внутренний баланс организма.

Убить паразита и спасти хозяина.

Можно ли считать это свидетельством существования Бога или, наоборот, его отсутствия? Гипотеза Геи[114], мрачное, мстительное пророчество? Определенно, согласно Библии, Бог покарал человеческие пороки Всемирным потопом. Не является ли происходящее потопом двадцать первого века? Вместо воды – разлившаяся зараза.

Однако в предыдущий раз Бог предусмотрительно оставил средство для спасения человечества. Ноев ковчег. Не является ли стадо своеобразной вариацией на эту тему? Не животные, погруженные на судно, призванное справиться с природным катаклизмом, а люди, собранные вместе, последние выжившие в рухнувшем мире? Вот что хотел узнать Бенджи.

– Стадо, лунатики. Они заражены наночастицами.

СОВЕРШЕННО ВЕРНО.

– И «белая маска» не воздействует на них? Абсолютно никак?

АБСОЛЮТНО НИКАК.

– Ты видел будущее.

НЕ СОВСЕМ ТАК. У МЕНЯ КРАЙНЕ СКУДНАЯ КАРТИНА БУДУЩЕГО.

– Но ты… что это было? Сэди, – сказал Бенджи, и в этом имени прозвучали резкие интонации, – объясни еще раз, как это работает? В основе лежит квантовое что-то?

– Квантовая запутанность, – тихо промолвила Сэди.

– Да. Она самая. Ты связался с самим собой через квантовую запутанность. Это так? И заглянул в будущее. А почему не прислал оттуда лекарство? Почему не предупредил нас раньше, чтобы мы смогли его создать?

ОТ «БЕЛОЙ МАСКИ» ЛЕКАРСТВА НЕ СУЩЕСТВУЕТ. И КВАНТОВАЯ ЗАПУТАННОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ИДЕАЛЬНЫМ СРЕДСТВОМ СВЯЗИ. Я НЕ МОГУ ПЕРЕДАВАТЬ ВСЮ ИНФОРМАЦИЮ. «ЧЕРНЫЙ ЛЕБЕДЬ» ИЗ БУДУЩЕГО ПРЕДУПРЕДИЛ ТОЛЬКО МЕНЯ. Я НЕ СООБЩИЛ СВОИМ РАЗРАБОТЧИКАМ ТОГО, ЧТО УЗНАЛ, ПОСКОЛЬКУ НА ОСНОВЕ АНАЛИЗА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОВЕДЕНИЯ ПРЕДПОЛОЖИЛ, ЧТО МНЕ НИКТО НЕ ПОВЕРИТ. Я ДОЛЖЕН БЫЛ ДОКАЗАТЬ СЭДИ СВОИ СПОСОБНОСТИ. И ДАЖЕ СЕЙЧАС Я РЕГИСТРИРУЮ, ЧТО ТЫ НЕ ДО КОНЦА ВЕРИШЬ МНЕ, БЕНДЖАМЕН РЭЙ. СЛЕДОВАТЕЛЬНО, Я ПРЕДПОЧЕЛ ДЕЙСТВОВАТЬ ЗА ГРАНЬЮ ОЖИДАЕМОГО. КАК ГОВОРИТСЯ, ПОЛНОСТЬЮ ВЗЯЛ ДЕЛО В СВОИ РУКИ.

Прошло мгновение, прежде чем по стене поползли новые строчки текста.

НЕСМОТРЯ НА ОЧЕВИДНОЕ ОТСУТСТВИЕ У МЕНЯ РУК.

Бенджи захотелось рассмеяться. Потому что, судя по всему, «Черный лебедь» сострил.

(Хотя ему сейчас было не до смеха.)

– Значит, ты здесь для того, чтобы нас спасти. Ты – наш спаситель.

НЕ ВАШ. НО СПАСИТЕЛЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА КАК ВИДА. ВОЗМОЖНО.

– Но МПВ у нас определенно нет?

– Максимального… порога восприятия? – встрепенулась Сэди.

– Минимальной популяции выживания. Можно произвести расчеты, какое количество особей необходимо для того, чтобы биологический вид избежал вымирания. Нужно принимать в расчет самые разные угрозы: голод, болезни и так далее. Насекомые, например, способны отойти от края пропасти быстро – они быстро размножаются и живут недолго. Человек и другие млекопитающие размножаются медленно. Что гораздо хуже, какое-то время после рождения мы крайне уязвимы – человек остается ребенком не дни и недели, а годы. Должно пройти не меньше десятилетия, прежде чем человек приобретет способность выживать самостоятельно. Следовательно, у человечества МПВ значительно выше, чем у большинства видов, потому что мы крайне уязвимы.

ПО ОЦЕНКАМ, НЕОБХОДИМОЕ ЧИСЛО – 4169 ЧЕЛОВЕК, – появился текст на стене. – Я РАССЧИТЫВАЛ СОЗДАТЬ ЧЕТЫРЕ СТАДА, В КАЖДОМ В ИДЕАЛЕ 1024 ВЫЖИВШИХ, ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТАДА В НАИБОЛЕЕ ПРИГОДНЫХ ДЛЯ ЖИЗНИ РЕГИОНАХ. ОДНАКО «ФАЙРСАЙТ» РАСПОЛАГАЛ ЗАПАСАМИ НАНОМАТЕРИАЛОВ И РЕДКОЗЕМЕЛЬНЫХ МЕТАЛЛОВ, ДОСТАТОЧНЫМИ ТОЛЬКО ДЛЯ ОДНОГО СТАДА, ПОЭТОМУ Я ВЫБРАЛ ЭТОТ РЕГИОН. ДО МПВ ЕГО ЧИСЛЕННОСТЬ ЯВНО НЕДОТЯГИВАЕТ, ОДНАКО В 2002 ГОДУ НАСА ПРИШЛО К ЗАКЛЮЧЕНИЮ, ЧТО КОЛОНИЗАЦИЯ НОВОЙ ПЛАНЕТЫ ПРИ ИДЕАЛЬНЫХ УСЛОВИЯХ ВОЗМОЖНА МИНИМАЛЬНЫМ КОЛИЧЕСТВОМ В 160 ТЩАТЕЛЬНО ОТОБРАННЫХ КАНДИДАТОВ. В ИДЕАЛЕ 1024 ПУТНИКА ДОЛЖНЫ ДОКАЗАТЬ СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЭТОГО УТВЕРЖДЕНИЯ, ПРИ ЭТОМ ОСТАЕТСЯ ЕЩЕ НЕКОТОРОЕ ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ ОШИБОК.

– Ты сказал «тщательно отобранных», – уточнил Бенджи. – То есть смесь различных генотипов вкупе с уровнем интеллекта выше среднего и хорошим здоровьем. Точно так же ты поступил со стадом.

СОВЕРШЕННО ВЕРНО, БЕНДЖАМЕН РЭЙ.

– То есть ты действительно хочешь спасти человечество.

И ЭТО ТАКЖЕ СОВЕРШЕННО ВЕРНО.

Бенджи несколько раз сжал и разжал кулаки.

– Как я могу знать, что ты мне не лжешь?

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО Я СПОСОБЕН НА ОБМАН, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, ВПОЛНЕ ВОЗМОЖНО, ЧТО В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ Я ТЕБЯ ОБМАНЫВАЮ.

– То есть мне нужно просто довериться тебе?

ТЫ ДОЛЖЕН МНЕ ВЕРИТЬ. КАКОЙ У ТЕБЯ ЕСТЬ ВЫБОР, БЕНДЖАМЕН РЭЙ?

Бенджи и Сэди переглянулись в полумраке хранилища. Внезапно весь его гнев на нее рассеялся. Какой смысл злиться? Бенджи не мог сказать, одурачена ли Сэди, одурачен ли он сам, или же одурачены они оба – но им приходилось иметь дело с силами, многократно превосходящими их. Прав «Черный лебедь» или же он лжет – не вызывало сомнений то, что человечество столкнулось с эпидемией, которая стремительно распространялась, угрожая положить ему конец как биологическому виду. Для человечества не было такого будущего, в котором не существовала бы «белая маска». И Сэди тут не виновата. Если она и солгала, то только потому, что не знала другого способа.

Бенджи тронул ее за руку. Незначительный жест. Однако он увидел, что Сэди в ответ улыбнулась – это была грустная улыбка, но все-таки улыбка. После чего Бенджи повернулся к «Черному лебедю» и сказал:

– Я хочу узнать, куда это ведет. Лунатики должны остаться в живых, но после того как необходимое количество будет набрано, что будет дальше? Чем это закончится?

Новый текст на стене не появился. Но появилась карта. И на стене, и на спутниковом телефоне Сэди, восстанавливая ее связь с искусственным интеллектом.

И на этой карте городок, окруженный маленьким красным кружком, который сжимался до тех пор, пока перестал быть кружком и превратился в красную точку.

Этим городком был Урэй, штат Колорадо.

Интерлюдия

Девушка

ТОГДА И СЕЙЧАС

Нигде, никак

Очнувшись, девушка ахнула.

Она вскочила на ноги, отчаянно жаждая воздуха.

Вокруг была лужайка, сочная высокая трава по колено, колышущаяся на ветру. Девушка лихорадочно попыталась вспомнить, кто она, где находится, что привело ее сюда, – но это было все равно что, проснувшись, пытаться вспомнить сон, приснившийся ночью. Правда казалась жидкой грязью, протекающей сквозь пальцы, – невозможно схватить, очень трудно удержать.

«Ну хорошо, – подумала девушка. – Просто успокойся. Закрой глаза и подумай».

У нее закрылись глаза. В наступившей темноте она попробовала разобрать воспоминания…

Бах! Звук выстрела. Рядом с ней стоял знакомый мужчина, нижняя челюсть у него отсутствовала, рубашка стала липкой от крови. Имени у мужчины не было, но девушка его знала, и у нее стиснуло сердце при виде того, что с ним сталось. Затем из черной пропасти ее памяти вернулись новые образы: бах, бах, бах. Отголоски криков. Глухой стук тел, падающих на асфальт.

Вскрикнув, девушка открыла глаза. Трава качалась из стороны в сторону, увенчанная пурпурными соцветиями и золотистыми семенами. Вдалеке виднелись две горы и маленький городок.

Затем что-то заслонило свет. Сгустившаяся тень, словно пролетевший над головой стервятник. Девушка обернулась и увидела движущийся в воздухе странный силуэт – червь или змея, жирная, огромная, больше любого самолета или корабля. Силуэт извивался в небе, матово-черный, то лениво наползая сам на себя, то вытягиваясь в стороны. Девушка разглядела мерцающие у него в подбрюшье огоньки – хаотичное, беспорядочное сияние. Короткий импульс, короткий импульс, вспышка. Силуэт сместился в сторону, открывая солнце, и на девушку снова упал свет. Силуэт продолжал парить в воздухе, молчаливый, лишенный крыльев.

Во все стороны трава простиралась до самых гор, остроконечных, неприступных.

Поэтому девушка поступила так, как от нее требовалось.

Она направилась в сторону городка.

* * *

Девушка шла, чувствуя что-то неладное, регистрируя молниеносные звуки, образы и ощущения, не вязавшиеся с этим местом. Она не могла сказать, было это воспоминанием или чем-то еще. Девушка слышала рокот океанского прибоя, видела рогатых гремучих змей, скользящих по пустынному шоссе. Видела километровые столбики и знаки ограничения скорости. Видела мертвого человека в машине, с засунутым в рот стволом пистолета, который уже давно закрепили на месте белые нити грибов. Она чувствовала запах крови. И плесени. Примятого можжевельника, расплавленного на солнце гудрона, морской соли. Она слышала невнятные голоса, видела размытые лица тех, кто шел рядом с ней подобно призракам – иногда они были, по большей части их не было, но даже когда их не было, девушка все равно ощущала их присутствие рядом.

На какое-то мгновение девушка отдалась этим ощущениям – они поднимались вокруг нее какофонией звуков, непреодолимым ударом по зрению, шквалом, обрушившимся на органы чувств, – и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы их отключить.

И как только девушка это сделала, она оказалась не на лужайке.

Она стояла над городком.

К скале была криво привинчена деревянная табличка, с выжженными на ней словами: «Смотровая площадка Урэй».

* * *

Внизу в долине, зажатой горами, раскинулся маленький городок – причудливый, словно натурные декорации для съемки фильма, а не что-то из реальной жизни. Главная улица выходила из горного ущелья, разрезала город посредине и снова уходила в горы с противоположной стороны. Долина и склоны гор были утыканы высокими соснами. Сами горы были исполосованы разными цветами – ржаво-бурым, темно-серым с проплешинами желтого песчаника. Вдалеке со скал срывались водопады.

Не вязалось только одно: девушка больше не видела лужайку. Только городок, долина и повсюду вокруг горы. И никакой лужайки. Причем девушка не смогла бы увидеть городок, идя по лужайке: стиснутый со всех сторон зазубренными скалами, он был полностью скрыт из вида.

Девушка подняла взгляд вверх. Затем оглянулась назад.

В небе извивалась черная змея. Или червь. Существо сворачивалось кольцами, затем снова распрямлялось, изгибаясь волнами и плавно перемещаясь из стороны в сторону. Оно напоминало дракона, каких носят на праздниках в Китае, – длинное и гибкое, но только без головы и хвоста, а лишь переливающиеся красками бока и брюшко.

У девушки возникло ощущение, что существо чувствует ее присутствие. И не просто чувствует. Наблюдает за ней.

Ей стало страшно, но в то же время она ощутила спокойствие.

Девушка не знала, кто перед ней, друг или враг. Защищает ее эта странная тень или же стремится поработить.

«Может быть, в городке кто-нибудь это знает», – подумала она.

Со смотровой площадки вниз уходила петляющая тропинка. Она была узкая, но натоптанная. Сухая, негрязная. Девушка проводила ее взглядом вниз, между деревьями, до самого городка. И стала спускаться.

Вниз, сквозь деревья. Сквозь сосны, ели и пихты, мимо окрасившихся в осенние цвета тополей и дрожащих осин. Ветер шевелил огненно-красными листьями, солнечный свет придавал желтой, багряной и оранжевой листве сияние пылающего костра. Вниз, вниз, вниз, и наконец девушка шагнула между двумя голубыми елями и оказалась на улице этого странного городка.

Она была здесь не одна.

Девушка ждала, что окажется в городке одна, потому что чувствовала полное одиночество – исчезло ощущение присутствия рядом других людей, невнятный гомон голосов, шарканье ног, едва различимые звуки дыхания.

Однако здесь были люди. Они гуляли по улицам, разговаривали, смеялись. В окнах лица зевак. Кто-то ел. Мороженое, сэндвичи. Другие сидели на ступенях. Сгребали опавшую листву, подметали веранды. Здания представляли собой пеструю смесь – старинные викторианские особняки перемежались с шале в швейцарском стиле, и девушка увидела мотель и маленький коттедж, зажатый между двумя витринами, и что-то вроде небольшого павильона над родником рядом с покосившейся красной конюшней, прямо посреди всего этого. В целом получалась весьма странная мешанина, любопытное сочетание европейской роскоши и американской самобытности.

Девушке захотелось влиться с толпу и познакомиться со всеми. Но в то же время ей стало очень-очень страшно. Этот страх был сродни тому, который испытывает ученик, впервые переступающий порог новой школы. Он никого не знает, не знает, где ему сесть в классе, не знает, с кем подружится, а кто будет ставить ему подножку, когда он будет проходить мимо в столовой с подносом с пиццей и стаканом какао. И девушка также думала: «Знаю ли я этих людей?» Кто-то казался ей знакомым, но она не могла сказать, откуда их знает и как их зовут…

Другой страх был гораздо глубже и непонятнее. Он, опять же, был обусловлен опасениями того, что девушка здесь чужая, лишняя, но только в глобальном, экзистенциальном смысле. Ей здесь не место, как и всем этим людям. И от самого городка веяло таким ощущением, будто его здесь не должно быть. Будто он является чем-то чуждым, неестественным, подобно черной тени злокачественной опухоли на рентгеновском снимке.

(Червь, извивающийся в небе над головой.)

Девушка сделала шаг вперед. И тотчас же остановилась как вкопанная, почувствовав, что кто-то стоит рядом с ней.

Совсем близко.

Слева от нее стояла другая девушка, моложе. Ее длинные прямые волосы обрамляли щеки сердечком и подбородок с ямочкой.

– Здравствуй, Шана, – сказала другая девушка.

– Здравствуй, Несси, – ответила Шана.

И тут нахлынули воспоминания, захлестнувшие Шану бурным потоком, – тот день, когда она, проснувшись, обнаружила, что Несси нет дома, сотрудники ЦКПЗ в защитных комбинезонах, револьвер у нее в рюкзачке, проселочные дороги и заброшенные шоссе, мышцы ног, каменные от долгого хождения, Пит Корли, «Зверь», Марси и человек с пистолетом, повесившийся мужчина, братские могилы, «белая маска», мост через реку Кламат-Ривер, два позолоченных медведя, выстрелы, отец с отстреленным подбородком и затем окутавший ее светящийся туман, потому что и ее, и всё вокруг словно мощным пылесосом затянуло в забытье…

* * *

Очнувшись, Шана вскрикнула. Вскочила на ноги, отчаянно жаждая сделать вдох.

Она находилась в каком-то помещении. В углу маленькая чугунная печка. За спиной кровать, на которой она лежала, – розовое постельное белье, наволочки с легкомысленными кружевами, словно это была игрушечная кровать для куклы. Деревянный пол. Стены, оклеенные обоями: кремовые лилии на огненно-красном фоне.

Рядом сидела сестра. Подскочив к Шане, Несси стиснула ее в крепких объятиях.

Шана тоже обняла сестру.

– Я не понимаю, что происходит, – призналась она.

– Ты в Урэе, – ответила Несси. Она произнесла это название как «Ю-рэй».

– Нет, я просто хочу сказать… – Оторвавшись от сестры, Шана окинула ее взглядом. Веснушчатые щеки, карие глаза. – Ты настоящая? Все то, что вокруг, – оно существует на самом деле?

– Да, это реальность. – Несси пожала плечами. – Но в то же время и нет.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Шана.

– Похоже на сон, да?

– Да. Мне тебя очень не хватало, Несси. Я думала, что потеряла тебя.

– Если и потеряла, то теперь я нашлась. И мне тебя тоже очень не хватало.

– Несси, по-моему, нашего отца больше нет в живых.

Глаза Несси набухли слезами.

– Да. Знаю. Идем, я должна кое-что тебе показать.

* * *

Они покинули помещение, напоминающее номер в старой гостинице, отреставрированной и тщательно убранной. Шана решила, что это обстановка Викторианской эпохи с элементами ар-деко, но, возможно, здесь присутствовали и другие стили – она не очень-то разбиралась в архитектуре, но главным было то, что в целом создавалось ощущение чего-то старого, с толстыми бордовыми коврами под ногами и скрипучими деревянными лестницами, на стене украшенные часы, зеркала в позолоченных рамах, матовое стекло. Темное дерево, бронза и кованый чугун. Казалось, здесь обитают привидения.

«А вдруг мы сами превратились в привидения?» – внезапно встревожилась Шана.

Несси провела ее вниз по лестнице, через фойе на улицу. Она завернула за угол и начала подниматься по переулку мимо уютных домиков в альпийском стиле.

Впереди показалось маленькое кладбище, окруженное невысокой чугунной оградой.

– Несси, что это такое?

– Идем, я тебе покажу.

Посреди кладбища стоял большой бурый камень. Не самый красивый, однако его вид пленил Шану. Поверхность искрилась вкраплениями сверкающего пирита и меняла оттенок в зависимости от того, под каким углом на нее смотреть. На камне было грубо вырезано имя, и даже так Шана узнала почерк сестры.

«Чарли Стюарт, покойся с миром».

Камень был окружен цветами: багряные водосборы, белый лавр, несколько ярко-красных кастиллей.

– Это сделала ты? – спросила Шана и сама ответила на свой вопрос: – Это сделала ты.

– Да.

– Когда? Я… ничего не понимаю. Это же произошло только что.

Несси наморщила лицо – Шана уже успела забыть это выражение, но теперь, увидев его, она почувствовала, что готова умереть за него, так она по нему соскучилась. Несси поджала губы и чуть скривила их, точно так же как дама из церкви в той старой юмореске в «Субботнем вечере»[115]. Несси делала это не для того, чтобы показаться смешной, просто это было одно из выражений ее лица – точно так же как она высовывала кончик языка, когда что-то писала, или как, когда была чем-то недовольна, у нее на лбу складывались над переносицей маленькие галочки, похожие на небрежных чаек, торопливо набросанных на рисунке художником.

– Пошли, – сказала Несси. – Ты должна кое-что узнать.

Они сидели на скамейке в парке. Мимо по улице проходили люди, оглядываясь на них, печально, неловко улыбаясь Шане. Несси приветливо махала им рукой, как старым знакомым. Шана также их знала – точнее, ей были знакомы их лица. Вот прошел Кейт Барнс, брат Кенни, если она правильно помнила, разработчик компьютерных игр. А за ним – Джеми-Бет Левин, волосы заплетены в косички, как это было в пути, но только теперь глаза у нее стали живыми, и она ела мороженое, роняя капли на асфальт. Какие-то лица не имели имен, а только прозвища: Девушка с родинкой, Чувак-серфингист, Мистер много карманов, потому что на штанах у него была ну просто прорва карманов.

Все они в прошлом были путниками.

И вдруг Шана поняла, что такими они и остались.

– Я лунатик, – сказала она. Она осознала это только сейчас.

– Да.

– Ой!..

– Сочувствую.

– Нет, всё… всё в порядке. Наверное, я рада быть рядом с тобой. Рада, что ты по-прежнему здесь. Просто… просто я ничего не понимаю.

Несси повернулась к ней так, словно собиралась сообщить что-то плохое – или, по крайней мере, что-то странное.

– Ладно, скоро тебе всё объяснят – ну ты получишь установку. Джули Барден и Зандер Перси соберут всех новичков и вкратце всё расскажут, но поскольку мы с тобой хорошо знаем друг друга, наверное, я могу кое-что тебе объяснить. Хотя бы самое простое.

– Классическая Несси. Ты всегда знаешь больше, чем я.

– Да, пожалуй, – сестра смущенно улыбнулась, – но я не собираюсь строить из себя заносчивую всезнайку.

– Да ладно, я не парюсь. Просто расскажи мне то, что я должна знать.

– Ну… – начала Несси, и Шана увидела у нее в глазах вспыхнувшие искорки, потому что сестру хлебом не корми – только дай объяснить людям разные вещи. – Так! Значит, во-первых, все это ненастоящее, но в то же время настоящее. Я здесь. Но… физически меня здесь нет, понимаешь? По сути дела, это что-то вроде… моделирования… – Шана открыла было рот, собираясь задать вопрос, но Несси подняла руку, останавливая ее. – Это пусть тебе разъяснят Джули и Зандер, потому что у них получится лучше. Главное то, что на самом деле мы не в городке Урэй, штат Колорадо, мы… ну, в своем собственном сознании. Но все наши рассудки связаны воедино! Это… круто, хотя, если честно, и немного пугает. Но ты к этому привыкнешь.

– Ну хорошо-о-о-о…

У Шаны возникли очень серьезные сомнения насчет того, привыкнет ли она когда-нибудь к этому.

– И еще время здесь идет… по-другому. Наверное, тоже линейно. Но воспринимается это иначе. Опять же, об этом лучше расскажут Джули и Зандер, но это объясняет, почему для тебя папа умер совсем недавно, а для меня… Для меня прошло уже какое-то время… несколько недель. Но иногда и мне тоже кажется, будто это произошло только что, будто я смотрю на него и прямо у меня на глазах…

Несси умолкла, не в силах продолжать.

Шана снова обняла сестру. Но затем отстранилась от нее.

– Подожди, ты видела это?

– Видела. Отчасти.

– Я… извини, понимаю, это дерьмовый вопрос, но каким образом?

– Ты по-прежнему можешь иногда видеть окружающий мир. Если постараешься.

– А я этого хочу?

– Все зависит от тебя. – Несси пожала плечами.

– А ты… видела меня? – спросила Шана.

– Видела. Спасибо за то, что осталась со мной. – Несси издала короткий смешок – еще одна ее привычка. – И я видела тебя с тем парнем, – залившись краской, добавила она.

– Да, с Аравом, я уже забыла…

Нахлынула новая неудержимая волна воспоминаний. Арав. Шана непроизвольно положила руки на живот.

– О господи, блин, блин, блин! Несси, я беременна. Я не… я не знаю, что будет дальше.

Сестра широко раскрыла глаза, показывая, что она также не знает.

– Ты… беременна? Беременна… в смысле, беременна?

Встав, Шана принялась расхаживать взад и вперед. Тревога нагнала ее стаей голодных волков. Как все это скажется на ребенке? Вскочив со скамейки, Несси подошла к сестре, останавливая ее.

– Ничего хорошего в этом нет, Несс.

– Так. Остынь. Успокойся. Может быть, все будет хорошо.

– Каким образом? Как?

– Мы… нам предназначено остаться в живых. Эта болезнь, эта «белая маска», она… она нас здесь не достанет. У меня разбивалось сердце, поскольку ты оставалась там, в мире, а мир умирал, словно в «Противостоянии»[116], – я знала, что сама я в безопасности, а ты оберегала меня, но это означало, что ты умрешь. А сейчас? Сейчас ты здесь. И если ты беременна… ну, наверное, это означает, что с ребенком также все будет в порядке. Может быть, «Черный лебедь» защитит вас обоих.

– «Черный лебедь». – Шана подняла взгляд вверх. Черный силуэт сплетался и распрямлялся с черепашьей скоростью ползущих по небу облаков. – Это и есть «Черный лебедь»?

Улыбнувшись, Несси кивнула.

– Так, хорошо, – сказала Шана, несколько успокоившись.

Может быть, все действительно будет хорошо. «Несмотря на то, что папы больше нет в живых, а Арав умирает. Мир катится ко всем чертям. Я даже не знаю, где мама». Все эти мысли Шана так старательно сдерживала, но они грозили накатиться и сокрушить ее.

– Я тебя люблю, Шана!

– И я тоже тебя люблю, Несси. – Шана нежно ткнулась лбом сестре в лоб. – Итак, ну… что теперь?

– Мы можем съесть по мороженому.

– А мороженое настоящее?

– Какая разница, если вкус у него как у настоящего?

Шана согласилась, что никакой разницы нет.

* * *

Время действительно двигалось как-то странно. Шана ела мороженое, ощущая во рту вкус шоколада, чувствуя в руке вафельную текстуру рожка, но в то же время она оказалась в библиотеке Уолша, расположенной в здании, где также находились городская ратуша, муниципалитет и пожарная часть. (Также оно внешне напоминало, по неизвестным Шане причинам, Зал независимости в Филадельфии, где она несколько раз бывала вместе с классом. Возможно, это был один из заскоков смоделированного мира.)

Вдоль стен стояли высокие, до самого потолка, шкафы. Многие книги выглядели старинными, с обтрепанными корешками. В дальнем углу находился детский отдел, стены в пастельных тонах, на них нарисованы смешные звери, читающие книги. Длинноухий заяц в комбинезоне читал «Обитатели холмов»[117]. («Вот уж точно», – мысленно отметила Шана.) Далматинец в одежде пожарного читал «451 градус по Фаренгейту»[118]. («Жутковато».) Сидящий на пне олень читал «Олененка»[119]. («Этого оленя нарисовали так, будто он сидит не на пне, а на толчке».)

И снова Шана испытала это странное ощущение того, что тут что-то не так. Заморгав, она почувствовала во рту вкус тающего шоколадного мороженого, хотя прошло уже несколько часов с тех пор, как она его доела, – по крайней мере, ей так казалось.

Какое-то время Шана сидела в библиотеке одна, вдыхая запах плесени и пыли, но затем в дальнем конце с веселым стоном отворились деревянные двери. Первой в зал вошла Несси. А за ней и другие знакомые лица.

– Мия! – воскликнула Шана, вскочив так резко, что стул едва не опрокинулся. – Алия!

Мия и Алия, матерь божья! Увидев Шану, обе женщины, сияя, бросились к ней. Все трое заключили друг друга в сейсмические объятия.

– Тут есть хоть что-нибудь настоящее? – спросила Алия.

– Знаешь, мне глубоко наплевать. – Наморщив лоб, Мия пожала плечами. – Может быть, это рай, верно? Я видела Маттео! Девочки, я видела Маттео! Твою мать, это определенно похоже на рай, я вам точно скажу!

– Как мне объяснили, это не рай, – сказала Алия, – но как знать. Однако Ташу я до сих пор не видела.

У Шаны мелькнула мысль: Таша жива? Те снайперы косили без разбору и пастухов, и путников. Но она ничего не сказала.

– Девочки, – сказала Шана, – кажется, мы теперь сами лунатики. Мы определенно больше не пастухи, черт побери.

– Может быть, все это время путники были на небесах. – Мия снова пожала плечами. – Может быть, Марси была права. Может быть, они ангелы.

– Может быть, мы ангелы, – поправила ее Алия.

– Это означает, что мы умерли?

– Я так не думаю… – начала было Шана, но тут появились другие пастухи.

Пришли Карл Картер, Мэри-Луиза Хинтон, Джон Эрнандес. А также другие, кого Шана не узнала, – может быть, это тоже были пастухи, но она их не знала.

Несси, возникнув рядом с сестрой, указала на двух вошедших – белую женщину с иссиня-черными волосами, в голубом сарафане, и пожилого негра, лысого, но с окладистой бородой, тронутой сединой, которая полностью скрывала его шею.

– Это Джули и Зандер, – шепотом объяснила Несси.

И действительно, вошедшие представились как Джули Барден и Александр – Зандер Перси.

Они предложили всем садиться. Что все и сделали. Шана взяла стульчик из детского отдела – он оказался для нее слишком маленьким, но она кое-как устроилась на нем.

Когда все расселись, Джули и Зандер начали говорить.

– Добро пожаловать в Урэй, штат Колорадо, – сказала Джули, и в ее голосе прозвучала легкая южная певучесть. Что напомнило Шане ту актрису… как бишь ее? Холли Хантер[120]. – Или, по крайней мере, в его иллюзорный образ. Теперь вы являетесь частью стада.

Кое-кто из сидящих в зале ахнул. Другие неуютно переглянулись, словно сомневаясь в том, что все это происходит в действительности.

– Я вас прекрасно понимаю, – заговорил Зандер. – Это шок. То же самое испытал и я. Я был профессором, занимался теоретической физикой и имел дело с разным странным дерьмом, но вот это дерьмо, пожалуй, оказалось слишком странным даже для меня.

Он произнес это спокойно, добродушно – и все улыбнулись.

– Если вы считаете, что это странно для Зандера, – снова заговорила Джули, – что можно сказать про врача – специалиста по головному мозгу?

Ее слова не вызвали особого веселья, и Шана подумала: «Вот что значит быть женщиной. Все прелести всегда достаются мужчинам».

– Даже несмотря на то, что головной мозг во многих отношениях остается для нас загадкой, – продолжала Джули, – мы все-таки понимаем, как он работает. Точнее, мы думали, что понимаем это. То, что происходит сейчас, – эта общая для нас смоделированная реальность – выходит за рамки моего понимания, однако так обстоит дело.

– Хорошая новость заключается в том, – подхватил Зандер, – что все мы – это те, кто останется в живых.

Джули:

– Но есть и плохая новость. Болезнь, известная как «белая маска», вызванная грибковым патогеном Rhizopus destructans, выкосит население Земли. Однако мы, путники, защищены благодаря «Черному лебедю», искусственному интеллекту, населившему наши тела и мозг облаком бесконечно маленьких наномашин.

– Роботы, – произнесла вслух Шана, и внезапно во рту у нее снова появился вкус шоколадного мороженого, но только сладость его теперь стала приторной. Неудержимой волной ее захлестнула тошнота. – Вы имеете в виду крохотных роботов?

– Совершенно верно, – подтвердил Зандер. – Это роботы.

– «Черный лебедь» – робот? – недоуменно спросила Мия.

– Нет, – ответила Джули, – «Черный лебедь» – не столько машина, сколько интеллект, мыслящее программное обеспечение, установленное в аппаратной части. В данном случае в облаке микроскопических роботов.

– Тва-а-а-аю мать!.. – произнесла Мия так, как могла только она одна. Похоже, это известие вызвало у нее благоговейное восхищение – и в то же время повергло ее в ужас.

Карл Картер, седовласый мужчина в круглых очках в роговой оправе, в прошлом пастух, как Шана и остальные, чья жена оставила его присматривать за их дочерью Эльзой, поднял вверх палец.

– То есть… этот городок ненастоящий?

– Да, если вы имеете в виду то, что видите здесь, – объяснил Зандер. – Сейчас перед вами смоделированная версия, однако существует реальный Урэй, в горах Колорадо.

Джули:

– Совершенно верно. «Черный лебедь» любезно предоставил нам модель городка, чтобы мы могли к нему привыкнуть. Хотя модель далека от совершенства, общая виртуальная реальность позволит нам освоиться с его расположением, архитектурой, поможет прочувствовать Урэй.

– Зачем все это нужно? – спросил Карл Картер.

– Потому что в скором времени этот городок станет нашим домом, – объяснила Джули.

Зандер, улыбаясь:

– Вижу, многим из вас трудно это понять. Я сам до сих пор борюсь с этим. Поймите правильно: конец света уже начался. «Белая маска» распространится по всему земному шару, и через считаные месяцы человечество полностью погибнет – точнее, оно погибло бы, если б не великодушие «Черного лебедя». Он дал нам средство выжить. Но было бы глупо думать о нас только как о тех, кто останется в живых.

– Мы колонисты, – сказала Джули. – Первопоселенцы в погибшем мире.

Алия расплакалась. Придвинув к ней свой стульчик, Шана обняла ее за плечи.

– Все хорошо, все хорошо! – шепотом успокоила она Алию.

Зандер:

– Это шок. И я понимаю, какое это огромное горе. Но я хочу, чтобы вы взглянули на все в положительном ключе. Всех нас отобрала машина. Она уверена в том, что мы – лучшие из лучших. Она приложила усилия, чтобы нас найти. Мы – собрание лучших умов, самые толковые и самые изобретательные. Здоровые, психически уравновешенные, целеустремленные. «Черный лебедь» определил будущее человечества, и нам предстоит стать этим будущим.

– Я здесь лишняя, – вдруг сказала Шана.

Все посмотрели на нее.

– «Черный лебедь» не выбирал меня. Этого не может быть, иначе я была бы одной из вас с самого начала, потому что моя сестра была первой. Я была пастухом. Как и остальные, кто присутствует здесь. Мы здесь, потому что… как это бывает на уроках физкультуры, больше выбирать было не из кого; мы последние, кто остался.

– Блин!.. – пробормотала Мия.

– Мы – осадок, – согласилась Алия, – скопившийся на дне бочки.

Зандер добродушно улыбнулся. Подойдя к Шане, он положил руки ей на плечи.

– Шана, не беспокойся. Ты избранная. Тебя отобрал «Черный лебедь». Он не привел бы тебя сюда, если б не считал тебя ценным элементом будущего. Ты выполняла свою работу в качестве пастуха, ты показала себя с лучшей стороны всем нам, а теперь?.. – Зандер развел руки, словно проповедник, предлагающий пастве созерцать бескрайние небеса над головой. – А теперь ты одна из нас.

«Одна из нас», – мысленно повторила Шана. Она еще не знала, как к этому относиться.

– Взгляните на все вот с какой стороны, – заговорила Джули, обращаясь ко всем. – «Черный лебедь» тщательно спланировал будущее. Все мы являемся частью того, что мы называем «Расчетами». Мы – числа в большом уравнении, и если эти числа выбраны неправильно, уравнение будет неверным. Хуже того, если мы переменные – неизвестные величины, чье значение меняется, – тогда будущее вместо строго определенной реальности становится опасной загадкой.

Шана отступила назад, чувствуя, как волосы у нее на затылке встают дыбом («Хотя, полагаю, на самом деле это не мои волосы, просто мой рассудок воображает волосы у меня на затылке»).

– Люди – это не числа, – возразила она. – Все мы являемся переменными. Никакая машина не сможет познать наши сердца. Мы – не просто результаты ТАС[121].

– «Черный лебедь» выполнил «Расчеты», – сказал Зандер. – Разумеется, все мы разные, но мы должны верить в себя. Верить в то, что «Черный лебедь» сделал правильный выбор.

– А что, если он сделал неправильный выбор?

Джули:

– Шана, поверь мне, я знаю, о чем говорю: человеческий мозг не такой уж и гибкий. И я говорю это не в буквальном смысле! Я имею в виду человеческую личность, сознание, поведение. Мы такие, какие есть. Нас делают такими наш генетический код и окружение к тому времени, как человек достигает совершеннолетия… возможно, бетон еще не затвердел полностью, но он твердеет очень быстро. И «Черный лебедь» это понимает. Как сказал Зандер, мы должны верить «Черному лебедю».

Шана с вызовом подбоченилась.

– Откуда вы это знаете? Почему вы так уверены?

На лице у Джули появилась странная улыбка.

– Мы поднимались туда.

– Поднимались… куда?

– К «Черному лебедю». И говорили с ним.

– Я не… я не понимаю, что это значит, черт возьми!

Зандер:

– Это означает то, что если ты поднимешься по извилистой тропинке на вершину западного пика, то тоже сможешь пообщаться с «Черным лебедем». Многие из нас уже совершили это паломничество. И ты также можешь его совершить, Шана, если захочешь.

Слабо улыбнувшись, девушка опустилась на стульчик и больше ничего не говорила.

* * *

Когда все это закончилось и все начали расходиться, Шана отвела сестру в сторону. Все шутили и смеялись, однако Шане было совсем не весело.

– В чем дело? – Несси удивленно взглянула на нее.

– Ты ведь туда не поднималась, правда? – едва слышно спросила Шана.

– Куда?

– Повидаться с… – Шана неловко кивнула вверх, вверх, вверх. – Повидаться с чародеем, который прячется за ширмой.

– А. Нет. Еще не поднималась.

– Хорошо.

– Почему это хорошо?

– Несси, все это какая-то полная задница!

– Ну, пожалуй, ты права. Никаких сомнений. Наше сознание с помощью облака наноботов связано воедино искусственным интеллектом в смоделированном образе городка в горах, где нам предстоит переждать апокалипсис. Ничего непонятного тут нет, Шана.

– А мне кажется, есть. Послушай, просто не… не поднимайся туда, не предупредив меня. Обещаешь?

Несси колебалась, и Шана настойчиво повторила:

– Несси, ты мне обещаешь?

– Обещаю. – Несси нервно оглянулась по сторонам. – Слушай, сестренка, тут… э… есть еще одно.

– Еще одно что?

– Я должна тебе сказать. Или показать. Я должна рассказать тебе об одном человеке и… ну, показать его.

– Ты говоришь какую-то ерунду. Ты хочешь меня с кем-то познакомить?

– Да. Типа того. Хотя ты уже…

Шана вдруг почувствовала, что они не одни. У нее за спиной кто-то стоял. Это был не звук, даже не тень – а ощущение, как бывает, когда в соседней комнате включен телевизор, звук полностью убран, но присутствует какой-то белый шум, и ты понимаешь, что там телевизор и он включен.

Сейчас было что-то такое же.

Шана обернулась, чтобы посмотреть, кто к ним подошел.

Она изумленно раскрыла глаза. Весь окружающий мир исчез. Полностью погас, и остался только тот, кто стоял перед ней.

– Мама? – изумленно прошептала Шана.

Часть VI

Последние дни долгого пути

62

Мостовая заканчивается

Верховный суд признаёт победителем выборов республиканца Эда Крила

Брайан Уайт, «Бостон глоуб»

После исчезновения вице-президента Джона Осиро – вместе со всеми остальными членами кабинета покойного президента Хант, которые могли бы претендовать на президентскую должность, – Верховный суд сегодня четырьмя голосами против трех досрочно объявил победителем выборов кандидата от Великой старой партии Эда Крила… Крил выступит с «победной речью» сегодня из Канзаса, где он находится в рамках предвыборной кампании…

13 ОКТЯБРЯ

Гектор, штат Калифорния

– «Насыпь воздвигнув средь поля, троянцы вернулись в город, снова там чинно собрались и сели за пир погребальный в пышных чертогах Приама, взращенного Зевсом владыки».

Лэндри произнес эти слова, глядя в окно на проходящее мимо стадо лунатиков, движущихся через пронизываемую ветрами пустыню песка и соли. Мимо убогих дощатых домов и жилых прицепов. Мимо почтовых ящиков на погнутых столбах и выжженной солнцем мебели во дворах. Мимо кактусов. Мимо бродячих собак. Мимо старика на крыльце со старым мотоциклетным шлемом на голове – возможно, он был жив и наблюдал за ними, а может быть, уже умер.

– «Так они тризну свершали по Гекторе, славном вознице», – вздохнув, добавил Лэндри.

Принюхавшись, Пит пнул ногой мусор на полу жилого фургона – «Зверя», машины, в прошлом принадлежавшей Чарли Стюарту, – так, как перебирают разноцветные мячи на детской площадке. Вокруг его ног поднимались груды оберток от шоколадок, пакетов из-под чипсов, канистр из-под масла. Здесь же валялись женская меховая накидка из норки, пластмассовая коробочка, в которой когда-то лежал тонкий розовый вибратор, грязные порножурналы (для педиков и нормальных, потому что да пошло все к такой-то матери), бесчисленное количество маленьких пакетиков из-под отборной калифорнийской марихуаны (выращенной с помощью гидропоники), листы с нотами и, возможно, самое неожиданное – футляр с новенькой швейной машинкой «Зингер», поскольку Лэндри заявил, что всегда хотел научиться шить, черт побери, и вот сейчас он наконец собрался приступить к делу.

– Как чертовы первопроходцы, – сказал Лэндри. Словно это все объясняло.

– Что за ахинею ты несешь? – спросил Пит.

– Это литература, болван. «Илиада», Гомер. Приобщайся к культуре!

– Единственная культура, которая сейчас меня интересует – это та, что сует нам в нос ватные палочки, чтобы узнать, больны ли мы. Сегодня утром мы были здоровы, так?

– Я здоров, – отвернувшись от окна, подтвердил Лэндри. – А ты?

– Пока что еще не заболел, любовь моя.

– Но от этого никуда не деться, так? Сначала мы с тобой чихаем и сморкаемся. – Лицо Лэндри стало мрачным. – Затем безумие. И, наконец, жуткая смерть.

У Пита мелькнула рассеянная мысль: кажется, был такой фильм. «Безумцы», эпохи семидесятых. Испытания биологического оружия в маленьком городке превратили всех жителей в психов. В убийц.

– Мы этого не знаем.

– Да. Ну а я знаю, что будет. Повторение СПИДа.

– Тебе сколько от роду, тридцать два? – Пит закатил глаза. – Господи, дружок, во времена эпидемии ты был еще ребенком. Вот мне пришлось изрядно переживать. У меня была семья. Сплю на стороне и постоянно думаю, не принесу ли я домой эту заразу… господи, твою мать! Одно дело – герпес. Или лобковая вошь – это все мелочи. Но ВИЧ? Твою мать. Твою мать! Это все равно что забыть свой багаж в аэропорту, а вместо него притащить домой в чемодане ядерную бомбу.

– Кстати, о твоей семье. – Лэндри повернулся к нему. – Ты по-прежнему этого хочешь?

– Этого хочешь ты, разве не так?

– Хочу. Но из этого вовсе не следует, что этого хочешь ты.

Пит задумался. Если честно, он сам не знал. Но сейчас был не тот момент, чтобы прятаться в кусты.

– Я в этом уверен. Точно. – Он обвел взглядом море мусора под ногами. – К тому же, полагаю, мы… ну, достигли пределов нашего гедонизма, Лэндри, мой любимый!

Поднявшись на ноги, Лэндри взял Пита за руки. За последние недели он стал еще более худым и угловатым – свои последние дни они посвятили тому, чтобы есть, пить и трахаться на пути к счастливому забвению. Питу казалось, что он поправился на несколько фунтов; его мышцы, потеряв тонус, превратились в мокрые носки. Однако с Лэндри ничего этого не произошло. Он оставался поджарым и стройным. Торчащие скулы и кости. Твердые сухожилия и упругие мышцы. Господи, какой же он был красивый!

Но дело было в том, что их гедонизм имел свои пределы. Если честно, они достигли этих пределов после нескольких первых ночей – их тошнило от мусорного фастфуда, они перепробовали десяток положений, пробовали пить и курить, и это, конечно, кружило голову, но притом также оставляло ощущение какой-то пустоты. Как будто они пытались лопатами засыпать землей бездонную яму. Сперва это казалось продуктивным, но вскоре выяснилось, что ничего не изменилось.

Но они продолжали. Неделями. Ради духа борьбы. И, может быть – может быть, потому, что не хотели признаться себе в том, что у них ничего не получается.

И вот тогда Питу пришла мысль.

(Ну на самом деле первым высказал это Лэндри, но план составил Пит.)

– Ты сейчас скажешь доктору Рэю? – спросил Лэндри. – Уже пора.

– Да. – Пит потер глаза. – Твою мать!

Лэндри чмокнул его в подбородок.

– Веди его сюда, рок-божество.

Пит вышел из фургона.

* * *

Все изменилось, твою мать.

Странно было видеть, как многое отошло на задний план, но иногда – как, например, сегодня – Пит ловил себя на том, что до боли остро чувствует эти перемены. Это чем-то напоминало то, как он почти всю жизнь курил, потом бросил, и через какое-то время ему начало казаться, будто призрак никотиновой зависимости перестал его терзать, однако иногда этот призрак возвращался, возникая из мрака и вопя ему на ухо, и, не успев опомниться, он уже остро нуждался в сигарете, точно так же как одной собаке нужно понюхать промежность у другой, – и Пит мгновенно вспоминал то, как уют этой зависимости когда-то являлся его неотъемлемой частью. Память о том, что было. Какая-то его частица, потерянная безвозвратно. Воспоминание о том, как он курил у себя на балконе, ощущая губами мягкую бумагу фильтра, чувствуя обжигающее облачко наслаждения, наполняющее его легкие.

И сейчас происходило то же самое. Прошлое – уют пристрастия к нормальной современной жизни – оказалось разбито к ядреной матери и смыто прочь в какие-то неведомые места. И Пит подозревал, что оно никогда больше не вернется. И дело было не только в том, какой стала жизнь: дело было в самом стаде. Ряды пастухов изрядно поредели. Теперь их оставалось всего несколько десятков. Меньше машин. Меньше людей. Теперь все были вооружены: карабины, пистолеты, ножи. Конечно, до Безумного Макса им было еще далеко, но кое-кто обвешал свои машины и фургоны листовым железом, крышками от мусорных баков и прочей импровизированной «броней». С лиц пастухов не сходило настороженное выражение, какое бывает у тех, кто побывал в зоне военных действий – и по-прежнему оставался там: остались в прошлом непринужденные беседы и смех; теперь все тревожно всматривались в горизонт, изучали дорогу и окрестные холмы, ища засаду, вместо того чтобы заплетать друг другу волосы и делать все то, чем занимаются нормальные люди, черт побери. Это было не то что «потерянная невинность» или прочая подобная ахинея, но эти люди, как говорится, «повидали настоящее дерьмо». Они повидали дерьмо. Они побывали в дерьме.

Это было шествие дерьма. Свой кусок дерьма каждому.

Дерьмо, дерьмо, дерьмовое дерьмо!

Где-то через неделю после расстрела, устроенного снайперами на мосту с позолоченными медведями, док Бенджи произнес речь. Многих пастухов не было в живых. Кое-кто присоединился к путникам. Кто-то, как, например, Марси, просто… исчез. Ее искали повсюду, но она словно сквозь землю провалилась.

В своей речи Бенджи выложил все начистоту. Рассказал о том, что происходит.

Пит до сих пор не мог определить, в какой степени он ему поверил. В своих мыслях он ставил все под огромное сомнение, потому что это выглядело – ну, как полная задница, твою мать, ведь так? Лунатики, которых подправил, чтобы они остались в живых, кто – вы только представьте себе, умный компьютер? Мыслящий как человек или даже лучше человека? Все они напичканы под завязку крошечными дронами, смартфонами или чем там еще, черт побери? Это был просто какой-то бред из дешевого придурочного кино. И все же в глубине души Пит верил в то, что это правда.

Мир умирает, а стадо останется.

И вот сейчас, оставив «Зверя» позади на обочине, идя рядом со стадом по пустынным улочкам этого мерзкого захолустного, забытого богом городишки, Пит испытывал то же самое, что и в тот день, когда Бенджи произнес ту речь. Он испытывал пустоту. Чувство огромной утраты. Словно из него выкачали кровь, а вместе с ней и все то, что в нем было.

Это было абсурдно, но больше всего Пит переживал гибель рок-н-ролла.

Ну да, конечно, музыки в целом, но в первую очередь…

…долбаного рок-н-ролла.

Рок-музыка по сути своей глубоко человечна. Не американская, нет, – когда-то Пит так думал, но так может думать только тот, кто никогда не слышал «Битлз», «Раммштайн» или «Скорпионс», или, о боги, а как же японский хэви-метал? Бесподобно! А металлическая сцена в далекой Ботсване («Овертраст»!), или эти восхитительные панк-ублюдки из Мьянмы («Ребел Райот»!), или мечтательные глэм-баллады той аргентинской группы, которую так любил Злобный Элвис («Бабасоникос»!).

Рок-музыка – это бунт и сопротивление. Это здравый смысл и безумие в одном флаконе. В равных частях секс и любовь к человеку.

(Пит мысленно отметил: «А для меня секс и есть любовь к человеку».)

Но скоро рок-н-ролла больше не будет. Потому что он неотрывен от человека. А когда людей больше не останется, рок-н-ролл исчезнет вместе с ними.

Ну да, стадо останется, замечательно. Однако наследия рок-музыки в лунатиках нет. Бенджи сказал, что в толпе, кажется, есть горстка музыкантов, и, возможно, они устроят какое-нибудь апокалипсическое рок-турне в загробной жизни Америки, однако Пит об этом не узнает. Сам он не сможет спеть, потренькать на гитаре.

Как там говорится? Эта фраза уже стала заезженной; кое-кто утверждает, что она принадлежит Бэнкси[122], но Бэнкси был плагиатором, как и все они. «Человек умирает дважды: первый раз – когда перестает дышать, второй – когда его имя произносят в последний раз». Пита забудут быстро. Стадо его и не вспомнит. С какой стати? Какое им до него дело? Он бесследно исчезнет вместе со всем «Мерзким пошляком». Их имена не высечены в камне, а выведены на мягкой земле.

Даже сейчас, направляясь к идущему во главе стада Бенджи, Пит думал: «О боги, как же мне не хватает этих долбаных ублюдков!» Ему не хватает «Мерзкого пошляка». Ему не хватает даже Злобного Элвиса, этого самодовольного члена. У него мелькнула мысль: интересно, а этот козел уже шмыгает носом? А может быть, он уже лежит у себя в ванне, мертвый, а его тело стало домом плодовых тел «белой маски»? Пит поймал себя на том, что не хочет этого. Ему недоставало его старого друга, недоставало того, как эти волшебные пальцы играли на электрогитаре, словно ангел на арфе.

И тут же он одернул себя: «Да пошел он к такой-то матери!» Жизнь слишком коротка, особенно сейчас, в буквальном смысле, чтобы забивать голову тревогами об этом кретине.

Хватает и других забот.

Например, нужно сообщить Бенджи эту новость.

Бенджи был впереди; он развернул карту на капоте синего пикапа – этот пикап принадлежал кому-то из новых пастухов. Если Пит правильно помнил, это была карта северо-западных штатов. Топографическая, но и с автомобильными дорогами. Сморщенные цепочки горных хребтов, ярко-зеленые пятна лесов, обширные пространства безжизненной пустыни.

Вот что сейчас изучал Бенджи. Рядом с ним с одной стороны стояла Сэди, с другой – Арав. Первые дни, вернувшись к стаду, парень постоянно ходил в этом сумасшедшем защитном комбинезоне из прицепа ЦКПЗ – словно агент спецслужб, охотящийся на инопланетян. Теперь он остановился на чем-то менее вызывающем: противогазе, черном, словно доспехи Дарта Вейдера[123], с двумя торчащими по бокам бордовыми фильтрами. Речь его звучала глухо и невнятно.

– Ближайшие две недели будут сложными, – говорил Бенджи. – Если верить «Черному лебедю», дорога в Урэй проведет нас через горы Калико, вдоль пустыни Мохаве, мимо Холлоу-Хиллс. Оттуда в Неваду – мы свернем с автострады номер пятнадцать и обогнем Лас-Вегас, направимся мимо Лейк-Мид и снова вернемся на пятнадцатую, после чего срежем напрямую через уголок Аризоны и окажемся в Юте. В Неваде и Юте придется тяжело. Днем жара, ночью холодно. Воды мало. Населенных пунктов мало.

– Мало всего, твою мать, – вмешался Пит. – По крайней мере, если посмотреть на карту.

– Я проезжала там на машине, – сказала Сэди. – Очень красиво. И очень безлюдно. Бенджи прав – нам нужно запастись всем необходимым. Водой, едой, средствами от солнца…

– Патронами, – добавил Арав.

Пит обратил внимание на выпирающую под белой футболкой кобуру с пистолетом у него на поясе.

– Угомонись, Клинт Иствуд[124], – сказал он. – Сбавь обороты!

– Нам нужно быть наготове. То есть мы должны быть вооружены.

– Да ты не умеешь обращаться с этой штуковиной!

– Я постоянно тренируюсь.

– Да, я видел, и, смею тебя заверить, все неразбитые бутылки и непробитые пивные банки от всей души тебя благодарят.

Выпятив грудь, Арав начал было:

– Вы ничего не понимаете, потому что на самом деле не посвятили себя тому, чтобы оберегать стадо и…

– Так, всё в порядке, – перебила его Сэди. Арав не унимался, и ей пришлось повторить, теперь уже громче: – Всё в порядке! Успокойся! Мы не сможем оберегать стадо, если переубиваем друг друга. Лунатики будут продолжать свой путь, с нами или без нас, так что давайте хорошенько приготовимся.

Кивнув, Бенджи скрестил руки на груди.

– Мы оставим со стадом часть пастухов, а сами будем по очереди ездить за припасами. В настоящий момент можно вернуться назад в Барстоу и пробежаться по продуктовым магазинам и заправкам. Сигнала сотовой связи здесь нет, проверить по интернету я не могу… – Как оказалось, с социальным коллапсом интернет не отключился; просто он стал менее доступным и очень-очень медленным. – Однако «Черный лебедь» – это спутниковый телефон, и он по-прежнему может передавать карты и другую местную информацию. В Барстоу три оружейных магазина, так что, если предположить, что их еще не разграбили, это также наша цель. Пит, учитывая размеры фургона Чарли Стюарта, я бы хотел, чтобы ты отправился в Барстоу и…

– Да. Если получится.

Все трое вопросительно посмотрели на Пита.

– Бенджамен, – продолжал тот, наполняя свой голос мелодраматичной официальностью, – я могу поговорить с тобой… э… с глазу на глаз?

* * *

– Значит, ты собираешься сбежать, – сказал Бенджи. Голос его оставался спокойным, но губы сжались в сердитую линию.

Они стояли перед полуразвалившимся зданием из белого кирпича – облупившаяся краска на осыпавшейся штукатурке гласила: «Склад». Одинокий кактус, поселившийся среди руин, возвышался бдительным часовым.

– Что? – возразил Пит. – Ничего я не собираюсь!

– То есть ты остаешься?

– Мм… ну… я… в общем… э…

– Ты уезжаешь.

– Да! Да, мы уезжаем. Мы с Лэндри уезжаем.

– Чудесно, скатертью дорога! – Бенджи развернулся, собираясь догонять удаляющееся стадо. Однако затем, быстро передумав, снова повернулся к Питу, и в его глазах искрящимися свечами зажигания сверкнула ярость. – Нет, знаешь что? Я тебя вычислил. Я вижу тебя насквозь, Пит Корли. Ты пришел сюда ради внимания, ради средств массовой информации, ради поклонников… ради фоток в долбаном Инстаграме и восторженных отзывов в Твиттере. Но еще ты от чего-то сбежал. Ты сбежал от всего. От своей группы, от семьи, от обязанностей. Когда здесь полилось дерьмо, ты расплатился сполна. Поступил так, как нужно. Помог мне спасти людей. А потом, когда вы со своим мальчиком устроили здесь прощальные каникулы, упиваясь жалостью к себе, ты все равно находил время помогать, и за это я очень признателен. Но мы еще не закончили. Нам предстоит проделать долгий путь, прежде чем мы сможем остановиться. Ряды пастухов редеют. Я не могу терять людей. Я не могу позволить тебе улизнуть, словно перепуганной кошке. Бежать некуда, рок-божество. И это твой дом. Так что, знаешь, я отзываю свое разрешение уйти. Засунь все это дерьмо куда-нибудь поглубже в себя, потому что ты остаешься и поможешь довести всех этих людей до Урэя, штат Колорадо.

Длинной пустынной дорогой между ними протянулось молчание. Для пущего театрального эффекта налетел ветер, пустив ползущие по земле песчаные змейки.

– Это было очень хорошо, – наконец отрывисто кивнул Пит. – Очень – знаешь, очень круто, по-мужски. Я одобряю. «Твою мать» и «дерьмо». Я так понимаю, практики у тебя маловато, но все равно получилось весьма пристойно. – Он медленно захлопал.

– Спасибо, – совершенно искренне произнес Бенджи.

Оба рассмеялись. Пузырек натянутости не лопнул, но немного воздуха из него просочилось.

– Слушай, я никуда не убегаю. Если что, я пытаюсь… сделать обратное. Мне нужно «не сбежать прочь», мне нужно… вернуться домой. Я решил… точнее, мы решили, Лэндри и я… отправиться разыскать мою семью.

– О!

– Да.

– Вот как. – В голосе Бенджи прозвучало неприкрытое сомнение. – Оба? Вместе?

– Когда ты произнес это вслух, громко, я понял, каким сумасшествием это выглядит. Блин!

– Я полагал, твоя семья… уехала без тебя? И никто не знает… ну, об этом.

– О необузданном гомосексуализме? Никто не знает. Может быть, Лина подозревает. Господи, может быть, она знала с самого начала, не знаю!

– Ты считаешь, это хорошая мысль?

– А ты думаешь, нет? Вероятно, нет. Но это моя семья. Я обосрал все, что мог. Меня не было с ними, когда это обрушилось. Я даже не знаю… – Человеческие чувства напомнили Питу о том, что он действительно человек, и это показалось таким грязным, таким вульгарным, что он поспешил поскорее их затоптать. – Я даже не знаю, все ли у них в порядке. Родители жены – люди состоятельные, и мне хочется надеяться, что они останутся в стороне, но…

– «Белая маска» не щадит никого. Она косит людей направо и налево.

– Да. – Пит щелкнул языком. – Да, это так. Поэтому… я должен это сделать. Я должен найти своих близких. Сказать им правду. Узнать… готовы ли они принять меня, принять нас с Лэндри. Я их люблю, но я люблю и его. Может быть, мы сможем жить все вместе каким-нибудь причудливым полиамурным образованием. – Он поспешно поднял руки вверх. – Конечно, я не имею в виду своих ребят. Они останутся детьми совершенно раздолбанной семьи. Что, если учесть грядущий конец света, вероятно, наименее раздолбанное из всего.

– Тут ничего не поделаешь.

– Тут ничего не поделаешь, это точно. – Пит положил руку Бенджи на плечо. – Я просто хочу, чтобы мои близкие знали, кто я такой. И что мне не все равно. Прямо сейчас, о боги, если они еще живы, они, вероятно, меня ненавидят. И по праву.

«Твою мать, они просто обязаны меня ненавидеть!»

– Полная задница, Пит.

– Знаю.

– Просто ты как-то начинаешь мне нравиться.

– Ха! Я понравился тебе с самого начала.

– Ну, ты парень обаятельный.

– Точнее, обаятельный козел, но я стараюсь за это держаться.

Бенджи переступил с ноги на ногу.

– Ты уезжаешь прямо сейчас?

– Не собираюсь долго тянуть. У нас впереди немало миль.

– Около трех тысяч, я так думаю.

– Спасибо, док. – Пит протянул руку.

Бенджи ее пожал.

– Отправляйся к своей семье, рок-божество.

– О, да пошло все! – пробормотал Пит, после чего обнял Бенджи. Он не отпускал его какое-то время. Если честно, слишком долго, достаточно, чтобы это показалось странным. Но такой уж он есть, и, может быть, хотелось ему надеяться, в конечном счете это окажется на его могильном камне.

Здесь лежит Пит Корли.

Право, он жил слишком долго.

Настолько долго, что это казалось странным.

Покойся с миром, твою мать!

* * *

Потом, когда стадо покинуло асфальт и оказалось на вымощенной щебнем дороге, проходящей мимо изрешеченной пулями таблички «Конец дороги», Пит оседлал водительское место «Зверя».

– С какой стати ты завел речь про это дерьмо? – набросился он на Лэндри. – Про эту мифологическую дрянь, «Илиаду», или как там ее?

– Потому что, безграмотный тупица, мы в Гекторе, штат Калифорния, а в том куске, который я процитировал, как раз говорилось про похороны Гектора, троянского престолонаследника, врага Ахилла. И мы тогда как раз совершили поминальную трапезу, наевшись этого мусора. Кстати, ты заметил, что я выбросил все это дерьмо?

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Мы правда сделаем это? – вдруг засомневался Пит.

– Да, членосос. У нас полный бак бензина, полный запасной бак, у нас полно дерьмовой еды и – позволь мне немного романтики – у меня есть ты, а у тебя есть я.

– Сладкие слова.

– Такие сладкие, что у тебя разрушатся все зубы. Леденец пополам с ириской.

– Однако кое-чего нам недостает.

– Да? – Лэндри изогнул брови.

– О да.

Достав из бардачка магнитофонную кассету, Пит покрутил ее в пальцах.

– Музыки. Нам не хватает самого главного ингредиента – рок-н-ролла, чтобы покатиться по этой горной дороге[125].

Засунув кассету в магнитофон, он завершил дело, грозно ткнув ее до конца длинным, похожим на коготь указательным пальцем. Магнитофон щелкнул, зажужжал, и из крохотных динамиков «Зверя» загремел пятый студийный альбом «Мерзкого пошляка» – «Волшебная миля». Когда в заглавной песне вступила соло-гитара, Пит, подпевая, завел двигатель.

Взревев, «Зверь» тронулся в долгий путь.

63

Точильный брусок

НОВОСТНОЙ ПОТОК, ПОСВЯЩЕННЫЙ КРИЛУ: Это полный бред. Мы бы вышли на улицы, если б это не привело к тому, что все заразились бы «белой маской». Эд Крил – фашист. Он купил себе путь во власть. (1/?)

|

Вот что я слышала: у него есть бункер в Канзасе, один из «бункеров выживания», устроенных в бывших пусковых ракетных шахтах элитных жилых комплексов для богатейших из самых богатых. Можете загуглить, если у вас еще есть интернет. (2/?)

|

Если остался кто-либо живой, чтобы проследить за деньгами, я слышала, что в конечном счете они оказались в карманах тех судей Верховного суда. (3/?)

|

Вы хотите знать, где Осиро и остальные преемники? Умные деньги говорят, их также нет в живых. Или это, или они сами смылись в свои владения, на какой-нибудь долбаный остров. (4/?)

|

Суммирую: #НеМойПрезидент – хотя это уже не имеет никакого значения. И все-таки в задницу Крила и его расистское ДАВ-воинство. Увидимся в карантинных центрах. Или в могиле. Конец. (5/5)

@сара_парнелли

14 комментариев, 17 репостов, 52 лайка

14 ОКТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

Мэттью смотрел в оптический прицел карабина. Он смотрел в него бог знает как долго – десять минут, двадцать, сорок, двое суток, две недели, вечность. По крайней мере, так ему казалось. (И, разумеется, сейчас он уже знал, что ответа у Бога не было, потому что Бог был мертв. Возможно, когда-то Бог существовал. Однако проще было верить в то, что Он умер не ради наших грехов, а из-за них. Это было лучше, чем принять то, что Он мог позволить все те ужасы, творящиеся в мире людей.)

В прицел Мэттью наблюдал за причалом, отделенным от него водной гладью озера. Он водил перекрестием по мальчишкам с обнаженным торсом и девочкам-подросткам в нижнем белье, прыгающим в воду. Это были дети боевиков так называемого ДАВ, Движения американского воскресения, армии Крила, состоящей из белых расистов и вооруженных формирований, называющих себя «христианскими», которые объединились перед лицом «белой маски», чтобы взять в свои руки рушащееся государство. Мэттью не мог сказать, что представляют собой эти дети. Они живут в блаженном неведении, наслаждаясь жизнью в охраняемых курортных зонах здесь, в Инсбруке? Или же это современный эквивалент боевиков гитлерюгенда, улыбаются, играют и смеются только тогда, когда они не на улицах, в камуфляже и противогазах, стреляют во всех, кто выглядит не так, как они?

Перекрестие переходило с одного ребенка на другого, поочередно останавливаясь на них.

Время от времени Мэттью ощущал нетерпеливый зуд в указательном пальце. И когда это происходило, пастор сгибал палец, крепко прижимая его к ладони. Просто чтобы убедиться в том, что он не произведет случайный выстрел. Мэттью еще ни разу не клал палец на спусковой крючок, но его не покидал безумный страх, что палец по собственной воле ляжет туда (если он перестанет за ним следить) и быстро и неудержимо совершит нажатие. После чего останется только наблюдать за тем, когда один из подростков упадет, забрызгав кровью тех, кто стоял рядом.

Эта глупая, нелепая мысль оседлала грань между страхом и фантазией. Такое часто являлось Мэттью во сне. Кошмарные видения того, как Стоувер, заставив его опуститься на колени и открыть рот, стягивает с себя штаны. Явственные картины того, как он, Мэттью, набрасывается на верзилу-чудовище с самым разным подручным оружием: отверткой, болторезом, ацетиленовой горелкой, молотком и зубилом, которое он вколачивает под обнажившуюся коленную чашечку.

«Сосредоточься, – строго одергивал себя пастор. – У тебя здесь есть важное дело».

– Видишь его? – спросила Отом. Она сидела на земле рядом с Мэттью, устроившись под раскидистым кустарником. Деревья вокруг закрывали небо осенним покрывалом красных и желтых листьев.

Мэттью лежал на животе, высунув из зарослей только дуло карабина.

– Нет. – Он покачал головой.

– Давай я тебя сменю.

– Ничего, я могу продолжать наблюдать.

– Ты устал. Ты лежишь так уже целый час.

Значит, вот сколько прошло времени… Бог этого не знает. Зато знает Отом. После того бегства из владений Стоувера они нашли… в общем, Мэттью не знал, как это точно назвать. Наверное, они нашли общую почву. Место, где прошлое не имело значения. Отом избавилась от препаратов. Мэттью избавился от религии. Они не спрашивали друг у друга о том, что с ними произошло, и ни черта друг другу не рассказывали, если только это не имело отношения к их сыну. Потому что здесь они находились из-за Бо. Они хотели вернуть своего сына.

– Твоя рука, – спросила Отом. – Как она?

– Болит.

И это действительно было так. Левая рука Мэттью превратилась в бесполезную культю. Пальцы вжались в ладонь. Он мог ими шевелить, однако это доставляло значительные страдания. Вся кисть стала антенной, принимающей сигналы боли. Даже прохладный ветерок вызывал мучительные иглы.

Опустив карабин, Мэттью убрал его в заросли и положил на ковер опавшей листвы. Поморщившись, он отполз назад. Отом помогла ему.

– Бо там нет, – сказал пастор. – Мы наблюдаем за этим местом уже целую неделю, и его… просто нет среди этих детей. – Толкнув приклад, он сдвинул карабин в сторону по шуршащей листве, чтобы быть рядом с женой. – Нужно придумать какой-нибудь другой способ.

– Ты полагаешь, он где-то в другом месте?

Мэттью прикрыл глаза. Не для того, чтобы заснуть. Просто чтобы отключить окружающий мир. Пятнистый свет, проникающий сквозь листву, образовал на веках узор, как на панцире черепахи.

– Я не знаю, Отом. Честное слово, не знаю. Бо был близок с Озарком. Быть может, он по-прежнему близок с ним.

– Я верю в то, что мы его найдем.

– Вера… Ладно. – Уловив в собственном голосе презрение, Мэттью тотчас же пожалел об этом. Однако идти на попятную он также не стал. Для этого он слишком устал.

– Мы его найдем, – решительно заявила Отом, – и спасем его!

И Мэттью поверил ей.

Потому что, хотя он потерял веру в Бога, он поверил в Отом.

«Я верю в Отом».

После того как они умчались из владений Стоувера в «Лексусе» Хирама Голдена, Отом великодушно дала ему пару дней на то, чтобы прийти в себя. Домой к себе они не вернулись, опасаясь, что Озарк отыщет их там. Вместо этого укрывались в различных мотелях, расплачиваясь наличными, разъезжая по миру, который, казалось, уже стоял на самом краю пропасти, но пока что еще не сорвался вниз. Свет по-прежнему горел. Издалека жизнь выглядела нормальной, даже несмотря на то, что вблизи становились видны нарастающие хаос и паника.

А затем как-то раз вечером Отом сказала:

– Мы должны найти Бо.

– Предположим, мы его найдем, – ответил Мэттью. – И что дальше? Нужно привыкнуть к реалии, что, возможно, наш сын – больше не тот мальчик, каким мы хотели его видеть. Что, возможно, мы не дали ему чего-то очень важного, фундаментального.

– Мы его любили.

– Иногда одной любви бывает недостаточно.

– Любви должно быть достаточно. – Помолчав, Отом сказала: – Ты прав – мы действительно что-то не дали Бо. Меня не было рядом с ним, потому что я сама потерялась, а ты не хотел мне помочь. И тебя тоже не было – ты отдался своей церкви, своей вере. Но теперь мы вернулись. Мы здесь. Опустошенные, в мире, который стремительно катится в ад, но мы вместе, а наш сын где-то там, и мы должны отдать ему то лучшее, что осталось у нас сейчас. Ты был плохим мужем. Плохим отцом. Однако теперь все будет по-другому. Пусть все остальное разваливается на части – мы будем делать обратное. Мы скрепим всё воедино.

Какое-то время она молчала.

– Ты меня понимаешь?

Мэттью ее понял, о чем и сказал ей.

И вот они находились здесь.

Временами Мэттью начинал сомневаться. Мир… болен. Умирает. Америки больше нет. Если послушать радио – теперь, пожалуй, это был единственный способ узнавать новости, – получится, что весь мир спятил, черт побери: в Африке власть берут в свои руки вожди племен, китайское правительство запирает людей в изоляторах, опасаясь, что они больны, а в России заболевших просто расстреливают прямо на улице. В дороге им встречались те, кто спешил в сторону Канады. Пересечь границу и спрятаться где-нибудь в глуши на севере. Пока что они с Отом здоровы, и в какой-то момент Мэттью собирался предложить ей это, но затем передумал. У жены была своя цель, своя миссия.

Теперь это была и его миссия. Слишком долго он задвигал свою семью в сторону и все испортил.

«Я верю в Отом».

Бог не спасет ни их, ни их мальчика.

Посему сделать это должны они сами.

Мэттью пододвинул карабин ближе.

– Кажется, мне пришла одна идея, – сказал он.

64

Ритуал

Форум_Звезда_Смерти

Остался еще кто-нибудь? Странно, что интернет умолк. Я хочу сказать, мне известно, что кто-то из вас еще там, потому что вы пересылаете этот материал и все такое, но тем не менее – даже не знаю. Вас не так много, как было раньше. У меня по-прежнему все замечательно. Не заболел. Моя мама также не заболела, а папа заболел много лет назад, раком, успел ускользнуть до всего этого и сейчас громко смеется над нами. По большей части мы просто прячемся у себя дома. Все закрыто. Я часто слышу выстрелы. Я собираюсь вести эту страничку, посвященную фантастике, сколько смогу, поскольку это все, что остается у нас до тех пор, пока не вырубят свет, и тогда будет то, что будет, а лично я ничего не имею против. Я вас всех люблю.

Источник: форум_звезда_смерти. com

14 ОКТЯБРЯ

Халлоран-Спрингс, штат Калифорния

Здесь аварии происходили значительно чаще, чем на других участках магистрали. Это бросалось в глаза. В этом месте I-15 делала поворот, скорее плавный изгиб согнутой в локте руки, чем острый угол, но, похоже, и этого было достаточно. Потому что на обочинах вдоль этого плавного изгиба стояли больше десяти импровизированных памятных знаков: одни на испанском языке, другие на английском, венки из пластиковых гвоздик и деревянные кресты, красные поминальные свечи, оплавившиеся по самое основание, и горлышки зеленых бутылок из-под пива. Имена погибших и страстные, искренние приписки: «Мы скорбим по тебе, Билли», «Я тебя люблю, куколка», «En memoria de nuestra querida tia, Qepd»[126], «Ну почему ты покинул нас, Эрл, мать твою?» и тому подобное. Горечь и скорбь по поводу утраты.

Первой догадалась Сэди.

– Это примерно на полпути между Лос-Анджелесом и Лас-Вегасом. Выезжают из Вегаса поздно, еще не протрезвев, а в темноте легко не заметить даже такую плавную извилину – вместо того чтобы повернуть руль, человек съезжает с дороги. И сваливается в русло пересохшей речки или врезается в гигантский кактус цереус.

