Эрика Монахан

Сибирские купцы. Торговля в Евразии раннего Нового времени

Historia Rossica

Эрика Монахан

Сибирские купцы

ТОРГОВЛЯ В ЕВРАЗИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Новое литературное обозрение

Москва

2024

Erika Monahan

The Merchants of Siberia

TRADE IN EARLY MODERN EURASIA

Cornell University Press

2016

УДК 339(470+571)(091)«16»

ББК 63.3(2)45-2

М77

Редакционная коллегия серии

HISTORIA ROSSICA

С. Абашин, Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Мартынюк

Перевод с английского А. Терещенко

Эрика Монахан

Сибирские купцы: торговля в Евразии раннего Нового времени / Эрика Монахан. – М.: Новое литературное обозрение, 2024. – (Серия «Historia Rossica»).

Ключевую роль в утверждении и расширении власти Московского государства, а затем и Российской империи в этнически пестром сибирском приграничье сыграла континентальная торговля. Книга Эрики Монахан – попытка проанализировать связь между купеческим миром и государственным строительством в раннее Новое время, а также пролить свет на социальную историю нескольких купеческих династий в России. В центре внимания исследовательницы – несколько поколений трех семей, которые вели торговлю в Сибири более столетия: Филатьевых, принадлежавших к купеческим элитам России; Шабабиных, иммигрантов-мусульман, освоивших местную и дальнюю торговлю, при этом успешно совмещавших частное предпринимательство со служением российскому государству; и Норицыных, торговцев более скромного статуса, активно участвовавших в развивающейся российско-китайской торговле. Автор книги исследует образ жизни, который они вели, стратегии, к которым они прибегали в отношениях с государством, а также социальные ниши, которые они занимали в сибирском пограничье. Эрика Монахан – историк, профессор Университета Нью-Мексико, США.

В оформлении обложки использована иллюстрация «Русская одежда от XIV до XVIII столетия. Охобень и шапка» из кн.: Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск, с рисунками, составленное по высочайшему повелению. СПб., 1841–1862. Ч. 1. С. 10.

ISBN 978-5-4448-2379-8

The Merchants of Siberia: Trade in Early Modern Eurasia, by Erika Monahan, published by Cornell University Press

Copyright © 2016 by Cornell University

This edition is a translation authorized by the original publisher

© А. Терещенко, перевод с английского, 2024

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2024

© ООО «Новое литературное обозрение», 2024

Посвящаю Сету

Карта 1. Евразия на рубеже XVII–XVIII веков

ВВЕДЕНИЕ

Merchant Adventurer, and free of Russia.

Эпитафия на надгробном камне Ричарда Чемберлена, умершего в 1562 году

И тот де индиец тому гораздо подивился, что ему нигде обиды нихто ничего не учинил.

Доклад Посольского приказа о беседе с индийским купцом Сутуром Кедековым, XVII век

Ричард Чемберлен торговал скобяными изделиями, был членом городского управления и купцом. Он был одним из учредителей Компании купцов-путешественников для открытия новых земель, предшественницы Российской компании, которая, будучи сформирована в 1555 году, стала первой масштабной торговой компанией раннего Нового времени. Когда в 1566 году Чемберлен был похоронен рядом со своей первой женой на кладбище прихода Святого Олафа в Лондоне, эпитафия на его надгробном камне гласила: «Merchant Adventurer, and free of Russia»[1]. Вероятно, эту фразу следует перевести «купец-путешественник, вольный жить и торговать в России» – интересно, что он выбрал подобную формулировку, которая в XVI веке не была в официальном ходу ни в Российской компании, ни у властителей самой России. Однако, столкнувшись с этой эпитафией, я услышала ее по-своему. В 1990‐х годах, когда Россия открылась, я сама пыталась заниматься бизнесом в этой стране, и, вспоминая этот опыт хронических трудностей и осознания тщетности любых моих усилий, я отнеслась к этому человеку с горячим сочувствием. Я перевела фразу «free of Russia» как «свободный от России» и услышала, как Чемберлен произносит ее со вздохом измученного человека, наконец освободившегося от тяжкого бремени, для которого это освобождение важнее успеха или неудачи, и сообщает потомству, что ему уже не придется нести тяготы российского делового мира. Ему хватило[2]. Если Чемберлен хотел поделиться именно этим чувством, он был отнюдь не единственным, кого доконало ведение дел в России. Многочисленные источники сетуют на продажных чиновников, ненадежных партнеров, ужасающие трудности с логистикой, холод, расстояние, аморфную нормативно-правовую базу, а также языковые и культурные барьеры, затруднявшие поиск покупателей в России. Все это мешало не только иностранцам, но и местным уроженцам. Даже самые привилегированные русские купцы имели дело с конкуренцией с обоих концов социального спектра. Немало предприимчивых крестьян с Русского Севера, начав с мелочной торговли, стали богатейшими купцами. Еще находясь внизу общественной лестницы, они иногда выступали в роли приказчиков иностранных купцов, что угрожало их более богатым соотечественникам потерей конкурентных преимуществ. Но и самые влиятельные лица в стране не гнушались торговли: боярин Борис Иванович Морозов, свояк царя, активно участвовал в двух важнейших экспортных отраслях Московии, вывозе юфти и поташа[3]. Нелегко было делать дела в Московии.

И однако же высеченная в камне эпитафия английского предпринимателя не отдает должное широчайшему спектру возможностей, открывавшихся для торговли в России раннего Нового времени. К слову, будучи англичанином в России во времена Ивана IV, Чемберлен был освобожден от всех пошлин – на такие льготы не могли рассчитывать даже самые привилегированные русские купцы. И конечно же, не было такой льготы у индийского купца-экспата Сутура Кедекова. Более того, будучи временным жителем Астрахани, Кедеков платил одну из самых высоких пошлин в России, и все же он «гораздо подивился» благоприятным условиям для торговли, с которыми он столкнулся. По его словам, в отличие от Персии, нигде в России, ни в Астрахани, ни в Казани, «обид никаких ни от кого не было и торговать ему дали повольною торговлею… пошлину имали прямую и отпускали ево везде без задержания»[4]. Разумеется, фразу индийца, дошедшую до нас в докладе Посольского приказа, можно воспринимать со скепсисом. У купца могли быть причины приукрашивать свои впечатления в беседе с дьяком, задававшим ему вопросы, но мы не должны исходить из того, что дьяк приукрасил свой доклад: как же тогда объяснить объемистые жалобы на злоупотребления, которые такие же дьяки сохранили для истории?

Дело в том, что взгляд через призму опыта Кедекова отнюдь не является господствующим в историографии, посвященной российской торговле: как правило, в книгах историков государство предстает жестоким и давящим, а русские купцы – мошенниками, причем и государство, и купцы отличаются крайней некомпетентностью. Но перспектива нашего индийца заслуживает внимания – Кедеков был отнюдь не одинок. Не вполне ясно, была ли торговая среда действительно столь располагающей или же просто прибыль от торговли в России вознаграждала за все трудности, но факт остается фактом: тысячи купцов приезжали торговать в Россию раннего Нового времени. На протяжении XVII столетия Российская империя приняла тысячи переселенцев с Ближнего и Среднего Востока, из Центральной Азии и Индии (но не из Китая). В 1730‐х годах, опрашивая потомков эмигрантов из Бухары, немецкий академик Г. Ф. Миллер получил сходные ответы: их предки переехали в Сибирь, потому что там было удобно торговать. Может ли быть так, что Московия была столь благоприятной для коммерции по сравнению с системами, находившимися к востоку от нее, а по сравнению с системами, лежащими к западу, московский торговый мир был хаотичным и коррумпированным? Эта версия (проблемная тем, что она воплощает ориенталистские общие представления о Востоке и Западе) меркнет на глазах, если вспомнить, что в XVII веке в Россию надолго переехали почти 1400 западных европейцев. Некоторые европейские купеческие семьи действовали в России на протяжении почти всего столетия; 50 английских, голландских и немецких купцов крестились в православие, сделав Россию своей физической и духовной родиной[5]. А Ричард Чемберлен принадлежал к первому поколению купцов Московской компании – тем, кому Иван IV даровал щедрые льготы в обмен на английское оружие и в надежде на так и не заключенный союз. Я не хочу сбрасывать со счетов последнее слово умирающего человека, обращенное к потомкам, но при Романовых английским купцам в России пришлось тяжелее, нежели Чемберлену. Однако же они продолжали туда ездить.

Столкновение этих двух взглядов приводит нас к цели этой книги: описать деловой климат и рассказать о жизни купцов в России раннего Нового времени. Два приведенных выше примера связаны с иностранными купцами, чьи коммерческие интересы на время привели их в Россию. Разумеется, мы не отказались бы узнать о тысячах других купцов, относящихся к этой же категории. Но мы еще меньше знаем о тех купцах, которые были подданными царя. Эта книга посвящена им. Конечно, одна книга не может начать повествование об истории всех таких купцов в России раннего Нового времени, особенно принимая во внимание утверждение Иоганна де Родеса, что в России торговали все. «Всякий – пишет он, – даже от самого высшего до самого низшего, занимается и думает только о том, как бы он мог то тут, то там выискать и получить некоторую прибыль»[6]. Поэтому настоящая книга сосредотачивает свое внимание на купцах, торговавших самыми различными товарами, привезенными в Россию западными и восточными купцами, в регионе, ставшем самым крупным территориальным приобретением государства в XVII столетии. Настоящая книга посвящена сибирским купцам – обычаям, к которым они пришли, стратегиям, к которым они прибегали в отношениях с государством, а также нишам, которые они заняли в сибирском пограничье вместе со своими друзьями, семьями и конкурентами.

СИБИРСКИЕ КУПЦЫ

Сцена сибирской торговли была удивительно разнообразной для такого упорядоченного и иерархического общества, как «московитское». Крайняя неоднородность торгового населения подтверждается тщательно сохраненными страницами сибирских таможенных книг, из которых сразу становится ясно, что купцы делили рынок со служилыми, женщинами, мясниками, татарами и, до известной степени, чиновниками и коренными жителями[7]. Настоящая книга посвящена тем, кто известен как привилегированные купцы. Они принадлежали к одной из трех групп, существовавших приблизительно с конца XVI века до 1720‐х годов, членство в которых определялось государством. Три категории привилегированных купцов в Московии были таковы: гости, гостиная сотня и суконная сотня. Эти купцы почти всегда были русскими.

Прежде чем мы пойдем дальше, необходимо вкратце оговорить происхождение, льготы и обязательства привилегированных купеческих корпораций. Выяснить происхождение и смысл всех этих статусов сложно, потому что все они (гости, гостиные сотни, суконные сотни) прекрасно существовали до того, как стали формальными корпорациями, членство в которых определялось Московским государством. К примеру, в Московии XVI века параллельно существовало два вида гостей: те, чей статус определялся великим князем Московским, и те, чей статус им не определялся. Более того, их привилегии не только изменялись со временем, но и, что не удивительно в стране «персональных договоренностей», могли быть разными в зависимости от тех или иных грамот. В числе самых распространенных льгот изначально были свобода от постоя военных, разрешение на частное винокурение и право на рассмотрение дела в суде в Москве. В целом можно сказать, что на протяжении XVII века привилегии стали более единообразными и многочисленными. К 1648 году гости были свободны от выплаты тягла в Москве, хотя, по всей видимости, они пользовались налоговыми льготами уже до того, как получили официальные грамоты, подтверждавшие эти льготы[8]. Как правило, гости платили таможенные пошлины с товаров, которыми они торговали.

Каждый гость получал индивидуальную грамоту от царя, что было отражением московской политической культуры, построенной на личных связях, но грамоты, которая бы учреждала саму корпорацию, не было. Когда гости действовали в частном порядке, они очень напоминали влиятельных купцов в других государствах раннего Нового времени, не имевших официального статуса, который бы обязывал их к государственной службе. Когда же гости служили государству, их можно в функциональном плане сравнить с торговыми посланниками других стран, получившими назначение для выполнения конкретной задачи, – купцами, присланными от лица короля или хана. Их государственная служба, как правило, заключалась в том, что они комплектовали бюрократический аппарат, связанный с торговыми или фискальными вопросами, или выступали в роли торговых агентов царя. Их обязанности могли простираться и на другие сферы – например, контроль над строительными проектами или осуществление дипломатических миссий за границей. Это была в высшей степени привилегированная группа. Между 1613 и 1725 годами число гостей варьировалось от десяти (в 1725 году) до шестидесяти одного (в 1687 году), но в среднем составляло около тридцати двух[9].

Если гости были «генералами коммерческих проектов» России, то второй эшелон купцов, гостиная сотня, были «торговым войском», предназначенным для того, чтобы в любой момент выполнять обязанности, считавшиеся необходимыми для оздоровления финансовой ситуации в империи. В отличие от более эксклюзивной корпорации гостей, гостиная сотня и суконная сотня насчитывали несколько сотен купцов. Членство в этих корпорациях было наследственным и распространялось на всех близких родственников мужского пола (братьев, сыновей, племянников)[10]. Суконная сотня гораздо менее заметна в государственных документах. В некоторых она упомянута особо, например в указе царя Федора в 1681 году, но многие государственные документы, упоминающие гостиную сотню, ни слова не говорят о суконной сотне[11]. Тот факт, что плата за бесчестие «крупного» купца из суконной сотни была эквивалентна плате за бесчестие «среднего» купца из гостиной сотни, указывает на их более низкий статус[12]. Вероятно, их коммерческой нишей были шерстяные ткани, и они выполняли такие же служебные обязанности, как и члены гостиной сотни – например, служили в Сибирском приказе[13]. В какой-то момент в конце XVII века суконная сотня вошла в состав гостиной сотни[14]. Поскольку купцы суконной сотни практически не принимали участия в сибирской торговле, эта книга больше не будет уделять им внимания. Выполняя государственные обязанности, гости и купцы гостиной сотни вместе с тем стремились к собственной выгоде – когда не находились на государственной службе, а также, до известной степени, на задворках государственной службы. Мне ничего не известно о формальных встречах корпорации гостей, но между ними должна была существовать определенная координация, потому что именно гости определяли, кто будет комплектовать ту или иную таможенную службу, а царь в это вмешивался редко[15].

Выбор определенного ракурса влечет за собой плюсы и минусы, это очевидно для любого проекта. В случае этой книги целью не является ни экономическая история, ни микроистория. В обзоре экономической истории, компонента столь же важного, сколь и неполного, я полагаюсь на существующую историографию. Чтобы стать микроисторией, эта книга должна была бы уделять гораздо больше внимания казакам, служилым, крестьянам и данникам. Таким образом, мой анализ деятельности тех, кто располагал юридическим статусом купца, не создаст полной картины сибирской торговли. Но он может пролить свет на социальную историю купцов в России и продемонстрировать взаимодействие между торговлей и государственным строительством на окраине в раннее Новое время. В Сибири история купцов включает в себя бухарцев – купцов-мусульман, переехавших в Сибирь из Центральной Азии и в награду за это получивших от Российского государства особые льготы, хотя и не вошедших в одну из трех описанных выше привилегированных групп. Настоящая книга пытается показать объемную картину коммерческой жизни в Сибири, обрисовать каждодневные решения и вызовы, а также пути, которыми государственные чиновники могли способствовать или препятствовать коммерческим интересам. Этот подход оправдан потому, что, хотя в теории государство стремилось облегчить деятельность купцов (и обложить ее налогом), на практике контроль центра над периферийной администрацией был осложнен расстоянием и давней традицией самообогащения, существовавшей до того, как чиновники стали получать фиксированное жалованье.

На страницах этой книги мы проследим семейные коммерческие предприятия, порой на протяжении нескольких поколений. Хотя концепция «семейного предприятия» широко известна в истории бизнеса, мы используем другую методологию. Истории семейных предприятий часто основываются на тщательном изучении делового архива. Затем эти записи вводятся в более широкий контекст. Но когда речь заходит о предприятиях семьи Шабабиных или изучаемых в настоящей книге русских купцов, семейного архива не существует[16]. Представленная здесь реконструкция основана на тех моментах, когда члены семьи взаимодействовали с государством. Представьте себе, например, историю Фуггеров или Рокфеллеров, в которой вся информация происходила бы не от деловых записей самой семьи, но от изучения государственных записей – разрешений на ту или иную деятельность, документов о выплате налогов и штрафов, заявлений на получение разрешений, виз и т. д. Когда историк лишен роскоши поместить в центр исследования записи самого учреждения, задача осветить историю семейного бизнеса на протяжении многих поколений становится куда более сложной. Историки, занимающиеся другими сферами, иногда критикуют чрезмерно государственный подход специалистов по истории России, видимо не понимая, что речь идет не о сознательном выборе исследователей, а о необходимости, продиктованной существующими источниками. Это относится и к настоящей истории.

СИБИРСКИЕ КУПЦЫ В БОЛЕЕ ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

Присоединение Сибири началось в конце XVI века и было поверхностно завершено в течение семидесяти пяти лет, хотя до самого конца XVIII века Российское государство, пытаясь осуществлять свой суверенитет в Сибири, сталкивалось с серьезными трудностями. Ведение дел в обширных континентальных пространствах, на которые Россия только-только распространила свою власть, порождало свою собственную динамику, и историю сибирских купцов нельзя рассказать, не обращая внимания на государство, в котором они действовали, и на шедший вокруг них процесс строительства империи. Поэтому настоящая книга – еще и история Сибири, пограничных пространств, которые государство стремилось контролировать, и живших там купцов. Когда речь заходит о Сибири, на ум сразу приходят ссыльные и пушнина, но история Сибири, о которой здесь повествуется, – это история империи, которая учится функционировать.

Задолго до того, как промышленная революция стала катализатором «экономического роста» и он обрел свою классическую роль средоточия политэкономии, произошла и другая революция. Государства эволюционировали и развились как организмы, отнюдь не сводившиеся к военным функциям, хотя именно возможность вести войну оставалась основой и движущей силой инноваций, о которых идет речь. По мере того как государства эволюционировали от «государств-вотчин» к «налоговым государствам», административное развитие основывалось на понимании, что эффективность государственного регулирования, посредничества и участия в торговле в большой степени служит условием его финансового благоденствия[17]. Это было особенно верно в России, где от одной до двух третей государственных доходов составляли таможенные пошлины на ввоз и вывоз товаров. Наконец, эти важнейшие процессы государственного строительства происходили одновременно со строительством империй. И хотя некогда считалось, что государства сначала приводили в порядок собственный дом, а затем устремлялись во внешний мир, эта модель разваливается при более внимательном изучении материала. Она безусловно не работает в России.

Кроме того, историю сибирских купцов невозможно рассказать, не приняв во внимание более широкий контекст растущей мировой экономики, в котором Россия оказалась более тесно связанной с Востоком и более плотно интегрированной во все более динамичную мировую экономику. Определяющей чертой раннего Нового времени является то, что межкультурные взаимодействия, существовавшие на протяжении столетий, получили новый толчок, стали более масштабными и оказались по-новому в фокусе политического внимания. Как пишет Марта Хауэлл, «между 1300 и 1600 годами торговля вышла за пределы, где она была вынуждена существовать на протяжении веков»[18]. Говоря о том, что торговля «вышла за пределы», она имеет в виду, что торговля на дальние расстояния теперь затрагивала не только элитные дворы и ограниченное число купцов и торговых агентов, обеспечивавших связанные с ней нужды и желания[19]. Конечно, нельзя сказать, что в Средние века крестьянину или бедному горожанину никогда не доставалось даже образчика шелка, но теперь плоды дальней торговли стали более непосредственно затрагивать жизнь людей повсюду. Сахар с Антильских островов, ситец и хлопок из Индии, лекарственный ревень и чай из Китая, сукно из Англии или меха с Великих озер или из Сибири стали предметами, известными и простонародью. Россия участвовала в этих глобальных изменениях, хотя ее особенности и делают российскую историю уникальной. Поэтому настоящая книга показывает переплетение семейных судеб и судеб империи. Первая и вторая части книги в первую очередь посвящены описанию и объяснению ведомственной, социальной и физической среды, в которой действовали купцы. Книга стремится познакомить своих читателей с местной, имперской и глобальной динамикой, влиявшей на жизнь сибирских купцов, хотя и не устанавливает точной связи между этими тремя измерениями.