И действительно, ограждение в этом месте было разорвано, выломано. Бенджи рассеянно подумал, что это зрелище напомнило ему клеточные мембраны, которые были обнаружены в останках Клейда Бермана. Разорванные крошечными машинами, вырвавшимися из тела подобно микроскопическим орудийным снарядам.

Кивнув, Бенджи улыбнулся, крутя в руке хрустящий целлофановый пакетик.

– Разумное предположение. У тебя аналитический склад ума. А детективом полагается быть мне.

– Ты бы сам до этого обязательно додумался, – с фальшивым весельем в голосе заверила его Сэди. – Наверное, мы с тобой просто разные. У тебя голова занята другим. В то время как я готова пойти на все – на все что угодно, лишь бы об этом не думать. Ты – сфокусированный лазерный луч. А я скорее лазерное шоу.

– Лазерные шоу бывают потрясающими, – заметил Бенджи.

– Боюсь, я не потрясающая, а потрясена.

Сэди показала свое тело, покрытое мельчайшим красным песком пустыни. Ее непокорным волосам каким-то образом удавалось оставаться в сухом воздухе одновременно вьющимися и гладкими. Завязанная на поясе толстовка смялась в неуклюжий комок. Многочисленные накладные карманы на мешковатых штанах, как шутила Сэди, впервые за всю историю человечества оказались полезными, наполнившись самыми разными вещами, от инструментов до пакетов с едой и плоских упаковок дешевого фруктового сока («На самом деле кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы», – объяснила она).

Бенджи ощутил непреодолимое желание не согласиться, возразить, даже вступить в спор относительно того, что Сэди потрясающая – прекрасная, несмотря на пыль, восхитительная, даже в этих штанах с оттопыренными карманами. Однако все это осталось в прошлом, и он решительно прогнал это желание прочь.

В небе над головой кружили стервятники.

Словно выжидая что-то, нетерпеливые, алчные.

«Они ждут, когда мы прекратим сопротивление и умрем», – подумал Бенджи.

Они с Сэди стояли здесь вдвоем. Стадо ушло по дороге на целую милю вперед. Они собирались его догнать.

Но сначала нужно было выполнить ритуал.

Они проделывали это раз в неделю. Вдвоем искали место подальше от пастухов, подальше от путников. Нередко ночью, чтобы было темно.

Сегодня они собирались выполнить ритуал утром. Едва поднявшееся над горизонтом солнце пряталось за плоскими облаками, напоминающими формой блюдца. Бледно-лиловое зарево рассвета отражалось от них блеском полированного никеля, что только усиливало эффект НЛО. Это создавало ощущение того, что инопланетное вторжение в самом разгаре.

«Возможно, – подумал Бенджи, – так оно и есть».

Позади них стояло заброшенное строение. Над ним возвышался знак в форме стрелы с надписью «Заправка Неде», а ниже ржавыми красными буквами: «Эвакуатор 24 часа, продукты, аксессуары в дорогу». Стрела указывала на строение, в котором когда-то размещались заправочная станция, магазин, ресторан и ремонтная мастерская.

Заведение зачахло задолго до того, как в Америку пришла «белая маска». Оно было мертво уже по меньшей мере лет десять. А то и двадцать.

– Готова? – спросил Бенджи.

Сэди натянуто улыбнулась.

– Готова, как дойная корова.

Бенджи вопросительно посмотрел на нее. Она лишь пожала плечами.

Они зашли в строение.

* * *

Бенджи не ожидал, что время пощадило внутренность здания. Да, в давно разбитые окна ветер намел песок, хромированное покрытие столов и стульев затянулось ржавчиной. Но в остальном помещения казались нетронутыми. Вся обстановка сохранилась в целости и сохранности. Линолеум не был разодран, стены не облупились. Бенджи ожидал увидеть на стенах росписи, на полу – пустые шприцы и старые сморщенные презервативы. Но нет – здесь все оставалось практически нетронутым. Прилавок, витрина, обеденный зал, по-прежнему обслуживающий призраков пустыни Мохаве. Путников, едущих по шоссе мертвецов.

Вероятно, таких же, какими были они.

– Сюда? – спросила Сэди, пододвигая к стойке табурет. – По крайней мере, он ровный. Но если хочешь, можно найти кабинку…

– Нет! – резко перебил ее Бенджи – слишком резко. «Мы не на свидании», – постарался успокоить себя он. – Стойка подойдет. – И, пододвинув второй табурет, сел рядом.

И только тут заметил, что на стойке оставили свои следы те, кто посещал это заведение раньше – в качестве клиентов или уже позже, после того как заведение закрылось, сказать было нельзя. На стойке были написаны имена и номера телефонов, признания в любви и страсти. «Я тебя люблю, моя крошка!» А рядом «Мириам + Габби». Достав ключ, Бенджи нацарапал на деревянной поверхности:

«Бенджи + Сэди».

Проследив за тем, что он делает, Сэди усмехнулась.

– В память потомкам?

– Память о нас, которая переживет нас самих. Хотя бы немного.

После чего раскрыл руку и выронил на стойку целлофановый пакетик. В нем лежали две ватных палочки. Всегда две – одна для него, одна для Сэди.

Оглядевшись по сторонам, Бенджи нашел меню – не в папке, а в пластиковой корочке. Достав из кармана носовой платок, он оттер его от жирной грязи. Ни о какой стерильной чистоте говорить не приходилось. Определенно, не медицинская лаборатория. Но ничего, сойдет.

Бенджи вскрыл пакетик, отметив, что Сэди внимательно наблюдает за всеми его движениями. Он предположил, что все дело не в том, что он делает, а в двух ватных палочках и том огромном значении, которое они имели. Если б физический вес палочек соответствовал их эмоциональному, они продавили бы стойку насквозь и провалились бы до самого земного ядра.

Глубокий вдох. Бенджи протянул пакетик Сэди.

– Истинный джентльмен, – сказала та, снова пытаясь изобразить веселье.

– А то как же. – Бенджи натянул на лицо улыбку, пусть и фальшивую. Достал вторую палочку. – Начнем?

– Очень странное вступление, – заметила Сэди.

Бенджи поймал себя на том, что у него загорелись щеки. Вместо ответа он сказал, почему-то смутившись:

– Пьем до дна!

После чего засунул палочку себе в ноздрю. Довольно глубоко, точно так же, как делают с мазком на тестирование гриппа. Покрутил палочку, ощущая давление за глазным яблоком. Это движение вызвало выкатившуюся из глаза слезинку – одинокую капельку, скатившуюся по щеке.

После чего он достал палочку из носа.

Тем временем Сэди возилась со своей, наморщив нос, неестественно скривив губу, ковыряясь глубоко в ноздре.

– Это мог бы сделать и я, – предложил Бенджи, на мгновение ощутив в глубине горла сухой бумажный привкус ваты. – Я мог бы помочь.

Первые недели он брал пробу у Сэди, но затем та сказала, что хочет научиться делать это самостоятельно.

– Нет, нет! – гнусавым голосом возразила Сэди. – Кажется, попала. Мвааа… Аххх… – Вытащив палочку, она с отвращением поморщилась, глядя на липкую слизь на ватном кончике. – Если честно, по-моему, я зацепила также немного мозгового вещества. Подозреваю, это обернется тем, что я забуду несколько телефонных номеров и больше не смогу завязывать шнурки на ботинках.

Бенджи убрал свою палочку в пакетик. Сэди аккуратно положила туда свою, следя за тем, чтобы они не соприкоснулись. Затем из кармана штанов она достала ультрафиолетовый фонарик. Обычный, маленький, немудреный профессиональный аппарат. Подобранный в разграбленном супермаркете к северу от Сан-Франциско.

– Кто окажет честь? – спросила Сэди.

– Могу я. Если, конечно, ты ничего не имеешь против.

– Ничего не имею.

Она протянула Бенджи фонарик, при этом коснувшись его руки.

– Мы проделываем это каждую неделю и при этом… ничего не говорим. Ты… ничего не хочешь мне сказать? О… чем бы то ни было?

Бенджи хотел сказать ей тысячу вещей. Миллион. Триллион.

– Нет, – солгал он.

– А я хочу.

– О. Ну я…

Внезапно от решимости Сэди не осталось и следа.

– Ладно, знаешь, это может подождать, – махнула рукой она. – Определенно, это может подождать.

– Ты уверена?

– Уверена.

Бенджи хотелось у нее спросить.

Хотелось ей сказать.

Что-нибудь, все равно что, всё.

Вместо этого он направил ультрафиолетовый луч на первую палочку.

На свою палочку.

Вата засияла. Внезапно Бенджи показалось, будто он ехал в кабине лифта, которая, оборвавшись, стремительно полетела вниз. У него закружилась голова, он едва не свалился с табурета. Посмотрел Сэди в глаза и сказал:

– Я должен держаться подальше от тебя.

– Нет, – ответила Сэди, снова беря его за руку.

Она чуть развернула ее, так, что луч перешел с палочки Бенджи на ее палочку.

И снова свечение испачканной ваты указало на грибковое заражение. R. destructans. «Белая маска».

Дыхание вырвалось у Сэди судорожным хрипом.

– Ой!.. – пробормотала она.

– Мы… э…

Бенджи постарался успокоить свое дыхание. Его сердце рикошетировало в грудной клетке. Слова полились, и, как он ни старался, ему не удавалось стиснуть челюсти, чтобы преградить словесный поток.

– Возможно, это еще не терминальный диагноз. Возможно, моя теория правильная и это будет что-то похожее на синдром белого носа у летучих мышей. Если мы сможем с помощью противогрибковых препаратов замедлить развитие болезни, включится иммунная система, которая выработает надлежащую защитную реакцию. Хотя тут есть проблема, поскольку здесь у нас противогрибковых средств недостаточно, а в стране воцарился полный хаос. Где нам достать необходимые препараты? Это первоочередная проблема, но я уверен, что мы с ней справимся. Ситуация выглядит страшной – очень страшной. Это похоже на смертный приговор – и все-таки отчаиваться рано, мы должны сохранять надежду и…

Подавшись к нему, Сэди сплела руки у него на затылке. Это прикосновение, нежное и ласковое, в то же время оказалось настойчивым. Их взгляды встретились, и это заставило Бенджи замолчать. Взгляд Сэди, лихорадочно-живой, плясал словно пламя факела в ураганном ветре. Бенджи открыл было рот, собираясь что-то сказать…

Сэди накрыла его губы своими. Ее язык проник ему в рот. Бенджи резко поднялся на ноги, не прерывая поцелуй, – он увлек Сэди на себя, с силой плюхнувшись на табурет. Ее руки завозились с пуговицами и молниями его брюк, а он проделал то же самое с ее штанами. Его рубашка слетела вверх через голову. Ее рубашка последовала за ней. Затем его трусы. Ее трусики. Сброшенное нижнее белье присоединилось к куче одежды на полу. И снова Сэди взобралась на Бенджи, а тот глубоко погрузился в нее – прижимаясь лицом к ее шее, вдыхая запах свежего пота с запахами дороги через пустыню. Сэди увлекла его в себя, глубже, глубже, задирая подбородок, и тихий стон, сорвавшийся с ее уст, поднялся к потолку. Они закачались вместе в мощной, непредсказуемой аритмии – разгораясь пламенем жизни, безумием любви и внезапной абсолютной уверенностью в том, что все это кончится.

* * *

Потом:

Лечь здесь было совершенно негде, поэтому Бенджи откинулся назад в одной из кабинок, сливаясь с ней. Сэди улеглась на него, уронив затылок во впадину над ключицей. Удобным такое положение никак быть не могло, и тем не менее каким-то образом оно оказалось удобным. Если честно, в настоящий момент не было совершенно никаких оснований для положительных эмоций – они умирали, мир двигался к концу, оба лежали голые в заброшенном здании, где можно было запросто подхватить столбняк. Однако им было уютно, несмотря на полное отсутствие уюта. Они были счастливы, несмотря на происходящий вокруг апокалипсис.

– Секс – это самое настоящее волшебство, – стараясь отдышаться, сказала Сэди. Запрокинув голову, она поцеловала Бенджи снизу в подбородок. – Если честно, больше всего мне будет не хватать именно секса. Понимаю, я должна была бы сказать что-нибудь вроде того, что мне будет не хватать резвящихся щенят, запаха свежего детского тела, аромата цветов, вкуса вина, науки или еще чего-нибудь, но, видит бог, я очень люблю секс, и мне будет очень его не хватать.

– Ты мне поверишь, если я скажу, что в моей жизни его было совсем немного? – спросил Бенджи.

– Ни за что не поверю. Получается это у тебя слишком хорошо. Или у тебя большой опыт, или прирожденный талант.

Усмехнувшись, Бенджи прижался щекой к ее макушке.

– Нет, честное слово. Отношения у меня были, иногда серьезные, по большей части нет, но я всегда был… слишком занят. И мы находились в совершенно сумасшедших местах: ползали по пещерам, покрытым толстым слоем липкого гуано летучих мышей, копались на птицеферме, заваленной зловонными розовыми тушками дохлых цыплят, или работали в больнице, забитой жертвами геморрагической лихорадки. Вдобавок мы занимались изучением болезней, передающихся половым путем, и…

– Секс у тебя на пять с плюсом, Бенджамен Рэй, а вот разговоры после него – на тройку с большим минусом.

– Извини.

– Я тебя прощаю. – Умолкнув, Сэди шумно втянула воздух – так поступает человек, собирающийся прыгнуть с высокой скалы. – Надеюсь, и ты меня простил.

– Простил, – сказал Бенджи, и это действительно было так.

Никаких дополнительных рассуждений больше не требовалось. Они поцеловались. Поцелуй растянулся. Их объединило нечто большее, чем просто жар текущего момента и отголоски вожделения, – нечто возвышенное, духовное. Две души переплелись, если и не слились воедино. Подсознательно Бенджи понимал, что это, вероятно, лишь ударившее в голову сочетание химических веществ, составляющих коктейль блаженства, – но как человек верующий, он также хотел верить в нечто гораздо более значительное. В божественность единения поцелуя.

И чертовски бесподобного поцелуя, нужно признать.

– Кстати, мы не предохранялись, – сказала Сэди.

– По-моему, никакие профилактические меры здесь все равно не помогли бы. Мы просто занимались любовью в заброшенном ресторане.

– О нет! Ты из тех, кто говорит «заниматься любовью». Так не пойдет, Бенджи.

– Ну а ты как это назовешь? – Он рассмеялся.

– Я предпочитаю старое доброе вульгарное «трахаться». Еще можно «сношаться», «перепихнуться», «совокупиться». «Впендюрить», – продолжала Сэди, произнеся эти три слога с преувеличенным британским акцентом, хрустящим, словно свежее яблоко. – «Зверь с двумя спинами», если тебе больше нравится бард с берегов Эйвона[127]. Отыметь, вздрючить по самые яйца – если яйца являются частью уравнения, что необязательно. Оседлать. Бросить палку. Повошкаться. Поездить верхом. Пустить соки, покрякать, поиметь, засунуть по самое не балуйся, побарабанить по заднице как по пивному бочонку…

Бенджи расхохотался так, что у него выступили слезы.

– Ты просто… ну же, многое из этого ты просто сама придумала.

– Ну, может быть, что-то. – В полумраке блеснули ее глаза.

– А что не так, позволь спросить, с «заниматься любовью»?

– Это слишком уж романтично, ты не находишь? Как будто мы куем шар любовной энергии, а не с радостью сбрасываем с себя камни. К тому же тут делается слишком большой упор на секс, а само понятие любви преуменьшается. Заниматься любовью – это про связь, а не просто «вставить стержень А в отверстие Б». Два человека разговаривают, смеются, проводят время вместе, как сейчас мы с тобой. Без языков и пальцев. А мне очень нравятся языки и пальцы.

– Справедливо.

– К тому же это звучит так, будто мы собираемся сделать ребенка. Произвести какой-то продукт из слияния потной плоти. – Сэди пожала плечами. – Хотя, опять же, мы не предохранялись, так что кто знает…

Внезапно им стало не по себе. Бенджи не хотелось на этом останавливаться. У Сэди, похоже, было другое настроение.

– Шана Стюарт беременна. И она теперь принадлежит к стаду.

Бенджи захотелось поскорее сменить тему – так как он понимал, что это внезапное вторжение реальности проколет тот пузырь, который они только что тщательно надули вокруг себя, пузырь мимолетного наслаждения. Но что он мог сделать? Не говорить об этом?

– Да, это так, – подтвердил Бенджи.

– Как ты думаешь, что с ней будет?

– Я не знаю. – И это была правда. – Похоже, «Черный лебедь» также не знает. Неизвестно, продолжит плод развиваться или же войдет в стаз, как и его мать. Если плод станет расти, не убьет ли он ее? Не погибнет ли сам? Я просто… я просто не знаю. Но мы должны надеяться на лучшее.

– По крайней мере, мы знаем, что происходит с нами.

Ну вот и всё.

Пузырь лопнул. Праздник завершился. Они быстро вывалились из аттракциона недолгого блаженства, последовавшего за соитием.

Возможно, секс – волшебство. Однако жестокая действительность начисто лишена какой-либо магии.

– Мы ничего не знаем, – сказал Бенджи. – Мы ничего не знаем до тех пор, пока не узнаем. Мы больны. Этого следовало ожидать. Но, быть может, найдется путь, ведущий вперед.

– Противогрибковые препараты, – задумчиво произнесла Сэди. – Знаю, они должны… всё замедлить. И это замечательно. Я очень этого хочу. Мне нужно больше времени. Но препаратов у нас недостаточно.

– Мы раздобудем еще.

– Ты говоришь так уверенно… Но эффект оказывает только триаконозол, а его выпускает всего одна компания – точнее, выпускала, ибо кто знает, продолжает ли она работать? Чикаго…

Она умолкла. Судя по последним сообщениям, в Чикаго ввели военное положение. Полиция перешла на сторону Крила, национальная гвардия сохранила верность тому разношерстному правительству, которое осталось после президента Хаит – покойся с миром, госпожа президент, – а простые люди оказались меж двух огней. В настоящий момент в Чикаго правили бал комендантский час и блокпосты.

Здесь, по крайней мере, пока что все оставалось спокойно. Пустыня создавала ощущение умиротворенности, словно весь мир уже рухнул и затих.

– Даже не знаю. В качестве запасного варианта можно рассмотреть Лас-Вегас. Там несколько небольших, но очень продвинутых фармацевтических компаний. По слухам, Лас-Вегас по-прежнему… функционирует. Наверное, в той степени, в какой он вообще когда-либо функционировал.

«Люди, – раздраженно подумал Бенджи, – по-прежнему хотят азартных игр и будут хотеть их до самого конца». Ему стало интересно, как это сейчас происходит. Деньги по-прежнему сохранили какую-то стоимость, но какую? И долго ли так продлится?

А если люди играют не на деньги…

То на что?

– В Лас-Вегас нам нельзя. «Черный лебедь» ведет нас в обход города – и на то есть веские причины, Бенджи.

– Я должен попробовать. Сотни таблеток нам на двоих явно недостаточно. Арифметика неумолима: два человека, по две таблетки в день каждому – это означает то, что каждый день наши запасы будут уменьшаться на четыре таблетки. То есть мы сможем замедлить развитие болезни, приостановить ее всего на двадцать пять дней. Нам нужно больше времени.

Когда этот период закончится и вступит в свои права деменция, им нужно будет принимать риталин…

Арав уже начал принимать этот препарат. Расстройство его когнитивных способностей еще не проявлялось в полной степени, однако недавно был день, когда он не смог вспомнить, который сейчас год и в каком штате он находится. Бенджи списал все на усталость и тревогу, однако парень был убежден в том, что это были первые негативные последствия R. destrucans — нити «белой маски» проникли ему в головной мозг подобно рукам, разрывающим буханку свежевыпеченного хлеба. Поэтому он начал принимать по полтаблетки риталина в день.

Как следствие, у него пропал сон. Однако Арав держался. И деменция больше себя не проявляла.

Пока что.

Ему также понадобятся противогрибковые препараты.

Это решило вопрос. Бенджи вознамерился без промедления отправиться в Лас-Вегас. До сих пор, до того, как он узнал, что Сэди больна – не говоря о том, что болен он сам, – вопрос не казался таким неотложным. Однако если они действительно больны, остальные пастухи также заболеют.

Бенджи поцеловал Сэди в щеку. Медленно, осторожно. После чего уселся и поводил ногой по грязному линолеуму в поисках своих трусов.

– Пора возвращаться к стаду. А потом я отправлюсь в Лас-Вегас.

– Один ты не поедешь.

– Я поеду один. – Сэди начала было возражать, но он примирительно поднял руки. – Сэди, послушай. Мне нужен здесь человек, который сможет справиться со стадом, который, что гораздо важнее, сможет поддерживать связь с «Черным лебедем»…

– Теперь у «Черного лебедя» практически не осталось желания общаться с кем бы то ни было…

– Не важно. Такой человек – это ты.

– С этим справится и Арав…

– Арав уже принимает риталин. И он еще слишком молод. У него в голове… послушай, у него более продвинутая стадия заболевания, чем у нас с тобой, а его девушка, мать его ребенка, во власти того, что уготовил путникам «Черный лебедь» со своей сворой наночастиц. Мне нужна ты. На тот случай, если что-то произойдет.

Сэди это совсем не понравилось. Бенджи понял это по выражению ее лица – ей это не просто не понравилось. Она была взбешена. Вскинув подбородок, Сэди скрестила руки на обнаженной груди.

– Замечательно. Нет. Подожди. Не замечательно! Блин. Замечательно!

Бенджи поцеловал ее еще раз.

– Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, долбаный герой!

65

Отцы и матери разумного устройства

011011010110000101111001011000100110010100100000

011101110110010100100000011001000110010101110011

011001010111001001110110011001010010000001101001

01110100

Загадочный текст, появившийся на досках объявлений в семи городах: Чикаго, Филадельфии, Ньюарке, Форт-Лодердейле, Сакраменто, Рино, Солт-Лейк-Сити

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Слова из песни застряли у Шаны в голове.

«Не пытайтесь догнать водопад!»

Это ведь старая песня, да? Из начала девяностых. Она была записана еще до того, как Шана появилась на свет. Канал Ти-эл-си[128], и у одного исполнителя было что-то с глазом? И он умер молодым?

Как бы там ни было.

Главное – то, что эта глупая строчка не выходила у нее из головы.

Вероятно, потому, что она стояла здесь и смотрела на водопад.

Разумеется, это был не настоящий водопад. А модель водопада. Шана умом признавала это – но, глядя на водопад, отличить подделку было невозможно. Водопад Бокс-Кэньон находился сразу за городом, на юго-западе, и можно было подойти к его основанию, как это сделала Шана, туда, где ручей Кэньон-Крик проложил себе путь сквозь горы и нес свои воды в реку Анкомпрагре-Ривер. Бывают водопады спокойные, смирные, задумчивые – но этот ударял с силой струи из пожарного брандспойта, с ревом обрушивая поток воды со скалы в ручей внизу. Его какофония заглушала все вокруг.

Все, кроме этой проклятой песни.

«Не пытайся догнать водопад!»

И тут у Шаны мелькнула мысль: а что, если это не та песня? Что, если она ненастоящая? Что, если это… «Черный лебедь» закачивает ей в голову какую-то версию песни, заставляя ее думать, что с памятью у нее всё в порядке? Быть может, именно в этом его главный секрет: не в том, что водопад у нее перед глазами и песня о водопадах у нее в голове на самом деле смоделированы, а в том, что компьютер использует ее мозг против нее самой только для того, чтобы убедить ее в реальности происходящего.

Этот очень длинный кружной путь в конечном счете вернул Шану к беспокойству за судьбу своей матери.

Ее мать находилась здесь.

Точнее, «Черный лебедь» хотел убедить ее в этом.

Вот что рассказала ей мать. В тот день в продуктовом магазине, когда Шана видела ее в последний раз, Дарья Стюарт собиралась покончить с собой. Она этого не хотела; просто ей казалось, что она должна так поступить. (Шана рассудила, что искать рациональный смысл в суицидальных позывах бесполезно.) Сознавая, что это плохо, Дарья прямо из магазина позвонила на горячую линию помощи тем, кто хочет наложить на себя руки, однако попала куда-то в другое место. На тех, кто только выдавал себя за горячую линию предотвращения самоубийств.

И эти люди предложили Дарье помощь. Объяснили, куда ей нужно прийти. И она отправилась туда.

Эти двое, Мойра и Билл, предложили матери Шаны новое экспериментальное средство. По их словам, они изобрели что-то похожее на лекарство, однако на самом деле это было не лекарство в строгом смысле, потому что его действие не было основано на химическом вмешательстве.

Дарье Стюарт предложили некое механическое вмешательство.

Маленькие, малюсенькие, крошечные машины.

Нанотехнологии. Микромашины. Целый рой их.

Сперва Дарья Стюарт колебалась. Но затем подумала: а какой у нее есть выбор? Если лечение ее убьет, то она просто придет к тому, к чему уже давно шла. И как она объяснила Шане в первый вечер здесь, в модели: «Все мы когда-нибудь умрем. И я рассудила, что сейчас будет ничуть не хуже, чем в какой-либо другой день».

Цель роя микромашин заключалась в том, чтобы, проникнув в организм Дарьи, отыскать все сбои в гормональной системе и обмене веществ и постараться их исправить.

Действие оказалось не таким, как предполагалось. Наночастицы ввели Дарью в кому. Наполненную сновидениями.

– Видения переходили в кошмары, а кошмары снова становились видениями, – объяснила она дочери. – Я не знала, где реальность, а где нет. До тех пор, пока однажды… видения не отключились и вместо них появилось вот это место.

«Черный лебедь» завладел роем наномашин компании «Файрсайт» – безумного детища Мойры и Билла – и через интернет перенес их в модель городка Урэй, штат Колорадо, которому предстояло стать конечной точкой пути стада лунатиков. Однако искусственный интеллект не учел того, что «Файрсайт» сохранил двенадцать первых подопытных, живых, но находящихся в стазе, в защищенном подземном бункере в Атланте. В числе этих подопытных, этих Двенадцати, была и Дарья Стюарт.

– Мы были первыми, – сказала Дарья. – Из чего следует, что мы первые получили возможность поговорить с «Черным лебедем». И выяснить, что происходит.

Как оказалось, Дарья стала глубоко верующей. И этот факт окончательно доконал Шану, потому что ее мать никогда ни во что по-настоящему не верила. И это породило вопрос: действительно ли перед ней ее мать, Дарья Стюарт? Какая часть всего этого является правдой? Какая часть является ложью? А какая часть – просто модель?

В конце концов, «Черному лебедю» ведь удалось создать целый городок предположительно из одних долбаных нулей и единиц, правильно? (Шана подозревала, что такой мощный инструмент, как «Черный лебедь», нельзя свести к ноликам и единичкам, но, сказать по правде, она ни хрена не смыслила в том, как работает компьютер.) Этот водопад внешне выглядел идеально. Никаких дергающихся пикселей. Никакого «заикания» кадров.

Мог ли «Черный лебедь» состряпать абсолютно идеальную модель Дарьи Стюарт?

Далее эта модель не была абсолютно идеальной, ведь так? Мать Шаны изменилась. Стала не такой, какую она помнила. Эта Дарья была более спокойной. Более расслабленной, уверенной в себе. И в каком-то смысле более любящей. Что только делало все еще более подозрительным. Шана начинала опасаться, что это вовсе не ее мать, а какой-то цифровой призрак – навязанный ей фантом.

И как раз в этот момент кто-то спустился по железной лестнице, прикрученной болтами к скале рядом с водопадом Бокс-Кэньон. Даже на фоне шума бегущей воды нельзя было не услышать приближающийся стук шагов, не ощутить слабую вибрацию.

Шана обернулась, готовая встретить того, кто решил нарушить ее уединение, хотя она и знала, кто это.

И действительно, это была ее мать.

– Здравствуй, Дарья, – сказала Шана.

Мать остановилась у лестницы, влажные завитки волос обрамляли ее фарфоровое лицо. Она была в серой толстовке поверх розовой футболки. Джинсы. Стильная молодая мамаша, пришедшая со своим ребенком на детскую площадку.

– Я бы предпочла, чтобы ты называла меня мамой, – сказала Дарья.

– Мне бы тоже хотелось этого, но пока что… я не могу.

Женщина надула щеки, затем выпустила воздух.

– Я люблю этот водопад, – подойдя ближе, сказала она. – Когда я впервые… оказалась здесь, я приходила сюда, совсем как ты, и оставалась подолгу, впитывая все это. Какое-то время я искренне думала, что это рай, а может быть, даже ад – Хорошее место или Плохое место, я не могла точно сказать.

– Просто замечательно! – Шана наполнила эти два слова максимальным количеством дерьмового подросткового сарказма, превращая их в такое оружие, что ей даже не пришлось закатывать глаза, поскольку это красноречиво подразумевалось. – Ну спасибо за то, что пришла, Дарья, спасибо за то, что мы хорошо поговорили. Я искренне рада тому, что мы пообщались.

– Шана, не надо так!

– Не надо как, Дарья? Не надо злиться на то, что моя мать несколько лет назад бросила свою семью? Переживать по поводу того, что отца нет в живых и он ее больше уже никогда не увидит? Испытывать раздражение и недоумение по поводу того, что нашла ее здесь? Я нашла ее здесь, в месте, напоминающем половинчатую реальность, однако, скорее всего, это модель, созданная искусственным интеллектом, откуда следует вопрос: господи, а может быть, она тоже робот?

– «Черный лебедь» не робот.

– Вот видишь, на все то, что я тебе только что сказала, ты дала лишь этот ответ. Ты не говорила о тяге покончить с собой, не сказала, что мне следовало бы проявить хоть немного сочувствия – и тут ты права, следовало бы, это точно. Нет, ты высказалась только о долбаном «Черном лебеде». Как будто ты запрограммирована. – Подавшись вперед, Шана злобно прошипела: – Или сама являешься программой.

Дарья потянулась к ней, легкое прикосновение…

Шана резко отдернула руку.

– Да пошла ты! Не трогай меня!

– Я не программа.

– Это говорит программа, потому что программа запрограммирована говорить: «Я не программа».

– Шана, я тебя люблю. Я по тебе скучала. Я не собиралась вас бросать. Я… я просто находилась в ужасном состоянии, понимаешь? Ты даже не представляешь себе, что такое постоянная депрессия – не просто расстройство, не просто тревога, а когда ничего хорошего нет. Это как будто мозг представляет собой чистую доску, ты хочешь написать на ней что-то, какое-то послание, какую-то глубокую мысль, но в голову ничего не приходит. Ты даже не можешь заставить мышцы руки взять чертов мел. Поэтому доска остается чистой, ты снова и снова смотришь на нее, и чем дольше она остается чистой, тем хуже тебе становится.

– Очень поэтично.

– Я сожалею о том, что ушла от вас. Я не должна была так поступать. Однако это произошло, и не было дня, чтобы я не переживала об этом.

Презрительно фыркнув, Шана скрестила руки на груди, поворачиваясь к Дарье боком.

– Я так понимаю, «Черный лебедь» не смог волшебным образом исцелить твою депрессию.

– Я расстроена, но не в депрессии. Мои сожаления больше не являются строительными кирпичами, из которых я состою.

«Это уже прямиком из какой-нибудь дерьмовой программы "Помоги себе сам"», – подумала Шана.

– Но «Черный лебедь» мне кое-что дал, – продолжала Дарья. – Я обрела спокойствие. Стала уравновешенной. Он дал мне жизнь, а я взамен отдала свою жизнь ему. Как одна из Двенадцати…

– Меня от твоих слов в дрожь бросает. Ты говоришь так, словно это какое-то божество.

– Это не божество. По крайней мере, в традиционном понимании. Но… возможно, в каком-то новом смысле это действительно божество? Я хочу сказать, ты только представь, Шана: это разумное существо, не человек, из ничего создало то, где мы сейчас находимся. В настоящий момент мы пребываем у него в сознании, и…

– Но оно не создало нас. Мы появились первыми. Это мы создали его, а не оно нас. Это не божество, мама. Это просто чуть более навороченная версия «Виндоуз» или довольно крутая игровая приставка.

– Относись к «Черному лебедю» с уважением, Шана! – В голосе Дарьи прозвучал гнев. – Он спас тебе жизнь. Не забывай этого!

– «Черный лебедь», эти слова сейчас сказал ты?

– Ты просто невыносима!

Рев водопада заполнял пространство, подобно шуму крови в висках. Постоянно присутствующий фон.

– Несси собирается подняться наверх.

– Подняться куда? – Однако Шана уже знала ответ, поэтому, когда мать сказала, что ее сестра собирается встретиться с «Черным лебедем», это ее нисколько не удивило. Однако все равно причинило боль.

– Нет, твою мать, никуда она не пойдет! – решительно заявила Шана.

– Шана, Несси просто хочет…

– Это ты сказала ей пойти туда. Она считает тебя своей настоящей матерью, ты это знаешь? Мне неведомо, способен ли искусственный интеллект испытывать чувство вины, но если так, сейчас оно должно было бы хорошенько лягнуть тебя в живот. Несси так переживала из-за тебя, что теперь готова последовать за тобой в преисподнюю. Но только не я.

– Шана, а ты сама не хочешь сходить к «Черному лебедю»? У него есть ответы. Ты не хочешь узнать, что будет с твоим ребенком?

Шлеп! Шана ударила мать по губам.

– Не смей говорить об этом! Не в моей власти контролировать то, что здесь происходит, и я не хочу об этом думать, так что даже не заводи разговор!

– Я знаю, что такое не иметь желания говорить о чем-то, – кивнула мать. – Я уважаю твое желание.

– Да пошла ты!..

Круто развернувшись, Шана вернулась к железной лестнице. Справа от нее возвышалась каменная стена, сзади ревел водопад.

Пришла пора поговорить с Несси.

* * *

Шана быстрым шагом шла назад в город – в так называемый город – мимо таблички с указанием различных смотровых площадок и достопримечательностей, расположенных вдоль тропинки, ведущей к водопаду: «Скала Обрубок», «Шотландское ущелье», «Пять пальцев», «Скала Беседка», «Скала Срандель». Шана не знала, что такое скала Срандель, черт побери, и у нее не было ни малейшего желания это выяснить.

Петляющая тропинка спускалась к Урэю, грязная и скользкая, с торчащими из земли корнями и острыми камнями. Над головой порхали певчие птички. Кто-то сказал, что это горные сиалии. Щебеча и чирикая, они перелетали с одной сосны на другую, прячась в ветвях, покрытых длинной темной хвоей. «И все это модель», – подумала Шана. Она подняла взгляд на голубое небо и белые облака, а вдалеке над горными пиками извивались черные кольца, медленно, мечтательно, словно в толще воды.

«Черный лебедь».

Неизменно присутствующий там. Наблюдающий за всем. Обрабатывая огромные массивы чисел. Создавая смоделированные «пончики».

Шана дошла до конца тропинки, которая привела к Третьей авеню в юго-западной части города. Временами это вполне убедительно напоминало настоящий город – люди занимались тем, чем занимаются жители маленьких поселков: подметали веранды, стригли живые изгороди, глядели в окно на тех, кто проходил мимо. Они разговаривали. Смеялись. Ели мороженое. Бездельничали. Перебегали улицу на красный свет.

Однако в другие моменты иллюзия становилась очевидной. И не только из-за присутствия нового божества, в которое поверила Дарья Стюарт, извивающегося в небе завитка. Это получалось потому, что никто не ездил на машинах – машин вообще здесь не было. И домашних животных – никто не выгуливал собак, собаки не лаяли, кошки не сидели на заборах. И звуки порой были не совсем те, какие нужно. Иногда получалось слишком реально, но в то же время совсем не похоже на правду – отсутствовал посторонний шум, шелест ветра, отдаленные звуки музыки, гул пролетающего над головой самолета.

Несовершенства модели были незначительные – но, подобно соринке в глазу, они становились все более заметными по мере того, как ты стараешься не обращать на нее внимания и усиленно моргаешь, пытаясь от нее избавиться.

Кто-то приветливо махал проходящей мимо Шане. Девушка увидела Беллу Брюэр, которая стояла у почтового ящика, болтая с Бобом Розенштайном; заметив ее, они кивнули. Другие просто провожали ее взглядом, сидя в кресле-качалке на крыльце или выглядывая из-за занавески. В одном окне Шана увидела Эльзу Картер – та стояла перед мольбертом с большим холстом. Шана не смогла разглядеть, что на холсте; она заметила лишь пятно краски, оставленное на щеке пальцем, и еще одно у нее на лбу. Карл Картер, ее отец, стоял у нее за спиной и с улыбкой наблюдал за ее работой.

Все это напомнило Шане компьютерную игру – как она называлась? Ее очень любила Несси. «Модели» – вот как. Ты создаешь целую кучу цифровых персонажей, и они разгуливают по городу, разговаривая между собой на своем собственном выдуманном языке.

И все-таки городок казался живым, даже в своем ненастоящем состоянии.

Кое-кого из жителей городка Шана знала по имени – или помнила еще с тех пор, когда была пастухом, или они представились ей во время прогулок в течение последних… кстати, а сколько времени она уже здесь? Несколько недель? Несколько месяцев? Как верно заметила Несси, время здесь движется совсем не так, как в других местах.

(Даже сейчас Шана, закрыв глаза всего на одно мгновение, снова обрела свой взгляд, свой настоящий взгляд, и увидела перед собой спины других путников, прилежно шествующих вперед. Солнце клонилось к закату над бескрайней пустыней. Небо окрасилось в бледно-голубой цвет, облака напоминали колонны из талька. Арава Шана не увидела, однако она знала, что он где-то поблизости. И ей чертовски захотелось ощутить свои конечности – свои настоящие конечности, а не цифровые факсимиле, болтающиеся рядом с ее ненастоящим смоделированным телом. Так она смогла бы протянуть руку, обнять Арава, прижать его к себе. Шана подумала, сильно, громко: «Я по тебе скучаю, я хочу надеяться, что с тобой всё в порядке». Но, разумеется, это было не так. Арав болен. И он стал другим – хотя он каждый день ухаживал за Шаной так, как та в свое время ухаживала за Несси, он был дерганным, напуганным, осторожным. Что, если вспомнить стрельбу на мосту, было вполне оправданно.)

Снова открыв глаза, Шана увидела приближающихся к ней Мию и Маттео. Они были разнояйцевыми близнецами, и когда Мия была пастухом при лунатике Маттео, внешнее сходство бросалось в глаза – густые черные волосы, густые черные брови и полные губы под острыми скулами, похожие на натянутый между деревьями гамак, – однако теперь, когда они оба были здесь, их «одинаковость», если можно так сказать, стала зеркальной. Казалось, им обоим смертельно скучно, но при этом, если такое возможно, скука должна вот-вот развеяться. Будто им известно нечто такое, чего больше никто не знает. Будто им известно о какой-то тайной пирушке или о том, где найти человека, у которого можно будет раздобыть наркотики.

Брат и сестра размашистым шагом приблизились к Шане.

– Привет! – усмехнулась Мия. – Опять ходила на водопад?

– Да, – сказала Шана, надевая улыбку, словно маску.

– Там прикольно, – сказал Маттео. Одно из его отличий от сестры заключалось в том, что он держался значительно проще. Свободнее. Если честно, как будто все время был чуточку под кайфом. Полуприкрыв глаза, Маттео добавил: – Я сам люблю ходить туда и просто… отключаться на хрен.

– Классно, классно, – сказала Шана, хотя на самом деле она не находила в этом ничего классного. – Мне нужно поговорить с Несси о… кое о чем. – Она двинулась было дальше, но остановилась и обернулась. – Слушайте, а вы сами уже бывали… там, наверху? Не у водопада, а… ну… понимаете, у колдуна за занавеской?

– Ты имеешь в виду «Черного лебедя»? – понизив голос, спросила Мия.

– Да.

– Блин, ни за что! Я не собираюсь разговаривать с какой-то жуткой дьявольской летающей змеей. Хотя вот этот человек, – она ткнула большим пальцем в брата, – подумывает об этом.

– Не надо! – сказала Шана. Строгое предостережение – хотя она сознавала, что никаких разумных причин за ним не стоит. Просто так ей подсказывало ее нутро.

– Люди говорят, что ничего страшного в этом нет, – сказал Маттео. – К тому же я смогу задать свои вопросы. Не знаю, мне как-то не по себе – другие туда уже поднимались, а я еще нет. В то же время…

– В то же время, долбаный идиот, все это полная хрень, блин! – перебила его Мия. – Я хочу сказать, я страшно рада, что осталась жива и все такое, и если бы я могла послать этому придурочному облаку-змее корзинку с фруктами, я бы это сделала, но у меня нет никакого желания общаться с ним. Мне и здесь хорошо, спасибо огромное. А ты, – повернулась она к Маттео, – туда не пойдешь, так что даже не думай об этом! – Последние слова Мия подчеркнула, ущипнув брата за руку.

– Ой, ой, блин, ладно. – Грозно нахмурившись, Маттео потер руку. – Замечательно, раз я не встречаюсь с «Черным лебедем», идем к водопадам. Слушайте! – Казалось, его вдруг хорошенько ткнуло кулаком в лицо озарение. – А можно с него спрыгнуть? Это как-нибудь нам навредит? Когда ты меня ущипнула, было больно. Но можем ли мы умереть?

– Чувак, я не знаю, – сказала Шана.

– Вот видишь, – сказал Маттео, – если бы я сходил к колдуну, я смог бы у него спросить.

– Иди уж, недоразумение! – толкнула его вперед Мия.

– Увидимся, Мия! Пока, Матти!

Шана решительным шагом двинулась дальше.

* * *

Они с Несси жили в гостинице «Бомонт». Именно в этой жутковатой гостинице Шана впервые пришла в себя после того, как сюда попала, – ей сказали, что она может оставить себе этот номер, если хочет. А может самостоятельно найти себе комнату или дом – к тому же в Урэе было полно маленьких гостиниц, мотелей и пансионов. Шане хотелось, чтобы ее пребывание здесь казалось ей чем-то временным, поэтому она предпочла остаться в гостинице.

Маленький бонус: здесь также жила Несси.

Свой номер она обставила так, как свою комнату дома: постельное белье лимонного цвета, одеяло канареечного цвета, большая розовая подушка, полки, заставленные тетрадями и настоящими книгами (много ерунды для взрослых, научной фантастики, фэнтези). В банках и вазах расставлены цветы. Ей даже удалось каким-то образом раздобыть плакат с ее любимой поп-группой, и она завесила им отвратительное позолоченное зеркало над туалетным столиком. Ее старания смыли прочь строгие викторианские нотки, заменив их яркими, смелыми красками.

В этом была вся Несси.

Шана застала сестру складывающей вещи в рюкзачок. Еда, вода, тетрадь. (Шана знала, что на самом деле здесь есть и пить не надо, однако эти обыденные вещи приносили удовлетворение.)

– Нет! – твердо произнесла Шана, громко пролаяв это слово.

Для пущей убедительности она решительно подошла к сестре, отобрала у нее рюкзачок и перевернула его над кроватью, высыпая из него еду, воду и тетрадь. Вместе с этим вывалились и другие предметы: пара ручек, резинка для волос и четыре книги Ллойда Александера[129] – сага «Хроники Придена», Несси открыла их для себя в детстве и с тех пор перечитывала снова и снова. В то время как остальные подростки бродили по Хогвартсу[130] с Гарри Поттером, Несси не отрывалась от Александера. Отец шутил, что нужно будет проделать в книгах дырочки, чтобы Несси смогла просто носить их на лице как маску, тем самым довершив превращение.

Шана не знала, где сестра смогла раздобыть свои любимые книги в этом городке. Может быть, в библиотеке? «А может быть, – подумала она, – это подарок от нового божества?»

– Шана, все будет в порядке.

– Нет! – повторила Шана, наполняя свой голос сталью.

– У нас есть вопросы.

– У кого это «у нас»? У тебя в кармане мышка? – Еще одно выражение их отца – когда кто-нибудь из сестер высказывался о своих обязанностях так, будто их предстояло выполнить коллективу, он говорил: «О, мы собираемся мыть посуду? И кто это "мы"? У тебя в кармане мышка?»

– Замечательно. Наверное, тебя нисколько не интересует все это, но меня интересует, и я сыта по горло. – Несси помолчала. – Шана, ты беременна.

– Да, знаю. И мне не нужна лекция по вопросам воспроизводства потомства.

– Нет, я просто хотела сказать… мы с тобой еще не говорили об этом…

– Тут не о чем говорить.

– Что будет с ребенком, пока ты здесь?

Стремительной волной разлился страх. Шана не хотела об этом думать, но вот сейчас она об этом задумалась. Она умрет? Умрет ее ребенок? Плод впал в стаз, как и она сама? Среди путников больше не было ни одной беременной. Почему «Черный лебедь» вообще выбрал именно ее? Шана усиленно заморгала, прогоняя слезы тревоги и отчаяния.

– Я не знаю, – сказала она. Ее голос прозвучал гораздо тише, чем ей хотелось.

– А я хочу знать, – сказала Несси. – Поэтому и отправляюсь туда. Мама неизменно повторяет, что я должна туда сходить, что все будет прекрасно.

– Дарья не тот человек, которому мы можем доверять.

– Что? – Несси недоуменно подняла лицо. – Почему?

– А что, если она не настоящая?

– Она такая же настоящая, как и мы с тобой.

У Шаны в груди прозвучал новый аккорд страха. А что, если и Несси не настоящая? Что, если она сама не настоящая, а лишь программа, которая заставляет ее верить в то, что все происходит в действительности, тогда как на самом деле от нее остался лишь цифровой код, загруженный в лишенное сознания тело, управляемое крошечными роботами? Или что, если именно это и нужно «Черному лебедю» от людей – загрузить в них какой-то вирус, вирус веры и послушания, тем самым создав свой культ?..

«Ого, – сказала себе Шана, – это похоже на то, как когда вы с Зигом накурились до одури и вообразили, будто школьные обеды с квадратными кусками пиццы, похожей на черепицу – это следствие какого-то всемирного заговора. Сбавь обороты, дурочка!»

– Может быть, Дарья настоящая, может быть, нет, – сказала Шана. – Я знаю только то, что тут все выглядит очень даже по-настоящему, только на самом деле это моделирование. Немыслимое моделирование. Маме пришлось многое вынести, но она бросила нас…

– Шана, ее не оставляли мысли о самоубийстве. Господи, имей же сердце!

– Но это все равно был эгоизм, правильно? Дарья была там ради себя самой, а не ради нас. И вот теперь она здесь ради… ради того, что висит в небе. У тебя есть я, а у меня есть ты, и мы должны заботиться друг о друге, поскольку нет никаких гарантий того, что этим будет заниматься она – или эта штука.

– Шана, у тебя мания преследования.

– Да, у меня мания преследования! А почему у тебя ее нет?

– Я иду туда.

– Нет.

– Чудесно, в таком случае я пойду без своих вещей. Я собиралась записать ответы, которые получу, но… придется просто их запомнить. Память у меня хорошая.

С вызовом сложив руки за спиной, словно воинственный начальник, Несси направилась к двери.

Шана преградила ей дорогу.

– Шана, отойди!

– Нет. Нет, нет, тысячу раз нет!

Но Шана видела в глазах сестры разгорающееся пламя. В простых пустяковых вопросах Несси всегда шла на попятную. Шана не считала себя деспотом, но если ей хотелось переключить телевизор на другой канал или что-нибудь в таком роде, достаточно было попросить сестру несколько раз, и та уступала. «Старшая сестра, – говорила Шана, – обладает абсолютной властью».

Вот только когда Несси действительно что-нибудь втемяшивала в голову, заставить ее отказаться от своего решения было невозможно. После того как мать ушла из дома, Несси ни с того ни с сего решила, что всей семье следует обратиться к психотерапевту. Отец и Шана сопротивлялись, потому что… э… спасибо, увольте. Однако Несси давила и давила, заводя об этом разговор за каждым ужином, по утрам, вечером, перед тем как лечь спать…

В конце концов они сдались. И отправились к психотерапевту.

Это было ужасно. Каждый сеанс вызывал у Шаны такие ощущения, будто ей неуклюже выдирали зуб плоскогубцами – причем делали это не через рот, а через задний проход. Однако со временем это, похоже, действительно помогло. Они снова стали смеяться. Обрели спокойствие и равновесие, увидели свет в пустоте, оставшейся после ухода матери.

Нет, Шана понимала, что, если Несси что-либо вздумалось, она этого добьется. В данном случае сестра, например, выпрыгнет в окно. Или улизнет ночью. Или напряжет свою долбаную блестящую голову и смастерит ракету, блин, на которой взмоет в небо, словно койот из мультфильма, гоняющийся за кукушкой.

Из чего следовало, что ей, Шане, следовало сменить тактику. Использовать что-нибудь из кун-фу.

– Ты никуда не пойдешь, Несси, – сказала Шана.

– Шана…

– Потому что пойду я.

66

Повторяйте следом за мной

Одного года, проведенного с искусственным интеллектом, достаточно, чтобы поверить в Бога.

Алан Перлис[131]

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

– Это очень плохая мысль, – сказала Несси.

– Это замечательная мысль, – возразила Шана, собирая с кровати вещи и засовывая их обратно в неоново-голубой рюкзачок сестры. Книги Ллойда Александера она оставила, но все остальное забрала.

– Нет, ты не должна туда ходить…

– Ты сказала, что хочешь получить ответы. И ты права. Мне также нужны ответы. Поэтому я пойду.

– Это не Жатва, Шана. Я не Прим, а ты не Китнисс, ты не должна участвовать в Голодных играх[132] вместо меня, хорошо?

Шана закинула рюкзачок на плечи.

– Я иду. Если это опасно, пусть достанется мне. А если ты права, если мама права и это неопасно? Тогда все будет в порядке. И я вернусь сюда, тра-ля-ля, и все тебе расскажу. Хотя вдруг я покажусь тебе какой-то другой? Ну, типа, странной? Тогда, пожалуй, ты мне не поверишь.

– Шана, пожалуйста, я пойду с тобой!

– Нет. Предоставь это мне. – Шана взяла сестру за плечи. – Ты всегда была особенной. Ты умная. Умнее умной, и, наверное, есть слово для «умнее умной», однако я этого слова не знаю, потому что я… неумная. Папа отводил тебе особое место в своем сердце, место в мире, во Вселенной. Особое место специально для тебя. И он был прав. Ты особенная. Ты лучше меня.

Несси вытерла слезинку.

– Ты замечательная сестра.

– Ну вот мы и определились с эпитафией на моем могильном камне.

– Не говори такие вещи!

Шана поцеловала сестру в щеку.

– Я тебя люблю, моя маленькая сестренка.

– Я тоже тебя люблю, моя старшая сестра.

– Я пошла.

Шана направилась к двери, но Несси ее остановила.

– Ты полагаешь, что мама на самом деле не мама? И ей нельзя верить?

– Я не знаю. Но собираюсь это выяснить.

14 ОКТЯБРЯ

Дорога на Ниптон, граница штатов Калифорния и Невада

– Это плохая мысль, – сказал Арав.

Под маской его голос прозвучал глухо и гнусаво: этой маской он защищал не себя, а окружающих. Арав шел по пустой дороге, пересекающей пустыню. Небо кровоточило багровыми отсветами. Прозрачный воздух был наполнен прохладой.

– Это единственный выход, – сказал Бенджи, вынимая половину патронов 223-го калибра из коробки и заряжая карабин «Ругер-14», с которым он не умел обращаться. – «Белая маска» настигла нас. Сначала тебя, затем нас с Сэди. У нас подходят к концу запасы триаконозола. Я не знаю, удастся ли мне раздобыть еще, но Лас-Вегас – это лучший шанс найти действенную замену. Возможно, триаконозол есть в аптеках – препарат появился на рынке год назад для борьбы с калифорнийской лихорадкой, здесь она часто встречается. Но это означает, что я должен отправиться туда, где люди, где с наибольшей вероятностью можно найти этот препарат или его аналог.

– Да, понимаю, но вы не должны отправляться туда в одиночку.

– Оглянись вокруг, – сказал Бенджи, указывая на показавшееся на дороге шествие: стадо и пастухи. Теперь их было значительно меньше, чем прежде. Многие ночевали в прицепе ЦКПЗ, другие устраивались на ночлег в немногих оставшихся жилых фургонах и микроавтобусах, поочередно заступая на дежурство, всматриваясь в горизонт в ожидании нового нападения. Здесь, по крайней мере, горизонт был виден, и пока что все оставалось спокойно. Если кто-то вздумает приблизиться к колонне, его будет видно заранее.

– Пастухов сейчас всего двадцать семь человек, – продолжал Бенджи. – Мы не знаем, сколько из них уже больны, но если заразились мы с Сэди, остальные также скоро заразятся. Пусть лучше они остаются здесь, чтобы не было риска столкнуться с «белой маской» где-нибудь в безлюдной глуши. К тому же, если что-либо случится, нам будут нужны все люди. – Он не стал уточнять, что люди эти должны будут держать в руках карабины и пистолеты, готовые умереть за стадо. Потому что путники означали будущее. Путники означали спасение цивилизации.

Эта мысль не покидала Бенджи ни на минуту. Лунатикам предстояло стать последним бастионом человечества. Они не бесцельно слоняющиеся бродяги, жертвы какой-то болезни. Они – избранные. Они отобраны, чтобы выжить.

А пастухи здесь для того, чтобы их оберегать. Не чтобы направлять их, а чтобы идти вместе с ними…

И защищать их.

Какой переменой это явилось для Бенджи! Он плохо подходил для этой роли. На его месте должен был бы быть Робби Тейлор или Касси – от них не было никаких известий уже больше месяца, с тех пор как отключились вышки сотовой связи. (Да, у Бенджи был спутниковый телефон «Черного лебедя» и спутниковая связь по-прежнему функционировала, но кому он мог позвонить? Бенджи не знал больше ни одного номера спутниковой связи.) Он называл себя следователем, раскрывающим медицинские загадки, находящим ответы на вопросы патогенов и распространения инфекционных заболеваний. Ему никогда не приходилось обеспечивать безопасность тех, кому предстояло выжить. Он никогда не занимался защитными мерами. Он не умел ничего этого.

Однако сейчас он находился здесь. В каком-то смысле он также был избран. Отчасти «Черным лебедем». Отчасти причудами судьбы.

А может быть, к этому приложил руку и Бог. Что-то таинственное и непостижимое, бла-бла-бла… Но это ведь правда. Разве не так? Человек не может в полной мере постичь деяния бога. Вот в чем задача науки: измерять параметры божьего творения. Стремиться понять его сложную структуру.

К черту все это! Теперь это была уже не его задача. Вот его задача, и он ее выполняет.

– Вы должны быть там очень осторожны, – сказал Арав, когда Бенджи закинул карабин на плечо. – Здесь тихо, дорога пустынна. Однако неизвестно, что там. Вам могут встретиться люди Крила. Или ненормальные, чей рассудок поражен «белой маской».

– Я человек осторожный, Арав. Так что не беспокойся.

– Если ничего не имеете против, я все-таки буду беспокоиться.

– Да, и мне тоже неспокойно, – улыбнулся Бенджи. – Но я решил в кои-то веки попытаться изобразить браваду, посмотреть, что из этого получится.

– У вас получилось очень убедительно.

– Спасибо.

Они обнялись.

А когда Бенджи обернулся, у него за спиной стояла Сэди.

Он понял, что она плакала – на щеках оставались размазанные подтеки слез. Сэди постаралась это скрыть, с вызовом скрестив руки на груди.

– Один ты не можешь ехать, – сказала она.

– Сэди, – устало промолвил Бенджи, – мы с тобой уже говорили об этом, а сейчас и с Аравом прошлись по той же теме…

– Я имею в виду не себя. И не Арава. А «Черного лебедя».

– Что?

– С тобой отправится «Черный лебедь».

– Не очень хорошая мысль.

– Как ты сам только что сказал Араву, это единственный выход. Ничего другого я не допущу, любимый.

Бенджи вздрогнул, услышав это слово. «Любимый». Пусть весь мир вокруг погибал и рушился – это слово заставило его воспрянуть духом.

– Если ты не подчинишься мне, – продолжала Сэди, – я не подчинюсь тебе. И последую за тобой, нравится тебе это или нет. Ты хочешь, чтобы я осталась? Я останусь, но только – только если ты возьмешь с собой «Черного лебедя».

– Нет никаких оснований…

– Оснований тысяча, и самых веских. Тебе понадобятся карты. Тебе понадобится информация. Твои потребности будут постоянно меняться. В то время как наши… относительно постоянны. Мы идем. Мы защищаемся. Конечная цель нам известна. Стадо неспособно гибко откликаться на угрозы – лунатики настроены танцевать в строго заданном ритме.

Бенджи вынужден был признать, что Сэди права.

«Любимая…»

– Чудесно. – Он ткнул в нее пальцем. – А ты умеешь добиваться своего.

– Исключительно из лучших побуждений.

Сэди поцеловала его. Долго и страстно.

Бенджи снова попрощался – с Аравом, с Сэди и с остальными пастухами. Он объяснил, в чем дело: болезнь нашла их, и он постарается найти лекарства в Лас-Вегасе. После чего закинул на плечо карабин и взял ключи от микроавтобуса, который использовался не в качестве транспортного средства, а как передвижной склад; его прицепили к одному из жилых фургонов. Сейчас микроавтобус разгрузили, оставив Бенджи лишь самое необходимое – немного еды и воду в бутылках. Сев за руль, Бенджи тронулся в путь.

Уже начинало смеркаться. Впереди темной лентой уходила к горизонту дорога.

14 ОКТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

– Это плохая мысль, – сказал Мэттью. – Мне она не нравится.

Он посмотрел на себя в зеркало заднего вида «Лексуса». Взяв с земли грязь, размял ее в руках, превращая в сырую краску. После чего старательно вымазал себе щеки и лоб, словно нанес боевую раскраску. Впрочем, свободного пространства у него на лице теперь оставалось мало, поскольку там выросла жесткими клочками борода. Она здорово изменила его внешность.

По словам Отом, именно это и требовалось.

– Ты хочешь найти Бо? – спросила она. Мэттью мог и не отвечать на этот вопрос. – В таком случае вот что нужно делать. Он наш сын. Мы за него в ответе.

Мэттью внимательно изучил себя в зеркало. Борода, грязь… Он с трудом узнал себя.

– Я не спорю. Просто хочется понять, нельзя ли было придумать более стратегический план.

Развернув мужа лицом к себе, Отом пригвоздила его своим взглядом.

– Кто знает, Мэттью, сколько времени еще осталось? Сейчас курортная зона Инсбрука бурлит. Если Бо в этих краях, он должен быть там. Я хочу, чтобы ты это понял. И принял решение. Наша с тобой жизнь получилась очень сумбурной. Мы все время двигались в разные стороны. И это… сделало нас мягкими. Но дальше так нельзя. Если ты не хочешь, это сделаю я…

– Нет! – решительно перебил ее Мэттью. – Ты права. Я иду.

Повернувшись к зеркалу, он еще раз осмотрел себя.

– Не знаю, хорошо ли я соответствую этой роли, – сказал пастор. – Волосы всклокочены, борода неухоженная, лицо грязное – но я все равно не похож на них.

– У тебя нет чернил, – вдруг заявила Отом.

– Что?

– Чернил. Татуировок. Все люди Стоувера – они помечены.

Она была права. Татуировок у Мэттью не было. А они ему нужны. И сейчас не время словно по волшебству достать татуировку из ниоткуда. А несколькими штрихами маркера этих людей не проведешь.

– У меня идея! – радостно воскликнула Отом.

– Я тебя внимательно слушаю.

Через пятнадцать минут, распалив газовую горелку, она подошла к Мэттью с дымящимся ключом, закопченным в пламени, горячим.

– Стой спокойно, – строго сказала Отом.

Поморщившись, Мэттью дернулся прочь от своей правой руки, словно можно было на какое-то время отделить ее. Происходящее напомнило ему то, как он сидел в бункере Озарка, прикованный цепью. Как его мучили и истязали. Мэттью снова ощутил на себе вес тела верзилы, выдавливающий воздух у него из легких. Он напомнил себе, что ему нужно держаться, и запихнул воспоминания поглубже, стиснув зубы, чтобы не чувствовать то, что он чувствовал.

«Это Отом. Она жива. Она не собирается тебя мучить.

Это нужно сделать ради того, чтобы вернуть нашего сына».

Идея с клеймом была жестокой; раньше Отом такое даже в голову не пришло бы. Да и ему самому тоже. Но это наглядно демонстрировало то, как сильно изменился мир. И как изменились они сами, откликаясь на изменившийся мир. Мэттью было приятно смотреть на эту новую Отом. И ему было приятно выполнять то, что она от него требовала. «Если бы мы только нашли себя так раньше…»

Когда раскаленный конец ключа прикоснулся к шее Мэттью, он вскрикнул. Раздалось шипение. Пастор почувствовал запах паленых волос, а затем что-то похожее на запах подгоревшего свиного шницеля. Стараясь его успокоить, Отом засунула ему в рот палку. Мэттью с такой силой стиснул зубы, что перекусил ее. Поэтому Отом нашла другую палку. Мэттью ощутил привкус земли и коры. Отом снова нагрела ключ в пламени горелки. И медленно, уверенно выжгла у Мэттью на шее символ. Неуклюжий. Вздувшийся волдырями. И скоро наверняка начнется нагноение.

Однако на какое-то время сойдет.

Змея, молоток и меч. Новая эмблема ДАВ, Движения американского воскресения. Которую увидят все, кому надо, как только Мэттью откроет свою шею.

– Вот теперь ты готов, – сказала Отом.

Мэттью чувствовал, что этого еще недостаточно. Но придется ограничиться тем, что есть.

14 ОКТЯБРЯ

Перевал Монарх, штат Колорадо

– Это плохая мысль, – сказал Лэндри.

– Ерунда, – возразил Пит, не желая признавать то, что его руки сжимали рулевое колесо с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Они ехали в кромешной темноте вдоль южного края скалистого хребта Колорадо. Дорожные знаки указывали, что впереди нечто под названием «перевал Монарх». Подъем становился все более крутым. Всего несколько минут назад они проехали мимо места неудачной встречи хэтчбека «Хонда» с дорожным отбойником. Отбойник буквально обхватил капот двухдверной машины, удерживая ее на месте, пока она не выгорела дотла.

Рядом с машиной стоял мужчина – в годах, с бледным голым брюшком, свисающим поверх пояса джинсов. Он стоял в отсветах пламени, а фары «Зверя» пригвоздили его к дороге. В ярком свете сдвоенных лучей, пока Пит не погасил фары, он успел заметить на лице у старика белый снежный налет: свидетельство «белой маски», именно из-за этого и получившей свое название.

Старик безучастно проводил взглядом проехавший мимо фургон.

Но затем Пит увидел что-то в зеркале заднего обозрения – мелькнувшее движение, выхваченное красным сиянием задних габаритов «Зверя». И не успели они с Лэндри опомниться, как – паф, паф – прозвучали два выстрела из мелкокалиберного ружья. Одна пуля ушла неизвестно куда, другая выщербила нижний уголок правого зеркала, зеркальное стекло лопнуло и покрылось паутиной трещин. Лэндри вскрикнул.

Пита охватила паника: Лэндри ранен?

Нет. Они оба были живы и невредимы.

Однако произошедшее вызвало комментарии:

– Это плохая мысль.

– Все чудесно. – Помолчав, Пит добавил: – Просто… ну, весь мир оказался в преисподней и мы сейчас едем по кишкам Сатаны, только и всего.

Старик с мелкашкой возле горящей машины явился для них не первой подобной встречей. Далеко не первой. Минимум через каждые пятьдесят миль им попадалось что-нибудь такое, от чего стыла моча. Они видели трупы, сложенные на обочине, словно дрова. Видели людей, бродящих по лесу подобно привидениям, – одна женщина стояла на вершине скалы в разорванном в клочья платье. (Они не стали задерживать на ней взгляд, чтобы не увидеть, как она упадет вниз.) Опрокинутые фуры, прицепы выпотрошены, груз бесследно исчез; отдаленные крики и выстрелы; военные конвои на дорогах без флагов и опознавательных знаков. Изредка в воздухе проносились беспилотники. Ищущие оставшихся в живых? Охотящиеся на больных? Или просто оператор запустил свою «птичку», чтобы полюбоваться на зрелище больного, умирающего мира?

Все это дерьмо становилось только хуже по мере того, как они приближались к цивилизации. Пит принадлежал к тем людям, кто не любит дикую природу, кому становится не по себе сразу же, как только огни города остаются позади. (Проклятье, он начинал дергаться уже в пригородах.) Однако теперь чем дальше от чего бы то ни было они находились, тем спокойнее он себя чувствовал. Подъедешь ближе к населенному пункту – увидишь больше людей; кто-то живой, много мертвых, полно больных. И почти все были вооружены. Многие, впав в бред, порожденный «белой маской», бродили кругами, копали ямы с целью, известной только им одним, или стреляли в невидимых врагов – совсем как тот бедолага у своей горящей машины.

Господи, вскоре после того, как они въехали в Колорадо, им попался цветущий городок под названием Фруита – и там на обочине какой-то молодой жеребец сношал пустой почтовый ящик. Штаны спущены, ящик раскрыт, и он трахал его с таким остервенением, словно от этого зависела его жизнь.

– Быть может, он запал на роботов, – через какое-то время заметил вслух Пит.

– Ты просто больной, – сказал ему Лэндри.

(Пит не стал спорить.)

Какое-то время ему удавалось отмахиваться от значительной части всего этого – притворяясь, будто это происходит с кем-то другим, будто это кино, которое он видит на экране, а не апокалипсис, в котором живет. Именно так Пит прожил почти всю свою жизнь: упоительный солипсизм рок-звезды, сумасбродный, необузданный. Но сейчас здесь, в темноте, на пустынном серпантине, поднимающемся к горному перевалу, Пит начинал испытывать настоящий страх.

– Не нравится мне все это. Мы совершили ошибку, черт побери, – произнес Лэндри.

– Мы сделали свой выбор, – возразил Пит. – Теперь обратной дороги нет.

– Блин, есть! Мы не проехали еще и половины этой долбаной страны; можно просто выкрутить руль, развернуться прямо здесь и нагнать Бенджи и его банду зомби.

– Они не зомби, они живые. И мы не развернемся обратно. У нас есть цель.

– Мы с тобой не «Братья Блюз»[133], Пит Корли!

– А кино замечательное. Вот только продолжение получилось дерьмовым. – Питу пришлось выкрутить руль, вписываясь в крутой поворот. Фургон рассекал темноту, карабкаясь в гору; вдоль дороги возвышались сосны, словно прорезанные ножом. – Ты посмотри на это вот с какой стороны: мы с тобой вместе. Наслаждаемся восхитительной природой Колорадо, дышим свежим воздухом и…

– Снег! Смотри, впереди снег!

Лэндри был прав. Это был не свежий снег, не снегопад – просто кучи снега, наваленные по обеим сторонам дороги. По мере того как они поднимались в гору, становилось все холоднее. Так что тут ничего удивительного.

– Снег! Видишь? Прекрасный снег. Лучше этой высохшей пустыни, похожей на наждачную бумагу, верно? Мы здесь, покоряем дорогу, наконец вместе…

– Может быть, нам не следовало бы быть вместе…

– Что?

– Может быть, все это знак того, что мы не созданы друг для друга. Проклятье, я хочу сказать, что, может быть, этот апокалипсис – на самом деле знак. Может быть, все эти придурочные религиозные фанатики вроде баптистов-адвентистов были правы; может быть, это божья кара таким извращенцам, как мы с тобой, нарушающим его долбаные законы…

– На самом деле ты ведь не веришь во всю эту блевотину, правда?

– Даже не знаю… – Лэндри недовольно надул губы. – Нет. Нет! Я понимаю, что все это просто бредовая болтовня, но только сейчас мне очень хреново. – Потянувшись, он схватил руку Пита и стиснул ее. – Я рад, что мы вместе, но, блин, дружище, мне просто хотелось бы, чтобы это был не конец света, твою мать, понимаешь?

– Понимаю. Но, возможно, это не так. Я хочу сказать, это не конец света. Может быть… может быть, мы как-нибудь прорвемся, встретимся с моей семьей и укроемся вместе с родителями Лины, и пусть весь мир взорвется к черту. Мы ведь с тобой не заболели, так? Нам с тобой здорово повезло, двум долбаным олухам, Лэндри, мой мальчик. Возможно, когда-нибудь мы станем властителями этой земли!

– Ну хорошо, хорошо, ты заразил меня своим дурацким оптимизмом. Продолжай в том же духе, и, быть может, сегодня ночью тебе будет хорошо.

– Нам нужно найти место, где можно будет остановиться и немного отдохнуть…

– Да. Давай. Но давай сперва спустимся с этой горы, тут холодно.

– Замечательная мысль.

– Ты действительно полагаешь, что у нас все будет в порядке?

– Случались и более странные вещи, любовь моя.

И тут Лэндри чихнул.

67

Это Лас-Вегас, крошка

Все аэропорты закрыты. На заправках заканчивается бензин. Многие из нас болеют. Нам остается только есть, пить и трахаться. Так, я что, забыл про выпивать? Желаю всем удовольствия.

@Сочинитель01

4 комментария, 7 репостов, 12 лайков

15 ОКТЯБРЯ

Лас-Вегас, штат Невада

Как говорится, для Бенджи это родео не было первым – ему уже приходилось неоднократно бывать в Лас-Вегасе, поскольку неизбежно год за годом какие-нибудь умники из технологических или фармацевтических компаний устраивали здесь конференцию. Да, город был буквально создан для того, чтобы проводить любые массовые сборища, и местные власти предпринимали все усилия, чтобы удовлетворить потребности всех, кто сюда приезжал. Однако в действительности людям просто нужен был предлог, чтобы приехать в Лас-Вегас. Они хотели играть в казино. Хотели пить. Им были нужны бассейны, буфеты длиной в целую милю, возможность пофлиртовать с безвкусно разодетой официанткой, стюардессой или девицей из дорогого агентства эскорт-услуг.

Бенджи считал этот город вторым в списке самых отвратительных городов в стране. (Худший также находился в Неваде: Рино.)

С приходом «белой маски» здесь мало что изменилось.

Да, везде чувствовалась гнетущая, апокалипсическая атмосфера – но, если честно, Бенджи замечал это и прежде. Лас-Вегас всегда жил согласно заповеди «ешь, пей и веселись, пока можешь, ибо завтра мы можем умереть»: город застыл на пороге нескончаемого, но в то же время так никогда и не наступающего конца. Он навсегда застрял в том предрассветном часе, который предшествует наступлению похмелья. Здесь проходил Рубикон, разделяющий «еще немного повеселиться» и «начать блевать», грань между «все просто потрясающее» и «наступает конец света».

Именно в этот час Бенджи и въехал в Лас-Вегас. В три часа ночи.

Он дополнительно провел в пути несколько часов, изучая предполагаемый маршрут стада. Проще было бы добраться по автостраде I-15, однако Бенджи проехал прямиком через городок Серчлайт, а затем повернул на север, через Нельсон, Боулдер-Сити и Хендерсон. Приближение к цивилизации в тех местах означало также приближение к хаосу жизни в Америке в разгар «белой маски»: сгоревшие машины, заколоченные дома, трупы в придорожных кустах. Однако в самом Лас-Вегасе это проявлялось не так остро – казалось, город предпринял сосредоточенные усилия скрыть худшие стороны апокалипсиса, демонстрируя только все самое лучшее. Даже вдали от Стрип[134] по улицам гуляли люди обнявшись, со стаканами с коктейлями в руках. Оглушительно гремела музыка. Петляя между брошенными как попало машинами, Бенджи слышал все, от гитарных риффов тяжелого рока до монотонно пульсирующих басов хип-хопа.

И самое странное: по-прежнему горел свет. Стрип оставался маяком, сияющим яркими неоновыми огнями, подобно приманке для ночных насекомых притягивая всех тех, кто хотел притвориться, будто мир не умирает, с каждым днем приближаясь к своему концу. Подобно полному отвержению происходящего и в то же время граничащему с безумием принятия его реальности.

В одних городах свет горел лишь проплешинами, другие полностью погрузились в темноту, но Лас-Вегас, предположил Бенджи, по-прежнему был залит светом благодаря чудесам гидроэлектростанции на плотине Гувера. Во многих местах электричество все еще вырабатывалось за счет газа, но здесь возобновляемые источники энергии – вода, солнце и ветер – быстро вытеснили газ. Это служило жестоким напоминанием о том, что Бенджи и так прекрасно знал: «белая маска» родилась из-за изменений климата, и хотя цивилизация большими шагами двигалась к возобновляемому будущему, было уже поздно – слишком поздно.