На фоне головокружительной геополитической динамики и метаструктурных сдвигов в политической экономии люди жили и торговали. Хотя купцы присутствуют во всех частях настоящей книги, на авансцену они выходят в третьей части. В главе 6 прослеживается история семьи Филатьевых, чьи предприятия в сибирской и китайской торговле позволили им подняться на вершину московского коммерческого мира. Глава 7 посвящена истории бухарской семьи купцов-мусульман, переехавших в Тюмень из Центральной Азии и на протяжении столетия процветавших в роли купцов и, время от времени, государственных служащих, при этом сохраняя свое мусульманское вероисповедание. Глава 8 спускается на еще более низкий уровень коммерческой иерархии, прослеживая историю семьи Норицыных, которые так и не достигли выдающегося положения, но почти повсеместно упоминаются среди привилегированных купцов, а в сибирской торговле заметны и сами по себе. В этой главе речь заходит и о купцах из гостиной сотни, которые были особенно вовлечены в китайскую торговлю.

Изучение истории всех этих купцов на местном уровне служит иллюстрацией прагматичности Российской империи. Это особенно важно в случае бухарцев, история которых вносит немалый вклад в историю ислама в империи. После «имперского поворота» 1990‐х годов специалисты по России начали сокращать разрыв между собой и другими специалистами по европейской истории, и постколониальный подход стал единственным, который считался приемлемым. Судьба покоренных народов, их приспособление и сопротивление стали сверхпопулярными темами; в центре особенного внимания оказались интеллектуальные элиты коренных народов[20]. В постсоветском мире произошел взрыв исследований по национальной тематике[21]. Когда ученые начали писать историю российской периферии, где жило большинство российских мусульман, тематика ислама в Российской империи заняла почетное место. Террористический акт 11 сентября, чеченские войны, рост татарского национализма и демографические прогнозы, предсказывающие опережающий рост числа мусульман в России, тоже внесли свой вклад в то, что история мусульман оказалась на авансцене. Как и в большинстве постсоветских исследований, посвященных торговле, подавляющее большинство исследований фокусируется на современности[22]. Кроме того, оно в большой степени посвящено вопросам идентичности, и ученые дискутируют о том, до какой степени исламский опыт отражается в государственных архивах и т. д.[23] Этот «преимущественно культурный» акцент привел к тому, что «прошло двадцать лет, как на Западе начались серьезные исследования Центральной Азии в XIX веке, а мы по-прежнему, когда речь идет о понимании социальных и экономических перемен в царское время, пользуемся нарративом советской эпохи», пишет Александр Моррисон[24].

Время и место, в которых я работаю, в большой степени скрывшие от историка подробности личной жизни и менталитета, сделали культурную историю русских купцов XVII века, которую я хотела бы написать, практически невозможной. Там, где я находила подобные детали, я вставляла их в свое повествование в надежде, что читатели, страдающие от подобной нехватки, отнесутся к этому снисходительно. Где меня к этому побуждают источники, книга выходит за рамки коммерческой жизни и рассматривает вопросы вероисповедания: например, изучая участие сибирских бухарцев в проповеди или религиозном образовании татарского населения. Торговля и вероисповедание, в конце концов, путешествовали рука об руку. Если это создаст у читателя тематический диссонанс, пусть это послужит напоминанием о том, что роль купцов не ограничивалась экономикой, а жизнь не делилась на четко обозначенные ячейки. Священники и муллы сопровождали караваны, пересекавшие Евразию, а купцы во всех вопросах обращались с молитвами к Богу.

ИМПЕРСКАЯ И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Я уделяю главное внимание торговле в Российской империи, в то время как преобладающая тематика трудов по России раннего Нового времени фокусируется на природе Российского государства и его отношениях с обществом. В своем «Народе, рожденном в рабстве» Маршалл По показал, что политическая культура московитов не заботила первых европейцев, писавших о ней, но стала центральной темой начиная с XVI века (Герберштейн, Флетчер), задав тематику для ученых и исследователей на последующие века (хотя это не было предрешено, потому что эти писатели не в меньшей степени интересовались московской экономикой). Государство (и его отношения с обществом) имели чрезвычайное значение для первых поколений русских профессиональных историков, труды которых несли на себе отпечаток их государственнических, марксистских или народнических симпатий. Когда Ричард Пайпс со своей патримониальной моделью возобновил дискуссию о природе Российского государства, он шел проторенной дорогой. В своем пылком и влиятельном тексте Пайпс описал государство, в котором царю принадлежало все, а свободы не было[25]. Труды таких ученых, как Эдуард Кинан, и тех, кого называли Гарвардской школой, показали, что пайпсовская модель деспотизма – домысел. Кинан высказал мнение, что московский царь был сильнейшим образом ограничен в своих действиях, а жесткая политика отражала теократические принципы московских элит; «фальшивое подобострастие перед самодержавным царем» скрывало тот факт, что цари в действительности были «заложниками (в этом истинная тайна) олигархии боярских кланов»[26]. Историки конца ХX века уточнили картину, задав скептические вопросы к враждебным высказываниям тех, кто писал о московской политической культуре в раннее Новое время, и создав более нюансированный, аналитически и эмпирически здравый образ московской политической культуры, в которой нормой была политика консенсуса, а взаимоотношения государства и общества были во многом обоюдными и личными[27]. Их труды внесли в рассмотрение Московского государства гораздо более богатую картину общества. В изучении отношений между государством и обществом главной задачей были юридические и политические права[28].

Тем временем, что, возможно, более важно для настоящей книги, главы из книги Пайпса, описывавшие бедность России – ее бедные почвы, бедные урожаи, бедных крестьян, дурной климат и плохо кормленный скот, – были на протяжении целого поколения стандартным чтением для всех, кто не занимался собственно экономикой[29]. «Господин и крестьянин» Джерома Блюма, труд Аркадия Кэхэна, посвященный XVIII веку, более недавние труды Ярмо Котиляйне, посвященные XVII веку, а также «Хлеб на водах» Роберта Джонса стали исключениями в западной историографии, для которой политическая экономия не была приоритетной темой[30]. Но и эти труды, за исключением трудов Котиляйне, тоже распространяли образы русской бедности и отсталости[31]. Такие ремарки, как у Витсена («Считают, что Сибирь, особенно южная часть, одна из самых благословенных частей мира. На лугах много скота, в лесах много зверей и птиц. Реки богаты самой лучшей рыбой»)[32], не имели особых шансов на успех в трудах специалистов по России. Поэтому все, кажется, усвоили образы тощих коров Пайпса (обездоленных в сравнении с обитательницами молочных ферм пастушеской Европы), сравнение основной динамики московской экономики с выжатым лимоном, происходящее от английского путешественника Джайлса Флетчера, а также допущения о русской бедности как следствии плохо функционирующей экономики. Однако, помимо только что описанного бурного мира торговли, есть и другие сведения, уже собранные или появляющиеся сейчас, – например, попытки подсчитать суммы, которые Россия тратила на выкуп пленных или на полевые армии, рассказы о Московии, в которых звучит восхищение богатством страны, долгожительством и выносливостью ее подданных, – это указывает, что представление о российской бедности может заслуживать пересмотра. Разумеется, это богатство было неравно распределено, но насколько уникальной была Россия в этом отношении?[33]

В то время как западные ученые XX столетия дискутировали о природе государства, историографическая традиция позднеимперской и советской России имела свои особенности. Когда в XIX веке история стала отдельной профессией, Россия оказалась на ее переднем крае, и не только в вопросах своей собственной истории. Русский историк Павел Виноградов произвел революцию в понимании средневековой Англии, а М. И. Ростовцев внес не менее важный вклад в изучение древнего мира[34]. В. О. Ключевский, великан в сфере истории России, а также другие русские историки были новаторами в сфере социальной истории[35]. В то время как в других национальных традициях составлялись более строго политические истории, Ключевский погрузился в нижние слои общества, стремясь дать личности и жизни русского крестьянина и солдата столь же богатую характеристику, как и интригам династической политики. Столь плодотворный подход был во многом обусловлен особенной средой, сложившейся в имперской России. Интеллигенция остро воспринимала государственную власть. Социалистические и марксистские симпатии, распространенные среди русских интеллигентов XIX века, повысили их чувствительность к тому, как жизни подданных зависят от государства и от материальных условий жизни[36]. Но если подобная чувствительность подарила определенное сравнительное преимущество русским историкам XIX века, в советскую эпоху она оказалась чрезмерной. Жесткие марксистские требования опустошили русскую историческую традицию. Историописание уступило место грубым материалистическим интерпретациям, неизбежно зависящим от заявлений Ленина и Сталина, чьи имена в указателях советской историографии нарушали алфавитный порядок. После террора 1930‐х годов некоторые историки нашли прибежище в количественных методах и в издании документов. Другие, более смелые историки зашли так далеко, что облекли в одобряемую государством риторику очевидно противоположные ей выводы. Это привело к появлению некоторого числа публикаций, приводящих исследователя в замешательство[37].

Ставки у советских историков-марксистов были высоки. От них зависела легитимность большевистской революции. С точки зрения некоторых, русская революция не имела никакого права на марксистскую легитимность, потому что в России не было достаточной численности пролетариата, чтобы, в соответствии с марксистской теорией, произвести революцию. Но большевики никогда не позволяли фактам стоять на дороге у судьбы. Интеллектуальное спасение революционного проекта было бы доступно, если бы удалось продемонстрировать, что у России была капиталистическая экономика. Поэтому советские историки бросили свою энергию на то, чтобы доказать: российская экономика была в достаточной мере развита, чтобы заслуживать марксистскую революцию. Для этого необходимо было продемонстрировать наличие развитой промышленности и единого национального рынка. Этот приоритет возобладал и в сибирской историографии, где историки отыскивали корреляцию цен, которая доказала бы существование всероссийского рынка[38]. Поток впечатляющих эмпирических исследований становился мутным из‐за теоретических аксиом, подобных сталинской борьбе с космополитизмом, – и советским выводам было сложно верить. Советские труды, делавшие масштабные выводы, часто основывались на удивительно узком круге источников. К примеру, ценнейший труд Б. Б. Кафенгауза был основан на подробном изучении всего тринадцати таможенных книг – малой части того, что составило бы полную выборку[39]. Другим последствием стало то, что советские труды глядели на все исключительно с российской точки зрения. Их намерением было не столько дать оценку месту России в мире или сравнить ее с другими странами (несмотря на комментарии интеллигентов XVIII и XIX века, называвших Сибирь «нашим Перу» или «нашей Мексикой»[40]), сколько оценить соотношение России с теоретической моделью развития.

Наконец, хотя пути обратно в Серебряный век не было, при общей карикатурности советской историографии в ней были свои достоинства. Советские ученые обращали больше внимания, чем западные, на крестьянские заботы и крестьянские восстания. Сравнительное обилие работ по изучению источников и публикаций документов подарило богатый материал историкам, находившимся за пределами России; доступ в советские архивы был жестко ограничен для американцев, и эти публикации стали доказательной базой множества научных работ. Но это достоинство останавливалось на границе предпринимательской деятельности. Хотя российская имперская и советская историография были поистине новаторскими в отношении социальной истории, историки не были склонны изучать социальную историю предпринимателей, опасаясь быть уличенными в опасных буржуазных симпатиях. Будучи средством передачи товаров, купцы неизбежно составляли часть прошлого, но индивидуальный купец не был предметом исследования[41].

В то время как советские ученые были заняты описанием того, как создавался всероссийский рынок[42], западные специалисты холодной войны писали историю неудачи капитализма[43]. Не имеющий себе равных (среди западных историков) вклад Сэмюэла Барона пролил яркий свет на эту тему. Надо отдать должное Барону: он стал первопроходцем на пути купеческих историй тогда, когда другие этим не интересовались, и если англоязычный мир начал что-то понимать о купеческом классе России раннего Нового времени, это было в основном результатом трудов Барона. Более того, интеллектуальная повестка, которую выдвинул Барон, с особым вниманием к истории капитализма, купеческой культуре и передаче знания, опередила свое время. Но и его труды, при всей своей важности, тоже внесли свой вклад в закрепление того, что обычно известно как «нарратив неудачи» в российской истории. Согласно Барону, главной причиной «неудачного» развития капитализма в России стало удушающее государство, но, помимо этого, еще и отсталая, опасающаяся рисков, дисфункциональная купеческая культура[44]. То, что купцы проявили «неспособность усвоить динамический дух, накопленный опыт и методы западной коммерции, приговорило Россию к постоянной отсталости»[45].

В 1980 году Пол Бушкович опубликовал книгу «Московские купцы, 1580–1650 годы», в которой поставил под вопрос выводы Барона и его предшественников. Исходя из того, что историю купцов нельзя осмысленно рассказывать, не чувствуя экономический контекст, в котором они жили, Бушкович попытался, опираясь на удручающе фрагментарные сведения, составить целостное представление о политической экономии Московского государства в конце XVI – XVII веке. Вследствие этого в его монографии сами купцы потерялись за экономической историей. Хотя Бушковича критиковали за этот недостаток, тот факт, что мало кто обратился к этому важнейшему предмету в последующие десятилетия, говорит сам за себя. Название настоящей книги, «Сибирские купцы», указывает на вклад Бушковича и продолжает его дело – пересмотр нарратива о неудаче. Структура книги основана на полнейшем согласии с его взглядом, что контекст совершенно необходим, если мы хотим хоть в какой-то степени понять самих купцов, поэтому пять первых глав посвящены контексту, но вместе с этим я пытаюсь подойти ближе, чем он, к описанию жизни самих купцов.

ПОСТСОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

Крушение Советского Союза освободило советских ученых от необходимости придерживаться марксистских рамок. Западные ученые, которых никогда не сковывали идеологические требования, ограничивавшие свободу их советских коллег, обнаружили перед собой широчайшее поле для исследований. Не стоит удивляться, что история купцов стала важнейшей темой исторических исследований. Используя куда более распространенные источники XIX века, ученые постсоветского периода немало сделали для написания истории купцов в России. В Сибири произошел расцвет научных исследований[46]. Подавляющее большинство этих трудов посвящено позднеимперскому периоду и написано в триумфальном тоне, что совершенно понятно: российские ученые стремятся реабилитировать оклеветанный класс. В 1990‐х годах, когда многие оптимисты считали, что Россия движется к рыночной (не чрезмерно зарегулированной) экономике, подобные исследования казались естественным поиском прошлого, опыт которого можно будет применить на деле.

Работы российских ученых по раннему Новому времени отстают по количеству, но компенсируют это качеством. Н. Б. Голикова (1914–2008) внесла самый важный вклад в изучение этой темы, тщательно установив членство в самом высокопоставленном классе купцов, среди гостей, которые становились таковыми, только получив от царя личную грамоту, а также в гостиной сотне – втором по значимости классе купцов[47]. Ее труд «Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVII в.» представляет собою скорее энциклопедию, нежели монографию; это труд, который, опираясь на эмпирические факты, предлагает качественно новую интерпретацию привилегированных купеческих классов России[48]. Второй том, опубликованный уже после смерти исследовательницы, посвящен месту, которое привилегированные купцы занимали в российском обществе[49]. Ее количественный анализ в значительной степени соответствует тем вопросам, которые наметил Сэмюэл Барон: кто были гости? Кто входил в число гостей (новые люди или представители привилегированных семей)? Как долго семьи оставались привилегированными? Ученицы Голиковой, Л. А. Тимошина и Н. В. Козлова, тоже издали ценные труды, посвященные купцам раннего Нового времени[50]. В. Б. Перхавко, Т. А. Лаптева и Т. Б. Соловьева многое добавили к нашим знаниям о русских купцах в раннее Новое время[51]. За пределами России было проделано гораздо меньше работы. На английском языке купцам XVIII века был посвящен один труд, «История русского купца» Дэвида Рэнсела, и несколько статей[52]. За редким исключением, ракурс недавних трудов, посвященных купцам, чисто русский[53]. Кроме того, нарратив неудачи продолжает быть весомым, несмотря на вмешательство Пола Бушковича.

Мой труд вступает в яркий мир постсоветского историописания. Вкратце, эта книга осуществляет два базовых вмешательства в историографию истории России. Во-первых, она стремится к пересмотру выводов Сэмюэла Барона, считавшего, что государство надело смирительную рубашку на экономический рост. Во-вторых, необходимо пересмотреть оценку российских купцов как крайне пассивных и опасающихся идти на риск. Описывая их именно такими, Барон непосредственно заимствовал оценки двух враждебно настроенных авторов XVII века – шведского дипломата Иоганна Кильбургера и московского «диссидента» Григория Котошихина. Их отзывы были взяты на вооружение и русским историком С. М. Соловьевым, жившим в годы, когда дискуссия западников и славянофилов достигла своей кульминации. Таким образом, и западная, и российская историография в равной степени распространяли ограниченный, искажающий реальность и крайне немилосердный взгляд на русских купцов.

До той степени, до которой эти характеристики были верны, они касались многих купцов раннего Нового времени по всему миру. Разумеется, русские купцы были консервативны. Но идея о том, что стремление избегнуть риска было отличительной чертой русских купцов, рассыпается при более близком знакомстве с темой. Нормальными задачами были прежде всего стабильность, а через некоторое время после этого статус. Многие купцы стремились покинуть свой класс, если у них была к этому возможность. Стремление купцов избавиться от уязвимости денег, приобретя статус и стабильность землевладельца, в ретроспективе смотрится глупо, потому что мы знаем, что ликвидность стала высшей мерой власти. Но никто не действовал, обладая всей информацией. Этот импульс был столь же верным для русских купцов, добровольно плативших налоги, которые им были не по карману, лишь бы сохранить высокий статус и позволить, таким образом, своим детям посещать определенные школы, как и для итальянских купцов раннего Нового времени, которые возвышались до того, что покупали усадьбы в окрестностях города[54]. Итальянский пример показывает, что национальная историография была слишком сурова не только по отношению к русским. Итальянские города-государства были «покинуты своими коммерческими элитами, которые на протяжении XVI, XVII и XVIII веков совершали то, что можно было назвать разве что „изменой“. Они не предприняли ни единой попытки оживить торговую, финансовую и промышленную основу своих городов и удалились в сельскую местность как неодворянские землевладельцы в рамках „повторной феодализации“ итальянской сельской экономики»[55].

Другие исследователи тоже недавно подчеркнули консерватизм европейских купцов раннего Нового времени и их склонность к избеганию рисков; на протяжении долгого времени семейные отношения и экономика, строившаяся на подарках, были более распространены среди этих купцов, чем «рациональное управление»[56]. Альфред Рибер винил русских купцов в том, что они не ценили высшее образование, но «Универсальный словарь торговли и коммерции», опубликованный в Лондоне в 1774 году, сообщал, что помимо арифметики, бухгалтерского учета, иностранных языков и иностранной истории будущие купцы не должны ничему учиться. Такие предметы, как «латынь, грамматика, риторика и философия», оказались не только «бесполезны, но и очень вредны»[57]. Если в Цинском Китае купец, наживший состояние на соли, начинал покровительствовать учености, его обвиняли в том, что он выбрасывает на ветер семейное богатство[58]. Аналогичные открытия касательно государственного регулирования показывают, что Московия не так уж сильно отличалась от других стран. Ее часто обвиняют в ксенофобии и изолированности, но обращение с купцами, приехавшими издалека, в Москве было в высшей степени дружелюбным по сравнению с теми ограничениями и проверками, с которыми сталкивались купцы, приезжавшие в XVII столетии в Колонию Массачусетского залива[59]. Что особенно важно, внимание к государственному вмешательству и патронажу в западноевропейских экономиках раннего Нового времени угрожает затмить собой упор на спрос, предложение и дух готовности к рискам, который, согласно классической теории политической экономии, подарил Западной Европе ее особое место в мировой истории[60]. Эти примеры приводят нас к главной беде исторических трудов о русских купцах, написанных российскими имперскими исследователями и западными авторами времен холодной войны. Они делали непродуктивные сравнения. Такие ученые имперского периода, как С. М. Соловьев, видели русских купцов через призму внушенного комплекса неполноценности, оставшегося в наследство от Петра Великого[61]. Такие ученые времен холодной войны, как Барон, сравнивали русских купцов с веберовским идеалом капиталистического поведения, не имевшим особенного сходства с реалиями того времени[62].

Хотя я и настаиваю на пересмотре сложившихся представлений о коммерческой культуре в Московии, я чувствую себя неуютно перед лицом опасности, что меня сочтут апологетом империи: я не вижу в гостях героев, нуждающихся в реабилитации, и я не хотела бы считать самым ценным достижением своей работы пересмотр стереотипов, сложившихся во время холодной войны. Мне скорее кажется, что самым продуктивным вкладом моей книги может стать потенциальная возможность лучше поместить русских купцов в контекст истории раннего Нового времени, что станет шагом к лучшей интеграции российской истории в более широкий мир-исторический нарратив. Один из недавних трудов, взявший на вооружение именно такой подход, – книга Бориса Кагарлицкого[63] «Периферийная империя», интерпретирующая историю Российской империи сквозь призму марксистского мир-системного подхода, с сильным упором на коммерческие и экономические вопросы[64]. Московия не существовала в изоляции от весомых перемен, влиявших на торговлю от Гудзонова залива до Китая. Каждая история уникальна, но исключительность России в раннее Новое время была преувеличена.

ИНТЕГРАЦИЯ РОССИИ В МИРОВУЮ ИСТОРИЮ: ИСТОРИЯ КАПИТАЛИЗМА И ВЗЛЕТА ЗАПАДА

Тем временем в других областях историографии произошли не менее яркие изменения, делающие содержание этой книги значимым, а ее стремление поместить Россию в более широкий мировой контекст – актуальным. Вопрос подъема капитализма уже давно был чрезвычайно важен для крупных ученых[65]. История капитализма начинается с Адама Смита, хотя он сам никогда не использовал этот термин. Классические политэкономисты считают Адама Смита, автора «Исследования о природе и причинах богатства народов» (1776), и Джона Стюарта Милля, автора «Оснований политической экономии с некоторыми из их применений к общественной философии» (1848), первыми знаменосцами классической политэкономии, которую часто сводят к отстаиванию свободы предпринимательства. Действительно, Смит весьма критично относился к меркантилистской политике, которую классические экономисты связывают с государственным вмешательством, а Милль в раннюю пору своей карьеры назвал подоходный налог «легкой формой грабежа», хотя из третьего издания «Оснований политической экономии» он эту фразу убрал[66]. Однако Смит и Милль были озабочены не только описанной ими экономической динамикой, но и воздействием рынков на социальную и моральную ткань людей и общества. «Теория нравственных чувств» Смита, впервые опубликованная в 1759 году и пересмотренная в 1790 году, обсуждала неотъемлемое участие человека в собственных делах, в делах своей семьи и общины[67]. В случае Смита «невидимая рука», впервые упомянутая в «Теории нравственных чувств», часто принимается за оправдание рынков и жадности. Однако «невидимая рука», под которой Смит понимал людей, действующих в своих интересах, что приводит к выгоде для общества в целом, была ограничена рамками того, что было важнее, – этических и моральных законов. Что до Джона Стюарта Милля, он в итоге заявил, что рабочие кооперативы лучше подойдут для организации промышленного капитала, чем ассоциации капиталистов.

Масштабные изменения в обществе и расслоение действующих лиц экономики (уже не зависевшее от положения в обществе), происходившие на глазах у Смита, Милля и Дэвида Рикардо (1772–1823), интенсифицировались в XIX веке и способствовали развитию социалистической мысли. «Ведь то, что более всего вызывает наше отвращение и негодование, все это здесь – новейшего происхождения, порождение промышленной эпохи», – писал Фридрих Энгельс об английском Манчестере в 1844 году[68]. Для Карла Маркса (1818–1883), самого знаменитого теоретика социализма, вызванная индустриализацией травма общества, которую его спонсор и сотрудник Энгельс наблюдал на английских фабриках, стала играть ведущую роль. Зубы у его интеллекта прорезались в эпоху Гегеля, и Маркс разработал материалистическую теорию истории, в которой материальное положение обуславливало отношения в обществе и исторические перемены. В основе эксплуатации лежало отчуждение человека от плодов его труда, которое приводило к классовой борьбе – главному источнику перемен от одного этапа человеческой истории к другому. Все этапы были неизменными – феодализм, капитализм, социализм и коммунизм.

Влияние Карла Маркса на мышление и политическую деятельность нельзя недооценивать. Ключевые вопросы, которые он поднял, такие как роль материальных сил и общественных классов, формировали научные исследования на протяжении поколений. Бóльшая часть последующей европейской экономической истории, если не вся она целиком, основывалась на марксизме: это был либо пересмотр его теории, либо разработка уточненных версий марксизма (Антонио Грамши, Иосиф Шумпетер, Франкфуртская школа, Луи Альтюссер), либо либеральная реакция на марксизм (Фридрих Хайек, Милтон Фридман, Дэвид Лэндис). Макс Вебер (1864–1920), автор «Протестантской этики и духа капитализма» (1904–1905), сочувствовал многим тревогам Маркса по поводу современности, но отвергал его материализм и детерминизм. Он искал корни капитализма в культурной сфере религии и идеалов и обнаружил «дух капитализма» в протестантской эстетике. Альберт Хиршман, в свою очередь, выдвинул точку зрения, по которой преследование собственных интересов и получение в результате прибыли легитимны в рамках католической традиции, считающей их меньшим из зол, к которым человек испытывает влечение[69]. Другие считали, что легитимизацию стремления к выгоде обусловила не культура, а политика – рост абсолютистских монархий, подчинивших торговлю государственным интересам и в своей риторике соединивших коммерческое процветание с добродетелью[70]. Материалисты тоже признали, что некоторые компоненты надстройки должны играть важнейшую роль в объяснении капитализма. После влиятельного ревизиониста, итальянского марксиста Антонио Грамши (1891–1937), про идеологию уже не забывают.

В XXI веке мы сталкиваемся с глобализацией, кажется, на всех уровнях общества. Чародеи с высокой капитализацией посылают стремительный поток транзакций прямо со своей клавиатуры и дестабилизируют реально существующие рынки; если же спуститься по шкале богатства намного вниз, денежные переводы «маленьких людей», отправляемые через океаны в помощь оставшейся дома семье, складываются вместе в масштабное движение капитала. Если многие историки ХX века подчеркивали важность производства – книга Джозефа Фурмана со смелым названием «Происхождение капитализма в России» представляет собой информативную историю русских фабрик[71], – то те, кто изучает капитализм в XXI веке, обращают больше внимания на связи. Глобальные учреждения, глобальные переводы, «транснациональные» движения привлекли внимание современных аналитиков находящегося в постоянной трансформации мирового экономического порядка. Почти все сходятся во мнении, что период раннего Нового времени, несмотря на очень неудачное название, был временем, когда линии глобальных связей умножились и укрепились, дальняя торговля стала в меньшей степени сводиться к предметам роскоши и больше ориентироваться на (прото) «массовые» рынки; все это, однако же, не равнозначно утверждению, что именно в эту эпоху Запад стал богатейшим уголком планеты.

Главный стоящий за всем этим вопрос – проблема взлета Запада. Эта тема наполняет библиотеки и продолжает вызывать жаркие дискуссии. Адам Смит и Карл Маркс увидели перелом в развитии мирового экономического порядка в XVI веке, когда появились колонии в Новом Свете. В 1960‐х годах западные либеральные историки, отвергшие марксистскую парадигму, обратились к политике и нашли ответ в «кризисе семнадцатого столетия», что внесло свой вклад в европоцентричную модель, основанную на идее европейской исключительности[72]. Амбициозный трехтомный труд Броделя «Цивилизация и капитализм» (1955–1979), расширяя постмарксистскую парадигму школы Анналов, показал необходимость понимать метасвязи, не упуская из виду простых людей. Бродель (1902–1985) документировал мировую торговлю, принимая во внимание глубокие структуры (среда), средние (учреждения) и поверхностные (события), дав им интерпретацию, которая была яркой, провокационной, проницательной и антикапиталистической – но не марксистской. Мир-системная теория Иммануила Валлерстайна, сформировавшаяся под сильным влиянием марксизма, хотя и вышедшая за рамки исторического материализма, – рискуя сильно упростить, можно назвать ее географическим приложением марксистской классовой борьбы, – прозвучала очень критично по отношению к горделивому нарративу «взлета Запада», но по-прежнему отнесла начало современного капитализма к XVI столетию.

Другие школы сделали больше для дестабилизации этого нарратива. Субалтерные исследования (subaltern studies) и работы в области мировой истории (world history) показали, что взлет Запада не был ни столь стремительным, ни столь уникальным, как это прежде считалось[73]. (Впрочем, подобная сдержанность по отношению к европейской гегемонии противопоставлялась господству европейцев в Новом Свете, с энкомьендой и системой плантаций, использовавших труд рабов.) Европа обогнала остальной мир по демографическим и экономическим показателям не в XVI столетии, но позже – к этому выводу пришли менее европоцентристские исследователи, переименовавшие проблему взлета Запада в Великое расхождение (Great Divergence). Проанализировав параметры, указывающие на качество жизни, – продолжительность жизни, потребление калорий, – Кеннет Померанц и ученые, ставшие известными как Калифорнийская школа, выдвинули тезис, что до XIX века жизненный уровень Европейского континента мало чем превосходил жизненный уровень Китая или Османской империи[74]. Датировка материального расхождения Востока и Запада оставалась предметом горячих дискуссий; такой видный экономический историк, как Ян де Фрис, утверждает, что переломный момент следует отнести к XVII веку[75].

Столь широкий спектр точек зрения о том, каким временем датировать подъем Запада и возникновение капиталистических экономик, позволяет предположить, что предстоит существенный пересмотр того, что именно произошло в раннее Новое время. Действительно, труды субалтерных исследователей показали, что эмпирически достоверные факты, считавшиеся таковыми в прошлые десятилетия, далеко не так достоверны. В более ранних исследованиях западное превосходство было скорее априорным допущением, чем концепцией, к которой задаются вопросы. Действительно, делать вывод, что отсутствие данных означает отсутствие активности – особенно в обширной сухопутной евразийской торговле, – ошибочно не в меньшей степени, чем делать выводы о норме, экстраполируя сведения из одного-единственного источника[76]. Необходима глобальная перспектива – та, что не будет изучать одну лишь атлантическую экономику или одно лишь пространство Индийского океана; необходимы и объяснения, охватывающие матрицу экономики, технологического развития, политических учреждений, культурных атрибутов и их комбинаций. Например, с точки зрения де Фриса, проблема связана с государственными учреждениями. Его замечания по поводу плохого обращения Франции со своими купцами, а также апологетический текст Джека Голдстона об отказе продвинутых традиционных обществ вводить у себя инновации перекликаются с российской историей, где принято обвинять государство в экономической слабости России[77]. Но Россия остается решительно за рамками значимых исследований, опубликованных академической прессой и посвященных купцам и торговле в раннее Новое время[78].

Другой тезис, рассмотренный в моем новом труде, – «упадок» сухопутных торговых сетей в Евразии[79]. В классической интерпретации подъем компаний, занимавшихся морской торговлей, означал смертный приговор евразийской торговле, и началось это в XVI веке. Но историки поставили под вопрос эту точку зрения: Моррис Россаби и Скотт Леви указали на политическую нестабильность в Центральной Азии как на причину переориентировки торговых путей[80]. Масштабные выводы оказались сделаны путем экстраполяции данных узкого круга источников или из‐за отсутствия эмпирической информации о евразийской торговле, а также из‐за недооценки того, до какой степени широким стало потребление[81]. История Ямыш-озера в главе 5 представляет картину процветающего узла сухопутной евразийской торговли в XVII столетии и подтверждает, что Россия заслуживает места в нарративах о взаимосвязанном мире.

Таким образом, значение этой истории простирается за пределы обширных владений Российской империи. Как бы ни характеризовать это государство или свободу в нем, Россия хотя бы уже благодаря своей географии (но и по другим причинам, как покажет эта книга) заслуживает места в нарративах о торговой экспансии раннего Нового времени в трансимперском или глобальном масштабе. Настоящая книга воздерживается от избитых формулировок «России и Запада», потому что можно достичь гораздо большего, анализируя Россию в контексте мира раннего Нового времени. Таким образом, книга пытается сделать маленький шажок в деле лучшего вписывания России и Сибири в мир раннего Нового времени[82]. К примеру, Россия была знаменита плохими дорогами – недостаток, увековеченный афоризмом: «В России две беды – дураки и дороги»[83]. Но в сравнительной перспективе российские дороги были, возможно, не так уж плохи потому, что другие дороги были не лучше. Во Франции «даже в восемнадцатом столетии дороги из Амьена – одного из главных городов Франции XVII–XVIII веков – в порт Сен-Валери-сюр-Сом были так плохи, что купцы нередко платили местным землевладельцам за разрешение провезти свои повозки по вспаханным полям, а не по главной дороге»[84].

Вопрос о российской «отсталости» бесплоден и плохо сформулирован, как и мучительные пререкания русских об отношениях России с Западом, но историография истории России должна разобраться с собственной «дискуссией о расхождении». Это вопрос о том, когда российская политэкономия разошлась с западной. Конечно, «Запад» как историческая категория – проблемная конструкция. Возможно, лучше будет сформулировать вопрос, когда российская политэкономическая стратификация разошлась со стратификацией в обществах, где появился «здоровый» средний класс, материально обеспеченный и участвующий в политическом процессе. Разумеется, на такие масштабные вопросы нельзя ответить без учета политических и культурных различий, различий в политэкономии и коммерческой практике. Настоящая книга, проливая свет на природу коммерческой жизни в России раннего Нового времени, вносит вклад в реконструкцию истории российской политэкономии и коммерческой культуры и, таким образом, делает шаг к пониманию исторической проблемы отсутствующего в России среднего класса. Найти правильный ответ стало труднее еще и потому, что в результате советского эксперимента Россия не была включена в «нормальные» западные историографические траектории (поразительная близорукость части западных ученых, особенно если принять во внимание, что в ХX веке значительная часть мира стала социалистической). Отказ от традиционных, универсальных исторических траекторий стал краеугольным камнем постмодернистских обращений к изучению истории: каждое место само по себе, а Гегелю места нет; нет единого исторического пути развития. Надо выбирать субъективность и фрагментацию, дабы не быть одураченным теми, кто претендует на истину. Однако эти принципы постмодернистской мысли не особо помогли в деле возвращения России в более широкий исторический нарратив. В самом деле, поле исследования, в котором большинство источников были написаны монахами и государственными клерками (дьяками), не слишком привлекательно для историков культуры, выросших в светскую эпоху.

В зависимости от ракурса история взлета Запада является рассказом или о триумфальном шествии, или об агрессивном империализме. Вне зависимости от того, что в нем видится, – расширение богатства, свободы и счастья или джаггернаут капиталистической эксплуатации, европейцы покорили немалую часть Нового Света, а те страны, где они не поселились, оказались под их экономическим и политическим воздействием. В незаконченных исторических дебатах, окружающих эти вопросы, изучение России позволяет сказать новое слово. Россия не развила ни политических учреждений, основанных на представительстве (как и большинство европейских стран в раннее Новое время), ни обширной литературной культуры. Но несмотря на всю ее пресловутую отсталость, европейцы так и не завладели Московией, хотя некоторые хотели бы. В Смутное время (1598–1613), травматический период, когда Московия перенесла голод, пресечение династии, иностранную оккупацию и гражданскую войну, планы колонизации Московии Якова I были скорее мечтой курильщика опиума, чем реальным стратегическим планом, но даже если оставить этот несущественный эпизод в стороне, вполне бесспорно, что взгляд английских купцов на Московию был империалистическим[85]. Когда в 1570‐х годах в Англию в роли торгового представителя царя приехал привилегированный купец Осип Непея, английские придворные сочли его образцом поведения, а члены Московской компании обвинили его в упрямстве. Очевидно, он был виновен в том, что пытался договориться о равноправии России[86]. Если поместить этот эпизод в более широкий контекст, встает вопрос: что такого было во встрече Московии и Англии, что привело к совершенно иным последствиям, чем встреча Индии с Англией, ведь Англия в обоих случаях продемонстрировала тенденцию к империализму? Индийская экономика, вероятно, превосходила московскую как масштабом, так и энергичностью. Но получилось так, что на жарком и влажном субконтиненте высшие классы пьют горячий чай с молоком во второй половине дня и говорят по-английски с британским акцентом. В России это не так: чай пьют черным и делают это при любой возможности. Эта каждодневная привычка играет роль синекдохи, наглядно показывающей, что в двух странах английские империалистические устремления привели к совершенно различным последствиям.

Одним из аспектов этой встречи стало то, что европейцы не сумели оценить суровое геополитическое испытание, из которого родилась Московия[87]. Возможно, в ряде вопросов – формальное образование, печатная культура, мода, потребление – московиты показались европейцам примитивными. Но сообразительная Московия была далеко не так необразованна в конкурентной евразийской геополитике, схематично раскрытой в главе 2. Возможно, если более отчетливо поместить русскую торговлю в социально-экономический контекст раннего Нового времени и пролить свет на жизнь купцов раннего Нового времени во Внутренней Евразии, это поможет сделать более понятным Великое расхождение. Может быть, эта заявка является чересчур смелой; но настоящая книга, по крайней мере, делает шаг в направлении интеграции России в мировые исторические нарративы. Я стремлюсь поместить сибирскую экономику в контекст российской, евразийской и расширяющейся глобальной экономики раннего Нового времени и осветить ее вклад, который остался на удивление малозаметным в историографии. Что до российской отсталости, я предполагаю, что это вопрос конца XVIII – XIX века; в раннее Новое время Россия не так уж отличалась[88].