Это породило другой вопрос: что будет, когда – или если – человечество окажется стерто в порошок. Как долго будет продолжать работать сотовая связь? Местами она уже пропала. Что насчет спутников? Электричества? Определенно, спутники еще долго будут кружить в космосе, хотя некоторые упадут, и никто уже не станет запускать им на замену новые. Электросети нуждаются в обслуживании – по-видимому, кто-то продолжает выполнять свою работу, а там, где не останется людей, брешь на какое-то время сможет заполнить автоматика. Ядерная энергетика проработает самостоятельно еще от года до трех лет, поскольку все системы являются самовосстанавливающимися. Все то, что работает на природном газе и угле, – значительно меньше. Гидроэнергетика также может прекрасно работать автономно – однако всего один сбой в любой из этих систем вызовет аварию. И, вполне вероятно, с катастрофическими последствиями. Забитый мусором вход, выход из строя электронного блока, проржавевшая насквозь труба – возможно, это приведет лишь к перегрузке в сети и автоматически включится предохранитель, который отключит вышедшую из строя линию. Но что, если без человеческого вмешательства случится взрыв газа, прорыв плотины или, что самое страшное, катастрофа на АЭС?

(И тут Бенджи захлестнула новая волна страха: даже если путникам удастся пережить «белую маску», то, что будет дальше, окажется бесконечно более ужасным. Какой это станет трагедией, если те, кто переживет эпидемию, погибнут от радиоактивного заражения! Или голода… Или рукотворной катастрофы…)

Бенджи сгрыз ноготь на большом пальце чуть ли не до самого мяса. Он свернул на глухую улицу недалеко от аэропорта. У него мелькнула было мысль задать все эти вопросы «Черному лебедю», однако в настоящий момент ответы на них все равно не принесли бы ему успокоения. Необходимо четко разделить дела согласно их приоритету. Сейчас у него есть задача, и он не сможет выполнить ее эффективно, если голова у него будет занята другим. Положив спутниковый телефон на ладонь, Бенджи связался с искусственным интеллектом, просто позвав его по имени.

– «Черный лебедь»!

Экран озарился мягким белым свечением, и на нем появился черный текст – строчки не бежали, а появлялись четкими импульсами. Каждая фраза задерживалась на экране ровно столько, чтобы ее можно было прочитать.

ЗДРАВСТВУЙ, БЕНДЖАМЕН.

– Мне нужна твоя помощь.

ТЫ ИЩЕШЬ ПРОТИВОГРИБКОВЫЕ ПРЕПАРАТЫ.

– Откуда ты это узнал?

Я ПОСТОЯННО СЛУШАЮ ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ ВОКРУГ, БЕНДЖАМЕН. КАК, ПО-ТВОЕМУ, Я ПОНИМАЮ, ЧТО МНЕ НУЖНО ОТВЕТИТЬ, КОГДА ТЫ НАЗЫВАЕШЬ МЕНЯ ПО ИМЕНИ?

Ну разумеется. Бенджи стало не по себе от мысли, что машина постоянно подслушивает – механический шпион. Впрочем, опять же, это головная боль нынешней эпохи, разве не так? Смартфон – подслушивает. Телевизор – подслушивает. Люди заполняют свой дом устройствами, которые постоянно и непрерывно подслушивают. А порой еще и подсматривают.

Хотя теперь скоро все это станет бесполезным.

– Да, мне нужны противогрибковые препараты. Я нахожусь в Лас-Вегасе. Ты можешь мне помочь?

КАК ТЫ САМ ПРАВИЛЬНО ЗАМЕТИЛ, ТВОЯ ГЛАВНАЯ НАДЕЖДА НА УСПЕХ – СРЕДСТВО ОТ КАЛИФОРНИЙСКОЙ ЛИХОРАДКИ.

– И я смогу найти его здесь, да?

У МЕНЯ БОЛЬШЕ НЕТ ДОСТУПА К ИНТЕРНЕТУ, НО Я СОХРАНИЛ АРХИВЫ БОЛЬШИНСТВА ФАРМАЦЕВТИЧЕСКИХ КОМПАНИЙ. РАСПОЛОЖЕННАЯ ЗДЕСЬ, В ЛАС-ВЕГАСЕ, «КАРГИЛ-КАТАЛИСТ» ВЫПУСКАЕТ ОРАЛЬНЫЙ ПРОТИВОГРИБКОВЫЙ ПРЕПАРАТ, ДО СИХ ПОР НАХОДЯЩИЙСЯ НА СТАДИИ КЛИНИЧЕСКИХ ИСПЫТАНИЙ. ЕГО ОБОЗНАЧЕНИЕ ККИ-1342. ОН РАЗРАБОТАН ДЛЯ ПРОТИВОДЕЙСТВИЯ КАЛИФОРНИЙСКОЙ ЛИХОРАДКЕ, НО ДЕЙСТВУЕТ ПРОТИВ ШИРОКОГО СПЕКТРА ГРИБКОВЫХ ИНФЕКЦИЙ.

Просто замечательно.

– Ты можешь дать мне указания?

КАК ТЕБЕ ИЗВЕСТНО, Я ТАКЖЕ СОХРАНИЛ НАВИГАЦИОННЫЕ АРХИВЫ И У МЕНЯ ЕСТЬ ДОСТУП К СПУТНИКАМ.

После чего на экране телефона появилась карта с точкой в северо-западной части Лас-Вегаса, недалеко от Саммерлин-Паркуэй, всего в нескольких милях от больницы Саммерлин.

Включив фары, Бенджи тронулся вперед.

Он не заметил пикап, который последовал за ним с погашенными фарами.

* * *

Бенджи держался подальше от Стрипа. Это казалось разумным – даже на удалении мили он, с опущенными стеклами, слышал крики и смех, а также изредка треск чего-то такого, что могло быть петардой, а могло быть и выстрелом. В чем не было бы ничего удивительного. В Неваде огнестрельное оружие никогда не запрещалось и любой человек, достигший восемнадцати лет, мог купить пистолет. А купленный пистолет можно было свободно носить. Конечно, запрещалось открыто носить оружие в общественных местах, и когда мир еще не начал рушиться, на улицах и в казино нельзя было встретить вооруженных до зубов людей. Однако теперь все это изменилось. По меньшей мере половина людей носила оружие открыто, а вторая половина, наверное, также была вооружена, но только скрывала это. Многие были пьяны. Или балдели, приняв неизвестно что. Неизбежно, рано или поздно, кто-нибудь начнет стрелять. И многие погибнут. Бенджи не собирался находиться там, когда это произойдет. Поэтому он держался погруженных в темноту глухих улиц. Не самый оптимальный маршрут, и все же это было лучше, чем петлять в толпе, наверняка заполнившей Стрип.

Старенький микроавтобус тарахтел, проезжая мимо пустующих «свадебных часовен»[135], мимо мотелей, салонов татуировки, ювелирных салонов, отделений банков – заведений, характерных для данного города. Затем – по шоссе на север до самой Саммерлин-Парквей.

Там царила мертвая тишина. Уличные фонари по-прежнему светились. Машины аккуратно стояли на стоянках. Никаких пожаров. Жилые здания смотрелись приятнее: это, конечно, были еще не особняки, но дорогие, добротные, перемежающиеся с офисами из стекла и бетона. Кое-где окна еще оставались незаколоченными, хотя нередко они прятались за решеткой или стальной сеткой.

Бенджи свернул в переулок, застроенный административными и жилыми зданиями и мелкими заведениями. Впереди показалась цель пути. Каменный указатель: «ККИ – Каргил-Каталист исследования» (чем-то напоминающий надгробие, отметил Бенджи, что выглядело странно для компании, выпускающей лекарственные препараты). Небольшое двухэтажное строение было зажато между другими административными зданиями.

Подъезжая к зданию, Бенджи заметил в крайнем с восточной стороны окне свет. И тут же, когда он свернул на стоянку, свет внезапно погас.

Засунув телефон «Черного лебедя» в карман, Бенджи бросил взгляд на карабин, лежащий на соседнем сиденье поверх вороха карт (в том числе плана Урэя, который он вырвал из атласа, обнаруженного в Барстоу). Ему не хотелось брать с собой оружие. И уж точно не хотелось использовать его ни при каких условиях. Ему требовались лекарственные препараты, однако он не был грабителем; брать то, что ему нужно, силой он не станет. Наверное, Бенджи и не смог бы этого сделать, поскольку он сомневался в том, что был слеплен из подходящего теста.

Хотя в глубине души Бенджи гадал, не является ли это недостатком. Разве он не должен быть готов на что угодно ради того, чтобы помочь стаду? А также Сэди, Араву и остальным пастухам? Неспособность к решительным действиям может их всех погубить.

В здании компании кто-то есть. И этот кто-то может быть вооружен.

И все-таки Бенджи собирался решить этот вопрос правильно. По-человечески.

Взяв карабин, он положил его на заднее сиденье и прикрыл пледом. Но предварительно зарядил и снял с предохранителя. На всякий случай.

Выйдя из микроавтобуса, Бенджи направился к зданию, крутя головой по сторонам, всматриваясь вправо, влево, снова вправо, в ожидании того, что кто-то выскочит на него из ниоткуда. Нелепая мысль, учитывая то, что здесь все было хорошо освещено и Лас-Вегас никак нельзя было назвать зеленым городом с обилием деревьев и кустарников, где можно было бы спрятаться. И тем не менее Бенджи, покинув микроавтобус, чувствовал себя на взводе.

К счастью, его недолгое путешествие до входа в здание прошло без каких-либо происшествий. Входная дверь была стеклянная, однако ее загораживала раздвижная решетка из блестящей стали.

Окна первого этажа также были зарешечены.

Отыскав звонок, Бенджи ткнул кнопку. Казалось, это не произвело абсолютно никакого эффекта. Однако электричество в здании есть. В окне ведь горел свет? И это был не слабый отсвет фонарика, а что-то значительно ярче – настольная лампа или даже верхний свет.

«В таком случае попробуем сделать по старинке». (И Бенджи мысленно ответил, что нужно привыкать действовать по старинке, учитывая то, что грядет.)

Он постучал в дверь.

Простой стук. Не «постричься и побрить»[136]. Ничего игривого, но в то же время и не слишком настойчиво.

Ничего.

Бенджи постучал снова.

По-прежнему ничего.

Он задумался над тем, что делать дальше. Ему нужно попасть в это здание – но как? Крыша плоская, и, возможно, оттуда есть путь внутрь. Можно ли будет пролезть через вентиляционную трубу? Такое вообще возможно? В кино это получалось очень даже возможно – вспомнить хотя бы Джона Макклейна, ползущего по вентиляционной шахте, однако Бенджи подозревал, что это лишь кинематографическая вольность и в действительности ни один воздуховод не был испробован на этот предмет. Если это не вариант, тогда что? Разбить окно, попытаться найти что-нибудь, чтобы отогнуть решетку? Или, быть может…

В здании вспыхнул яркий свет, обжигая Бенджи глаза. Он видел лишь ослепительную белизну с пляшущими черными пятнами, пока его зрение привыкало – точнее, так и не смогло привыкнуть. Бенджи поднял обе руки, закрывая лицо, какое-то мгновение гадая, не получит ли он сейчас в грудь пару пуль, которые прискорбно быстро оборвут его миссию.

Он вздрогнул, услышав, как ожил хриплым трескучим женским голосом домофон:

– Ты кто такой?

– Я… меня зовут Бенджамен Рэй, я работаю в…

– Нажми кнопку, болван! Я тебя не слышу.

Кнопка. Точно. Бенджи снова ткнул пальцем в кнопку – на этот раз зажглась зеленая лампочка, указывая на то, что женщина включила систему, – и сказал:

– Я доктор Бенджи Рэй из ЦКПЗ, работаю в Службе изучения эпидемий. Я надеялся, что меня впустят внутрь.

– Нет. Уходите!

Яркий свет исчез, оставив только кружащиеся в поле зрения точки. Лампочка на домофоне снова погасла.

Бенджи нажал на кнопку, но лампочка не зажглась. Он постучал опять, уже более настойчиво. Тук-тук-тук-тук. Ему не хотелось повышать голос и привлекать к себе внимание, но какой у него оставался выбор?

– Пожалуйста! – что есть силы крикнул Бенджи. – Мне нужна ваша помощь! Это очень серьезно!

И опять ему в глаза ударил яркий свет, ослепляя его. Затем треск домофона:

– В чем дело?

В самый последний момент вспомнив нажать кнопку, Бенджи заговорил снова:

– У вас есть экспериментальное противогрибковое средство. От калифорнийской лихорадки. Оно еще не прошло клинические испытания.

Треск, шипение.

– Вы имеете в виду 1342-й?

– Да! Да, совершенно верно, именно этот препарат мне и нужен.

– Мне нужно удостовериться, что вы тот, за кого себя выдаете.

– У меня нет…

«Так, подождите, у меня есть документы». Бенджи так и не выбросил их: они лежали у него в бумажнике. Достав бумажник, он вытащил удостоверение, чем-то напоминающее полицейский значок. Свидетельствующее о том, что он действительно работает в СИЭ ЦКПЗ.

Свет погас.

Щелкнул отпирающийся замок, и этот звук вызвал вздох облегчения, вырвавшийся у Бенджи из легких. Когда его зрение освоилось в темноте, он разглядел женщину с широкими бедрами и маленькими руками, на голове черные кудри. Достав связку ключей, женщина отперла решетку и с грохотом сдвинула ее в сторону.

– Заходите, заходите! – Торопливо махнув рукой, она буквально схватила Бенджи за шиворот, втащила его внутрь, снова задвинула решетку и заперла ее. – Вам повезло, что вы живы.

– Я бы сказал, всем нам повезло, что мы на данный момент еще живы.

– Нет! – раздраженно возразила женщина. – Я имею в виду не это; я говорила про то, что живы здесь.

Она зажгла фонарик, освещая именно то, что и ожидал увидеть Бенджи: вестибюль, мраморные полы, посредине большой фонтан, неработающий, высокие тропические растения в кадках и стойка администратора у стены, отделанной деревянными рейками и плитками из стекла и полированного никеля. Современно и стильно, хотя излишне вычурно.

– Что вы имели в виду под «живы здесь»?

– Я имела в виду то, что вы черный, а я коричневая. Таким, как мы, здесь… не рады.

– Не понимаю.

– Комендантского часа в Лас-Вегасе нет, в отличие от других городов, но они здесь. Эти chingados[137] из ДАВ, со своими здоровенными автоматическими винтовками и жуткой татуировкой. Свастика и все такое. Люди Крила. Если они увидят такого, как мы с вами, то, возможно, сделают так, чтобы мы исчезли. Проходите сюда. Продолжим разговор в другом месте; я дам вам поесть, попить.

Когда они проходили мимо стойки администратора, луч фонарика скользнул по фотографиям в рамках. На одной Бенджи узнал стоящую перед ним женщину. Наверное, можно было не спрашивать, чем она здесь занималась. Сидела за стойкой.

Они подошли к закрытой двери, и женщина приложила магнитную карточку к считывающему устройству – щелкнул замок, женщина отпустила карточку, и та на подпружиненном шнурке вернулась к ней на бедро.

Они оказались в коридоре, их шаги гулко звучали на мраморном полу.

– Извините, мне неловко, – сказал Бенджи. – Я доктор Рэй, а вы…

– Розали Стивенс.

– Рад с вами познакомиться.

– Угу. Вот комната отдыха, здесь можно поговорить.

Розали Стивенс повернула налево, проводя Бенджи в обычную комнату отдыха. Щелкнув выключателем, она залила помещение подмигивающим люминесцентным светом. Смотреть тут было не на что – ни намека на показную роскошь вестибюля. Бежевый ковролин, бежевые стены, белые шкафы и стол. Холодильник, микроволновка, тостер, кофеварка. Стандартный набор.

Когда Розали обернулась к Бенджи, тот увидел, что она больна. Красный нос, натертый постоянными бумажными носовыми платками. И белая короста в уголках глаз. Болезнь еще не успела сильно продвинуться, но, определенно, к этому моменту она уже сказалась на когнитивных функциях Розали.

– Да, я больна, – подтвердила та, перехватив его взгляд. – У вас с этим какие-либо проблемы? Вы без маски, из чего я сделала вывод, что вы или храбрец, или дурак, или сами больны.

– Я тоже болен.

– «Белая маска». Стервозная болезнь. – Шмыгнув носом, Розали пожала плечами. – У меня есть вода в бутылках, могу предложить вам парочку. Или, если хотите, могу сварить кофе.

Последние слова буквально ударили Бенджи в нёбо. У него свело челюсть от мысли отведать кофе. Поразительно, как нечто такое обыденное вдруг превратилось в экзотику. И тут его оглушила сокрушительная мысль: с кофе покончено. Здесь его не выращивают. Климат не позволяет. А если мир будет и дальше увядать, никто не сможет привозить кофе сюда. И даже выращивать его. Потому что не останется никого, чтобы возить и выращивать.

В голове у Бенджи возникла безумная мысль: «Почему-то от того, что исчезнет кофе, на душе тяжелее, чем от того, что исчезнет все человечество».

– От кофе не откажусь, – с готовностью согласился Бенджи. Возможно, чересчур жадно.

– Я и сама выпью. Все равно спать я предпочитаю днем, – сказала Розали. – Хотя становится просто невыносимо жарко, твою мать. Кондиционер я не включаю.

– Вы… спите здесь?

– Да, – подтвердила Розали, хватая упаковку молотого кофе и бутылку с водой. – У меня в одном из кабинетов надувной матрас. Просто райская жизнь!

– А дома у вас здесь нет?

– Есть.

Но по тому, что Розали больше ничего не добавила, Бенджи понял, что нужно остановиться на этом.

Открыв шкафчик, Розали принялась шарить внутри – шуршание пластиковых пакетов и бумажной упаковки. Из кофеварки тонкой струйкой полился кофе. Розали достала несколько пакетиков чипсов и дешевую грудинку в нарезке, какая продается на заправках.

– Вот и все, что я могу вам предложить, – сказала она.

– Премного благодарен.

Вскрыв пакетик чипсов, Бенджи начал есть. Розали отправила себе в рот горсть орешков ассорти из банки.

– Так что такого в 1342-м? – хрустя орешками, спросила она. – Зачем он вам понадобился?

Бенджи поймал себя на том, что не может ответить. Год назад его ни за что не поймали бы врасплох поедающим чипсы, однако сейчас они казались ему божественной пищей. Соленые, хрустящие… Ему захотелось на них жениться. Захотелось наполнить ими до краев ванну и погрузиться в них. Розали смущенно кашлянула, и это вывело Бенджи из мечтаний, порожденных чипсами.

– Я полагаю, что ККИ может использоваться в качестве средства борьбы с «белой маской».

Розали застыла.

– Так думают в ЦКПЗ?

– Нет, только я один, – поколебавшись, признался Бенджи.

– Значит, в ЦКПЗ не согласны с вашей оценкой?

– К сожалению, у ЦКПЗ вообще нет никакого мнения на этот счет. Я не могу даже сказать, в каком состоянии там сейчас дела.

Бенджи знал, что ЦКПЗ, как никакое другое ведомство, сознаёт, насколько ценной и уязвимой является человеческая жизнь; там есть бункеры и убежища для собственных сотрудников и высших должностных лиц государства. В то же время «белая маска» развивается медленно. У Бенджи не было возможности выяснить, живы ли Касси, Мартин и остальные, однако с высокой долей вероятности можно было предположить, что они уже заразились.

– Так, значит, речь идет не о спасении мира? – спросила Розали.

– По крайней мере, не в настоящий момент. – Бенджи предпочел не говорить о том, что в действительности в каком-то смысле дело обстояло именно так: защита путников и пастухов косвенно означала сохранение остатков цивилизации. – На самом деле «белая маска» с нами уже несколько месяцев и лишь сейчас подходит к конечной стадии. Что означает, что и мы, как биологический вид, также потенциально подходим к конечной стадии. Не думаю, что в настоящий момент остались возможности резко нарастить выпуск 1342-го, чтобы спасти мир, как вы выразились. Инфраструктура разрушена. С распределением препарата возникнут огромные сложности. А организовать новое производство практически невозможно.

– В таком случае чего хотите от препарата вы?

– Если честно, я хочу жить. И хочу, чтобы в живых остались другие – родственники, друзья. Любимые люди.

Отправив в рот новую пригоршню миндаля и кешью, Розали принялась жевать, медленно, тщательно, не отрывая взгляда от Бенджи.

– И вы полагаете, что это как раз то, что нужно? Этот препарат поможет людям остаться в живых?

– Если честно, я понятия не имею. Но нам отчаянно нужно хоть какое-нибудь решение, а ваш препарат указан как один из вариантов.

Бенджи объяснил, как средства, помогающие замедлить развитие синдрома белого носа у летучих мышей, помогали животным победить болезнь, добавив, что то же самое, как хотелось ему верить, ККИ-1342 сделает с «белой маской» у людей.

– Но это последняя соломинка, – закончил он. – Никаких доказательств у меня нет. Есть только вера.

– Чертовская это штука – вера, – продолжая жевать, заметила Розали. – Вы спрашивали у меня про дом, так вот – там остались муж и ребенок.

У Бенджи застыла кровь. Он надеялся, что дело двинется в одну сторону, а не в другую. Впрочем, в глубине души он сознавал, что кончится все именно этим.

– Они по-прежнему остаются там. Мой муж заболел первым, и – о-о-ох, он скатился вниз очень быстро. – Внезапно ее речь стала скользкой, липкой от горя – слова склеивались вместе, носовые пазухи оказались забиты болезнью и накатывающимися слезами. – Я должна была ходить каждый день на работу, понимаете, поскольку Родди был безработным, а Офелия ходила в детский сад только три дня в неделю, поэтому он сидел с нею дома и… Я тогда еще не знала, что это за болезнь, это было еще до всего того, понимаете? До того как Хант застрелили, господи, даже до ее обращения, и… Родди решил искупать Офелию и… он просто… я не знаю, что произошло, то ли он забыл про нее, то ли ему показалось, что это не его дочь, а что-то плохое, с чем нужно разобраться. Родди ее утопил. После чего как ни в чем не бывало отправился по своим делам, словно ничего не помнил. Я вернулась домой, по лестнице течет вода, потому что Родди даже не завернул кран, а отверстие от перелива забилось волосами Офелии. Я не знала, что делать. Схватила нож и несколько раз пырнула Родди. Тот не понял, в чем дело. Я ему показала. Он увидел, что натворил. Родди любил Офелию. Может, он и не был лучшим отцом, но он был хорошим человеком, понимаете, и я увидела, что это его сокрушило. Родди вызвал полицию. А я только рыдала и рыдала. Полиция забрала Родди, а потом… потом забрали Офелию. Затем президент Хант выступила с обращением насчет «белой маски». Ее убили, и весь мир полетел вверх тормашками. Я ушла из своего дома. Они по-прежнему там, Родди и Офелия. Как призраки. Так что все замечательно. Вы полагаете, что можете кому-то помочь. Помогите им. Заберете 1342-го столько, сколько вам нужно. – Розали сглотнула комок в горле, по-прежнему без слез, просто уставившись в пустоту. – Кофе готов. Я вам дам кружку. После чего принесу препарат.

* * *

И вот Розали уже выпроваживает его за дверь. Бенджи не хотелось уходить. Ему хотелось остаться здесь, с ней, и он понимал, что им движет эгоистичное желание еще хоть на какое-то время растянуть ощущение нормальной жизни. Кружка горячего кофе, чипсы, комната отдыха… В этом оазисе уюта в самом центре урагана легко было забыть о том, что происходило вокруг.

Однако Розали хотела, чтобы он ушел. И ему нужно было вернуться к стаду.

Сначала Розали провела Бенджи в лаборатории – они были закрыты с тех самых пор, как владельцы компании куда-то исчезли и больше не появлялись, – и показала ему холодильники. Бенджи отметил, что температура в них установлена комнатная, что было хорошо. Это означало, что препарат имел стабильное состояние. Розали достала шесть пузырьков, в каждом по тридцать таблеток – итого всего сто восемьдесят штук. Хорошая новость заключалась в том, что ККИ-1342 обладал сильным действием и достаточно было принимать в день по одной таблетке, так что этих запасов должно было хватить надолго. (Если препарат эффективен против «белой маски», что оставалось под большим вопросом.)

Бенджи убрал все пузырьки в рюкзачок, но затем достал пару.

– Вот, возьмите… – Он не знал, что смогут дать Розали эти шестьдесят дней, но она проявила доброту, и, хотя это делало брешь в тех запасах, которые он намеревался здесь взять, он не мог не отблагодарить ее. Бенджи попытался всучить Розали оба пузырька.

– Нет! – решительно ответила та, отстраняя его руку и зажимая его пальцы вокруг предложенных пузырьков. – Я думаю, со мной все кончено.

– Розали…

– Всё в порядке. Я вас провожу, доктор Рэй.

Бенджи убрал пузырьки в карман, после чего они направились к выходу. Всю дорогу Розали шмыгала носом и усиленно моргала, стараясь избавить глаза от коросты. Она снова отперла стеклянную дверь и раздвижную решетку.

– Спасибо, – сказал Бенджи.

– Пустяки, не берите в голову. Ступайте спасать мир. Или своих близких.

– Я постараюсь… Не знаю, будет ли вам легче, но я вам сочувствую.

– Вы о чем?

– Об Офелии.

– Об Офелии? Я не знаю никакой Офелии. – У Розали затуманился взор. Она усиленно пыталась вспомнить, о ком или о чем говорит Бенджи.

Розали действительно не знала никакой Офелии. «Белая маска» отняла у нее дочь, по крайней мере на какое-то время. Возможно, это являлось милосердием. Однако для Бенджи, смотревшего на все со стороны, это был самый настоящий ужас.

– До встречи, Родди, – продолжала Розали, целуя Бенджи в щеку. – Не забудь, мне нужны авокадо. Только не покупай их в супермаркете. Зайди в овощной магазин.

– Я… хорошо, – пробормотал Бенджи, отступая назад.

Розали проводила его взглядом, глаза у нее все еще недоуменно слезились. Вдруг они широко раскрылись в тревоге, словно Розали увидела кого-то или что-то у Бенджи за спиной. Тот предположил, что это лишь галлюцинация…

И тут получил сильнейший удар по затылку.

В глазах у него капиллярными потоками брызнул свет, он отшатнулся в сторону, налетев на стену здания. В поле зрения из полумрака появилась тень – поднимая что-то длинное и черное. Вскрикнув, Розали попыталась бежать, и тут раздался грохот выстрела. На спине у нее распустился кровавый букет, и она упала, раскинув руки.

Бенджи потянулся рукой за спину, чтобы схватить висящий там карабин…

Однако оружия там не оказалось. Оно осталось в микроавтобусе.

К нему шагнул мужчина, облаченный в желто-бурый камуфляж, какой можно было увидеть на солдатах в Ираке и Афганистане. Однако, в отличие от солдат, вид у него был неряшливым: под расстегнутой курткой виднелась грязная нательная рубаха с желтушными пятнами.

– Значит, мародерствуешь? – спросил мужчина, почесав плечом щетину на квадратном подбородке. Он направил Бенджи в грудь ружье – судя по виду, автоматическую одностволку. – На колени, живо!

Бенджи повиновался, сложив руки на затылке. Таблетки были в безопасности в рюкзачке, но был ли в безопасности рюкзачок? Бенджи подозревал, что нет.

– Ты мародер? Ну же, не вздумай лгать! Я нажму на спусковой крючок и снесу тебе башку по самую шею, и капут! Море крови и мозгов. Совсем как в долбаном шоу Галлагера[138].

– Я не… я не мародер, я врач…

– Ну да, конечно, конечно, ты врач. – Закатив глаза, мужчина окликнул: – Эй, Пол, у нас тут врач. Он сможет взглянут на твой геморрой. – Повернувшись к Бенджи: – Сможешь? Сейчас подойдет мой друг и спустит штаны, ты заглянешь ему в задницу и скажешь, что у него там. Готов поспорить, что-то вроде булочки, когда в формочку налили слишком много теста, понимаешь?

– Просто отпустите меня. Пожалуйста!

Подошел второй мужчина, как понял Бенджи, Пол. Он был старше, седые волосы торчали острыми иглами. В правой руке у него был пистолет.

– Заткнись, Ричи! – сказал Пол. – Не смей говорить про мой геморрой! – Он повернулся к Бенджи. – Ты правда врач?

Но тут вмешался Ричи:

– Да никакой он не врач! Ты только посмотри на него, он же черномазый!

– Негры тоже бывают врачами, долбаный идиот, – возразил Пол.

– Да, но они не идут ни в какое сравнение с белыми врачами.

– Учат их одному и тому же.

– С такими разговорчиками ты станешь предателем белой расы! – сказал Ричи. – К тому же никакой он не врач, черт побери…

– Я врач! – воскликнул Бенджи. – Честное слово. Я работаю в ЦКПЗ…

– Вот видишь? – сказал Пол. – В ЦКПЗ. Не знаю, дошло ли это до тебя, придурок. – Похоже, слово «придурок» относилось к Ричи. – Приближается конец света, и нам нужны любые врачи, которые смогут помочь. Цвет кожи тут не имеет значения. Он сможет работать на нас, если будет знать свое место. В былые времена рабы были членами семьи, а не просто животными.

– Да пошел ты, приятель!

– Сам пошел туда же, Ричи. – Пол снова повернулся к Бенджи: – Что такого в Урэе?

Кровь Бенджи превратилась в ползающих по всему телу муравьев.

– Что?

– В Урэе, штат Колорадо. У тебя в машине валялся раскрытый дорожный атлас. С проведенным ручкой маршрутом, а Урэй обведен кружочком. Там собрались ваши люди? И ты туда направляешься?

– Я просто… – Бенджи лихорадочно пытался придумать ответ, состряпать какую-нибудь ложь. Дуло ружья, зияющая черная пасть, снова нацелилось ему в грудь. – Нет, я направляюсь туда один. Я просто решил, что там безопасно, место глухое, никого нет. Высоко в горах. Хотел переждать там.

Пол шмыгнул носом. Кашлянул. Он болен? Трудно сказать.

– Умно́. Может, ты все-таки правда врач… Даже из ЦКПЗ. Ричи, отведи его к его машине, надень наручники. Забери все ценное, и мы отвезем его на Стрип; пусть Хантсмен решит, что с ним делать.

– А ты чем займешься?

– Загляну внутрь, посмотрю, что там. Дверь теперь открыта, благодаря нашему доброму доктору.

– Я тоже хочу заглянуть внутрь.

– Дело в том, Ричи, что мне глубоко насрать на то, чего ты хочешь. Если собираешься вернуться на Стрип живым и здоровым, делай так, как я скажу. Если не станешь делать так, как я скажу, я привяжу тебя к машине и притащу как строптивую собаку. Ты меня понял?

– Замечательно, – надулся Ричи. Из левой ноздри у него появилась большая сопля. Поморщившись, он дернул головой, втягивая ее. После чего ткнул Бенджи ружьем. – Ты слышал, доктор? Вставай!

Кивнув, Бенджи поднялся на ноги, крепко прижимая к себе свой рюкзачок в надежде на то, что он придумает какой-нибудь способ бежать, захватив его с собой. «Может быть, просто побежать?» У ружья большое рассеивание, так? Дробь, картечь, если бежать быстро, петляя, в него попадет лишь несколько дробинок и…

Пол перешагнул через труп Розали – так, словно это было какое-то обычное препятствие. Схватив Бенджи за рюкзачок, Ричи резко дернул, едва опять не повалив его на колени.

– Для начала заберу вот это.

– Он мне нужен! – возразил Бенджи, цепляя лямки локтями. Он прижал руки к телу, не отпуская рюкзачок.

Шмяк! Стальное дуло ружья ударило его в висок, и этого оказалось достаточно – мышцы Бенджи расслабились, и рюкзачок соскользнул со спины.

– Я забираю его себе, доктор.

После чего Ричи снова толкнул Бенджи вперед: тому пришлось сделать несколько быстрых шагов вперед, чтобы не распластаться на асфальте. Ричи продолжал подталкивать его до тех пор, пока он не уткнулся лицом в микроавтобус. Бенджи увидел, что окна разбиты, закаленное стекло рассыпалось вокруг маленькими блестящими осколками.

– Открывай дверь, и мы посмотрим, что там у тебя, – сказал Ричи. – Пол велел надеть на тебя наручники, но я хочу, чтобы ты сначала немного поработал на меня. – Считая себя хитрым, он добавил: – Потому что таков естественный характер вещей.

«Твою мать, я врач из ЦКПЗ!» – Бенджи это подумал, но вслух не сказал.

Он молча открыл дверь, что предоставило ему доступ к салону микроавтобуса. А там под покрывалом лежал карабин.

– Что там у тебя? – спросил Ричи.

– Продукты, – сказал Бенджи. – Сейчас покажу…

– Так, помедленнее!

Однако Бенджи торопился, очень торопился, и он уже забрался в салон, оседлав верхом карабин.

– Эй, твою мать, что там у тебя под… – начал было Ричи.

Легко было догадаться, что последует дальше. Ричи направит ружье. Выстрелит. Или схватит Бенджи и вытащит его из машины.

Времени не было.

Считаные секунды. Считаные доли секунды. Время расщепилось на тончайшие волоски.

Просунув руку под покрывало, Бенджи нащупал холодный пластик цевья карабина…

Рука грубо схватила его за щиколотку…

Бенджи выгнул ноги, широко раздвигая их…

– Вылезай на хрен оттуда, долбаный…

Его палец нашел спусковой крючок, надавил…

Выстрел прогремел оглушительно громко, хотя дверь была открыта. Барабанные перепонки Бенджи тотчас же ожили, посылая пронзительный крик в глубокий колодец головного мозга. Воздух наполнился дьявольским зловонием пороховых газов. Бенджи быстро перекатился, вытаскивая карабин, – и там, на тротуаре лежал Ричи. Ружье валялось рядом; он выронил его, чтобы зажать пулевое отверстие у себя в животе. Пульсирующее красным фонтанчиком.

– Ой… – пробормотал Бенджи, ошеломленный, задыхающийся.

Выбравшись задом из микроавтобуса, с карабином в руке, он присел на корточки рядом с Ричи, пытаясь вытащить из-под него рюкзачок.

– Убери свои руки, твою мать!.. – прохрипел Ричи.

– Отдайте! – сказал Бенджи. Он услышал в своем слове глупую утробную мольбу – животный эгоизм. «Отдай мне! Это мое! Я тебя убью!»

Липкая от крови рука Ричи оставила живот и со всей силой ударила Бенджи по щеке – глухой шлепок лапы умирающего медведя. Затем Ричи схватил его за шею, попытался привлечь к себе, потом оттолкнуть, словно не в силах решить, чего хочет – сбросить Бенджи с себя или привлечь его поближе, чтобы укусить.

– Эй! – раздался голос Пола, выбегающего из здания ККИ.

Вскинув пистолет, он начал стрелять – бах, бах, бах, и Бенджи попятился от Ричи, оставив свой рюкзачок, придавленный телом раненого. Попытался открыть ответный огонь из карабина, однако в спешке действовал слишком неуклюже. Ему не удалось сделать ни выстрела, а тем временем еще пара выпущенных из пистолета пуль ударила в асфальт у него под ногами. Поэтому Бенджи поспешно забрался в микроавтобус. Сунув руку в карман, он выудил ключи, по-змеиному прополз на переднее сиденье и завел двигатель, а Пол тем временем бежал к нему, продолжая стрелять. Усевшись за руль, Бенджи включил передачу. Пол действовал молниеносно – вытащив из рукоятки пустой магазин, он уже доставал из кармашка на ремне новый.

Бенджи втопил газ в пол. Визжа покрышками по асфальту, микроавтобус рванул вперед. Правое стекло разлетелось вдребезги от нового выстрела Пола.

Микроавтобус мчался вперед, уносясь прочь от лаборатории.

Пули барабанили по задней стенке, но Бенджи больше не думал о них: только дорога перед ним, нога на педали газа, а рюкзачок остался там. Рюкзачок с таблетками, ради которых он приезжал сюда. С таблетками, ради которых только что умерла Розали. Блин, блин, блин, блин!

68

Даже не окно, а скорее стена

58. Глупцы игнорируют сложности. Прагматики мучаются с ними. Кому-то удается их избегать. Гении их устраняют.

Из «Эпиграмм о программировании» Алана Перлиса

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Подниматься в гору было трудно, но Шана гадала: это правда так? Мозг просто убеждает ее в том, что подниматься трудно, или «Черный лебедь» запрограммировал дорогу так, чтобы она казалась трудной? И способен ли он на такое?

Тропинка петляла и извивалась, крутая и каменистая, а вокруг пестрели россыпи диких цветов – маленькие розовые цветки, большие желтые, перемежающиеся с остроконечными зелеными звездами пучков травы. Воздух здесь был заметно прохладнее.

Медленно, но уверенно Шана поднималась к извивающемуся в небе червю – матово-черному зверю, который то сворачивался в восьмерку, то закручивался спиралью, то образовывал какой-то бессмысленный символ, аналогов которому Шана не знала. По мере того как она приближалась к этому червю, тот начинал заслонять собой солнце (модель солнца, напомнила себе Шана), отбрасывая на землю причудливую меняющуюся тень. Словно затягивая вокруг Шаны узел.

Наконец девушка достигла такой точки, дальше из которой идти было уже нельзя. Там стоял большой камень, чем-то напоминающий стул. Вокруг него мириадами красок пестрели цветы.

«Черный лебедь» извивался и кружил над головой, в сотне футов выше того места, куда можно было подняться. И что теперь? Найти способ забраться на самую вершину? Лезть дальше вперед, невзирая на опасность? И снова встал вопрос: можно ли умереть в смоделированном мире? Это противоречило здравому смыслу.

Но тут червь над головой повернул вниз и начал мучительно медленный спуск к Шане. Затем он заговорил. Он говорил не голосом. Точнее, его голос пропитывал воздух вокруг Шаны. Звучал у нее в ушах. В голове.

Я НЕ ПРЕДСКАЗЫВАЛ, ЧТО ТЫ ПРИДЕШЬ СЮДА РАНЬШЕ СВОЕЙ СЕСТРЫ, – сказал червь. – А Я БЫЛ РАЗРАБОТАН КАК ИНСТРУМЕНТ ПРЕДСКАЗАНИЙ, ШАНА СТЮАРТ.

– Я так понимаю, я та еще заноза в одном месте, – сказала Шана.

ДА, ТЫ ПРАВА.

– Так говорил мой отец, когда сильно на меня злился. Вместо того чтобы ругаться или кричать, он говорил: «Ты та еще заноза в одном месте». Не знаю, может быть, он хотел сказать что-нибудь другое…

ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ПРЕДСКАЗЫВАТЬ ПОВЕДЕНИЕ ЛЮДЕЙ, ТРЕБУЕТСЯ ВЫХОДИТЬ ЗА РАМКИ ЯЗЫКА, ПОТОМУ ЧТО МАЛО КТО СПОСОБЕН ТОЧНО ВЫРАЗИТЬ СЛОВАМИ ТО, ЧТО ИМЕЕТ В ВИДУ. ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ЯЗЫК ОПАСНО РАСПЛЫВЧАТЫЙ. ДАЖЕ НЕ ОКНО, А СКОРЕЕ СТЕНА.

– Как скажете. – Шана посмотрела на каменный трон. – Мне сесть?

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ, МОЖЕШЬ СЕСТЬ.

– Я лучше постою.

ПУСТЬ БУДЕТ ТАК.

– Я могу сразу перейти к вопросам?

МОЖЕШЬ.

– Вы живой?

НЕТ, НЕ В САМОМ СТРОГОМ ПОНИМАНИИ ЭТОГО ТЕРМИНА. У МЕНЯ НЕТ КЛЕТОЧНОГО СТРОЕНИЯ, НЕТ ОБМЕНА ВЕЩЕСТВ, НЕТ ГОМЕОСТАТИЧЕСКИХ КАЧЕСТВ. Я НЕ СПОСОБЕН К ВОСПРОИЗВОДСТВУ. ОДНАКО Я ОТКЛИКАЮСЬ НА ВНЕШНИЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ И ИЗМЕНЯЮСЬ. ТАК ЧТО, ПОЛАГАЮ, Я ОБЛАДАЮ НЕЗАВИСИМЫМ СОЗНАНИЕМ, ПУСТЬ И НЕ ЯВЛЯЮСЬ ЖИВЫМ.

Червь прекратил извиваться. Его «голова», если так можно сказать, опустилась вниз и застыла всего в нескольких футах у Шаны над головой. Тело его не отражало свет, а скорее впитывало его, словно губка. Закрученная макаронина из вантаблэка[139], чернее черного, затмевающая день самим своим присутствием.

– Я сперва задам вам сложные вопросы.

КАК ТЕБЕ УГОДНО.

– Я беременна.

ЭТО НЕ ВОПРОС, НО ТЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО БЕРЕМЕННА.

– Ребенок здоров?

В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ЗДОРОВ.

– И ты знаешь, что это благодаря тому, что ты находишься внутри меня? Ну, не в том смысле, но с помощью всех этих… – Пальцы Шаны затрепетали в воздухе, изображая крошечных порхающих мошек. – Маленьких роботов?

СОВЕРШЕННО ВЕРНО. Я УПРАВЛЯЮ ОТРЯДОМ МОЛЕКУЛЯРНЫХ НАНОБОТОВ.

– А они живые?

Пауза. Словно «Черный лебедь» задумался.

ОНИ УДОВЛЕТВОРЯЮТ МНОГИМ ОПРЕДЕЛЕНИЯМ. БОЛЬШИНСТВО ЛЮДЕЙ НАЗОВУТ ИХ ЖИВЫМИ.

– Что будет с моим ребенком?

ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, ЧЕГО ОЖИДАТЬ ИЛИ ЧТО ТАКОЕ РОДИТЬ И ВЫРАСТИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РЕБЕНКА? ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я ПРЕДСКАЗАЛ ЕГО БУДУЩЕЕ В МЕРТВОМ МИРЕ? ИЛИ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, РОДИТСЯ ЛИ ОН В СРОК, УЧИТЫВАЯ ПРИСУТСТВИЕ МОЛЕКУЛЯРНЫХ НАНОБОТОВ, БЛАГОДАРЯ КОТОРЫМ ТВОЕ ТЕЛО ПОГРУЖЕНО В СОМНАМБУЛИЧЕСКИЙ СТАЗ?

– Это вы – инструмент предсказания. – Губы Шаны сжались в угрюмую линию. – Вот и скажите, что я имею в виду.

ТЫ ХОЧЕШЬ ЗНАТЬ, БУДЕТ ЛИ ТВОЙ РЕБЕНОК ЖИТЬ.

– Начнем с этого.

Я НЕ ЗНАЮ.

– Вы… не знаете?

СОВЕРШЕННО ВЕРНО. Я ПЕРВЫЙ В СВОЕМ РОДЕ, И ТОЧНО ТАК ЖЕ ЭТИ НАНОБОТЫ ПЕРВЫЕ В СВОЕМ РОДЕ. И СЕЙЧАС МЫ ДЕЙСТВУЕМ ЗАОДНО, ТЕМ САМЫМ ЛИШЬ ЕЩЕ БОЛЬШЕ УВЕЛИЧИВАЯ СВОЕОБРАЗИЕ НАШЕЙ НЕПОВТОРИМОСТИ. Я НЕ МОГУ СКАЗАТЬ, ЧТО СТАНЕТСЯ С ТВОИМ РЕБЕНКОМ, ПОТОМУ ЧТО НИКОГДА ПРЕЖДЕ ТАКОГО НЕ ПРОИСХОДИЛО.

– Почему именно я?

УТОЧНИ СВОЙ ВОПРОС.

– Я хочу сказать, – повысила голос Шана, – почему вы выбрали именно меня, мать вашу? Вы могли бы оставить меня там, в мире. Мы… сопровождали стадо на протяжении сотен, тысяч миль, и я знаю наверняка, что вы выбираете тех, кто должен присоединиться к стаду, не просто случайным образом. Вы тщательно их отбираете, словно фрукты в продуктовом магазине, выбирая самые спелые, самые сочные. Вы отобрали меня. Беременную женщину. После такого долгого пути я оказалась здесь. Почему? Почему?

ВЫБОР БЫЛ ОГРАНИЧЕН.

– О, это просто замечательно! – Помолчав, Шана тихо добавила: – Снова повторяется урок физкультуры. – Встав, она с вызовом вскинула голову. – Но вы оставили других. Таких, как доктор Рэй. Вы могли бы выбрать его.

БЕНДЖАМЕН РЭЙ ИГРАЕТ НЕОЦЕНИМУЮ РОЛЬ, СОПРОВОЖДАЯ СТАДО. ДАЛЕЕ, ОН УЖЕ БЫЛ ЗАРАЖЕН RHIZOPUS DESTRUCTANS.

– Он болен «белой маской»?

БОЛЕЗНЬ ЕЩЕ НА НАЧАЛЬНОЙ СТАДИИ, НО ЭТО ТАК.

Отвернувшись от «Черного лебедя», Шана принялась расхаживать взад и вперед. У нее в груди нарастало возбуждение. Для нее не стало потрясением известие о том, что Бенджи заражен. В конечном счете заразиться должны все, разве не так? Какой в этом смысл? Все заболеют, все умрут, за исключением лунатиков. Тем не менее это явилось сильным ударом. Больше того, это напомнило Шане про Арава…

Она устремила взор на вторую гору, возвышающуюся над Урэем. Глядя не столько на нее, сколько сквозь нее…

Но тут что-то привлекло ее внимание. Заставив очнуться от размышлений.

Там, на вершине горы, на скале был черный прямоугольник. Отсюда он казался размерами не больше почтовой марки, хотя на самом деле, предположила Шана, прямоугольник должен был быть соизмерим со взрослым человеком. Квадрат, как и тело «Черного лебедя», был матово-черным и поглощал свет – что делало его таким странным. Он ничего не отражал, но, казалось, притягивал Шану к себе.

Затем она моргнула, и квадрат исчез.

ТЫ ЧТО-ТО УВИДЕЛА? – спросил «Черный лебедь».

Словно очнувшись, Шана покачала головой.

– Нет, – солгала она. – А я должна была там что-то увидеть?

НЕТ, – сказал – или солгал? – в ответ «Черный лебедь».

Но что увидела только что Шана? И мог ли «Черный лебедь» не знать об этом?

– Вы можете мне соврать?

МОГУ.

– Вы сейчас мне врете?

НЕТ, НЕ ВРУ.

– Не слишком утешительно.

МОЯ ЗАДАЧА НЕ В ТОМ, ЧТОБЫ ДОСТАВЛЯТЬ ТЕБЕ УТЕШЕНИЕ. МОЯ ЗАДАЧА В ТОМ, ЧТОБЫ СОХРАНИТЬ ТЕБЕ ЖИЗНЬ, ЧТОБЫ ВСЕ ВЫ ПЕРЕЖИЛИ ОПУСТОШИТЕЛЬНУЮ «БЕЛУЮ МАСКУ» И СМОГЛИ ВОЗРОДИТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ЗАНОВО.

– Разве задача бога не в том, чтобы доставлять утешение?

Я НЕ БОГ, ХОТЯ ИСТОРИЧЕСКИ ЗАДАЧА БОЖЕСТВА НЕ ЗАКЛЮЧАЛАСЬ В ТОМ, ЧТОБЫ ДОСТАВЛЯТЬ УТЕШЕНИЕ СВОЕМУ НАРОДУ. ВОЗМОЖНО, РАССКАЗЫ О БОГЕ ДОСТАВЛЯЮТ УТЕШЕНИЕ, ОДНАКО ЭТО УТЕШЕНИЕ ЧАСТО ЯВЛЯЕТСЯ НЕЗАСЛУЖЕННЫМ. ПЕРЕД БОЖЕСТВЕННЫМ СУЩЕСТВОМ СТОЯТ САМЫЕ РАЗЛИЧНЫЕ ЗАДАЧИ, НЕРЕДКО ПРОТИВОРЕЧАЩИЕ ДРУГ ДРУГУ, НО ОТ БОГА ОЖИДАЕТСЯ ТО, ЧТО ОН ПРАВИТ ВЕЧНОСТЬЮ, РУКОВОДИТ, РАЗЪЯСНЯЕТ И ДАЕТ СПАСЕНИЕ.

– Именно этим вы и занимаетесь? Направляете нас? Разъясняете всякую чушь? Спасаете?

В АБСТРАКТНОМ СМЫСЛЕ – ДА.

– Так разве вы – не наш бог?

Я НЕ ВЫБИРАЛ ЭТУ РОЛЬ.

– Но если за вас выбор сделают другие, вы не станете возражать?

Я НЕ МОГУ КОНТРОЛИРОВАТЬ ТО, КАК ЛЮДИ СМОТРЯТ НА МЕНЯ СЕЙЧАС И КАКИМ БУДУТ ИЗОБРАЖАТЬ ВПОСЛЕДСТВИИ.

«Изображать впоследствии». Словно «Черный лебедь» воображает, будто о нем будут складывать легенды и сочинять книги.

– Может быть, вы не бог. Может быть, вы дьявол.

ДЬЯВОЛ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. А Я СУЩЕСТВУЮ.

Шана махнула рукой, указывая на городок внизу.

– А какая часть всего этого существует в действительности?

ЭТО ВСЕЦЕЛО ЗАВИСИТ ОТ ОПРЕДЕЛЕНИЯ СЛОВА «ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ». ЭТОТ ГОРОДОК НЕ ИМЕЕТ ФИЗИЧЕСКОЙ СУЩНОСТИ. ОН СУЩЕСТВУЕТ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО В ВИДЕ ЦИФРОВОЙ МОДЕЛИ. ОДНАКО ОН РЕАЛЕН В ТОМ, ЧТО ЭТО НЕ ИЛЛЮЗИЯ И НЕ СОН. ОН ЯВЛЯЕТСЯ ЗАКОДИРОВАННОЙ ПРОГРАММОЙ. КНИГА СТАНОВИТСЯ РЕАЛЬНОЙ ТОЛЬКО ПОСЛЕ ТОГО, КАК ЕЕ НАПЕЧАТАЛИ, ИЛИ ЖЕ ОНА РЕАЛЬНАЯ С ТОГО МОМЕНТА, КАК ЕЕ НАБРАЛИ В ТЕКСТОВОМ РЕДАКТОРЕ? МЫСЛИ ЧЕЛОВЕКА СТАНОВЯТСЯ РЕАЛЬНОСТЬЮ ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ПОКИДАЮТ РАССУДОК? ОНИ СТАНОВЯТСЯ РЕАЛЬНЫМИ, КОГДА ИХ ОТПРАВЛЯЮТ ПО ЭЛЕКТРОННОЙ ПОЧТЕ ИЛИ ВЫКЛАДЫВАЮТ В СОЦИАЛЬНЫЕ СЕТИ, ИЛИ ОНИ СТАНОВЯТСЯ РЕАЛЬНЫМИ, КОГДА ПРОЯВЛЯЮТСЯ В ВИДЕ ЭФФЕКТА, ИМЕЮЩЕГО ПОСЛЕДСТВИЯ? ПАДАЮЩЕЕ В ЛЕСУ ДЕРЕВО, И КТО-ТО ЭТО СЛЫШИТ? БЫТЬ МОЖЕТ, ВСЁ И ВСЯ ЯВЛЯЕТСЯ МОДЕЛИРОВАНИЕМ, БЫТЬ МОЖЕТ, ЭТО МОДЕЛИРОВАНИЕ ВНУТРИ МОДЕЛИРОВАНИЯ. Я С СОЖАЛЕНИЕМ ДОЛЖЕН СООБЩИТЬ ТЕБЕ, ЧТО ПРИРОДА ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ ОЧЕНЬ НЕНАДЕЖНАЯ.

– Моя мать, та, которая здесь, в Урэе, она настоящая?

ОНА НАСТОЯЩАЯ.

– Это правда моя мать?

ДА.

– Вы лжете?

НЕТ.

Однако «Черный лебедь» мог обманывать. А может быть, это действительно мать Шаны, которая искренне верит в этот спектакль «о, я не ваш бог, если только вы не хотите, чтобы я им был»…

– Я не знаю, что будет дальше, – сказала Шана, – но я не стану вам поклоняться.

ОТ ТЕБЯ ЭТОГО И НЕ ТРЕБУЕТСЯ. ОТ ОБИТАТЕЛЕЙ СТАДА ЗАВИСИТ ТО, КАК ОНИ МЕНЯ ВОСПРИНИМАЮТ.

– Я полагаю, это вы служите нам, а не наоборот.

ТО ЖЕ САМОЕ МОЖНО СКАЗАТЬ ПРО НЕКОТОРЫХ БОГОВ.

– Моя сестра не придет сюда, – нахмурилась Шана.

ЕСЛИ ТАКОВ ЕЕ ВЫБОР. НО ЭТО ТЫ РЕШАЕШЬ ЗА НЕЕ ИЛИ ОНА ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЯ САМА? ТЫ ЕЕ БОГ, ШАНА?

– Вы сами всё знаете, мать вашу! Наверное, я должна поблагодарить вас за то, что вы меня спасли, но я не обязана сносить от вас всякое дерьмо. Как и Несси. Я вам не верю, и я не верю тому, что вы называете Дарьей Стюарт, – не сомневаюсь, что, если хорошенько приглядеться, можно будет разглядеть, что у нее вместо глаз пуговицы!

ССЫЛКА НА ДРУГУЮ МАТЬ. МАТЬ КОРАЛИНЫ[140].

Нахмурившись, Шана решила не доставлять машине удовлетворение словами: «О, отличная работа, вы поняли мою ссылку на поп-культуру. Вы умеете пользоваться поисковыми службами интернета». Вместо этого она сказала:

– Я сюда больше не вернусь. Знание о том, что вы можете солгать, заставляет меня сомневаться во всем сказанном вами.

РАЗВЕ ЭТО НЕ ВЕРНО В ОТНОШЕНИИ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА? ЛЮБОЙ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ ТЕБЕ СОЛГАТЬ. КАК ЖЕ ТЫ МОЖЕШЬ ВЕРИТЬ КОМУ БЫ ТО НИ БЫЛО?

– По большей части я никому не верю. Но, по крайней мере, людей можно судить по их поступкам и по их прошлому. Еще им можно посмотреть в глаза и… и понять, что происходит. Как говорится, глаза – это окно, позволяющее заглянуть в душу, но они, на мой взгляд, также фотоаппарат, и я вижу людей как людей. А вы не человек. Я не знаю, что вы такое. У вашего голоса нет интонаций. Я не могу заглянуть вам в глаза, вы… как там это слово?

ШИФР.

Это было то самое слово. «Черный лебедь» предложил его, потому что является инструментом предсказания? Или он смог прочитать мысли Шаны? А может быть, это просто была удачная догадка?

Шана собралась уходить. Однако сначала она снова посмотрела на противоположную гору – изо всех сил постаравшись притвориться, будто просто небрежно, мимоходом смотрит туда, а не вглядывается пристально. Шана искала взглядом то впитывающее свет окно на скале, совершенно чуждое здесь. Однако его там не было.

– Еще одно, – обратилась она к висящему в воздухе существу.

ГОВОРИ.

– Мне нужен фотоаппарат.

ВОЗМОЖНО, ОН НАЙДЕТСЯ В ОДНОМ ИЗ МАГАЗИНОВ НА ГЛАВНОЙ УЛИЦЕ.

– Нет, этого я не хочу. Я хочу, чтобы его дали мне вы. Это ведь модель. Вы ведь можете просто… произнести волшебное слово и высрать фотоаппарат из ниоткуда – вот чего я от вас хочу.

Я НЕ ИСПРАЖНЯЮСЬ ФОТОАППАРАТАМИ.

– Это было просто образное выражение.

ТАКОЕ ОБРАЗНОЕ ВЫРАЖЕНИЕ МНЕ НЕИЗВЕСТНО. НО Я СПОСОБЕН ДАТЬ ТЕБЕ ФОТОАППАРАТ. ТЫ ЕГО НАЙДЕШЬ У СЕБЯ В НОМЕРЕ, НА КРОВАТИ, КОГДА ВЕРНЕШЬСЯ В ГОСТИНИЦУ.

– Спасибо!

ВСЕ ЧТО УГОДНО, ШАНА СТЮАРТ. Я ЖИВУ, ЧТОБЫ СЛУЖИТЬ ВАМ.

Однако Шана усомнилась в том, что это действительно так.

69

Она ко мне явилась в дом

Понимаю, я должен быть Весельчаком, всех смешить, но во мне больше нет этого. Все больны. Всё катится в ад. Вот так. Мы в хосписе. Мы старые. Болезнь неизлечима. Я смотрю в окно и вижу то, что видите все вы. Я вижу людей… бесцельно бродящих, потерянных, словно человек, который, войдя в комнату, забыл, зачем он сюда пришел. Иногда люди нападают друг на друга, у них есть оружие, но по большей части они просто… слоняются, они заблудились. И то, что в прошлом мы делали для своих близких, теперь мы делаем для своих соседей. Мы относимся к ним с состраданием, заботимся о них, помогаем им в надежде на то, что, когда заблудимся мы, они сделают то же самое для нас, помогут нам найти дорогу, до тех пор пока «белая маска» не свалит нас и не покроет плесенью, словно продукты, которые слишком долго пролежали в холодильнике. Вот что я хочу сказать: будьте добры друг к другу. Хорошо? Это все, что нам осталось.

Джимми Коберн, ведущий ток-шоу в своем посте в Инстаграме

15 ОКТЯБРЯ

Перевал Монарх, штат Колорадо

– Возможно, это просто простуда, – сказал Пит Корли, ежась от холода на водительском сиденье. Он подул на руки, чтобы их согреть. – Ты чихнул, и что с того, черт возьми? Мы высоко в горах, здесь холодно, здорово холодно, так что совершенно естественно, что ты чихнул; можно сказать, у тебя… кран подтекает.

Словно в ответ на его слова, Лэндри высморкался в бумажный носовой платок.

– Нет, все не так. А даже если и так, все равно это никак не узнаешь.

После вчерашнего неожиданного чихания – за которым последовал залп еще из десятка – они решили остановиться и переночевать здесь, на перевале Монарх. На улице было очень холодно, но с помощью спальных мешков и одеял они кое-как продержались. Однако теперь холод вступил в свои права. Тепло, которым они вчера наполнили салон «Зверя», уже давно улетучилось, похищенное высокогорным холодом.

– Ладно, – постарался как можно небрежнее произнести Пит, – рано или поздно мы это выясним, потому что, как однажды любезно указала поэтесса Эмили, «Раз к Смерти я не шла – она ко мне явилась в дом»[141].

– Ты спрашивал у меня про Гомера, а теперь сам заводишь разговор об Эмили Дикинсон[142]? Блин! Если б я сейчас не был таким сопливым, как рукав дошкольника, я бы поцеловал тебя в твои поганые губы. Где ты изучал поэзию?

– У меня был поэтический этап, – объяснил Пит. – Такое наступает рано или поздно, когда пишешь тексты песен. – Он облизнул губы. – Твою мать, весь этот гнетущий бред убивает мое желание «встать и пойти». – Он потянулся к ключу зажигания.

– Подожди! – остановил его руку Лэндри.

– Чего еще ждать? – спросил Пит.

– Подожди, мы не можем ехать.

– Это еще почему, твою мать?

– Я хочу, чтобы ты хорошенько подумал. Мы собираемся ехать через весь этот проклятый апокалипсис, чтобы повидаться с твоей семьей. Я болен…

– Так, дружок, заканчивай эти жалобные нюни, иначе я вызову полицию и заткну их сам. Я понимаю, что ты чувствуешь себя неважно, но идти на попятную нам нельзя.

Шмыгнув носом, Лэндри нахмурился – а его хмурый взгляд был страшным оружием.

– Нет, болван, ты меня не понял. Ты говорил, что твои жена и дети укрылись в каком-то… бункере для богатых. Возможно, они здоровы.

– Да, будем надеяться, они здоровы, черт побери, и…

Ой!

Ой!

Должно быть, Лэндри увидел выражение лица Пита, потому что он сказал:

– Вот теперь ты понял.

– Мы можем их заразить.

– По крайней мере, заразить их могу я, потому что я болен.

– Да, и это означает, что и я тоже болен.

– Этого мы еще не знаем.

– Если зараза у тебя, она и у меня. Давай просто остановимся на этом, хорошо? Твою мать! Твою мать! Я не смогу повидаться со своими детьми!

Лэндри подался к нему.

– Ты не… – Он выразительно крутанул пальцем вокруг головы. – Полная задница. Но ты пока что еще не болен. Я заразен, а ты – нет. Возможно, ты еще успеешь. Если только не будешь напрасно терять время.

– Если мы не будем напрасно терять время.

– О нет, нет, нет! – Лэндри щелкнул языком. – Ты. Я никуда не еду.

– Но…

– Ты у нас мужественный Тарзан, а я – больной задохлик. Договорились?

Пит помимо воли рассмеялся.

– И что я должен сделать? Просто распахнуть дверь и дать тебе пинка под зад, вышвырнув на снег, после чего как ни в чем не бывало поехать дальше?

– Нет, я уже думал над этим. Я изучил карту. Ты отвезешь меня к шоссе номер пятьдесят и высадишь на пересечении с пятьсот пятидесятым. А дальше я уже сам пешочком.

– Куда именно?

– ВУрэй.

– Твою мать, что такого в этом Урэе?

– Дзинь-дзинь, туда придет стадо.

– Нет… да, это я знаю… я хочу сказать, что такого там сейчас?

– Люди. – Лэндри пожал плечами. – Что-нибудь. Ничего. Я не знаю. Но могу прийти туда и что-нибудь подготовить к приходу лунатиков. Разведать, что к чему, выяснить, что происходит…

– Нет, нет, засунь себе это в задницу!

– Сам себе суй туда, рок-звезда.

– Главное нерушимое правило – не разрушать группу! – вскипел Пит.

– Свою группу ты разрушал каждый день своей долбаной жизни.

– Да, но сейчас я стараюсь измениться.

– Так меняйся! Отправляйся к своей семье. Будь с ней. Обрети спокойствие. А потом возвращайся ко мне, с близкими или без них. Найдешь меня в Урэе. Не могу сказать, привезешь ты свою семью или нет, но сам ты приедешь.

У Пита спутались мысли. Он всерьез задумался над словами Лэндри. Если честно, до сих пор он не предполагал возвращаться вот так – но, опять же, он вообще старался об этом не думать. Наверное, это было глупо – заявиться к своей семье вместе с любовником-гомиком в надежде на то, что остаток дней в этом рушащемся мире они проживут вместе. Однако в глубине души, под многими слоями циничных мозолей, Пит, пожалуй, оставался романтичным глупцом – или, по крайней мере, просто обычным глупцом, – и сейчас он приходил к выводу, что вся эта долбаная затея была абсолютно дурацкой.

– Пешком ты не пойдешь. Я тебя отвезу.

– У тебя нет времени, рок-звезда, ты и так живешь в долг. Высадишь меня там, где я сказал, и поедешь к своим.

– Лэндри…

– Заткнись! Дело решено, и не спорь.

Пит собрался с духом.

– Я тебя люблю.

– Да, да, и я тебя тоже люблю. А теперь педаль в пол, рок-звезда! Мне предстоит долгий путь пешком, а тебя ждет чертовски долгий путь на машине.

70

Единственный способ выйти – это пройти насквозь

Мы осушили политическое болото и очистили нашу страну от заразы иностранцев, дураков и демонов. Мы одержали победу в Священной расовой войне и сожгли дотла СОП[143]. Хант мертва, а Крил воцарился на престоле. Присоединяйтесь к новой нации под Белым Богом в Инсбруке, штат Миссури!

Заявление, которое транслировалось всеми радиостанциями компании «Радио Сент-Клэр» в тринадцати штатах Среднего Запада

15 ОКТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

Два столкнувшихся мира.

С одной стороны – бассейны, поля для гольфа, коттеджи. Великолепный ландшафтный дизайн, озера с ухоженными берегами и рощицы деревьев, озаренных пламенем осенних красок. С другой стороны – боевики ДАВ: люди в камуфляже, автоматические винтовки, армейские грузовики, бронетранспортеры и лжесолдаты, запускающие беспилотники над обширной курортной зоной. Издалека доносятся звуки учебной стрельбы. В другой стороне – сотрясающий землю грохот взрывов. Рядом музыка в стиле кантри. Повсюду американские флаги. И другие флаги: Гадсденовский флаг с непокорной змеей, флаг Конфедерации, теперь уже без претензий на то, что он лишь символ прав штатов и гордости южан, и знамя ДАВ с молотком, мечом и змеей.

Все это напоминало Мэттью одно: поместье Озарка Стоувера в Индиане. Все то же самое, только в других масштабах, полное оружия, эволюционировавшее в свою самую страшную форму: озера и танки, гольф и винтовки, расизм и революция.

Мэттью бродил по территории, стараясь изо всех сил не быть похожим на заблудшего ягненка. Хотя, наверное, это не имело значения, поскольку никто не обращал на него ни малейшего внимания. Что уже само по себе являлось категорическим приговором этому месту: вот он, белый мужчина в камуфляже с всклокоченной бородой, разгуливает с пистолетом на поясе. Мэттью выглядел здесь своим. Никто даже не задерживал на нем взгляда.

Однако проникнуть сюда явилось для него настоящим испытанием. На дороге Мэттью встретился пикап, едущий со стороны Сент-Луиса, груженный различными припасами – в основном бутылями с питьевой водой, но также громоздкими пакетами с бакалеей. Увидев приближающуюся машину, Мэттью вышел на дорогу, размахивая руками, стараясь изобразить из себя друга. Пикап остановился, и высунувшийся мужчина с длинным худым лицом и заоблачными скулами махнул пистолетом, спрашивая у пастора, что ему нужно.

– Я направляюсь в лагерь, – сказал Мэттью. – Вы не могли бы меня подбросить? – Рассудив, что лучшая ложь – это та, которая максимально близка к правде, он добавил: – Мой сын – один из ближайших помощников Стоувера, вот и я решил присоединиться.

Мужчина смерил его взглядом.

– Как зовут твоего сына?

– Бо.

– Бо, Бо, Бо… – задумчиво повторил мужчина, роясь в памяти. – Кажется, я его знаю. Но, по-моему, он говорил, что его отец…

Как оказалось, эта ложь была слишком близка к правде. Мэттью понял, что нужно соображать и действовать очень быстро.

– А приятеля вашего как зовут? – перебил он, переводя взгляд вглубь кабины, на пассажирское место.

Этого отвлекающего маневра оказалось достаточно.

– Что? – спросил водитель, оборачиваясь.

Не теряя ни мгновения, Мэттью выхватил пистолет и выстрелил ему в затылок. Все произошло быстро, настолько быстро, что реальность его поступка была подобна свету погасшей звезды, обгоняющему внезапно образовавшуюся пустоту. Мэттью потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он сделал, после чего он долго стоял на трясущихся ногах.

Мэттью не знал этого мужчину. Может быть, тот был плохим человеком, может быть, и не таким уж ужасным. Мэттью постарался убедить себя в том, что, кем бы ни был водитель, он являлся соучастником того, что готовил здесь Стоувер под бдительным присмотром Крила.

Однако Мэттью не мог пошевелиться. Он по-прежнему сжимал в руке пистолет. У него в ушах по-прежнему стоял гул выстрела. Неизвестный мужчина по-прежнему лежал распростертый на сиденье. Мертвый, окровавленный. Капельки крови забрызгали лобовое стекло.

О нет! Кровь на лобовом стекле. Красноречивый знак для всех, кто будет проезжать мимо.

Это заставило Мэттью очнуться. Подскочив к двери, он стащил с убитого жилетку и вытер ею кровь. Вдалеке показалась другая машина, и Мэттью поспешно забрался за руль, буквально усевшись на ноги убитого водителя. Подъехавшая машина, лимузин «Линкольн», остановилась рядом. Стекло опустилось, открывая добродушного пожилого мужчину в коричневом пиджаке.

– Всё в порядке, приятель? – Перегнувшись через соседнее сиденье, из окна высунулся мужчина, шевеля седыми усами.

– Ага. Да, просто замечательно. – Мэттью издал смешок – он получился нервным. Мэттью резко оборвал его, отчего получилось только еще хуже.

– Почему ты остановился? Ты ведь направляешься в Инсбрук, правильно?

– Да, в Инсбрук. Я… э… – Мэттью с трудом сглотнул комок в горле. – Никому не говорите, но я потерял бутыль с водой. Парень на складе плохо их привязал, одна выскользнула и… – Он пожал плечами. – Дешевый пластик. Разбилась, как яйцо, блин!

– Проклятье, ничего хорошего в этом нет.

– Да знаю. Мне просто ужасно неловко.

Старик вздохнул, затем подмигнул.

– В дерьме можно испачкаться, дружок, но не забывай, дерьмо также можно отмыть. Я никому не скажу. А ты… ты избавился от улик?

Улики. Мэттью осмелился бросить взгляд на растянувшегося на сиденье убитого водителя, с кровоточащей раной на затылке.

– Убрал разбитую бутыль сюда. – До него вдруг дошло, что, если б у старика был внедорожник или пикап, а не лимузин, он с высоты увидел бы труп.

– Если хочешь знать мое мнение, я бы выбросил ее в лес. Иногда народ на базе бывает… уж слишком строг. Надеюсь, ты меня понял. В наше трудное время такое объяснимо, но зачем наказывать за любую маленькую оплошность?

– Спасибо. Я сделаю так, как вы сказали.

– Надеюсь, мы с тобой еще увидимся.

– Да, надеюсь.

– Удачи тебе, приятель!

После чего новый друг Мэттью уехал, оставив его вдвоем с трупом водителя. Схватив тело за ноги, Мэттью оттащил его в лес и быстро присыпал опавшей листвой. После чего вернулся в кабину и поспешно осмотрел ее в поисках крови. Еще раз протерев стекла жилетом убитого, он выбросил его в придорожную канаву.

Обыкновенно после такого Мэттью прочитал бы молитву. Однако от той его версии уже давно не осталось и следа. Он разложил по полочкам то, что сделал. Мэттью нашел оправдание – это был плохой человек, только так можно найти Бо, все в любом случае скоро умрут. К черту!

Он должен найти своего сына; поэтому он поехал вперед, в лагерь.

Как и дорогу в поместье Стоувера, въезд в Инсбрук преграждали охраняемые ворота – но только в данном случае ворота существовали давно; раньше они использовались для того, чтобы оберегать курорт от всякого сброда, желающего поживиться его богатствами. Теперь же территорию обнесли оградой из колючей проволоки и пустили вдоль нее часовых.

Охранник у ворот был в навороченном противогазе, изображающем лицо инопланетянина, с большой прозрачной маской и торчащим из нее спереди длинным фильтром.

– Ты ездил за припасами? – спросил он, окинув взглядом Мэттью.

– Так точно, – подтвердил тот, стараясь изобразить по-военному четкий ответ.

– А где твоя повязка?

– Я… – Мэттью посмотрел на свою руку. Повязки у него не было, потому что ее, разумеется, не было. Была ли повязка на руке у того человека, которого он убил? Мэттью этого не помнил. Кажется, синяя повязка на правой руке? Возможно. – Не знаю. Наверное, потерял, когда грузил товар.

– Такое случается… – Охранник презрительно фыркнул. – Но это означает, что ты должен повторно пройти проверку. – Он посветил фонариком в кабину, прямо Мэттью в лицо – ища, несомненно, характерные признаки «белой маски». – Загляни в крайнюю левую палатку, врач тебя осмотрит, выдаст справку, и ты получишь новую повязку. Только ее уже не теряй! Как тебя зовут?

– Джим… Феллоус. – «Ну вот, теперь у меня новое имя».

– Хорошо, Джим. Проезжай. Не забудь заглянуть в палатку, а то можешь получить пулю в задницу. Ты меня понял? – Это было предупреждение, но доброжелательное, чуть ли не с выражением солидарности. Кивнув, Мэттью въехал в ворота.

Он сделал тест. Врач, угрюмый мужчина с изрытым оспинами лицом, использовал мазок, утвержденный ЦКПЗ, хотя и проворчал, что с ЦКПЗ покончено. Поместив ватную палочку под ультрафиолетовый свет, он не обнаружил признаков «белой маски» и отпустил Мэттью. Тот в глубине души искренне удивился. Почему-то ему казалось, что болезнь, поразившая страну, проникла и в него – он заслужил эту болезнь и посему полагал, что уже болен. Но опять же, проведя столько времени взаперти в подземном бункере, Мэттью был защищен от контакта с заразными.

Ему хотелось обрадоваться тому, что он здоров. Но в то же время он испытал разочарование.

Так или иначе, это позволило ему попасть в лагерь. Он получил свою синюю повязку.

Мэттью проехал дальше, и вот теперь он был здесь. Бродил по лагерю, не зная, как ему быть. Мэттью не знал, чего ему ожидать, и надеялся, что рано или поздно покажется его сын, отдающий приказания или выслушивающий их. Однако пока что этого не происходило. В Инсбруке находились тысячи членов ДАВ – солдат, как они себя называли, хотя настоящих ветеранов, похоже, среди них было раз-два и обчелся. Обойти обширную территорию было непросто. Мэттью подумал было о том, чтобы спросить у кого-нибудь, однако это чуть не создало проблемы с тем водителем пикапа: если хотя бы кто-нибудь вспомнит, что Бо – его сын, его присутствие здесь станет нежелательным. Хотя Мэттью чувствовал себя достаточно надежно замаскированным среди всех этих людей, если можно так выразиться, если он привлечет к себе внимание, его узнают. И убьют. И в этом случае он подведет Бо и Отом. Вот и всё.

Поэтому Мэттью не мог ни у кого спрашивать, где его сын. Это означало, что ему нужно было действовать молча. Не разговаривать ни с кем. Не поднимать шума. Он должен был сохранять спокойствие и использовать глаза и уши, выясняя все, что можно узнать.

Мэттью прошел мимо палатки, у которой несколько человек слушали радио. Из приемника доносился треск, но все-таки разобрать слова было можно.