ОБ ИМПЕРИИ

Имперский поворот стал толчком к появлению множества ценных трудов по российской истории. Одним из продуктивных направлений стало изучение простых людей, которые строили империи и участвовали в них. Русские военные дружины были не единственными носителями империализма; Виллард Сандерленд утверждал, что русских крестьян как колонизаторов обошли вниманием, потому что они не накапливали достаточного богатства и не повышали свой статус в такой степени, чтобы их можно было заслуженно считать эксплуататорами[89]. Роль купцов в истории России и российской экспансии заслуживает места в рассказе о функционировании империй. Котиляйне называл иностранных купцов «акушерками» империи, и этот термин можно применить ко всем купцам в Сибири[90]. Англоязычные историки, как правило, следовали за русскими и упоминали о роли русских промышленников (тех, кто занимался меховым промыслом), не проводя дальнейших связей с московской торговлей в раннее Новое время. Однако в этом движении участвовали частные купцы с очень разным уровнем капитализации. В то время как второразрядных купцов, о которых зайдет речь в главе 8, часто посылали в Сибирь заниматься государственными делами, гости, действовавшие в Сибири, о которых будет рассказано в главе 6, в подавляющем большинстве случаев делали это в рамках собственных предприятий. Если промышленники сами не являлись купцами, они продавали купцам свои меха.

Другое важное направление поисков сформировалось вокруг вопроса: «Что в первую очередь двигало Российской империей – прагматизм или идеология?» Эдуард Л. Кинан крайне многословно сформулировал этот вопрос в своей эпохальной статье «Московские политические нравы», где он постулировал модель, в рамках которой православная риторика останавливалась на пороге Боярской думы. Майкл Ходарковский, напротив, в своих «Степных рубежах России» утверждает, что двигателем российской экспансии была идеология[91]. Когда, наконец, покорение обширных просторов Евразийской степи стало возможным, московиты взялись за этот проект как за нечто вроде крестового похода. С другой стороны, Брайен Боук, следуя за своим наставником Кинаном, видит рост и поддержание Российской империи как нечто скорее прагматичное. Его труд, посвященный донским казакам, показывает, сколько раз Москва отступала на своих южных рубежах и, что еще более существенно, сколько раз она шла на уступки неправославным игрокам. С точки зрения Бёка, Россия – империя, не унифицирующая и не построенная на русской православной культуре, а империя «персональных договоренностей»[92]. Таким образом, в вопросе, прагматичной или идеологической была империя, существуют две школы, в рамках которых противоположные позиции занимают Майкл Ходарковский и Брайен Бёк.

Мэтью Романьелло в своей книге «Неуловимая империя: Казань и создание Российской империи, 1552–1671 годы»[93] успешно продвинулся в направлении синтеза этих двух взглядов. В некоторых вопросах Романьелло почти возвращается к взглядам Кинана, говоря о центре, в котором политика и религия занимали разные сферы (ах, как же это не соответствует постмодернизму), но у него более сложная картина. Романьелло утверждает, что в своей риторике, а также в своей центральной части империя была идеологически громогласной и православной, а на практике, а также на окраинах – более прагматичной и готовой идти на уступки. Он утверждает, что центр считал окраинное православное общество находящимся под своей юрисдикцией и был готов наводить там порядок, но вместе с тем не был готов «растрачивать» и без того скудную лояльность (или отсутствие восстаний) на окраинах, навязывая православие (то есть проявлял прагматизм). Романьелло показывает, что даже православная церковь отнюдь не была безжалостной машиной по обращению иноверцев. В интересах экономического благополучия монастыри Казанского края даже защищали неправославных крестьян от государственного принуждения, за что, возможно, были вознаграждены во время бурного восстания Стеньки Разина в 1670–1671 годах. Упор Романьелло и Боука на прагматизм выводит изучение России на одну линию с другими недавними исследованиями, посвященными империям раннего Нового времени и выдвигающими на передний план то, как империи руководили политикой различия[94].

Яркий пример того, как приверженность к православию смешивается с прагматизмом, – директива воеводам Верхотурья и Тобольска, отправленная из Москвы летом 1700 года. Письмо излагает противопожарные меры и инструкции по восстановлению после пожаров. Документ советует воеводам пользоваться пожарами, чтобы восстанавливать сгоревшие мечети подальше от православных церквей. В этих делах инструкции предписывают воеводам руководствоваться своим суждением и «учинить не вдруг, а смотря по тамочному состоянию и доброму случаю, а чтоб русским людям и иноземцам, когда не в тягость»[95]. Настоящая книга добавляет еще один слой к пониманию ислама в Российской империи, изучая мусульманских купцов в Сибири, и демонстрирует прагматизм, которого придерживалось православное русское правительство в Сибири.

Знакомство с управлением в центре и на периферии делает очевидным одновременность государственного и имперского строительства в России. Сибирь была окраиной и оставалась таковой еще долгое время после установления русской власти. Писцы, купцы, солдаты и чиновники писали и говорили о Сибири как о территории, отличающейся от Московии (Московского государства); это были различные регионы, между которыми перемещались люди. Создание Сибирского приказа, когда его наконец в 1637 году отделили от Казанского приказа, сделало Сибирь отдельной административной единицей[96]. Но еще более важным, чем особенности управления Сибирью, было то, что включение Сибири в состав Российского государства практически не отделялось от создания самого государства. «Империя» – концепт, известный тем, как сложно его определить. Самое простое определение заключается в том, что это суверенное государство, которое правит разными народами. Кеннет Померанц уточняет это определение. В его формулировке империи – это «государства, в которых вожди одного общества также прямо или косвенно управляют как минимум еще одним обществом, используя инструменты, отличные от тех, что используются для управления соотечественниками (хотя не обязательно более авторитарные)»[97]. Технически, если придерживаться этого определения, отношения России с Сибирью соответствуют понятию империи. Сбор дани был центральным сибирским предприятием (хотя в XVI веке дань собиралась и к западу от Урала). Неустойчивость российской гегемонии и хроническая нехватка населения приводили к тому, что в Сибири гораздо больше ощущалось военное присутствие. Демографические данные отличались, потому что соотношение мужчин-военных и женщин было гораздо более асимметрично в Сибири, чем в большей части Европейской России. Но это не было особенностью одной Сибири: военное присутствие было весьма заметным во многих пограничных городах за пределами Сибири[98]. В Сибири возник другой режим собственности. Так сложилось, что в развитии Сибири не было обширных (а потом сильно уменьшившихся) поместий, пожалованных царем за службу. Вследствие этого в Сибири не было крепостного права – хотя различные формы рабства и принудительного труда были распространены повсеместно. Это всего лишь означало, что сибирские крестьяне были черносошными/пашенными крестьянами, платившими оброк в точности так же, как черносошные крестьяне в Европейской России. Хотя режим отличался, он действовал в соответствии с существующими категориями.

Несмотря на эти важные отличия, разница между Сибирью и Центральной Россией была скорее качественной, чем структурной. Административная структура в основе своей была сходной: и тут и там правили воеводы. Пост воеводы сохранился в Сибири даже после того, как он был отменен в Центральной России, – но царь ввел в Сибири то, что было в Европейской России нормой. Крестьяне платили оброк государству. В торговой сфере сходство было даже более очевидно. Европейская Россия и Сибирь были в равной степени покрыты сетью внутренних таможен, хотя на протяжении большей части XVII века к Сибири применялись иные правила[99]. Таким образом, наиболее важная и бросающаяся в глаза черта России раннего Нового времени состоит в том, что государственное строительство и строительство империи не следовали одно за другим. Российское государство развивалось и развивало правительственные учреждения и нормы одновременно с расширением своей территории.

Лучшим доказательством этого служит краткий хронологический обзор. Когда Россия начала экспансию в Сибирь, это уже была империя; на протяжении почти двух столетий это государство не переставало расти и расширяться. Новгородские отряды промышленников добывали пушнину в Сибири по крайней мере с XIV века, задолго до основания Тюмени и Тобольска. Великие князья Московские начали принимать участие в сибирской лесостепной политике с начала XV века, задолго до того, как выдвинули откровенные претензии на суверенитет. Заявив о своем суверенитете в конце XVI века, Московия быстро создала цепь военных крепостей, еще до середины XVII века достигшую Тихого океана, хотя и в XVIII столетии московскую власть над Сибирью было кому оспаривать. С этого момента в Сибирь начали проникать поселенцы, медленно покрывая листьями голые ветви имперского присутствия. Эти процессы происходили параллельно кризисам, сформировавшим Российское государство. Добавим немного перспективы: восемь городов в Сибири были основаны до пресечения династии Рюриковичей в 1598 году и четырнадцать городов существовали к моменту коронации первого царя из династии Романовых в 1613 году. В 1571 году, всего за пятнадцать лет до основания Тюмени, татары сожгли саму Москву. Сибирские таможни работали при Борисе Годунове (1598–1605). Россия закрепилась на Тихом океане за десятилетие до принятия Соборного уложения в 1649 году. Параллельно с этими политическими событиями развивались административные, налоговые и надзорные учреждения, одновременно в Москве и в пограничье. При этом не столько центральные учреждения экспортировались в пограничье и там модифицировались, сколько уроки, полученные в пограничье, учитывались при дальнейшем развитии учреждений в центре.

Опыт территориального завоевания и создания административных аппаратов влиял на центр не в меньшей степени, чем центр влиял на далекие земли. Когда Европейская Россия расширялась благодаря строительству пограничной линии, когда она консолидировала управление – государство всегда признавало в торговле важнейший источник дохода. Как на родине, так и за границей, или, в случае России, по другую сторону Урала, государства стремились регулировать экономический обмен. Торговля была важным средством получения доходов для казны и вместе с тем позволяла удовлетворить нужды населения страны, распространяя необходимые товары и предметы потребления. Доходы от налогообложения увеличивались пропорционально торговому потоку и повышению эффективности управления. Кроме того, государства могли получить огромные прибыли, участвуя в торговле напрямую. В Российской империи раннего Нового времени строительство империи не слишком отличалось от государственного строительства; эти два проекта были неразделимы.

Это наблюдение важно не только для Сибири. Как заметила Дженет Мартин, появляющиеся бюрократические структуры там «развивались во взаимодействии с нуждами территориально расширяющегося Московского государства»[100]. Виллард Сандерленд отметил то же самое явление, изучая администрацию Российской империи в южных степях в XVIII веке: «Российский способ осуществлять власть в степи был основан на формах государственного строительства и присоединения, которые были столь же характерны для унитарных государств, как для империй… [Они всегда подчеркивали] безопасность, централизацию и административную интеграцию, вместо того чтобы сохранять и эксплуатировать территориально отдельную территорию»[101]. Вера Тольц, изучая политику русификации в XIX веке, отметила, что Российское государство использовало свои инструменты национального строительства на территории всей империи. «В такой сухопутной империи, как Россия, метрополия и имперская периферия были единым географическим пространством и, до определенной степени, единым политическим пространством»[102]. Джон Ледонн пришел к выводу, что Россия строила на своей периферии унитарное государство[103]. Эти наблюдения возвращают всю силу старому афоризму: «У Великобритании была империя, а Россия была империей»[104].

Результаты моих исследований в высшей степени соответствуют этому наблюдению, подчеркивая тот факт, что сибирская торговля была важнейшим стимулом российской экспансии, а также элементарным атрибутом российской государственности. Настоящая книга представляет собой рассмотрение конкретного случая одновременного государственного строительства и строительства империи через линзу купеческих предприятий. Эта история, происходящая на евразийской окраине раннего Нового времени, рассказывается с местной точки зрения, а московские указы, определяющие государственную политику, предстают далеким фоном для соглашений и сделок на сибирской таможне. Прибыль была прибылью, и в Московии XVII века коммерческая деятельность была средством, порой обеспечивавшим Московскому государству больше половины его доходов, – тенденция, сохранившаяся и в последующие годы. Динамичная, централизующая и все время нуждающаяся в деньгах, новая династия Романовых была наделена политической смекалкой и склонна к поиску новаторских решений. Романовы продолжали опираться на рецепт, который уже работал: на торговлю. Поэтому первая и вторая главы объясняют, что торговля была жизненно важным сектором для Российского государства, необходимым как для самого его выживания, так и для его имперского проекта. На местах этот неослабевающий коммерческий импульс был соединением государственной и частной инициативы. Не менее важными, чем государственные действия, были действия отдельных купцов: некоторые из их историй рассказаны в шестой, седьмой и восьмой главах.

Часть первая. Торговля и империя

Глава 1

«РАДИ НАЖИВЫ И ЦАРЯ»: ТОРГОВЛЯ В РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Их [мероприятий, осуществлявшихся при первых Романовых] радикализм, ширина и объем действительно захватывали все внимание наблюдателя общественной жизни половины XVII века и заставляли думать, что все постановления страны в это время были направлены на коммерцию и торги.

П. П. Смирнов. Экономическая политика [105]

Поскольку политику из политэкономии не выкинешь, эта глава рассмотрит подход государства к коммерции и покажет, что Московское государство сознательно продвигало торговлю. Возможно, оно делало это не теми способами, которые считаются эффективными в наше время; возможно, эти способы не были лучшими среди современных ему государств; но оно поступало именно так, в соответствии со своим пониманием. Его методы не отличались принципиально от методов других государств и империй раннего Нового времени. Эта глава рассматривает важные государственные учреждения, формировавшие торговый климат в России: общую стратегию, таможни, купеческие корпорации и государственные монополии. Купеческие корпорации и государственные монополии были способами, при помощи которых государство не только регулировало экономику, но и непосредственно в ней участвовало. Прежде чем мы перейдем к коммерческому пейзажу Московии, мы посвятим несколько страниц тому, чтобы поместить Киевскую Русь и Московию раннего Нового времени в соответствующие им контексты. Это позволит нам наглядно показать, что Московия была не столь изолированной и не столь изоляционистской, как ее иногда изображают; она имела больше общего с другими государствами раннего Нового времени, чем принято считать.

УХОД ОТ ДИХОТОМИИ «ВОСТОК – ЗАПАД»

«Россия – Запад» – эта дихотомия существует уже давно. Бесконечная метафизическая и психологическая дискуссия вокруг вопроса об отношении России к Европе привела к тому, что никто не обращает внимания, что первая просьба Ивана IV к Англии о военной помощи была связана с татарским нападением[106]. Другими словами, зацикленность на оспариваемой европейской идентичности России – «невразумительная и бесполезная дихотомия Восток/Запад», как сказала Валери Кивельсон[107], – затенила тот факт, что Россия долго находилась в геополитическом контексте, ориентировавшем ее и в других направлениях. У нее были грозные соседи к югу, востоку, западу и северу, поэтому динамика раннего Нового времени никогда не сводилась к вопросу о России и Западе.

Экономические связи никогда не позволяли славянским княжествам на восточном краю Европы оказаться в полной изоляции от западных соседей. Московские экономические связи с Западной Европой по Балтийскому морю и через западные границы, пусть они тонки как паутина, все равно могут быть прослежены до древних времен. В Каролингскую эпоху Русь была главной артерией, по которой Европы достигали меха и товары с Востока, проходившие через Каспийское и Черное моря[108]. Начиная с IX века основатели-викинги перевозили звонкую монету и товары по речным артериям между Константинополем, который славянские источники называли Царьградом, и Скандинавией[109]. Новгород стал оживленным средневековым рынком, который часто посещали купцы из Европы и из таких далеких краев, как Центральная Азия. Впрочем, его связи с миром пострадали, когда в конце XV века (в 1494 году) великий князь Иван III изгнал из Новгорода надменных купцов Ганзейского союза[110]. Кроме Балтийских ворот, издавна существовал сухопутный путь через польские и немецкие земли. В 1489 году купец Демьян Фрязин пересек Литву с ценным жемчугом и восточными коврами[111]. Хотя эти сухопутные пути слабо задокументированы, есть версия, что наибольшая часть торговли шла по ним в силу отсутствия таможенного регулирования[112]. (Важным торговым пунктом было Черное море, но мы пока не будем говорить о южном направлении.)

В действительности Россия никогда не оставалась наедине с Западом. И дело не только в этом. Культурно-исторический переход, в рамках которого Россия признала свою отсталость от Европы, привел к утрате знания об этих связях. Когда первые европейские картографы приехали в Московию, желая картографировать весь мир, начался процесс утраты былых знаний. В то самое время, когда московиты вновь сообщали западноевропейским картографам о существовании Аральского моря, они умудрились «забыть», что Азию от Северной Америки отделяет водное пространство[113]. Юрий Крижанич, хорватский священник, сосланный в Тобольск в середине XVII века, сообщил, что «было и другое сомнение: соединено ли Ледовитое море с Восточным океаном, омывающим с востока Сибирь… Сомнение это в самое последнее время было разрешено воинами Ленской и Нерчинской областей: они… прошли всю эту страну до самого океана и утверждают, что к востоку нет никакой твердой земли и что сказанные моря ничем друг от друга не отделены, но что Сибирь, Даурия, Никания и Китай (или Сина) с востока омываются одним сплошным океаном»[114]. Но прошло полвека, и датчанину Витусу Берингу было поручено определить, соединяются ли Азия и Северная Америка. Известие о том, что русский Семен Дежнев в ходе экспедиции, профинансированной русским купцом Василием Гусельниковым, обогнул северо-восточный берег Евразии в 1648 году, было «вновь обнаружено» Миллером в Якутском архиве в 1736 году[115].

Попытки оспорить приговор «отсталости» и «нормализовать» русскую историю в сравнении с западными традициями восходят к западникам XIX века. В 1952 году Роберт Уильямс Дэвис утверждал, что своим экономическим развитием Киевская Русь в XII веке превосходила многие европейские страны, в том числе Францию и Англию[116]. «Сравнительный анализ традиционно не был благосклонен к русской истории», проницательно и с юмором заметила Валери Кивельсон, в то время как аргументы в пользу характеристики русской политической культуры как менее самодержавной и более склонной к консенсусу встречали враждебное отрицание[117]. Имплицитно или эксплицитно, но по сравнению с Англией и Голландской республикой раннего Нового времени Россия была безнадежно отсталой страной. И даже тот факт, что ученые утверждают исключительность Англии и Нидерландов как двух экстраординарных коммерческих центров силы в раннее Новое время, мало повлиял на убеждение, что экономика и культура России были отсталыми[118]. Далее мы поместим Московию в глобальный контекст, схематично перечислив ее известные связи с более широким миром.

ПЕРЕСМОТР МЕСТА РУСИ В МИРЕ

Торговля как средство получения прибыли и регулирование торговли восходят в русской традиции к древним временам. Скандинавы, путешествовавшие на дальние расстояния в поисках возможностей, основали династию Рюриковичей, которая правила Россией чуть больше шестисот лет. Новгород и Киев возникли как торговые города, принимающие участие в торговле на Шелковом пути и продающие продукты европейских лесов, они поддерживали связь с немецкими торговцами тканью и космополитическим Константинополем и в соответствии с этим регулировали торговлю[119]. Князь Юрий Долгорукий (1099–1157) заслужил свое прозвище многочисленностью налогов, которые ему удавалось собрать. Вспомним знаменитую историю из Повести временных лет о великом князе Владимире, который, рассматривая вопрос о введении монотеизма в своем государстве, отправил послов во всех направлениях, чтобы узнать о религиях своих соседей. Славянские княжества воевали и торговали с Булгарским царством, основанным на Волге в X веке[120].