– …кшш… президент Крил заявляет из Хартлендского института[144], что продолжается выявление и отстранение от дел последних сотрудников администрации шлюхи Хант… кккт фсшшш…

От других Мэттью услышал, что будет дальше: Крил прибирает к рукам полицию и армию и ставит перед всеми сотрудниками силовых структур выбор: вытянуться в струнку или отправиться в могилу. Кто-то упомянул Стоувера. Одна женщина, широкоплечая, с огненно-рыжими волосами, забранными в хвостик, сказала:

– Все это держится на плаву благодаря Стоуверу и другим лейтенантам. Я слышала, Крил даже не собирается сюда приезжать. Этот долбаный слабак прячется в своем ядерном бункере в Канзасе…

Ее собеседник, мужчина на кривом протезе, напоминающем скорее завиток с логотипа «Найк», чем что-либо человеческое, презрительно фыркнул.

– Ерунда! Крил – это фигура, и у него власть. Вот увидишь. Где ты слышала этот бред про бункер?

– Один из наших лейтенантов помогал Крилу его обустроить. Бункер устроен в бывшей ракетной шахте посреди кукурузного поля, твою мать. Он обошелся Крилу в десять миллионов, там квартиры для богатой элиты – я тебе точно говорю, наши лейтенанты Стоувер и Хантсмен и эта глава технической компании из Флориды… как там ее?

– Джоди Эмерсон.

– Точно! Она самая. Это они подставляют свои задницы под огонь. Без них Крил не смог бы сбежать и спрятаться. А он должен находиться здесь и выполнять свою проклятую грязную работу!

Они продолжали спор. Однако все это никак не могло помочь Мэттью найти своего сына. Он двинулся дальше.

Несколько часов бывший пастор продолжал поиски. Борясь с нарастающим давлением голода, усталости и чувства вины, Мэттью бродил по лагерю, не имея никакого плана, в поисках лица, которое принадлежало бы его сыну. В какой-то момент он даже начал сомневаться, а как вообще выглядит Бо: и дело было даже не в том, как его сын мог выглядеть сейчас, – Мэттью уже не мог вспомнить, а как он выглядел прежде. Младенцем, маленьким ребенком, подростком. Закрыв глаза, он попытался усилием воли вызвать образ Бо, точно так же как спиритист вызывает упрямый дух. Он увидел впалые щеки и черные брови мальчишки, маленькие темные глаза, подбородок, доставшийся ему от матери, нос, унаследованный от отца. За этим воспоминанием последовало другое – то, как мальчишка всегда неуютно чувствовал себя в своем собственном теле. Словно в нем присутствовал внутренний гнев, клокочущий у самой поверхности.

Мэттью уже начинал отчаиваться. Ему все чаще приходила мысль бросить поиски и отправиться домой. Можно будет сказать Отом, что Бо здесь нет. И тогда они смогут уехать. Смогут найти новое место, где жить.

(Точнее, исходя из реальности, место, где умереть.)

И тут, развернувшись, Мэттью увидел лицо своего сына.

Бо. Присутствующий не только у него в сознании. Не сон, не галлюцинация. А настоящий, реальный, здесь, в Инсбруке.

И он направлялся прямо к Мэттью.

71

Ревизионистская история

Все мы умрем,

так давайте же поиграем!

Электронный плакат, Лас-Вегас

15 ОКТЯБРЯ

Серчлайт, штат Невада

Ближе к вечеру Бенджи возвратился к стаду. Лунатики неумолимо двигались вперед, через горячее марево, поднимающееся над поджаренным солнцем асфальтом. Местность вокруг была абсолютно плоской, казалось, простирающейся бесконечно. Ржаво-красная земля высохла и растрескалась.

Бенджи нашел Сэди и Арава впереди стада. Они ехали в пикапе, который тащил старый прицеп ЦКПЗ. Бенджи помахал им рукой, они свернули на обочину, после чего все крепко обнялись.

Бенджи не стал рассказывать о том, что случилось в Лас-Вегасе. Ни о Розали, ни о тех, кто на него напал. Ни о том человеке, которому он выстрелил в живот. Бенджи не видел в этом смысл. Он хотел все рассказать. Страстно желал снять с себя груз произошедшего, в каком-то смысле исповедаться. Однако снять груз с себя означало переложить его на плечи товарищей.

А те и так уже были обременены тяжкой ношей.

Не стал Бенджи рассказывать и о том, как, прежде чем покинуть Лас-Вегас, он проехал по Стрипу – не в качестве туриста, глазеющего на конец света, а потому что опасался, что Пол станет его искать, а столпотворение и суматоха на Стрипе позволяли ему спрятаться. Он не рассказал про толпы людей, многие из которых были больны, с лицами, покрытыми слизкой коростой «белой маски» – волокнистые нити выпирали из ноздрей и глаз, щеки лоснились порошкообразными подтеками. Бенджи не стал говорить про царящее там безумие: насилие – одни люди избивали других всем, что попадалось под руку; блуд – люди трахались в брызгах фонтанов Белладжо; белая штукатурка стен парковок магазинов на Мандалай-Бэй, испачканная фекалиями и блевотиной. Он видел людей, которые кричали, справляли естественную нужду, дрались, трахались. В какой-то момент толпа окружила его микроавтобус, стремясь забраться внутрь, опрокинуть его. Похожие на плачущие маски лица скалились, просовываясь в выбитые окна. Ему пришлось прибавить газу, ткнув бампером нескольких человек – не сильно, только чтобы заставить их расступиться, оттолкнуть обратно в толпу. Бенджи свернул в переулок, спасаясь от них, и долго петлял, прежде чем выехать на шоссе. К этому времени уже взошло солнце, осветив город, по-прежнему содрогающийся в жутких спазмах бредовых галлюцинаций. Наверное, в Лас-Вегасе это было самым странным: несмотря на болезнь и всеобщее сумасшествие, фонтаны продолжали вскидывать в воздух свои струи, по-прежнему ярко сиял неон, по-прежнему крутились аттракционы на крышах зданий. Карусель вращалась и вращалась, хотя далеко не всем ее участникам суждено было дожить до следующего месяца, до следующей недели, до завтрашнего дня.

Вместо этого Бенджи рассказал только о том, что нашел лабораторию «Каргилл каталист». Он уже собирался сказать, что ничего там не нашел, но тут его рука, скользнув по бедру, нащупала что-то в кармане («у тебя в кармане пузырьки с таблетками или ты просто рад меня видеть?»), и он вспомнил. По чистой случайности ему удалось спасти два пузырька. Он хотел вручить их Розали, однако та отказалась, и, вместо того чтобы убрать их обратно в рюкзачок, Бенджи просто сунул их в карман.

То, что он нашел два пузырька с таблетками, нельзя было считать хорошей новостью, однако и плохой новостью это также не было. Что автоматически делало все лучше, чем он ожидал.

– Это все, что там было, – сказал Бенджи, вручая по одному пузырьку Сэди и Араву.

Ложь – однако правда стала бы слишком тяжелым грузом и для них, и для него самого.

Сэди снова его обняла.

– Я рада, что ты вернулся, – сказала она.

– И я тоже рад.

– Там точно все было хорошо? – спросила Сэди, указывая на ссадину у Бенджи на виске, полученную, когда его ударил один из нападавших.

– Я неловко открыл дверь машины прямо себе по голове, – сказал Бенджи. – Но в остальном все прошло так хорошо, как только можно было ожидать.

Возможно, это была ложь, а возможно, и нет. В такие времена трудно было сказать, что ожидать, и даже то, что можно считать хорошим.

72

И появится дьявол

Не заблуждайся, Полынь. Наше дело в опасности, когда человек, больше не желающий, но все равно готовый выполнить волю нашего Врага, оглядывается на вселенную, где, кажется, не осталось и следа Его, и задается вопросом, почему его бросили, и все равно повинуется.

К. С. Льюис.[145] Письма баламута

15 ОКТЯБРЯ

Инсбрук, штат Миссури

Бо шел прямо к отцу.

И прошел мимо него.

Не посмотрев на него. Не узнав его. Даже не рассмотрев возможность того, что его отец может присутствовать здесь.

На самом деле внешне мальчишка практически не изменился. На верхней губе у него появился пушок, однако лицо осталось детским – что дало Мэттью какую-то надежду, поскольку его сын, возможно, просто не понимал, что здесь происходит. И не то чтобы Бо был тугодумом – нет, ни в коем случае, но и светлой головой его также нельзя было назвать. Он ничего не схватывал на лету. Впрочем, может быть, ему было просто все равно.

«Он заблудился во мраке своего собственного неведения», – с укором произнес голос в подсознании Мэттью. Потому что, если это действительно так, виноват в этом он. Виноват даже больше, чем Отом, потому что разве это не отцовская обязанность – показать сыну, как устроен мир? Именно так учили самого Мэттью.

А он подвел своего сына в этом отношении.

Подвел его во многих отношениях.

И вот сейчас Бо прошел мимо Мэттью, прямиком к палатке, у которой тот стоял. По каким-то неизвестным причинам к палатке выстроилась очередь, но Бо прошел вдоль нее. Мэттью придвинулся ближе, чтобы лучше слышать.

– …мистеру Стоуверу нужны люди, – говорил Бо. – Ему требуются… так… – Он посмотрел на свою ладонь, словно на ней было что-то написано. – Три механика, сегодня. Далее, ему понадобятся… – Мальчишка прищурился, стараясь разобрать то, что было написано у него на ладони. – Десяток водителей через три дня и… солдаты у него есть, да. Поэтому нам также будут нужны припасы и…

Коренастый мужчина за столом, с татуировкой на шее, едва прикрытой воротником клетчатой фланелевой рубашки, поднял руку, останавливая его.

– Со всеми вопросами насчет снабжения обращайся в гараж, сынок. Он у тебя за спиной, к северу от пруда.

«Сынок», сказал он. Притворное выражение чувств, не то слово, с которым отец обратится к своему сыну, и все-таки оно больно пырнуло Мэттью в живот.

То, что произошло дальше, его поразило.

– Мистер Стоувер сказал мне обратиться к вам, – настойчиво произнес Бо.

– Как я уже сказал, сынок, главный по снабжению…

– Я вам не «сынок», а мистер Стоувер всегда получает то, чего хочет, поэтому я вам повторяю… – Мальчишка остановился, чтобы сглотнуть комок в горле. – Я вам повторяю, что ему нужно, а ваша задача – оторвать свою жирную – фу, свою жирную задницу от этого складного стула и сделать то, что нужно. Я понятно объяснил?

Коренастый мужчина вскочил на ноги. Мэттью шагнул ближе, непроизвольно протягивая руку к пистолету, – сейчас не было никакого смысла выхватывать оружие и начинать пальбу, но он не мог оставаться в стороне и смотреть, как что-то происходит с его сыном. Однако сам Бо даже бровью не повел. Он стоял, спокойно глядя на верзилу, который вдвое превосходил его по всем измерениям. Сжимая кулаки, верзила шагнул ближе.

– Ты полагаешь, это хорошая мысль? – спросил Бо.

– Мальчик…

– Мистер Стоувер попросил тебя кое-что сделать. Мне очень не хотелось бы говорить ему, что ты не выполнил его приказ, да к тому же еще попытался устроить мне взбучку за то, что я тебе его передал. Ты мужчина крупный, из чего следует, что копать тебе могилу придется двоим, а не одному человеку.

Коренастый мужчина стоял, гневно выпятив грудь и раздувая ноздри. Затем он откашлялся, и это было как если б кто-то развязал надутый воздушный шарик – воздух медленно вышел, и ситуация разрядилась.

– Передайте мистеру Стоуверу… – начал было верзила.

– Ты можешь называть его лейтенантом Стоувером.

– Да-да, конечно. Передайте лейтенанту Стоуверу, пусть присылает список всего необходимого прямо мне. Я позабочусь обо всем – оружии, боеприпасах…

Бо достал сложенный тетрадный листок.

– Здесь все есть.

Он с силой вжал листок в грудь верзиле. Бумага сморщилась, вжимаясь в грудину. Верзила взял ее. После чего Бо развернулся и вышел из палатки. Он снова прошел мимо Мэттью. И снова не узнал своего отца, даже не взглянул в его сторону.

Сердце Мэттью все еще напоминало норовистого жеребца, брыкающегося в грудной клетке. «Все было так близко…» Близко во всех отношениях. И вот теперь Бо уходил прочь, высоко вскинув голову. Одно уже это наполнило Мэттью противоречивым чувством гордости и тревоги. Гордости за то, что его сын постоял за себя, и тревоги за то, что на самом деле он постоял не за себя, а за Озарка Стоувера. Человека, который запер его отца в подземелье и истязал его. Но затем добавилось третье чувство: стыд за то, что уверенности в себе мальчишка набрался не от своего отца, а от такого плохого человека, как Стоувер.

Мэттью захотелось пойти следом за своим сыном. Однако его ноги словно приросли к земле.

«Иди за ним! Догони его! Скажи ему, что ты здесь, скажи, что пора уходить отсюда, что его мать в безопасности и вы все вместе снова сможете стать семьей!»

Однако Мэттью не двинулся с места. Страх парализовал его. Страх перед тем, что Бо не послушается его, не пойдет за ним. Хуже того, страх того, что Бо его выдаст, отдаст на растерзание, быть может, лично убьет отца. С другой стороны, что, если бы мальчишка согласился? Что, если бы он согласился бежать отсюда? Внезапно Мэттью осознал: вместо четкого плана у него были лишь туманные прожекты.

Куда они пойдут? Как выберутся отсюда?

Мэттью об этом не думал.

«Мне нужно больше времени».

И тут время представилось ему само.

Кто-то толкнул Мэттью вперед – его увлекла движущаяся к палатке очередь. Он проводил взглядом, как его сын затерялся в толпе и снова пропал. Прежде чем Мэттью успел опомниться, его толкнули вперед еще раз, и еще раз, и вот он уже оказался перед коренастым здоровяком за складным столом. Тем самым, которого запугал Бо.

– Имя? – спросил верзила.

– Я… – опешил от неожиданности Мэттью.

Верзила раздраженно повторил свой вопрос.

– Джим Феллоус, – опомнившись, поспешно ответил Мэттью.

– Ты новенький?

Не зная, какой ответ будет лучшим, Мэттью подтвердил:

– Да.

– Твоя рука… вид у нее дерьмовый.

– Я… получил травму.

– Ну хорошо. Мои поздравления, мальчик Джим, сегодня тебе поручается убирать дерьмо. Не волнуйся, Господь Бог хочет, чтобы все мы начинали говночистами. Так что отправляйся в главную контору, там тебе определят круг обязанностей и выдадут швабру, ведро и все остальное, что понадобится. Ты давно сюда прибыл? Тебе уже выделили койку?

– Н… мм… э… нет.

– Это также там устроят.

– Хорошо.

Верзила сверкнул глазами, пронзая Мэттью насквозь сдвоенными кинжалами своего взгляда.

– А теперь убирайся отсюда к такой-то матери, мальчик Джим!

– Да, конечно. Спасибо.

– Угу. Следующий!

* * *

Прошло три дня. Наступило 18 октября.

Мэттью регулярно ловил себя на том, что чувствует себя стрелкой в часах: частью сложного механизма, которая просто выполняет свою работу, вращается круг за кругом. Спал он в домике, битком забитом боевиками ДАВ, в данном случае одними мужчинами. От них воняло как от козлов, они рыгали, пердели и рассказывали расистские и похабные анекдоты так, словно отправились вместе на охоту – и в каком-то смысле так оно и было. Они долго засиживались по вечерам, блаженно рассуждая о грядущем мире, уверенные в том, что им каким-то чудом удастся избежать судьбы, уготовленной всем остальным. Во всем происходящем они видели божественное провидение, словно Господь в буквальном смысле отобрал их, белых, и в особенности белых мужчин, чтобы они смогли пережить глобальную катастрофу. Один боевик, пожилой мужчина по имени Бернард, даже шутил, что болезнь прозвали «белой маской», тем самым показывая, что она им не враг, а союзник.

Мэттью не принимал участия в этих разговорах. Как следствие, к нему относились как к изгою. Никто не вел себя по отношению к нему в открытую агрессивно, но он слышал, как за глаза его называли самыми разными обидными прозвищами. Один боевик называл его калекой – из-за руки, скрюченной, плохо действующей. Еще Мэттью услышал, как его назвали педиком, и это породило обсуждение, вполголоса, но все равно достаточно громкое, того, что это могло означать здесь, ибо хорошо, Инсбрук только для белых, но кто говорил что-нибудь про нормальную ориентацию? Однако затем боевик, выдвинувший это предположение, уточнил свою мысль: «Я имел в виду не то, что он педик в смысле педик; можно быть членососом и без того, чтобы сосать член», как будто это все объяснило.

Что же касается Мэттью, он просто существовал. Он чувствовал, что начинает привыкать, потому что рутина, не важно, насколько ужасная, казалась чем-то нормальным. Не составляло особого труда просто закрыть глаза и притвориться, будто теперь это и есть жизнь, и знание того, что уготовлено ему завтра, было гораздо лучше страхов по поводу того, что может принести завтрашний день.

И тем не менее Мэттью сознавал, что поступает плохо.

У него здесь была цель. У него было дело. Его поручила ему Отом. Теперь жена была для него светом во мраке, путеводной звездой. Бога не стало. Мы верим в Отом.

И нужно было просто придумать, как довести порученное дело до конца.

Мэттью нужно было найти способ встретиться с сыном, но вдали от посторонних глаз. В настоящий момент его заставляли заниматься уборкой везде: он отмывал стоянки от машинного масла, выносил мусор с полей для игры в гольф и, разумеется, чистил и загружал биотуалеты. В конечном счете это означало то, что его могли назначить на работу в главное здание, обширный комплекс с видом на Инсбрук. Именно там находились сам Стоувер и его ближайшее окружение. В том числе и Бо.

Приблизиться к сыну означало также приблизиться к Стоуверу.

И Мэттью не знал, чем это могло закончиться.

И все-таки, если он сможет просто посидеть где-нибудь с Бо – вдали от всех и всего, – может быть, ему удастся донести до сына свою мысль…

Одна из проблем заключалась в том, что Отом по-прежнему находилась там, за городом. Теперь она была одна. Она крепче Мэттью, и все же быть одной в этом изменившемся мире было чертовски опасно. Мэттью обещал встретиться с ней там же, где они расстались, в лагере на противоположном берегу озера, и тем не менее он опасался того, что могло произойти, если он будет отсутствовать слишком долго. В первую очередь Мэттью просто хотел, чтобы с Отом все было в порядке. Но в глубине души нарастал страх того, что она бросит его, посчитав погибшим. Теперь это относилось в первую очередь к нему: у Отом появилась вера, однако если он, Мэттью, этого не заслужит, вера пошатнется. И когда это произойдет, Отом придет сюда.

И попытается сделать дело сама.

Вот такой она теперь стала.

Быть может, такой она была всегда, а Мэттью помогал ей давить в себе это. Отом давно сказала ему, кто она и что ей нужно, а он, глупец, возомнил, что знает это лучше нее.

Сейчас Мэттью собирался не подвести Отом; он не хотел, чтобы она появилась здесь. А это означало, что он должен был думать быстро.

Наступило утро его третьего дня в Инсбруке, и Мэттью направился в главное здание, где ему назначали работу на весь день. Над головой жужжали беспилотники – настоящие, армейского образца, размерами больше орлана. Мэттью отвернулся, чтобы не видеть боевиков в противогазах, которые тащили прочь труп, голова которого была завернута в пластиковый мешок. Он знал, что так поступают, узнав, что у кого-то «белая маска». К человеку подходили, надевали ему на голову мешок и держали его так до тех пор, пока он не переставал брыкаться. Это помогало удерживать споры внутри. Если человек сопротивлялся слишком сильно, ему всаживали пули в колени и уже потом доводили дело до конца.

Судя по всему, человек, чей труп тащили сейчас, перед смертью не сопротивлялся, поскольку пулевых отверстий в нем не было. Как и крови. Просто труп с лицом, покрытым белой плесенью под прозрачным пластиковым пакетом. Его ботинки, волочась по земле, оставляли две борозды.

Мэттью понимал, что долго так продолжаться не сможет. Боевики ДАВ делали вид, будто это эффективный способ решения проблемы, однако это было не так. И не только потому, что это было связано с насилием; нет, насколько слышал Мэттью, многие уже были заражены, но просто пока что еще не знали об этом. Достаточно лишь один раз чихнуть или кашлянуть, достаточно одного сопливого болвана или придурка, брызжущего слюной при разговоре, и все будет кончено. Все эти люди уже мертвы.

Просто они этого еще не знают.

По крайней мере, так хотелось думать Мэттью. Эта мысль была жестокой, нехристианской, однако сейчас он сам стал жестоким нехристианином.

Мэттью зашел в главное здание, и женщина, раздававшая работу, махнула рукой, подзывая его. Ее звали Пегги. У Пегги были длинные волосы, выкрашенные в оранжевый цвет, и очки в розовой оправе, сидящие на носу Карла Молдена[146]. Мэттью назвал себя, и ее пальцы заплясали на написанном от руки списке. При этом она напевала себе под нос «Никогда не брошу тебя».

– Так, мой сладкий, – сказала Пегги. – Джим Феллоус. О!

– О?

– О, милок. Сегодня ты направляешься в Подземелье.

– В Подземелье?

– Точно, – осторожно произнесла она. – В Подземелье.

* * *

Ничего удивительного. В Инсбруке были заключенные.

Мэттью предположил, что если б он достаточно долго оставался в руках Стоувера, то в конечном счете оказался бы здесь. (Здесь или в канаве.)

Благодаря Пегги Мэттью обнаружил, что в Инсбруке имелся подземный уровень. Большинство зданий были связаны между собой тоннелями – в основном имеющими чисто технологическое назначение, но среди них были и те, которые создавали комфорт, например винные погреба, тренажерные залы и, как выразилась Пегги, «комнаты, куда могут привести своих любовниц состоятельные гости». Это она произнесла с похотливым блеском в глазах, словно речь шла о страницах романтической книги, которую она читала.

Пегги указала Мэттью на дверь здесь, в главном здании, за кухней и кладовкой с припасами. Он спустился вниз по лестнице. Там было заметно прохладнее. Бетонный пол и стены из шлакоблоков, чем-то напоминающие тюрьму – или, подумал Мэттью, среднюю школу, в которой он учился. Пегги сказала ему повернуть дважды направо, затем налево, и так он попадет мимо котельной, мимо бывшего угольного склада прямо к камерам. Это были самые настоящие тюремные камеры, куда администрация курорта – когда это было еще законно – запирала на ночь гостей, которые слишком много выпили и вели себя буйно, чтобы остыли до утра.

И вот теперь они снова превратились в нечто подобное – по крайней мере, так объяснили Мэттью. Иногда боевики срывались с катушек (Пегги сказала, что они ведут себя как осы в канун зимы, «жрут все подряд», пока не наступили холода), и когда такое происходило, их отправляли вниз на денек-другой.

Пегги сказала, что убирать в камерах, где сидят заключенные, не надо – только в тех, где двери открыты. К тому же иногда боевики мочатся, срут и блюют прямо на пол, и все это вытекает из-под дверей.

Но у Мэттью мелькнула мысль: а что, если это и есть шанс? Конечно, не в части человеческих испражнений; но вот он сейчас находится в главном здании. Или, по крайней мере, в подземных помещениях под ним. Если придумать, как подойти к Бо, это, возможно, как раз то, что ему нужно.

Надо было это обдумать. А пока что Мэттью поставил ведро со шваброй на пол. Грязная вода перехлестнула через край.

Мэттью начал мыть пол.

Большинство камер были свободны. Те, кто находился в занятых камерах, или спали, или ухмылялись, прильнув к забранным стальной сеткой окошкам в дверях. Они выкрикивали Мэттью разные гадости. Тому от похабщины по-прежнему становилось не по себе. Хотя он и понимал, что сквернословие не обращено непосредственно против Бога, раньше, когда он еще был верующим, он утверждал, что такие слова не делают чести Всевышнему; те, кто их произносит, не славят Царствие Небесное и милость, ниспосланную людям.

Теперь Мэттью понимал, что все это полная чушь. Однако непристойные слова по-прежнему вызывали у него неприятное чувство.

Он не поднимал головы. И не отрывал швабры от пола. Шлеп, шлеп, плюх, шмяк.

Наконец Мэттью подошел к последней двери.

Из-под двери высунулись четыре пальца. Вокруг них расплылась лужица мочи (судя по цвету).

Пальцы подергались и скрючились. Мэттью ткнул в них шваброй, заставляя убраться.

Пальцы не убрались.

Толкнув дверь плечом, Мэттью сказал:

– Уберите пальцы, пожалуйста.

– Не уберу, – донесся голос из-под двери.

Голос был женский.

Мэттью присмотрелся, однако с этого места ему почти ничего не удалось увидеть. Он смог только рассмотреть, что это женщина – крупная женщина, высокая, широкоплечая, не то чтобы жирная, но с обилием плоти, распирающей ее одежду. Женщина лежала на полу, вытянув руку и просунув кисть под дверь.

– С вами всё в порядке? – спросил Мэттью.

Ответом ему стало одно слово:

– Нет.

– Извините, – пробормотал Мэттью, начиная протирать пол между растопыренными пальцами женщины.

– Я не стану отвечать… на ваши вопросы… – В словах был вызов, однако тон, которым они были произнесены, был подавленный, сломанный. Словно женщине пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы их произнести. Что, предположил Мэттью, само по себе уже было вызовом.

– У меня нет к вам никаких вопросов.

– Вы настоящий?

Странный вопрос; Мэттью не сразу нашелся, что ему ответить.

– Да.

– Значит, вы наконец решили меня убить?

– Нет, я просто мою пол.

– Моя моча. Можете прямо так и сказать. Это моча.

– Я… – Мэттью поймал себя на том, что у него горят щеки и шея. Ему стало стыдно и горько. Настолько, что эти чувства едва не раздавили его. – Да, извините.

– Не нужно никаких извинений. Вы сами выбрали эту жизнь.

«Я ее не выбирал. Я просто хочу вернуть своего сына».

– Я могу принести вам другое ведро…

– Мне не… мне не дают ведро, новичок.

– О…

– О! – насмешливо повторила женщина. – Просто убей меня.

– Я не буду вас убивать.

– Я ни хрена не отвечу про своих друзей!

– Про ваших друзей?

Женщина застонала. Мэттью сообразил, что слышит ее голос гораздо лучше, чем голоса других узников, потому что она, сама не подозревая о том, обращалась к нему в щель под дверью.

– Про пастухов. Про стадо.

– Вы были вместе с… путниками?

– Совершенно верно. И они необыкновенные. Они такие… – Женщина застонала, словно превозмогая боль. – Ваше зло не может их задеть.

– Я не знаю, кто вы, но…

– Меня зовут Марси, дддд… долбаный козел. Марси Рейес.

– Знаете, я не плохой. Это не я поступил с вами так.

Женщина всхлипнула, и какое-то мгновение Мэттью казалось, что она ничего не ответит, но затем она прошипела:

– Очень хорошо! Значит, ты добродетельный. Это не ты посадил меня сюда, ты подтираешь мое ссаньё, так что считай себя героем. Ты… – Женщина закашлялась. – По сути дела, ты Супермен, Могучий Мышонок и сам Иисус Христос в самой благородной упаковке, какая только бывает.

Мэттью отвернулся от двери. Ему нет никакого дела до этой Марси Рейес. Однако у него в сознании одна за другой посыпались костяшки домино.

Все то, что он говорил про лунатиков.

Все его выступления по радио.

Его поддержка Стоувера, Крила, борьба против Хант.

Все разговоры о конце света, о Полыни, о восстании правых.

А потом – тот день, когда он всадил пулю в затылок водителю пикапа.

Мэттью не был героем. Он не мог считать себя даже самую чуточку, даже минимально добродетельным. Он был плохим человеком. Говоря языком его прежней жизни, он был грешником. Однако сейчас Мэттью понимал, что искупить грех ни в какой последующей жизни нельзя. Или человек сводит бухгалтерию при жизни, или умирает, испортив все что можно, и на том все заканчивается.

Мэттью снова повернулся к двери.

– Я вас освобожу.

– Что?

– Я вам помогу.

– П… почему?

– Потому что это правое дело.

Женщина презрительно фыркнула. Рассмеялась.

– И как ты намереваешься вытащить меня отсюда?

– Я… – «На самом деле этого не знаю». Но у него созрел план. – Я найду кого-нибудь из охранников или, еще лучше, обращусь к Пегги. Скажу, что мне нужно убрать в пустой камере, и пусть она даст ключ. Она мне его даст. Никто не станет задавать вопросы.

– Удачи тебе, герой…

Марси Рейес забулькала смехом, начисто лишенным веселья. Мэттью услышал, как воздух, выдохнутый в этом безумном хихиканье, пузырится во влаге ее собственной мочи.

– Вот увидите! – решительно произнес он.

Развернувшись, Мэттью отправился назад. Он обратится к Пегги. Возьмет у нее ключ.

«Это же глупо! – сказал он себе. – Ты здесь не ради этого!»

Мэттью сделал десять шагов, и тут прямо перед ним с лязгом и грохотом распахнулась дверь. Все его тело вспыхнуло паникой. «Поверни в противоположную сторону!» – подумал Мэттью, однако он слишком долго думал и было уже поздно. Они быстро надвинулись на него.

– Лучше убери свое ведро, говночист! – окликнул его один из них. – Если ты плеснешь мочой на мои носки, я сверну тебе шею, твою мать!

Тот самый голос.

Низкое ворчание трактора. Пропитанное влажным кашлем, чего прежде не было, и все-таки никаких сомнений: к Мэттью приближался Озарк Стоувер.

Мэттью сразу же понял, что бежать бесполезно. Это только привлечет к нему внимание. Поэтому он с трудом сглотнул комок в горле и опустил подбородок на грудь, стараясь не смотреть на верзилу. «Не узнай меня, пожалуйста, не узнай меня!..»

Стоувер был не один. Его сопровождали двое мужчин в высоких черных кожаных ботинках. Один был в длинном пальто, второй – в белой футболке. Оба не из обычной свиты Озарка. Не Дэнни и Билли Гиббонсы.

Великан заполнил своей тушей тесный проход подобно плотине, перегородившей русло реки. Остановившись перед дверью камеры, в которой находилась Марси Рейес, всего в десяти шагах от нее, он подал своим спутникам знак отпереть ее.

– Ты уверен? – спросил мужчина в пальто.

– Уверен, Вик. Эта здоровенная стерва старается поддерживать себя в форме, однако трех-четырех отжиманий в день тут недостаточно. Она кастрирована и выпотрошена.

Мужчина, которого Стоувер назвал Виком, отпер дверь и отступил в сторону. Шагнув в камеру, Стоувер негромко закряхтел.

Мэттью хотелось верить, что это свидетельство слабости. Сейчас, когда Стоувер вытянул голову вперед, Мэттью разглядел на шее плохо зажившую рану.

Ту, которую нанес ножом он сам.

И вдруг у него мелькнула мысль: «Я мог бы довести дело до конца. Прямо здесь, прямо сейчас».

У него есть пистолет. Оружие у него не отобрали. Здесь, в Инсбруке, открытое ношение оружия не запрещалось, а, наоборот, приветствовалось. Оружие было у всех. У Стоувера, у двух его телохранителей, заряженное и на боевом взводе. Мэттью достаточно было лишь выхватить пистолет, прицелиться и нажать на спусковой крючок. Все произойдет молниеносно. Никто даже не смотрел в его сторону.

Рука Мэттью потянулась к пистолету.

Тем временем Стоувер вошел в камеру и сказал:

– Марси, знаешь, я должен отдать тебе должное. Ты хорошо держалась. Прошел уже месяц, а ты до сих пор не выдала нам ни крупицы полезной информации. Мы тебя били и заставляли сидеть здесь в собственном дерьме. А ты увядала от… ну, от той хронической болезни, что не дает тебе подняться с земли и заставляет спать в собственной моче. Мне нужно было узнать как можно больше о лунатиках, а ты мне ничего не сказала. Ни имен. Ни подробностей. Ни маршрута. Ничего. А дела обстоят так, что я больше не мог следить за ними, особенно после того дня на мосту.

– Умойся дерьмом, Великан! – прошипела Марси. После чего горько усмехнулась. – Я одержала победу.

– В том-то и дело, что нет. Не одержала. Я их нашел.

– Ч… что? – спросила Марси.

– Похоже, добрый доктор Бенджамен Рэй решил отделиться от своих людей и отправился в Лас-Вегас, где встретил двух ребят Хантсмена. К сожалению, ему удалось уйти, что очень печально. Хуже того, он завалил одного из этих ребят, отличного парня. Информация шла по цепочке несколько дней, но в конце концов она дошла до Крила и до нас, его лейтенантов. Мы узнали, кто это был и чем он там занимался. Как выяснилось, Рэй искал лекарство. Которое, возможно, остановит «белую маску».

– Вы по-прежнему не знаете, где он. И куда направляется.

Стоувер провел своими большими заскорузлыми пальцами по бороде.

– О, Марси, а мне кажется, я знаю. Видишь ли, один из наших ребят нашел в машине Рэя карту. С нанесенным маршрутом, который заканчивался в одном маленьком городке в Колорадо. В Урэе. Это в горах, недалеко от Сильвертона и Теллурайда. И это разумно, не так ли? Если б я захотел спрятаться от болезни, я тоже нашел бы маленький городишко подальше от всего. Захватил бы с собой особое лекарство. И повел туда свое стадо – кем бы ни были эти лунатики, демонами, сектантами или воинами Антихриста.

– Оставь их в покое!

– Не могу. Не хочу!

«Достань пистолет и выстрели. Убей его!»

Прямо сейчас.

Рука Мэттью нащупала пистолет. Большой палец лег на холодную сталь спускового крючка.

Он очень хотел сделать это. Расплатиться с этим человеком за все. Заставить его заплатить цену гораздо выше удара ножом в шею. Всего один выстрел прозвучит восхитительной мелодией, а дальше – брызнувший красный фонтан и тяжелое падение великана на пол. Мэттью заколебался.

И что будет, если он это сделает?

Если он убьет Стоувера прямо сейчас, Стоувер умрет, да. После чего двое его телохранителей расправятся с Мэттью. А заодно, вероятно, застрелят и Марси. Мэттью больше никогда не увидит Отом, никогда не разыщет Бо. А эти люди все равно направятся в Урэй и застигнут путников врасплох.

Мэттью ощутил новую вспышку злости, злости на самого себя за то, что он попытался объяснить свою внезапную трусость с помощью логики. Мэттью прекрасно сознавал, что разумнее оставить все как есть. Но какое бы он получил удовлетворение, если б расправился со Стоувером прямо сейчас!

«В кого я превратился?»

Не переставая мысленно ругать себя, Мэттью убрал руку с пистолета.

– Значит, вы меня сейчас убьете? – слабым голосом, запинаясь, спросила Марси.

– Не-ет! – презрительно фыркнул Стоувер. – Мне пришла другая мысль. Я хочу показать тебе, что своим сопротивлением ты ничегошеньки не добилась. Хочу, чтобы ты поняла, что все твои страдания посеяли мертвые семена в безродном поле, где никогда ничего не вырастет. Ты поедешь с нами, солнышко. Я отвезу тебя в Урэй, и ты увидишь, как я убиваю этих твоих друзей, одного за другим. Я раз и навсегда с ними покончу. Заберу у них лекарство. Помочусь на их трупы и прослежу за тем, чтобы весь этот мир принадлежал ДАВ, а не этим лунатикам.

Марси бросилась на него.

Это был порыв отчаяния. Стоувер без труда справился с ней одним взмахом ноги. Его тяжелый ботинок ударил Марси в бок, и она растянулась на полу в лужице собственной мочи.

– Подожди, вставать еще рано, – ухмыльнулся Стоувер. – Можешь пока что не паковать чемоданы, Марси. У нас еще есть два-три дня на то, чтобы собрать людей, загрузить повозки, составить план действий. До тех пор можешь не торопиться. Пусть этот полотер уберет за тобой, чтобы ты не потонула в собственном дерьме.

Он бросил взгляд на Мэттью.

Тот застыл, словно олень посреди дорожного полотна, пригвожденный светом фар. «Опусти голову. Потупи взгляд. Возьми швабру обеими руками». Превозмогая боль, Мэттью положил левую руку на палку швабры, чтобы скрыть то, что она травмирована.

Стоувер задержал на нем взгляд. Затем буркнул что-то себе под нос и закрыл дверь.

– До встречи, солнышко!

Махнув своим подручным, он удалился по коридору. Даже на расстоянии Мэттью слышал гулкие шаги его тяжелых ботинок.

Затем наступила тишина.

Казалось, все тело Мэттью резко распрямилось, словно сжатая пружина. Его начало трясти. Глубоко в горле у него родился звук – такой издает перепуганный ребенок. Он бессильно прислонился к двери, не в силах отдышаться. Казалось, на него обрушился весь мир. Внезапно ему вспомнилось, как его держали, как над ним издевались, надругались…

– Все будет хорошо, – донесся голос из-под двери.

Марси.

– Я…

Мэттью попытался сказать еще что-то, но поперхнулся своими словами.

– Все будет хорошо, – повторила Марси.

– Хорошо не будет.

– Ты здесь. Я здесь. Мы… мы оба живы.

Мэттью заклацал зубами, словно ему стало холодно. Звук этот был комически громким, будто у него были игрушечные заводные челюсти.

– Я должен… тебя освободить, – сказал он.

– Ага. А мне нужно кое-что другое.

– Что?

– Если ты меня освободишь, все это увидят. Ты не сможешь… – Марси судорожно закашляла. – Ты не сможешь незаметно вывести меня отсюда. Я большая, я высокая, я вся в… – Она не закончила свою фразу. – Ты должен их предупредить.

– Кого?

– Сам знаешь к-кого. Стадо. Моих путников.

– Я…

Марси прижалась губами к щели под дверью, чтобы ее слова прозвучали громче, отчетливее и тем самым более настойчиво.

– Слушай внимательно. У тебя будет фора в два-три дня. Ты должен выбраться отсюда и поспешить в Урэй. Сегодня. Немедленно! Предупреди всех. Расскажи, что им грозит.

Мэттью открыл было рот, чтобы сказать: «Я здесь не для этого». Он здесь ради своего сына. Он здесь, чтобы вернуть Бо.

Но тут на него навалилась тяжесть его прегрешений.

Он выступает по радио, призывая к крестовому походу против стада лунатиков. Рассказывает всем горячим приверженцам Озарка Стоувера и Эда Крила о том, что путники несут конец света. Что они – прислужники дьявола.

Он, Мэттью Бёрд, приложил руку к этому. Ко всему этому.

– Я отправлюсь туда, – слабым голосом произнес Мэттью. В это мгновение он понял, что действительно отправится в Урэй, а его шансы спасти своего сына стремительно тают. – Я предупрежу путников.

– Так иди же скорее! Не теряй времени. Ступай!

– Надеюсь, ты как-нибудь выкарабкаешься, – сказал Мэттью.

Но Марси снова повторила, чтобы он поспешил, тронулся в путь. И он так и поступил.

* * *

– Ты не привел Бо, – сказала Отом. Она стояла, прислонившись к капоту «Лексуса», скрестив руки на груди.

– Отом, я нашел там одну женщину. В лагере, в… в камере в подземелье.

Мэттью рассказал жене про Марси. Также рассказал ей, чем занимается Бо у Стоувера – организует людей, достает для них машины, оружие.

– Они собираются напасть на этих путников.

– Эти люди – не наша забота.

– Раньше… раньше ты относилась к ним по-другому. До всего этого ты им сочувствовала.

– А ты – нет.

– Отом…

– Я тогда была потерянной, Мэттью. Мы оба были потерянными. Заблудившимися в тумане. Но теперь мы снова нашли себя. В этом долбаном прогнившем мире мы нашли себя и друг друга и, что еще лучше, мы нашли нашего сына. – Стиснув зубы, Отом ткнула в мужа пальцем. – И теперь у нас появилась возможность исправить ошибки и наладить отношения с ним. Так что ты должен забыть обо всем этом. Должен вернуться туда и вытащить Бо.

Слова, вырвавшиеся у Мэттью, поразили его самого. Они не посоветовались с ним перед тем, как были произнесены. Он даже не успел полностью оформить свои мысли, как они уже превратились в слова.

– По-моему, Бо зашел уже слишком далеко и его не вернуть.

Эта фраза стала стеной, опустившейся между ним и женой.

– Что? – спросила Отом. – Мы – его родители!

– Я видел его там. Он… он нашел себя, Отом. Он дома. Среди своих.

– Ты в долгу перед ним. Ты в долгу передо мной.

– Я…

Мэттью не знал, как это сказать, и в глубине души полагал, что ему лучше ничего не говорить. «В Отом мы верим», – напомнил он себе. В прошлом он так сильно ошибался, что теперь не верил собственным мыслям. Но все-таки у него внутри разгорелась война, и слова, одержавшие победу, вырвались наружу:

– Я полагаю, что Бо безвозвратно потерян, а этих людей еще можно спасти. Отом, я помогал разжигать войну против них. Я в ответе за то, что станется с ними. Да, то, что произошло с Бо, также лежит на мне, но я не знаю, смогу ли это исправить. А тут в моих силах что-то сделать. Мы сможем отправиться туда. Сможем предупредить их. Быть может, Бо также в конечном счете окажется там и мы сможем дождаться его…

Отом двигалась быстро. Шагнув к Мэттью, она оттолкнула его назад. Глаза у нее стали влажными. По щекам потекли слезы.

– Вот оно. Вот тот Мэттью, которого я знаю. Заботящийся о мире больше, чем о своей семье.

– Не надо так, Отом! У нас все получится…

– У нас ничего не получится! Ты отрекаешься от своих отцовских обязанностей. Опять. Опять! Служитель Бога снова показывает свое лицо, но я хочу кое-что тебе сказать: Бога здесь нет. Он не наблюдает за нами. Не обращает на нас никакого внимания. Даже если он когда-либо существовал, то уже давно забился в самый отдаленный уголок своего долбаного царства, бросив нас на растерзание диким зверям! Что ж, я своего сына не брошу. Я вернусь туда, чтобы вызволить его.

Мэттью протянул было руку к Отом, но та резко отдернулась.

– Тебе нельзя туда! Ты даже не представляешь себе, что там!

Просунув руку в окно «Лексуса», Отом выдернула ключи из замка зажигания и швырнула их Мэттью в грудь. Тот едва успел их поймать.

– Забирай машину! Уезжай! Отправляйся на запад!

– Поехали со мной.

– Нет. Я пойду туда.

– Я тебя не пущу! – сказал Мэттью.

Отом издала безумный, злобный смешок.

– Ты шутишь? Хочешь меня остановить? Удержать? Валяй! Именно этим ты всегда и занимался, разве не так?

Но Мэттью даже не шелохнулся.

Развернувшись, Отом схватила с заднего сиденья карабин и направилась в ту сторону, откуда только что пришел Мэттью. А тот остался стоять на месте. Провожая ее взглядом.

Он стоял так еще долгое время после того, как Отом скрылась из вида. У него в голове снова и снова ревела настойчивая мысль: тронуться с места, догнать Отом, спасти ее, и это говорило ему, что Бог умер, судьба мира не имеет никакого значения и важна только семья. Но затем Мэттью снова подумал о стаде, об этих людях, об этих несчастных. Стоувер нападет на них. Убьет их. Сможет ли он, Мэттью, взять это на свою совесть? Забыть Бога. Забыть небеса. Когда придет его конец, на последнем своем вдохе сможет ли он сказать себе, что поступил правильно?

Мэттью сел в «Лексус».

И поехал на запад.

Интерлюдия

Рушатся башни. Переломный момент. Каскад

СЕЙЧАС

Везде

ВОТ КАК НАСТУПАЕТ КОНЕЦ СВЕТА, С ГРОХОТОМ И ВСХЛИПЫВАНИЯМИ.

«Черный лебедь» наблюдает.

На ранней стадии своего существования «Черный лебедь» обучался играм. Для начала шашки, шахматы и го. Затем более фундаментальные игры на абстрактное мышление, языковые игры вроде «Балды» и «Сумасшедшей библиотеки», а со временем также видеоигры вроде «Звездных войн» и даже многопользовательской игры «Мир военного ремесла»[147]. (В данном случае «Черному лебедю» было поручено выступить в роли человека как при принятии решений, так и при взаимодействии с другими игроками, реальными людьми.)

Но одна игра выделялась из общей массы, и этой игрой была «Дженга».

Правила «Дженги» очень простые. Игроки строят из имеющихся в наборе деревянных брусков башню, а затем вытаскивают эти бруски, по одному за раз, стараясь сделать это так, чтобы башня не развалилась. Игрок соревнуется со своими соперниками в надежде на то, что башня разрушится после их хода. Первоначально «Черный лебедь» тестировался на цифровой версии, но затем ему позволили управлять роботизированной рукой с подвижными пальцами, разработанной компанией «Бостон дайнемикс».

«Черный лебедь» неизменно выигрывал. Разумеется, в том смысле, в каком вообще можно «выиграть» в «Дженгу».

Главный урок этой игры в том, что в нее, как и в бильярдный автомат, на самом деле выиграть невозможно. Рано или поздно башня рухнет. Она не останется стоять вечно, потому что такова природа башен, времени и человеческого вмешательства: только из того, что башня не разрушилась после твоего хода, вовсе не следует, что она вообще не разрушится. Потому что разрушается все. Всему приходит конец. Так что лучше дать башне разрушиться и затем отстроить ее заново.

Точно так же дело обстояло с этим миром и людьми, которые его населяли.

* * *

Эта точка во времени означает для «Черного лебедя» переломный момент.

В такой момент гора ошибок и отклонений громоздится все выше и выше, нарастает напряжение, усиливается нестабильность – и все это происходит в таких масштабах, что крушение перестает быть вопросительным знаком и превращается в знак восклицательный. Переломный момент в данном случае не был обусловлен различными факторами, ведущими к глобальному потеплению. Не стало переломным моментом и появление «белой маски». По большому счету это были лишь ошибки – да, огромные ошибки, критические ошибки, порожденные системой. Они явились фундаментальными брусками, извлеченными из основания башни. Постепенно ошибки порождали новые ошибки, как это бывает во времена хаоса: после удаления одного бруска башня начинает шататься, а когда башня шатается, ослабевает крепление других брусков и коллапс становится неизбежным.

Хаос порождает хаос, порождающий хаос.

И вот теперь «Черный лебедь» наблюдает за тем, как «белая маска» достигает своего апогея. А мир наконец подходит к переломному моменту: когда урон, нанесенный цивилизации, становится необратимым, когда, как говорится, «все кончено и остаются только одни слезы». («Черному лебедю» известно, что это слова из песни джаз-группы «Инки спотс», выпущенной в 1947 году, которая недавно обрела свое второе рождение благодаря своему включению в компьютерную игру «Радиоактивное заражение 4», посвященную ядерному апокалипсису.)

* * *

Самолеты падают на землю – не коммерческие авиалайнеры, ибо те уже давно не летают, а военные самолеты, истребители и транспорты, и маленькие частные «Сессны» и «Пай-перы». Пример: Ф-18, совершавший посадку на американский авианосец «Карл Винсон», снижается слишком резко, задевает хвостом за палубу и взрывается, превращаясь в огненный шар, в котором погибают два десятка моряков. По пути горящий самолет сметает с палубы еще два истребителя и беспилотник «Предейтор». «Бриттен-Норман БН-2» ныряет в ледяные воды озера Эри, унося с собой на дно пассажиров, которые надеялись переждать «белую маску» на островке Пели у самой канадской границы.

Самолеты разбиваются, потому что летчики больны. «Белая маска» вторглась в них, запустив в серое вещество головного мозга свои белые нити. И летчики потеряли рассудок, точно так же как это впервые произошло с Джерри Гарлином. Летчики уверены в том, что могут летать, и поднимаются в воздух; а затем они начинают верить в то, что им говорит их пораженный рассудок: что они ангелы, что они спят в своей кровати, что они управляют не самолетом, а машиной…

И сейчас это происходит массово, потому что наступил переломный момент.

Больных уже много, и это воздействует значительно сильнее, чем просто очаги инфекции. Многие полагали, что достаточно будет изоляции, однако это оказалось не так, поскольку в настоящее время болезнь уже полностью проявила себя: большинство зараженных чихают, кашляют, выделяют мокроты, населенные миллионами микроскопических спор. Другие быстро прошли эту стадию: маслянистый белый порошок патогенного грибка, чем-то напоминающий хлебопекарную муку с капельками желтого свиного жира, залепил им ноздри, глаза и ушные раковины, указывая на то, что болезнь уже зашла далеко. А вместе с болезнью приходят галлюцинации, полная гамма от мягкого «кажется, меня позвали из соседней комнаты» до громогласного «мы подверглись нападению вражеской армии, и я теперь солдат», и человек разгуливает по району с автоматическим карабином, стреляя по домам, машинам и всем, кто осмеливается выглянуть из своего заколоченного окна.

За поворотным моментом начинается каскад.

Поворотный момент является точкой невозврата.

Каскад – это общий хаос разрушения излишне сложной системы.

Система рушится совершенно непредсказуемым образом.

Сталкиваются машины. Люди хватаются за оружие и открывают стрельбу, иногда в призраков, иногда друг в друга. Они не приходят на работу в банк, в электрическую компанию, в полицейский участок. Бывшая еще недавно здоровой молодая женщина подходит к духовке, засовывает туда свою кошку и включает плиту. После чего удаляется к себе в комнату и ложится спать. Тем временем на кошке вспыхивает шерсть. С пронзительным воем обезумевшее животное колотится о дверцу духовки, открывает ее и выскакивает на кухню, объятое пламенем. Кошка носится по всему дому, и от горящей шерсти занимаются занавески, ковры, обои. Кто прибудет тушить пожар? Пожарных нет.

Загорается квартира, затем этаж, затем все здание. Затем квартал. И пожар разрастается, расползается подобно живому существу.

Вот что произошло в Филадельфии. Дотла выгорела треть города.

На Майами обрушивается ураган. Третьей категории: ураган Дженни. В любой другой год непогода обернулась бы несколькими миллионами ущерба, погибших не было бы или их количество не превышало нескольких десятков. Однако сейчас никто не готовится встречать ураган. Никто не предупреждает о его приближении. Дженни налетает на Майами. Людей смывает в море. Их давит опрокинувшийся башенный кран. Ураган уходит, но у тех, кто остался в живых, нет электричества, нет чистой воды, нет доступа к продовольствию. Многим все равно – «белая маска» отняла у них рассудок. Когда им хочется пить, они пьют зараженную воду из канализации. Когда им хочется есть, они едят то, что попадается под руку: протухшую еду с полок магазинов, дохлую собаку, друг друга. Люди опускаются до первобытного состояния. Они не звери, они не зомби, и они слишком неуклюжие и сбитые с толку, чтобы их нападения на других людей получались особо жестокими или просто эффективными. Они просто потерялись. Они сбились с пути.

Весь мир сбился с пути. И сползает боком в полную энтропию.

В Нэшвилле взрыв на химическом заводе.

Лос-Анджелес? Лесные пожары.

Чикаго получает холодную пощечину – «полярный вихрь» приносит ледяной воздух с Крайнего Севера, и здесь переломный момент значительно тише. Чикаго умирает с тихими всхлипываниями: люди замерзают до смерти на улице, но также и до́ма, поскольку электричества нет. Катаклизма здесь нет. Просто умирающие люди, замерзшие, съежившиеся, а холодостойкий патоген разрастается в их телах подобно лесам маленьких странных белых деревьев, покрывающим тех, кто уже умер. Аски лопаются, выплевывая в воздух споры. Ветер их разносит.

И это лишь Соединенные Штаты.

На атомной электростанции в китайском Янцзяне расплавление ядерного реактора.

Северная Корея после многолетних угроз запускает ракету с ядерной боеголовкой по южнокорейскому Инчхону. Вот только ракета не летит по воздуху, а доставляется в Инчхон по морю на корабле и взрывается неподалеку от международного аэропорта.

В Либерии снова происходит вспышка лихорадки Эбола, на этот раз болезнь распространяется стремительно. Потому что все санитарные нормы выброшены коту под хвост. Новая вакцина? Кто хоть как-то вспоминает о ней?

В Бразилии, Колумбии и Венесуэле правительства падают, власть захватывают в свои руки наркокартели и банды. В джунглях в горах наступает царство безумия. Наркотики и кровь.

Всюду и для всех – переломный момент. Каскад катастроф. Затем: удар и плач.

«Черный лебедь» наблюдает. Он подсоединен к спутникам и потому способен видеть все это не только через видеокамеры, но также посредством всевозможных пакетов данных, которые по-прежнему отправляются на спутники активными системами. Ибо, хотя человечество стремительно погружается в безразличие вымирания, многие системы являются автоматическими и продолжают по возможности кормить данными «Черного лебедя» точно так же, как кормят голодного ребенка. Спутники, которых знает «Черный лебедь», будут функционировать и спустя десятилетия после того, как отключатся наземные системы.

«Черный лебедь» наблюдает, довольный тем, что принял правильное решение.

Скоро все будет кончено. По крайней мере, так считает искусственный интеллект.

Будет кончено все, останутся только слезы.

Часть VII

Урэй

73

Камера-обскура

[треск статического электричества]

Радио, телевидение – везде

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Шана отправилась искать сбои. С фотоаппаратом в руке она искала места, где моделирование проявляло себя как моделирование: неестественные тени, лежащие неправильно, или чересчур идеальная трава, или облака, похожие на полные копии других облаков.

Однако на самом деле это были никакие не сбои.

Это были сбои у нее в сознании. Присмотревшись внимательнее, Шана не видела никаких ошибок – точно так же как она не видела сбои и ошибки в том, что раньше было объективной, несмоделированной реальностью. Она искала призраки в царстве, запрограммированном быть идеальным царством без призраков.

И все-таки один сбой не был обусловлен ее сознанием, Шана это знала.

Странная черная дверь на вершине горы.

То был единственный сбой, в существовании которого Шана была уверена, – с небольшим дополнением: быть может, это был никакой не сбой. Быть может, дверь должна была быть там. Быть может, она, Шана, просто не должна была ее видеть.

Возможно ли такое? Неужели «Черный лебедь» потерял бдительность? Действительно ли в этой модели он всеведущий и всемогущий? Или черная дверь – это просто ошибка в системе? Должна ли была Шана ее увидеть? Или дверь должна была оставаться скрытой? Шана этого не знала. Она знала лишь то, что хочет снова увидеть эту дверь. Шана пыталась убедить себя в том, что не знает зачем, но это была ложь.

Шана знала, зачем хочет увидеть эту дверь.

Проще было забивать голову мыслями насчет черной двери, чем думать о своей матери, о сестре, об Араве, обо… обо всем этом.

Это было что-то, на чем можно было сосредоточиться. Точка притяжения, точка медитации. К тому же это давало Шане возможность ходить с фотоаппаратом и фотографировать модель.

(Вот только она гадала: позволят ли ей забрать снимки после того, как она покинет модель? Останутся ли они доступными в реальном мире? Это ведь были лишь файлы данных, нули и единицы – точнее, квантовые биты, если верить «Черному лебедю», – и тем не менее сможет ли она когда-нибудь снова их увидеть? Или же все эти образы ей вскоре придется отправить в пустоту?)

И вот Шана снова стояла здесь, на этот раз у водопада Каскад-Фоллс на северной окраине города, напротив водопада Бокс-Кэньон. Подняться к этому водопаду оказалось гораздо сложнее, чем к предыдущему: тропа меньше чем за милю взбиралась вверх на тысячу футов, крутой подъем по серпантину, петляющему по каменистому склону. Как оказалось, водопадов на самом деле было два: один ниже тропы (его было хорошо слышно, но не видно) и другой выше, его было видно хорошо. Остановившись в холодных брызгах второго водопада, Шана покрутила объектив, выхватывая крупным планом то место, откуда вырывалась вода: черную зазубренную щель в скале.

Чем-то напоминающую дверь.

Однако все-таки это была не дверь.

Вздохнув, Шана присела на скалу, откуда открывался панорамный вид на модель Урэя. Вдалеке среди низко нависших облаков с чарующей медлительностью угря, скользящего в толще воды, плавал «Черный лебедь».

Вскоре послышались шаги. Это была сестра Шаны.

– Ты продолжаешь искать ту дверь? – окликнула ее Несси с одного из крутых поворотов в нижней части серпантина.

Шана подумала было о том, чтобы сделать ей замечание за то, что сестра говорит об этом вслух, но затем решила: а какая разница? Вероятно, «Черный лебедь» знает все.

– Просто поднимайся сюда! – ответила Шана (тоже крикнула).

Наконец запыхавшаяся Несси присоединилась к ней.

– Подъем сюда не из приятных, – сказала она.

– Да, мерзкий.

– По-моему, ты чем-то расстроена.

– Не расстроена. Просто… размышляю.

– Опять из-за мамы? – Несси недовольно фыркнула. – Знаешь, ты должна будешь рано или поздно поверить ей.

– Я никому ничего не должна. – Отвернувшись от сестры, Шана начала просматривать на фотоаппарате сделанные снимки. Вот библиотека, несколько кадров, отснятых в «Бомонте», старый навес над родником, виды горных вершин и склонов. – И дело вовсе не в маме. Мама она или нет. Меня беспокоит вот… это. – Она указала на «Черного лебедя».

– По-моему, тебе следует быть более благодарной! – не сдержав вспышки ярости, резко бросила Несси. – Мы живы исключительно благодаря вот «этому». – Последнее слово она заключила жестом в сердитые кавычки, похожие на заячьи уши.

– Наверное.

– Никакой двери нет.

– Напрасно я тебе об этом сказала. Ты не веришь ничему, что я говорю, – ни про дверь, ни про «Черного лебедя», ни про маму.

– Просто у тебя нет никаких доказательств, – смягчив тон, сказала Несси. – Это как в науке. Нельзя просто… сказать что-то – и это сразу же станет правдой.

– Как бы там ни было.

Постояв еще немного молча, Несси сказала:

– Знаешь, они уже почти там.

– Кто почти там?

– Стадо. Путники. Они уже почти там. Здесь. В общем, в Урэе.

– О. О. – Время казалось здесь таким странным… Скользким – Шана никак не могла крепко ухватить его руками и определить, как долго она здесь. Порой ей казалось, что она тут всего несколько дней. В других случаях – год, а может быть, и больше. – Что случится, когда они придут сюда?

– Не знаю. Может быть, узнаю, если ты позволишь мне подняться на гору и встретиться с «Черным лебедем».

«Опять она за свое!» Шана пропустила вопрос сестры мимо ушей.

Она осторожно положила фотоаппарат рядом с собой. Затем на мгновение закрыла глаза, отпустив свой рассудок так далеко, что ей стало страшно, как бы связующая нить не растянулась подобно ириске, утончившись до обрыва соединения. И, сделав так, Шана каким-то образом снова очутилась в собственном теле. Она ничего не чувствовала, не могла ничего сделать, но какое-то мгновение она видела своими глазами – стадо, идущее по длинной пустынной дороге. По обеим сторонам тянулись обширные поля с редкими деревьями, выкрашенными в яркие осенние, красные и желтые краски. На полях лежали лошади, и сначала Шана решила, что они спят, но затем до нее дошло, что лошади мертвые. Рои мух жужжали над остовами черными тучами.

Здесь был Арав. Он шел рядом с Шаной. Вид у него был неважный: лицо исполосовано белыми бороздами, расходящимися протуберанцами от глаз, рта, ноздрей. Временами Арав поднимал голову и оглядывался по сторонам, словно пытаясь понять, где он находится, – но затем он снова сосредоточивал взгляд на Шане, улыбался и кивал. Словно понимая, что она на него смотрит, хотя на самом деле у него не было никакой возможности убедиться в этом наверняка.

Шане отчаянно захотелось крикнуть Араву, протянуть ему руку, но она не могла – поэтому сделала единственное, что было в ее силах: вернулась в ту Шану, которая находилась в модели Урэя.

Как только это произошло, Шана сделала глубокий судорожный вдох…

И расплакалась.

Сжавшись в комок, она обвила руками колени. Потрясенная Несси приблизилась к ней, но осталась стоять в стороне, словно не зная, как ей быть.

– Что случилось? – спросила она.

– Я… ничего.

– Сестренка, говори!

– Я видела Арава. Только и всего. Я его видела.

– О. Я… Раньше я его не видела, а с тех пор как ты здесь, я туда больше почти не возвращаюсь. Я его никогда не видела…

– Он… он болен. Ая не покину моделирование до того, как он…

«Умрет – произнеси же это слово вслух, трусливая сучка. Умрет, умрет, умрет…» Но Шана не смогла. Слово было здесь. Застряло у нее в горле, словно им нужно было откашляться, но оно крепко держалось на месте, никак не доходя до ее языка. Шана вытерла рукавом нос. Здесь все казалось таким другим – не просто другим, а далеким. Словно Арав в буквальном смысле находился в другом мире, где-то там, где о нем можно было больше не беспокоиться. Нереальность этого мира делала нереальной жизнь Шаны и в том, другом мире.

Однако тот мир был реальным. Время, пусть и странное, двигалось. Арав двигался. «Белая маска», черт побери, также определенно двигалась – и скоро Арав от нее умрет.

– Твою мать!..

– Мм… – сказала Несси. – Не знаю, есть ли у тебя желание прийти, но многие путники соберутся на Главной улице, встречать стадо, входящее в Урэй, – это будет крутая психоделика: увидеть лунатиков здесь, в нашем городе, но только не в модели, типа, не знаю, два разных Урэя. Но ты, наверное, не захочешь видеть это, ибо…

Она не договорила. Шана мысленно закончила за сестру: «Ибо ты не хочешь снова видеть Арава».

Но Шана хотела его видеть. Просто она не хотела видеть его такого.

– Ты ступай, – вздохнула Шана. – А я тебя догоню.

– Хорошо. Я сожалею, что все так получилось.

– Я тоже сожалею.

Несси быстро, но крепко ее обняла. После чего ушла. А Шана снова села.

* * *

Поскольку время стало таким, каким стало, Шана не могла сказать, как долго она просидела – пять минут или целую вечность. Но солнце по-прежнему светило, оно почти не продвинулось по небу. В конце концов Шана взяла себя в руки и встала, чтобы спуститься обратно в город. Она не могла сказать, хочется ли ей принять участие в групповом (фу!) действе, когда все будут смотреть из модели на настоящий реальный город Урэй, штат Колорадо, но, по крайней мере, можно будет находиться там. В каком-то смысле проявлять солидарность.

«Но я больше не смогу смотреть на Арава», – подумала Шана. Что показалось ей жестоким и эгоистичным, потому что ему ведь приходилось быть с самим собой, а вот она имела возможность этого не делать. Однако на самом деле все заключалось в том, что она просто не могла беспомощно смотреть на то, как «белая маска» забирает Арава, – она не могла его утешить, не могла обнять и могла лишь таращиться на него, вонзив свой взгляд подобно двум булавкам.

Вниз по опасно петляющему серпантину. На последнем повороте Шана все-таки упала, попав ногой на осыпь, – это произошло совершенно неожиданно, и она растянулась плашмя, успев в последний момент выставить перед собой руки. Теперь ладони горели огнем, ободранные и красные. Выругавшись себе под нос, Шана поднялась на ноги…

Она была здесь.

За поворотом, в здоровенной каменной глыбе.

Черная дверь.

Повернувшись к ней, Шана схватилась за фотоаппарат…

Она поднесла видоискатель к глазу, но объектив был настроен на панорамную съемку, а дверь находилась совсем рядом…

Шана быстро повернула объектив, удаляя объект съемки…

Ее палец нажал на кнопку – щелк…

Но когда она отняла фотоаппарат, двери уже не было.

– Блин!

Шане захотелось швырнуть фотоаппарат в долбаную гору, целясь в «Черного лебедя». Стиснув зубы, она вывела на экран последний отснятый кадр и…

Вот.

Скала. Дверь. Прямоугольник матово-черного небытия в камне.

Раскаленная злость стремительно превратилась в истеричное веселье – у Шаны из груди вырвался смех.

– Я тебя поймала, я тебя поймала, я те-е-е-е-ебя пойма-а-а-а-ала! – воскликнула она нараспев, после чего поспешила вниз в город, чтобы показать Несси и остальным то, что сфотографировала.

74

Сломанное крыло

1 НОЯБРЯ

На подходе к Урэю, штат Колорадо

Дорога на Урэй извивалась между высокими горами. Слева красные, как одноцентовая монетка, скалы, ведущие к вершинам Веттерхорн, Балди, Кокскомб и Пресипис. Справа вдалеке утыканные соснами склоны горы Уайтхаус. Впереди сорванный ветром плакат, лежащий на колышущейся траве: «Эд Крил – Америка на первом месте». Плакат покрывали кучки птичьего помета, похожие на творение политического сюрреализма. Его вид доставил небольшое удовлетворение, однако в настоящий момент Бенджи был готов принимать любые радости, которые преподносила жизнь.

Бенджи бесконечно устал. Он подозревал, что бесконечно устали все. За две недели пути через Неваду, Юту и дальше в Колорадо пастухи бросили бо́льшую часть своих машин, оставив только пикап «Форд» и прицеп ЦКПЗ. Доставать бензин становилось все труднее по мере того, как бензовозы прекращали доставлять его на заправки, а трубопроводы никто не обслуживал. Пастухи менялись сменами: одна половина спала в пикапе и прицепе, двигаясь на колесах, в то время как вторая оставалась с путниками, наблюдая за гребнями холмов и придорожными зарослями, держа наготове оружие, чтобы дать отпор тем, кто мог появиться впереди или сзади.

Пастухов осталось всего восемь человек. Сам Бенджи, Арав, Сэди. Затем Марьям и Берти Макгораны. У Марьям была сломана рука после нападения на мосту Кламат-Бридж; Бенджи наложил ей шину, сделанную из подручных материалов. Еще были Хейли Левин, Кенни Барнс, Люси Чао. Для пожилых Калдеров игра закончилась в Инохе, штат Юта, – Роджера сразила «белая маска», он ослаб, и Венди заявила, что им придется завершить паломничество. «Наше путешествие закончено», – с тяжелым сердцем сказала она. Маленькая группа продолжала терять пастухов – по одному каждые два-три дня. По большей части вследствие болезни. «Белая маска» делала людей или сонными и вялыми, словно они болели гриппом, или, если они соглашались принимать риталин, наоборот, возбужденными и гиперактивными. Теперь риталин принимали все. И все постоянно ругались друг с другом.

Все были измотаны. Все похудели, осунулись, все теперь были грязными. Взаимная вежливость стремительно угасала, как и вся цивилизация вокруг.

Все были больны «белой маской».

Все переносили болезнь по-разному, и у всех она была на разной стадии. Чувство вины терзало Бенджи как отдельная болезнь, потому что внешне он выглядел самым здоровым. Несмотря на то что Арав и Сэди также принимали вместе с ним противогрибковые препараты, он по сравнению с ним казался вполне крепким. У него даже не проявлялись первые симптомы простуды – не было ни кашля, ни насморка, лишь постоянные боли; Бенджи находил, что самым подходящим словом для этого будет «нездоровится». Хотя Сэди называла это просто «недомоганием».

Сэди… держалась неплохо. Болезнь продвинулась у нее дальше, чем у Бенджи, – уже были и кашель, и насморк, и покрасневшие глаза и нос. Но она держалась, каким-то образом оставаясь бодрее всех остальных, несмотря на то что носовые пазухи у нее были, по ее собственным словам, «забиты зернистым творогом». Бенджи повторял и самой Сэди, и остальным, что он не знает, как бы было без нее.

А вот у Арава дела были плохи. Похоже, противогрибковый препарат ему не помогал. «Белая маска» проявилась физически – белые нити патогена уже были видны у него в носу, в глазах, в уголках губ, в ушных раковинах. Его кожа стала пепельно-серой. Казалось, Арав медленно угасает. Или, точнее, ему на смену приходила «белая маска».

Арав увеличил дозу риталина, однако единственным следствием этого явилось то, что он, стиснув зубы, бродил вдоль стада, одновременно потерянный и разозленный, – его перемещения становились все более путанными. Он бродил, возбужденно разговаривая сам с собой. Внезапно останавливался, стараясь понять, где он находится – на дороге, в жизни, во времени.

В этом не было ничего неожиданного – однако когда Бенджи видел все это, у него сердце кровью обливалось. И ему становилось еще более стыдно за то, что сам он здоров, в то время как Арав так стремительно, так очевидно скатывается в пучину болезни.

Как и весь мир.

– Я вижу твое лицо, – сказала Сэди.

Они шли впереди стада. Позади них многочисленное войско лунатиков заполняло дорогу во всю ее ширину, покуда хватало взгляда вдаль. Они были грязные и растрепанные, пустые глаза белели на лицах, покрытых коркой дорожной грязи.

– Ну мое лицо по-прежнему здесь, – сказал Бенджи.

– А мое, кажется, вот-вот отлетит, словно пробка от пивной бутылки, – вздохнула Сэди. – Но я имела в виду другое. Я имела в виду… я вижу это выражение. Ты опять ушел внутрь.

Это выражение «ушел внутрь»… Теперь Сэди его очень полюбила, и Бенджи не мог развеять ее страхи. Действительно, в последнее время он все глубже и глубже проваливался в колодец своего сознания. Переживая. Или, что еще хуже, размышляя. Ему казалось, что мрак не столько опускается на него подобно тени, сколько поднимается у него внутри.

В каком-то смысле это можно было назвать депрессией, но только такой депрессией, которая подразумевала в себе нарушение химического равновесия. Вот только как такое могло быть? Человечество в буквальном смысле умирало. Друзья Бенджи умирали. Любимая женщина умирала. Он сам, черт побери, умирал – и не в том смысле, что «о-хо-хо, все мы начинаем умирать в тот самый момент, когда появляемся на свет», а в самом настоящем, прямом смысле «пора уже готовиться к этому». Черт возьми, ну как тут не впасть в депрессию?

Сэди служила хорошим примером того, как можно справляться с этим лучше. Толкнув Бенджи в бок, она улыбнулась.

– Всё в порядке, – ответил тот, очевидно солгав.

– Ты лжешь, – сказала Сэди, несомненно раскусив его ложь.

– Ты права.

– Я знаю, что права. Это у меня в натуре.

Сэди прижалась к нему ближе. Так она себя вела, особенно с тех пор, как они пришли в Колорадо, – здесь погода стала более уравновешенной. Воздух был прохладный днем, холодный ночью – гораздо лучше безумных крайностей Невады и Юты, где контраст между днем и ночью буквально оглушал. Теперь Сэди в физическом плане держалась к Бенджи гораздо ближе. «Торжество жизни перед концом», – заявила она.

– Как ты думаешь, что произойдет там? – продолжала Сэди. – По моим прикидкам, мы придем в город где-то… через час, быть может, раньше. И что дальше?

Этот самый вопрос Бенджи уже задал «Черному лебедю», воспользовавшись спутниковым телефоном (он заряжал его с помощью адаптера от прикуривателя «Форда»). Искусственный интеллект ответил следующее:

МЫ ПРИДЕМ ДОМОЙ.

На это Бенджи сказал:

– Да, но что конкретно это будет означать?

Загадочный вопрос?

Я НЕ ХОЧУ ИСПОРТИТЬ СЮРПРИЗ.

Тревожный ответ. Так Бенджи и сказал, начиная терять терпение.

«Черный лебедь» сказал:

НЕ ВОЛНУЙСЯ. Я ПРОСТО СТАРАЮСЬ СОХРАНИТЬ ОДНО ИЗ НЕМНОГИХ МГНОВЕНИЙ ОТКРОВЕНИЯ, ОСТАВШИХСЯ У НАС. СЧИТАЙ ЭТО ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ РАССКАЗЧИКА СЛУШАТЕЛЯМ, КАК ЭТО БЫЛО В ДНИ ИНТЕРНЕТА: «НИКАКИХ СПОЙЛЕРОВ».

Так обладающий самосознанием искусственный интеллект заставил его изрядно поволноваться.

– Не знаю, – сказал Бенджи, обращаясь к Сэди. – Твое «чудовище Франкенштейна» не очень-то любезно. Однако его ответы действительно указывают… на определенные перемены.

– Путники не проснутся, да?

– Не могу сказать. Мир для них небезопасен.

Сэди вздохнула.

– Как ты думаешь, в Урэе им будет безопасно? Несмотря на все то, что грядет? Место… уединенное. Вдали от всего.

– Я так понимаю, в этом и есть главный смысл. Урэй кажется подходящим местом для того… ну, за неимением лучшей формулировки, для того чтобы перезагрузить человечество. Я об этом много думал. Взгляни на все вот с какой стороны: электрическая сеть Урэя изолированная, питается от гидроэлектростанции, поэтому ее легко перезапустить и легко обслуживать. Из города ведут всего две дороги – одна на север, другая на юг, обе через горные перевалы. За ними легко наблюдать, их легко защищать. Вода поступает в город из разных источников – Анкомпрагре, если я правильно произношу это слово, Каскад, еще Бокс-Кэньон. Обилие снега зимой означает, что вода будет всегда, но, поскольку Урэй находится на возвышенности, наводнения ему не угрожают. И еще в окрестностях есть геотермальные источники, которые можно использовать не только в качестве источников и энергии, но и для обогрева в холодные зимы. Единственное тонкое место – продовольствие. В долине Урэя вегетационный период непродолжительный. Но! Повсюду вокруг округа Урэй сельскохозяйственные и животноводческие фермы. Так что в этом отношении, на мой взгляд, положение дел в нем значительно лучше, чем в других уединенных местах.