Политические связи шли рука об руку с экономическими. Средневековые князья Рюриковичи часто заключали браки между своими детьми и западными принцами и принцессами. Христиан Раффенсбергер показал, что более трех четвертей (77%) из пятидесяти двух известных династических браков были со странами к западу от Руси[121]. В XI веке Владимир Мономах женился на дочери Гарольда, последнего англосаксонского короля Англии[122]. Даниил, князь Галицко-Волынский (1201–1264), стремясь создать противовес монгольской власти, пытался заключить брачные союзы между своими детьми и правящими династиями Венгрии, Австрии и Литвы. Кроме того, он установил тесные связи с папским престолом. Дальние связи существовали и в других славянских княжествах региона. В 1269 году Новгород заключил договоры с Готландом, Любеком, Ригой и другими немецкими городами, установив правила, регулировавшие посещение Новгорода иностранными купцами[123].

Крепкие дипломатические и торговые связи Киевской Руси с большим миром заставили историка Василия Осиповича Ключевского назвать ее «торговым государством», а «Русскую правду» – сводом законов торговой столицы[124]. Хотя то, в какой степени Москва была исторической наследницей Киева, вопрос дискуссионный, но для наших целей эти экономические связи весьма важны. В период раздробленности (с XI по XIV век) русские княжества, находившиеся на севере, шли киевским путем. Клирики регулярно курсировали между Москвой, Грецией и Стамбулом, и их заботы простирались как на церковные, так и на коммерческие вопросы. Связи со Стамбулом были лишь самым очевидным примером того, как Москва присвоила исторические связи древней Киевской Руси.

До того как Москва стала повелительницей славянских княжеств Европейской равнины, ее торговля была подобна торговле соседних княжеств, таких как Тверское или Рязанское, и была не столь масштабной, как новгородская или казанская. Мы мало знаем о московской экономике в Средние века (XII–XV века). Марко Поло, никогда не ездивший на Русь, утверждал, что «страна эта не торговая»[125]. Кости верблюдов в раскопках X века в окрестностях Киева подтверждают связи с Востоком, существовавшие за несколько веков до приключений Марко Поло. Датировка кладов арабских монет в Балтийском регионе позволяет предположить, что в XI веке восточная торговля прервалась, но в 1245 году папский легат Плано Карпини встретил русских купцов в Ургенче. И как бы невероятно это ни казалось, принимая во внимание трудности, с которыми Россия сталкивалась вплоть до конца XVIII века, стремясь укрепить свою гегемонию в Поволжье, но уже в X веке арабский писатель Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, так много он видел там русских купцов[126]. Понятие о Китае, пусть и непрямое, существовало уже по крайней мере в XIII веке – об этом свидетельствует то, что русские называли Пекин Камбалыком (Ханбалыком) – таково было название столицы Китая в Монгольскую эпоху[127]. Дженет Мартин сообщает нам, что монгольское завоевание помогло интегрировать Москву в более оживленную торговую сеть на юге[128]. Дональд Островский, вопреки словам Марко Поло, утверждал, что Pax Mongolica облегчил торговлю, чем воспользовались смекалистые московиты, к концу XIII века ставшие кредиторами богатой Византии[129]. Следуя традициям своего «долгорукого» предка, Иван I (1288–1340) заработал свое прозвище Калита («денежный мешок») благодаря тому успеху, с которым он зарабатывал деньги, будучи держателем монгольского ярлыка (дозволения собирать дань для монгольского хана). Летопись конца XIV века описывает Москву как город, полный богатства и славы[130].

ТОРГОВЛЯ – СРЕДОТОЧИЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА

Торговля играла важнейшую роль для Российского государства еще до появления англичан в XVI веке, чему мало уделяли внимания историки, сосредоточившиеся в первую очередь на политической культуре и долго дискутировавшие о ее природе. Но если обратить внимание на торговлю, ее важность для государства сразу становится ясна[131]. Завоевание Русского Севера было вызвано желанием Москвы присвоить доходы Новгорода от торговли пушниной[132]. Коммерческие интересы играли важную роль в отношениях с Казанью при Василии III, как и в большинстве войн, которые вела Москва. Торговля была частью жизни до и после монгольского ига. Москва, как и Киевская Русь прежде, заботилась о поддержании отношений с югом. Она должна была это делать: Средиземное море, доступ к которому пролегал через Черное море, издавна было средоточием политики, а также религиозной, культурной, экономической и технологической гегемонии. Московия участвовала в северо-западной торговле, направленной к Балтийскому морю, и в южной, направленной к конечной станции Шелкового пути на берегу Черного моря, а позже на Волге.

Завоевание Константинополя, произошедшее в 1453 году, стало потрясением для христианского мира, но при этом повысило престиж Московии. После завоевания между Московией и Османской империей завязалась оживленная торговля. Дженет Мартин выявила 220 купцов, ездивших между Московией и османскими владениями с 1488 по 1502 год. Более чем в половине этих случаев купцы везли небольшие грузы, стоившие менее 50 рублей[133]. Когда Османская империя распространила свое влияние на черноморский регион, Московия обратила свой взор на восток, в Поволжье, с целью развития альтернативных торговых направлений. Она поддерживала торговые (и дипломатические) отношения с восточной соперницей Османской империи – Персией.

С начала XVI века важным событием в Москве стала ярмарка степных лошадей. В 1474 году в Москву из Великой Орды прибыл огромный караван, состоявший из 600 татарских послов и 3200 купцов, которые привели с собой около 40 тысяч лошадей и привезли множество иных товаров[134]. Китайские товары были найдены в домах русской элиты еще в период до XV века[135]. Нет конкретных данных о присутствии русских купцов так далеко к востоку в XV веке, но причина этого в большой степени кроется в эффективности существовавших торговых сетей, в которых купцы из Центральной Азии выполняли роль посредников. Евразийская торговля была высокоразвитым миром, в котором товары путешествовали дальше, чем те, кто их вез[136]. Однако есть данные, что русские купцы в XV веке добирались до Индии.

ПУТЕШЕСТВИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА В ИНДИЮ

Афанасий Никитин был купцом, которого поиск возможностей для торговли привел в Индию, где он путешествовал между 1466 и 1474 годами. Он описал свое путешествие (1466–1472 или 1468–1474 годы) на юг, в Индию, где он провел почти три года, и назад на Русь. Его записки очень ценны: они позволяют заглянуть в экономический, политический и культурный контекст, в котором жил евразийский купец раннего Нового времени[137]. Хотя текст Никитина занимает исключительное место среди русских источников XV века, его опыт был, вероятно, не таким исключительным, потому что значительную часть своего путешествия он проделал вместе с другими русскими купцами[138]. Никитин был родом не из Московии, а из Твери, которая во времена путешествий Никитина была соседним княжеством, одним из нескольких попавших в этот период в зависимость от Москвы. Ярославль был уже поглощен Московией к моменту отъезда Никитина. Ростовский князь продал свои наследственные права московскому в 1474 году. В 1478 году Москва военным путем захватила Новгород; суверенный великий князь Михаил Тверской отправил свои войска для участия в этом походе, хотя вместе с этим он пытался защитить свою независимость, укрепляя отношения с Литвой. Тверь была захвачена в 1485 году, примерно через десять лет после смерти Никитина.

На путешествие Никитина повлияли политическая нестабильность и беспорядки в странах, через которые он проезжал. Он добрался до Индии не потому, что первоначально это планировал, а потому, что ему не было позволено вернуться на Русь после того, как его взяли в плен и отвезли к султану, правившему в Южном Поволжье. Как типичный путешественник раннего Нового времени, Никитин, глядя вокруг себя практичным взглядом купца, назвал расстояния между городами, товары, которые можно найти на различных рынках, и величину таможенных пошлин. Никитин ведет себя как посол раннего Нового времени, которому обычно поручалось сообщить о потенциальных возможностях соседних стран, и описывает проявления военной силы; будучи сыном эпохи, когда вопросы ранга и протокола играли важнейшую роль в культуре, он описывает ритуалы. Кроме того, он высказывается по поводу еды и культуры. Назвав веру в Будду и повсеместный запрет на употребление в пищу говядины объединяющими чертами индуизма, Никитин вместе с тем был зачарован разнообразием индийских вер и обычаев.

Религиозные заботы очень занимали Никитина. Экзистенциальная тревога, которую он испытывает, ведя дела в многоконфессиональном мире, возможно, является самым завораживающим аспектом его рассказа[139]. Никитин тревожился, что утратил свою веру[140]. Когда книга, которую он взял с собой в путешествие, была украдена, у него не осталось никакой книги, чтобы читать молитвы, и никакого календаря, позволявшего соблюдать религиозные праздники. Путешествуя в землях, населенных мусульманами и индусами, он не знал, когда соблюдать Великий пост или праздновать Пасху. Когда встреченные мусульмане заметили, что он, видимо, не следует никакой вере, Никитин был в ужасе. Он начал поститься вместе со своими спутниками-мусульманами и признался в своем дневнике, что боится стать мусульманином. Возможно, отступничество от веры с целью достижения успеха было не такой уж редкостью в евразийских пространствах торговли. Согдийцы, купцы древней и средневековой внутренней Евразии, были известны своей религиозной гибкостью[141]. В XVII веке русских послов обвиняли в отступничестве, не говоря уж о бесчисленных православных рабах, оказавшихся в мусульманских землях. Межконфессиональные аспекты торговли раннего Нового времени вновь встретятся нам в седьмой главе.

Примерно в то самое время, когда Афанасий Никитин разбирался с религиозными различиями и заключал товарные сделки в Индии, Амброджо Контарини, посол Светлейшей Венецианской республики, позже описавший свои приключения, отправился в Персию искать союза с шахом против турок-османов. На обратном пути его похитили, и он оказался в Астрахани. Там за несколько десятилетий до того, как Московия выдвинула какие-либо претензии на этот каспийский порт, русские купцы, торгующие в Астрахани, выкупили его и привезли к московскому двору, где он ждал, пока из Венеции не прислали компенсацию[142]. Эти два рассказа демонстрируют широчайший размах связей Московии в XV веке.

ПОДЪЕМ МОСКОВИИ

Московские князья активно действовали, собирая в Москву богатства и укрепляя ее могущество; начиная с XIV столетия они работали над тем, чтобы сделать ее положение более стабильным и использовать все возможности, открывающиеся во всех географических направлениях. Подъем Московского княжества и распад монгольской Орды – эти два затянутых, длительных процесса наложились друг на друга. Монгольское иго прекратилось после столетнего упадка, происходившего с 1360‐х годов до середины XV века. Рост могущества Московского княжества не был стремительным, но зато был неуклонным. Иван III (правивший в 1462–1505 годах) в 1478 году завоевал процветающее олигархическое Новгородское княжество. Это было, возможно, первое имперское завоевание Москвы, и оно совершилось еще тогда, когда Москва формально была подчинена Великой Орде (хотя прошло не одно десятилетие с тех пор, как Москва перестала регулярно платить дань Сараю). Иван III продолжил укреплять и расширять власть Москвы, используя не только принуждение, но и брачные союзы, международную дипломатию, создание символических центров и издание свода законов – стратегии, хорошо известные тем, кто изучает европейских правителей раннего Нового времени. Он сосредоточил свои усилия на экспансии по направлению к Балтийскому морю и Шелковому (Каспийскому) пути, важным торговым областям, привлекавшим правителей этой части света со времен викингов. Когда верховная монгольская власть рухнула, Евразия пережила несколько десятилетий патовой ситуации, в которой соперничали Москва и другие государства-преемники – Казань, Астрахань, Сибирь и Крым. Подобно пост-чингизидскому миру Центральной Азии, славянские княжества обладали культурным и династическим родством. Но они часто ценили независимость больше, чем верность этому родству, что создавало раздробленный политический пейзаж.

Иван III, один из величайших государственных строителей в истории России, стремился поддерживать международные торговые связи. Кроме своего знаменитого брака с Софьей Палеолог, племянницей византийского императора, жившей под опекой папы римского, он посылал посольства в Италию (1468, 1474, 1486)[143], Венгрию (1482) и Священную Римскую империю (1490). В 1494 году Иван III изгнал из Новгорода купцов Ганзы. Это решение приводится в качестве примера московской отсталости и изоляционизма. Но если принимать во внимание, что в XV веке ганзейские купцы в Новгороде действовали скорее как криминальная группировка, чем как сторонники свободного рынка, в их изгнании не следует видеть враждебность по отношению к здоровой торговле. Решение Ивана III можно по-разному интерпретировать. Довнар-Запольский предположил, что это был ответ на казнь двух русских купцов в Ревеле[144]. Кроме того, вероятно, что полное подчинение Новгорода было в этот момент бóльшим приоритетом для Ивана III, чем поддержка торговли. Наконец, можно задаться вопросом, не были ли члены Ганзы как-то связаны с историей о ереси «жидовствующих», недавно взбудоражившей Новгород и Москву[145].

Несмотря на успешное государственное строительство Ивана III в XV столетии, московская власть по-прежнему не имела достаточно устойчивой опоры. К концу XVI века Москва была бесспорным лидером восточных славян, но ее правительство было по-прежнему очень немногочисленно; вероятно, оно сводилось лишь к четырем департаментам (приказам)[146]. Верных слуг на местах было мало, и в ситуации практического отсутствия государственной бюрократии и тем более установленных законом процедур они вознаграждали себя за то, что выполняют царские приказы, в соответствии с традиционной системой, известной как «кормление». Эта система позволяла делать что угодно – и слуга царя мог взять все, «что рынок выдержит». Вымогательство, принуждение и сила, очевидно, могли продемонстрировать, что может выдержать рынок – то есть местное население. Чрезмерное давление на людей могло вынудить их взять вилы и начать восстание, но не требуется быть апологетом, чтобы признать, что жители окраинных областей ценили защиту, обеспечиваемую им российскими войсками (пусть и не всегда успешную) от татарских рейдов за рабами, от которых постоянно страдала южная Московия.

Сын Ивана III Василий III (правил с 1505 по 1533 год) видел в торговле компонент международных отношений. Его усилия по укреплению региональной власти Москвы включали в себя создание и расширение торговли в областях под османским владычеством, а также, в чем он был менее успешен, увеличение своего влияния в Поволжье. Василий III послал двух торговых представителей (гостей) в Стамбул – первого в 1515‐м, второго в 1530 году[147]. Эти инициативы помогли ему установить прямые государственные торговые связи, и Василий III без особого беспокойства отреагировал на распад московско-крымского союза. В скором времени он оскорбил Крымское ханство, не отправив щедрых даров, которые туда обыкновенно отправлял его отец. Он начал войну против Литвы, находившейся в союзе с Крымом. Хотя Василий захватил Смоленск в 1512 году, до прямого контакта с османским султаном, этот шаг показывает интерес Василия к расширению пределов московской торговли. Смоленск, находившийся на Днепре, неподалеку от волока к Западной Двине, впадающей в Балтийское море (не путать с Северной Двиной, впадающей в Белое море), был важнейшим пунктом на Черноморском и Балтийском торговых путях. На востоке Василий ввел торговое эмбарго против Казанского ханства, запретив русским купцам торговать в Казани и перенаправив их в Нижний Новгород; это эмбарго, по некоторым оценкам, повредило московской экономике не меньше, чем казанской[148]. Таким образом, идя на обострение отношений с соседями (Крымом и Казанью), он вместе с тем предпринимал шаги, чтобы укрепить позиции Москвы в дальней торговле. В 1524 и 1527 годах Василий III забросил коммерческо-дипломатическую сеть еще дальше, отправив русских послов к императору Священной Римской империи Карлу V, властителю самой большой империи на земле. Кроме того, он и сам принимал габсбургских послов, одним из которых был Сигизмунд фон Герберштейн, автор одного из самых знаменитых рассказов о Московии XVI века[149].

Московские дипломатические связи указывают на широкий географический размах. А где была дипломатия, там была и торговля. Дипломаты привозили с собою «дары», часто выполнявшие коммерческие функции. Они приезжали с намерением приобрести определенные товары – либо получив их в дар, либо купив их. С этой целью послы и их свита часто перевозили товары для торговли. Дворы правителей – и великие князья Московские исключением здесь не были – вели и более формальную торговлю, посылая людей за границу торговать от их лица. В зависимости от того, как их принимали, послы могли заниматься торговлей при дворе и/или на местных рынках. Наконец, частные купцы обязательно присоединялись к дипломатическим экспедициям. В случае Московии, как и в значительной части мира раннего Нового времени, под видом дипломатии осуществлялась масштабная торговля, не задокументированная таможенными чиновниками и не облагавшаяся налогами на границе. Поскольку торговля и политика были неотделимы друг от друга, если следить за дипломатическими миссиями, можно получить ценную, хотя и не поддающуюся квантификации информацию о торговых отношениях государства. На самом деле я подозреваю, что именно сбрасывание со счетов того, что нельзя посчитать, и привело к недооценке коммерческой активности Московии раннего Нового времени.

ВОДОРАЗДЕЛ XVI ВЕКА

XVI век стал переломным в отношении места России в мировой экономике, и этому были две причины: Московское государство значительно увеличило размах своей торговли как на западе, так и на востоке. Летом 1553 года экспедиция Уиллоби – Ченслера, состоявшая из трех английских кораблей, подняла паруса, чтобы плыть по холодным водам вдоль берега Северной Евразии в поисках северо-восточного пути к богатствам Индий и Катая (Китая). Два из трех кораблей потонули, а третий сел на мель в устье Двины. Когда сообщение об этом достигло Ивана IV, он приказал привезти капитана корабля в Москву. Уиллоби нашел смерть в морской пучине, а Ченслер удостоился роскошного приема в Москве. Он вернулся домой с дарами и с обещанием монопольных привилегий английским купцам в Московии. Перед лицом таких счастливых перспектив двести пятьдесят английских инвесторов объединили свои ресурсы и в 1555 году учредили Московскую компанию. В английской фактории, основанной в устье Северной Двины, началась прямая торговля с Россией. В 1555 году вместе с первыми английскими купцами, возвращавшимися на родину, в Лондон прибыла группа русских купцов[150]. Хотя последующим компаниям суждено было достичь большей славы и оставить большее наследие, именно Московская компания стала первым акционерным обществом, заложив модель, которая стала определяющей в морской торговле раннего Нового времени.

Но московский торговый кругозор отнюдь не сводился к одним англичанам. Иван IV (1533–1584) еще более активно искал торговых шансов и геополитических возможностей, чем его отец Василий III. В 1552 году, почувствовав политическую слабость Казани, он принял смелое решение захватить ее и взять под контроль торговлю на верхней Волге: это событие впоследствии стало считаться началом России как многоконфессиональной империи. В 1567 году он отправил торговых агентов в Ормуз (Персия), Антверпен (Нидерланды), Царьград (турецкий Константинополь), Александрию Египетскую и Швецию[151]. Иван IV укрепил связи с Кавказом, женившись на кабардинской принцессе из клана Черкасских[152]. Иван получил торговые посольства из Ургенча и Бухары[153]. Он милостиво принял посольства от христиан-грузин с Кавказа, хотя и отказался предоставить им военную помощь, которой они просили для защиты от персидской угрозы. Англичанин Джайлс Флетчер, посетивший Московию в конце XVI века, сообщил, что «как слышал я… купцы турецкие, персидские, бухарские, грузинские, армянские и разные промышленники христианского мира вывезли мехов на 400 000 или 500 000 рублей»[154]. В самом деле, Иван вел дела в сложном геополитическом пейзаже, воюя на востоке и на западе. Вспомним, что торговля военными товарами лежала в основе англо-русских отношений[155].