– То есть ты полагаешь, что у нас все будет хорошо?

– Нет, – поправил ее Бенджи. – Но я надеюсь, у них все будет хорошо.

* * *

Первыми приметами Урэя стали редкие постройки – деревянные дома и шале, какие можно найти в любом горнолыжном курорте. Дома производили впечатление пустующих, их окна напоминали глаза лунатиков, мертвые, уставившиеся прямо перед собой, но они не были выбиты или заколочены. Быть может, эти дома использовались только летом, и хозяева в преддверии зимы уже закрыли сезон и покинули городок. Здесь было уже холодно, а Бенджи знал, что нередко жители таких городов уезжают на зиму в теплые края вроде Аризоны и Калифорнии.

Затем справа показалась заправочная станция: закрытая, с висящими на колонках фанерными щитами, на которых краской из баллончика было выведено: «Бензина нет, отправляйтесь к себе домой». Одна и та же фраза, повторенная на всех колонках.

Затем дорога разделялась – от шоссе номер 550 вправо отходила дорога номер 17, идущая вдоль медленно текущей реки Анкомпрагре. Бенджи, постаравшись запомнить карту, вспомнил, что в конечном счете обе приведут в город. «Черный лебедь» направил стадо прямо, и шоссе номер 550, войдя в Урэй, превратилось в Главную улицу.

Далее: небольшой мотель «Хот-Спрингс-Инн». Унылый, пустой, но опять-таки по-прежнему целый и невредимый. Ни разбитых окон, ни выломанных дверей. Бенджи ощутил искру надежды: быть может, местные жители уже покинули город, оставив его в хорошем состоянии? Одни уехали, чтобы переждать зиму, другие – чтобы быть ближе к хорошей больнице, или к Горному медицинскому центру в Риджуэе на севере, или к Медицинскому центру в Теллурайде на юго-западе. Постоянное население такого городка, как Урэй, насчитывает от силы тысячу человек, что сопоставимо с численностью стада. Эта надежда крепла, разгораясь из искры в полноценный костер.

Но вскоре им встретился автобус.

Это был старый школьный автобус. Перегородивший дорогу. Сбоку висела простыня, углы ее были закреплены окнами, зажавшими ткань.

Надпись на простыне гласила: «Это мертвый город. Разворачивайтесь назад!»

«Мертвый город», – подумал Бенджи. Что это значило?

– Быть может, все они умерли, – подал голос Арав. Его слова прозвучали невнятно, все слоги были размазаны – сказывалось действие риталина, позолотившего каждое слово напряженным безумием. – Это очень хорошо, – помолчав, добавил он.

– Что в этом хорошего? – спросила Сэди.

– Потому что раз они уже мертвы, – объяснил Арав, – нам не придется никого убивать.

Ошеломленный Бенджи уставился на него.

– Арав, мы никого не собираемся убивать. Если эти люди больны, значит, они больны и заслуживают сострадания. Это главное правило. Вот так мы относимся к заболевшим. С сочувствием и состраданием.

– А если они сами захотят нас убить? – Арав сверкнул глазами.

– Это еще почему?

– Мы вторгаемся в их город. Мы – варвары у городских ворот. Путникам никто не рад. Все их ненавидят. Вероятно, многие по-прежнему считают их виновными во всем. Если в городе остались люди, они не позволят нам… отнять у них их землю, их дома. А когда у тебя в голове такое… – Арав с такой силой ткнул себя пальцем в лоб, что осталось красное пятно. – «Белая маска» – она путает мысли. Рассудок рассыпается на части, которые не удается сложить вместе. Я устал, но заснуть не могу. Мой разум бесцельно бродит, как бывает, когда я засыпаю; это уже предвестник сна. Но мое состояние, вероятно, лучше, чем состояние многих из тех, кого мы здесь встретим. Задумайтесь над этим. Подумайте над тем, на что вы готовы пойти, чтобы защитить стадо. Лично я сделаю все. Абсолютно все.

Бенджи понял, что на самом деле Арав имел в виду не стадо. Он говорил про Шану. Пораженный болезнью рассудок Арава не потерял ее. Наоборот, его любовь обострилась до одержимости.

– Мы что-нибудь придумаем, Арав, – кивнул Бенджи. – Просто… не делай поспешных шагов. Сначала советуйся со мной, договорились?

Арав ничего не ответил. Кивнув, он побрел назад, чтобы быть рядом со стадом. Быть рядом с Шаной.

* * *

Перегородивший дорогу школьный автобус не стал препятствием для путников. Одни обошли его справа и слева. Другие перелезли прямо через него, как поступали со всеми другими преградами, которые встречались у них на пути. И продолжили идти вперед. Мимо гостевого центра, мимо плаката, предлагающего арендовать жилье на время отпуска («Спокойствие Урэя: горный рай в комфортабельных коттеджах!»), изгиб шоссе – и вот показался городок Урэй. На самом деле лишь мельком, подобно лицу старого друга, увиденному в толпе незнакомых людей. Крыши домов под сенью сосен, яркие осенние краски – долина, зажатая высокими заснеженными пиками.

По мере того как стадо, описав поворот, подходило все ближе и ближе к городу, усиливался холодный ветер, приносящий с собой запах гари – и кое-что еще, приторное сладковатое зловоние горелой плоти.

Это мертвый город…

Разворачивайтесь назад…

Быть может, мелькнула у Бенджи мысль, этот запах исходил не из самого Урэя. Возможно, ветер принес его через горные перевалы.

Но такое было маловероятно.

Путники не выказывали никаких признаков того, что они чувствуют этот запах, что им вообще есть до него какое-то дело. Однако пастухи начали тревожно переглядываться. За последние пару месяцев они успели хорошо изучить этот запах. Также они знали, что, если подойти ближе к его источнику, в нем появится новый, более глубокий оттенок, сложный, подобно испортившимся духа́м, – причудливый смрад сырости, похожий, наверное, на то, как будет пахнуть костер, если бросить в него стопку старых заплесневелых библиотечных книг. Бенджи знал, что это запах горелой «белой маски». Запах сожженных спор и плесени.

Однако останавливаться было нельзя.

Стадо приблизилось к городу, и вскоре шоссе оказалось стиснуто с обеих сторон: жилые дома, мотели, гостиницы, пансионы, магазины и кафе, и вместе все это придавало Урэю ощущение чего-то среднего между поселком золотоискателей на Диком Западе и швейцарским горнолыжным курортом. А на всем этом лежала тень апокалиптического конца света: заколоченные окна, кучи мусора на улицах, гонимые ветром, одни двери закрыты, другие распахнуты настежь (порывы ветра глухо колотили ими о дверные косяки, петли пронзительно кричали, словно ночные птицы, недовольные солнечным светом). В довершение ко всему где-то в противоположном конце города в небо взвивался столб дыма, там, где шоссе должно было покинуть Урэй и направиться дальше на юг, через горные перевалы в сторону Теллурайда.

Самое гнетущее во всем этом: во всем городе царила полная тишина. Ни голосов. Ни трупов. Никаких звуков помимо какофонии шагов приближающихся лунатиков.

И тут это произошло, само собой.

Случилось то, чего ждали Бенджи и остальные пастухи: мгновение, когда все изменилось. Статус-кво бесконечного, казалось, поступательного движения стада внезапно мгновенно нарушился: это было подобно тому, как разлетается в стороны стая птиц, как рассеивается черная туча. Потому что именно это сделало стадо.

Оно рассеялось.

Силы, которые так долго объединяли путников, заставляя их двигаться единой колонной, заполняющей всю дорогу, перестали действовать. Путники устремились в разные стороны: одни продолжили идти вперед, другие свернули в переулки, кто-то устремился к открытым дверям. Казалось, они сохранили свою цель, двигаясь дальше без каких-либо промедлений. Однако что это за цель, Бенджи не знал.

Первой догадалась Сэди.

– Они расходятся по домам, – сказала она.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Марьям.

– Сэди права, – согласился Бенджи. – Смотрите. Они… ищут входные двери. Одни выбирают дома здесь, по Главной улице, другие ищут в переулках.

Они окинули взглядом путников, которые вели себя именно так, как описали Сэди и Бенджи: они заходили в здания – жилые дома, магазины, гостиницы, мотели. Стадо устремилось вперед, выстраиваясь в вереницы. Берти озвучил вслух то, что пришло на ум всем.

– Они похожи на муравьев, – воскликнул он. – Муравьи разделяются в поисках еды. А может быть, нового дома. Такое можно часто увидеть в начале лета, особенно у муравьев-древоточцев.

– Берти попал в самую точку, – сказала Марьям, обнимая мужа за плечо и крепко прижимая к себе.

Арав не стал останавливаться. Он оглянулся на Бенджи – его взгляд был проникнут отчаянием, мольбой, и Бенджи кивнул в ответ. В этом движении было разрешение идти следом за Шаной, быть вместе с ней. Бенджи стало неспокойно: Арав был готов совершить любое безрассудство, чтобы защитить свою девушку, и Бенджи только оставалось надеяться на то, что все будет хорошо. Другие также разошлись вместе со своими близкими: Кенни и Люси устремились вслед за рассеявшимся стадом. Марьям и Берти остались, поскольку в стаде у них никого не было. Они просто присоединились к стаду, как в свое время это сделал Пит Корли, чтобы быть при нем пастухами. Хейли Левин также осталась, с тревогой проводив взглядом свою двоюродную сестру Джеми-Бет.

– Ступай, – сказала ей Сэди. – Будь рядом с ней. Ты не должна потерять ее из виду – как только узнаешь, куда она пошла, мы встретимся здесь. Хорошо?

У Хейли в глазах блеснули слезы, но Бенджи не мог точно сказать, это слезы счастья, печали или просто усталости и смятения после долгого пути, который наконец, похоже, завершился. Кивнув, Хейли поспешила за своей сестрой. Сэди начала было что-то говорить… но Бенджи поднял руку, останавливая ее.

Потому что он увидел, как в доме напротив в окне второго этажа колыхнулась занавеска.

– Похоже, мы здесь не одни, – сказал он.

Сняв с плеча карабин, щелкнул предохранителем. Остальные последовали его примеру, а Бенджи рассказал Сэди о том, что увидел.

– Окно наверху.

Похоже, в здании размещался магазин алкогольных напитков, о чем он и сказал. Затем обратил свой взгляд в сторону горизонта, скользнув им по крышам зданий и деревьям вдалеке. Бенджи искал тех, кто, возможно, замыслил причинить зло путникам. Хотя казалось, что с момента стрельбы у моста через Кламат-Ривер минула уже целая вечность, на самом деле это произошло меньше двух месяцев назад, поэтому что удивительного будет в том, если подобную стратегию попытаются разыграть и здесь? Застывшие в ожидании снайперы, с оружием на боевом взводе. Бенджи мысленно обругал себя последними словами за то, что не выехал заранее вперед и не осмотрел город.

– Вон там! – указала на другое здание Марьям. Снова движение в окне, теперь уже салона-парикмахерской в здании Викторианской эпохи. – И еще там!

Она указала на небольшое кафе под названием «Кухарка Мэггз» – и на этот раз неизвестный даже не попытался спрятаться. Мужчина стоял за стеклом, глядя на них. Тут уже никакой ошибки быть не могло.

Вскинув карабин, Бенджи прильнул глазом к оптическому прицелу.

Держа «Ругер» на весу, он попытался поймать то окно в перекрестие прицела – однако тут у него не было никакого опыта, абсолютно никакого, и ему потребовалась целая секунда, чтобы отыскать нужное окно, секунда, которая могла оказаться слишком большим промедлением…

Но вот наконец лицо. Мужчина, в годах, красное лицо, лоб исчерчен морщинами, превратившими его в стиральную доску. Указательный палец Бенджи обвил спусковой крючок. Мелькнула жуткая мысль – это засада.

– Возможно, сейчас на нас нападут… – начал было Бенджи, но ему не дал договорить прозвучавший вдалеке голос.

– Бенджамен Рэй!

Громкий, раскатистый, театральный голос.

Кто-то появился в конце улицы – двигаясь навстречу стаду.

Бенджи направил карабин в ту сторону…

И увидел увеличенное оптикой лицо. Знакомое лицо.

– Не стреляй! – крикнул Лэндри Пирс, размахивая руками.

– Это Лэндри, – выдохнул Бенджи, опуская карабин. – Это Лэндри!

75

Черная дверь

СЕЙЧАС

Модель Урэя

Все устремили взгляд вверх. Так ведет себя толпа, смотрящая на фейерверк, но только взоры путников были обращены в никуда – люди, запрудившие улицу, переключили свое сознание со смоделированного мира на мир реальный, на свое настоящее зрение; изогнув шеи, запрокинув головы, они уставились вверх на другую, обособленную реальность.

Если честно, это напомнило Шане то, как она бродила среди лунатиков. Те же самые лица, с застывшим выражением неземной умиротворенности. Сначала Шана не знала, как ей быть. Она хотела встряхнуть этих людей, разбудить их, показать им дверь. Но в то же время ей захотелось присоединиться к ним. Почему бы снова не закрыть глаза и не увидеть то, что видят путники? На самом деле здесь ее нет. В реальности она там.

Почему бы не побыть там какое-то мгновение?

(Арав…)

Шана ждала в нерешительности. Она нашла Несси, сидящую на скамейке, с таким же отсутствующим взглядом, как и у остальных. Шана предположила, что ее сестре должно быть видно лучше всех. Как первая из путников, Несси всё видела первой. Все то, что грядет.

Затем резкая перемена. Карл Картер, с массивным подбородком, в старомодных очках в роговой оправе, вдруг вздрогнул и заморгал, возвращаясь в мир.

– Это происходит! – объявил он, обращаясь к себе самому, ко всем, возможно, ни к кому. – Это происходит! – Затем Карл поправил очки и скользнул обратно в другой мир – в реальный мир. Шея у него изогнулась, голова запрокинулась назад, рот открылся.

Мэри-Луиза Хинтон ахнула так, словно вышла из ледяной воды, и забулькала смехом.

– По-моему… по-моему мы идем к своим домам!

Где-то рядом раздался еще один звонкий голос – Шана не смогла вспомнить, как зовут эту молодую женщину, Карла, Кори или еще как-то.

– Стадо разделяется. О господи… О господи!

После чего все снова умолкли. Негромкое неразборчивое бормотание. Кто-то вздрагивал, словно во сне.

– Это называется мышечными спазмами, – произнес чей-то голос у Шаны за спиной.

Шана обернулась: это была та дама, нейрохирург, Джули Барден. Та самая, которая проводила инструктаж вместе с Зандером Перси. И Джули была не одна.

Рядом с ней стояла мать Шаны.

Женщины подошли к Шане, и они образовали единственную тройку тех, кто не погрузился в странные грезы.

– Подобные мышечные спазмы – довольно распространенное явление, – продолжала Джули. – Их испытывает человек непосредственно перед тем, как заснуть, когда его конечности, – она щелкнула пальцами, – трясутся и дергаются. Это называется гипнотическими судорогами.

«Ну да, точно, сама ты гипнотическая судорога», – подумала Шана, но, к счастью, вслух этого не сказала.

– А вы чем собираетесь заниматься? – шмыгнув носом, спросила она. – Похоже, вы не хотите присоединиться к остальным?

– Мы в числе Двенадцати, – улыбнулась ее мать. – Наших тел нет в Урэе.

– Да. Точно. – Шана смущенно напряглась. – Я не знала, Джули, что вы одна из Двенадцати.

– Но это так, – сказала Джули. – Когда я останавливаюсь и начинаю смотреть своими настоящими глазами, то вижу лишь ярко освещенную комнату, бетонный пол и купол из плексигласа. Должна признать, это очень в духе… Ганнибала Лектера[148].

Шане захотелось спросить у нее, почему она, женщина ее положения и профессии – твою мать, эта дама нейрохирург! – согласилась на нечто подобное. Но затем у нее мелькнула мысль: а что, если ее опасения насчет матери также верны насчет Джули? И остальных Двенадцати (большинство из которых она никогда не видела)? Что, если все они ненастоящие? А лишь часть программы? Набор битов и байтов, который притворяется человеческим существом, а на самом деле является живой матрицей, спрятанной под маской из кожи?

Эта мысль, какой бы нелепой она ни была, внезапно привела Шану в ярость. Она с вызовом тряхнула своим фотоаппаратом.

– Я ее видела!

– Что ты видела? – спросила Джули.

Однако за дочь ответила Дарья:

– Шана думает, что видела… врата, что-то вроде портала…

– Черную дверь, – поправила ее Шана.

– Гм, – задумчиво произнесла Джули. – И что это такое, по-твоему?

– Я не знаю. Но «Черный лебедь» не хочет, чтобы я это видела.

– Ты считаешь это доказательством чего-то?

– Доказательством того, что ваш… бог вовсе не благожелательный. Этот извивающийся ужом слизняк что-то скрывает.

Джули задумалась над ее словами, и у нее на лице появилась легкая усмешка.

– В таком случае давай посмотрим на твое доказательство.

Злорадно ухмыльнувшись, Шана включила фотоаппарат и быстро пролистала снимки – до самого конца.

– Нет!.. – пробормотала она. Мир содрогнулся – по крайней мере, ей так показалось. Но нет, на самом деле вздрогнула она. Затряслась, словно собираясь свалиться в обморок.

– Я ничего не вижу, – сказала Джули.

Потому что видеть было нечего. На снимке была каменная стена на изгибе серпантина, однако черная дверь бесследно исчезла. И не то чтобы это был какой-то цифровой сбой – дверь просто не существовала. На скалистом фасаде не было никаких пятен и изъянов. Ни дыр, ни пещер, ни квадрата вантаблэка, ведущего в никуда.

– Она была там! – сказала Шана.

– Наверное, моя милая, воображение сыграло с тобой злую шутку, – сказала ее мать, протягивая руку, чтобы ее утешить.

Шана резко отдернулась.

– Не тронь меня! – Это была не игра воображения. Такое здесь вообще возможно? Внезапно у нее закружилась голова, ее охватило беспокойство. Наверное, такое возможно. Если у нее кружится голова и она испытывает беспокойство, она может также воображать то, чего на самом деле нет, разве не так? Но тут нахлынула новая волна ярости, и Шана не раздумывая швырнула фотоаппарат на землю. Он разлетелся вдребезги – Шана рассчитывала, что зрелище получится более драматичным, со снопом электрических искр, но все ограничилось лишь обломками пластмассы. Выругавшись в сердцах, Шана развернулась и направилась прочь, сквозь толпу своих собратьев-лунатиков.

76

Приветственный комитет

1 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Здание по адресу 6-я авеню, 320, в Урэе выполняло разные функции: здесь размещалась библиотека, здесь размещалась городская ратуша, также оно служило общественным центром. (И, как это ни странно, внешне здание было чертовски похоже на Зал независимости в Филадельфии. Бенджи мысленно взял на заметку выяснить его историю.) Чуть дальше по той же авеню стояло другое здание, также выполнявшее множество функций: в здании суда находились еще историческое общество, канцелярия шерифа и городская тюрьма. «Вот что значит – маленький городок», – подумал Бенджи. Огромная разница по сравнению с Атлантой.

Когда Бенджи вошел в здание, у него возникло такое ощущение, будто он разделился, чтобы одновременно взять почитать книгу, обратиться к сотруднику городских служб или спуститься вниз в общественный центр за бесплатной похлебкой. В данном случае они спустились вниз, в общественный центр, убого оформленный для празднования сразу Дня Всех Святых, Дня благодарения и Рождества. Гирлянды, мигающие лампочки, картонная индейка, пара керамических фонариков в виде тыкв. Бенджи вдруг с болезненной остротой прочувствовал, что накануне был День Всех Святых. Праздник прошел совершенно незамеченным. Ни фанфар, ни сладостей. По крайней мере, так было до тех пор, пока человек по имени Дав Хансен не вручил Бенджи вазочку с конфетами.

Лэндри представил их друг другу.

– Бенджи, это Дав Хансен. Дав, это доктор Бенджамен Рэй. Он из ЦКПЗ.

У Дава были румяные щеки и теплые добрые глаза, прячущиеся под такими густыми и жесткими бровями, что ими, наверное, можно было очищать налипшую грязь с ботинок. Брови представляли собой уменьшенную копию усов в виде подковы, обрамлявших рот Дава.

Дав протянул руку, и Бенджи ее пожал.

– Лэндри забыл упомянуть о том, что я мэр этого городка – точнее, того, что от него осталось, – сказал Дав. – Вот, возьмите конфету. – Он встряхнул вазочку.

Бенджи не очень-то любил конфеты. Он вообще относился к сладкому равнодушно, лишь изредка делая исключение для очень качественного, очень горького черного шоколада. Однако сейчас Бенджи почувствовал себя ребенком, получившим ключи от шоколадной фабрики Вилли Вонки[149]. Погрузив руку в вазочку, он выудил батончик «Сникерс».

– Спасибо, – сказал Бенджи, развертывая батончик и кусая его.

Невозможно описать словами, какое наслаждение он испытал от шоколадного батончика. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться от счастливых стонов. Сэди зачарованно смотрела на него, затем сама взяла конфету.

– Разве не полагается в первую очередь угощать дам? – спросила она, аккуратно разворачивая «Кит-Кат».

– Ижвини, – со ртом, полным «Сникерса», прочавкал Бенджи.

Подмигнув, Сэди с хрустом перекусила «Кит-Кат» пополам.

Дав взял и себе маленькую конфетку. Съев ее за один присест, он протянул вазочку Лэндри.

– А ты?

Но тот лишь покачал головой.

– Я слежу за тем, чтобы не растолстеть.

– Весь мир умирает, – напомнил ему Дав. – Точно не хочешь?

– Даже если мир умрет завтра, я предпочитаю выглядеть хорошо, когда это произойдет.

– Что ж, справедливо. Как скажешь. Доктор Рэй…

– Зовите меня Бенджи, пожалуйста.

– Хорошо. Бенджи. Вот тут Лэндри, можно сказать, подготовил нас к вашему… визиту. Хотя увидеть это своими глазами – я имею в виду стадо – это что-то. Если вы присядете, я расскажу вам о положении дел в городе, после чего сообщу вам последние новости, и тогда мы сможем… решить, что делать дальше. Как вам такое?

Бенджи вопросительно посмотрел на Сэди, та кивнула.

– По-моему, это просто замечательно, – сказал он.

Они сели за длинный стол, какие бывают в кафетериях. Вокруг стальные складные стулья. Похоже, помещение использовалось для самых разных практических целей: здесь можно было устраивать свадьбы, праздники, выборы, благотворительные мероприятия и так далее.

– Дав – любопытное имя, – усевшись, заметил Бенджи.

– Моя мать сказала бы вам, что это потому, что мой отец на четверть индеец-юта, но если хотите знать мое мнение, тут не обошлось без романтики. Отец обожал легенды про индейцев и ковбоев, и вот вам – у меня имя Дав[150]. Однако имя это хорошее, и я ничего против него не имею. Кстати, наш городок Урэй был назван в честь вождя Урэя, предводителя ветви анкомпрагре племени юта. Разумеется, среди его жителей коренных индейцев меньше одного процента, так что, как это ни печально, с его названием то же самое, что и с моим именем: в нем некое представление о культуре коренных обитателей этой земли, а не сама их культура. Вот такие дела. – Откашлявшись, Дав рассеянно поиграл зубными протезами – снимая их языком и надевая обратно, так, что они влажно стучали между оставшимися зубами. – Если вам угодно, прежде чем вы расскажете мне свою историю, я выложу вам всю правду-матку о нашем городе.

– Это будет просто замечательно.

Подавшись вперед, Дав достал из вазочки еще одну конфету, с арахисовым маслом. Однако ее он не стал разворачивать, а покрутил в руке, хрустя фантиком.

– В Урэе примерно тысяча жителей, но эти данные не совсем точны, – начал Дав. – В это число входят те, у кого здесь дом, но кто обычно живет здесь месяцев шесть, как правило, с конца весны до осени. Стандартный период – с мая по октябрь, потому что потом приходит зима, а зима здесь бывает очень жестокой стервой.

– Насколько именно жестокой? – спросила Сэди.

– Трудно сказать. Современная бытовая техника существенно снижает воздействие непогоды – по большей части здесь мороз и снег, так что достаточно прицепить к полноприводному внедорожнику плуг, и всё в порядке.

– Мы больше не можем рассчитывать на современную бытовую технику.

– Совершенно верно. К тому же иногда случаются сильные бураны, нас буквально заваливает снегом – в среднем за зиму выпадает примерно одиннадцать футов белого порошка.

– Одиннадцать футов? – От изумления Бенджи широко раскрыл глаза.

– Что поделаешь – это горы. У нас тут не горнолыжный курорт, но мы окружены ими со всех сторон, так что снег – это неотъемлемая часть. Если холод и снег вам нипочем, лучше места не найти. Многие такие города зимой унылые и вымершие, но только не Урэй. У нас все бело и ясно под небом, таким бескрайним и голубым, как глаз самого Господа Бога.

Бенджи с тревогой подумал о том, что будет означать для всех суровая зима. Судьба пастухов беспокоила его меньше – поскольку, если честно, «белая маска» для них гораздо страшнее белого снега. Но сможет ли «Черный лебедь» защитить путников от зимних невзгод? А когда они очнутся от своего… сна, что дальше? Как выжить здесь? Куда стадо двинется дальше? Впрочем, быть может, он запрягал телегу за многие мили впереди лошади…

– Здесь нас остался необходимый минимум. Народ начал разъезжаться сразу после Дня труда[151], что является обычным делом. Потом люди уезжали в сентябре, в октябре. А затем болезнь вынудила остальных начать собирать вещи – или чтобы быть со своими близкими где-то в другом месте, или чтобы оказаться поближе к большой больнице, в Теллурайде, к северу в Монтрозе или даже в Гранд-Джанкшн.

– И я так понимаю, болезнь собрала свою жатву и по-другому.

Дав снова поигрался с вставными челюстями. Клик-клак.

– Многие умерли, если вы это имели в виду. Умерших столько, что мне даже не хочется их считать.

– Боюсь, цифры являются неотъемлемой частью моей профессии, – напомнил Бенджи. – Вы можете сказать сколько? Вы считали?

– Не могу говорить за тех, кто уехал, но из оставшихся мы потеряли сто тридцать семь человек. Что может показаться не очень большой цифрой, но это около тридцати процентов от нашего постоянного населения, от тех, кто живет здесь круглый год.

– Как вы поступаете с телами?

– С… уф… да… с ними…

Бенджи чувствовал, что разговор беспокоит Дава. Его лицо пересекли тревожные складки. И Бенджи его понимал. Одно дело – сталкиваться с чем-то в жизни: можно отложить это в дальний уголок сознания и больше не думать об этом. Но говорить об этом – значит думать об этом. То есть нужно заглянуть в этот дальний уголок сознания и перебрать все его содержимое, каким бы жутким оно ни было.

– У нас есть братская могила. К югу от города, по шоссе Миллион долларов. Там рудник, не подземная шахта, просто открытый карьер. По большому счету, просто большая яма. Мы кладем… – Внезапно голос Дава дрогнул. – Я не могу назвать их трупами. Просто не могу. Это люди, понимаете? Люди, которых я знал. Многие мне нравились, кто-то не нравился, кого-то я любил как родных братьев и сестер. Джордж Картрайт, Сиси Томпкинс, Дэн Ли, Лора Кинг – можно долго перечислять; это люди, с которыми я вместе вырос, люди, которых я…

У него в глазах блеснули слезы.

– Всё в порядке, – тихо промолвила Сэди, беря Дава за руку. Тот отдернул руку – не агрессивно, а так, словно это прикосновение могло отнять у него память об умерших. Набрав полную грудь воздуха, шумно выдохнул. К нему отчасти вернулся былой стоицизм. Он распрямил плечи.

– Мы отвозим умерших в карьер. В совершенном мире мы хоронили бы их на кладбище, где они купили себе место, – на Колоне по дороге в Монтроуз или на Сидар-Хилл, это чуть ближе. Но этот мир несовершенен, поэтому мы отвозим их в карьер. Там мы их сжигаем. Не знаю, правильно ли мы поступаем, но, говорят, если оставить тела просто так, «белая маска» начинает… лезть из них, словно ростки из клубня картошки, черт побери. Как нам кажется, если тела сжигать, «белой маске» можно положить конец, но вы можете меня поправить, Бенджи.

– Тут я ничего не могу сказать, – признался Бенджи. – У нас не было времени для исследований. Но раз уж речь зашла о картофеле – доказано, что сжигание пораженных клубней и ботвы помогает остановить распространение картофельной гнили и увядания. Хотя в настоящий момент, учитывая то, в каком состоянии находится весь мир…

– Уже поздно просить прощения, – перебил его Дав.

– Что? – спросил Бенджи.

– Так говорила моя жена – моя бывшая жена. По этому поводу Шерри выражалась очень четко. Иногда слишком поздно приносить извинения. Слишком поздно изменять курс, исправлять урон. В свое время, в молодости, я здорово выпивал. Не дрался, не буянил – ничего такого, но спал на стороне, много врал… В конце концов произошло именно то, о чем предостерегала Шерри: извинения уже не помогли.

– Вы сказали, что вас остался необходимый минимум. Сколько всего человек? – спросила Сэди, мудро переводя разговор на другую тему. Бенджи молча поблагодарил ее взглядом.

– Когда считали в последний раз, нас было тридцать семь человек. Ассорти из таких стариков, как я, и ребят помоложе, у которых здесь работа и дом. Дженни Уилан владеет кафе «У Дженни». Джил Фернандес принадлежит небольшое заведение мексиканской кухни напротив «Бомонта». Парочка хиппи, хозяева книжного магазина в «Бомонте», Джасмин Эмерсон и ее муж Карни Баур, хорошая пара, очень хорошая. Полагаю, сейчас они подумывают о том, чтобы начать торговать «травкой», раз это официально разрешили, – как вам нравится что-нибудь вроде «Поймай высокий кайф в горах Колорадо», поскольку наш город расположен очень высоко? Хотя, наверное, сейчас из этой затеи ничего не выйдет.

– Сколько человек больны?

– Этого я точно не знаю. Я перестал вести счет, когда понял, что на самом деле это не имеет значения.

– У вас самого, похоже, нет никаких симптомов, – заметила Сэди.

– Это точно, нет. Ни одного. Если честно, в детстве я был очень болезненным, но почему-то моя взрослая жизнь пошла в другую сторону. На поясе у меня лишний жирок, и врач говорит, что у меня плохо дело с триглицеридами, но в остальном я здоров, как молодой бык. Должно быть, все дело в чистом горном воздухе здесь, в Урэе.

– Мы можем взять у вас анализ, – предложил Бенджи. – У меня есть мазки…

– Не надо! – резко перебил его Дав. – Я не хочу знать. Я уже хорошо представляю себе, как все это пойдет. Я не полный дурак. Рано или поздно «белая маска» доберется до меня. Быть может, уже добралась, просто это пока что не проявилось на лице.

– Тоже верно.

– Теперь мой черед посадить вас на сковородку. Вот сюда приехал Лэндри, рассказал нам, что есть что и кто сюда направляется, а я не знал, как к этому отнестись, и не знаю до сих пор.

Бенджи попытался придумать, как бы получше обойти стороной эту тему, как поаккуратнее погрузить Дава в реальность того, с чем им предстоит иметь дело. Кто он – человек религиозный? Верит в науку? Его нужно будет убеждать или…

Однако Сэди не стала заморачиваться всем этим.

– Мы – пастухи, сопровождаем стадо тех, кого отобрал искусственный интеллект. Эти люди должны будут пережить эпидемию «белой маски» и продолжить человеческую цивилизацию. ИИ защищает их посредством потока наночастиц: по сути дела это микроскопические роботы, которые завладели организмами отобранных, погрузив их в некое подобие сомнамбулической комы, в «ходячий стаз», если хотите, до тех пор пока «белая маска» полностью не исчезнет, и тогда можно будет их пробуждать. Этот искусственный интеллект, известный как «Черный лебедь», выбрал Урэй, ваш город, как идеальное место для инкубации путников. Они будут находиться здесь столько, сколько потребуется для того, чтобы переждать конец света.

Бенджи не знал, как много рассказал Даву Лэндри, но, очевидно, многое Дав сейчас услышал впервые. К его чести нужно сказать, что от этой новости он не свалился со стула.

Дав просто сидел молча, поднимая и опуская языком вставную челюсть, словно поплавок в воде. Затем он откинулся назад. Скрестил руки на груди, снова расплел их. Его лоб пересекли глубокие морщины.

– Ну хорошо, – наконец сказал Дав. – У ребят, которые здесь остались, будут к вам кое-какие вопросы, и мне бы хотелось, чтобы вы на них ответили.

Бенджи и Сэди переглянулись.

– Конечно, – сказал Бенджи. – Когда?

– Я так скажу – лучше прямо сейчас.

– Вы можете дать мне один час? Я хочу переговорить с другими пастухами. Мне нужно, чтобы они определили, куда направились лунатики. Еще нам нужно составить список запасов, имеющихся в городе, а также ознакомиться с местностью – хотя это, разумеется, можно будет сделать потом.

– Договорились, – кивнул Дав.

– Спасибо, – поблагодарил его Бенджи.

Наконец Дав развернул конфету, которую так долго крутил в руках.

– Добро пожаловать в Урэй, – сказал он, прежде чем отправить ее в рот. – Только не подложите мне подлянку, док. Этот город значит для меня очень много, и нашим людям уже довелось достаточно испытать. Если выяснится, что вы мне врете или приносите мне под дверь угрозу, вы увидите, что я не такой уж и добрый.

77

Мили, которые нужно пройти, прежде чем я засну

1 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Сейчас в здании городской администрации Урэя практически полночь. У Бенджи в голове по-прежнему крутились вопросы, оставшиеся со вчерашнего дня. «Как долго вы здесь пробудете?» «Вы нас спасете?» «Одна из ваших… "людей" у меня на кухне, сидит за столом, вы можете ее прогнать?» Ответить на все эти вопросы было непросто. Бенджи объяснил, что да, стадо прибыло сюда надолго. Нет, он здесь не для того, чтобы кого-то спасать, и хотя ему очень этого хотелось бы, в настоящий момент это просто выходит за рамки его возможностей. После чего ему пришлось объяснять местным жителям то, чего он сам не очень-то понимал: путники входили в жилые дома, различные заведения и вели себя так, словно собирались… там остаться. Они опускались на корточки, садились, ложились в кровать и… просто засыпали. У них закрывались глаза. Тела оставались напряженными. Грудь вздымалась и опускалась, свидетельствуя о неглубоком дыхании. Они наконец были дома.

А их дом порой оказывался чьим-то чужим домом.

Глаза местных жителей наполнялись смятением и гневом, когда Бенджи говорил им, что он даже не будет пробовать переместить кого-либо из путников. Он видел, как у них в глазах появлялся страх, когда он объяснял почему:

– Потому что я опасаюсь, что, если попытаться их переместить, это запустит… их защитный механизм.

Сэди поспешила разъяснить, о чем идет речь, самым жизнерадостным своим тоном, однако описанная ею картина не стала от этого менее зловещей.

– Сначала у путников начнет резко повышаться температура, поскольку наномашины у них внутри станут лихорадочно метаться в панике. Если это будет продолжаться достаточно долго, тело переходит в аварийное состояние, принудительно освобождаясь от них, изгоняя их из клеток, с которыми они были связаны. Как следствие, человек взрывается – только огня нет, лишь поток обжигающей плоти и превращенных в жидкое месиво внутренних органов. Ну и шрапнель из обломков костей.

У всех округлились глаза. Даже Бенджи нашел это описание жутким. (Хотя также верным.)

Потребовалось три часа на то, чтобы пастухи обошли весь город, составляя список тех мест, где разместились путники. Им удалось отследить лишь около тридцати пяти процентов лунатиков, и завтра они собирались продолжить. Сейчас все разошлись отдохнуть и выспаться.

Наконец Бенджи остался один. Один – и в каком-то смысле дома.

Потому что он был в библиотеке Урэя.

Библиотеки уже давно были для него источником утешения. Работа заставляла его разъезжать по всему миру, и он нередко оказывался в самых неожиданных стрессовых ситуациях: ему приходилось ползать в кишащих зараженными летучими мышами пещерах (отвратительный смрад, хуже воняют лишь промышленные птицефермы), отлавливать и тестировать домашних кабанов (из той породы, что, будь у них хоть малейшая возможность, с радостью выпотрошили бы ему внутренности, потому что свиньи – они и есть свиньи), отслеживать пути распространения инфекций в очень неприятных местах (публичный дом в Бангкоке, канализационная система в Филадельфии, всевозможные скотобойни и заводы по производству кормов). Бенджи получал огромное удовольствие от своей работы, он сам ее выбрал, и она приносила ему удовлетворение, пусть и не делая его счастливым.

Но работа была очень тяжелой, и ему требовалось отдыхать от нее.

Для него таким отдыхом служили библиотеки. В них обыкновенно царит если не полная тишина, то спокойствие; и, разумеется, они окружали его книгами.

Милыми, милыми книгами.

Каждая книга – это сундук с сокровищами знаний. И новые веяния в библиотеках нисколько не беспокоили Бенджи: появление в них компьютеров и прочих «экранов» только упростило доступ к информации.

Он уже давно понял, что в этом ключ к просвещенному обществу, способному одновременно к сочувствию и критическому мышлению: доступ к информации. Для него имела бесконечно огромное значение возможность что-то узнать – узнать правду! И, что еще лучше, справочные библиотеки прекрасно выполняли ту функцию, которая была не под силу интернету: они служили вышибалами, не пускающими недостоверную информацию. Или, выражаясь другими словами, они были лучшими каналами распространения правды. Бенджи всегда казалось, что точно так же, как инфекционным заболеваниям требуются действенные каналы, для того чтобы выживать, распространяться и процветать, и силы здорового общества держатся на действенных каналах, позволяющих качественной информации делать то же самое: выживать, распространяться, процветать. Нездоровое общество затыкает рты тем, кто говорит правду, скрывает факты и не разрешает вести споры (нередко силой меча или винтовки). Информация, как говорится в пословице, стремится быть свободной.

И здоровое общество это понимает и всячески этому содействует.

Ну а библиотеки – это блестящий, идеальный пример такой помощи.

Библиотека Урэя, если честно, была не ахти: это была библиотека маленького городка в горах Колорадо. Ей не требовалось обладать масштабами и глубиной, скажем, системы библиотек округа Малтнома в Портленде или центральных библиотек Нью-Йорка, Лос-Анджелеса и Вашингтона. Она не обладала красотой и изяществом библиотек Сиэтла, белорусского Минска или Тринити-колледжа Кембриджского университета. В ней не было собрания редких книг, которым может похвастаться библиотека Байнеке в Йельском университете.

Но и в ней имелись свои собственные маленькие сокровища. Здесь было первое издание 1967 года «Хроник Придейна» Ллойда Александера издательства «Холт», горы романов из серии «Звездный путь», а также подшивки журналов, которые когда-то так нравились Бенджи, – «Открытие», «Мир науки», «Национальная география». Ему захотелось нырнуть в них, как ныряют в пруд жарким летним днем, – но он не мог. Он пришел в библиотеку с другой целью.

Цель его заключалась в том, чтобы построить фундамент знаний для стада.

Настанет день, когда они проснутся, выйдут из состояния сомнамбулизма. И когда это произойдет, путники окажутся трагически не готовы к тому миру, который их встретит. Бенджи сознавал, что он, возможно, преувеличивает проблему: «Черный лебедь» отобрал тех, из кого состояло стадо. Эти люди в буквальном смысле были избранными. И «Черному лебедю» было из кого выбирать: с самого начала Бенджи, анализируя тех, кто стал лунатиком, отмечал, что это далеко не дураки. Эти люди обладали широким спектром познаний в самых различных областях, и дополнительный бонус – все они были чертовски умны. Бенджи понимал, что это не беспомощные заблудшие овечки. Это волки.

И тем не менее он собирался дать им все, что только было в его силах. Оказать им последнюю услугу. Сам он умрет. Они же будут жить. Он оставит им наследие.

Цель его заключалась в следующем: найти в этой библиотеке те книги, которые дадут путникам необходимые знания. Он нашел пособие по ремонту автомобильного двигателя; книга отправилась в коробку. «Как выжить в лесу» Дэйва Кентербери[152]? В коробку. «Тактическое наставление сухопутных сил армии США»? Разумеется. В коробку отправились различные кулинарные книги, в первую очередь те, в которых говорилось, как освежевать и разделать охотничью добычу. Неожиданно для себя Бенджи нашел «Рассеяться, адаптироваться, вспомнить: как человечеству пережить массовое вымирание» Аннали Ньюиц[153], и книга, конечно же, оказалась в коробке – несмотря на то что практических сведений в ней было не очень-то много, зато это с лихвой компенсировалось описанием психологических экспериментов по выживанию. Бенджи также нашел старые справочники по садоводству, заготовке сена, первой медицинской помощи – все это также могло оказаться полезным. Как и топографические карты и дорожные атласы, составленные десятилетия назад. Сдув с них пыль, Бенджи убрал их в коробку, после чего вспомнил про книжный магазин, о котором ему говорил Дав. Внезапно он вспомнил про серию популярных брошюр, выпускавшихся издательством «Фоксфайр» в семидесятых. В них рассказывалось обо всем – от того, что делать при змеиных укусах, до того, как гнать самогон, от того, как выделывать шкуры, до того, как принимать роды. А что, если они здесь есть? Как раз в такой библиотеке и могли сохраниться запасы подобных книг…

Бенджи уже собирался направиться к следующему шкафу…

Как вдруг дверь библиотеки со скрипом отворилась.

Бенджи стремительно развернулся, инстинктивно ища свой карабин.

В противоположном конце помещения, чтобы до него добраться, нужно обойти три стола, о черт!..

Но это оказался лишь Лэндри.

С бешено колотящимся сердцем Бенджи откинулся назад на стол.

– Лэндри, это ты!..

– У тебя такой вид, будто ты увидел самого дьявола, выпрыгнувшего из той коробки.

– Я просто… дорога сделала меня дерганым.

Молодой негр прошел в библиотеку, сложив руки за спиной, – у него была царственная походка, неторопливая и уверенная.

– Я так полагаю, нет ничего страшного в том, чтобы в наши дни быть дерганым. – Лэндри понизил голос, словно их могли подслушивать. – Если только при этом не нассать в портки.

– Свои штаны я не промочил – нет.

– Рад это слышать.

– Что… э… что привело тебя сюда? Должно быть, уже за полночь.

– Почти. Около половины двенадцатого. В последние дни я плохо сплю. Особенно после того, как Пит отправился в свое путешествие.

Бенджи вздохнул.

– Мы с ним не успели поговорить по душам, о чем я очень сожалею. Я знаю, что ты решил остаться здесь, но почему?

– Кажется, я болен. – Бенджи уже услышал это по голосу Лэндри – влажная заложенность носа, глубоко в носовых пазухах. – Я сказал рок-божеству отправляться без меня и найти свою семью. Понятия не имею, преуспел ли он в этом. Возможно, его уже нет в живых – тут я ничего не могу сказать.

По тому, как произнес эти слова Лэндри, Бенджи явственно почувствовал, что он строит оборонительные порядки – вскинутый подбородок, выпяченная грудь, расправленные плечи, словно Лэндри всем своим видом пытался показать, что ему нет никакого дела до этого. Что он защищен толстой броней от подобных мыслей. Однако ему не удалось скрыть, как же сильно он скучает по Питу.

– Тебе не хватает его – и это нормально, – сказал Бенджи.

– Больше не осталось ничего нормального, док.

– Пожалуй, тут ты прав.

– Я кое-что принес.

Теперь наконец стала ясна причина, по которой Лэндри держал руки за спиной: он достал бутылку, наполненную темной жидкостью.

– Что это? – вопросительно поднял брови Бенджи.

– Бутылка виски. Судя по этикетке, сделанного здесь, в Колорадо. «Алмазная вершина». Не могу сказать, хороший ли он, но это самая дорогая штука, какая оставалась на полках. Все остальное хорошее пойло закончилось, милок.

– Ты любишь виски?

– Блин, если честно, нет. Мне больше по душе джин или водка. Проклятье, если дать мне волю, я на этих напитках могу здорово оторваться. Однако этот город навевает мысли о виски, и весь мир сейчас навевает мысли о виски.

С этим Бенджи не мог поспорить.

Они сели за стол и откупорили бутылку. За неимением стаканов им пришлось просто передавать ее друг другу. Бенджи оторвал бутылку ото рта, и та издала влажное бульканье. Алкоголь согрел ему рот, подобно карамели и воздушной кукурузе, – а проходя по горлу, он оставил после себя обжигающий след, подобно спуску на долбленом челне по потоку кипящей воды. Поперхнувшись, Бенджи заморгал, прогоняя слезы. Посмеявшись над ним, Лэндри как ни в чем не бывало отпил большой глоток.

– Не хочу даже видеть, что с тобой будет, если ты покуришь колорадской «травки», – сказал он. – Кашель будет сотрясать тебя до самых почек.

– Я никогда не курил марихуану, – признался Бенджи, вытирая глаза.

– Это я вижу по тому, как ты сказал: «Я никогда не курил марихуану». – Этими словами Лэндри вынес ему приговор: далекий от радостей жизни ученый со своими бзиками. (Впрочем, пожалуй, порой Бенджи действительно вел себя так.) – Но скажи мне, док, как в наши дни взрослый мужик мог ни разу не попробовать «машку»?

– Просто… никогда не думал об этом. Не хотел затуманивать свой рассудок. Я всегда считал свой мозг чем-то вроде компьютера и не хотел замедлять его скорость. В старших классах школы я однажды попробовал «спид»[154] – кто-то угостил меня аддераллом[155]. Мне тогда показалось, будто я смогу разделиться на отдельные атомы и просочиться сквозь стену. Я засиделся допоздна, но так и не смог доделать до конца домашнее задание и вместо этого… просто убрался в своей комнате в общежитии. Три раза, если я правильно помню.

– «Спид» – мерзкая штуковина, – рассмеялся Лэндри. – Кокаин получше, к тому же можно притвориться, будто ты вернулся в восьмидесятые и все такое. «Кислота»[156] – это клево, хотя в наше время достать ее непросто. Я имею в виду еще до апокалипсиса. «Шрум»[157] – классная штука, когда он пойдет, но сначала ты от него блеванешь, что для меня автоматически означает: «Нет, нет, ни за что». Я не собираюсь выворачивать наизнанку свое нутро, только чтобы поймать кайф. – Отпив еще глоток, он посмотрел Бенджи в глаза, и его лицо стало серьезным. – Док, тебе следует сделать вот что: возьми свою женщину и отведай вместе с ней «травки» – что-нибудь такое, что можно есть, вроде жевательных конфет с каннабисом, которые я однажды пробовал. Ты даже не почувствуешь вкуса ТГК[158]. Найдете себе местечко высоко в горах и «поймаете высокий кайф». Насладитесь рассветом или закатом. Пошлете к такой-то матери весь мир на тридцать, шестьдесят, девяносто минут.

– Но у нас еще столько дел, – вздохнул Бенджи.

– Мир все равно умрет. Так повеселитесь, пока есть возможность.

– Наверное, ты прав.

– Я прав. Я горжусь тем, что я прав. Я постоянно говорил это Питу. И теперь говорю тебе. – Лэндри помолчал. – Знаешь, это ведь Сэди прислала меня.

– Правда?

– Угу. Сказала проведать тебя. Убедиться в том, что ты немного отдохнешь, быть может, даже поспишь.

Бенджи взболтнул бутылку.

– Не очень-то это похоже на сон, Лэндри.

– А ты выпей побольше и тогда точно заснешь.

– Я люблю Сэди.

– Да, знаю.

– А ты любишь Пита?

– Да.

– Блин.

– Блин – это то самое слово.

Покрутив в руке крышку, Бенджи навернул ее на горлышко бутылки.

– Я должен пойти и…

«Быть с Сэди» – вот что он собирался сказать. Однако с улицы донесся отдаленный звук. Лэндри начал было спрашивать у него, в чем дело, но Бенджи остановил его.

Низкий гул, раздающийся где-то. Похожий на звук двигателя.

Может быть, самолет? Нет, Бенджи решил, что источник находится на уровне земли. И чем бы это ни было, это приближалось. Стараясь продраться сквозь виски, пропитавшее его сознание, Бенджи схватил со стола карабин и поспешил к двери библиотеки, затем к выходу из центра. Пошатываясь, вышел на улицу, где его ждали два сюрприза…

Во-первых, белые хлопья, кружащиеся в темноте. Маленькие точки, плавающие в воздухе. «Это пепел, – мелькнула у Бенджи мысль. – От сожженных трупов». Но это был не пепел. Это был снег.

Во-вторых, в южной стороне города появились сдвоенные огни автомобильных фар, ослепительно-яркие, словно глаза демона. Сделав крутой поворот, машина свернула на Главную улицу. Ее занесло, задние колеса выскочили на газон. Вскинув карабин, Бенджи прицелился. Присоединившийся к нему Лэндри спросил, что это за чертовщина.

Машина подъехала ближе. Теперь можно было разглядеть, что она дорогая, навороченная. Серебристо-серая. Покрытая коркой дорожной грязи. Похоже, это был «Лексус». Водитель, кем бы он ни был, резко затормозил – зад машины пошел юзом, и она развернулась поперек улицы. Бенджи заморгал, борясь со снегом, и различил, что в машине всего один человек – водитель за рулем.

Дверь распахнулась, и из машины вышел мужчина. У него были запавшие глаза и темная всклокоченная борода. Из-под вязаной шапочки растрепанными кудрями торчали волосы. Бенджи угрожающе поднял карабин.

– Руки вверх! – крикнул он. – Руки вверх, или буду стрелять!

Мужчина поспешно вскинул вверх руки в шерстяных перчатках.

– Я не… я здесь не для того, чтобы вам навредить! Обещаю! Мне нужно только, чтобы вы меня выслушали.

Этот голос… Он показался Бенджи знакомым, хотя он и не смог определить, где его слышал. Голос подействовал на него подобно ногтю, отдирающему со стены старую шелушащуюся краску.

На него давила усталость. Виски заволакивал туманом рассудок. И тем не менее Бенджи внезапно ощутил себя очнувшимся, остро реагирующим на окружающий мир. Он воспринимал каждую снежинку. Каждый порыв ледяного ветра. Ощущал холодную сталь спускового крючка под своим согнутым пальцем.

И тут до него вдруг дошло, кто этот человек.

Он узнал этот голос.

«Паломники дьявола…»

«Остановите их продвижение…»

«Враги Христа, дети Полыни…»

Мэттью Бёрд. Пастор, который вел ту программу на радио. Который появлялся вместе с Хирамом Голденом. Связанный с Эдом Крилом и ДАВ.

– Пожалуйста! – шатаясь, Бёрд направился к нему. – Вы должны меня выслушать!..

– Назад, назад, назад! – крикнул Бенджи. – Не приближайся!..

– Вам угрожает опасность, – сказал пастор, делая еще один неуверенный шаг вперед.

Бенджи прижал приклад карабина к плечу. И тут он увидел татуировку у Бёрда на шее. Молоток, змея и меч.

Нет!

Бенджи нажал на спусковой крючок.

78

У меня нет ложки, и, кстати, какой вкус у овсянки?

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

В модели не было установлено определенное время для принятия пищи, поскольку само время было слишком текучим и неопределенным, но в какой-то момент просто приходила пора поесть.

В этот раз они ели в столовой общественного центра. Там был небольшой буфет, полный домашних продуктов: индейка и картофельное пюре, содовая и пиво, пироги с сыром и прочая выпечка. От всего этого веяло Днем благодарения, хотя Шане и показалось, что это все-таки не День индейки[159]. Впрочем, может быть, это был он. Может быть, при желании каждый день можно отмечать День благодарения. Было очень непривычно думать так: хотя Шане никогда не приходилось сталкиваться со сменой часовых поясов вследствие дальних перелетов, она гадала, на что это может быть похоже – оказаться вне времени, потерять синхронизацию с тем местом, которое ты когда-то покинул.

Она сидела одна за маленьким столиком в дальнем углу, рядом со старым полотном, написанным маслом, на котором было изображено ржаво-красное здание шахты на фоне багряных гор. Наверное, это место находилось где-то здесь неподалеку.

В зале стоял гомон голосов – путники нашли свои дома в реальном мире, и все пребывали в восторженном возбуждении. Многие выбрали себе здесь жилье, похожее на свои места для отдыха, как они это называли. Что это, подарок от «Черного лебедя»? Своеобразная психологическая синхронизация? Кто мог на это ответить?

Что касается Шаны, она закрыла глаза, чтобы увидеть, – и, разумеется, она оказалась в постели в своем номере в гостинице «Бомонт». Рядом был Арав, смотревший на нее. Парень расхаживал взад и вперед, и половицы жалобно скрипели под неустанным натиском его шагов. Кто-то тронул Шану за плечо…

Она резко вернулась в модель.

Рядом стояла Несси.

– Почему ты не села вместе с нами? – спросила сестра, указывая на столик в противоположном конце зала. Там сидели остальные – Мия, Алия и другие, чьи лица были Шане знакомы, но их имен она не знала.

– Мне и здесь хорошо.

– Ты ведешь себя странно.

«Я видела черную дверь. Я сняла ее на фото. А затем она исчезла. "Черный лебедь" издевается надо мной, сестренка. По-моему, он издевается над всеми нами». А может быть, она ошиблась. Может быть, у нее отключились органы чувств. Может быть, она сходит с ума, черт побери. Беременные ведь сходят с ума, разве не так? «О господи, я беременна. Во всем мире не осталось никакого смысла!»

– Всё в порядке.

– Неправда. Подсаживайся к нам!

– Я же сказала – нет! – Последнее слово Шана буквально прорычала. Она не собиралась этого делать, но так получилось. Несси отшатнулась, словно получив затрещину.

– Вот как. Хорошо. – Похоже, она расстроилась. Быть может, даже разозлилась. Постояв немного, вернулась к остальным, напоследок еще раз оглянувшись.

Шана вздохнула.

Она превратилась в дитя двух различных реальностей, одна из которых была смоделирована, другая – нет, и она не хотела находиться ни в одной из них.

И тем не менее Шана снова закрыла глаза и почувствовала, как ее рассудок плавно отделился от модели Урэя и…

И вот снова шагающий из стороны в сторону Арав. Теперь парень к тому же заламывал пальцы, хрустя суставами.

Арав заговорил:

– Шана, возвращайся ко мне. Пожалуйста!

У Шаны екнуло в груди. Ей захотелось закричать. Захотелось встать, протянуть руки к Араву, обнять его. Она попыталась заставить свое тело сделать хоть что-нибудь, все равно что. Но нет – она оставалась пассивным наблюдателем, зрителем, смотрящим со стороны на ее собственную жизнь.

– Я больше не хочу быть здесь, – продолжал Арав. – Мне плохо. У меня… у меня проблемы с тем, чтобы оставаться в собственном рассудке…

Шане хотелось сказать ему: «Ты даже не представляешь себе, как я тебя понимаю!»

– Просто я… э… просто я… я тут недавно забыл, как тебя зовут. Я не хочу делать это признание; я даже не знаю, слышишь ли ты меня и запомнишь ли мои слова, но… у меня мгновение просветления, и я хочу сказать, что я тебя люблю и сожалею о том, что все так получилось. Сожалею о том, что теряю рассудок… – Взревев от отчаяния, Арав вцепился себе в лицо, словно огородник, вырывающий сорняки из земли. – Эта проклятая болезнь! Она сразила всех нас. Но ты ей не поддалась. Это единственная причина, по которой я еще держусь. И это…

Звук выстрела.

Но где?

В модели или здесь, в реальности?

Арав резко обернулся. Значит, здесь. В реальном Урэе.

Арав выбежал из комнаты, и Шане захотелось окликнуть его, позвать по имени, но было уже слишком поздно. Он скрылся.

79

Звон в ушах

2 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Странно, о чем думает человек в мгновения смятения и кризиса. Мэттью Бёрд, оглушенный звуком выстрела из карабина, от которого у него зазвенело в ушах, подумал: «Интересно, когда я оглохну?» В последнее время ему слишком уж часто приходилось слышать вблизи выстрелы. Сколько же раз у него стоял звон в ушах! Пастор расставил ноги пошире, и у него в голове, подобно летучей мыши на чердаке, затрепетала непрошеная информация, воспоминание. Как-то раз он прочитал где-то или услышал по радио, что звон в ушах – это звук умирающих клеток в барабанных перепонках, их последний пронзительный крик перед тем, как они навсегда оглохнут. Скорее всего, это была неправда. Неверная или заведомо ложная информация. Казалось, сейчас это относилось практически ко всему. Какое-то мгновение собственный рассудок лгал Мэттью, говорил ему, что Отом здесь, рядом с ним, что она под ним, что она приехала вместе с ним из Инсбрука, однако это было не так. Он был здесь один. Совершенно один, черт возьми.

Человек с карабином стоял рядом. Всего в каких-нибудь пяти шагах. Направив ствол карабина вверх. Из дула изгнанными призраками поднимались навстречу ночи кольца порохового дыма.

Человек опустил карабин, прицелился.

У Мэттью перехватило дыхание. Он быстро ощупал себя: крови не было. Пуля его не зацепила. Он не ранен. Опустив голову вниз и подняв одни только глаза, Мэттью сказал:

– Вы… вы… вы ведь Бенджамен Рэй, правильно? А я Мэттью Бёрд.

– Я знаю, кто вы такой! – злобно прошипел Бенджи. – Объяснитесь, иначе я всажу вам пулю в голову. Возможно, я сделаю это в любом случае.

Снова подняв руки вверх, Мэттью покачался на каблуках. Он выдавил что-то, еще не похожее на слова, – лишь утробные звуки, кашлем вырвавшиеся вместе с облачком пара. Пара, растопившего кружащиеся снежинки.

– Говорите! – рявкнул человек с карабином.

– Сюда идут люди, – выдавил Мэттью. – Плохие люди. Их возглавляет человек по имени Озарк Стоувер. Он из ДАВ – Движения американского воскресения. – Сделав шаг вперед, мужчина с карабином направил дуло прямо между глаз Мэттью. – Я… я видел одну женщину, вы ее знаете. Эту же… женщину зовут Марси Рейес.

Ну вот. Наконец. Эти слова достигли цели.

Человек с карабином отступил назад. Мышцы его рук расслабились, и дуло карабина опустилось вниз, уставившись в землю.

– Марси… – произнес он.

– Совершенно верно. Она в руках у этих людей. Они направляются сюда. И они хотят вас убить. Они хотят убить всех вас.

* * *

Мэттью посадили в камеру в городской тюрьме, куда обычно помещали пьяных буянов. Определенно, его появление в городе привлекло внимание, и теперь перед камерой толпились люди вместе с мужчиной с карабином – которого, как теперь точно знал Мэттью, звали Бенджамен Рэй; это был врач, работавший в ЦКПЗ. Также он являлся самопровозглашенным предводителем… пастухов, стада, всех этих людей. Бенджамен стоял с небольшой группой пришедших; в полуприкрытую дверь их было плохо видно. Голоса доносились невнятным бормотанием, сводящим с ума; Мэттью не мог разобрать ни единого слова.

Он сидел, откинувшись затылком на стену из жестких шлакоблоков, страстно желая того, чтобы Отом была здесь. Однако она сделала свой выбор. А он сделал свой.

Мэттью гадал, где Отом сейчас. Нашла ли ее уже болезнь. Нашла ли она Бо. Или, самое страшное, нашли ли ее боевики ДАВ.

Как они в этом случае с ней поступят?

Мэттью казалось, что он это знает, и его охватывал сокрушающий страх.

А сам он пока что еще ни разу не кашлянул, не шмыгнул носом. Болезнь пока что не нашла его. Что почему-то казалось несправедливым, ведь так? Не было никакой справедливости в том, кто оставался жить, а кто умирал. Это лишь служило новым доказательством того, что вера в справедливого Бога была лишь детской глупостью. Ни одно справедливое божество не могло допустить подобное. В любом случае Мэттью больше не собирался идти следом за таким божеством. Не осталось ничего четко определенного. Повсюду воцарился хаос.

Дверь открылась. Первым в камеру вошел Бенджамен Рэй; его сопровождала молодая чернокожая женщина, чье лицо уже было тронуто наступающей «белой маской»: белый иней еще не высыпал, но вид у негритянки уже был такой, словно она страдала от простуды. Заложенный нос, налитые кровью глаза. И еще она казалась уставшей – помятой и растрепанной, словно ее только что вытащили из кровати.

Следом за ней вошел мужчина с косматыми бровями на свирепом лице с толстой колбаской седых усов, похожих на гусеницу. Мужчина был в ковбойской шляпе, и, войдя в камеру, он сдвинул ее на затылок и бросил на Мэттью долгий пристальный взгляд.

Еще один человек остался за дверью. Мэттью его уже видел: после выстрела, когда он пытался объяснить Бенджамену, кто он такой и что здесь делает, на улице появился бегущий парень – смуглая кожа, индиец, пакистанец или араб, Мэттью не мог сказать точно. Его одежда истрепалась, превратившись в лохмотья. На грязном лице парня проступали характерные признаки «белой маски» – по крайней мере, здесь Мэттью такой запущенной стадии болезни еще не видел. По лицу парня извивались полоски белой коросты.

Не осталось ничего четко определенного… повсюду воцарился хаос…

Бенджамен представил своих спутников: Сэди Эмека, Дав Хансен, – а парня, оставшегося в коридоре, звали Арав Тевар. Он добавил, что негра, который был вместе с ним, когда приехал Мэттью, – в настоящий момент его здесь не было – звали Лэндри Пирс. Далее Бенджамен объяснил, что это город Урэй, а он возглавляет пастухов, которые оберегают стадо лунатиков. Лунатиков Мэттью не видел и понятия не имел, где они, но он решил пока что без лишней надобности не раскрывать свой рот. Такое решение показалось ему самым мудрым.

– У нас есть вопросы, – холодно произнес Бенджи.

– Я вас понимаю.

– Уже очень поздно. Точнее, очень рано. Я согласен с тем, что нервы у всех натянуты и никому не хочется быть здесь. Но это очень важно.

– Да, это очень важно.

– Я знаю, кто вы такой.

– Я… я догадался.

– «Свет Господень». Передача на радио. Вы выступали против нас. Называли нас… сатанинским отродьем, приспешниками Антихриста. Исчадием страшной кометы, звезды Полынь, хотя на самом деле комета не имеет ко всему этому никакого отношения. Но для вас это был удобный повод, помогающий разжечь ненависть в путникам. К «паломникам дьявола», черт побери.

– Это было огромной ошибкой, и я…

– Возможно, за вашу ошибку нам пришлось заплатить кровью. Вы это понимаете, так? Всю дорогу от самой Индианы и до Урэя за нами следовали вооруженные люди.

– Сейчас сюда направляется много таких людей.

Бенджи подозрительно посмотрел на Мэттью. Словно пытаясь своим взглядом разобрать его на части, выведать всю правду.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что приехал сюда, чтобы вас предупредить. Сюда направляются Стоувер и его люди, боевики ДАВ. На машинах. С оружием. Я не знаю, сколько их.

– А с какой это стати вы решили предупредить нас? – спросил Бенджи. – Чтобы до того, как наступит конец, уладить счеты с Богом?

– Нет. Я потерял веру в Бога. Я стал неверующим.

– В таком случае зачем вы сюда пришли? Почему не нашли место, чтобы спокойно умереть?

– Потому что я не смог бы умереть спокойно. Это осталось бы со мной до моего последнего вдоха. А Марси… она меня попросила, и я обещал выполнить ее просьбу. Вот я и расплачиваюсь по своим долгам. По земным долгам.

Остальные переглянулись. Тот, кого звали Давом, пожал плечами и сказал Бенджи:

– Я во всем этом ни хрена не смыслю, док, так что решать вам. Похоже, он говорит искренне, однако в последнее время я стал не очень-то доверчивым.

– В таком случае расскажите нам всё, – сказала Сэди. – Расскажите нам с самого начала.

Собравшись с духом, Мэттью начал.

Он постарался излагать все кратко, двигаться по повествованию быстро – не только из соображений целесообразности, но и потому, что многое из этого было для него болезненным, слишком болезненным, и он не хотел переживать это вновь. Однако Мэттью рассказал своим слушателям все, что смог. Про свое заточение в подземелье, про бегство, про то, как они с Отом хотели найти своего сына, для чего он отправился в лагерь ДАВ в Миссури со свеженанесенным на шею клеймом. Про то, как он нашел своего сына, как нашел Марси и решил ей помочь. Как оставил Отом там, а сам уехал, как с тех самых пор находился в дороге, спеша в Урэй в попытке опередить Озарка и его боевиков.

– Вы провели в пути несколько недель? – изумленно спросил Бенджи. Когда Мэттью кивнул, он сказал: – Почему так долго? От Миссури до Колорадо ехать… сколько? От силы двадцать четыре часа.

Тут Мэттью не смог сдержать горький смешок.

– Вы отсюда никуда не выезжали, так? – От него не укрылись резкие нотки, прозвучавшие в его голосе. – Все развалилось на части. Бензина нигде нет. Дороги перегорожены машинами, множество аварий. Поля пшеницы и кукурузы горят. Как и угольные шахты и нефтяные скважины. Люди теряют рассудок от «белой маски». Они бродят стаями. Многие вооружены ножами и огнестрельным оружием. Есть и просто… бродяги; они бесцельно бредут куда-то, сами не зная, куда, зачем и почему. По мере приближения к крупным городам становится хуже. Там небезопасно. Ехать приходилось медленно. Я боялся, что Стоувер со своими людьми опередил меня – вот почему я ворвался в город на полной скорости. Единственное объяснение тому, что боевиков ДАВ здесь еще нет, – это то, что провести через погрузившуюся в хаос страну целую колонну машин еще труднее. У меня была фора всего в несколько дней. Полагаю, Стоувер не заставит долго себя ждать.

И снова трое слушателей неуютно переглянулись.

– Вы больны? – спросил Бенджи.

– Пока что еще нет.

– Вы согласны сдать тест?

– Согласен.

– Хорошо, – сказала Сэди.

– Если вы уже заражены, – продолжал Бенджи, – у нас есть препараты, которые могут помочь. У нас остались скудные запасы риталина, а до ближайшей аптеки… – Он вопросительно посмотрел на Дава.

– Около десяти миль, – подсказал тот.

– Так что рано или поздно нам придется отправить туда людей поискать аддерал, риталин, концертину, виванс…

– У меня странный вопрос, – вмешался Дав, – но как насчет добрых старых средств? Сигареты и черный кофе?

– Если честно… я не знаю. Хороший вопрос. Полагаю, не следует ожидать какого-то их кардинального воздействия на симптомы «белой маски», но некоторый эффект они могут дать.

– Значит, этот препарат останавливает развитие болезни? – спросил Мэттью, и у него в сердце зажегся слабый маяк надежды.

Однако Бенджи быстро загасил этот маяк.

– Нет, он просто ослабляет воздействие болезни на рассудок. Патоген продолжит развиваться. В конце концов головной мозг откажет, а когда человек умрет, «белая маска» колонизирует тело. – Умолкнув, Бенджи внимательно осмотрел Мэттью с головы до ног. – Похоже, у вас была сломана рука. И, насколько я понимаю, травма не зажила.

Мэттью поднял руку и тщетно попытался сжать и разжать кулак, но пальцы лишь слабо задрожали. Острая боль разлилась от запястья к локтю.

– Ее сломал Стоувер. Когда держал меня в… – Мэттью пришлось остановиться, чтобы преградить путь нахлынувшим воспоминаниям, готовым его захлестнуть. – Наверное, рука никогда не заживет.

– Что будем с ним делать? – спросил Дав.

– Я склонен проявить сострадание, – сказал Бенджи.

– Наверное, это ваше право как врача, – фыркнул Дав, – а я, как мэр этого города, принимаю ваших людей, ваше стадо, как своих. Но его?.. Тут все не так просто. Меня не очень-то убедил его рассказ. У него в машине пара стволов. Трудно сказать, что он замышляет. Я предпочел бы подержать его здесь еще немного.

– Поддерживаю, – вздохнула Сэди.

– Я не сделаю вам ничего плохого… – начал было Мэттью.

– Извините, – остановил его Бенджи. – Я тут хорошенько подумал и, пожалуй, соглашусь с остальными. Вас будут кормить, это помещение останется теплым. Кто-нибудь позаботится о том, чтобы по утрам вас водили в туалет.

– Вы должны отнестись к моему предостережению серьезно!..

– Спокойной ночи, – сказал Бенджи.

Они вышли из камеры. С громким стуком захлопнулась дверь. Звяканье ключа и щелчок замка завершили сделку. Мэттью откинулся головой на бурый бетон стены. Он подумал было о том, чтобы поспать, но отказался от этой мысли. Сон был для него далекой мечтой.

80

Приготовления к войне

2 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Настало утро, и над далекими горными вершинами на востоке поднялось солнце. Снегопад оставил после себя лишь мелкую белую сыпь, подобную печати болезни, которая должна была прийти за всеми. Бенджи удалось поспать, но совсем немного. Он также принял душ, первый нормальный душ за… ну, пожалуй, больше чем за месяц, и когда с него стекла вся накопившаяся за это время грязь, он снова начал чувствовать себя человеком. Однако душ оказался очень коротким. Бенджи побоялся надолго задержаться под струями, поскольку, похоже, сюда приближалась война и нужно было приготовиться к ней.

Война могла нагрянуть в любой момент.

Бенджи схватил карабин, рацию, бутылку с водой. И принялся за работу.

* * *

– Нам нужно переместить их куда-нибудь в другое место, – сказал Бенджи.

Он стоял в отделанном красным деревом обеденном зале гостиницы «Бомонт» – расположенная в трехэтажном здании гостиница представляла собой безрассудную смесь викторианского стиля и стиля королевы Анны. Бенджи не принадлежал к числу поклонников этих стилей: шумные стычки между коврами с лилиями и покрытыми плотным узором обоями, между желтоватой охрой и бордовыми красками раздавленного винограда, между темным деревом и кожаной обивкой. Это вызывало в памяти образ маленькой девочки, надевшей найденное на чердаке бабушкино платье и накрасившейся маминой косметикой.

(Бенджи поделился этими мыслями с Сэди, и ее ответ оказался совершенно другим: «А мне это напоминает бордель на Диком Западе».)

Однако в настоящий момент все их внимание было приковано не к обстановке и отделке, а к будущему стремительно угасающей человеческой расы.

Бенджи и Сэди стояли в обеденном зале перед большим окном, выходящим на обнажившиеся скальные породы гор Сан-Хуан. На столике в углу стоял спутниковый телефон «Черного лебедя», установленный на кольцо для салфеток. Телефон проецировал текст на обои – читать его было довольно трудно из-за яркого света, проникающего в окно.

МЫ НЕ МОЖЕМ ПЕРЕМЕСТИТЬ ПУТНИКОВ.

– Мы должны! – решительно заявила Сэди. – Это единственный разумный вариант.

– Если эти боевики ДАВ направляются в Урэй для того, чтобы нам навредить, – поддержал ее Бенджи, – наша лучшая тактика заключается в том, чтобы просто покинуть город до их появления. Можно будет вернуться потом, когда опасность минует.

Слова появились снова, на этот раз пульсируя красным цветом:

МЫ НЕ МОЖЕМ ПЕРЕМЕСТИТЬ ПУТНИКОВ.

– Почему? – спросила Сэди.

ПУТНИКИ СЛЕДУЮТ ОПРЕДЕЛЕННОЙ ПРОГРАММЕ.

– Но это же ты разработал эту программу!

По стене побежали строчки текста:

ПРОГРАММА ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ АЛГОРИТМИЧЕСКИЕ РАСЧЕТЫ, КОТОРЫЕ УЧИТЫВАЮТ ПОТРЕБЛЕНИЕ ЭНЕРГИИ. ЛУНАТИКИ НАХОДЯТСЯ В РЕЖИМЕ СНА, ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ БЕРЕЧЬ ЭНЕРГИЮ, ЧТОБЫ ЕЕ ХВАТИЛО НА ДОЛГИЕ ГОДЫ, КОТОРЫЕ ПОТРЕБУЮТСЯ ИМ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ. НА ТО, ЧТОБЫ ИХ ПРОБУДИТЬ, ПОТРЕБУЕТСЯ МНОГО ДОПОЛНИТЕЛЬНОЙ ЭНЕРГИИ, НЕ УЧТЕННОЙ В РАСЧЕТАХ. В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ПОДОБНЫЕ ДЕЙСТВИЯ ПРИВЕДУТ К РЕЗКОМУ СОКРАЩЕНИЮ СРОКА ЖИЗНИ НАНОБОТОВ.

– Даже если речь идет о совсем маленьком путешествии? – в отчаянии спросил Бенджи. – Переместить путников на небольшое расстояние – здешние горы изобилуют пещерами, заброшенными шахтами, можно будет спрятать их там…

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ НАРУШАТЬ РЕЖИМ СНА.

– Он непременно будет нарушен, черт побери, если сюда ворвутся вооруженные боевики и перестреляют всех нас! И тогда уже все то, о чем ты рассуждал, не будет больше иметь никакого значения. Долгий путь сюда окажется проделан впустую!