Ил. 1. Бухарское посольство к Ивану IV, осень 1558 года. Источник: Лицевой летописный свод. Кн. 23. С. 98. Любезно предоставлено Коллекцией Джека Коллмана с разрешения издательства «АКТЕОН»

На юге Россия, заинтересованная в безопасности торговых путей, искала хороших отношений как с Османской империей, так и с Персией. Ее отношения с обеими державами в XVI–XVII веках в большой степени определялись османско-персидским соперничеством. Хотя с 1568 по 1574 год в Москву не прибыл ни один османский караван, Иван IV в 1567 (как указано выше) и 1570 годах отправлял турецкому султану посольства, нагруженные многочисленными дарами[156]. В 1590 году русские купцы вернулись в Москву от османского двора[157]. Сефевидский Иран был важнейшим культурным центром Евразии раннего Нового времени и производителем товаров, о которых все мечтали. Хотя политические вопросы постоянно препятствовали экономическим перспективам, Москва всегда стремилась поддерживать торговые связи со своими шиитскими соседями, и с 1590 по 1626 год отправила в Иран не менее десяти посольств[158]. Русские купцы уже жили в Сефевидской державе, когда Московская компания только пыталась обосноваться там: «Пошлите сюда человека, который знает русский язык, потому что он нам нужен», – писал представитель компании Артур Эдуардс в 1566 году[159]. Англичане, тоже заинтересованные в торговле с Ираном, отправляли туда посольства в 1564, 1565, 1568, 1569 и 1579 годах[160]. Пытаясь поддерживать выгодную торговлю с Сефевидами, англичане, как и в Московии, сталкивались с соперничеством со стороны голландцев.

Хотя назначать англичан ответственными за восточную экспансию Москвы означает слишком переоценивать их роль и неправильно интерпретировать геополитическую историю Евразии, возможно, что английский энтузиазм по поводу транзитной торговли с Китаем сыграл роль в пробуждении собственного интереса Москвы в этом направлении. Строгановы, подобно другим европейцам, вложились в поиск северо-восточного прохода в «Катай» и, подобно другим европейцам, разочаровались в этом предприятии[161]. Английские послы от Энтони Дженкинсона до Джона Мерика добивались разрешения на транзит, которое Москва не хотела предоставлять.

В первые десятилетия своего существования Московская компания успешно эксплуатировала Беломорский путь. Судя по всему, протекционизм отнюдь не был первым импульсом Ивана IV. Когда англичане приехали, Иван IV предоставил им существенные льготы, в том числе и право беспошлинной торговли. Но в XVI веке Московия уже развивала свою торговлю и с другими европейскими странами, в первую очередь с голландцами. В 1570‐х годах голландское торговое судно, возможно принадлежавшее антверпенскому эмигранту Гиллису Хофтману, спасаясь от датских пиратов, оказалось в заливе, который впоследствии станет Архангельском[162]. Англичане обосновались на острове Роз в устье Северной Двины[163]. Голландцы, несмотря на недовольство англичан, стали торговать в Архангельске, на суше. Это местоположение оказалось более удачным, потому что не нужно было перевозить товары с континента в островной порт. К 1580‐м годам англичане имели дело с жесткой конкуренцией со стороны голландцев, которые уже были их соперниками в Балтийском и Северном морях, в Иране, а в скором будущем им предстояло начать борьбу и в Индийском океане. В отличие от Персии, где англичане вытеснили голландцев, в Московии голландцы в конечном счете одержали верх[164].

Эксклюзивные привилегии Англии оказались недолговечными. Грамота 1555 года даровала членам Московской компании щедрые льготы. В скором времени они были отозваны: в 1567 году англичанам было запрещено нанимать русских; указ 1569 года ограничил их доступ в небольшие русские города[165]. Отмена эксклюзивных привилегий Московской компании была вызвана сочетанием двух факторов, а именно давления со стороны местных купцов и недовольства властей отказом Англии заключить военный союз. Ливонская война (1558–1583) была начата Иваном отчасти из-за заботы о торговых интересах, но длилась на протяжении десятилетий, пока в 1581 году Швеция не захватила Нарву, отрезав Россию от выхода к Балтийскому морю. Схватка с врагами на северо-западном направлении заставила Ивана искать союза с Англией. Стремясь удержать эксклюзивные торговые права, Англия тайно продавала Москве оружие, но не была готова пойти так далеко, чтобы формально впутаться в политические конфликты Москвы. Русские были недовольны подобным решением, и в 1582–1583 годах Россия объявила новопостроенный город Архангельск портом, открытым всем странам. Это объявление обнулило английские льготы. В 1584 году было принято еще одно решение, наносившее урон англичанам: они потеряли право на транзитную торговлю с Персией[166].

Архангельск быстро затмил остров Роз и стал крупнейшим пограничным торговым центром – это положение сохранил до самого XVIII века, когда его сменил Петербург[167]. Открытие Архангельска позволило установить прямые связи между рынками, которые уже давно знали друг о друге. К 1590‐м годам голландцы торговали такими русскими товарами, как пенька, юфть, воск, пушнина и икра. В 1597 году Франческо Вринс и Джакомо ван Леменс утверждали, что они первыми послали корабли напрямую из Московии в Венецию (отправившиеся из Архангельска и обогнувшие Европу по Атлантическому океану), нагруженные пенькой и пеньковыми канатами для Арсенала. Голландцы тоже были посредниками в русско-венецианской торговле пенькой. Когда в конце XVI века в Италии началась нехватка еды, в Италии стало выгоднее производить не пеньку, а хлеб, в результате чего цена на пеньку выросла и она стала ценным дальним товаром, который все чаще закупался в Московии. После смерти Пьеро Пелликорно его наследники (голландские племянники Мартин Юро и Алвизе дю Буа) утверждали, что их дядя, получавший грузы пеньки, икры и различных видов кожи по крайней мере с 1597 года, начал импорт русских товаров. В целом голландцы сумели укрепиться в роли посредников Венецианской республики, могучего, но постепенно увядающего центра торговли. В 1607 году венецианская торговая палата (Cinque Savi alla Mercanzia, Пять мудрецов торговли) признала голландцев посредниками, облегчающими торговлю Венеции с Северной Европой[168]. Для англичан и голландцев северная Россия стала еще одним фронтом, на котором они боролись за первенство. Англичане каждый год посылали в северный порт четырнадцать-пятнадцать кораблей, но, согласно Джонатану Израэлю, к 1600 году в Архангельске господствовали голландцы[169]. Впрочем, история международных торговых связей Московии в XVI столетии никоим образом не сводится к англо-голландскому состязанию на российской территории.

Параллельно с этим соперничеством происходило нечто более масштабное. Ченслер прибыл в Московию всего через год после того, как Иван IV начал военное завоевание Казани, фундаментально изменив отношения с соседями, которые в прошлом году осуществлялись при помощи переговоров и попыток оказывать политическое влияние. В 1552 году, после нескольких десятилетий политиканства, произошло первое завоевание, масштабное и жестокое. Восток присутствовал на метафорическом радаре Москвы задолго до того, как появились англичане, ищущие пути в Катай. Не менее важные события разворачивались и в центре Московского государства. XVI столетие характеризовалось расширением и централизацией государства, за которыми последовал обвал. Обвалу предшествовали продолжительные войны, эксцентричная опричнина (1564–1572), годы плохих урожаев и пресечение династии Рюриковичей: все это вместе привело к более чем десятилетию общественных потрясений и гражданских войн. Экономические цели ушли на задний план, в то время как Московия переживала период династических кризисов, войн и разрушений, известный как Смутное время (1598–1613).

Завоевание Москвой Казани (1552) и Астрахани (1554) привело к коренной реорганизации политико-экономического ландшафта Западной Евразии. «Открытие» Беломорского прохода англичанами начало период империалистического давления со стороны англичан, которое московиты сумели обуздать, в чем им отчасти – но лишь отчасти – помогло соперничество других иностранных купцов, таких как голландцы и шведы. В XVI веке Москва не только углубила свои экономические отношения с Западом, но и заложила основу для экономической интеграции XVII века, нашедшей достойное отражение в труде Ярмо Котиляйне[170]. Хотя тщетно было бы искать каких-либо последовательных программных заявлений со стороны московского правительства, в XVI веке уже видны начала активного коммерческого государства[171]. Смутное время было закономерным кризисом, но оно лишь временно отсрочило активизацию экономики, отчетливо видную в Московском государстве.

ГОСУДАРСТВО КОММЕРЧЕСКОГО АКТИВИЗМА

Ученые последних десятилетий, реагируя на государственническую историческую традицию, в которой могущественный, даже деспотичный царь правит раболепным населением, улучшили наше понимание московской истории, донеся до нас мысль, что государство было минималистично: малыми силами оно достигало многого; оно замахивалось на труднодостижимые цели, и ему постоянно недоставало ресурсов, но, невзирая на эти трудности, оно совершало изумительные дела[172]. Однако, когда речь заходит об экономике в XVII веке и во время правления Петра, государство отнюдь не стремилось быть минималистским, и не факт, что было им. Цель минимизации социальной политики и активизации коммерческой стратегии была одна и та же: военная мобилизация и стабильность. Однако московская политика коммерческой активности не выходила за рамки нормы для государств того времени, как хотел бы нас заставить думать Джайлс Флетчер; в большинстве случае она вполне вписывалась в стандарт государства раннего Нового времени[173].

Когда Романовы пришли к власти, их ключевой стратегией стало развитие государства коммерческого активизма[174]. Романовы во многом были новаторами. Кроме того, они были наделены проницательностью: действуя в очень нелегкой ситуации, в которой потерпели крах другие, ничуть не менее видные боярские семейства, они сумели добиться легитимности и сохранить ее. В весьма конкурентной политической среде их успех не был простой случайностью. Когда собеседник Екатерины II выразил свое восхищение ее политическими успехами, она отнесла их на счет своего здравого смысла, ответив: «Повеления мои, конечно, не исполнялись бы с точностию, если бы не были удобны к исполнению… И когда уж наперед я уверена в общем одобрении, тогда выпускаю я мое повеление и имею удовольствием то, что ты называешь слепым повиновением»[175]. Точно так же, пускаясь в коммерческую активность, ранние Романовы избрали стратегию, пользовавшуюся поддержкой значительной части правящего класса. Московское руководство понимало важность и потенциал торговли. В этой сфере наблюдается потрясающая преемственность как минимум с XV века до, как мы увидим, правления Петра I. В этом мое понимание расходится со взглядом Майкла Ходарковского, считающего, что «в отличие от средневековой Европы… или более поздних европейских колониальных проектов в Америке и Азии, главным двигателем которых были меркантилистские интересы, российская экспансия на юг на протяжении всего этого периода объяснялась в первую очередь геополитическими соображениями и лишь во вторую очередь интересами экономики и торговли»[176].

Московское государство видело себя в двойной роли регулятора экономики и ее активного участника. Государство сигнализировало о том, что признает важность торговли, разнообразными способами: поддержкой международных торговых связей, налоговой политикой, субсидированием торговой деятельности и учреждением привилегированных купеческих групп, что позволяло государству мобилизовать специалистов в торговом деле на повышение государственных доходов. Наконец, государство признало важность торговли тем, что само приняло участие в различных рынках, используя привилегированных купцов (а иногда и других) в качестве торговых агентов и вводя различные монополии.

Ученые признали коммерческую активность ранних Романовых[177]. Историк П. П. Смирнов писал, что «радикализм» мероприятий, осуществлявшихся в их эпоху, «ширина и объем действительно захватывали все внимание наблюдателя общественной жизни половины XVII века и заставляли думать, что все постановления страны в это время были направлены на коммерцию и торги»[178]. Историк времен империи Н. И. Костомаров, советский историк О. Н. Вилков и американский историк Дженет Мартин отметили усилия государства по развитию торговли с Центральной Азией, а Клиффорд Фоуст и Марк Бассин обратили внимание на энтузиазм, с которым наращивалась торговля с Китаем[179]. Ярмо Котиляйне зафиксировал усилия российского руководства по развитию торговли на Балтике, а также в Смоленской земле (поставлявшей на Балтику пеньку и лес) в конце XVII века[180]. Кэрол Стивенс описала политику Москвы по инструментализации украинского зерна во второй половине XVII века[181]. Джон Ледонн отметил важнейшую роль коммерческих устремлений в политике Петра I[182]. Как будет показано во второй и третьей главах, государство испытывало глубочайший интерес к развитию торговли в Сибири. В обязанности воевод входил сбор дани, но государство создало целую сеть таможен для получения коммерческого дохода.

РОССИЙСКИЕ ДОХОДЫ

Значительная часть зарождающегося чиновничества занималась максимизацией доходов государства с целью оплатить растущее войско – феномен, связанный с тем, что называют подъемом военно-фискального государства. Административная инфраструктура была необходима для сбора таможенных пошлин (и иных налогов) и регулирования различных отраслей. Приоритеты были ясны. Канцелярские документы неутомимо подчеркивают важность повышения доходов царской казны. Подданные хорошо понимали задачи государства. Когда служилые люди желали выдвинуть обвинение, которое привлечет к себе внимание, они обвиняли друг друга в нанесении ущерба доходам царя. Как мы увидим, авторы челобитных к царю регулярно использовали этот способ, чтобы добиться собственных целей. Когда в Верхотурье чиновник посадил в тюрьму местного крестьянина за сопротивление изъятию коня – то ли для законной службы, то ли для личных нужд чиновника, по этому вопросу возникла полемика, – крестьянин оформил свою апелляцию именно с точки зрения царских доходов. Проведя в тюрьме время сбора урожая в 1655 году, он не мог собрать со своих полей столько, сколько собрал бы, будучи на свободе; таким образом, его тюремное заключение не позволило ему заплатить больше денег царю[183].

В стандартном словоупотреблении тех дней доход в идеале означал драгоценные металлы – золото или серебро[184]. Подобно руководителям всех меркантилистских государств раннего Нового времени, российские управленцы считали, что именно твердая валюта может обеспечить богатство страны, и принимали меры, чтобы драгоценные металлы приходили в страну – и не покидали ее. С точки зрения некоторых авторов, в этом была заключена сама сущность меркантилизма[185]. Законы о валюте были стандартной формой вмешательства государства. Эдуард IV сделал экспорт золотых и серебряных слитков из Англии уголовным преступлением[186]. Франция в XV веке запретила вывоз денег в Рим. Даже голландские власти в 1690‐х годах запретили экспорт серебра, из чего мы можем видеть, что и торговая республика, построенная на принципе laissez-faire, реагировала на протекционистские импульсы[187]. Российское государство тоже делало что могло, чтобы завладеть драгоценными металлами, и не нуждалось в теоретических оправданиях, чтобы следовать этой политике. Государству были нужны деньги, кровь войны. Некоторые законы имели целью помешать оттоку драгоценных металлов из России. Например, в 1660‐х годах бухарцам было дозволено торговать за звонкую монету, но запрещено вывозить ее с собою из страны. Драгоценные металлы важны в нашем обсуждении русских купцов потому, что ради них государство могло даже отступить от своего намерения обеспечивать благополучие купцов. В определенные моменты XVII и начала XVIII века российское руководство продавало западноевропейцам откупа и предоставляло монополии – и делало это, как правило, потому, что иностранцы могли заплатить за это твердой валютой[188]. Другими словами, желание немедленно получить драгоценные металлы могло побороть стремление к протекционизму. Например, в 1658 году царь Алексей Михайлович, сознававший важность итальянского рынка, отправил к великому герцогу Тосканскому специального посланника, чтобы заключить соглашение, по которому Тоскана получала монополию на импорт икры в обмен на ежегодную выплату определенной денежной суммы. Но великий герцог согласился выплачивать лишь половину запрошенной суммы наличными, а вторую половину – шелком (распространенная практика в Архангельске)[189]. В поисках более выгодных условий жадная до звонкой монеты Москва начала переговоры с английским консулом в Ливорно, и он создал акционерную компанию с участием голландских и итальянских купцов, которая обладала монополией на икру до 1667 года[190]. Впрочем, фискальная политика была лишь одним из способов, которым государство влияло на трансграничную торговлю.

В подобном внимании к торговым вопросам нет ничего удивительного, если вспомнить, что существенная доля государственных доходов происходила от непрямых налогов, то есть налоговых доходов, полученных с торговли. В то время как главным занятием подавляющего большинства населения всегда было сельское хозяйство, в XVII веке главнейшими источниками государственных доходов были торговля и промыслы[191]. Бюджетов у государств XVII века не было, поэтому доходы сложно подсчитать. Тем не менее специалисты по экономической истории предполагают, что значительная часть государственного бюджета России происходила от таможенных доходов[192]. К примеру, Новгород и Нижний Новгород в 1610‐х и 1620‐х годах получали благодаря таможне от одной до двух третей своих доходов. Если добавить сюда пошлины на государственную продажу алкоголя, общая цифра будет уже между двумя третями и девятью десятыми[193]. В 1680 году более половины государственного бюджета наполняли косвенные налоги; в 1701 году их доля составляла 40,4%[194]. В то же самое время в Англии, где торговля была в высшей степени развита, косвенные налоги составляли 30–40% – то есть в среднем чуть меньше – королевских доходов[195]. Когда на кону стояло столь многое, неудивительно, что торговля считалась важнейшей сферой государственных интересов.

В XVII веке важность торговли с заграницей в российской экономике была беспрецедентной. Московия была в большой степени вовлечена в европейскую экономику, и растущий европейский спрос подталкивал развитие России[196]. Значительную часть экспорта составляли лесные товары, необходимые для строительства флота, а также кожа, меха, икра и товары с Востока. Торговля стала стремительно развиваться в последней трети XVII века, и к концу столетия Россия была глубоко интегрирована в растущую европейскую мир-экономику. Через Архангельск она была связана с английской и голландской колониальными экономиками, а через Волжско-Каспийский и Сибирский торговые пути – с торговлей, шедшей по Шелковому пути.

РАЗВИТИЕ ВОСТОЧНОЙ ТОРГОВЛИ

Первые цари из династии Романовых, исходя из фискальных и инструментальных целей, считали, что торговлю необходимо развивать и в то же время самим участвовать в ней. В целом увеличение торговли означало увеличение налоговых доходов. Как пишет Б. Г. Курц, «Индия» для московитов XVII века была шаблонным образом, включавшим в себя все богатства Востока[197]. Царь Михаил Федорович отправил купца Федота Афанасьева сына Котова в Индию и Иран – путешествие, которое тот осуществил в 1623–1624 годах. К середине века династия Романовых активно направляла многочисленные посольства с целью развития торговых связей. В 1646 году царь Алексей Михайлович послал государственное торговое посольство в Индию. Возглавили его казанский купец Никита Сыроежин и астраханский купец Василий Тушканов, с собой они везли на 3–4 тысячи рублей государственных товаров (товаров, которыми они торговали от лица государства). В 1651 году купцы Родион Никитин сын Пушников и Иван Деревенский отправились в еще одно государственное торговое посольство в Индию, из которого они вернулись только в 1667 году[198]. Третье коммерческо-дипломатическое посольство было отправлено в 1675 году в империю Великих Моголов, простиравшуюся на северную часть Индийского субконтинента[199]. Караван пришлось повернуть назад в Кабуле из‐за войны между афганцами и Моголами. Во главе этой миссии стоял бухарский купец Мухаммед Юсуф Касим (он же Мухаммед Ислам Касимов), житель бухарского квартала в Астрахани – городе многочисленных диаспор и купеческих общин. С 1647‐го по 1680‐е годы число индийцев, живших в Астрахани, выросло вчетверо, достигнув более чем сотни человек. В эти годы из‐за войн контакт индийцев с родной землей прерывался, но эти эмигранты находили другие способы заработка[200].

До XVII века русско-китайскую торговлю в основном осуществляли центральноазиатские посредники[201]. Русские и китайские купцы, возможно, непосредственно встречались друг с другом на бухарских рынках Самарканда по крайней мере с начала XV века, а возможно, и раньше[202]. Осознавая перспективы дальней торговли и возможную выгоду от содействия ей, Московское государство пыталось связаться с потенциальными торговыми партнерами на востоке. Между 1608 и 1675 годами Россия отправила в Китай десять миссий, семь из которых достигли цели[203]. Эти миссии нуждаются в дополнительной характеристике. Московия налаживала связи с малоизвестной восточной державой, придерживаясь уместной осторожности. В большинстве случаев речь шла не об официальных государственных посольствах, а о менее масштабных путешествиях. Некоторые из них намеренно отправлялись не из Москвы и не под руководством высокопоставленных лиц; их организовывали сибирские воеводы, а во главе посольства ставили казака. Первую известную российскую миссию возглавил казак по имени Иван Петлин, прибывший в Пекин в 1618 году[204]. В 1620 году Москва приказала пограничным властям не устанавливать прямых контактов с Китаем. Советуя действовать осторожно и вместе с тем показывая, что среди забот государства торговля занимает весьма важное положение, документ инструктировал: «А вперед бы есте с Алтыном-царем и с Китайским, и с Мугальским государством без нашего указу ни о чем ссылки не держали, потому что те государства дальние и торговым людем ходити от них в наши государства далеко»[205]. И хотя решение уклоняться от контактов было близоруким, его объяснение было «пристегнуто» к взгляду на государственную оценку наличия или отсутствия торгового потенциала.

В середине века государство отправило в Китай первое официальное посольство. Во главе его стоял русский дворянин (стольник) Федор Исакович Байков[206]. Вперед Байкова с целью зондирования ситуации была отправлена миссия под руководством Сеиткула Аблина, бухарского купца на государственной службе. В то время как миссия Байкова (1653–1657) потерпела неудачу из‐за вопросов дипломатического протокола, успехи Аблина в торговле с китайцами убедили русского царя еще трижды направить его в Китай, в 1658 и в 1668–1672 годах. В 1675 году государство отправило в Китай молдавского дипломата и землепроходца Николая Спафария. Параллельно с этим набирала обороты частная торговля с Китаем. Гость Г. Р. Никитин в 1674 году открыл новый путь, через пустыню Гоби. Как показывают степные ярмарки, такие как у озера Ямыш (глава 5), государство не имело особого контроля над русско-китайской торговлей. Оно старалось выделить какие-то рынки для себя, вводя монополии, как, например, монополию на ревень, но в первую очередь оно просто следило за сохранением каналов торговли. Когда Россия и Китай вошли в конфликт из‐за долины Амура, Россия быстро отказалась от территориальных претензий, желая сохранить регулярную торговлю, и в 1689 году заключила Нерчинский мирный договор. Когда Россия начала организацию государственной караванной торговли, она разрешила гостям, больше всего вовлеченным в китайские дела, продолжать свою деятельность и попросила других купцов возглавить государственные караваны.

Между богатствами Сефевидов, Великих Моголов, империи Мин и российскими речными системами простирались обширные леса, степи и пустыни. В некоторых из этих пространств жили различные группы тюрко-монгольского населения. На протяжении XVII столетия Москва посылала многочисленных эмиссаров к различным степным правителям; в частности, было отправлено девятнадцать миссий в лагерь джунгарского князя Батура-хунтайджи, правившего с 1635 по 1653 год[207]. Москва и степные правители так часто обменивались посольствами, что Москва время от времени приостанавливала освобождение дипломатов от торговых пошлин – верный знак того, что дипломатические миссии сопровождались существенным объемом торговли. Направляла Москва посольства и в центральноазиатские ханства[208]. Эти послы, как и те, кто отправлялся в Персию, Индию и Китай, по дороге навещали степных властителей, принося им дары, чтобы сохранить с ними добрые отношения и воспользоваться их гостеприимством. К примеру, на пути в Китай Ивана Петлина, по его словам, приняли у себя такие князья, как киргизский князь Немей, монгольский Алтын-царь, а также царица Манчика, правившая обширной монгольской (широмугальской) землей[209]. Он вручал им дары, чтобы убедить их воздержаться от нападения на торговые караваны – необходимое условие надежной и выгодной евразийской торговли. Французский иезуит Филипп Авриль советовал: «Тайсо [тайши] Аюка, хан или глава орды этих калмыков, которые не имеют никаких постоянных жилищ и живут подобно древним скифам, может сделать этот путь весьма безопасным и легким; чего можно от него добиться, сделав несколько небольших подарков»[210].

КУПЕЧЕСКИЕ ДИАСПОРЫ

В Московии признавали, что государственная торговля не может быть единственным каналом международной торговли. Одним из способов увеличения торговли было поощрение иностранных купцов, приезжающих торговать. В Московии понимали, что люди «меркурианского» типа – те, чья повышенная мобильность обеспечивала им пограничный статус вечных чужаков, которым до известной степени дозволено проникать «внутрь», – будут полезны для развития торговли, и потому иногда жаловали новым партнерам по международной торговле щедрые налоговые послабления[211]. И только когда отношения были уже установлены и товары поступали бесперебойно, государство начинало больше заботиться о получении дохода. Оно начинало более плотно следить за тем, чтобы частные товары не проскальзывали в страну под дипломатическим прикрытием[212]. (Вспомним, что значительная часть торговли на первых порах была по природе своей торгово-дипломатической, а дипломатические товары не облагались пошлинами.) Затем, подождав, пока торговля упрочится, государство начинало отменять существующие привилегии и шаг за шагом вводить пошлины. Так оно действовало по отношению к центральноазиатским и английским купцам. Государство хорошо понимало, что, если купцы не приедут, доходов от пошлин не будет. Ко второй половине XVII столетия Москва была столь хорошо интегрирована в международные торговые сети, что ее власти чувствовали себя уверенно, вводя более всеобъемлющее протекционистское налогообложение. Новоторговый устав 1667 года вводил для иностранцев более высокие налоги, чем те, что платили русские купцы. Поскольку этот устав на протяжении нескольких десятилетий не вводился в Сибири, а в Астрахани существовали исключения из него, он прежде всего относился к европейским купцам, в то время как выходцы из Центральной Азии, армяне и индийцы продолжали платить более низкие пошлины, чем российские подданные. Империя распространяла различные привилегии на различные группы людей в различное время, но она обеспечивала себе возможность собирать налоги.

Англичане из Московской компании торговали, не платя никаких пошлин, с 1555 по 1572 год, на протяжении семнадцати лет. Вот образец типичной московской практики: освобождение от налогов на первоначальном этапе развития торговли, после чего следует введение налогов. Конечно, в англо-московских отношениях был и дополнительный компонент: Иван IV хотел покупать оружие, которое англичане могли ему поставлять. В государстве, признающем важность торговли и ее потенциал в деле генерирования доходов, отмена пошлин – пример работы в режиме предоставления особых прав, позволяющей изобретательному государству обеспечить себе выгоды, прибегнув к альтернативному пути. Верно и то, что политическая стратегия всегда могла оказать воздействие на экономическую политику. В дарованной англичанам грамоте 1572 года Иван ввел для них половинные пошлины. В грамоте 1574 года, дарованной Строгановым, он вновь повторил свое требование, чтобы бухарцам, торгующим на территории Строгановых, было дозволено торговать беспошлинно. Грамота гласила: «Почнут к ним в те новые места приходити торговые люди бухарцы и Казацкие орды и из ыных земель с лошадьми и со всякими товары, а к Москве которые не ходят, и им у них торговати всякими товары вольно безпошлинно»[213].

Государство создавало механизмы и выделяло ресурсы для поддержки иностранных купцов. Опираясь на монгольский опыт, Московское государство ввело тщательно разработанную систему почтовых станций с грузчиками и всадниками, где путешественники могли отдохнуть и поменять лошадей. Хотя часто замечают, что в России действовали ограничения на движение иностранцев, реже обращают внимание на то, что иностранные купцы, путешествовавшие по России, как правило, делали это за счет самого государства. Государство обеспечивало им все необходимое и оплачивало каждый день их путешествия по стране. Оно выделяло средства не только на военные, дипломатические и административные предприятия в Сибири, но и на торговых агентов, хотя деньги приходили нерегулярно, с задержкой и иногда в меньших количествах, чем было обещано[214]. Лучшей иллюстрацией того, какую важность Москва придавала торговле, служит тот факт, что государство субсидировало путешествия бухарских купцов по России, и, как мы увидим, бухарские купцы вскоре начали относиться к такой обходительности как к чему-то само собой разумеющемуся.

Возможно, Российское государство смотрело на западноевропейских купцов с чисто фискальной точки зрения – то есть через призму той звонкой монеты, которую они могли привезти. Но в Сибири отношение государства к иностранным купцам было в полной мере инструментальным. Приоритетом были не пошлины, а товары, которые они привозили. Документ из Казани наглядно показывает, насколько Россия ценила тот пограничный статус, которым обладали подобные купцы, имевшие возможность заключать сделки, невзирая на географические и культурные границы. В октябре 1620 года казанский воевода написал в Москву, спрашивая, что делать с тезиками, которые приехали из Персии и поселились в татарском квартале. Москва ответила, что тезиков надо приветствовать в Казани и обращаться с ними хорошо. Но они не должны безвыездно жить дольше года. Они должны поселиться в гостином дворе, не становясь жителями татарского квартала или посада (торгово-ремесленного квартала), где от них будут ждать выплаты посадских налогов. Они не должны брать себе татарских жен, и казанским женщинам нельзя будет уезжать с ними[215]. Здесь мы видим государство, которому всегда недоставало людских ресурсов и которое тем не менее желало, чтобы эти иностранные купцы сохраняли пограничный статус, ограниченный перевозкой товаров между империями. Чем больше эти иностранцы привыкнут к местной жизни в Казани, тем менее вероятен будет их отъезд. Тезики были более ценны Российскому государству как торговые брокеры, чем как местные налогоплательщики. Бухарские купцы в Сибири тоже считались ценными людьми, и государство старалось им всячески угодить, как мы увидим в седьмой главе. Это упорное развитие здоровой торговли с целью поддержки своего военного и гражданского населения пронизывает всю историю бухарской диаспоры в Сибири. Подданные ждали от государства, что оно облегчит им торговлю; первые поселенцы в Сибири обращались к царю с прошениями о том, чтобы он привел в Сибирь купцов; руководство страны пыталось все обеспечить, как мы увидим во второй главе. Это противоречие между регламентированием торговли и ее поддержкой, между попытками загнать ее в рамки и содействием ей было стандартным явлением для всех стран раннего Нового времени, от Колонии Массачусетского залива и до рынков Стамбула и Пекина[216].

Таким образом, отношение государства к торговле было по природе не только фискальным; оно было инструментальным. И государственное содействие развитию торговли в Сибири подтверждает ревизионистскую тенденцию, которая видит сложные стратегии в экономической политике раннего Нового времени. Традиционная историография утверждала, что экономическая политика в той мере, в какой она существовала, имела единственной целью обеспечить деньги для других нужд государства, например снаряжения армий[217]. Эта позиция основана на предпосылке, что государства раннего Нового времени должны были исходить из того, что экономический рост сам по себе является добром, из предпосылки, навязывающей анахроничный взгляд на прошлое и внушающей ложные дихотомии относительно государственной политики[218]. Впрочем, более существенным будет отметить, что государственная политика в Сибири демонстрирует торговую политику, которая ставит во главу угла не получение денег, а обеспечение всем необходимым региона, контроль над которым был шатким, а линии снабжения – ненадежными.

ТОРГОВЛЯ ВОСТОКА С ЗАПАДОМ: МОСТ И СТОРОЖ

Правители Московского государства ценили преимущества своего положения как моста для торговли Востока с Западом. На протяжении XVI и XVII столетий Москва постоянно находилась в контакте со своими соседями в южных и восточных степях. Это было частью стратегии, рассчитанной на посредническую торговлю между западными и восточными рынками. Но в то же время Московское государство хотело быть и сторожем на этом мосту. Поэтому оно весьма осторожно относилось к дарованию права на транзитную торговлю и весьма агрессивно ограничивало распространение географической информации. Москва хотела защитить свое конкурентное преимущество.

Подобно другим меркантилистским державам раннего Нового времени, Московия считала, что с целью максимального увеличения притока драгоценных металлов следует сохранять положительный баланс торговли. В соответствии с тогдашней мыслью, средством к достижению этой цели могло быть развитие мануфактур. Другим способом был реэкспорт. Предшественники Петра осознавали географический потенциал России и намеревались сделать из нее мост, удобный для провоза экзотических товаров с Востока в Западную Европу[219]. Таким образом, они стремились не только эксплуатировать новые рынки, но и получать прибыль от соединения их друг с другом – предприятие, в котором они имели дело с суровой конкуренцией морских торговых компаний.

Посредническая торговля была двусторонней. Русские не только переправляли восточные товары на Запад. Они еще и ввозили ткани для реэкспорта, и продавали «немецкие» товары (предметы домашнего обихода) в Центральную Азию. Параллельно с этим развивался и еще один важный процесс. Россия начала маневры с целью устранения центральноазиатских посредников из евразийской торговли, лишения бухарских купцов роли, которую они исполняли на протяжении столетий. В то время как Борис Кагарлицкий[220] называет российское торговое посредничество «весьма прибыльным делом», Мэтью Романьелло считает, что волжская торговля раннего Нового времени так и не оправдала ожиданий[221]. Они оба могут быть правы. Мы много знаем о товарах, но гораздо меньше об их объеме. Очевидно, что объем торговли позволяет понять очень многое как в глобальном, так и в локальном масштабе, отнюдь не только саму торговлю. К примеру, де Фрис продемонстрировал, что морская торговля между Европой и Азией составляла лишь долю (от четверти до трети) от торговли между Европой и Новым Светом[222]. Впрочем, если не включать в уравнение объемы сухопутной торговли, любые оценки могут быть в лучшем случае умозрительными. Важно не приравнивать отсутствие документации к отсутствию торговли.

Россия достигла определенных успехов как посредник в торговле шелком и ревенем. Для начала давайте рассмотрим шелк. Голландцы сыграли важную роль в том, что шелковая торговля ушла из Леванта. Значительная часть персидского шелка, прежде добиравшегося до Европы через Восточное Средиземноморье, начиная с 1620‐х годов шла через Каспийское море. Персидский шелк добирался до Москвы, затем приходил в Архангельск, грузился на голландские корабли и отправлялся в Италию (вместе с икрой). Шелковый маклер, сефард Себастьян Пиментель сообщил, что в 1630‐х годах лишь 20% голландского шелкового импорта приходило из Средиземноморья. Это значит, что оставшиеся 80% персидского шелка, достигавшего Нидерландов, прибывали другими путями – либо вокруг Африки на судах Голландской Ост-Индской компании, либо через голландских купцов в России. По оценке Джонатана Израэля, в 1630 году четыреста тюков персидского и армянского шелка достигли Западной Европы через Москву и Архангельск, восемьсот тюков прибыло на кораблях Голландской Ост-Индской компании, отправлявшихся с Ближнего Востока, а триста тюков шелка – через Левант и Италию[223]. Эти цифры показывают ошеломляющее превосходство Голландской Ост-Индской компании: она перевозила более 50% шелка, или более чем в два раза больше, чем тот объем, который ехал через Россию. Легко упустить из виду тот факт, что чуть более одной пятой (20,9%) шелка, достигнувшего Европы, – весьма существенная доля – ехало через Россию.

Точно так же Московское государство стремилось получить наибольшую прибыль от своей географической близости к месту повышенного спроса на корень ревеня, популярного лекарства в Европе раннего Нового времени. Начиная с середины XVII столетия оно ограничивало торговлю ревенем, вводя различные монополии и монопсонии. Хотя попытки меркантилистского государства выращивать медицинский ревень в России потерпели неудачу (как и другие попытки европейских ботаников), создание системы контроля качества позволило обеспечить русскому ревеню наивысшие цены у европейских аптекарей и на европейских рынках. В начале XVIII века государство передало закупку ревеня бухарским купцам[224].

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МОНОПОЛИИ

Монополии были еще одной формой стандартного меркантилистского режима, и Московское государство вело себя соответственно. Вводя монополии, оно преследовало свои фискальные цели, или, как пишет Ярмо Котиляйне, действовало в соответствии с «ответом поставщиков»[225]. Москва продавала европейским покупателям сырье и полуфабрикаты в обмен на наличные деньги. Россия уже была интегрирована в динамичную международную экономику, и, вследствие этого, ее хозяйство было очень монетизированным, а нужда в получении драгоценных металлов из иностранных источников была особенно острой. Но в России не было разведанных запасов руды. (Хотя отнюдь не потому, что руду никто не искал. Грамоты Строгановым приказывали проводить разведку полезных ископаемых, и в Сибири XVII века эта деятельность осуществлялась.) Находясь в постоянном поиске денег, государство в XVII веке создало несколько монополий, задуманных как средство получения иностранных драгоценных металлов. Московское правительство предпочитало само управлять монополиями, вместо того чтобы делать это через крупную торговую компанию. Более спонтанной была передача частным лицам права на сбор пошлин в попытке гарантировать себе постоянный доход: с этой целью государство иногда продавало откупа, монополии или эксклюзивные контракты на продажу тому, кто предлагал за это наивысшую цену. Правила торговли шестнадцатью различными товарами, на которые в ходе XVII и XVIII веков вводились монополии (поташ, икра, ревень, смола и т. д.), часто менялись[226]. Меняющаяся политика в отношении ревеня, о которой речь пойдет ниже, не была исключением. Эти перемены, часто делающиеся на скорую руку, служат отражением трансформации самого государства – военной, интеллектуальной, хозяйственной, правительственной – и отчаянных попыток преодолеть трудности, связанные с проникающими в Россию элементами Нового времени.

Однако Российское государство никогда никому не предоставляло всеобъемлющих монопольных прав на торговлю в Сибири, как это делали западные страны, даровавшие подобные права торговым компаниям. Грамоты, полученные Строгановыми, остаются уникальными в истории России. Государство не желало создавать в Сибири зону, свободную от конкуренции. Напротив, быстрое учреждение там таможенного управления показало, что в той мере, в какой у государства были планы на будущее Сибири, речь шла о торговле, регламентируемой государством. Россия приложила все усилия, чтобы отслеживать и регулировать торговую деятельность своих подданных и передвижение пушнины. Но она никогда не пыталась полностью взять под контроль пушной промысел, установив на него монополию. Хотя такие специалисты, как Раймонд Фишер, это понимали. Он писал, что «московское правительство было бдительным в отношении пушного промысла, но не было алчным»[227]. В общих исторических исследованиях этот момент упускали и часто ошибочно представляли российскую торговлю пушниной как всеобъемлющую монополию[228]. Грамоты Строгановым, наказы воеводам, дипломатическая переписка с Китайской империей – анализ восточной экспансии России наглядно показывает, до какой степени государство сделало своим приоритетом торговую деятельность.