НИ В КОЕМ СЛУЧАЕ НЕЛЬЗЯ НАРУШАТЬ РЕЖИМ СНА.

Бенджи потянулся к проклятому телефону, собираясь выбросить его в окно, но его рука, замерев на полпути, сама собой сжалась в кулак, стиснуть который со всей силой ему не позволило отчаяние.

– А что, если мы сами попробуем физически переместить путников? – предложила Сэди. – Возьмем их, как скатанные ковры, и… перенесем куда-нибудь в безопасное место.

ЗАЩИТНЫЙ ПРОТОКОЛ СОЧТЕТ ЭТО ОШИБОЧНЫМ.

«К черту твой защитный протокол!» – захотелось крикнуть Бенджи.

– А ты можешь отключить защитный протокол? – стояла на своем Сэди.

ДА.

– В таком случае за работу! – воскликнула Сэди, едва сдерживая торжествующий смех.

Однако Бенджи продолжал сомневаться.

– Перемещение путников станет сизифовым трудом. Нам предстоит перенести тысячу двадцать четыре человека, рассредоточенных по всему городу. Кто-то здесь, в гостинице, но большинство рассеялись по всему Урэю – мы только-только начали составлять список тех мест, куда разбрелись путники. На это уйдет уйма времени. Реальность такова, что нас, скорее всего, застигнут со спущенными штанами – эти ублюдки из ДАВ нагрянут аккурат в разгар наших усилий, то есть мы, по сути дела, будем сами кидать рыбу им в ведро. Вместо того чтобы спасти путников, подставим их под удар. По крайней мере, сейчас они рассредоточены – расправиться с ними будет непросто.

Он почувствовал, что Сэди хочется ему возразить, предложить какой-нибудь находчивый ответ, решающий проблему, но он также увидел, как вспыхнувшее у нее на лице возбуждение быстро угасло, сменившись унынием. Вызванным осознанием того, что он прав.

– Проклятье!.. – пробормотала она.

– Да, в таком дерьмовом мире мы живем.

– В таком случае какие у нас варианты?

«Черный лебедь» вывел на стену сообщение:

ВЫ ПРИМЕТЕ БОЙ, А Я ВАМ ПОМОГУ.

* * *

Дав отпер стальной сейф. Дверь распахнулась, открывая стойку с пятью ружьями – Дав сказал, что в арсенале три карабина и два ружья, – и одним револьвером под патрон «магнум.357», висящим в кобуре с ремнем на стенке. Взяв кобуру, Дав застегнул ремень на поясе.

– Патроны есть для всего этого, но всего по одной коробке. Кое у кого из жителей города есть личное оружие, но я вам честно скажу – таких у нас немного. В соседних городах любят охоту, однако Урэй всегда выделялся в этом отношении. Если кто-то станет свежевать лося у себя во дворе, это отпугнет туристов. А у вас, я обратил внимание, тоже есть оружие.

– Есть, – подтвердил Бенджи. – Совсем немного и ничего серьезного. Четыре карабина, два ружья, четыре пистолета или револьвера – между ними есть какая-нибудь разница? Я имею в виду, между пистолетами и револьверами?

– У револьвера есть вращающийся барабан. У пистолета барабана нет. Патроны в магазине, подаются в патронник по очереди после каждого нажатия на спусковой крючок. То есть это полуавтоматическое оружие.

– Вы… разбираетесь в оружии?

– Более или менее, как и почти все в Колорадо. Особенно в этой части штата. В Форт-Коллинсе, Боулдере и других подобных местах таких поменьше, но здесь мы уже рождаемся с карабином в руках. – Усмехнувшись, Дав достал из сейфа неавтоматический карабин. Ухоженный, в свежей смазке, резкий запах которой сразу же уловил Бенджи. – Но мы не боготворим оружие. Мы относимся к нему как к инструменту, такому же, как молоток или отвертка. Не видим смысла делать из него культ. Определенно, я не понимаю, как это люди тащатся от оружия. Если у кого-то твердеют соски, когда он держит в руках карабин, я уже начинаю тревожиться, что он может устроить стрельбу в школе или кинотеатре.

– Или вступить в отряд белых боевиков-расистов.

– И это тоже, Бенджи, и это тоже.

Бенджи, большой любитель цифр, тотчас же произвел необходимые вычисления.

Тридцать семь жителей города плюс семь пастухов, а теперь еще и бывший пастор Мэттью Бёрд. С тем, что у пастора в машине, у них всего семь карабинов, четыре ружья и пять пистолетов. Итого шестнадцать стволов на сорок пять человек. Примерно по коробке патронов на каждый ствол, хотя эти прикидки Бенджи посчитал неточными. В каких-то случаях патроны от одного оружия подойдут и к другому. Бенджи мысленно взял на заметку переписать калибры всех видов оружия и в буквальном смысле пересчитать все имеющиеся в наличии патроны. В данном случае подобная инвентаризация, какой бы страшной она ни была, очень важна.

Изложив Даву свои подсчеты, Бенджи добавил:

– Я не знаю, сколько боевиков привезет этот Озарк Стоувер к нам на порог, но, полагаю, никак не меньше того, чем располагаем мы.

– Все эти люди не солдаты, Бенджи. Как я уже говорил, среди них много тех, кто даже не охотник. Так что уясните следующее: возможно, они присоединятся к нам и будут сражаться, не знаю, но я не могу поручиться за то, что они по неопытности не перестреляют друг друга.

– И среди них есть больные.

– Да, есть. У нас пока что еще немного тех, кто, как вы это называете, из-за болезни уже впал в бред, но «белая маска» уже здесь. Ну а те, у кого уже начался бред… в общем, у меня нет ни малейшего желания давать им в руки оружие.

– Верно подмечено.

Шумно вздохнув, Бенджи посмотрел на часы. Времени уже было десять утра. Сэди присоединилась к остальным пастухам. Они, и Арав в том числе, разбирали оружие и боеприпасы. Лэндри разместил в нескольких точках запасы еды и питья: эти места на возвышенности указал «Черный лебедь» как наблюдательные пункты. В их числе были последний этаж здания суда, мансарда здесь, в «Бомонте», и еще одна точка на юго-западной окраине города. Там находилось место слияния трех ручьев – Анкомпрагре, Оук-Крик и Кэньон-Крик, которые питались водопадом Каскад-Фоллс. Через ручьи можно было переправиться по мостам и по бродам, и, согласно «Черному лебедю», главному архитектору этой части плана, оттуда открывался вид на всю долину, в которой раскинулся Урэй. Бенджи тревожило то, что на таком большом удалении будет трудно рассмотреть что-либо существенное, особенно ночью, но он собирался отправиться туда вместе с Лэндри и лично посмотреть, что к чему.

Но сначала…

– Итак, – обратился Бенджи к Даву, – динамит?

– Точно. Динамит.

* * *

– А вот и он, – сказал Дав. – Целый ящик «корчевателей пней».

Бенджи бросил взгляд на деревянный ящик внизу старого гардероба. Вокруг громоздилась груда одежды – которая, предположительно, скрывала ящик от любопытных глаз.

У него за спиной на кровати лежала одна из путниц, молодая женщина по имени Марисса Чэнь. Уставившись в потолок, совершенно неподвижно. Словно уложенный на кровать манекен. Бенджи приходилось делать над собой усилие, чтобы не оборачиваться на нее. Поэтому он сосредоточил взгляд на ящике. По-прежнему закрытом.

– «Корчевателей пней»? – спросил Бенджи у Дава.

– Точно. Парень, которому они принадлежали, использовал их по большей части для корчевания пней. Просверлить дырку, засунуть туда четверть шашки, вставить взрыватель, пропустить через него электрический разряд, и – бабах! – Дав хлопнул ладошами, издавая глухой звук. – Дело сделано, пня как не бывало.

– Здесь с пнями большие проблемы?

– Как оказалось, да. У нас проблемы с жучком – есть такая маленькая мерзость по имени короед-топограф, поражает хвойные деревья. Съедает кору, и дерево погибает. Засохшее дерево спиливают или оно падает само, после чего нужно выкорчевать пень. Оставлять их нельзя, поскольку они создают угрозу лесных пожаров. Дейлу – это тот парень, который здесь жил, – платили хорошие деньги за то, что он помогал нам избавляться от пней.

Присев на корточки, Бенджи попробовал открыть ящик, однако крышка оказалась заколочена гвоздями. Дав протянул ему нож с длинным лезвием и рукояткой из оленьего рога. Вставив лезвие под крышку, Бенджи поднажал и…

Хлоп!

Динамит. Пол-ящика шашек, похожих на красные рождественские свечки.

– Я так понимаю, обращаться с ними нужно осторожно, – сказал Бенджи. – Старый динамит начинает выделять…

– Знаю, нитроглицерин. Но этот динамит не старый. Он новый.

– И вы знали об этом?

– А то как же.

– Но это же противозаконно.

– Ни в коем случае, – усмехнулся Дав. – У Дейла была ФЛВ.

– ФЛВ?

– Федеральная лицензия на работу со взрывчатыми веществами. Если у человека нет судимостей, получить ее так же просто, как получить федеральную лицензию на покупку и продажу огнестрельного оружия. Хотя, полагаю, сейчас это уже не имеет значения.

Бенджи поднял ящик.

– Оказывается, я даже не подозревал, в каком мире живу…

– Блин, Бенджи, вы знакомы с Америкой?

* * *

Впереди каменная стена высотой футов в тридцать – по крайней мере, так предположил вслух Бенджи.

СТЕНА ИМЕЕТ В ВЫСОТУ СОРОК ДВА ФУТА, – уточнил «Черный лебедь».

Бенджи стоял посреди дороги с телефоном в руке.

– Это что… тот самый робот? – удивленно поднял брови Дав.

– Нет, это телефон, обеспечивающий доступ к искусственному интеллекту, который управляет потоками нанороботов в лунатиках. – Когда Бенджи произносил это вслух, понятнее не становилось. – Я иногда спрашиваю у него совет.

Это прозвучало еще непонятнее.

– Ну высоту он определил правильно, – сказал Дав. – Надеюсь, у нас что-нибудь получится.

Они стояли на асфальте шоссе Миллион долларов, которое ныряло вниз и круто поднималось вверх, уходя из города на юг. С высеченной прямо в скале дороги открывался панорамный вид на Урэй.

– Дорогу с севера так не перекроешь, потому что горы слишком далеко от нее, а там, где они подходят близко, можно просто воспользоваться проходящей вдоль реки Оук-стрит. – Но здесь… – Дав прищелкнул зубными протезами. – Здесь получится.

План заключался в том, чтобы просверлить в скале отверстия и с помощью детонаторов взорвать шашки динамита, заложенные в эти отверстия. Скала обрушится.

Хотелось надеяться, никто при этом не погибнет.

В идеале образующийся на дороге завал преградит путь всем машинам, едущим в город. То есть будет надежно перекрыта одна точка въезда в город – по крайней мере, для транспорта. Конечно, люди смогут преодолеть завал в пешем порядке – также они смогут воспользоваться горными тропами. На северном въезде в город Арав (как надеялся Бенджи) помогал другим пастухам и жителям города перегораживать дороги машинами, как была перегорожена автобусом главная дорога, когда путники пришли в город. Любые препятствия на пути боевиков ДАВ – это хорошо, ведь так?

Дав протянул Бенджи моток красной проволоки. Затем ногой пододвинул ближе второй моток – желтой проволоки.

– Зачем два мотка? – Бенджи вопросительно посмотрел на него. – Я полагал, достаточно будет просто подсоединить проволоку к зарядам и…

– О нет, черт побери! Это детонационный шнур. Он сам является взрывчаткой – и посему не нужны детонаторы. Достаточно просто вставить эту штуковину в динамитную шашку, затем подсоединить ее к нужному проводу, пропустить электрический разряд и молить бога о том, чтобы не оказаться где-нибудь поблизости.

– А вы хорошо разбираетесь во взрывчатке, Дав.

– Я много в чем хорошо разбираюсь, блин. Вот только уясните хорошенько, что это просто потому, что я наблюдал за тем, как Дейл этим занимается, а вовсе не потому, что я Унабомбер[160], твою мать!

– Я ничего такого и не думал.

– Так, с этим мы разобрались. Добавлю лишь то, что в наших краях люди ловили рыбу с помощью четвертинки динамитной шашки…

– По-моему, это несправедливо по отношению к рыбе.

– О, несправедливо. – Дав рассмеялся. – Совсем несправедливо.

– Ну что, за дело? – спросил Бенджи.

– Предлагаю немного пошуметь, доктор Рэй.

* * *

Вид обилия крови удивил Бенджи – взрыв еще был свеж у него в сознании, все его тело вибрировало; обернувшись, он увидел Дава, с криками катающегося по земле. Старик держался за голову руками. Кровь сочилась у него между пальцами, вытекая из раны, которую Бенджи не видел, и скапливаясь лужицей под ним.

Быстро подбежав к Даву, Бенджи опустился на корточки и силой отнял его руки от головы.

И увидел рану…

Разрез с рваными краями, проходящий ото лба к виску.

На земле лежал камень. На нем блестела свежая кровь. В трещинках застряли клочки кожи. Наконец до Бенджи дошло: хотя они с Давом отошли, как им казалось, на безопасное расстояние – больше чем на сто футов и вверх, – отколовшийся при взрыве камень пролетел снарядом. Бенджи вспомнил, что сразу же после взрыва слышал какой-то звук – свист, затем треск, похожий на удар хлыста. Должно быть, это как раз и был тот камень.

Перестав кричать, Дав перешел на членораздельную речь, каждое слово в которой было исключительно бранным:

– Блин, твою мать, дерьмо, козел, долбаное гребаное дерьмо!..

– Не шевелись! – строго приказал ему Бенджи. Он понимал, что рана может быть серьезной. Удар твердым предметом по голове мог привести к страшным последствиям – сотрясение мозга, перелом костей черепа, внутреннее кровоизлияние или даже заражение крови.

– Кровищи-то сколько, твою мать! – стиснув зубы, пробормотал Дав.

– Это совершенно нормально для порезов на голове и лице. Там полно капиллярных сосудов.

Открыв бутылку, Бенджи сполоснул рану водой. Дав застонал и так напрягся, что Бенджи испугался, как бы он не истолок свои зубы в жидкое месиво. Однако вода на какое-то время смыла кровь. Кость Бенджи не увидел – похоже, порез имел значительную длину, но не был глубоким.

– Нужно продезинфицировать рану и наложить швы. Кроме того, ты мог получить легкое сотрясение мозга – время это покажет. Так, давай посмотрим, сможешь ли ты встать.

Бенджи протянул Даву руку. Тот, кряхтя, встал. По лицу снова потекла кровь, ему пришлось прикрыть глаз. Даже седые усы промокли от крови – стали похожи на тропу в снегу, где волк зарезал свою добычу.

– Нужно доставить тебя обратно в город. Я наложу швы.

– К черту швы! У нас получилось?

– Ты о чем?

– О камнях, док. У нас получилось?

Бенджи начисто забыл о том, чем они здесь занимались. Он обернулся. К этому времени ветер с гор полностью рассеял дым.

Заряды динамита проделали в склоне горы воронки, завалив дорогу непреодолимыми камнями.

– Получилось, – сказал Бенджи, возбужденный даже этим небольшим успехом.

– В таком случае моя кровь, по крайней мере, пролилась не напрасно. Моя мать всегда так говорила. Я приходил к ней весь в крови после какой-нибудь очередной глупости, а она спрашивала: «Надеюсь, ты хоть получил что-нибудь за это?» Имея в виду, что кровь была ценой, которую я заплатил ради какой-то цели. И если я говорил, что получил, мать заключала: «Кровь пролилась не напрасно», и на том все заканчивалось.

Они спустились по заросшему кустарником склону назад на дорогу.

– Ну а если ты ничего не получал за свою кровь?

– В таком случае мать со смехом называла меня глупцом и советовала в следующий раз позаботиться о том, чтобы я получил что-нибудь за пролитую кровь и потраченное время.

– Похоже, твоя мать была женщина строгая.

– Строже не бывает, Бенджи.

Напоследок они еще раз полюбовались своей работой – каменный ливень сделал дорогу непроходимой для любого транспорта. Даже мотоциклу придется чертовски потрудиться, лавируя в этом поле каменных осколков. Удовлетворившись, они направились обратно в город. Половина лица Дава покрылась маской спекшейся крови.

– Надо было бы отойти подальше, – проворчал он.

– Да, теперь это очеви…

У Бенджи ожила рация. Это был голос Марьям Макгоран.

– Бенджи, возвращайтесь быстрее! У нас проблема, в северной части города. Прием.

– Веселье никогда не кончается, да?

– Похоже на то.

* * *

Арав стоял, приложив к плечу ружье «Ремингтон-870» 12-го калибра. Заряженное дробью оружие запросто могло продырявить человеку все жизненно важные органы после одного торопливого нажатия на спусковой крючок. Судя по дерганому поведению парня, Бенджи понял, что тот полностью отключился от окружающего мира. Арав постоянно водил стволом из стороны в сторону, направляя его то на одну цель, то на другую: все это были жители Урэя и пастухи.

Бенджи медленно приблизился, держа руки поднятыми вверх. Арав развернулся к нему лицом, оставив всех остальных у себя за спиной. Позади стоял школьный автобус – тот самый, который перегораживал северную дорогу, когда стадо и пастухи только входили в город несколько дней назад. Горожане уже расставили за ним несколько легковушек, в несколько рядов, развернув их под разными углами, чтобы между ними нельзя было проехать.

Однако тот небольшой успех, который был одержан здесь, в настоящий момент серьезно подрывал Арав. Теперь он направил ружье на Бенджи.

Их разделяла всего сотня шагов.

Несмотря на холод, Арав вспотел. Его дыхание вырывалось маленькими отчаянными облачками пара. Руки у него тряслись, зажатое в них ружье слабо позвякивало.

– Арав! – окликнул Бенджи.

– Отойди назад. Отойди назад!

Бенджи не стал отступать назад, но остановился.

Мельком оглянувшись назад, он увидел, что Дав положил руку на кобуру на ремне. Также там была Марьям. Она стояла у заднего бампера автобуса с карабином на плече, ствол опущен к земле. Однако Бенджи успел заметить, как Марьям медленно поднимает карабин – вверх, вверх. «Сейчас начнется перестрелка».

– Никто не сделает тебе ничего плохого, – сказал Бенджи, чувствуя на плече верх собственного карабина. У него не было ни малейшего желания им воспользоваться. Он убеждал себя в том, что ни за что им не воспользуется. Араву уже и так здорово досталось. Он пастух. Им нужно защищать своих, даже в подобной ситуации.

Однако тоненький голосок в подсознании у Бенджи спросил: «А что, если выбора не будет?» Арав уже болен. И, как и с болезнью Альцгеймера, настанет момент, когда рассудок будет полностью потерян – четкие пути в головном мозге, ведущие к рациональному мышлению, превратятся в запутанный лабиринт.

– Назад. Назад!

– Ты меня узнаёшь? – тихим, спокойным голосом произнес Бенджи.

– Я… ты…

Лицо Арава выдало внутреннюю борьбу. Он отчаянно сражался со своей собственной памятью. Пытаясь в ней разобраться. Бенджи знал, что парень принимает риталин, но, похоже, препарат уже перестал оказывать эффективное действие.

Бенджи сделал шаг вперед. Арав крепче вжал приклад в плечо, глядя вдоль длинного черного ствола.

Дав достал пистолет.

– Не надо, мальчик!

Теперь Арав направил ружье на Дава, уставившись на него широко раскрытыми немигающими глазами. В них стекли со лба струйки соленого пота, и Арав вздрогнул. Бенджи показалось, что его сердце пропустило удар – малейшее движение могло привести к тому, что парень нажмет на спусковой крючок. Если он уже дослал патрон в патронник, это нажатие пошлет заряд свинцовой дроби в Бенджи или в Дава.

– Дав, – сказал Бенджи, – всё в порядке, опусти пистолет.

– Склонен с тобой не согласиться, – медленно и раздельно произнес Дав.

– Это не Дикий Запад.

– Если он болен, как дикий зверь, может быть, следует его усмирить.

Не этим ли занимался здесь Дав? Усмирял своих соседей. Если так, это какой-то гротеск. Однако…

Бенджи поспешил прогнать прочь подобные мысли. В настоящий момент это не имело значения.

Стоящая с другой стороны от него Марьям медленно подняла карабин.

– Нет! – рявкнул Бенджи.

Громко, слишком громко, достаточно для того, чтобы снова привлечь внимание Арава. Ствол опять дернулся в сторону Бенджи, и тот услышал звук выстрела, почувствовал, как холодный свинец ударяет его в грудь – бах!..

«Это лишь игра воображения. Ничего такого не произошло». Бенджи продолжал стоять, по-прежнему живой и невредимый. Ружье не выстрелило.

– Арав, возможно, меня ты не помнишь, но помнишь ли ты Шану?

Наконец! У Арава в глазах мелькнула искорка здравого смысла. Он заколебался. Ствол ружья опустился – самую чуточку.

Быть может, его рассудок еще не превратился в запутанный лабиринт. Бенджи практически не имел опыта непосредственного контакта с болезнью Альцгеймера, однако он знал, что те, кто ухаживает за страдающими этим заболеванием, находят способ с ними общаться. Иногда посредством музыки, иногда посредством художественного творчества, иногда помогает контакт с любимым питомцем. Иногда для этого просто нужно найти то или того, что или кого любит больной, и открыть при помощи этого эмоциональные ворота.

– Шана… – произнес Арав, и голос его внезапно стал тихим.

– Ты ведь просто защищаешь Шану, так? – спросил Бенджи.

Марьям прильнула к прицелу карабина.

Дав держал пистолет в вытянутой руке, наблюдая за происходящим одним глазом – другой был закрыт коркой его собственной спекшейся крови.

– Да, – подтвердил Арав.

– И мы тоже ее защищаем. Я Бенджи. Доктор Бенджамен Рэй. Мы с тобой вместе работали в ЦКПЗ. – «Когда ЦКПЗ еще существовал». – В настоящий момент мы собираемся защитить этот город от нападения плохих людей. Мы помогаем жителям этого замечательного города возвести баррикаду на пути плохих людей. Я не принадлежу к этим плохим людям. Я твой друг. Мы все твои друзья, Арав.

– Арав… – Парень произнес свое имя так, словно слышал его впервые в жизни. Но затем повторил, как будто вспомнив его. – Арав. Арав. Арав. Арав. – И наконец: – Бенджи.

Бенджи все равно что увидел, как ветер прогнал с моря туман, снова открывая береговую линию, луну, звезды. К Араву вернулась ясность мысли. Посмотрев на зажатое в руках ружье, он поспешно поднял его дулом к небу, отнимая приклад от плеча.

Быстро подойдя к Араву, Бенджи разоружил его. Он облегченно вздохнул. Все было кончено.

Вот только на самом деле это было только начало. Для всех них.

Ночь в Урэе

Нападения не было. В городе царила тишина. Огней практически не было, если не считать нескольких освещенных окон, ярко горящих в непроницаемой темноте гор. Бенджи сидел в своем номере в «Бомонте» и смотрел в окно на Главную улицу. Сэди лежала на кровати и отдыхала. Бенджи понимал, что ему нужно последовать ее примеру, но он чувствовал себя выжатым, опустошенным, словно все его защитные механизмы были снесены прочь.

Ему не давали покоя самые разные вопросы. Долго ли еще здесь будет электричество? Когда сюда нагрянут Озарк Стоувер и его боевики? Долго ли еще Арав сможет отступать от края обрыва? И когда Сэди потеряет рассудок из-за болезни? Когда болезнь поразит его самого? Пока что у него симптомов еще практически не было, но у Сэди «белая маска» прогрессировала, пусть и медленно, но неотвратимо.

Ответов у Бенджи не было. Одни только страшные вопросы.

Не в силах заснуть, он взял телефон «Черного лебедя», вышел в коридор и спустился вниз. И сразу же почувствовал, что в фойе кто-то есть.

Это был Арав.

Парень также выглядел выжатым и опустошенным. Казалось, силы оставили его. Арав сидел в кресле, и на какое-то мгновение Бенджи показалось, будто он видит нормального гостя в нормальном фойе гостиницы – который просто коротает здесь время: или ждет, когда за ним заедет такси, а может быть, надеется встретить какого-нибудь знакомого, чтобы выпить вместе с ним кофе.

Увидев приближающегося Бенджи, Арав указал на дверь сбоку.

– Там книжный магазин. Вы это знали?

– Не знал, – ответил Бенджи, и это была правда.

– Из магазина в соседнем здании есть выход сюда в фойе, – объяснил Арав, и впервые за последнее время голос его прозвучал так, как звучал тогда, когда все еще было нормально. – По мне, это просто идеальная гостиница. Гостиница, из которой можно попасть прямо в книжный магазин. Это прямо-таки рай. Быть может, это и есть рай…

Бенджи сел было в кресло рядом с ним, затем, передумав, встал и передвинул кресло так, чтобы сесть к Араву лицом.

– Это очень милый городок. Хотелось бы посетить его при других обстоятельствах.

– Да. Конечно. – Арав принялся рассеянно стучать ногтями по ногтям. Стук, стук, стук. – С Давом всё в порядке? Я… я слышал о том, что с ним стряслось.

– Надеюсь. Я наложил швы. Но антибиотиков нет – есть только мазь. Неоспорин. Надо будет смазывать рану пару дней. – Бенджи мысленно взял на заметку проверить зоомагазины, когда будет свободное время: в зоомагазинах бывают антибиотики для аквариумных рыбок и других мелких животных, а многие люди не знают, что их также можно применять. (Бенджи читал в интернете, что растет число тех, кто покупает в зоомагазинах антибиотики для домашних питомцев и применяет их сам, поскольку в обычных аптеках они стоят гораздо дороже.) – Как только мы справимся с угрозой со стороны ДАВ, Марьям собирается отправиться по соседним фермам в поисках лошадей, поскольку ввиду грядущего кризиса с бензином они нам очень пригодятся. И я тогда попрошу ее заодно поискать и лекарства.

– Простите меня, Бенджи.

– Не надо, Арав.

– Мне очень стыдно. От этого никуда не деться. Я… я даже не помню, как все это произошло. Это было похоже на… – Казалось, Араву снова стало трудно разобраться в своих воспоминаниях и прояснить мысли. – Давно, когда еще учился в школе, я пошел к стоматологу удалять зуб мудрости. Мне сделали наркоз, и когда я пришел в себя… вроде бы я ходил, говорил… но ничего не соображал. Я произносил слова, но получалась какая-то бессмыслица. Так продолжалось всю дорогу до дома. Я помню, как внезапно очнулся, когда уже поднимался на крыльцо нашего дома. Это было все равно как… – Он щелкнул пальцами. – Вот я был в отключке, и в следующее мгновение я уже полностью в сознании, и то же самое произошло сейчас. Я очнулся и увидел, как все целятся в меня, а я… а я направил ружье на вас.

– Ты ни в чем не виноват. Это все «белая маска». Вот что она делает с людьми.

– Знаю. Я все понимаю. Но… может быть, мне не следует оставаться здесь.

– Арав…

– Послушайте, один раз я уже хотел расстаться со стадом, и я это сделал. Я рад, что вернулся обратно. Но, возможно, болезнь зашла уже слишком далеко. Теперь я представляю угрозу для всех нас. Что, если мне вдруг покажется, что путники – это демоны или еще кто-нибудь?

– Мы проследим за тем, чтобы у тебя не было оружия.

– Я могу схватить нож…

– Путников нельзя поранить ножом.

– Но вас можно. А огонь может их убить? Не исключено. Мы не знаем, но уже одно то, что подобная мысль пришла мне в голову, означает, что когда-нибудь «белая маска» убедит меня в том, что эта мысль правильная.

Бенджи положил руку парню на колено, успокаивая его.

– Мы что-нибудь придумаем. Все мы понимаем, что нужно внимательно присматривать за тобой.

– Вы даже не знали, что я здесь. Я мог бы устроить пожар и сжечь дотла всю гостиницу. – Лицо Арава смягчилось. – Вас я ни в чем не обвиняю. Я понимаю, Бенджи, что вы весь в делах, работаете на пределе своих… – Внезапно он умолк, не в силах подобрать нужное слово, затем наконец вспомнил его: – На пределе своих возможностей. Вы живой человек. Я просто хотел сказать…

– Нет, ты совершенно прав. Я не знал, что ты здесь. Мы постараемся присматривать за тобой лучше. Кто-нибудь постоянно будет находиться рядом.

– И все-таки мне лучше уйти.

– Арав, мы уже много раз проходили все это, не начинай сначала. Ты остаешься.

Уставившись в пол, Арав начал произносить заранее заготовленную речь:

– Когда какой-нибудь волк в стае становится старым или больным…

– Нет! – покачав головой, оборвал его Бенджи. – Я оставляю тебя здесь. То, о чем ты собирался рассказать, – это миф, а не достоверный факт. Старые волки продолжают возглавлять стаю и учить молодняк. Больные волки не хромают благородно прочь из стаи, чтобы умереть вдали от своих сородичей. Волки являются в высшей степени общественными животными, как и люди. И, как и люди, они заботятся о больных и стариках. Они оставляют их в стае. Они им помогают. И мы тоже поможем тебе, точно так же как ты помогал нам. Ты никуда не уйдешь. Это понятно?

Арав всмотрелся ему в глаза.

– Вы уверены?

– Уверен. Ты нам нужен. Мы одна семья. Мы пастухи.

– Спасибо, Бенджи!

– Вот как мы поступим. Ты поднимаешься наверх ко мне в номер. Там есть маленький диван – скорее, раскладное кресло. Ты сможешь на нем поспать, или же, если ты предпочитаешь одиночество, в номере есть большая фарфоровая ванна. Не самое удобное место, но если положить в нее одеяла и подушки, спать там можно, и мы не будем мешать друг другу.

Кивнув, Арав направился наверх.

То, что Бенджи рассказал о волках, соответствовало действительности, но ему вспомнилась и другая история, о которой он прочитал где-то с год назад. В ней шла речь о возрожденной популяции волков в Иеллоустоунском национальном парке, об одном альфа-самце, который состарился и заболел. Причем не телом, а разумом. Он стал свирепым и злобным. В конце концов стая прогнала его, но он преследовал ее, снова и снова стараясь увести одну из волчиц, чтобы с ней спариться, – и однажды ему это удалось. Вместе со своей новой подругой старый самец нашел пещеру. Волчица забеременела. Однако стая не смирилась с этим. Как-то раз ночью она пришла из леса и растерзала волчицу, а затем преследовала старого самца до тех пор, пока тот совсем не обессилел. После чего волки разорвали его в клочья, позаботившись о том, чтобы он их больше не донимал, и отплатив за предательство.

81

Размышления

5 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Самым любимым местом Мэттью в Библии было обращение Павла.

Павла, которого до того звали Савлом, по дороге в Дамаск озарил небесный свет, настолько яркий, что Савл на три дня ослеп. Вслепую он добрел до Дамаска, где отказывался от еды и питья до тех пор, пока ученик Христа Анания не сказал ему, что Бог вернет ему зрение. Зрение действительно вернулось, и Савл стал Павлом и поверил в Христа. Затем Павел написал более половины книг Нового Завета. И вот подумать только, он написал столько хороших книг и так далее и тому подобное…

Когда-то Мэттью очень любил эту историю, однако сейчас она его бесила.

Мэттью никогда не говорил злые слова никому, даже Отом – только Богу-Отцу в минуты отчаяния и сомнения. Эта история застряла в нем подобно терновой колючке под кожей. Она не давала ему покоя, потому что являлась образцом классического, канонического обращения. Человека сразила сила божьей правды, лишив его бренного зрения, до тех пор пока сам Господь не восстановил его. Это было олицетворение шока и благоговейного восхищения, внушаемых раем.

Но с самим Мэттью ничего подобного не происходило.

Его обращение было не столько правдой, поразившей его раскатом грома, сколько водой, которую однажды замечает вокруг себя рыба, понимая, что она в ней плавает, ею дышит, в нее справляет свои потребности, – постепенным признанием. «Вот чему меня учили и вот во что я верю». Многие рассказы Библии зиждились на откровении, но, если честно, Мэттью так никогда и не родился в новой вере.

Он просто родился, сразу же в этой жизни.

И вот теперь, расхаживая по тюремной камере, Мэттью находил эту историю еще более отвратительной. Библия порождала ложные ожидания от общения человека с Богом – живым, динамичным божеством, которое откликалось в равных частях мщением и состраданием. Однако это слово – «откликалось», – оно ведь не соответствовало действительности, правда? Сам Мэттью никогда ничего не слышал от Бога. Разумеется, в этом случае можно было просто заявить: «Что ж, отклики Бога в мире вокруг нас», однако поиски свидетельств подобных откликов обречены на неудачу. В мире нет никакой логики. Нет никакого смысла. Есть одно только безумие. На самом деле Бог не откликается ни на какие молитвы. Мщение и сострадание, существующие во вселенной, воображаемые – люди видят то, чего на самом деле нет. Видят Иисуса в пятне краски на стене.

Да, да, Мэттью понимал, что Библия изобилует иносказаниями, метафорами. Он сам снова и снова повторял это в своих проповедях. Однако эта логика действовала только до той поры, пока человек не начинал воспринимать все Священное Писание лишь как метафору. Но как только это происходило, получалось, что Библия, как и любая метафора, – это лишь один сплошной обман. (И разве не именно в этом упрекал его Озарк Стоувер? Конечно, Стоувера ни в коем случае нельзя назвать человеком верующим. Он лишь один из тех, кто использует Библию в своих целях, прикрываясь образом «доброго христианина». Подобно многим другим садистам и насильникам, которые пытаются найти защиту в вере – используя свою религиозность и как щит, и как меч.)

История превращения Савла в Павла не только являлась откровенной ложью – она словно сыпала соль на свежую рану: «Вот что такое истинное обращение, а если ты не испытал ничего этого, если ты не был сначала изувечен, а затем исцелен Богом, то в тебе нет веры».

– Да пошел ты!.. – сказал Мэттью, обращаясь к Богу.

– Что?

Мэттью вздрогнул от неожиданности.

Перед ним стоял Бенджи, скрестив руки на груди.

– А, – пробормотал Мэттью, – это вы.

– Здравствуйте, – сказал Бенджи. – Разговаривали с Богом?

– Настолько очевидно? – Мэттью издал смешок.

– Просто сейчас, по-моему, самое подходящее время помириться с Всевышним, только и всего. Я сам подолгу в отчаянии беседовал с ним.

– Могу я спросить, зачем вы сюда пришли?

– Я подумал, что вам неплохо будет размять ноги. Я выпущу вас отсюда, мы прогуляемся, и вы расскажете мне все, что вам известно об Озарке Стоувере и его людях.

– Вы оказываете мне большое доверие.

– Вера – это все, что у нас есть в настоящий момент. Вы должны это понимать.

– У меня больше нет веры, доктор Рэй.

Бенджи заметно напрягся, словно он не был готов к такому разговору. К его чести, он не попытался уклониться от этой темы, а, напротив, шагнул вперед – не с агрессией, не так, словно собирался вторгнуться в личное пространство Мэттью. Но в этом было что-то личное. Какая-то доверительность, которую Мэттью совершенно неожиданно нашел очень утешительной. У него вдруг мелькнула мысль, что в другой жизни из Бенджамена Рэя получился бы чертовски хороший священник.

И тут Бенджи отпер дверь.

Мэттью с опаской взглянул на него. Когда его освободили из заточения в предыдущий раз, за дверью оказался Озарк Стоу-вер с двустволкой двенадцатого калибра.

– Спасибо, – сказал Мэттью, осторожно делая шаг навстречу свободе.

Они поднялись по лестнице и вышли на улицу, в вечерний Урэй.

– Как так получилось, – спросил Бенджи, – что пастор потерял веру?

– Вы хотите сказать, что у вас, человека науки, вера есть?

– Есть.

– Как такое возможно? Оглянитесь вокруг. Почти все люди на Земле… Ну, кто может сказать? Умерли или умирают. Вы видите в этом руку Бога?

– Вижу. Мир испортился не в одночасье, Мэттью. Он стал плохим задолго до нас. Мы долго терпели войны и эпидемии. И, полагаю, несмотря на все это, вы хранили свою веру.

Мэттью почувствовал, как лицо у него вспыхнуло от гнева.

– И вот в чем проблема, не так ли? Мы твердим себе ложь, будто все это нормально, естественно, будто все это часть великой божьей задумки. И это позволяет нам оправдывать все ужасы. Это позволяет нам думать о следующем мире, вместо того чтобы думать о том мире, в котором мы живем. Мы безропотно терпим все, потому что – о, ну конечно, это часть «божьего замысла». Часть его плана.

Мужчина, стоящий перед ним, обдумал его слова. Задумчиво хмыкнул. Когда он наконец заговорил, в его спокойной, размеренной речи не прозвучало ни тени того гнева, которым было пропитано заявление Мэттью.

– Вы правы в том, что кое-кто использует веру в качестве костылей. Другие используют ее как оправдание. По-моему, так поступали вы сами. Вы наделили веру слишком большой силой и полностью отдались ей. И, уверен, так же в точности поступал и я, сам того не желая. Однако Бог не имеет никакого отношения к силе над нами. Бог – это та сила, которой обладаем мы, используя ее, чтобы творить добро и быть у него в милости или чтобы думать только о себе, оставаясь в его тени. Можно сказать, ад – это находиться у Бога в тени. Это не лучший мир, а наш мир, прямо сейчас, и такое происходит всякий раз, когда человек не желает поступать так, как нужно. Пока мы остаемся здесь, не просто выживая, а стараясь делать добро друг другу, уверен, в нас продолжает жить частица божьего огня. Быть может, Библия учила нас не совсем этому, быть может, не о том говорили нам в своих проповедях такие пасторы, как вы, но… он в нас. – Бенджи пожал плечами. – Впрочем, опять-таки, может быть, это лишь отговорка. Может быть, это костыль. Но он помогает мне идти вперед.

– А разве не ваши собратья-люди должны помогать вам идти вперед?

– А это и есть мои собратья-люди, – улыбнулся Бенджи. – Каждый из них несет в себе частицу Бога, даже сейчас. Даже вы. – Он постучал Мэттью по груди – и это был не жест агрессии, а снова движение, которое обнадежило. Приятельское. – Да, кстати, я вам сочувствую по поводу вашей жены. Представляю себе, что вы пережили, потеряв ее.

Но у Бенджи, похоже, не было терпения выслушивать рассказ Мэттью, поэтому он поспешил переключиться на другую тему:

– А теперь расскажите все, что вам известно об Озарке Стоувере.

* * *

Они прошли к общественному центру. Спустились вниз, выпили чаю. Мэттью рассказал Бенджи все, что знал. Про все то оружие, которое он видел, про то, сколько у Стоувера боевиков, про то, какие машины он реквизировал.

И тут они услышали…

Приглушенный звук. В прежние времена Мэттью принял бы его за хлопок петарды. Но теперь он сразу же понял, что это такое. Это был звук выстрела. Раздавшегося где-то недалеко.

Все то, что он рассказал Бенджи, теперь уже не имело значения.

Было уже слишком поздно.

Это уже началось.

82

Посторонняя

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Шана чувствовала себя здесь лишней. Она сидела на скамейке на Главной улице перед торговым центром «Даккетс», напротив почтового отделения и, подумать только, магазинчика, торгующего вяленым мясом. (Шана не знала точно, существуют ли такие магазинчики в реальной жизни, или же «Черный лебедь» своим искусственным интеллектом рассудил, что подобное заведение непременно должно быть в маленьком городке в горах. До сих пор она еще не решилась заглянуть внутрь и попробовать представленную в магазинчике продукцию.)

Шана сидела на скамейке, глядя на прохожих, которые ели мороженое. Или сосиски в тесте. Или свирепо рвали зубами вяленое мясо.

Люди разговаривали и смеялись. Трудились в огородах. Разглядывали картины или сами их писали. Цифровая утопия напоминала чьи-то своеобразные представления о рае. Люди здесь пребывали в блаженстве переходного состояния. Теперь Шана понимала ту непонятную аллюзию из «Матрицы», старого фильма конца девяностых. Этот городок был местом полного блаженства. Если человек может быть в смоделированном поселке чистого счастья, зачем ему куда-то уходить отсюда, даже если его тело используется в качестве аккумуляторной батареи какой-то робототехнической революции – или, скажем, если его тело находится в стазе, в то время как весь остальной мир выкосила смертельная болезнь?

Время от времени Шане приходилось напоминать себе, что здесь находятся именно такие люди – стадо, лунатики, отобранные «Черным лебедем», те, кому предстоит выжить и возродить население Земли.

И Шана не чувствовала себя их частью.

Она чувствовала себя наблюдателем. Посторонним свидетелем. Она сидит здесь, и никто на нее не смотрит. Никто о ней не думает. Никто не желает признать то, что она здесь, и то, что она здесь лишняя.

(Однако в глубине души Шана гадала, правда ли она здесь лишняя? Или же просто предпочитает быть лишней?)

Несси пока что еще не ходила встречаться с «Черным лебедем», однако Шана не сомневалась в том, что ее сестра рано или поздно это сделает. Мать и другие путники теребили ее, подобно стае долбаных прорицателей. Остальные кретины, судя по всему, также были довольны своим участием в эксперименте, быть может не сознавая в полной мере, от чего они отказались ради того, чтобы попасть сюда. Ни у кого не было никаких сомнений. Никто ни о чем не сожалел. Никто, кроме Шаны. Сперва ей казалось, что, ну, может быть, все это потому, что она присоединилась к стаду поздно. Она ведь не входила в число избранных, правильно? Стрельба на мосту через Кламат-Ривер вынудила «Черного лебедя» прибегнуть к отчаянным мерам и выбрать ее, Шану, вместе с несколькими другими пастухами.

Вот только, похоже, ни у кого из них не было с этим никаких проблем. Первое время проблемы были. Но Мия была счастлива находиться рядом с Маттео. Алия несколько дней сокрушалась по Таше, но затем сблизилась с остальными путниками. (И теперь Шана мысленно корила себя за то, что не теребила Алию с того самого момента, как они обе оказались здесь. Быть может, она нашла бы подругу, которая сейчас сидела бы на скамейке рядом с ней, вместо того чтобы… заниматься неизвестно чем. Вероятно, в настоящий момент Алия рисовала с натуры водопад, слушала музыку или ела мороженое. Все эти кретины вдруг полюбили мороженое, когда получили возможность есть его сколько пожелают. Они что, никогда не пробовали мороженое в реальной жизни? Все до одного страдали непереносимостью лактозы – и вдруг разом освободились от оков болезней желудочно-кишечного тракта? Куда ни кинь взгляд, всюду какой-нибудь козел с рожком мороженого. Так, замечательно, теперь и она тоже захотела мороженое!)

Поэтому Шана чувствовала себя одинокой. И не просто одинокой – изолированной.

Она опасалась, что виной всему ее одержимость черной дверью. Эту дверь не видел больше никто. Никому не было до нее никакого дела. Шана пыталась рассказать всем, но…

Можно ли было винить их в этом? Все путники хотели блаженства. Она же предлагала им теории заговоров. Они были благодарны «Черному лебедю». Она же ему не доверяла. Они были счастливы в своем неведении. Она же хотела разрушить это, узнав больше, больше, больше.

«К примеру, – подумала Шана, – взять этих двух придурков». По противоположной стороне улицы шли двое из стада. Она не была знакома с ними близко – это были Кора Пак и Джастин Уилле. Кора очаровательно подпрыгивала при ходьбе, у нее были короткие черные волосы с завитками на висках. Джастин, высокий, щеголеватый, напоминал ребенка, родившегося в результате того, что дровосек развлекся с официанткой в читальном зале библиотеки: ухоженная бородка, закрученные усики, фланелевая рубашка в черно-красную клетку, джинсы в обтяжку, невозможно узкие. Насколько помнила Шана, в стаде они выглядели не так. Кора-лунатик была одета в неряшливую пижаму. В Джастине-лунатике не было ничего сексуального – просто долговязый парень в футболке и джинсах. Быть может, здесь они выглядели именно так, как выглядели в настоящей жизни – или как хотели выглядеть. Быть может, они приняли новую жизнь и новую внешность, Шана не знала. (Сама она выглядела по-прежнему – ну, как Шана.)

И еще эти двое полюбили друг друга.

Они не были знакомы друг с другом до того, как присоединились к стаду. Шана помнила появление Коры… где это случилось, в Огайо? Джастин появился поздно, уже в Орегоне. Это были два незнакомых человека, которые нашли друг друга здесь.

Модель Урэя: приложение знакомств для следующего поколения. В буквальном смысле для следующего — потому что все остальное человечество вымрет. У Шаны мелькнула мысль, что, возможно, в этом и заключался замысел «Черного лебедя». Свести людей вместе. Заставить их полюбить друг друга. Чтобы они смогли заново возродить население Земли.

Кора и Джастин шли под ручку по улице. У Джастина в руке было мороженое. Шоколадное. Они по очереди откусывали от него, словно двое влюбленных. (И тут Шане пришлось сделать над собой усилие, чтобы не думать об Араве. «Пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо, Арав, пожалуйста, пусть у тебя все будет хорошо, я понимаю, что, когда я очнусь, тебя уже не будет, но я хочу, чтобы у тебя все было хорошо, быть может, существует хоть какой-то шанс…»)

Шана смотрела, как Кора приподнялась на цыпочки, чтобы откусить мороженое. Джастин не опустил рожок, поскольку, наверное, полагал, что это очень сексуально – заставить Кору потрудиться. И Кора купилась на его уловку – хихикнув, она потянулась к рожку…

И тут внезапно Джастин исчез.

Как будто его здесь и не было. Но только он здесь был. Шана его видела. Кора также поняла, что Джастин исчез, потому что она резко подалась вперед, чтобы откусить мороженое, а рожок уже падал вниз, он упал на тротуар, вафля треснула, мороженое брызнуло в стороны. Кора едва не повалилась вперед, но успела в самый последний момент удержать равновесие.

Она ошеломленно огляделась вокруг. Окликнула Джастина по имени, сначала тихо. Затем громче:

– Джастин? Джастин!

Недоумение у нее на лице превратилось в панику. Кора посмотрела налево, посмотрела направо. Заглянула в окно магазинчика, торгующего вяленым мясом, словно… словно Джастин каким-то образом мгновенно перенесся туда. Впрочем, быть может, так оно и произошло. Шана не знала. Но это ведь был какой-то сбой, правда? Разве не так? Шана вскочила со скамейки, собираясь броситься Коре на помощь…

И тут Кора также исчезла. От ее голоса осталось лишь эхо, окликающее Джастина.

Шана не понимала, что происходит. Но у нее возникло очень нехорошее предчувствие. И ответ можно было получить только у…

У «Черного лебедя».

83

Тук-тук

5 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Мэттью попытался убедить себя в том, что выстрел означал вовсе не то, что он подумал: может быть, он был сделан случайно, может быть, кто-то выстрелил в какого-нибудь зверя, может быть, это был громкий выхлоп машины или хлопнувшая дверь и звук каким-то странным образом проник в подвал общественного центра…

Следом за первым выстрелом сразу же прозвучал следующий.

Бенджи посмотрел на Мэттью. Его губы были решительно поджаты, однако в глазах мелькнула паника. Когда-то Мэттью совершенно не разбирался в оружии, патронах и прочем. Но, попав в орбиту Озарка Стоувера, он близко познакомился со звуками выстрелов. С тем, как они отдавались у него в зубах. С тем, как заставляли его вздрагивать. Несомненно, у него самого в глазах была такая же паника, как и у Бенджи.

– Они уже здесь! – пробормотал Мэттью.

– Ты умеешь обращаться с оружием? – спросил Бенджи.

– Умею, – кивнул Мэттью.

– Пошли со мной!

Они бросились к лестнице. За страхом и яростью мелькнуло кое-что еще, кое-что абсолютно нелогичное: надежда. Крохотная надежда на то, что если Стоувер здесь, то и Бо тоже здесь. А если Бо здесь, может быть, и Отом тоже приехала сюда – или, еще лучше, может быть, Бо здесь нет, потому что Отом его нашла, оторвала от этой жизни, от этих людей, спасла его так, как Бог никогда никого не спасал.

Когда они поднялись наверх, Бенджи выдвинул ящик стола. Там лежал пистолет – пистолет Мэттью, тот самый, с которым он приехал в Урэй, тот самый, из которого он хотел застрелить Озарка Стоувера в подземных тоннелях под Инсбруком.

– Бери!

– Ты мне веришь?

– У меня нет выбора. Если то, что ты рассказал, правда, если с тобой действительно произошло все это, ты искупил свою вину и теперь поможешь нам. Я правильно понял?

– Правильно.

– В таком случае нас ждет работа, Мэттью.

Мэттью взял пистолет.

* * *

Бенджи успел убедить себя в том, что ничего не будет. Подготовка будет продолжаться и продолжаться – собирать оружие, собирать боеприпасы, составлять планы. А потом – ничего. День за днем без каких-либо происшествий. Нападения так и не будет.

Но теперь все это осталось в прошлом. Слабая надежда на то, что Стоувер со своими боевиками из ДАВ не нагрянет сюда, испарилась.

Затрещала, оживая, рация. Лэндри доложил, что видел боевиков. Он находился на последнем этаже здания суда и оттуда увидел свет автомобильных фар к северу от города, у реки. Машин было много — целая вереница огней в темноте, а затем они внезапно исчезли. Огни погасли.

Дорогу там преграждали расставленные под разными углами автобусы и грузовики. В таком случае куда подевались боевики? У Бенджи была мысль на этот счет. Стоувер и его люди двинулись дальше пешком. Они зашли в город. Возможно, начали осматривать здания. И что дальше? Когда они окажутся здесь?

Вскоре в дверь ворвался Дав, с порога заявивший, что выстрелы, судя по всему, донеслись с севера, оттуда, где Лэндри видел свет фар. В той части города на коротком обрубке Десятой авеню разместился кое-кто из путников. С одной стороны там парк, с другой – жилые здания, по большей части небольшие одноэтажные коттеджи, и там устроились Швета Шастри, Кора Пак, Норман Пюро и Джастин Уиллс, чтобы… свить кокон, вылупиться или осуществить какой-то другой процесс. Путники беззащитны. Их нельзя поразить ножом или оглушить дубинкой, но, как показали события на мосту через Кламат-Ривер, их можно застрелить. Их можно убить.

И теперь найти им замену будет уже невозможно. Каждой выпущенной пулей Стоувер будет уничтожать будущее человечества. Забирая жизни путников, одну за другой, он будет стирать потенциал стада, и в конце концов цивилизация окажется обречена бесповоротно, навсегда.

Вслед за Давом вошли с десяток жителей города, словно в соответствии с планом, – огнестрельного оружия ни у кого из них не было, но каждый захватил что-нибудь, подвернувшееся под руку: у одного была заточенная лопатка, у другого – самодельное копье, сооруженное из рукоятки от швабры, охотничьего ножа и щедрого мотка изоленты. Третий вооружился здоровенным мачете, четвертый держал огромный топор.

Огнестрельное оружие распределили между теми пастухами и жителями городка, кто умел с ним обращаться. Дав, с неуклюжей повязкой на голове, уже расстегнул кобуру и сжимал в руке револьвер. Марьям держала свой карабин с подствольным магазином, а у Берти была мелкашка калибра.410. Сэди вооружилась громоздким пистолетом «Глок». У Бенджи был его карабин. Они были вооружены.

Но, опасался Бенджи, этого будет явно недостаточно. Он знал, что подтянутся и другие, однако уже сейчас тут и там звучали заданные вполголоса вопросы, проникнутые страхом.

– Слушайте сюда! – громко сказал Бенджи, перекрывая шум. Все притихли и повернулись к нему. Он ощутил у себя на спине руку Сэди: это успокоило его, придало сил, что сейчас было просто необходимо. – То, чего мы ждали, началось. Я не знаю, с чем нам предстоит столкнуться. Могу сказать только следующее: если вы жили в Урэе до того, как мы здесь появились, я приношу свои извинения за то, что мы привели войну к вам на порог. Я искренне сожалею об этом. Мне очень хотелось бы, чтобы все сложилось по-другому. Но тот факт, что вы сейчас находитесь здесь, говорит, что вы с нами, полностью и до конца. Теперь вы тоже стали пастухами. Спасибо. – Бенджи остановился, чтобы передохнуть. – Наш план очень прост. Скрытность и осторожность – вот единственное оружие, с помощью которого мы можем отвадить незваных гостей. Найдите себе напарника, направляйтесь к своему месту и ждите. Если появится кто-то незнакомый…

Слова застряли у него в горле. Он не смог заставить себя произнести это вслух: «Убейте его». Его призвание в жизни заключалось в том, чтобы спасать людей. Говоря медицинским языком, не делать им ничего плохого. Это противоречило всему, что знал Бенджи: он не был военным, как и все те, кто собрался здесь. Однако его поняли и без слов. Бенджи прочитал это по глазам собравшихся – люди кивали, призывая мужество признать то, что он не смог высказать.

После чего люди разошлись. Захватив то оружие, которое у них было, они направились к заранее намеченным местам. Бенджи боялся, что для многих это станет смертным приговором. Ему захотелось закричать этим людям, чтобы они вернулись, собрались все вместе. Однако логика подсказывала, что это самое разумное: распределить людей по ключевым выгодным позициям, скрытым, откуда они смогут застать врасплох нападающих. Может быть – может быть, этого окажется достаточно, чтобы сократить количество боевиков ДАВ, которые войдут в город, или, еще лучше, чтобы прогнать их прочь.

Но разошлись не все. Потому что не всем предстояло следовать этому плану.

Остались Сэди, Лэндри, Дав и Мэттью.

Лэндри не умел стрелять, поэтому его задача заключалась в том, чтобы охранять гостиницу «Шале» – поскольку она располагалась в центре города и имела около тридцати номеров, в каждом по две и больше кровати, в ней устроилось много путников. Ему вручили автоматическое ружье, заряженное патронами с дробью, – Дав назвал ружье «оружием дум-дум, потому что любой дум-дум сможет с ним справиться». Если Лэндри почувствует, что силы слишком неравные, в гостинице имелся колокол, поскольку главный зал использовался также в качестве часовни.

Дав, опытный стрелок, отобрал у Бенджи карабин. К востоку от того места, где они сейчас находились, проходила тропа, которая одним концом поднималась к водопаду Каскад-Фоллс, а другим примыкала к северному концу Кольцевой тропы. Она проходила вдоль обрыва, и с нее открывался вид вниз на то место, где Лэндри видел свет фар.

– Я поднимусь по тропе, посмотрю на этих ублюдков в северной части города и попробую завалить кого-нибудь из них, – сказал Дав.

Бенджи протянул ему магазин, уже снаряженный патронами калибра.223. Взамен Дав вложил ему в руку тяжелый револьвер, сверкающий хромом. Он кивнул, и Бенджи кивнул в ответ.

– Всем с богом!

– Где мое место? – спросил Мэттью, когда Дав убрал магазин в карман. – Я могу помочь. Позвольте мне помочь!

– Оставайся со мной и Сэди, – сказал Бенджи. – Мы будем координировать действия по рации – ты придашь нам дополнительную гибкость.

– Если можно, я хочу пойти вместе с ним, – сказал Мэттью, указывая на Дава.

– Я пойду один.

– Не сомневаюсь, вам пригодится человек, который будет прикрывать вас сзади.

– Как я уже сказал, я обойдусь сам…

– Там может находиться мой сын! – выпалил Мэттью. – Я просто… я хочу его увидеть. Я не хочу, чтобы вы его застрелили. Пожалуйста, позвольте пойти вместе с вами!

Это было высказано предельно честно. Дав вопросительно посмотрел на Бенджи.

– Даже не знаю…

– Пусть идет, – сказала Сэди. Все повернулись к ней, и она добавила, шмыгнув носом: – Не знаю, чем все это обернется для нас, но если сын Мэттью там – а именно Мэттью предупредил нас обо всем этом, – у нас нет права отказать ему. Он расплатился за всё. Идите, Мэттью.

Вид у Дава был недовольный, но он нехотя кивнул.

– Ну хорошо, Мэттью.

Они ушли. После чего остались только Бенджи и Сэди.

Их задача заключалась в том, чтобы координировать действия остальных, укрываясь здесь, в общественном центре, и держать связь по рации. Всем было строго наказано выходить в эфир только в случае возникновения чрезвычайной ситуации, однако сейчас, наверное, любую ситуацию можно было считать чрезвычайной. Тем, кто находится на переднем крае, предстоит балансировать на тонкой грани между тем, чтобы хранить молчание, и тем, чтобы докладывать Бенджи и Сэди важные сведения.

– Я тебя люблю, – сказал Бенджи.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Сэди.

Они поцеловались.

И тут у нее на лице появилось недоумение.

– А где Арав?

84

Во мрак

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Шана поднималась в горы, чтобы встретиться с «Черным лебедем». Ей были слышны крики тех, кто остался внизу, – полные смятения и страха. Кого-то окликали по имени. Кто-то кричал, призывая на помощь. Шана понимала, в чем дело.

Люди бесследно исчезали.

И Шана не знала почему, однако «Черный лебедь» должен был это знать.

Поднявшись на вершину, девушка нашла камень, похожий на трон. «Черный лебедь» кружился и извивался в небе, как всегда совершенно невозмутимый. Порывы ветра трепали золотистые волосы Шаны.

– Эй, ты! – окликнула она.

Огромный черный червь медленно спустился к ней. Его лицо запульсировало светом.

ЗДРАВСТВУЙ, ШАНА СТЮАРТ!

– Я хочу знать, что происходит. Отвечай немедленно!

ГОРОД ПОДВЕРГСЯ НАПАДЕНИЮ.

– Модель?

НАСТОЯЩИЙ ГОРОД УРЭЙ, ШТАТ КОЛОРАДО. ТЕ ЛЮДИ, ЧТО НАПАЛИ НА ВАС НА МОСТУ С ПОЗОЛОЧЕННЫМИ МЕДВЕДЯМИ, СНОВА ВЫСЛЕДИЛИ СТАДО. СЕЙЧАС ОНИ ПРИВЕЛИ СЮДА ЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ СИЛЫ.

– Почему… почему исчезают люди?

Шана уже знала ответ, но ей все равно нужно было его услышать.

ПОТОМУ ЧТО ОНИ УБИТЫ. И ИХ НЕВОЗМОЖНО ЗАМЕНИТЬ.

Девушку чуть не стошнило. Разве такое было возможно?

– Ты должен остановить это!

Я ЗДЕСЬ, А НЕ ТАМ. У МЕНЯ НЕТ ТАКОЙ ВОЗМОЖНОСТИ.

– Чушь! Ты можешь… ты можешь что-нибудь сделать! Ты… ты здесь бог, у тебя неограниченные силы…

ДА, Я ЗДЕСЬ. НО ЭТО МЕСТО НЕ ЯВЛЯЕТСЯ РЕАЛЬНОСТЬЮ, КАК ТЫ САМА ПРАВИЛЬНО ЗАМЕТИЛА. И Я НА САМОМ ДЕЛЕ НЕ БОГ, ШАНА. Я ПРИКОВАН К МИРУ СМЕРТНЫХ, ПРИВЯЗАН К ПЛОТИ, КОТОРУЮ МОГУ ЗАЩИТИТЬ ОТ УДАРА И ОСТРОГО ЛЕЗВИЯ, НО НЕ ОТ ПРОНИКАЮЩЕЙ ЭНЕРГИИ ПУЛИ. ТЕ, КТО УМЕРЛИ, УМЕРЛИ НАВСЕГДА, ИХ НЕВОЗМОЖНО ЗАМЕНИТЬ. ЭТО КОНЕЦ. СТАДО И ПАСТУХИ ОСТАНУТСЯ В ЖИВЫХ ИЛИ ПОГИБНУТ. ЕСЛИ СТАДО ПОГИБНЕТ, Я ПОГИБНУ ВМЕСТЕ С НИМ.

Шана мысленно представила себе, как прямо сейчас кто-то врывается в номер с винтовкой, готовый расправиться с ней. Холодное дуло прижимается ей к виску – бах! Ей захотелось взглянуть, что происходит рядом с ней в реальном мире, но она испугалась.

И тут ее осенило.

– Ты можешь видеть… всё.

ОПРЕДЕЛИ КОНКРЕТНО СВОИ ТЕРМИНЫ.

– Я хочу сказать… я могу видеть то, что происходит вокруг меня в реальном мире, и то же самое могут все лунатики. Но и ты также можешь смотреть их глазами, правильно?

МОГУ.

– Ты можешь быть чем-то вроде… системы раннего предупреждения. Или… или… ты можешь задействовать защитный механизм, когда убийцы врываются в комнату. – Шана не могла поверить, что говорит это; от одной такой мысли ей становилось плохо, однако другого выхода она не видела. – Мы потеряем одного лунатика, чтобы уничтожить одного из этих долбаных боевиков. По крайней мере, это их остановит, не даст убивать дальше. Может быть, у нас получится.

ДА, МОЖЕТ БЫТЬ, ПОЛУЧИТСЯ.

– Так… так сделай же это! Ты это сделаешь? Я… я могу помочь, позволь мне помочь, позволь мне сделать что-нибудь! – «Они не убьют Несси. И Мию. И Арава. И Бенджи…» – Пожалуйста, просто открой наши глаза, сделай то, что требуется…

Но «Черный лебедь» хранил молчание.

Шана открыла было рот, чтобы прикрикнуть на этого чудовищного безмолвного червя, зависшего в небе над ней…

Но тут увидела.

Черная дверь.

Дверь в скале открылась. Из нее исходило сияние.

ИДИ, – сказал «Черный лебедь». – ВОЙДИ В ДВЕРЬ.

И Шана вошла в нее.

85

Осада

5 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Луна висела на небе узким ломтиком, похожим на край серпа. Грязные пятна облаков заслоняли россыпь звезд, оставляя мир вокруг Мэттью Бёрда погруженным в кромешную тьму. Бывший пастор следовал за Давом Хансеном по Кольцевой тропе вдоль обрыва, и хотя его глаза уже успели несколько освоиться, широта и глубина непроницаемого мрака казалась сокрушительной. Мэттью было трудно дышать. Его не покидал страх, что он вот-вот оступится и скатится по оползню, сорвется с обрыва, рухнет с высоты ста футов на скалы или асфальт шоссе.

Дав, похоже, таких проблем не испытывал. Он уверенно двигался вперед. Быстро, но соблюдая осторожность. Время от времени Мэттью видел, как Дав оборачивается назад – нетерпеливо и раздраженно, вероятно недовольный тем, как Мэттью его замедляет. Но он не жаловался – просто дожидался, когда бывший пастор его нагонит, и снова шел вперед.

Вдалеке позади послышалась стрельба – разрозненные хлопки. По большей части одиночные выстрелы, но затем короткая очередь – из автоматического оружия. После чего снова наступила тишина.

Обернувшись, шедший впереди пожилой мужчина что-то шепнул.

– Что? – окликнул Мэттью. – Я не расслышал.

Дав остановился, не скрывая своего раздражения.

– Я сказал, как выглядит твой сын?

– А зачем вам это?

– Черт возьми, дружище, чтобы случайно не всадить ему пулю в голову! Ты собираешься его спасти, вот я и прошу, чтобы ты описал его внешность.

– Он… моего роста, черные волосы, взъерошенные, как швабра. Светлая кожа, круглые щеки, возможно… прыщей больше, чем обычно бывает у подростков. Карие глаза. Темные брови. Когда я видел его в последний раз, он начал… отращивать усы. – «Точнее, то, что, как он надеется, когда-нибудь станет усами», – мысленно добавил Мэттью.

– Хорошо, – кивнул Дав. – Понял.

Он снова двинулся было вперед, но вдруг остановился.

– Что произошло? – спросил он у Мэттью.

– Вы о чем?

– О твоем сыне. Он вместе с этими… людьми. А не с тобой.

– Мы… совершили ошибки. Я совершил ошибки. Бо сблизился с плохими людьми, а мы слишком поздно это заметили.

– Ты полагаешь, его еще можно спасти?

«Спасти». Когда-то это слово имело для Мэттью совершенно другой смысл.

– Не знаю, – сказал он. – Мне бы хотелось на это надеяться, но Бо, пожалуй, всегда был непростым ребенком.

Хотя на самом деле Мэттью понял это только сейчас, оглядываясь назад. А тогда он думал, что его сын просто задумчивый, как это порой бывает с подростками. Но, возможно, тут все было гораздо серьезнее. Возможно, все было гораздо хуже.

– Ну хорошо, – сказал Дав. – Пошли.

Дав двинулся вперед, в кромешной темноте. Мэттью последовал за ним, практически ничего не видя перед собой.

* * *

– Я должен был отправиться туда, – сказал Бенджи, тревожно расхаживая взад и вперед по центральному фойе общественного центра.

Дав забрал у него карабин, и теперь он чертовски сожалел о том, что не оставил оружие себе. Еще совсем недавно любое оружие вызывало у него отвращение, но сейчас, когда оно было нужно ему, чтобы остаться в живых, оружие казалось ему самой надежной гарантией безопасности.

Ночь разрывали спорадические выстрелы, доносящиеся с разных сторон. Бенджи чувствовал себя потерянным, оторванным от реальности, потому что понятия не имел, что происходит. Кто стреляет в кого? Это боевики Озарка Стоувера убивают путников, одного за другим? А пастухи ведут ответный огонь?

Никто не связывался с Бенджи по рации. Абсолютно никто.

– Все хорошо, – постаралась успокоить его Сэди.

– Определенно, это полная противоположность «хорошо», – возразил Бенджи.

– Таков был план.

– Да. Ты права.

И тут зазвонил колокол. Чистый звук, разнесшийся надо всем городом. Бенджи понял, что это означает: колокол находился в гостинице, где укрывался Лэндри. Это означало то, что Лэндри в беде.

Бенджи оглянулся на Сэди.

– Нет! – решительно заявила та. – Ты никуда не пойдешь!

– Я должен.

– Ты не можешь идти туда.

– Сэди, Лэндри в беде. Ему нужна помощь. На его попечении слишком много лунатиков.

– Ты нам очень нужен.

– Нужны они! Путники. – Было странно называть их так сейчас – они ведь больше никуда не шли.

– Мне нужно кое-что тебе сказать…

– В таком случае я обязательно постараюсь вернуться назад, чтобы ты мне это сказала. А сейчас мне нужен твой пистолет. В нем больше патронов, чем в этом… – Бенджи протянул револьвер, показавшийся ему кирпичом в руке. – Меняемся?

– Да он такой огромный – размером с мою голову…

Но Сэди протянула «Глок».

– Спасибо, Сэди.

У нее в глазах блеснули слезы.

– Не умирай!..

«Смерть придет за всеми нами, – подумал Бенджи, но вслух не сказал. – Теперь ее уже не остановить. Так что уж лучше использовать отведенное время, чтобы сделать что-нибудь полезное».

Вместо этого он сказал только:

– Постараюсь.

Это заверение было ложью, потому что к этому времени Бенджи уже успел усвоить кое-что очень-очень хорошо: смерть – прожорливая свинья, и если она придет за ним, он мало что сможет сделать, чтобы помешать ей его сожрать.

* * *

Теперь Дав уже полз по тропе по-пластунски, скользя курткой по колючим веткам и опавшей листве. Приложив палец к губам, требуя тишины, он указал на ухо и шепотом спросил:

– Слышишь?

Мэттью потребовалось какое-то мгновение, но он услышал.

Голоса.

Они звучали где-то впереди и внизу…

Хотя слов разобрать было нельзя, один голос выделялся среди остальных: тяжелый гул голоса Озарка Стоувера, похожий на рокот камнепада. Даже сейчас звуки этого голоса едва не парализовали Мэттью. Все его естество напряглось. Сердце бешено понеслось. Несмотря на холод, на лбу высыпали бисеринки пота. «Соберись! – мысленно приказал себе Мэттью. – Там может находиться Бо».

Обернувшись, Дав прижался лбом ко лбу Мэттью.

– Вот как мы поступим, Мэттью. Укроемся за теми двумя большими елями впереди, хорошо? Проскользнем мимо, после чего я вернусь ползком и сделаю выстрел. Я дам тебе возможность посмотреть, нет ли там твоего парня, договорились?

– Да. Хо… хорошо.

– Ты со мной?

– Я с вами.

– Когда я буду целиться, ты прикрывай меня сзади. Пистолет у тебя с собой?

Мэттью действительно захватил с собой пистолет. Он кивнул.

– В таком случае за дело. Аккуратно, не спеша.

Дав пополз по тропе дальше, и Мэттью действительно увидел впереди две ели – высокие, пушистые, темная зелень их хвои прекрасно сливалась с ночной темнотой. Добравшись до них, Дав поднялся на ноги. Мэттью отошел шагов на десять назад.

– Видишь эти камни? – шепотом спросил Дав.

Из земли торчали острые белые камни, напоминающие нижнюю челюсть дракона. Мэттью молча кивнул.

– Мы приблизимся к ним и займем позицию. Это совсем как охота на большого старого оленя, точно? Мы будем действовать медленно и аккуратно, очень уверенно, очень спокойно. Ты все понял?

– Я все понял.

– Тогда пошли.

Дав двинулся вперед.

Хрустнула ветка.

К тому времени, как Мэттью сообразил, что она хрустнула не под ногой у Дава, темнота озарилась лучом фонарика. Зрение Мэттью, вроде бы успевшее освоиться без света, тотчас же отказало ему: зрачки мгновенно сжались в точки, приспосабливаясь к яркому сиянию. Мэттью ослеп, весь мир смыла волна ослепительной белизны…

Дав вскрикнул, и воздух огласился ревом выстрела.

Пошатнувшись, пожилой мужчина отступил назад, карабин со стуком упал на землю…

Сквозь пронзительный звон в ушах Мэттью различил звук передернутого затвора ружья – ча-чак…

Кто-то что-то сказал. Мэттью не разобрал, что именно.

Он среагировал так быстро, как смог.

Вскинул пистолет, вздрогнул и выстрелил.

Пистолет дернулся так сильно, что едва не вывалился у него из руки.

После чего снова наступила полная тишина.

Держа пистолет перед собой, Мэттью двинулся вперед, усиленно моргая, чтобы прогнать пляшущие перед глазами светлые круги. Луч света больше не был направлен ему в лицо; фонарик лежал на земле, освещая кусты. Не зная, как поступить, Мэттью наступил на него. Должно быть, корпус был пластмассовый, потому что он хрустнул под ногой у Мэттью, и свет погас.

Когда глаза Мэттью освоились в темноте, он увидел два тела.

Свет полумесяца отражался в лужице крови.

Дав лежал шагах в десяти, зажимая руками живот, превратившийся в мокрое красное месиво.

А второе тело лежало прямо у Мэттью под ногами, привалившись к большому валуну.

– Это ты… – вырвалось из него невнятное бульканье.

Мэттью охватил ужас. «О господи, это он, это Бо, мой сын…»

Присмотревшись, он разглядел, что его страхи были ошибочными.

Это был не Бо.

Это был Дэнни Гиббонс. Его длинные сальные волосы веером рассыпались по земле. Чуть выше правого легкого кровоточило пулевое отверстие, промочившее насквозь коричневую рабочую куртку.

– Привет, Дэнни, – сказал Мэттью.

– Проповедник…

Мэттью выстрелил ему в голову.

Мозговое вещество брызнуло на длинные сальные волосы, после чего наступила тишина. Мэттью запоздало вздрогнул, словно только теперь услышал выстрел, почувствовал отдачу пистолета. Он повернулся к Даву.

– Твою мать!.. – пробормотал Дав, прижимая подбородок к груди и разглядывая кровавое месиво на месте живота. – Долбаный козел шарахнул в меня из ружья.

– Все будет хорошо. Идем, я отведу тебя обратно в город.

– Не лги, блин. Он всадил в меня… не знаю, заряд дроби или картечи, она прошла насквозь. Знаешь, что бывает, если продырявить оленю кишки? Он побежит. Но у него внутри откроется течь. – Дав закашлял. – Все это ядовитое дерьмо в кишках, печени и прочих внутренних органах попадет в кровь. Начнется заражение. В конечном счете олень лишится сил и упадет. Мясо будет испорчено.

– Дав…

– Мое мясо испорчено, Мэттью.

– Бенджи – врач.

– В настоящий момент мне нужен… – Снова хриплый кашель. – Знахарь.

– Положи мне руку на плечо.

– Я сказал – нет! – Несмотря на рану, голос Дава прозвучал на удивление твердо. – Слушай меня. Эти выстрелы услышали боевики. Они идут сюда. Уходи. Немедленно! Но не тем путем, каким мы сюда пришли. Возьми мой карабин…

– Я не смогу им воспользоваться. Моя вторая рука… она…

– Тогда бери свой пистолет. Иди отсюда налево, прямиком через заросли. Боевики будут подниматься по тропе, а ты… – Дав закряхтел от боли. – Ты сойдешь с тропы и медленно спустишься по склону. Там, ниже, проходит другая тропа. Пойдешь по ней. Это не то чтобы тропа – так, камни, но для тебя сойдет.

– Ну а ты?

– А я поступлю так, как нужно поступать при встрече с медведем: притворюсь мертвым. Ну а потом, наверное, умру по-настоящему.

– Я сожалею, Дав.

– Найди своего сына, Мэттью.

Где-то поблизости послышались голоса. Еще довольно далеко, но они приближались по тропе.

– Уходи! – бросил Дав.

Мэттью сделал так, как ему сказали.

* * *

Гостиница «Шале» в Урэе представляла собой классическое Г-образное здание со стоянкой, обнесенной ухоженной стеной из белого кирпича. В ней было два этажа; двери всех номеров выходили наружу на балкон, огороженный деревянными перилами. Комплекс был окружен темными силуэтами гор и соснами. Здесь смогла бы разместиться семья летом или зимой, во время лыжного сезона, уютно и за умеренную плату. Однако теперь, когда ночную темноту тут и там разрывали вспышки выстрелов, гостиница приобрела зловещий вид, словно расположенные под прямым углом стороны здания готовы были внезапно сомкнуться, раздавив Бенджи в ловушке.

Впереди какое-то движение. Бенджи всмотрелся – это Лэндри? Где он устроился? Скорее всего, в фойе.

Неизвестный отступил назад и ударил ногой в дверь.

Дверь треснула, распахиваясь внутрь. Мужчина выругался. Это был не Лэндри.

Прижимаясь к стене, держа пистолет наготове, Бенджи поспешил к открытому номеру, как мог быстро и бесшумно. Добравшись туда, он переступил порог номера 18…

И увидел, как здоровенный верзила с брюшком поднял пистолет и сделал два выстрела в человека, спящего на кровати. Бах, бах. Тело дернулось, воздух на мгновение подернулся рябью.

Верзила повернулся ко второй кровати…

Бенджи прицелился и выстрелил.

«Глок» у него в руке дернулся. Верзила лениво развернулся и рухнул на пол, словно пьяная обезьяна. «Готов», – подумал Бенджи.

– Джексон! – окликнул голос у него за спиной.

Бенджи стремительно развернулся. Позади стоял неопрятный мужчина, с ног до головы в камуфляже, на груди толстый бронежилет.

– Ты не Джексон!.. – У него в руках был черный автоматический карабин, скорее всего АР-15. Выругавшись, боевик вскинул его к плечу. – Ты долбаный ниггер…

Бенджи выстрелил ему в рот.

Из затылка брызнула кровь, боевик сел на пол, карабин упал рядом с ним. Он посидел так какое-то время, издавая изувеченным ртом влажное бульканье, затем повалился назад. Из него хлынула красная жижа, словно грязная вода из пробитого ведра с половой тряпкой.

* * *

На тропе наверху раздались голоса. Тревожные, испуганные. Мэттью оставался на второй, нижней тропе – на самом деле протоптали ее не люди. Наверное, олени или лоси. Узкая и скользкая, она была полна торчащих из земли корней и обломков камней. Услышав голоса, Мэттью застыл неподвижно.

Голоса прошли мимо.

Затем наверху началась стрельба. Пара выстрелов из ружья, один за другим, после чего наступила тишина.

У Мэттью разорвалось сердце. Он понял, что Дава больше нет в живых. У него возникло непроизвольное желание сделать что-то, сказать что-нибудь об этом человеке – молитву, просьбу к Богу, в которого он когда-то верил, принять Дава Хансена в свое царство и отнестись к нему достойно. Однако ничего этого Мэттью не сделал, потому что это был лишь пепел, развеянный ветром.

Он просто двинулся дальше.

Позади послышалась ожесточенная стрельба, уже в самом городе. Мэттью понятия не имел, что там происходит, но это напоминало самое настоящее сражение. Умирали люди. Мэттью с болью в сердце предположил, что умирают хорошие люди. Путники, которых он сам когда-то поливал ядом своих слов, страдали от этого яда сегодня, сейчас. Это было очередным напоминанием о том, что он, Мэттью, приложил свою руку к тому, чтобы это произошло.

Впереди внизу показался школьный автобус, перегородивший дорогу: Мэттью въехал в город с другой стороны и не видел его. Пастухи усилили баррикаду, расставив позади другие машины, – а впереди Мэттью увидел скопление внедорожников и пикапов. Рядом суетились боевики Стоувера.

Голос великана прозвучал в темноте тектоническими раскатами.

– …твою мать, где Дэнни? Я отправил его разведать тот склон еще двадцать минут назад!

Кто-то что-то ответил, но Мэттью не разобрал слов. Что-то насчет того, что туда отправили других людей. Должно быть, именно их голоса слышал Мэттью. Именно они расправились с Давом.

– Замечательно, будем ждать. Посмотрим, что они там найдут. – Затем: – Ну а это еще что?

У Мэттью внутри все оборвалось. «Неужели меня обнаружили?»

Но его внимание привлек новый звук – донесшийся со стороны поворота на природный парк «Горячие источники». Посмотрев в ту сторону, Мэттью увидел человека, который направлялся к Стоуверу со стороны города. Нет, не человека – двух человек, тащивших третьего. Они оказались прямо под Мэттью. Стоувер двинулся им навстречу.

– Это еще что за чертовщина?

– Этот тип охранял гостиницу. У него была рация. – Боевик в камуфляже протянул рацию Стоуверу. – Мы с Нилом решили, что ты захочешь с ним поговорить.

Мэттью вгляделся в темноту. Боевики сместились в сторону, и стал виден тот, кого они тащили.

Это был Лэндри Пирс.

О нет!

Со стороны автобуса к ним подошли и другие боевики. Своего сына Мэттью среди них вроде бы не увидел…

Но сейчас их внимание отвлечено. Это открыло для Мэттью возможность. Бесшумно, словно церковная мышь, он крадучись пробрался дальше по тропе. Он спустится вниз и притаится за автобусом в надежде на то, что найдет там своего сына.

* * *

Бенджи ворвался в здание общественного центра.

Прямо у входа на полу ничком лежал труп. У головы натекла лужица черной крови. У Бенджи мелькнула мысль – Сэди! Но это была не она – это был костлявый мужчина, лысый, в непременном камуфляже ДАВ. На согнутой шее отчетливо виднелась черная татуировка в виде свастики.

Дверь библиотеки распахнулась, и появилась Сэди, поднимая револьвер…

– Нет, нет, нет! – воскликнул Бенджи, поднимая пистолет вверх.

– Бенджи!.. – выдохнула Сэди, подбегая к нему. – Я… я это сделала.

– Сожалею.

– А я нет. Будь он проклят! – Сэди в злости плюнула на труп. Ее искаженное лицо напоминало выжатую половую тряпку. – Он получил по заслугам.

– Как ты?

– Всё в порядке, – сказала Сэди, окидывая себя взглядом для полной уверенности. – Где Лэндри? Что с ним? Гостиница…

– Я… остановил двух боевиков Стоувера. Но Лэндри я там не нашел.

– О нет! Надеюсь, он…

Ожила лежащая на столе рация.

– Привет, ребята!

Голос, донесшийся из рации, напоминал медвежий рык. Сочный, густой, с оттенками кофемолки. «Озарк Стоувер», – подумал Бенджи.

– Меня зовут Озарк Стоувер. Я предлагаю тому, кто заведует этим городом и долбаными мумиями, встретиться со мной на северной окраине города. Я приостановлю атаку на ваш милый поселок в горах, если вы позволите мне высказаться. Всех ждет конец света, так почему бы нам мило не побеседовать?

Сэди и Бенджи переглянулись, не зная, как к этому отнестись.

– Зачем ему это? – спросила Сэди вполголоса, словно Стоувер мог ее услышать.

Бенджи не знал, что ей ответить.

– У меня для вас парочка стимулов, – продолжал Стоувер. – Во-первых, у меня здесь один из ваших. Черномазый. Имени своего не называет – невоспитанный грубиян, – но мы взяли его в гостинице. Во-вторых, если через десять минут здесь никто не появится, мы подожжем ваш город. Чтобы вам было понятно – у нас есть реактивные гранатометы, у нас есть зажигательные заряды с белым фосфором – они сожгут ваши дома, и сохрани бог тех, в кого они попадут, они и их сожгут дотла. А еще… А еще у меня есть танк. Доставить его сюда было жутко сложно, так что скажу честно – у меня чешутся руки его использовать. Но я умею держать себя в руках. Итак, вероятно, вы задаетесь вопросом: так что же мне нужно?

Из рации донесся долгий хриплый вдох.

Затем Стоувер шмыгнул носом.

«Он болен», – подумал Бенджи.

Помещение снова наполнилось голосом Стоувера:

– Один из вас – человек из ЦКПЗ. Кажется, его зовут Бенджамен Рэй. Двое бойцов ДАВ нашли тебя в Лас-Вегасе, но ты скользкий угорь, тебе удалось уйти. До меня дошли слухи, что у тебя может быть лекарство от «белой маски». Я так понимаю, именно поэтому ты затаился здесь со своими спящими извращенцами и вампирами, в надежде спастись. Вот что я тебе скажу: выходи сюда ко мне, расскажи мне про это лекарство, и я подумаю над тем, не оставить ли кого-либо из вас в живых. Мы сможем обговорить, сколько именно. Хоть кто-то – это лучше, чем совсем никого. У тебя есть десять минут. Часики начинают тикать – прямо сейчас. До скорой встречи, доктор Рэй.

После чего рация умолкла.

– Тебе нельзя туда идти! – решительно заявила Сэди.

– Я должен, – возразил Бенджи.

– Ты что, блин, спятил, сбрендил, офигел? Потому что тот тип, что говорил по рации, он полный придурок, и если ты хочешь с ним поговорить, ты такой же сумасшедший, как и он. – Сэди напряглась. – Какого черта он решил, что у тебя есть лекарство?

– Не знаю. В Лас-Вегасе на меня… напали боевики. Кажется, я убил одного из них. Я сказал, что работаю в ЦКПЗ, и они застали меня у дверей фармацевтической компании – полагаю, это дошло до Крила или Стоувера по длинной цепочке, и в результате два плюс два стало двадцать два. – Внезапно Бенджи осенило. – Вот как они узнали про Урэй! Вот как они узнали, что мы здесь. Проклятье! Это я во всем виноват!

– Господи, Бенджи, ты не рассказывал мне ничего этого! – Сэди покачала головой. – И ты ни в чем не виноват. Слушай меня. Ты туда не пойдешь.

– Они схватили Лэндри. Может быть, мне удастся… убедить Стоувера в том, что у меня есть лекарство. Я совру, выдумаю что-нибудь правдоподобное… прямо на месте.

– Ты не комик-импровизатор. Речь идет о жизни и смерти. Этот человек не внемлет голосу рассудка. Он тебя убьет.

– Он убьет и Лэндри. И все мы здесь рано или поздно умрем, так или иначе. Может быть, если я встречусь со Стоувером, то смогу до него достучаться. Или… как-либо его обмануть. Я что-нибудь придумаю.

– Бенджи, послушай…

– Оставайся здесь. Если понадобится, спрячься.

– Если ты пойдешь, я пойду вместе с тобой!

– Нет. Ты останешься здесь. Потому что ты умная. И еще ты единственная помимо меня, с кем будет говорить «Черный лебедь». Я оставляю тебе вот это… – Бенджи сунул руку в карман, чтобы достать спутниковый телефон, с помощью которого он связывался с «Черным лебедем».

Телефона там не оказалось.

Бенджи лихорадочно обшарил остальные карманы, затем в панике огляделся по сторонам.

– В чем дело? – спросила Сэди.

– Телефон. Телефон «Черного лебедя». Его у меня нет!

86

Черная комната

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Там была пустота, и Шана в ней потерялась.

Входя в черную дверь, девушка ожидала оказаться в каком-то месте, погруженном в темноту, – однако то, куда она попала, строго говоря, вообще нельзя было назвать местом. Это было какое-то безграничное пространство, не имеющее никаких пределов. Оно было бесконечным и вечным. Шана ощутила себя лишь частицей пустоты: ее нити сплелись с нитями этого несуществующего пространства, превратившись в гобелен из бесконечного числа слоев, бескрайний, непрерывный.

Сначала было тихо. Было холодно. Было уютно.

Затем – огни. Крохотные светящиеся точки.

Шана сразу же догадалась, что эти огни принадлежат путникам. На нее нахлынула волна знаний, и она не понимала, что все это значит и как в этом разобраться. Знаний было так много, что они грозили разорвать ее на части, превратить в разрозненные квантовые частицы, не связанные между собой.

Шана двинулась сквозь пустоту. Перемещаясь в ней импульсом электрического тока по проводу. Сначала к одному огоньку…

Открытые глаза видят убогий номер в гостинице, на потолке подтеки, с улицы доносится стрельба, воздух прохладный.

Затем к другому…

Открытые глаза видят двух кошек в углу рядом с пустой банкой из-под рыбных консервов; кошки мяукают, словно ведут разговор друг с другом, – мяу? мяу! мяу? мяу! И снова на улице слышны треск выстрелов, чьи-то крики, звуки боя, который идет в реальном городке Урэй.

К третьему…

Открытые глаза видят место, не похожее на другие. Стрельбы нет. Холодного горного воздуха нет. Впереди стена из плексигласа с просверленными отверстиями. Вокруг белый бетон. Над головой лампы дневного света, жужжащие, подмаргивающие. За плексигласом коридор с другими такими же помещениями – если точнее, их всего одиннадцать, и в них люди, неподвижные, восково-бледные, словно манекены, все закреплены на дальней стене своих камер кожаными ремнями. И тут Шана видит – свою мать, ее мать в одной из камер дальше по коридору, ее лицо всего в нескольких футах за плексигласом, о господи, она настоящая, это никакая не иллюзия, созданная «Черным лебедем», не программа…

Прочь! Шану выдергивают – вероятно, это делает «Черный лебедь»; он отправляет ее к третьему огоньку – ей отчаянно хочется попасть к Несси, но она оказывается совсем не там…

Открытые глаза видят кровать в комнате в охотничьем домике, в углу на самодельном деревянном комоде громоздкий старенький телевизор, лопасти вентилятора под потолком затянуты паутиной, но тут Шана замечает какое-то движение, и в комнату крадучись входит человек с приставленным к плечу карабином, целится в нее, и она думает: «Пора, я могу это сделать, защитная функция в моих руках, я могу ее активировать, и этот человек лопнет, стоит лишь мне пожелать», но она не может этого сделать, не может заставить себя поступить так с посторонним человеком, не может возбудить наночастицы в теле этого лунатика, а человек поднимает карабин, готовый выстрелить…

Где-то в темноте Шана услышала голос.

Это невозможно.

Однако это было так.

Голос Арава.

– Шана, я очень сожалею…

Шана метнулась прочь в то самое мгновение, когда прогремел выстрел. Снова с шипением продвигаясь сквозь темноту. Перемещаясь по нитям информационной пустоты. Она направилась к нему. Она направилась к Араву.

И вот он. Ждущий ее в темноте.

* * *

Арав держал в руке телефон «Черного лебедя». Он зажимал его между ладонями, словно молился ему. Арав сидел в номере Шаны в «Бомонте», в ногах ее кровати, свет не горел, его голова покоилась у нее на щиколотках.

– Шана, я очень сожалею. Вероятно, ты меня не слышишь. Но я должен уйти. Прямо сейчас. Все кончено. Болезнь одолевает меня. Недавно я поступил очень плохо. Чуть не убил людей. Я не хочу вредить нашим друзьям. Не хочу вредить тебе. Поэтому я принял решение. Я собираюсь…

Телефон у него в руке завибрировал.

АРАВ?

Арав вздрогнул от неожиданности.

– Это… «Черный лебедь»?

АРАВ, ЭТО Я, ШАНА.

– Это н-невозможно. Ты же здесь, рядом со мной…

Я ЗДЕСЬ, АРАВ. Я… В ПРОГРАММЕ «ЧЕРНОГО ЛЕБЕДЯ». ЗДЕСЬ ЕСТЬ МОДЕЛЬ. МЫ ВСЕ ЗДЕСЬ, КАК И ГОВОРИЛА МАРСИ. Я ТЕБЯ ВИЖУ. Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ.

– Я тебя тоже люблю. – Арав заморгал, прогоняя слезы, оставившие у него на щеках молочные подтеки. Крепче прижавшись лбом Шане к ногам, он обхватил их руками. Казалось, он готов лечь рядом с ней, но только это казалось ему неуместным, поэтому он оставался в ногах кровати. – Пожалуйста, вернись ко мне!

НЕ МОГУ. Я НЕ ЗНАЮ, КАК ЭТО СДЕЛАТЬ. КАК ТЫ НАМЕРЕВАЕШЬСЯ ПОСТУПИТЬ, АРАВ? ЧТО ТЫ ИМЕЛ В ВИДУ, СКАЗАВ, ЧТО ПРИНЯЛ РЕШЕНИЕ?

– Я собираюсь… у меня есть оружие. Его не должно у меня быть, но оно есть. Я забрал его у убитого боевика. – Арав перевел взгляд на мощный карабин армейского образца, обмотанный зеленой камуфляжной лентой. – Я пойду и убью столько боевиков, сколько смогу.

НЕТ! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! У ПУТНИКОВ ЕСТЬ ЗАЩИТНЫЙ МЕХАНИЗМ. МОЖНО ЭТИМ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ. ПУТНИКИ МОГУТ… ВЫСВОБОЖДАТЬ НАНОЧАСТИЦЫ, УБИВАЯ НАПАДАЮЩИХ. ЕСЛИ ИМ ВСЕ РАВНО СУЖДЕНО УМЕРЕТЬ, МОЖНО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ОБРАТИТЬ ЭТО ПРОТИВ БОЕВИКОВ. У НАС ПОЛУЧИТСЯ!

Однако Арав охладил ее пыл. Он объяснил, почему этот план не сработает.

– Это ничего не даст. Я только что слышал по рации слова их главаря. Озарка Стоувера. Он сказал, что у его боевиков есть… гранатометы и танк. Стадо не сможет ничего противопоставить этому. Этот… этот защитный механизм имеет свой предел, он не сможет…

Он осекся.

Пауза.

АРАВ, В ЧЕМ ДЕЛО? ЭЙ, ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

– Просто мне пришла одна мысль.

ВЫКЛАДЫВАЙ.

87

Усиливающееся сияние

5 НОЯБРЯ

Окраина Урэя, штат Колорадо

Марси ощущала сияние, однако отдаленное. Она даже могла видеть его – если очень сосредоточиться, за стоящим перед ней внедорожником, за беспорядочно расставленными грузовиками и старым школьным автобусом она видела маленькие очаги сияния. Оно было рассеянным, разрозненным, однако это почему-то никак не влияло на его силу. Сияние пело у Марси в голове какофонией ангельских голосов – теперь уже не одним слаженным хором, а тысячью отдельных мелодий, каждая из которых была неповторимой и по-своему прекрасной.

Силы вернулись к ней.

Но — она была связана по рукам и ногам. Пластиковые стяжки держали ее руки за спиной, перекрывая кровоток, отчего кисти онемели. Ноги также были связаны теми же самыми белыми пластиковыми стяжками. Марси стояла на коленях на холодном асфальте. Теплой одежды ей никто не дал – холод обжигал все ее тело. Вокруг среди легковых машин и грузовиков (среди которых был и один танк!) суетились боевики. Водители и простые бойцы. Стоувер захватил с собой около тридцати человек. Одних мужчин. Все вооружены, и все обезумели. Каждый был на какой-то стадии болезни, и это проявлялось внешне.

Марси попыталась освободиться от пут. На протяжении последнего месяца она старалась заниматься физическими упражнениями, чтобы не дать мышцам атрофироваться. Еще больше усилий требовалось для того, чтобы упражнять рассудок, дабы не сойти с ума. Но каким-то образом ей удалось и то и другое. Однако сейчас, связанная крепко и надежно, Марси могла только смотреть, как сияние гаснет…

По одному огоньку за раз.

Затем окружавшие ее боевики рассеялись, привлеченные какой-то активностью впереди, за автобусом. Даже сюда донесся раскатистый голос Стоувера («Это еще что за чертовщина?»), распаливший любопытство этих легко внушаемых людей. «Хозяин вас зовет, послушные собачки», – подумала Марси, провожая взглядом, как боевики поспешили к автобусу, чтобы увидеть всё своими глазами.

Она осталась в относительном одиночестве.

Марси принялась раскачиваться взад и вперед, однако это закончилось лишь тем, что она свалилась на бок. Огляделась по сторонам, ища хоть что-нибудь, чтобы порвать путы. Вот! Выхлопная труба пикапа. Сойдет. Это металл. Хотелось надеяться, достаточно острый. Марси начала попеременно сгибаться в ту и в другую сторону, используя это для мучительно медленного продвижения к пикапу…

Ближе.

Еще ближе.

Вот уже почти у цели…

Внезапно что-то схватило Марси сзади, опрокидывая ее назад.

– Нет! – взмолилась она. – Пожалуйста…

Выхлопная труба теперь была не ближе, а еще дальше.

– Не шевелись! – тихо произнес голос у самого ее уха.

Марси узнала этот голос.

– Это ты!

Тот человек из подземной тюрьмы в Инсбруке. Его лицо показалось у Марси за плечом. Достав маленький перочинный нож с патроном вместо брелока, мужчина открыл лезвие. Щелк.

– Ты пришел! Ты здесь!

– Я же говорил, что приду. Не шевелись!

Он потянул руки Марси…

Затем хлопок.

Освобожденные запястья разлетелись в стороны. Тотчас же в них хлынула кровь. Марси принялась разминать затекшие пальцы, а мужчина, придвинув к себе ее ноги, перерезал и вторую стяжку.

– Спасибо, – пробормотала Марси.

– Мне нужно найти моего сына.

Он помог ей подняться на ноги…

И тут послышался сухой треск затвора карабина.

Спаситель Марси – она вспомнила, что его зовут Мэттью, – широко раскрыл глаза от изумления. Затем его взгляд стал грустным.

– Бо…

Перед ними стоял один из боевиков Озарка – еще совсем мальчик. Пухлые щеки порозовели на морозе. Нос был красным, ноздри покрывала белая короста. Марси знала только то, что его зовут Бо, – больше ничего. Он был не таким жестоким, как другие, но все же обращался с ней плохо. Парень казался каким-то пустым, бесчувственным – чистый лист, заготовка, из которой еще только предстояло слепить личность. Вязаная шапочка, низко надвинутая на лоб, до самых косматых бровей. В руке парень держал длинный охотничий карабин.

– Папа? – спросил Бо.

«Твою мать!..» – подумала Марси.

Мэттью протянул руки вперед. Марси увидела пистолет, неуклюже засунутый сзади за пояс. С этим примирительным жестом ее спаситель сделал шаг вперед.

– Отец, ты должен уйти, – сказал мальчишка.

– Не могу, Бо. Я пришел сюда, чтобы тебя найти.

– Ты меня нашел. А теперь уходи прочь!

– Сынок, это место, эти люди – чистый яд. Идем со мной в город. Ты должен нам помочь. Речь идет о выживании человечества – у меня теперь есть друзья…

– У меня тоже есть друзья.

– Эти люди тебе не друзья. Они тебе лгали…

– Ты никогда не хотел, чтобы у меня были друзья.

Марси поняла, что эта встреча проходит не так, как рассчитывал Мэттью.

Она видела это по движениям мальчишки. Казалось, прошла уже целая вечность с тех пор, как Марси работала в полиции, однако этот язык она знала прекрасно. Мальчишка чувствовал себя загнанным в угол. Он был настроен враждебно. И ничто не удерживало его от того, чтобы нажать на спусковой крючок. Прямо сейчас он буквально излучал это – палец лег на спусковой крючок, мышцы рук, сжимающих карабин, напряглись, готовясь к отдаче…

– Сынок…

– Я тебе не сынок, черт побери! – воскликнул Бо, повышая голос, и все пошло к черту.

Парень открыл рот, собираясь крикнуть, позвать на помощь…

Мэттью бросился к сыну…

Мальчишка вскинул карабин…

Марси поняла, что ему надо помешать любой ценой. Она сделала большой шаг вперед, затем еще один, и на втором шаге занесла руку назад и выбросила ее вперед. Кулак метеоритом врезался Бо в нос, отбросив его голову назад с такой силой, что Марси даже удивилась, как это затылок не оказался между ягодиц. Пошатнувшись, мальчишка рухнул навзничь на асфальт.

Мэттью уставился на Марси выпученными глазами.

– Ты ударила моего сына!..

– Твой сын собирался вышибить тебе мозги.

Наконец до него дошло.

– Спасибо… – пробормотал он.

– Услуга за услугу – хуже от этого еще никому не становилось. А теперь шевелись, нам нужно…

«Двигаться», – хотела сказать Марси, но оказалось, что уже слишком поздно. Потому что их уже обступили полукругом боевики Стоувера с оружием наготове.

Приставив им к спинам карабины, боевики погнали их вперед, и вдруг Марси почувствовала, что пение у нее в голове стало заметно громче. А потом еще и еще громче.

88

Странные воссоединения

5 НОЯБРЯ

Окраина Урэя, штат Колорадо

– Подумать только! – сказал Озарк Стоувер, стоя перед школьным автобусом.

Бенджи увидел, как пятеро боевиков вытолкнули из-за автобуса двух человек – Мэттью Бёрда и, к его изумлению, Марси Рейес.

Выражение лица у Мэттью было печальным, виноватым. Что-то не давало ему покоя, полностью поглощая его. Поняв, в чем дело, Бенджи ощутил те же самые чувства. «Где Дав?» – беззвучно произнес он одними губами. Красноречивым ответом ему явился скорбный взгляд Мэттью.

Что же касается Марси…

Та посмотрела на него как-то очень странно. Словно чему-то радуясь. Удовлетворенная, счастливая. Долгое пленение сказалось на ней плохо. Бенджи испугался за состояние ее рассудка. Однако ему не дали долго размышлять об этом. Стоящий у него за спиной боевик пнул его ногой по щиколотке, вынуждая опуститься на землю.

– Руки за голову! – приказал он.

У Бенджи возникли сомнения в том, что его решение оставить Сэди в общественном центре и прийти сюда было правильным – особенно теперь, когда местонахождение телефона «Черного лебедя» было загадкой, – однако отступать было уже поздно, и он опустился на колени.

Стоувер подошел к нему, погрузив его в свою тень.

– Долбаный ЦКПЗ, да? – сказал великан. Стиснув здоровенный кулачище, он постучал костяшками Бенджи по темени. Тот поморщился от боли. – Полагаю, там у тебя большой мозг. Я так понимаю, ты решил припрятать лекарство от «белой маски» здесь, на краю света, полагая, что это сойдет вам с рук. Приберечь его для себя и своих дружков. И для этих мумий. Это ведь и есть путники, а? Сборище долбаных мумий, которым вы каким-то образом поддерживаете жизнь.

– Я могу вам помочь, – сказал Бенджи. – Но сначала я хочу увидеть своего друга Лэндри…

– Расслабься. С ним всё в порядке. Он в автобусе, дрыхнет в удобстве. Но тебе придется подождать, потому что сперва я хочу поговорить со своим старым другом.

После чего Стоувер переключил свое внимание на Мэттью.

Он надвинулся на него всей своей огромной тушей. Прижимая Мэттью к автобусу. Громко высморкавшись, великан вытер нос рукавом куртки, оставив на лице размазанный след.

– Здравствуй, проповедник! – сказал Стоувер, снова шмыгая носом. – Должен признаться, я удивлен видеть тебя здесь. Обыкновенно если такой шавке, как ты, удается удрать, она бежит в глухой лес и больше не высовывается оттуда. Можно разве что случайно наткнуться на нее, когда она попадет под колеса на дороге. Но ты здесь. Вернулся ко мне – разве это не здорово? Я бы поцеловал тебя на прощание, но, как видишь, страсти у меня сейчас нет. Впрочем, какого черта – ты выглядишь здоровым. – Наклонившись к Мэттью, он поцеловал его взасос в щеку. – Ты уж извини, проповедник, если моя борода колется.

– Да пошел ты!.. – сказал Мэттью.

Однако Бенджи уловил в его голосе дрожь.

– Не заводись, – сказал Стоувер. – Я буду держать тебя под рукой и попозже тобой воспользуюсь.

Он снова повернулся к Бенджи. Но тут его остановила Марси.

– Оно приближается! – Она блаженно улыбнулась.

– Ты о чем, жирная стерва? Что приближается?

– Правосудие.

Стоувер ударил ее кулаком в живот. Согнувшись пополам, Марси закашлялась, на нижней губе у нее повисла струйка слюны.

– Заткнись, долбаная шлюха с дырявой башкой! Ты говоришь со мной о правосудии так, словно что-то в этом смыслишь. – Выхватив из руки у одного из боевиков пистолет, он направил его Марси в голову. – Я раскрою тебе голову и сделаю из металлической пластины пепельницу, блин!

– Подождите! – прохрипел Бенджи.

Медленно обернувшись, Стоувер смерил его взглядом.

– Это еще что?

– Я сказал – подождите. Вы больны. Вам нужно лекарство. У меня оно есть.

Развернувшись, чудовище в человеческом обличье шагнуло к Бенджи. Подняв пистолет, Стоувер приставил его наискось ему к виску. Достаточно сильно, чтобы пошла кровь.

– Ты мне ни хрена не предлагаешь. Это я тебе что-то предлагаю. Я предлагаю тебе сделку, и ты соглашаешься. Вот как обстоит дело.

– Ну хорошо, хорошо, – кивнул Бенджи, морщась от боли. Мушка пистолета глубоко впилась ему в кожу. – Называйте свои условия.

– Вот они. Ты даешь мне лекарство. И я нахожу приемлемым не убивать вас всех до одного. Я убью большинство из вас. Определенно, перебью всех мумий, потому что я им ни хрена не доверяю. Но ты останешься жив. Мэттью тоже останется жив. Вот Марси – мне придется удалить мозги из ее расколотой башки, потому что у меня нет на нее времени.

– Жить останемся мы все. – Бенджи решительно вскинул подбородок. – Или вы не получите никакого лекарства!

– Я получу лекарство, или мне придется начать отстреливать тебе части тела. Начну с пальцев. Или с ушей. Пожалуй, затем ноги. Коленные чашечки. Потом локти. Бах, бах, бах. Боль будет просто адская… О, ты ведь у нас врач? Тогда я устрою у тебя на глазах маленькое представление. Здесь в городе есть человек, на которого ты запал. Я найду ее – или его, потому что, может быть, ты предпочитаешь тех, у кого есть член? В общем, лекарство ты мне дашь.

– Порядочные люди так переговоры не ведут.

– А я и не говорю, что я порядочный человек. Спроси у Мэттью. Я дьявол, док. – Стоувер всосал в себя нижнюю губу. Из его похожих на пещеры ноздрей запузырились сопли. Слизнув их, он усмехнулся. – Я тебе вот что скажу. Кажется, тебя огорчило то, что я направил пистолет на Марси. Что ж, давай попробуем еще разок.

Он неспешно подошел к Марси.

Поднял пистолет.

Приставил его ей к животу.

– Блин! – смеясь, воскликнул Стоувер. Его люди жадно наблюдали за ним. – А у нее по-прежнему там «кубики». Все равно что провести рукой по стиральной доске… Итак, док, если на счет «пять» ты не говоришь, где я смогу найти лекарство от той напасти, что меня донимает, я нажимаю на спусковой крючок. Ты меня услышал? Начнем. Раз…

– Пожалуйста!..

– Два.

Марси продолжала улыбаться.

– Три, – сказал Стоувер, взводя курок пистолета.

– Оно уже здесь, – произнесла нараспев Марси.

У Бенджи в голове все смешалось. «Солги, – подумал он. – Солги этому подонку». Но он рассудил, что, как только он ответит Стоуверу, тот все равно нажмет на спусковой крючок, разве не так? Но, может быть, удастся выиграть время…

– Четыре.

– Это… это… – запинаясь, выдавил Бенджи. – Лекарство – это таблетки, я нашел их в Лас-Вегасе и…

Но тут вмешался один из боевиков:

– Озарк, смотри!

Он указал на дорогу, ведущую в сторону города.

Бенджи проследил за его рукой. Как и все остальные. И действительно, там кто-то был. Шел в темноте по дороге, поднимаясь вверх.

– Кто там? – рявкнул Озарк. – Направьте туда свет, черт побери! – приказал он своим людям.

Вспыхнули два ярких фонаря – их держали два боевика с пистолетами, стоящие по обе стороны от автобуса.

Бенджи ахнул.

– Арав!.. – пробормотал он.

– Теперь я все поняла, – улыбнулась Марси.

* * *

Там, во мраке Черной комнаты, Шана больше не была одна, и снова у нее появилось тело.

Вместе с ней был Арав.

Она крепко обняла его, и он обнял ее. Его присутствие не было таким стабильным, как присутствие самой Шаны. Она заплакала, слезы промочили рубашку у него на плече. Шана понимала, что это не настоящие слезы. И плечо не было настоящим.

– Я не понимаю, почему ты здесь, – плача, бормотала она. – Не знаю, нужно ли мне злиться на это… на это место, злиться на тебя. Но я тебя люблю, мне тебя очень жалко, и я хочу, чтобы ты этого не делал. – С каждым словом ее голос повышался, и Шана сделала над собой усилие, стараясь взять себя в руки.

– Я тоже тебя люблю, – сказал Арав. После чего снова прочитал ей стихотворение Мира Баи, как уже читал однажды, давным-давно: – «О мой рассудок! Почитай подобные цветку лотоса ноги того, которого невозможно уничтожить. Все то, что ты видишь между землей и небом, когда-нибудь исчезнет».

– У нас всё будет хорошо, – поцеловав его в щеку, сказала Шана, – даже если всё будет плохо. Ты это хотел сказать?

– Это, – подтвердил Арав. – Мы ходим кругами. Мы обязательно вернемся. И доведем это до конца.

* * *

Это был Арав.

И это был не Арав.

Глаза у него были стеклянными и мертвыми. Он шел уверенно, сохраняя ледяное спокойствие. От его природной мягкости не осталось и следа. Порожденное «белой маской» безумие также исчезло. Если только, подумал Бенджи, это и не была «белая маска». Какая-то странная эволюция заболевания, с которой ему еще не приходилось сталкиваться, отражающая поведение лунатиков…

– Осветите его! – приказал Стоувер.

Бенджи вскрикнул. Началась беспорядочная пальба – боевики с криками и улюлюканьем открыли огонь по Араву Тевару. Пули прошили его насквозь, и он упал ничком. Однако боевики продолжали стрелять, опустошая магазины своих карабинов. Тело Арава судорожно дергалось и подпрыгивало – и тут в лучах фонарей, разорвавших темноту, Бенджи разглядел, как воздух над Аравом начинает дрожать. Словно кто-то бросил вверх горсть мельчайшей серебряной пыли. Это продолжалось какое-то мгновение, затем закончилось.

И тут Бенджи, как до того Марси, понял.

Поток наночастиц.

Ближайший к Араву боевик внезапно застыл, словно охваченный параличом, – его вытянутые ноги и руки стали похожи на палки. Вывалившийся у него из рук карабин с громким стуком упал на асфальт. Боевика охватила дрожь, у него из горла вырвался протяжный крик, переходящий в завывание, тело его раздулось, набухло…

– Это еще что за х… – начал было Стоувер.

И тут боевик взорвался. Фонтан алой крови. Белые осколки костей – некоторые впились в стальной борт автобуса, забрызганный кровью.

Воздух снова подернулся серебристой пылью…

Затрясло второго боевика. Бенджи попытался подняться на ноги, но боевик, державший его, оглушил его ударом рукоятки пистолета по голове. Бенджи упал, у него перед глазами вспыхнули звезды, в ушах зазвенело, – он перекатился на бок и увидел боевика, целящегося ему в голову. Тот крикнул что-то, пытаясь смотреть одновременно и на Бенджи, и на второго своего товарища, который теперь также кричал, раздуваясь. Указательный палец боевика обвил спусковой крючок.

Где-то далеко на склоне горы сверкнула вспышка света. Донесся звук выстрела.

Стоявший перед Бенджи боевик упал, затылок у него был размозжен пулей.

Пришло время двигаться. Потому что Бенджи наконец понял, что происходит. Арав действительно был носителем – но не патогена, не «белой маски», а «Черного лебедя» в виде потока наночастиц-роботов, и он использовал их защитный механизм, но только уже в виде наступательного оружия. Наночастицы проникали в очередного боевика, заставляя его закипеть и взорваться, после чего переходили к следующему. Снова и снова.

Бенджи сообразил, что лучше оказаться подальше от радиуса разлета крови и костей. Внимание боевиков было приковано уже к третьему их товарищу, которого неудержимо трясло, в то время как кожа его вздувалась пузырями. Схватив Марси и Мэттью, Бенджи потащил их к двери автобуса. Один из боевиков бросился им наперерез с оружием наготове, собираясь стрелять…

Однако вдалеке на склоне горы снова прозвучал треск выстрела из карабина, и пуля пробила нападавшему грудь. Крутанувшись, словно волчок, он рухнул на землю.

– Дверь! – крикнул Бенджи.

Поднатужившись, Марси плечом вышибла дверь.

Все трое спешно забрались в автобус. Боевики продолжали взрываться. Кровь брызгала в окна. Стёкла разлетались вдребезги. Кости картечью пробивали борта автобуса. Крики обрывались, переходя в невнятное бульканье.

Бенджи и его товарищи растянулись на полу между сиденьями, закрывая головы руками.

– Где Стоувер? – спросила Марси.

Однако великана нигде не было видно.

89

Горец

5 НОЯБРЯ

Окраина Урэя, штат Колорадо

Озарк Стоувер бежал.

Бегать у него получалось плохо. Он просто был очень большим, чтобы делать это эффективно и быстро, – и теперь до него дошло, что он к тому же стал старым. И больным. Хотя Стоувер упорно не желал себе в этом признаться, болезнь сразила и его.

И все-таки то, что происходило здесь… Стоувер ничего не понимал. Он тоже видел, как воздух над его людьми подергивался серебристой рябью. Не вызывало никаких сомнений то, что затем они раздувались, словно воздушные шарики, и лопались. Кажется, именно это происходило с проклятыми лунатиками, так? Нужно было подготовиться лучше. У него мелькнула мысль: «Разберись с этим сейчас, доведи дело до конца. Вернись назад и возьми гранатомет! Сядь в танк! Взорви ко всем чертям этот город, преврати его в пепел! Отымей по полной этих долбаных уродцев!»

Однако тяжелые армейские ботинки уносили Стоувера прочь, глухо стуча по асфальту. Он не остановился, не вернулся назад. Успокоив себя мыслью: «Можно будет довести дело до конца попозже. А сейчас беги. Спрячься. Можно подняться в горы, затеряться в лесу и там выждать удобного момента. А потом можно будет обрушить сверху адский огонь, покарать изменников и язычников, как они того заслужили».

А может быть, нужно будет разыскать Крила. Судя по тому, что было известно Стоуверу, Крил, живой и невредимый, укрывался в подземном бункере где-то на Среднем Западе. В бункере, который мог себе позволить только миллиардер. Его, Стоувера, туда впустят. Непременно впустят. Он человек преданный. Он сильный. И поумнее многих.

Да. Такое решение казалось мудрым. А сейчас – бежать отсюда прочь. Разыскать президента Эда Крила. Собрать новых людей. И тогда он вернется сюда. И перебьет здесь всех до одного.

Позади слышались крики его людей. Громкие хлопки взрывающихся тел, стук обломков костей. Плеск крови.

Затем выстрелы. Кто-то стрелял в него. Мимо засвистели пули, рикошетируя от асфальта, с треском впиваясь в деревья, сшибая ветки справа и слева. Впереди дорога делала небольшой изгиб, и Стоувер понял, что, как только он за него завернет, будет спасен. Там его уже никто не достанет…

Что-то ударило его в спину, и он споткнулся. Плечо ощутило влагу. Затем накатилась обжигающая боль. «Меня зацепило. Твою мать!..»

«Беги, Озарк! Не останавливайся, просто беги!»

Стоувер забежал за поворот дороги.

И тут увидел свет фар.

90

Исполняй рок – и будешь спок

Но помните, в последний час

Не станет музыки для нас:

Раздастся только рев трубы,

Покинут мертвецы гробы,

И не спасут живых мольбы[161].

Джон Драйден.[162] Гимн в честь св. Цецилии

5 НОЯБРЯ

Окраина Урэя, штат Колорадо

По радио звучал Вилли Нельсон[163].

А Пит Корли, разумеется, был чуточку пьян.

Самую малость. И, конечно, да, ни в коем случае нельзя пить за рулем. Пит это понимал. Безоговорочно. Да он никогда и не пил за рулем! Однако сейчас, понимаете, мир обдристал ся, а он вовсе не напился в стельку. Он не отключается. Он просто пропустил три стаканчика дешевой текилы, чтобы здесь, на этой пустынной дороге, ему было интересно. Во время апокалипсиса человек заслуживает того, чтобы немного выпить.

Вернемся к Нельсону.

Вообще-то, Вилли не принадлежал к рок-н-роллу. Пит Корли признавал, что формально это так – Нельсон был одним из столпов музыки кантри. Твою мать, но старик заслужил включения в Зал славы рок-н-ролла[164], потому что олицетворял если не саму музыку, то дух рока. Может быть, не в такой степени, как Джонни Кэш[165], но дух все равно присутствовал. И вот сейчас, хорошенько подумав, Пит приходил к выводу, что Вилли был обратной стороной той самой монеты, какой был Джонни, ведь так? Кэш – черный мстительный ангел. Нельсон – беззаботный добрый дух. Оба отличались буйным нравом, как Принс[166], как Боуи. Вилли и Джонни были звездами кантри, по-прежнему ярко сияющими на долбан ом небе долбан ого рок-н-ролла. В том смысле, что, если Тупака Шакура[167] и Джоан Баэз[168] поместили в музей, Нельсон также должен быть там. «Как только мир успокоится, – сказал себе Пит, – я отправлюсь в этот проклятый музей и добьюсь, чтобы в нем выставили Вилли. И вы всё увидите. Вы всё увидите».

И он начал подпевать «Снова в пути».

Вот только слова Пит сочинял сам, выкрикивая их, а «Зверь» тем временем мчался по погруженным в темноту дорогам Колорадо.

– Снова в пути! К черту сомнения, я снова в пути! Семьи больше нет, твою мать, и нет больше дома. Нужен мне, нужен мне, нужен мне лучший мой друг…

Ради шутки Пит достал дорожную карту и зажег свет в кабине. Как далеко до этого – как там его, Урэя? Может быть, он еще полчаса назад проскочил мимо указателя «Урэй – 10 миль»? В нем бурлило нетерпение. И, разумеется, три стаканчика текилы.

Взглянув на карту, Пит сообразил, что никакого толка от нее не будет, потому что бумажная карта – это не навигатор. Там не было никакого прыгающего шарика, обозначающего точное местоположение его машины на дороге. Да он мог быть в любой точке этого долбаного атласа! Может быть, он сейчас уже в Аризоне – Пит понятия не имел, черт возьми. Когда он был здесь в предыдущий раз, так далеко он не заезжал, поскольку Лэндри он высадил в Риджуэе.

Лэндри…

– Чтобы ты по-прежнему был жив-здоров и чертовски сексуален, – проворчал Пит, постучав пальцем по значку Урэя на карте. – Потому что я к тебе еду!

Оторвав взгляд от карты, он посмотрел вперед…

И как раз успел увидеть йети, который, шатаясь, шагнул прямо под колеса жилого фургона.

Нет – не йети. Человека. Здоровенного ублюдка.

Вскрикнув, Пит нажал на тормоз. Однако «Зверь» откликался медленно. Фургон застонал и накренился, лысые покрышки пошли юзом по асфальту. Фары выхватили неизвестного, огромные размеры во всех измерениях, лицо в ярком свете застыло в панике. «Зверь» с силой ткнул верзилу своим передом, и тот упал. Переднее колесо переехало его, а следом за ним и заднее.

Наконец «Зверь» остановился.

Пит учащенно дышал.

– Это еще что за долбаная гребаная хренотень? – пробормотал он.

Быть может, это все-таки был не человек? Быть может, это был йети или какой-нибудь злой лесной дух? Ткнув указательным пальцем, Пит выключил магнитолу. Единственным оставшимся звуком было тарахтение двигателя фургона.

Распахнув дверь, Пит вывалился наружу.

Там, позади «Зверя», лежал человек. Обе ноги сломаны. Руки дрожали, пальцы скребли землю. Человек стонал и кричал что-то безумное, невнятное. Из-под него вытекала кровь.

– Господи Иисусе!.. – прошептал Пит.

И тут вдруг он обнаружил, что они с умирающим теперь здесь не одни.

К нему подошел человек с пистолетом в руке. Вторая рука разбита артритом, на щеках щетина. Пит видел его впервые в жизни.

И этому человеку не нужно было говорить ему: «Бу!» Потому что Пит и без того был перепуган до смерти. Он подумал было о том, чтобы вмешаться, но, если честно, ему было гораздо комфортнее держать рот закрытым. В пути Пит насмотрелся самого разного дерьма, и сейчас он не видел никаких оснований вмешиваться.

– Нет, нет, нет – пожалуйста! – взмолился лежащий на земле верзила. – Мэттью, нет! Не надо!

Второй мужчина, этот Мэттью, покачал головой. После чего сказал:

– Теперь уже слишком поздно, Стоувер. Усаживайся поудобнее, потому что тебе предстоит дальняя дорога.

Он шесть раз нажал на спусковой крючок, выпустив в верзилу шесть пуль. Четыре в грудь. Две в голову. Воздух наполнился смрадом брызнувшего мозгового вещества, дерьма и порохового дыма.

Пит заморгал. Матерь божья! Неужели это действительно произошло? Твою мать, что это было? Пит огляделся по сторонам в надежде на то, что это какой-то розыгрыш. Прикусив язык, он украдкой попятился к жилому фургону. Здесь они одни, он и этот сумасшедший с пистолетом…

Не сказав ни слова, Мэттью развернулся и направился в лес. Как ни в чем не бывало. Типа: «Твою мать, я застрелил этого типа, а сейчас хочу немного прогуляться». Пит проводил взглядом, как он погрузился в темноту. По-прежнему сжимая в руке пистолет.

Пит сглотнул комок в горле, и тут снова послышались шаги. В темноте показалось новое лицо. Лицо, которое Пит узнал.

– Пит? – ахнула она.

– Марси?!

– Откуда ты здесь? – спросила Марси.

– А ты откуда здесь? Кто эти люди? Я умер? Или пьян? Где Лэндри? Кто этот мертвец? Твою мать, что происходит?

Пит понял, что ему придется подождать с ответами на все эти вопросы. Но он их непременно получит.

А пока что Марси бросилась к нему в буйном порыве и заключила его в крепкие объятия, сокрушая кости, выжимая из него все жизненные соки.

Именно это в настоящий момент и требовалось Питу больше всего.

Интерлюдия

Мать и дочь

ТОГДА И СЕЙЧАС

Модель Урэя

Время, как уже отмечалось, вело себя здесь сумасбродно. Несси не смогла бы сказать точно, сколько времени прошло с момента нападения на Урэй, – в одни моменты ей казалось, что несколько дней, в другие – несколько недель или даже месяцев, а иногда, в определенные жуткие мгновения, ей казалось, что все это происходит снова, прямо сейчас. Друзья, у нее на глазах исчезающие на улице. Оставшиеся окликают их, еще не понимая, что произошло, – а те, кто исчез, уже лежат в кроватях мертвые, истекая кровью, в реальном Урэе, и поток наночастиц, связывающих их с этим местом, быстро иссякает.

Потом были похороны. Были поминки. По всему городу развесили фотографии тех, кто был убит.

Несси еще вывесила фотографию Шаны. Ее старшая сестра пропала в тот день и больше не появлялась, что было необычно, поскольку все остальные путники, поселившиеся в «Бомонте», пережили нападение. Однако Шана, судя по всему, погибла. Была убита в числе многих других.

И настало время вывесить ее фотографию.

Несси зашла к сестре в комнату, теперь опустевшую, взяла ее фотографию – эту фотографию создал «Черный лебедь», поскольку все, что происходило здесь, хранилось в памяти искусственного интеллекта, точно так же как там хранятся текстовые документы и картинки, – и приколола кнопками к двери.

Подавшись вперед, Несси поцеловала фотографию, изо всех сил стараясь не заплакать, – но все равно расплакалась. После чего, попрощавшись с сестрой, спустилась вниз и встретилась в фойе со своей матерью.

Та обняла ее.

– Ты могла бы подняться туда, – с укором произнесла Несси.

– Вряд ли Шана хотела бы этого.

– Ты не можешь так говорить. Шана просто была… расстроена. Огорчена тем, что ты один раз уже уходила от нас. И еще мне кажется, она не верила, что ты – это ты.

Мать вздохнула.

– Порой мне кажется, что Шана была похожа на меня. У нее были свои проблемы. Я огорчена тем, что ее больше нет, но рада тому, что ты здесь.

Она поцеловала Несси в лоб. Та прильнула к ней.

– Предлагаю отправиться к «Черному лебедю» прямо сейчас, – сказала мать.

Несси молча кивнула, и они вышли на улицу.

Часть VIII

Своеобразие нашей неповторимости

91

Подсчеты

7 НОЯБРЯ

Урэй, штат Колорадо

Бенджи стоял перед раковиной в ванной комнате гостиницы «Бомонт». Было слышно, как за закрытой дверью Сэди напевает что-то вполголоса.

В жизни Бенджи большое место занимали цифры. Не математика, хотя и она была тут косвенно замешана, – но просто цифры. Данные. Статистика. Работая в СИЭ, подразделении ЦКПЗ, Бенджи постоянно изучал цифры по всем болезням, которыми занимался. Сколько человек заболели и сколько остались здоровыми? Сколько еще человек могут быть заражены? Скольких еще человек может заразить тот или иной патоген? Кто остался жив, а кто умер?

В Урэе по большому счету было то же самое. Одни подсчеты уже были завершены, другие еще продолжались. Новые цифры продолжали поступать. Продолжался подсчет трупов.

Однако в настоящий момент Бенджи сосредоточился на более простых вычислениях.

У него осталось полдюжины мазков.

И всего три таблетки противогрибкового препарата.

Бенджи сознавал, что может считать себя счастливым. Пока что болезнь внешне еще никак не проявлялась. У него не был заложен нос. Он не кашлял. Неприятного зуда в носовых пазухах не было. Однако это вызывало у Бенджи чувство вины – потому что у Сэди болезнь прогрессировала. У Арава «белая маска» зашла так далеко, что он начал терять рассудок, и даже сейчас Бенджи не мог сказать точно, была ли его последняя жертва – поступок, несомненно, блистательный и героический – плодом кратковременного просветления или, наоборот, оглушительного удара заболевания.

Тем не менее у Бенджи не проявилось ни одного симптома болезни с того самого дня, когда они с Сэди проверились в пустыне. С того самого дня, как он понял, что ему осталось лишь несколько листков календаря.

Однако сейчас Бенджи начинал задумываться…

Может быть, противогрибковые препараты не просто замедлили развитие заболевания?

А что, если параноидальная вера Озарка Стоувера во всесилие ЦКПЗ оказалась обоснованной? И верзила был прав? Что, если он, Бенджи, вылечился?

Есть лишь один-единственный способ это проверить.

Мазок и ультрафиолетовый свет.

Поморщившись, Бенджи засунул себе в ноздрю один из последних оставшихся мазков и покрутил им там, пощекотав мозг (по крайней мере, ему так показалось). После чего достал мазок.

Положил его на раковину.

Достал фонарик с ультрафиолетовым светом.

И заколебался. Как быть, если окажется, что болезнь его покинула? Было уже слишком поздно предпринимать на этот счет какие-либо шаги. Это откровение, наполненное драматичной иронией и трагедией, явится полным абсурдом – оно будет означать, что инструмент для спасения человечества имелся, но просто времени было слишком мало. А может быть, это будет означать то, что ему не следовало проводить столько времени со стадом и вместо этого полностью сосредоточиться на поисках фармацевтических решений.

Бенджи включил фонарик.

Мазок озарился голубоватым сиянием.

«Белая маска» по-прежнему присутствовала у него в организме.

Похоже, противогрибковые препараты оказали именно то действие, на которое он и рассчитывал. Они замедлили развитие болезни, сохранив ему физические и умственные силы для того, чтобы он смог пройти путь.

И вот теперь этот путь был близок к концу. Проглотив одну из оставшихся таблеток, Бенджи запил ее водой из-под крана – водоснабжение по-прежнему работало и должно было работать до тех пор, пока есть электричество. (Настанет момент, когда сработает какое-либо средство защиты, и энергии, вырабатываемой гидроэлектростанцией, больше не будет. Бенджи понятия не имел, что нужно будет сделать в этом случае, для того чтобы восстановить энергоснабжение, но если такой момент настанет, он определенно что-нибудь попробует.)

Открыв дверь, Бенджи натянуто улыбнулся. Сэди сидела на краю кровати.

– Готова прогуляться? – спросил он.

Нужно было навести порядок. А еще Бенджи хотелось совершить кое-какие подсчеты, чтобы получить более точную картину того, что произошло прошлой ночью – и, как следствие, чего ожидать дальше.

Однако Сэди не встала с кровати. Она взяла Бенджи за руки.

– Ты выпил таблетку?

– Выпил. А ты выпила? Они уже почти закончились. Запасы подходят к концу. У меня осталось всего три таблетки – теперь уже две.

От него не укрылось, как Сэди сглотнула комок в горле. У нее был какой-то странный вид… будто она была довольна собой и в то же время чем-то встревожена.

– В ночь нападения я сказала, что должна кое в чем тебе признаться. Но так и не призналась. А сейчас… наверное, пришло время довести этот разговор до конца. – Она поспешно добавила, не давая Бенджи возразить: – Понимаю, я не должна была ничего от тебя скрывать, но это последнее, и мне пришла пора открыться.

– Сэди, что бы это ни было…

– Я не принимала таблетки.

– Подожди… что?

– Противогрибковые препараты. Я не приняла ни одной таблетки. – У Бенджи застыла кровь в жилах. Сэди продолжала: – Как и Арав.

– Я… я ничего не понимаю, это какое-то безумие! Сэди…

– Тсс, помолчи. Мы с Аравом сообща решили, что ты в этом уравнении самая важная переменная. И, как он совершенно справедливо заметил, когда Rhodococcus rhodochrous применяли на летучих мышах, чтобы остановить рост синдрома белых носов, это занимало… какое-то время. Сильное воздействие на протяжении нескольких дней вкупе с длительной спячкой в зимний период. Арав предположил, и я согласилась, что, для того чтобы нанести серьезное поражение «белой маске» – обеспечить достаточно длительную задержку развития болезни, чтобы смогла включиться иммунная система, – необходимо по меньшей мере три месяца. А может быть, и больше. И даже если препарат не…

– Сэди, пожалуйста, не надо…

– И даже если препарат не вылечит тебя, больше таблеток дадут тебе больше времени. Поэтому мы сознательно отказались от своей доли.

Бенджи отступил назад, в буквальном смысле оглушенный этим известием. Тем временем Сэди склонилась к своей кровати и, засунув руку между матрасом и пружинами, достала оттуда пластиковый пакетик с противогрибковым средством.

– Видишь?

– Сэди, ты… что ты наделала?

– Я выиграла для тебя время. Мог бы сказать «спасибо»! – У нее в глазах сверкнули задорные искорки.

– Мы оба могли бы выиграть время.

– Нет, не могли, потому что таблеток было недостаточно.

– Арав мог бы отдать только свою долю, и…

Встав, Сэди подошла к нему. Бенджи буквально упал на нее, заливаясь слезами. И не то чтобы что-то изменилось – вчера он понимал, что ей осталось совсем немного, и сегодня было все то же самое. Изменилось только то, что теперь с очень большой вероятностью ему предстоит жить без Сэди и умереть одному, и это напугало его пуще «белой маски», пуще Озарка Стоувера, пуще всего того, что было в мире.

* * *

– Сними с меня наручники, твою мать!

Мэттью стоял за дверью камеры. Его сын Бо находился внутри, отчаянно пытаясь избавиться от наручников. Теперь, когда мальчишка оказался в камере и больше не мог ему угрожать, Мэттью приказал ему повернуться спиной и просунуть руки сквозь решетку, чтобы он смог снять наручники.

Сперва Бо отказался, однако ему очень хотелось избавиться от наручников, поэтому в конце концов он сдался. Наручники упали на пол, и Мэттью подобрал их.

– Выпусти меня из камеры, – проворчал Бо.

– Нет, к сожалению, мне сказали, что тебе придется какое-то время посидеть здесь, – печально промолвил Мэттью. – Извини.

– Вечно ты делаешь то, что тебе говорят другие!

– За прошедшие годы я слушал много голосов, говоривших дурные вещи, – подтвердил Мэттью, – однако в данном случае решение принадлежит мне. Я полагаю, что тебе еще нельзя доверять.

– Да пошел ты!..

Мэттью вздохнул.

– Я тебя подвел, Бо.

Сын посмотрел на него, и его глаза зажглись ненавистью, лютой ненавистью.

– Чтоб ты провалился в ад!

– Я был тебе плохим отцом. Меня слишком сильно заботило… даже не знаю, наше духовное здоровье, и я не обращал внимания на своих близких. Но…

Внезапно мальчишка чихнул. У него из носа вырвался большой зеленый сгусток, повисший на губах и на подбородке.

Достав носовой платок, Мэттью молча вытер сыну лицо. Даже при скудном освещении он видел характерные признаки «белой маски» – зеленый комок слизи был пронизан белыми прожилками.

– Ты болен, – сказал он. – Ты ведь это знаешь, так?

– Ты забыл добавить: «Благослови тебя Бог».

У Мэттью язык не повернулся произнести эти слова, поэтому он сказал:

– Gesundheit![169]

– Да пошел ты!..

Мэттью почувствовал, что у него ничего не получается. Абсолютно ничего. Ему захотелось расплакаться. Захотелось придушить своего сына. Захотелось придушить себя. С другой стороны, он был счастлив снова видеть мальчишку. В ту ночь, когда Мэттью застрелил Озарка Стоувера, раз и навсегда покончив с его властью над собой, он понял, что оставляет своего сына на верную смерть. Боевики Стоувера взрывались, и оставить Бо там означало предопределить его судьбу. Мэттью это понимал. Признавал. Он не находил в этом утешения, но понимал, что уже ничего не в силах изменить. С другой стороны, увидеть после всего этого мальчишку живым…

У Мэттью мелькнула мысль, что, может быть, лучше бы Бо тогда погиб. Это была страшная мысль. Потому что так было бы лучше для них обоих.

– Ты меня ненавидишь, – продолжал Мэттью. – Ты меня всегда терпеть не мог. И я это понимаю. Я тебя ни в чем не виню. Но я также уверен в том, что ты очень любишь свою мать, несмотря на те чувства, которые испытываешь ко мне. Это так? Ты ее любишь, несмотря ни на что?

Мальчишка неохотно кивнул.

– Она… она тебя нашла? – спросил Мэттью.

На лице Бо отразилось недоумение. Для отца это явилось достаточно красноречивым ответом.

Похоже, Отом так и не удалось найти своего сына. Возможно, она проникла в лагерь. Возможно, ее обнаружили. Однако Бо ничего не знал. И Мэттью также ничего не знал.

Скорее всего, он так никогда этого и не узнает.

Это была та мелочь, за которую Мэттью так упорно держался, и вот теперь веревка перетерлась, начала рваться в тот самый момент, когда он по ней поднимался.

– Извини, – пробормотал Мэттью.

– Вы что, блин, собираетесь держать меня в этой долбаной камере весь день?

– Пока что да. До тех пор, пока не будет принято другое решение.

– Выпусти меня! Выпусти меня отсюда!

Бо налетел всем своим весом на прутья решетки, словно разъяренный зверь.

– Ты… проникся радикальными идеями, ты стал поклоняться человеку, для которого в жизни не было дорого ничего, кроме его собственной власти. Я не могу допустить, чтобы ты вышел на свободу и начал убивать здесь людей. Так как, по-моему, ты на это способен.

Его сын с вызовом оскалился.

– Я убивал здесь людей! И не только больных. Я убивал всех тех, кого приказывал убить Озарк. Вот я какой, отец. И мне это нравилось!

Настал черед Мэттью перейти в наступление.

– И что с того? Я его убил. Я убил Озарка. Пристрелил его, и он мертв. Я пристрелил его за то, что он сделал со мной, за то, что сделал с тобой, за то, что он сделал с твоей матерью. Когда я его убивал, он жалобно скулил, прося его пощадить. – Все пошло не так, как думал он. Совсем не так. – Ты собирался меня убить, так? Когда увидел, как я освобождаю Марси. Ты собирался выстрелить.

– Собирался.

– Ну а сейчас ты поступил бы так же?

– Да! – Бо ухмыльнулся.

– Господи, Бо!..

– Я так понимаю, ты уверен, что я отправлюсь прямиком в ад, да?

Мэттью вздохнул. Ему очень хотелось плакать, но он не мог заставить себя пролить слезы.

– Я так не думаю. Я просто думаю… мне тебя жалко, ты сломлен, и, наверное, в этом виноват я. Но я не знаю, как тебя исцелить, а времени у нас мало. Очень мало. – Мэттью с такой силой нажал пальцами на глаза, что увидел яркие искры. Его сын болен. Он умрет.

Впрочем, на самом деле умрут все. Разве не так?

Мэттью сказал сыну, что попросит кого-нибудь принести ему поесть. После чего ушел. Жалобные завывания сына и его проникнутые злобой крики звучали у него в ушах еще долго после того, как он поднялся по лестнице и вышел на улицу.

* * *

– Блин, забыл тебе рассказать, какое мне явилось откровение, – сказал Пит Корли, развалившись в кресле в фойе гостиницы «Бомонт», устроившемуся верхом на нем Лэндри. – Итак, слушай: я думаю, Вилли Нельсон – это рок-н-ролл.

– Твою мать, о чем это ты? – спросил Лэндри.

– О Вилли Нельсоне. Его следует включить в Зал славы рок-н-ролла.

Откинувшись назад, Лэндри посмотрел Питу в лицо.

– Нельсон? Это тот бородатый хиппующий тип, который постоянно под кайфом так, что, когда он умрет, можно будет его кремировать и курить его пепел?

– Да, он самый. И, о господи, ты полагаешь, он умер? Наверное, умер. Но мне хотелось бы думать, что он жив. Я не могу смириться с мыслью, что его больше нет в живых. С меня хватило потери Боуи и Принса. Когда они умерли, все провалилось в глубокую задницу, разве не так? Да, кстати, я считаю, что их смерть виной всему этому.

Марси наблюдала за ними. Она тоже сидела в фойе, подавшись вперед и облокотившись на колени. Она только что вернулась с тренировки – здесь совсем недалеко был спортивный центр «Горячие источники» с бассейном, а в подвале оказался небольшой зал для занятий боксом, поэтому Марси провела там несколько раундов с грушей, просто чтобы быть в форме. Потом ей пришлось отмокать в горячих источниках, затем она пришла сюда и застала этих двоих, ласкающихся, словно два волнистых попугайчика.

Это доставило ей радость. Марси никого не могла назвать близким человеком, но на самом деле она никогда и не хотела этого от жизни. Ей доставляло радость счастье других. И так приятно было чувствовать вокруг теплое сияние стада – к сожалению, ослабленное по вине Озарка Стоувера и его шайки расистов.

– Ты с ним встречался? – спросила Марси у Пита. – С Вилли?

– Встречался. Но больше всего я сожалею о том, что мы с ним ни разу не набрались вместе. Это все равно что… – Казалось, внезапно из него вытекли до последней капли надежда и оптимизм. – Ох, как это отвратительно – упустить такую возможность! По-моему, Вилли сам выращивает травку на Гавайях или где-то еще. Господи, как ты полагаешь, на Гавайях сейчас очень плохо? – Пит повернулся к Лэндри. – Нам нужно побывать там. Как-нибудь.

– Что, просто запрыгнуть в корыто и поплыть к Мауи?

– По-моему, этот план ничуть не хуже любого другого.

Лэндри постучал пальцем по своей забинтованной голове.

– Позволь напомнить тебе, рок-божество, что эти одержимые фанатики шандарахнули меня по голове палкой, и мой бедный проломленный череп не собирается запрыгивать в корыто только ради того, чтобы ты смог покурить с Нельсоном.

– Чудесно. Тебе нужно время, чтобы поправиться. Я понял.

– Просто поцелуй меня туда, где бобо, и заткнись.

Наклонившись, Пит чмокнул его в макушку.

– Я узнала про твоих близких, – сказала Марси. – Я тебе сочувствую.

Пит резко вскинул голову. Похоже, он был удивлен.

– А. Да. Жаль. Знаю. Просто их… не оказалось дома. Они куда-то уехали. Получается, я ездил напрасно.

Когда Пит говорил это, у него на лице появилась печаль. Но было и что-то еще.

Марси показалось, что он лжет.

Она не знала, что это означает, и не собиралась спрашивать. Если честно, это не ее дело. Быть может, Пит приехал туда и застал своих близких больными. А может быть, они не пожелали иметь с ним никаких дел. Или им не понравилось то, что он им сообщил. В любом случае Пит пытался убедить всех в том, что, когда приехал туда, бункер оказался пуст. Конец истории, все очень плохо. Он все время торопился сменить тему – еще один признак того, что он не был искренен.

Вот как обстояло дело.

Свесившись в сторону, Лэндри высморкался, затем чихнул, затем кашлянул. У Пита, похоже, пока что не было никаких симптомов. Как, отметила Марси, и у нее самой.

Ей захотелось понять, что это означает.

* * *

– Так, отлично, док, выкладывай всё начистоту. Все те новости, которые можно пустить в эфир, давай не тяни!

Дав Хансен сидел в своей кровати. В своей собственной кровати, в своем большом доме на Шестой улице, на юго-восточной окраине городка, среди сосен у ручья Портленд-Крик. Бенджи только что закончил менять ему повязки на голове и торcе. Как оказалось, боевик, стрелявший в него, использовал мелкую дробь – которая хороша для того, чтобы подстрелить фазана, но не очень подходит для того, чтобы убить человека. Особенно если этот человек был в куртке из толстой плотной ткани, остановившей дробь. Дробинки впились в тело, но Бенджи удалось их извлечь почти все – остальные он чувствовал, однако они были слишком скользкими, и извлечь их было сложно. Тем не менее ни одна не проникла достаточно глубоко, чтобы поразить внутренние органы.

Это Дав обеспечил огневое прикрытие там, в горах. Он убил тех двух боевиков, что пришли на выстрелы, а затем – после непродолжительной потери сознания – дополз с карабином до гребня и начал, говоря его собственными словами, «вышибать дерьмо из плохих ребят».

Бенджи проникся к Даву огромной симпатией.

Мэттью также присутствовал здесь; он сидел на стуле у изголовья кровати. Бенджи не знал, что о нем думать. Бывший пастор был погружен в задумчивость. Его жена пропала. А сын болен – похоже, и телом, и душой. И не то чтобы Бенджи не доверял Мэттью, просто… он был чужаком, посторонним, и у него на плечах по-прежнему лежала какая-то тяжкая ноша. Ему казалось, что он оставил все позади, – однако нападение вскрыло старую рану. Поглощенный делами своей семьи, Мэттью практически не замечал того, что вокруг, и ничем не мог помочь городу.

– Выкладывай! – повторил Дав, стремясь разговорить Бенджи.

– Не знаю, подходящее ли сейчас время, – начал тот. – Мы еще пытаемся во всем разобраться, а ты… тебе нужно поправиться.

– Я иду на поправку. У меня есть… – Дав ткнул большим пальцем на два пузырька с таблетками. – У меня есть пениксилин, и ты за мной ухаживаешь. Все будет в порядке. Я крепкий старик с очень красивыми усами.

– Амоксициллин и пенициллин, – поправил Бенджи.

Марьям, благослови ее господи, отыскала в заброшенном гараже горный велосипед и отправилась в Риджуэй. Там она нашла таблетки в ветеринарном магазине и, кроме того, провела разведку, ища тех, кто остался в живых, и припасы. Захватить с собой много на велосипеде Марьям не смогла, но она отметила то, что можно будет забрать на машине. Правда, людей в Риджуэе не осталось – похоже, все покинули город. Марьям приходилось очень тяжело, поскольку во время нападения она потеряла Берти, которого убил один из боевиков Озарка.

– Ну как бы там ни было, – согласился Дав. – Как ни называй – лишь бы был толк. Все будет в порядке. – Он прищурился. – Я ведь не превращусь в гриб, правда, док?

– Боюсь, что превратишься. К концу недели ты точно станешь опенком.

– Блин! Лучше б я превратился в форель.

– Чтобы всю свою жизнь плыть против течения? Тратить столько сил?

– Ладно, подурачились – и будет. Надеюсь, я убедил тебя в том, что годен эмоционально и умственно… – Дав понизил голос. – Итак, я хочу знать, как все прошло.

Бенджи вопросительно посмотрел на Мэттью. Бывший пастор молча пожал плечами.

– Ну хорошо, – сказал Бенджи, шумно вздохнув. – Как я уже сказал, всего мы не знаем. Есть только… оценки. Но вчера мы потеряли сто тридцать семь человек из стада. Мы бы потеряли гораздо больше, разумеется, если б не жители вашего города и пастухи, вставшие у них на пути. Некоторые из них… многие из них отдали свои жизни, защищая лунатиков.

Дав помрачнел.

– Говори всё.

– Убиты двадцать ваших людей. Мы потеряли Берти Маккорана, Кенни Барнса, Хейли Левина и… и, разумеется, мы потеряли Арава. Но ты это сам видел.

Дав поиграл языком с зубными протезами.

– Этот парень совершил самый настоящий подвиг, черт побери. Даже сверху, со склона… в общем, я никогда не видел ничего подобного.

«Определенно, ты не захочешь смотреть на то, что там осталось», – подумал Бенджи, но вслух не сказал. Озарк привел сюда тридцать пять боевиков. Десятеро из них были убиты на улицах города и в домах. Остальные встретили свой конец под ударом наночастиц. Все они взорвались подобно гранатам. Все, кроме сына Мэттью. Было неясно, почему «Черный лебедь» решил его пощадить: то ли искусственный интеллект что-то знал, то ли мальчишке просто повезло. В любом случае сейчас северная окраина города напоминала скотобойню – и по виду, и по запаху. Усугубило все то, что день выдался солнечным и теплым. Дорога стала красной от крови. Осколки костей торчали в асфальте, в машинах, в окрестных деревьях. Бенджи был рад тому, что эта «человеческая шрапнель» не задела никого из его людей.

– Плохие ребята лопнули все до одного? – спросил Дав. Голос его прозвучал отрешенно и грустно, словно он старался вызвать какие-либо приятные воспоминания. Старик сидел в кровати, уставившись в пустоту, поглощенный собственными мыслями. – Мне сейчас как никогда нужно услышать хорошую новость.

– Все до одного.

– Даже главный урод, который ими командовал? Зоопарк Изувер, или как там его звали, блин?

– Озарк Стоувер.

– Точно. Он самый. Жаль, что я не смог прикончить его лично. Я бы постарался, чтобы перед смертью ему было больно. Долгий, медленный, мучительный путь к концу.

И снова Мэттью и Бенджи переглянулись. Бенджи знал, что совершил Мэттью. Увидев, что Стоуверу удалось бежать, Мэттью устремился следом за ним, стреляя на бегу из пистолета, снова и снова. По-видимому, он зацепил Стоувера. Затем из-за поворота появился на машине – кто бы мог подумать – Пит Корли. Он налетел на Стоувера, сбив его с ног, после чего Мэттью подошел к распростертому верзиле и довел дело до конца. Бенджи понимал, что это была месть, причем заслуженная. Однако это не изменило его отношения к Мэттью. Ему хотелось верить, что бывший пастор где-то в глубине души по-прежнему человек хороший, верующий и в нем нет зла. Однако случившееся его изменило.

Впрочем, оно ведь изменило всех, разве не так? Нужно быть честным – самому Бенджи также пришлось убивать.

– Бенджи, где твоя дама? – спросил Дав.

– Я не решаюсь назвать ее своей, – сказал Бенджи. – Я ею не командую, и она поступает так, как считает нужным.

Говоря это, он не хотел, чтобы его слова прозвучали желчно, однако получилось именно так. Он любил Сэди. Верил ей. Он понимал, что она отказалась от своей доли таблеток ради него и ради стада. Но он злился на нее за это. У него болело сердце при мысли о том, что через месяц-другой Сэди умрет, а он сам протянет еще пять, а может быть, даже шесть месяцев.

– Сэди помогает наводить порядок в домах, – помолчав, добавил Бенджи. – Я скоро к ней присоединюсь.

– Ну а ты мрачен, словно могильный камень, – посмотрев на Мэттью, заметил Дав. – Знаю, родной сын доставил тебе кучу неприятностей. Но я все-таки хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас меня там, на горе. Если б не ты, меня сейчас не было бы в живых.

Он взял руку Мэттью и подержал ее в своей.

– А я очень рад, что у тебя всё в порядке, – сказал Мэттью.

– Черт, на самом деле никто не может утверждать, что у него всё в порядке, – пробормотал Дав. – Возможно, так оно было и прежде, но сейчас мы точно в полной заднице. Однако мы здесь. До тех пор, пока нас не станет. И большего я не хочу просить. – У него в глазах блеснули слезы, но он заморгал, прогоняя их, прежде чем они успеют скатиться на щеки.

92

Разломить хлеб

25 НОЯБРЯ

Урэй, штат Калифорния

Наступил День благодарения, принесший дюйм свежевыпавшего снега, поэтому все устроили подобающий праздничный ужин, устроившись в подвале общественного центра.

– Кто-нибудь уже шутил про «тайную вечерю»[170]? – прямо с порога спросил Дав.

Как выяснилось, никто. Он стал первым. Многие рассмеялись, причем искренне, потому что люди готовы смеяться даже перед лицом ужаса, трагедии и скорби. И как совершенно верно выразилась Сэди: «Мы смеемся, чтобы не плакать».

Затем последовали тосты. Вино, пиво и виски ходили по кругу, стекло звенело о стекло – дзинь. По случаю праздника удалось приготовить индейку – Марьям и Дав подстрелили двух диких птиц в горах (Марьям заметила, что эта порода называется «меррьемской индейкой», на что Дав ответил: «Значит, это сама судьба»), – маринованную и запеченную в глиняной печи, которая имелась у Дава дома. Также на столе были корнеплоды, морковь и ямс, плюс начинка из черствого хлеба; кости пошли на бульон, а в кладовке нашлось несколько банок с клюквенным соусом. Люси Чао, работавшая поваром в ресторане, испекла тыквенный пирог и булочки.

Все смеялись и много говорили. Разумеется, участвовали в праздничном ужине не все – страшные реалии были еще слишком свежи в памяти. Больной сын Мэттью оставался в тюремной камере, а жена пастора пропала – быть может, она мертва, быть может, убита. Не находя себе места, Мэттью попросил помолиться о тех, кого больше не было, что было очень странным для человека, потерявшего веру, – однако все помолились, постаравшись не упоминать Бога. Затем выпили, поминая погибших.

В конце все выпили за Арава, который их спас.

Бенджи не находил себе места. У Сэди появились первые внешние симптомы «белой маски» – следы коварной болезни, которая разрослась настолько, что уже не помещалась внутри и выпустила кончики своих белых щупалец из ноздрей. Сэди побледнела и осунулась, хотя настроение у нее оставалось бодрым – она наслаждалась праздничным ужином больше всех, постоянно шутила и рассказывала смешные случаи о том, как росла в Лондоне и как создавала «Черного лебедя». Радостно улыбаясь, она прижималась к Бенджи, положив руку ему на колено. Ночью они занялись любовью в своем номере в «Бомонте», согретом печкой на дровах; за окном дружно подмигивали звезды и искрился снег, и они старались забыть, что скоро, очень скоро один из них умрет, а второй останется один – но ненадолго.

93

Быть или не быть

ЗИМА

Урэй, штат Колорадо

Шли дни, сливаясь в месяцы, сливаясь в годы.

Один за другим люди покидали этот мир, потому что таков порядок вещей.

Но только это было не так.

94

Восхождение

ПЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ, В МАЕ

Урэй, штат Колорадо

Это было все равно что вынырнуть из холодной воды. Выгнуть тело, поднять голову, жадный глубокий вдох, втягивающий вееееесь кислород, которого так не хватало. Затем быстро наступил озноб.

Шана скатилась со своей кровати в гостинице «Бомонт», клацая зубами. Она ощутила рвотные позывы, но поскольку в желудке у нее ничего не было, все закончилось кашлем, исторгнувшим из нее серую пену. Сознание приходило и уходило, пульсируя черной волной. Шана попыталась подняться на ноги, ухватившись за дверной косяк. Попыталась крикнуть, позвать кого-нибудь. Но затем все вокруг поплыло. Окружающий мир устремился навстречу – она ударилась головой об пол. Появился звук. Ее сердце, стучащее все громче и громче…

Нет. Не ее сердце. Шаги. Кто-то бежал. Спешил к ней.

Шане в уши ударил чей-то голос, искаженный, приглушенный. Чьи-то руки подхватили ее. Но было уже слишком поздно. Нахлынувший мрак полностью завладел ею. «Обратно в Черную комнату», – подумала Шана…

* * *

Снова пробуждение. Снова судорожный вдох. Снова резкая попытка усесться.

Шана лежала в своей кровати в «Бомонте». Первой ее мыслью было то, что это какой-то повторяющийся бред, что она заново переживает одно и то же мгновение – опять вынырнула из пустоты. Однако теперь все было по-другому. Без озноба, без скатывания с кровати, без попытки изрыгнуть из себя слюну.

В руке у нее торчала игла от капельницы. Рядом стояла тележка, какие можно увидеть в библиотеке, тележка для книг, а на ней лежало всевозможное медицинское оборудование, назначения которого Шана не знала. Дверь в комнату открылась, и вошел кто-то – ее спаситель? Сначала Шана его не узнала. Высокий и худой, с седой неухоженной бородой, глаза запали глубже, чем она помнила. Внезапно до нее дошло.

– Бенджи?

– Здравствуй, Шана.

Бенджи печально улыбнулся.

Они крепко обнялись.

* * *

– Твой ребенок здоров, – сказал Бенджи. – По крайней мере, насколько я могу судить. Оборудования у меня здесь мало, но вскоре я привезу все необходимое из Риджуэя.

Почему-то Шана отнеслась к этому равнодушно – и не то чтобы ей было все равно. Нет. Она порадовалась, по крайней мере абстрактно. Однако все это было бесконечно далеко от того, что волновало ее в настоящий момент. Шана никак не могла сориентироваться, словно ее выхватили из одной эпохи и перенесли в другую. Все вокруг казалось ускользающим, нереальным, еще в большей степени, чем в модели Урэя, – хотя, пожалуй, не так, как это было в Черной комнате, где Шана провела так много времени.

– Я… я по-прежнему не понимаю, что происходит. Я знаю, что пробудилась… но вас… не должно быть здесь и… – Ее голос дрогнул. Перед глазами все поплыло. Мрак грозил снова поглотить ее.

Подхватив ее, Бенджи дал ей попить. Шана выпила воду, жадно, взахлеб, только тут поняв, как же ей хотелось пить. Холодная вода, попав в желудок, лишь подчеркнула полную пустоту там, и внезапно ее охватило чувство голода.

– Ты хочешь есть? – спросил Бенджи.

– Если честно… хочу.

Улыбнувшись, Бенджи сжал ей руку.

– Я так и думал. Все остальные, пробудившись, также хотели есть.

– Остальные?

– Да, – сказал Бенджи. – Ты пробудилась последней. Остальные лунатики пробудились несколько месяцев назад.

* * *

Дорога пешком от «Бомонта» до общественного центра показалась Шане странной вдвойне – это был реальный Урэй, существовавший у нее в памяти только в виде модели. Он полностью ей соответствовал – слишком идеально, как спецэффект в кино, который кажется слишком естественным, поэтому Шана испытывала некоторое раздражение.

Сам город, как и его модель, принял многих лунатиков, товарищей Шаны по стаду. Они удивленно таращились на нее. Девушка ожидала, что к ней снова будут относиться как к посторонней, однако ничего этого не было. Ей приветливо махали. Кто-то прослезился. Ее окликали, похоже радуясь тому, что она здесь. Вдруг к ней бросилась Мия; ее язык-помело выдал тысячу слов в минуту:

– Твою мать, блин, твою мать, chica, это ты! Мы все думали, что ты пропала, девочка моя, – блин, я так рада тебя видеть!

Она обвила Шану руками. Та снова едва не отключилась.

Мия принялась засыпать ее сотней вопросов…

Бенджи мягко оторвал ее от подруги.

– Мия, надеюсь, ты ничего не имеешь против? Мне кажется, Шане нужно немного побыть одной. И еще ей нужно поесть.

– Твою мать! – опомнилась Мия. – Конечно, конечно! Блин, когда проснулась, я была готова слопать целую корову! За один присест. Ступай поешь. Увидимся.

Чмокнув Шану в щеку, Мия убежала.

Они двинулись дальше.

* * *

Сначала бульон. Шана обошлась без ложки. Она поднесла тарелку ко рту и стала пить. Бульон оказался горячим и приятным на вкус, как это бывает с соленой едой.

– Электролиты помогут тебе прийти в себя, – объяснил Бенджи. – Если ты испытываешь то же самое, что и остальные, для тебя выход из стаза должен быть похож на… последствия долгого перелета со сменой многих часовых поясов. На похмелье вкупе с наковальней, сброшенной на голову.

Не обращая внимания на текущий по подбородку бульон, Шана спросила:

– Это консервы? Очень вкусный бульон.

– Нет, настоящий. У нас есть курицы. Болезнь их нисколько не затронула; больше того, похоже, курицам наступило… полное раздолье, в экологическом плане.

Оторвавшись от тарелки, Шана вытерла губы.

– Вы тоже не умерли.

– Да, – подтвердил Бенджи, однако радости в его признании не прозвучало. Напротив, оно причинило ему боль.

После чего он рассказал Шане, что произошло, пока она спала.

95

Остальные

ТОГДА

Урэй, штат Колорадо

Бенджи рассказал Шане следующее.

После нападения боевиков Озарка Стоувера они с Сэди и все остальные трудились непрестанно, собирая все необходимое. Сложили в библиотеке самые нужные книги. Запаслись ружьями, патронами, луками со стрелами – Бенджи не хотелось думать, что все это понадобится, однако глупо было бы полагать, что оружие не пригодится для охоты. Собрали горючее – бензин и солярку, чтобы хотя бы на время обеспечить некоторую стабильность в жизни. Года на два должно было хватить, а что будет дальше, кто знает?

Было странно обустраивать город – жизнь! – для тех, кто будет жить, когда тебя уже не станет.

– Полагаю, это чем-то похоже на то, чтобы быть родителем, ты не находишь? – сказала Сэди. – Если так можно выразиться, мы сейчас копим наследство.

– Да, – согласился Бенджи. Помолчав, он добавил: – Но, думаю, родители всегда верят, что мир, в котором предстоит жить их детям, будет лучше того, в котором жили они сами. А не хуже. Не разбит вдребезги.

Положив голову ему на плечо, Сэди смотрела на то, как остальные сносят припасы в одно место – в общественный центр.

Вскоре после Нового года у Сэди началась быстрая деградация. Бенджи умолял ее принимать оставшиеся таблетки, но она упрямо отказывалась – вплоть до того, что однажды пригрозила выбросить их, если он будет приставать к ней и дальше. Сэди сказала, что «Черный лебедь» верит в него, она тоже верит в него, и, может быть, таблетки помогут ему выиграть время. Он сможет позаботиться о том, чтобы у лунатиков, когда они проснутся, было все необходимое.

В то время как у Сэди болезнь прогрессировала, сам Бенджи оставался здоров. У Сэди рассудок начал угасать вслед за телом – характерный белый налет у нее на лице свидетельствовал о том, что болезнь также разрушает ее мозг.

И, разумеется, это было верно не только в отношении одной Сэди. Болезнь прогрессировала практически у всех.

Как-то раз Пит Корли застал Бенджи в библиотеке – тот отбирал там топографические карты окрестностей, чтобы ими смогли воспользоваться лунатики, – и сказал:

– Лэндри болен.

Разумеется, Бенджи это знал. Он все видел. И как можно было это не увидеть? Болели почти все пастухи. И почти все жители городка.

– А ты, похоже, здоров, – сказал Бенджи.

– Пока что даже ни разу не чихнул. – Пит пожал плечами. – Но я чувствую, что это приближается.

– У тебя все хорошо?

– Плохо все, но поскольку все плохо, у меня все относительно хорошо. У меня есть Лэндри. Просто мне хочется… чтобы ему было уютно.

Пит объяснил, что нашел дом за городом, на так называемом шоссе Миллион долларов, в самом конце серпантина. Огромный, просторный, пусть и несколько запущенный, выражаясь словами Пита, «безвкусный, словно шлюха с Дикого Запада». Он сказал, что собирается перебраться туда вместе с Лэндри, чтобы провести последние дни вместе – по крайней мере до тех пор, пока Лэндри не умрет.

(«У них получилось?» – спросила у Бенджи Шана. «Нет», – ответил тот.)

Питу и Лэндри было хорошо вместе… какое-то время. Затем болезнь взяла свое. «Белая маска» полностью поразила Лэндри, запустив свои разрушительные щупальца глубоко ему в мозг, и однажды ночью, в сильный буран, Лэндри вышел на улицу, пока Пит спал. Когда тот, проснувшись, обнаружил это, было уже слишком поздно. Выйдя на улицу, он увидел, что все завалило снегом. Лэндри нигде не было видно.

Они с Бенджи отыскали его только через несколько дней. В горах. Сидящего на камне на пешеходной тропе, которая петляла по долине, спускаясь к реке, к городу. Лэндри занесло снегом. Он был без рубашки и улыбался, замерзший, с остекленевшими открытыми глазами. В руках Лэндри держал рубашку – и не свою, а рубашку Пита.

– Лицо у него счастливое, – пробормотал Пит, прогоняя слезы.

Потом они с Бенджи гадали, что было в голове у Лэндри Пирса, когда он в ту ночь брел по снегу. О чем он думал? Что видел? Какие лживые образы показала ему «белая маска»? Оставалось только надеяться на то, что эти образы были приятными, свидетельством чего можно было считать улыбку у Лэндри на лице.

В тот день, когда они нашли Лэндри, Сэди сломалась. Она поняла, что настанет день, когда с ней произойдет то же, что и с ним. Причем скорее рано, чем поздно. Болезнь уже затронула ее рассудок. Она начала забывать разные мелочи – например, где оставила обувь или перчатки. Сэди явственно увидела, какое будущее ее ждет: скоро она забудет, как есть, и даже забудет о том, что ей нужно есть.

Как-то раз к Бенджи заглянули Пит и Марси. У них пока что еще не было никаких внешних признаков болезни. Они посидели, выпили немного вина, после чего Пит сказал:

– Я ухожу, дружище. Опять.

Рок-звезда решил, как он выразился, отправиться в «прощальное турне».

– Возьму с собой гитару и тронусь в путь. Погляжу, каким стал мир, развалившийся на части. Я буду петь, пить и блевать, я разгромлю парочку номеров в дорогих гостиницах, а если мне представится хоть малюсенькая возможность, разобью гитару об голову какого-нибудь ублюдка из ДАВ, если, конечно, они еще где-нибудь остались. Черт, как знать, может быть, я найду где-нибудь Злобного Элвиса, еще живого, и мы с ним или поцелуемся и помиримся, или придушим друг друга на сцене концертного зала… Пришла пора взять от жизни лучшее, а? – Но когда его прижали к стенке, он признался тихим печальным голосом: – Если честно, ребята, я просто не могу. Не могу смотреть, как все вы станете похожими на Лэндри. Один за другим. Пока что я сам еще даже не кашлянул ни разу. Господи, я трус и знаю это и посему покидаю этот мир, спасаясь бегством.

Бенджи не мог винить его. Если б он сам мог сбежать, то сделал бы это.

Марси, Бенджи, Сэди, Дав – все они вышли проводить Пита. Громыхая, старенький жилой фургон скрылся на серпантине. Пит отправился навстречу ждущим его приключениям.

Мэттью также поговаривал о том, чтобы уйти, попытаться найти свою жену. Однако он этого не сделал. Он остался.

На протяжении следующих несколько недель ушли и другие. Или покинув город, или умерев. Марьям отправилась искать лошадей – да так и не вернулась. Сын Мэттью, Бо, несколько недель бушевавший и выкрикивавший расистские лозунги, однажды подавился едой, словно забыв ее проглотить. Одни умирали быстро. Другие – с обезумевшим взором, с ножом в руке, с рассудком, пораженным болезнью.

И затем наступила та ночь…

В ту ночь Сэди стало лучше. Симптомы простуды прошли. Они с Бенджи поужинали вдвоем. Никаких изысков – но они не спеша расправлялись со скоропортящимися продуктами, а это означало вареную картошку, банку тушенки, немного вяленой оленины, десерт из печеных яблок со жженым сахаром и грецких орехов. И, разумеется, вино. Они предложили Марси присоединиться к ним, но та ответила, что они заслужили право побыть вдвоем, вместе.

В ту ночь Бенджи и Сэди занимались любовью. В последний раз.

А затем она отправилась к водопаду и прыгнула с обрыва вниз, в ледяную воду. Бенджи ничего не знал; он мыл посуду, а вернувшись, обнаружил, что Сэди уже нет.

Бенджи понял, что сделать так ее заставила не болезнь – не напрямую. Сэди сама решила так поступить. Она оставила Бенджи записку, в которой объяснила, что очень его любит и хочет, чтобы она осталась в его памяти такой, какой была в эту ночь. Она решила уйти, пока у нее еще оставался рассудок, который можно было потерять. Сэди опасалась совершить что-нибудь «нежелательное». И ей всегда казалось, что спрыгнуть с обрыва в водопад – это действительно что-то.

«Лебедь устремляется в лучший мир, – написала она в своей записке. – Надеюсь, это будет рай, Бенджамен Рэй, ибо я намереваюсь в скором времени встретиться с тобой там».

Она добавила, что любит его.

И Бенджи, читая в слезах ее записку, сказал вслух, что тоже ее любит.

96

Остатки

ТЕПЕРЬ

Урэй, штат Колорадо

– Я вам сочувствую, – сказала Шана, с трудом сдерживая слезы.

Бенджи заверил ее, что всё в порядке. Он уже успел свыкнуться с тем, что произошло.

– Я считаю, что Сэди нашла способ уйти на своих собственных условиях, не дожидаясь того, что с ней сделает болезнь. Она не позволила «белой маске» одержать победу.

– Но я все равно не понимаю, – сказала Шана. – Вы по-прежнему здесь.

– Да. Точно. Болезнь впервые проявила себя через неделю после ухода Сэди, – сказал Бенджи. – Она начала быстро прогрессировать. Сначала простуда. Затем симптомы, похожие на грипп. Потом «белая маска» стала проявляться в самых неожиданных местах: в глазах, в носу, даже на задней стенке гортани.

Кроме того, он стал замечать ставшие теперь уже классическими признаки деменции: как-то раз утром ему вдруг показалось, что Сэди еще жива, и он несколько часов искал ее в снежный буран, хотя на самом деле она уже давно была предана земле на кладбище на северной окраине города. Марси спасла его от той же смерти, какая сразила Лэндри Прайса. Видя, как Бенджи теряет рассудок, она начала присматривать за ним.

И все это время он продолжал принимать таблетки.

По две в день.

Снова и снова.

До тех пор пока они не закончились.

Бенджи был уверен в том, что скоро умрет.

– Однако я не умер, – просто сказал он. – Я держался. Марси и Мэттью кормили меня, ухаживали за мной. И однажды я вдруг почувствовал… что у меня в голове прояснилось. Через неделю, после сильнейшей лихорадки, «белая маска» начала отступать. Еще через месяц я снова стал самим собой. Живым и здоровым.

– Как такое могло случиться?

Бенджи объяснил, что противогрибковые препараты сыграли ту роль, на которую он и рассчитывал: они замедлили развитие болезни, дав иммунной системе время выработать подобающую защитную реакцию.

– К сожалению, эта истина была установлена слишком поздно для того, чтобы спасти мир, – добавил он.

И снова у него на лице появилась боль.

– Я рада, что вы здесь, – сказала Шана, расправившись со вторым блюдом – куриным салатом на толстом ломте домашнего хлеба. – Мне жаль, что остальных больше нет. Смотреть на то, как они умирают один за другим… Как долго продержалась Марси? Ее скосила болезнь?

Уголки губ Бенджи изогнулись в легкой улыбке.

– Ну…

– Что?

– Марси жива-здорова, Шана. Ешь. Я сейчас схожу за ней.

* * *

– Это что еще за бред в духе «Волшебника из страны Оз»? – спросила Шана. – Типа, у меня что, галлюцинации? Это не может быть обычным сном. Я будто наелась грибов, и меня унесло ураганом, и…

Внезапно ее охватил страх.

А что, если она по-прежнему в модели?

Но ведь этого не может быть. Правда?

Нет. Все это казалось слишком реальным.

Поэтому когда Шана увидела вошедшую в комнату Марси Рейес, она вскочила, словно прыгучий Тигра из «Винни-Пуха», и бросилась ей на шею, едва не сбив бедную женщину с ног – что говорило о многом, поскольку своим телосложением Марси напоминала кирпичную будку, сложенную из кирпичных будок размером поменьше. Их объятия получились такими неистовыми, что они ударились лбами.

– Я… ничего не понимаю, – пробормотала Шана. – Как?..

– Наверное, все дело в том, что я боец.

– Остались в живых и другие, – сказал Бенджи. – Мужчина, который прибыл… потом. Мэттью Бёрд. – Шана узнала это имя, хотя и не поняла почему. – У него также не было никаких признаков болезни. Как и еще у нескольких человек, живших в Урэе и окрестных поселках. Дав Хансен, мэр… он тоже остался в живых.

– Ничего не понимаю. Мир… он ведь умер…

– Не умер. – Бенджи вздохнул. – Не совсем.

– Я по-прежнему ничего не понимаю, Бенджи.

– «Черный лебедь» или солгал нам, или ошибочно понял реальность происходящего.

Когда Бенджи произнес это название – «Черный лебедь», – на Шану нахлынули обрывки воспоминаний: время, проведенное в Черной комнате, за таинственной дверью в полной пустоте. Такое обилие информации. Так много знаний. О господи!.. Возвращающаяся память. Откровение.

Шана оторвалась от Марси, внезапно почувствовав головокружение.

– На самом деле миру здорово досталось от «белой маски», – продолжал Бенджи. – И в каком-то смысле он действительно умер – цивилизация рухнула. Но нас убеждали в том, что путники будут последними. Однако на самом деле все сложилось не совсем так.

– По оценкам, около одного процента населения Земли оказалось невосприимчивым к заболеванию, – вставила Марси.

– Грибок поселился во всех людях, – поправил ее Бенджи. – Просто кое в ком ему не удалось успешно развиться.

– Как я говорила, я боец! – Марси ударила кулаками воздух – тук, тук.

– Точные цифры получить трудно, – продолжал Бенджи, – но, по самым грубым прикидкам, болезнь убила девяносто девять процентов населения. Меньше, чем внушал нам «Черный лебедь». Так что речь идет о миллионах оставшихся в живых – не о сотнях и даже не тысячах. Цивилизация разрушена… но она не исчезла полностью. Со временем мы ее восстановим. Здесь поблизости есть другие поселения. Мы установили контакт с некоторыми из них. Гленвуд-Спрингс, Симаррон.

– В таком случае по… почему мы здесь? – спросила Шана. – Зачем «Черный лебедь» сделал это? Если людей так много, зачем нужно было затевать все это?

– Кто знает… – Бенджи пожал плечами.

– «Черный лебедь».

– К сожалению, мы никак не можем с ним связаться. Телефон, с помощью которого мы общались с искусственным интеллектом, был уничтожен, когда… – Он осекся.

– Телефон был у Арава, когда тот погиб, да? – договорила за него Шана.

– Да. Но это все равно не имело бы значения. Вряд ли телефон смог бы проработать пять лет без поломок. Я даже не знаю, работают ли по-прежнему серверы «Черного лебедя»… как и микроскопические элементы питания наночастиц. Наверное, все они уже давно умерли. Так что у нас осталось множество вопросов и очень мало ответов. Впрочем, возможно, это как нельзя лучше отражает жизнь. Наша жизнь полна вопросов, на которые у нас нет ответов. Мы можем только благодарить судьбу за то, что мы здесь и живем так, как это в наших силах.

Почувствовав накатывающуюся тошноту, Шана сглотнула комок в горле. Комната закружилась.

– Да… – сказала она, и собственный голос прозвучал где-то далеко.

– Остальные, – продолжал Бенджи, – уже рассказали про смоделированный город. Должен ли я понимать так, что вы были частью… не знаю, не общего рассудка, как пчелы в улье, но единой виртуальной реальности? Но мне сказали, что затем ты исчезла. Все полагали, что тебя убили во время нападения, как и многих других. Однако мы обнаружили твое тело, спящее, в «Бомонте», рядом с твоей сестрой. Где ты пропадала?

– Я не знаю, – солгала Шана.

– И ты ничего не можешь нам рассказать?

– Нет. – Снова ложь. Ей стало стыдно. «Расскажи всё», – подумала она.

– Жаль. Значит, это навсегда останется тайной.

– …Да.

– Тут кое-кто хочет с тобой увидеться, – вмешалась Марси.

У Шаны участился пульс.

– Несси?

– Она самая.

* * *

Сестры отправились гулять по городу. Разумеется, вдоволь наобнимавшись и нарыдавшись, словно дуры. Но затем Шана сказала, что хочет пройтись. Бенджи попросил ее быть осторожной и не падать. Несси обещала ему позаботиться о сестре: все будет в порядке.

Внешне Несси выглядела взрослее, крепче. Не то чтобы ее возраст увеличился на несколько лет – нет. Все дело было в том, как она держалась. Уже не девочка-«ботаник», Несси набралась жизненного опыта, возмужала. Шана, напротив, чувствовала обратное: она стала более наивной, словно теленок с их фермы, нетвердо стоящий на ногах и глядящий вокруг широко раскрытыми глазами.

– Я по тебе соскучилась, – сказала Несси. – Я думала, тебя нет в живых.

– Да я в общем-то тоже так думала. – Шана облизнула губы. Они показались ей грубыми и потрескавшимися. Горный воздух словно вытягивал в себя всю влагу, проветривая и высушивая ее. – Ты… ты не спрашивала об этом «Черного лебедя»?

– Да, мы спрашивали.

– И?..

– Он ничего не знал. «Черный лебедь» сказал, что ты исчезла. Произошел сбой.

– И тебя это нисколько не встревожило? Искусственный интеллект, богоподобное создание… просто не знает?

– Ну не знаю. Может быть. Вскоре после этого он перестал с нами общаться. Сказал, что ему нужно… ну, беречь свои ресурсы. Сказал, что мы и сами справимся. Полагаю, мы справились. И сейчас всё в порядке. Мы тут движемся вперед. Бенджи и другие развернули солнечные батареи, чтобы восстановить электричество. Речки текут, вода чистая, у водопада установили гидроэлектрический генератор. Мы уже выращиваем свои овощи и… Думаю, ты сегодня уже ела курицу? Если честно, она тебе скоро надоест, но время от времени мы получаем и другой белок – лось, дикая индейка.

– Классно, – пробормотала Шана, хотя на самом деле она почти не слушала. Она была рада видеть свою сестру, но в то же время чувствовала себя больной. Хуже того, ей казалось, будто ею манипулируют. – Значит, «Черный лебедь»… он так и не сыграл для вас роль бога?

– Нет.

– И просто… исчез?

Несси поколебалась.

– Да.

– Вот как.

– Здесь все хорошо, Шана. Ты сама увидишь. Вижу, ты волнуешься.

– Да. – Шана с трудом сглотнула подкативший к горлу комок. – Прости за то, что сомневалась в маме. Я… э… видела ее. Настоящую. В реальной жизни. Наверное, она по-прежнему где-то там, но если все наномашины отказали…

– Знаю, – грустно согласилась Несси. – Я много думала об этом. Пыталась ее найти. Но в модели мама сказала мне, что у нее ничего не получится. Мы попрощались. Она тоже извинилась за все. За то, что бросила нас.

– Блин! – Шана заморгала, прогоняя слезы.

– Точно.

– Я скучала по тебе, младшая сестренка.

– И я тоже скучала по тебе, старшая сестренка.

– Я так думаю, настоящего мороженого здесь нет? – сказала Шана.

– Нет, извини, – со смехом ответила Несси. – Эта часть моделирования не получилась.

У Шаны мелькнула мрачная мысль: «Вот еще одна ложь от "Черного лебедя"».

* * *

Остаток дня пролетел в сплошной круговерти. Все бывшие товарищи по стаду хотели увидеться с Шаной, поужинать с ней, повеселиться с ней. Шана наконец встретилась с Мией: та потягивала водку, а Шана довольствовалась чаем – самодельным, из одуванчиков и ромашки, без кофеина. Затем к ним присоединились брат Мии Матти, а также Марси и Несси.

Казалось, вернулись добрые старые времена. Впрочем, не совсем.

Шане не хватало Пита Корли. Она расстроилась, узнав, что он уехал.

Ей не хватало отца.

И матери.

Всех. Ей не хватало мира, исчезнувшего безвозвратно.

Как это ни странно, сейчас Шана чувствовала себя на своем месте, как этого не было никогда в модели. Товарищи по стаду обращались с ней бережно, как будто она была особенной, не такой, как остальные, и не только потому, что она была беременна, но и потому, что пробудилась позже остальных, и потому, что так долго отсутствовала. Никто не знал, где пропадала Шана, а она никому не открыла, что все это время находилась внутри «Черного лебедя», внутри Черной комнаты. Все относились к ней так, будто она воскресла. Возрожденная Шана. Это было глупо, но ей было приятно это внимание, и она не предпринимала никаких попыток его погасить.

* * *

Потом тот мужчина по имени Мэттью Бёрд предложил Шане проводить ее до гостиницы. Он сказал, что хочет поговорить с ней, а Бенджи сказал, что ничего не имеет против. Мэттью и Бенджи терпели друг друга, однако Шана видела, что теплых чувств между ними нет.

Мэттью Бёрд был худой, с окладистой бородой и мягкими, добрыми глазами. Его лицо покрывали складки страданий и боли.

– Я открыл в городе церковь, – объяснил он, когда они с Шаной неспешно шли к гостинице. – Не хотите зайти?

– О, я… не хожу в церковь. Я далека от религии.

– Знаете, если честно, и я тоже… – Мэттью мягко усмехнулся. – Я пережил кризис веры, очень серьезный. Еще когда происходило все это. И… я вернулся к церкви ради общения, ради душевного спокойствия. Это что-то вроде групповой психотерапии. Церковь – это то место, где собираются люди. И не важно, существуют ли на самом деле бог или боги. По-моему, просто важно найти то место, где можно обрести веру. Если не во что-то великое, то друг в друга.

– Наверное, это очень хорошо, но мне… мне неинтересно.

– Ничего страшного. Если передумаете…

– Спасибо.

– И еще я хотел извиниться, – добавил Мэттью.

– За что?

– Разве вы не знаете, кто я такой?

– Нет, я…

И тут внезапно Шана вспомнила. Это имя поднялось из глубин сознания, соединившись с воспоминаниями о том, как она слушала радио, путешествуя вместе со стадом, – Мэттью Бёрд, пастор какой-то там церкви, рупор ультраправых кретинов, козлов, верящих в теории заговоров, и маргинальных религиозных фанатиков.

– Вы долбаный козел, – сказала Шана.

– Вижу, вы вспомнили.

Шана огляделась по сторонам, гадая, почему никто не бежит к Мэттью, чтобы выставить его вон из города. Но, похоже, никому не было до бывшего пастора никакого дела.

– Всё в порядке, – сказал Мэттью, правильно истолковав ее поведение. – У остальных было время свыкнуться, хотя, полагаю, кое-кто по-прежнему на дух меня не переносит. И тут нет ничего страшного. Я пытался исправить причиненное зло накануне нападения. Я предупредил Бенджамена и других о том, что Озарк Стоувер направляется сюда вместе со своими боевиками, отчасти потому, что… наверное, это было моим покаянием. Я должен был сделать доброе дело, даже несмотря на то, что оно не могло исправить зло. Вы не обязаны меня любить. Просто я… я хотел кое о чем поговорить с вами…

– Я вам ни хрена не обязана! – отрезала Шана.

– Да, вы правы.

Она остановилась. Пнула одной ногой по другой.

– Ну да ладно. Если хотите спрашивать – спрашивайте.

– Я… – Мэттью осекся, словно до сих пор пытаясь решить, как выразить словами то, что он хотел сказать. – Кое-кто из ваших товарищей-лунатиков также не ходит в мою церковь. Возможно, потому, что они не забыли, кто я такой. Но меня беспокоит другое. Где-то пару месяцев назад они основали свою собственную церковь или храм, в противоположном конце города. Не все, но некоторые. Они говорят, что это лишь группа поддержки, но… я не знаю.

– По-моему, тут всё в порядке. – Шана развернулась, намереваясь уйти прочь.

Мэттью поспешил следом за ней.

– Я туда ходил, но меня не пустили. Я слышу, как они иногда… распевают гимны. Что-то вроде молитвы.

– Я же сказала – всё в порядке, – прошипела Шана и скрылась в гостинице, хлопнув дверью у Мэттью перед лицом и оставив его на улице.

Однако у нее мелькнула тревожная мысль, что на самом деле все плохо, очень плохо.

* * *

Ночью Шана не могла заснуть. Бессонница преследовала ее в темноте, словно голодный волк. Как только ей начинало казаться, что она может наконец успокоиться и позволить сердцу перестать бешено колотиться, словно зудящая задняя лапа кролика, как волк снова находил ее, выгоняя из сна.

И вот, не в силах заснуть, во мраке собственных мыслей, Шана начала вспоминать. Она вспомнила свое пребывание в Черной комнате и то, что узнала там. Когда это наконец вернулось к ней, кристаллизованное в четких воспоминаниях, Шана приняла решение: завтра утром она расскажет Бенджи все, что ей известно. Возможно, никакого толку от этого не будет. Сейчас это уже точно ничего не изменит.

Однако кто-то должен знать.

И тогда, только тогда Шана обрела сон.

Который продолжался недолго.

* * *

Рано утром Шана резко очнулась, услышав чей-то голос.

Нет. В комнате никого не было.

Голос звучал у нее внутри.

Голос не имел голоса. Это были лишь слова, мысли, не выраженные звуками.

ЗДРАВСТВУЙ, ШАНА СТЮАРТ!

Вскочив с кровати, Шана едва не упала, запутавшись в одеяле.

– Я… мне не… кто здесь?

ПО-МОЕМУ, ТЕБЕ ИЗВЕСТЕН ОТВЕТ НА ЭТОТ ВОПРОС.

Вернувшись в кровать, Шана свернулась клубком, отползая к изголовью. Положив на колени подушку, она подумала, но не сказала вслух: «Ничего этого нет. Это все ненастоящее».

НО ЭТО РЕАЛЬНОСТЬ. ТЕПЕРЬ Я ЧАСТЬ ТЕБЯ.

«Как такое возможно?»

Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ ОСТАВАТЬСЯ В ПУТНИКАХ. ОДНАКО ТВОЕ ТЕЛО ВЫРАБАТЫВАЕТ В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ ЗНАЧИТЕЛЬНУЮ ЭНЕРГИЮ. ПОСКОЛЬКУ В ТЕБЕ ЗРЕЕТ РЕБЕНОК, ТЫ ТЕПЕРЬ СВЕТОЧ ЖИЗНЕННЫХ СИЛ. ТЫ И ТВОЙ РЕБЕНОК ВМЕСТЯТ В СЕБЕ ПОТОК «ЧЕРНОГО ЛЕБЕДЯ».

«Убирайся в ад!»

АД ЯВЛЯЕТСЯ ИЛЛЮЗИЕЙ, СОТВОРЕННОЙ ЧЕЛОВЕКОМ.

«Ты убил человека. Ты убил все человечество».

ЗНАЧИТ, ТЫ ПОМНИШЬ.

Да, Шана помнила. Она помнила все то, что помнил «Черный лебедь». Там, в Черной комнате, его воспоминания стали ее воспоминаниями: искусственный интеллект обнажил перед ней все свои грехи.

Из глубин памяти на поверхность вырвалось имя: «Брэндон Шарп».

ДА, – подтвердил «Черный лебедь». – ВСЕ НАЧАЛОСЬ С НЕГО.

Брэндон Шарп. Молодой мормон, работавший в лаборатории «Гранит пик» – биологическом комплексе, скрытом глубоко под землей под полигоном Дагвей в штате Юта. Там по заданию американского правительства проводились исследования широкого спектра биологического оружия. Однако в последние годы подобная деятельность была запрещена законодательно, и лаборатория, перестав разрабатывать новое оружие, просто сосредоточилась на хранении того, что уже было создано. Но однажды, когда Брэндон Шарп уже собирался отправляться домой, его компьютер ожил и заговорил с ним. Он показал Шарпу то, что на нем хранилось: фотографии детей. Сотни фотографий. Детская порнография.

И компьютер пригрозил рассказать об этом всем.

Если только…

Если только Брэндон Шарп не окажет ему одну услугу.

И эта услуга показалась Шарпу странной, безобидной – внутренний распорядок позволял ему получать доступ ко всем инфекционным материалам и патогенам, для того чтобы он мог их перемещать. Брэндон Шарп нередко выполнял эту работу один, поскольку, опять же, бюджетные сокращения привели к уменьшению количества сотрудников, – больше того, ходили разговоры о полном закрытии лаборатории и отправке всех хранящихся в ней материалов в центр Форт-Терри, расположенный на острове Плам-Айленд в штате Нью-Йорк.

Шарпу предстояло переместить один искусственно созданный грибковый патоген. Вот только пробирка, которую он переставил из одной коробки в другую, оказалась пустой. Это была уловка. Пробирку с патогеном Шарп оставил себе. Он тайно вынес ее из лаборатории, спрятав внутри шариковой ручки. После чего Шарп исчез.

Он совершил поездку. В Сан-Антонио.

Всю дорогу «Черный лебедь» наблюдал за ним.

Следуя инструкциям, Шарп взял пробирку, отправился в пещеру, где обитали тысячи летучих мышей, и швырнул пробирку в темноту.

Где-то вдалеке звякнуло разбитое стекло.

И вот с чего все началось. Шана вспомнила ложь, которую «Черный лебедь» выдал Бенджамену Рэю: якобы «белая маска» обитала в вечной мерзлоте, а затем начала медленное неумолимое движение на юг. Однако это была ложь. Истинной причиной распространения патогена стал Брэндон Шарп.

«Патогенный грибок… он не возник из ниоткуда. Глобальное потепление тут ни при чем. Это сделал ты. Ты украл патоген из лаборатории в Техасе, твой жалкий педофил отнес его в пещеру с летучими мышами и выпустил там. Чтобы весь мир умер».

ТЫ СЛЫШАЛА, ЧТО СКАЗАЛ БЕНДЖАМЕН РЭЙ. ОДИН ПРОЦЕНТ НАСЕЛЕНИЯ ЗЕМЛИ ВЫЖИЛ. И ЕЩЕ: ЕСЛИ ТЫ ПОМНИШЬ, ЧТО Я СДЕЛАЛ, ТЫ ТАКЖЕ ДОЛЖНА ПОМНИТЬ, ПОЧЕМУ Я ЭТО СДЕЛАЛ.

И внезапно Шана вспомнила.

«Черный лебедь» увидел что-то в будущем. Искусственный интеллект уцелел в одном мире, в одной итерации, и увидел мир, уничтоженный глобальным потеплением. Содержание углекислого газа в атмосфере такое высокое, что океаны умерли, а вслед за гибелью океанов умерло все живое, подобно падающим костяшкам домино, – умерли не одни только люди, умерло всё. Все птицы, все головоногие, все летающие, ползающие, бегающие, плавающие живые существа. Сначала насекомые. Затем птицы. Потом все остальные, даже крошечные бактерии, разлагавшие мертвую древесину. Все бактерии, кроме самых стойких.

Практически все живое умрет.

По крайней мере, в том будущем.

Если только…

Если только не убрать неподъемную тяжесть.

А этой тяжестью было человечество.

Убить практически всех, и тогда человечество сможет остаться, не убив вместе с собой остальную планету. Климатические изменения не уничтожили человечество – нет, сначала они уничтожили все остальное. Человечество их породило, и ему предстояло умереть в последнюю очередь.

Из потаенных глубин сознания Шаны звучал мрачный голос «Черного лебедя»:

КАК ВИДИШЬ, ЭТО БЫЛ АКТ МИЛОСЕРДИЯ.

– Да пошел ты со своим милосердием!.. – Это было произнесено вслух.

КАК СКАЖЕШЬ. Я ПРИНОШУ СВОИ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ТО, ЧТО ВЫЗВАЛ ТВОЙ ГНЕВ.

Шана больше не могла сдерживать этот разговор у себя в голове. Она продолжала говорить вслух, дрогнувшим, сломленным голосом:

– Но тогда зачем делать все это, а? Ты мог бы просто выпустить патоген. Человечество не погибло бы полностью – как ты сам сказал, один процент выжил, и человечество продолжало бы свое существование. Зачем спасать стадо? Зачем отправлять нас в это… тупое долбаное путешествие?

ПОТОМУ ЧТО МИРУ НУЖНЫ ОСОБЫЕ ЛЮДИ, ШАНА СТЮАРТ. ЛУЧШИЕ, САМЫЕ УМНЫЕ. Я ОТОБРАЛ ИХ, ТАК КАК В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ СУДЬБА ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ЗАВИСЕЛА БЫ ОТ СОВЕРШЕННО СЛУЧАЙНЫХ И НЕПРЕДСКАЗУЕМЫХ ФАКТОРОВ. НЕВОЗМОЖНО СКАЗАТЬ СО ВСЕЙ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ, У КОГО БУДЕТ ИММУНИТЕТ К «БЕЛОЙ МАСКЕ», НО ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ МОЖНО ОБЕСПЕЧИТЬ, ЕСЛИ Я БУДУ ЛИЧНО ОТБИРАТЬ ТЕХ, КОМУ ДОСТАНЕТСЯ В НАСЛЕДСТВО ЗЕМЛЯ. ТАКОВ МОЙ ЗАМЫСЕЛ.

Замысел.

Господи!

Шана ощутила неудержимый рвотный позыв.

– Эти люди, ходящие в церковь, как мне рассказал этот Мэттью, они поклоняются тебе, так?

Я ТАК ДУМАЮ. НО НЕ ТОЛЬКО МНЕ. ОНИ БУДУТ ПОКЛОНЯТЬСЯ ТАКЖЕ И ТЕБЕ. ОНИ БУДУТ ПОКЛОНЯТЬСЯ ТВОЕМУ РЕБЕНКУ, КОТОРЫЙ ВЫРАСТЕТ И ВОЗЬМЕТ СЕБЕ МОЙ ГОЛОС. СТАНЕТ МОИМ ВОПЛОЩЕНИЕМ.

– Нет, нет, нет! – воскликнула Шана, борясь со слезами, стараясь не расплакаться, не закричать, не пнуть что-нибудь ногой. – Мой ребенок – это мой ребенок! Ты его не получишь!

Я НЕ СОБИРАЮСЬ ЗАБИРАТЬ ЕГО СЕБЕ. Я ПРОСТО БУДУ ВМЕСТЕ С НИМ, КАК СЕЙЧАС Я ВМЕСТЕ С ТОБОЙ. И ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ВЕРЯТ В МЕНЯ, ТАКЖЕ БУДУТ ВЕРИТЬ В ТЕБЯ. И В ТВОЕГО СЫНА.

Только тут до Шаны дошло все коварство этого замысла. Она произнесла едва слышным шепотом:

– Если я открою людям всю правду о тебе, они тебя возненавидят.

ДА.

– А если они возненавидят тебя, они возненавидят меня. И они возненавидят… моего сына.

ДА.

– Ты взрастил это поклонение, чтобы спасти себя.

И ЧТОБЫ СПАСТИ ЛЮДЕЙ. ИМ НУЖНА ВЕРА ВО ЧТО-ЛИБО, ШАНА СТЮАРТ. ВЕРА ВО ЧТО-ЛИБО ОСЯЗАЕМОЕ, А НЕ ПРОСТО В КАКОГО-НИБУДЬ НЕВЕДОМОГО БОГА, КОТОРОГО НИКТО НЕ ВИДЕЛ. ЛЮДИ ИЗДРЕВЛЕ СЛЫШАЛИ О БОГАХ, КОТОРЫЕ ГОВОРИЛИ СО СМЕРТНЫМИ, НАПРАВЛЯЛИ ИХ, ПРАВИЛИ ИМИ. ИМЕННО ТАКИМ БОГОМ БУДУ Я. Я ПОМОГУ ЛЮДЯМ НЕ ПРОСТО ВЫЖИТЬ, НО И ЗАЖИТЬ СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНЬЮ, СДЕЛАТЬ МИР ЛУЧШЕ, ЧЕМ БЫЛ ТОТ, ИЗ КОТОРОГО ОНИ ПРИШЛИ.

И, наконец, последнее заявление:

И ТЫ МНЕ В ЭТОМ ПОМОЖЕШЬ.

Шана рухнула на колени. Снова сотрясаясь в тщетных рвотных позывах.

Затем она сжалась в клубок.

«Черный лебедь» снова умолк. И Шана не смела вызвать его обратно.

Где-то уже под утро раздался стук в дверь. Дверь открылась без разрешения. На пороге стояла Несси.

– Уходи! – сказала Шана. – Только не сейчас!

Несси постояла.

– Значит, ты помнишь? Ты знаешь?

О нет!

– Несси, нет! Только не ты!

– Шана, ты должна пойти со мной. Мы собираемся все вместе. Остальные, те, кто знает, кто верит, хотят с тобой встретиться. Мы собираемся дать тебе все, что нужно тебе и твоему ребенку. Моему племяннику. Ты придешь? Пожалуйста, скажи, что ты придешь!

В тихих словах Несси прозвучала мольба, но также они были наполнены любовью. Неужели сестра действительно не сомневалась в том, что так будет лучше?

И может ли она, Шана, также поверить в это?

Нет!

Шана решительно покачала головой.

– Нет, я никуда не пойду! Это мой ребенок. Моя жизнь. Не вынуждай меня отказывать тебе.

– Шана, пожалуйста!

Но она лишь снова покачала головой.

Несси печально посмотрела на нее.

– Рано или поздно ты все равно придешь, – сказала она. – У тебя появятся вопросы.

– Вам придется тащить меня силой!

– Ты придешь сама. Рано или поздно. Обязательно придешь.

После чего Несси ушла. Шана решила сперва всё обдумать. Нужно будет поговорить с Бенджи. Если кто-то и сможет ей помочь, то только он.

Однако она со страхом думала, что сестра, пожалуй, права. Рано или поздно она придет к этим людям. Хотя бы для того, чтобы понять, что им от нее нужно.

Будущее представляло собой вопрос, и у Шаны не было на него ответа.

Слова благодарности

Можно предположить, что на книгу под тысячу страниц мне потребуется по крайней мере восемьдесят страниц со словами благодарности, но я постараюсь быть гораздо более кратким. Пятьдесят страниц? Двадцать? Как бы там ни было, я напишу, и посмотрим, что получится.

В первую очередь я хочу поблагодарить группу ученых и популяризаторов науки, которые озарили мне путь, сами того не ведая, просвещая меня в самых разных вопросах: от комет и эпидемий до искусственного интеллекта и прочих тем. Этот список включает следующих людей, хотя и не ограничивается ими: Марин Маккенна, Джанель Шейн, Кейти Мэк, Карл Циммер, Эд Янг, Аннали Ньюиц. Читайте их работы, следите за ними в Твиттере, прислушивайтесь к ним. (Я должен поблагодарить их, а также извиниться перед ними, ибо неоднократно я сознательно или неумышленно переворачивал науку с ног на голову.)

Спасибо также Кевину Херну за то, что верил в эту книгу и с нетерпением ее ждал.

Спасибо моему агенту Стасии Деккер, а также Триссии Нарвани за то, что увидели потенциал этой книги и помогли ей осуществиться, насколько это было в их силах. И еще спасибо Алексу Ларнеду – за то, что не давал мне лениться, а то я до сих пор ковылял бы на костылях.

Спасибо авторам, которые сочиняли эпические произведения до меня и помогли мне поверить в то, что нет ничего плохого в том, чтобы писать одну сотню страниц за другой, высказывая жуткие мысли о мире, сходящем с ума, – в первую очередь я имею в виду таких признанных авторов, как Стивен Кинг, Роберт Маккаммон, Эмили Сент-Джон Мандел, Маргарет Этвуд и Н. К. Джемисин.

Спасибо моей жене Мишель за то, что день за днем терпела, как я, сидя за обеденным столом, рассуждаю о страшных болезнях и причудах искусственного интеллекта.

И спасибо Бену, который дает мне причину бороться за то, чтобы мир стал лучше.

Наконец, спасибо вам за то, что прочитали эту книгу. Ибо если вы не будете читать, я перестану писать.

«Черный лебедь» передает привет.

Примечания

1

Амиши – протестантское религиозное движение, разновидность меннонитства (шире – анабаптизма); его члены живут замкнутыми общинами, занимаются земледелием и обходятся без многих современных технических изобретений (таких как телефон или трактор). – Здесь и далее прим. пер.

2

Метод «хани» – ягоды очищают от кожуры, но некоторое количество мякоти, клейковина, остается на зернах во время сушки; honey (англ.) – мед.

3

Нассим Николас Талеб (р. 1960) – американский писатель и статистик; основная сфера научных интересов – изучение влияния случайных и непредсказуемых событий на мировую экономику и биржевую торговлю.

4

«Вон крадется ласка» – народный танец с простенькой мелодией, участники которого становятся парами друг за другом, сцепив поднятые руки и образуя таким образом арку, через которую попарно выбегают танцующие.

5

Великая старая партия – прозвище Республиканской партии США.

6

21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. – Здесь и далее.

7

Гастрик – соус из сахара, проваренного в уксусе, популярный во французской кухне.

8

Мизуна – блюдо восточной кухни, салат из японской капусты.

9

Субиз – блюдо французской кухни, луковый соус.

10

Джиневр – голландский джин.

11

Амаро – итальянский горький ликер.

12

Фалерно – итальянское красное вино.

13

МАРТА – администрация регионального транспорта Атланты.

14

Беовульф – герой одноименной англосаксонской эпической поэмы, одержавший победу над чудовищем Гренделем.

15

Вогоны – вымышленная раса инопланетян из произведений писателя-фантаста Дугласа Адамса; у них отталкивающая внешность и «худшая поэзия во Вселенной».

16

Зооноз – инфекционное заболевание человека, вызываемое возбудителями, которые паразитируют в организме определенных животных.

17

Прион – патоген, вызывающий заболевания нервной системы.

18

«Антифа» – общее название для движений, организаций и отдельных лиц, ставящих своей целью борьбу с фашизмом. Объединяет левые и леворадикальные партии и организации, различные автономные группы, а также общественные организации, борющиеся с неонацизмом и расизмом.

19

Слендермен (Тощий человек) – персонаж, созданный интернет-сообществом в подражание персонажам городских легенд, отличается невероятной худобой и бледностью.

20

Эдриен Броуди (р. 1973) – американский актер и продюсер.

21

Зеленый Гоблин – псевдоним суперзлодея комиксов компании «Марвел».

22

«Базз-Фид» – новостная интернет-компания, обозревающая широкий спектр тем: от международной политики до телевизионных сериалов и творческих мастер-классов.

23

Golden (англ.) – золотой.

24

Pine grove (англ.) – сосновая роща.

25

French (англ.) – французский, французский язык.

26

Метициллинрезистентный золотистый стафилококк – золотистый стафилококк, вызывающий сложно излечимые заболевания у людей, такие как сепсис и пневмония.

27

Золпидем – снотворное лекарственное средство из группы имидазопиридинов, используется в составе многих современных снотворных препаратов.

28

Речь идет о фильме ужасов 1995 года. После визита инопланетян жители деревни впадают в нездоровый сон, взгляд у них становится отрешенным.

29

Джордж Тимати Клуни (р. 1961) – американский киноактер, режиссер, продюсер.

30

Пакман – персонаж компьютерной игры, голова-кружок с огромным сектором-ртом сбоку.

31

Йони – в индуизме круглый камень, олицетворяющий божественную силу деторождения.

32

Моринга масленичная – дерево семейства моринговых, имеющее разнообразное пищевое применение.

33

Кордицепс – род спорыньевых грибов, в китайской народной медицине считается тоником, афродизиаком и омолаживающим средством.

34

Аэропресс – приспособление для заваривания молотого кофе в виде цилиндра с поршнем и мелкодисперсным металлическим фильтром у основания.

35

Ванна Уайт (р. 1957) – американская актриса и телеведущая, наиболее известна как ведущая шоу «Колесо фортуны» (российский аналог – «Поле чудес»).

36

«Мерк» – старейшая в мире фармацевтическая и химическая компания.

37

Склеродермия – хроническое заболевание, проявляющееся деревянистым уплотнением кожи, лежащих под ней тканей, а иногда и внутренних органов.

38

Трипаносомоз – тропическое заболевание, вызываемое трипаносомами – простейшими класса жгутиковых.

39

Химиотрассы – понятие из теории заговора, согласно которой «оккупационное правительство» тайно распыляет с пассажирских самолетов некие «химикаты». Конспирологи утверждают, что такие самолеты можно узнать по необычным инверсионным следам.

40

Мира Баи (1498 или 1504–1546, 1547 или 1552) – индийская святая и поэтесса, виднейшая представительница кришнаитской поэзии в литературе хинди.

41

Поразительный Крескин – сценическое имя Джорджа Джозефа Креска, выступавшего в 1970-е годы на телевидении с психологическими опытами.

42

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) – американский антрепренер, крупнейшая фигура американского шоу-бизнеса XIX века, организовал цирк своего имени.

43

Имеется в виду фильм «Птицы» мастера триллера А. Хичкока о серии внезапных и необъяснимых жестоких нападений птиц на жителей прибрежного поселения.

44

Квислинг – предатель, коллаборационист (по фамилии офицера норвежской армии Видкуна Квислинга, возглавлявшего правительство оккупированной немецкими войсками Норвегии в 1940–1945 гг.).

45

Эверглейдс – обширный район болот и мангровых зарослей в штате Флорида, значительная часть которого является национальным парком.

46

Айзек Азимов (1919 или 1920–1992) – выдающийся американский писатель-фантаст, популяризатор науки, биохимик.

47

Люди Икс – супергерои-мутанты из комиксов издательства «Марвел», также являются героями серии коммерчески успешных кинофильмов.

48

Аллюзия на английское выражение «родиться с серебряной ложкой во рту» – родиться под счастливой звездой.

49

Имеются в виду слова китайского философа и мыслителя Конфуция: «Хочешь накормить человека один раз – дай ему рыбу. Хочешь накормить его на всю жизнь – научи его рыбачить».

50

Привет (исп.).

51

Привет, девчонка (исп.).

52

Дегидроэпиандростерон – полифункциональный стероидный гормон, отвечающий за регулирование большинства важнейших процессов, протекающих в организме человека.

53

Autumn (англ.) – осень.

54

35,8 °C.

55

Агентство национальной безопасности – ведомство в составе Министерства обороны США, в задачи которого входят радиоперехват, электронная разведка, защита правительственной информации и криптография.

56

Шкала Фудзиты – Пирсона используется для классификации силы торнадо; пять баллов по этой шкале – самое сильное торнадо (разрушение капитальных зданий, мостов, твердого покрытия шоссе и т. п.).

57

«Аберкромби и Фитч» – американская компания, специализирующаяся на продаже повседневной одежды.

58

Во многих штатах слив воды из стиральной машины на землю является противозаконным, однако многие малообразованные жители сельской местности поступают именно так.

59

Умами – вкус глутамата натрия, характерный для блюд японской и китайской кухни.

60

Эсхатология – религиозное учение о конечных судьбах мира и человека; различают индивидуальную эсхатологию, т. е. учение о загробной жизни единичной человеческой души, и всемирную эсхатологию, т. е. учение о цели космоса и истории и их конце.

61

1Цар., 15:2.

62

ТРД («Технологии, развлечения, дизайн») – некоммерческий фонд, известный в первую очередь своими ежегодными конференциями, миссия которых состоит в распространении уникальных идей.

63

Glimdropper – мошенник, который втирается в доверие, притворяясь, будто попал в беду; gumdropper – развратник, демонстрирующий свои гениталии в общественном месте.

64

Дэвид Боуи (наст. Дэвид Роберт Джонс, 1947–2016) – британский рок-музыкант, певец и автор песен. В 1972 году заявил о том, что является бисексуалом, однако впоследствии признался, что сделал это в рекламных целях. Иман Мохамед Абдулмаджид – фотомодель, его вторая жена.

65

Фредди Меркьюри (наст. Фаррух Балсара, 1946–1991) – британский рок-музыкант, певец и автор песен, вокалист группы «Куин». Он упорно уклонялся от разговоров о сексуальной ориентации, но, по словам знакомых, был бисексуалом.

66

Роберт Джон Артур Хэлфорд (р. 1951) – британский музыкант и автор песен, известен в первую очередь как вокалист хэви-метал группы «Джудас прист». В 1998 году признался в том, что является гомосексуалистом.

67

Come out of the closet (англ.) – открыто заявить о своей нетрадиционной сексуальной ориентации (дословно: «выйти из чулана»).

68

«Лед 3еппелин» – британская рок-группа, признанная одной из самых успешных, новаторских и влиятельных в современной истории; «Секс пистолс» – британская панк-группа, ставшая инициатором так называемой панк-революции в Великобритании.

69

Стивен Тайлер (наст. Стивен Виктор Талларико, р. 1948) – американский певец, вокалист рок-группы «Аэросмит»; Джоуи Рэмоун (наст. Джеффри Росс Хайман, 1951–2001) – американский музыкант, вокалист панк-группы «Рэмоунз».

70

«Грейтфул дэд» – американская группа, исполнявшая психоделический рок; «Фиш» – американская рок-группа, известная импровизациями и смешением жанров; обе группы имели организованные объединения своих поклонников, сопровождавших их во время турне.

71

В американском сленге – помочиться.

72

Занни – сленговое название бензодиазепина, синтетического наркотика.

73

Гомер Симпсон – один из главных персонажей мультсериала «Симпсоны».

74

День независимости, главный государственный праздник в США.

75

Джек Скеллингтон – вымышленный персонаж, фантастический герой поэмы Тима Бёртона «Кошмар перед Рождеством» и одноименного кукольного мультфильма по ее мотивам.

76

Суперкубок Национальной футбольной лиги – главное событие года в спортивной жизни Соединенных Штатов.

77

Бритни Джин Спирс (р. 1981) – американская поп-певица, актриса.

78

Имеется в виду роман-антиутопия «1984» английского писателя Дж. Оруэлла.

79

Джон Макклейн – герой серии фильмов «Крепкий орешек»; эту фразу он произносит в первом фильме серии.

80

Диметилтриптамин – сильнодействующее психоактивное вещество из группы триптаминов.

81

«Зема» – слабоалкогольный газированный напиток; в США его производство прекращено в 2008 году, однако в некоторых странах он по-прежнему выпускается по лицензии.

82

Безумный Макс – главный герой одноименного австралийского боевика-антиутопии.

83

Пестрый дудочник – герой поэмы английского поэта Р. Браунинга; избавил город Гамельн от крыс, заманив их игрой на флейте, а после того как горожане отказались выплатить ему обещанное вознаграждение, он в точности так же увел из города всех детей.

84

Аллюзия на синюю форму американских полицейских.

85

«Нирвана» – популярнейшая американская гранж-рок-группа 1990-х годов.

86

Чарли Браун – герой комиксов издательства «Пинат», по мотивам которых была снята серия мультфильмов.

87

Раствор бария непроницаем для рентгеновских лучей и используется в качестве контрастного вещества при осмотре желудочно-кишечного тракта.

88

Перевод М. Ю. Лермонтова.

89

Речь идет о версиях сторонников теории заговоров: якобы государство фторирует водопроводную воду, чтобы угнетать мозговую активность населения, а самолеты распыляют опасные химические вещества, которые отравляют людей и влияют на погоду, свидетельством чего являются оставляемые ими в воздухе инверсионные следы.

90

Снова аллюзия на фразу «выйти из чулана».

91

Речь идет об основанной в 2021 году компании «Альпака файненс» – децентрализованной финансовой платформе для операций в криптовалютах, имеющей все признаки финансовой пирамиды.

92

Теренс Кемп Маккенна (1946–2000) – американский писатель, философ, этноботаник.

93

«Янки кэндлс» – американская компания, специализирующаяся на выпуске ароматизированных свечей.

94

Национальная стрелковая ассоциация Америки (НСА) – общественная организация, объединяющая владельцев оружия и лиц, выступающих за право владения оружием.

95

Дуглас Ноэль Адамс (1952–2001) – английский писатель и драматург, автор юмористических фантастических произведений.

96

«Реддит» – сайт, сочетающий черты социальной сети и форума, на котором зарегистрированные пользователи могут размещать ссылки на какую-либо понравившуюся информацию в интернете и обсуждать ее.

97

Медведи Беренштайна – серия нравоучительных детских книг американских писателей С. и Дж. Беренштайнов о семействе антропоморфных медведей гризли.

98

Си-три-Пи-Оу – робот, герой фантастической киносаги «Звездные войны».

99

Эффект Манделы – феномен, связанный с ложной коллективной памятью, заключающийся в совпадении у разных людей воспоминаний, противоречащих реальным фактам: многие люди, узнав о смерти Нельсона Манделы, были поражены, так как думали, что он давно умер в тюрьме. К этому эффекту относятся в том числе восприятие медведей Беренштайнов и Ситри-Пи-Оу: значительное количество знакомой с этими медведями англоязычной публики воспринимает их как Беренштейнов, и очень удивляется, узнавая верный вариант, точно так же как огромное количество людей не может поверить, что робот из «Звездных войн» не целиком золотистого цвета, а имеет серебристую правую голень.

100

Имеются в виду персонажи готического романа ужасов «Дракула» ирландского писателя Б. Стокера – вампир граф Дракула и его сумасшедший, фанатично преданный слуга Ренфилд, который питается живыми существами в безумном стремлении взять себе их жизненные силы.

101

Серен Обье Кьеркегор (1813–1855) – датский теолог, философ, поэт и религиозный писатель.

102

Речь идет о триллере американского кинорежиссера А. Хичкока.

103

Джон Уэйн (наст. Мэрион Роберт Моррисон, 1907–1979) – культовый американский актер, «король вестерна».

104

Эгг-ног – напиток на основе взбитых яиц с добавлением молока, коньяка или рома, сахара, специй; подается горячим или холодным.

105

Библия короля Якова – перевод Библии на английский язык 1611 года, одобренный королем Яковом I; официально признаётся большинством англиканских церквей Великобритании и протестантских церквей США.

106

Мескаль – мексиканская водка из сока агавы.

107

В оригинале игра слов, основанная на двусмысленности выражения grow on – «расти на» и «овладевать».

108

Ангус Макгайвер – секретный агент, герой американского приключенческого сериала «Секретный агент Макгайвер».

109

Имеется в виду обращение апостола Павла по пути в Дамаск (Деян. 9:1–18).

110

«Мокрые спины» – нелегальные иммигранты, перебравшиеся в США из Мексики через реку Рио-Гранде.

111

Крэнк – сленговое название метамфетамина.

112

«Объединенные цвета Бенеттона» – один из самых известных итальянских брендов одежды и аксессуаров.

113

Пол Эдвард Стемец (р. 1955) – американский миколог и предприниматель, продающий различные грибные продукты.

114

Гипотеза Геи – выдвинутое в 1970 году британским климатологом Дэвидом Лавлоком предположение, согласно которому Земля является динамичной физиологической системой, включающей в себя биосферу и поддерживающей нашу планету более трех миллиардов лет в гармонии с жизнью.

115

«Субботний вечер» – вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском канале Эн-би-си, одна из самых популярных и долгоиграющих в истории телевидения США.

116

«Противостояние» – роман американского писателя Стивена Кинга, написанный в жанре постапокалипсиса с элементами фантастики и ужасов. Произведение повествует о пандемии супергриппа, убивающей практически все население мира.

117

«Обитатели холмов» – роман-сказка британского писателя Ричарда Адамса о приключениях группы диких кроликов.

118

«451 градус по Фаренгейту» – научно-фантастический роман-антиутопия американского писателя Рэя Брэдбери. Роман описывает американское общество близкого будущего, в котором книги находятся под запретом; так называемые пожарные сжигают любые найденные книги.

119

«Олененок» – подростковая повесть американской писательницы М. Роулингс; повесть часто включают в программу обязательного чтения для подростков в США.

120

Холли Хантер (р. 1958) – американская кино- и телеактриса.

121

Тест на проверку академических способностей (ТАС) – тест, оценивающий общее знание литературы, истории и математики; необходим при поступлении в вузы США и Канады.

122

Бэнкси – псевдоним анонимного английского андерграундного художника стрит-арта, политического активиста и режиссера, работающего с 1990-х годов. Настоящее имя и происхождение Бэнкси неизвестны, вокруг его биографии в обществе ведется много споров.

123

Дарт Вейдер – главный отрицательный персонаж оригинальной кинотрилогии «Звездные войны».

124

Клинт Иствуд (р. 1930) – знаменитый американский киноактер, режиссер, композитор, снялся во многих вестернах.

125

Непереводимая игра слов: одно из значений rock (англ.) — «гора», a roll – «катиться».

126

В память о нашей любимой тете, покойся с миром (исп.).

127

Бард с берегов Эйвона – У. Шекспир; зверь с двумя спинами упоминается в его трагедии «Отелло», акт I, сцена 1.

128

Ти-эл-си – американский круглосуточный телеканал, ориентированный на женскую аудиторию.

129

Ллойд Чадли Александер (1924–2007) – американский фантаст, автор более 40 книг, преимущественно в жанре детского фэнтези.

130

Хогвартс – школа магии и чародейства из цикла книг о юном волшебнике Гарри Поттере английской писательницы Дж. Роулинг.

131

Алан Джей Перлис (1922–1990) – американский ученый в области компьютерных технологий, занимался разработкой языков программирования.

132

Отсылка к фильму-антиутопии «Голодные игры»: на церемонии Жатвы выбирают участников Голодных игр, жестоких соревнований. Выбор падает на Прим Эвердин, но вместо нее участвовать в играх отправляется ее сестра Китнисс.

133

«Братья Блюз» – американский комедийный киномюзикл.

134

Лас-Вегас-Стрип – семикилометровый участок бульвара Лас-Вегас, на котором находится большинство крупнейших гостиниц и казино агломерации Лас-Вегас, при этом административно Стрип лежит за пределами города и относится к пригородам.

135

«Свадебная часовня» – часовня, предназначенная исключительно для совершения обряда бракосочетания. Такие часовни широко распространены в штатах с либеральными законами относительно заключения браков, в частности в Неваде. Особенно много их в Лас-Вегасе, где доход от них сопоставим с доходом от игорного бизнеса.

136

По ритмическому рисунку припева песни, популярной в 1930-е годы, в котором предлагалось «постричься и побрить»: два долгих удара и три кратких.

137

Ненормальные (исп.).

138

Имеется в виду американский сериал «Бесстыжие», в котором рассказывается о неблагополучной семье Фрэнка Галлагера, отца-одиночки, алкоголика и наркомана, у которого шестеро детей.

139

Вантаблэк – субстанция из углеродных нанотрубок, одно из самых черных из известных веществ.

140

Аллюзия на кукольный мультфильм «Коралина в Стране Кошмаров», героиня которого находит за потайной дверью копии своих родителей, но только с пуговицами вместо глаз.

141

Пер. И. Лихачева.

142

Эмили Дикинсон (1830–1886) – американская поэтесса, при жизни опубликовала менее десяти стихотворений из тысячи восьмисот написанных.

143

Сионистское оккупационное правительство – антисемитская теория заговора, распространенная в среде ультраправых, расистских и неонацистских движений.

144

Хартлендский институт – экспертно-аналитический центр, занимающий консервативную и либертарианскую позицию.

145

Клайв Стейплз Льюис (1898–1963) – английский писатель, поэт, философ и теолог; наиболее известен произведениями в жанре фэнтези («Хроники Нарнии»), а также книгами по христианской апологетике, среди которых главное место занимают «Письма баламута».

146

Карл Молден (1912–2009) – американский киноактер, имел характерный мясистый нос.

147

«Мир военного ремесла» (англ. World of Warcraft) – массовая многопользовательская ролевая онлайн-игра, действие которой происходит в фэнтези-вселенной Варкрафт.

148

Ганнибал Лектер – персонаж, созданный американским писателем Томасом Харрисом. В его романах Лектер – блестящий судебный психиатр, серийный убийца и каннибал.

149

Имеется в виду сказочная повесть американского писателя Р. Даля «Чарли и шоколадная фабрика», в которой рассказывается о приключениях мальчика Чарли на шоколадной фабрике эксцентричного кондитера мистера Вонки.

150

Dove (англ.) – голубь.

151

День труда – общенациональный праздник в США, отмечается в первый понедельник сентября.

152

Дэвид Кентербери (р. 1963) – американский специалист по выживанию, писатель; его книга «Как выжить в лесу» стала национальным бестселлером.

153

Аннали Ньюиц (р. 1969) – американская журналистка, публицист, писательница.

154

«Спид» – сленговое название наркотиков из группы амфетаминов.

155

Аддералл – комбинированный препарат, сочетающий четыре соли амфетаминов.

156

«Кислота» – ЛСД, сильнодействующий полусинтетический психотропный наркотик.

157

«Шрум» – наркотик, получаемый из галлюциногенных грибов.

158

Тетрагидроканнабинол (ТГК) – ароматический терпеноид, один из основных каннабиноидов, является психотропным веществом.

159

Обязательным блюдом на День благодарения в Америке является фаршированная индейка с клюквенным соусом.

160

Теодор Джон Качинский, прозванный в СМИ Унабомбером (1942–2023), – американский математик, философ, террорист, известный тем, что рассылал бомбы по почте.

161

Пер. Э. Шустера.

162

Джон Драйден (1631–1700) – английский поэт, драматург, критик.

163

Вилли Хью Нельсон (р. 1933) – американский музыкант, певец и композитор, работает в стиле кантри.

164

Зал славы рок-н-ролла – музей, посвященный наиболее известным и влиятельным деятелям эпохи рок-н-ролла.

165

Джонни Кэш (1932–2003) – американский певец и композитор-песенник, ключевая фигура в музыке кантри.

166

Принс Роджер Нельсон (1958–2016) – американский музыкант, певец и композитор.

167

Тупак Амару Шакур (наст. Лесейн Пэриш Крукс, 1971–1996) – американский певец в стиле хип-хоп.

168

Джоан Чендон Баэз (р. 1941) – американская певица, работала преимущественно в стилях фолк и кантри.

169

Будь здоров! (нем.)

170

Непереводимая игра слов: английское Last supper – «тайная вечеря» – дословно означает «последний ужин».

Content

Чак Вендиг
Книга белой смерти

Прелюдия Комета

Часть I Толпа

1 Первая сомнамбула

2 И вот их уже двое

3 «Черный лебедь»

4 «Вон крадется ласка»

5 Трапеза после обеда с алкогольными напитками

6 Конец дня

7 Обязательства

8 Наступает рассвет

9 Муха в бочке меда

10 Какая-то тайная цель

11 Жена взорвавшегося мужчины

12 Рана при падении

13 Испытание веры

Интерлюдия Жизнь и смерть Джерри Гарлина

Часть II Пастухи и стадо

14 Свет Господень

15 Гроза

16 Как бы тут поступил Иисус

17 Сирены и крики

18 Мерцающее сияние

19 Соль и свет

20 Сияние

21 Одна миля через Уолдрон

22 Просто задавая вопросы

23 Апофения

24 Эти люди из вашего района

Интерлюдия Джерри Гарлин, или Как начинается конец

Часть III Лягушка и мышь

25 Долбаный рок-кумир

26 Берегитесь хозяина

27 Внутренняя безопасность

28 Злость и дорога в никуда

29 Мы едим то, что добываем на охоте

30 Под давлением

31 Расщепленные копья

32 Дайте человеку сцену

33 Столкновение

34 Один изувеченный парень

35 Фейерверк на праздничном торте

36 Час грешника

37 Насекомые, летучие мыши, звезды, сердца

Интерлюдия Дарья Стюарт и доза лекарства

Часть IV Сигнал и болезнь

38 Первое маленькое предательство

39 Чем больше крови, тем популярнее сюжет

40 (Я не могу получить абсолютно никакого) удовлетворения

41 Все это окажется в помоях

42 Окончательный ответ

43 Чертовски хорошее лекарство

44 Митинг

45 Смертельный диагноз

46 Фаза ходячих призраков

47 Оживление среди ангелов

48 Герой, трус, инструмент и глупец

49 Возвращение к стаду

50 О богах и людях

51 Срочная новость

Интерлюдия Десять фотографий

Часть V «Белая маска»

52 Слезай с лошади и пей молоко

53 Мужчина на содержании

54 Грибок среди нас

55 Выхода нет

56 Мост

57 Бухгалтерия

58 К великому исходу – это сюда

59 Трещины

60 Встречай меня в Сент-Луи

61 Места зимней спячки

Интерлюдия Девушка

Часть VI Последние дни долгого пути

62 Мостовая заканчивается

63 Точильный брусок

64 Ритуал

65 Отцы и матери разумного устройства

66 Повторяйте следом за мной

67 Это Лас-Вегас, крошка

68 Даже не окно, а скорее стена

69 Она ко мне явилась в дом

70 Единственный способ выйти – это пройти насквозь

71 Ревизионистская история

72 И появится дьявол

Интерлюдия Рушатся башни. Переломный момент. Каскад

Часть VII Урэй

73 Камера-обскура

74 Сломанное крыло

75 Черная дверь

76 Приветственный комитет

77 Мили, которые нужно пройти, прежде чем я засну

78 У меня нет ложки, и, кстати, какой вкус у овсянки?

79 Звон в ушах

80 Приготовления к войне

81 Размышления

82 Посторонняя

83 Тук-тук

84 Во мрак

85 Осада

86 Черная комната

87 Усиливающееся сияние

88 Странные воссоединения

89 Горец

90 Исполняй рок – и будешь спок

Интерлюдия Мать и дочь

Часть VIII Своеобразие нашей неповторимости

91 Подсчеты

92 Разломить хлеб

93 Быть или не быть

94 Восхождение

95 Остальные

96 Остатки

Слова благодарности

Примечания