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ – РАННЕЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ

В современном мире таможня по определению относится к международному передвижению, проверкам и пошлинам, которые взимают с людей и товаров, пересекающих национальные границы. Но в России, как и в значительной части Европы Средневековья и раннего Нового времени[229] – мира, где строительство идентичности было местным (и религиозным), а не национальным, – развился режим внутренних таможен с пограничным контролем не только между странами, но и между городами. В Средние века, когда суверенитет был более дробным, сеньоры содержали дороги и мосты на своих частных территориях и брали пошлины за их использование. Постепенно это развилось в систему правил, применявшихся как к товарам, так и к людям. Так было и на Руси: отдельные княжества вводили свой собственный таможенный режим. Эта инфраструктура уцелела и получила дальнейшее развитие, когда русские княжества оказались под властью Москвы[230].

В Киевской Руси торговые пошлины делились на две главные категории. Мыт был пошлиной на передвижение товаров, за использование дорог и мостов, он взимался на специальных станциях – мытных дворах. Монголы ввели тамгу – тюркское слово, от которого произошло русское – «таможня». Это был налог, составлявший определенный процент от коммерческой сделки[231]. Московская система налогообложения в процессе своей эволюции с XIII по XVI век опиралась на эти основные формы. В 1398 году московский князь Василий Дмитриевич и тверской князь Михаил Александрович договорились о том, как будут собираться пошлины на дороге между их владениями[232]. Подобные договоренности легли в основу таможенной системы, которая сохранилась после объединения русских княжеств в Московское государство.

В середине XVI века Иван IV осуществил важные реформы. Параллельно с формальной отменой системы «кормления» в 1550‐х годах государство стало брать налогообложение под контроль двумя способами. Во-первых, оно продавало налоговые откупа. В этом случае оно получало авансом сумму денег за право собирать определенные пошлины. Вероятно, на местах эта модель весьма сильно напоминала традиционное «кормление», разве что лица сборщиков изменились. Во-вторых, Москва назначала «присяжных», чтобы собирать пошлины и доставлять собранные деньги в Москву. В обоих случаях задача обыкновенно выпадала на долю купцов или ремесленников средней руки. Представители купеческой элиты, о которых пойдет речь ниже, служили царю на самых разных ролях[233]. Тамга эволюционировала в рублевую пошлину, которая стала краеугольным камнем сбора налогов в России[234]. Местные жители, приезжие купцы и иностранцы платили разные пошлины, что указывает на склонность к протекционизму еще до того, как подобные меры стали обычными[235]. Число различных пошлин и транспортных сборов (мытной категории) оставалось значительным. В целом, несмотря на непрозрачность экономической истории, система непрямых налогов была главным источником доходов государства, получавшего от нее больше доходов, чем от прямых налогов (тягла), которые платили города. Но мириад различных сборов, отличавшихся от города к городу, делали издержки непредсказуемыми для купцов, занимавшихся более дальней торговлей.

Торговый устав 1653 года был призван исправить это положение. Перенося в коммерческую сферу централизующие тенденции новой династии Романовых, он стремился упорядочить налогообложение, сделав его более единообразным. В результате этой реформы на смену лишенному логики нагромождению разнообразных налогов и сборов пришла упрощенная система, с чуть более высокой налоговой ставкой[236]. Главными торговыми пошлинами в Европейской России стали рублевая и мытная. Рублевая пошлина стала важнейшей таможенной пошлиной, установленной на уровне 10 денег на рубль, или 5%. Мытная пошлина была зафиксирована на том же уровне. Таким образом, общий уровень пошлины составил 10%. В Торговом уставе чувствуется импульс к протекционизму: государство запретило путешествия иностранцев вглубь страны, ограничив их присутствие пограничными городами – Архангельском, Смоленском и Астраханью. Торговый устав призвал брать слегка более высокие налоги с европейцев в Архангельске и Смоленске, но указал, что пошлины с торговли в Астрахани, а также с торговли греков, персов и уроженцев Центральной Азии должны остаться прежними. Протекционистские меры были расширены в Новоторговом уставе 1667 года[237].

Таковы были самые основные изменения косвенного налогообложения в XVII столетии. В Сибири применялись особые правила. Торговый устав 1653 года не был там внедрен, и десятинный сбор оставался базовой таможенной пошлиной до конца XVII века[238]. Возможно, один из самых убедительных аргументов в пользу точки зрения, что развитие торговли было важным для Московского государства, – его доходы от торговли. Сохранившиеся записи никогда не позволят нам реконструировать соотношение доходов в полной степени, но в целом историки согласны, что сбор таможенных пошлин составлял наибольшую часть государственного дохода – точно больше половины и, возможно, больше двух третей[239]. Вот пример из города, находящегося на пути в Сибирь: в 1614/15 году Нижний Новгород собрал 460 рублей прямыми налогами, 12 252 рубля таможенными пошлинами и 5000 рублей кабацкого сбора (полученного с откупщиков)[240].

ПРОТЕКЦИОНИЗМ

Российская политика выглядит осмысленной, если смотреть на нее через призму меркантилизма, на что обратили внимание и другие ученые, занимавшиеся допетровской Россией[241]. В настоящий момент вместо меркантилизма историки предпочитают говорить о развитии и/или подъеме капитализма раннего Нового времени[242]. Возможно, причина дистанцирования от оригинального термина вызвана осознанием того, что концепт «меркантилизма», если его внимательно изучить под микроскопом, подразумевает противоречивые и эклектичные практики, почти лишенные «интеллектуальной или логической последовательности»[243]. Однако существует несколько принципов, объединяющихся в концепт «меркантилизма». Вкратце, он родился из представления, что торговля может обогатить страну быстрее и более эффективно, чем сельское хозяйство[244]. Эта идея логичным образом повлекла за собой стремление к активному торговому балансу как средству увеличения количества твердой валюты в стране. Если смотреть через призму этих целей, экономическая политика Российского государства становится более понятной и кажется в целом похожей на экономическую политику других держав раннего Нового времени. Протекционистские законы, налоговые откупа, монополии, таможенные пошлины и наем иностранных специалистов для развития мануфактур в стране – все это были обычные инструменты государств раннего Нового времени. Одновременно с этим и отчасти в связи с преследованием этих целей управление государством тоже эволюционировало от государства-вотчины к государству бюрократически узаконенных налогов. В зависимости от того, насколько пристальное внимание мы будем уделять тем или иным конкретным решениям, они могут выглядеть до крайности различными или удивительно схожими. Англия, Голландия, Сефевидский Иран, Испания, Португалия, Франция и Османская империя в некоторых случаях использовали сходные инструменты для достижения сходных целей. Как объяснил Ян де Фрис, «заняв более активное положение, абсолютистские и конституционные государства XVII века в равной степени стали более эффективно действовать, пытаясь направить хозяйственную жизнь в нужных им направлениях»[245]. Даже самое поверхностное сравнение государственного и имперского строительства в России и в других европейских державах поучительно. При всех своих особенностях – в частности, огромных географических просторах – Россия принимала участие в этих процессах глобализации, развернувшихся в эти века.

Протекционистские законы были главной отличительной чертой меркантилизма. Россия действовала в высшей степени активно, но ее указы и стратегии были не более тяжеловесными, чем в высокоцентрализованной Франции раннего Нового времени, которая начала вводить протекционистские законы уже при Людовике XI в пятнадцатом столетии[246]. Действительно, не исключено, что некоторые решения российских руководителей ориентировались на политику Кольбера, о которой в Москве рассказали братья де Грон[247]. Москва обременяла своих купцов тягостными мерами, но она в этом не была одинока. Англия имела «навигационные законы»; итальянские, ганзейские и фламандские города разработали «навигационные кодексы», ограничивавшие использование купцами иностранных кораблей и часто обязывавшие их выбирать более дорогой вариант[248]. Английское правительство, которое используется как витрина частной инициативы, прибегало к весьма суровым мерам: уже с середины XV века действовали законы, запрещавшие импорт готового сукна и экспорт шерстяного сырья. Османская империя подорвала интересы турецких купцов, покровительствуя флорентийским купцам ради геополитической цели ослабления более сильной венецианской угрозы[249]. Даже голландские купцы, уникальные своей приверженностью свободной торговле (и преждевременной мысли о том, что процветанию способствует мир, а не война), тоже периодически подвергались обременительному контролю со стороны государства и тоже получали преимущества от протекционистских законов и вооруженного, субсидируемого государством торгового флота.

Развитие российского торгового флота было основой рекомендаций братьев де Грон. Алексей Михайлович начал программу морского кораблестроения, которая потерпела неудачу и была заброшена[250]. Таким образом, у России по-прежнему не было флота в 1693 году, когда амстердамский шкипер в беседе с любопытным царем Петром – как будто напоминая об Антоне Лаптеве[251] – объяснил: «Мы берем хороший процент за свои хлопоты, и русские всегда будут находиться в руках у нас, потому что мы на своих кораблях приезжаем к вам и увозим ваш товар. Что положим за него по взаимному согласию между нами, по той цене и покупаем. Будь у русских корабли, да езди они со своими товарами к нам, этот барыш достался бы им»[252].

Государство вводило в действие типичные протекционистские меры с целью добиться преимущества для своих купцов. Оно ограничивало торговлю иностранцев пограничными городами и устанавливало правила, которых должны были придерживаться иностранцы в ведении дел. Это много говорит о том, какое сильное влияние, должно быть, имела в Московском государстве купеческая элита. Своим вмешательством они лишили мелких ремесленников, торговцев и рабочих того преимущества, которое им предоставила бы работа на иностранцев[253]. Это решение было выгодно русским купцам, избавленным от конкуренции за рабочие руки с иностранцами, но, что еще более важно, оно уничтожало конкуренцию со стороны иностранных торговых сетей, какой она могла бы быть при поддержке местных жителей[254].

Контроль над доступом иностранцев к торговым возможностям, предоставляемым Московским государством, рано стал приоритетным. Руководство Московии не желало слушать просьбы позволить иностранным купцам использовать Россию в качестве транзитного пути для торговли с Востоком. Оно закрывало путь как персидским, так и английским купцам – это был способ помешать чужим купцам создавать конкуренцию на торговых путях в Астрахани и Сибири (исключением стало предоставление монопольных прав на шелк персидского шаха армянским купцам в 1667 году, странным образом совпавшее с обнародованием протекционистского Новоторгового устава)[255]. Московское государство периодически отправляло дипломатических представителей, чтобы смазывать рельсы для обоюдной торговли, и во главе этих посольств иногда стояли иностранцы – Энтони Дженкинсон, Николай Спафарий, Эверт Избрант Идес и Лоренц Ланг. Но государство отказывалось предоставлять западноевропейцам свободный проезд через Россию на рынки Центральной Азии и Среднего Востока. Поэтому в сибирских таможенных книгах не найти европейских купцов. Единственные европейцы, упомянутые в изученных таможенных книгах, были тобольские изгнанники, да и они упоминались редко. Есть отдельные указания на то, что русские незаконно действовали от лица иностранцев. В 1619 году государство построило у Северного Ледовитого океана крепость, чтобы помешать английским судам свободно торговать в Мангазее (и ускользать от внимания Москвы с огромными грузами пушнины). Позже оно приказало иностранным купцам вести дела исключительно в пограничных городах, но регулярно делало исключения из этого правила. Эта стратегия была полна дыр, подобно границам самой России.

КОММЕРЧЕСКИЙ КОРПУС

Не было ничего уникального в том, чтобы принять на своей территории диаспору иностранных купцов и даровать им особые торговые привилегии. Главным отличием Московии от других держав раннего Нового времени служит даже не граничащая с нею колония, а государственные купеческие корпорации. Россия отличалась тем, что не создавала больших торговых компаний, наделенных монопольной властью или даже административными правами в том или ином регионе. Действительно, самые крупные торговые компании действовали как мини-государства. У них была собственная армия, они диктовали политику в тех регионах, где осуществляли контроль. Таким образом, они функционировали как государства. Москва не пожелала создавать подобную отдельную единицу. До середины XVIII века в Московском государстве не было крупных торговых компаний. Это различие можно объяснить природой колонизованных земель. В то время как торговые компании западноевропейских держав создали добывающую экономическую систему, прежде не существовавшую в Америке, колонизаторы, которые вначале проникли в Азию – Московия и Португалия, – с самого начала действовали в рамках существовавшей системы торговых сетей. Португальцы, первая западноевропейская имперская держава в Азии, направляли свои действия в Азии не через торговую компанию, а через центральную государственную корпорацию под названием «Эштаду да Индиа» (Estado da Índia)[256].

Московское государство не создавало торговых компаний. В нем были привилегированные купеческие корпорации. Острием его коммерческого активизма было существование этого «коммерческого корпуса». Привилегированные торговые корпорации не были альтернативой торговым компаниям. Хотя можно считать, что некоторые из функций торговых компаний и российских купеческих корпораций частично совпадали (международная торговля), это совпадение существовало скорее в теории, чем на практике. Структурно гости были уникальны в своем роде. Функции корпорации гостей и торговых компаний в международной торговле имели общие черты (хотя функции торговых компаний были ощутимо лучше определены), но гости были заняты и внутрироссийскими делами.

С XVI по начало XVIII столетия формальные корпорации привилегированных купцов занимали верхушку торговой пирамиды. Русские историки позднеимперского времени, приверженные моделям всеобщего развития, считавшие нормальным западный опыт, назвали российские купеческие корпорации гильдиями. Этим они в концептуальном плане оказали дурную услугу всей сфере исследований[257]. Но не стоит винить в этом российских историков, ведь этот термин ввело само государство уже в 1728 году, отменив традиционные привилегированные корпорации и заменив их системой «гильдий», разделившей купцов на три иерархических уровня. Однако в отличие от средневековых гильдий, организующим принципом не была общая торговля; место купца в иерархии определял его ежегодный товарооборот в рублях.

В средневековой Европе гильдии (цеха) существовали в первичном секторе (земледелие, скотоводство), во вторичном (ремесленное производство/промышленность) и в секторе услуг (купцы, брадобреи и т. д.)[258]. Большинство западноевропейских цехов складывались вокруг какого-то производства – выпечки хлеба, красильного дела, свечного производства и т. д. Члены российских купеческих корпораций не объединялись вокруг той или иной отрасли, что отличает их от цехов, которые были больше всего распространены в Западной Европе. Но купеческие гильдии существовали и в Западной Европе; их историю можно проследить примерно до 1000 года, и они в большинстве своем имели местное значение. Дело в том, что по большому счету лишь ничтожно малая доля купцов участвовала в дальней торговле.

Как и в случае с гильдиями вообще, членство в российской привилегированной купеческой корпорации означало особый статус, полученный от государственной власти. Однако, в отличие от большинства западноевропейских торговых гильдий, привилегированные купеческие корпорации России не были самоорганизованными. Их объединял только сам статус. Члены этих корпораций могли сотрудничать друг с другом, а могли и соперничать. Впрочем, эти особенности не должны использоваться для подтверждения того, что история российской торговли представляет собой нечто исключительное. В Европе Средних веков и раннего Нового времени гильдии купцов, занимавшихся дальней торговлей, развивались по-разному, во многом ситуативно. Торговцы шелком из Джульфы, эмигрантская армянская община в Персии, добившаяся монополии на торговлю шелком в России в XVII веке, представляют собой более типичный образец гильдии купцов, занимающихся дальней торговлей. Но разнообразие было нормой.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В московском стратегическом мышлении стабильность и безопасность всегда занимали более важное место, чем доходы и экономический рост. Так это было и в большинстве государств Средневековья и раннего Нового времени. Однако в общем и целом Московское государство достигло в своей политике определенного успеха[259]. Оно поддерживало активный баланс торговли на протяжении всего XVII столетия. Принимая во внимание то, с чем приходилось иметь дело, Московия достигла весьма хороших результатов. Да, Восток был краем торговых возможностей, но связь с ним обходилась недешево. Российская география оставалась неизбежным, неослабевающим препятствием. Кроме того, азиатская торговля с ее более высокими накладными расходами, а также необходимостью проникать в уже существующие торговые сети никогда не приносила такой огромной прибыли, как продукты плантаций, получаемые европейскими колониальными державами при помощи атлантической торговли[260]. Следующие главы посвящены Сибири и сибирской торговле. В частности, пример Сибири служит ясным свидетельством того, что, помимо непосредственных фискальных намерений, Москва, судя по всему, имела более тонкий подход к торговле. Дженет Мартин утверждала, что главной заботой России в торговых переговорах с Центральной Азией была оптимизация поставок пушнины. Россия стремилась найти новые рынки сбыта для пушнины, чтобы избежать дефляции, наступающей вместе с избыточным предложением[261]. В Сибири Москва использовала инструменталистский подход к торговле – государство признавало, что энергичная торговля покроет недостачу поставок в сибирскую колонию, тем самым закрыв важнейший зазор между устремлениями государства и его логистическими возможностями. Взгляд на Россию как на государство коммерческого активизма нашел малое освещение в историографии, которая предпочитала концентрировать свое внимание на тенденциях к автократии и подозрительности, препятствовавших развитию торговли.

Глава 2

СИБИРЬ В ЕВРАЗИЙСКОМ КОНТЕКСТЕ

На восток все везли, промежду иноземских орд и жилищ. Много про то говорить![262]

Аввакум, ок. 1661–1663

Западная Сибирь расположена в лесостепной зоне (ее также называют таежно-луговой)[263]. Березовые, липовые, еловые, сосновые, тополиные и пихтовые леса перемежаются пастбищами или, в некоторых местах, болотами[264]. При продвижении в южном направлении картина меняется, пока, наконец, пейзаж не преображается: теперь среди огромных травяных просторов кое-где видны березовые рощи. Эта биосфера сыграла важнейшую роль в российской истории – она стала связующим звеном между людьми, которые жили и вели хозяйство по-разному. Лесные жители охотились, рыбачили и иногда возделывали землю. Степные жители были кочевниками – они придерживались пастушеского рациона и в значительной степени, хотя и не полностью, полагались на торговлю и набеги – но больше на торговлю, чем на набеги.

Коренные жители Сибири делились на различные племена, у которых было много общих культурных черт и обычаев, но политэкономия отличалась в зависимости от занимаемой ими экологической ниши. Племена на далеком Севере передвигались вслед за стадами оленей. В сибирских лесах тоже можно было держать стада оленей, но основой жизни были охота и рыболовство. Эти племена отличались друг от друга, и можно найти немало отличий, если двигаться поперек континента, но, как правило, они придерживались политеизма и практиковали шаманизм. Их политическая организация была рыхлой и вторичной; как правило, люди жили группами, не превышающими по размеру большой семьи. Эти народы обитали в Евразии с древнейших времен. К югу, там, где лес уступает место степи (в Северной Америке это называется прерией), культура и политэкономия менялись столь же кардинально, как и пейзаж. Это была страна степных кочевников, чье хозяйство зависело от пастушества и торговли. Кочевники были мастерами конного военного дела. Но кроме набегов, они занимались и торговлей и даже немного возделывали землю[265].

Сколько людей жило до завоевания в Сибири и южных степях, остается неясным. Русские историки времен империи сообщали, что до российского завоевания в Сибири жило около двухсот тысяч человек[266]. Когда стало известно, какие опустошительные болезни оказались в Америке в результате Колумбова обмена, это привело к глубочайшему пересмотру темы завоевания стран Атлантического мира. Естественно, теперь специалисты по истории Евразии тоже не могут не проявлять внимания к возможным последствиям контактов, связанных с имперскими завоеваниями на этом континенте. Автор признанного бестселлера «1491 год» утверждает, что «болезни вновь и вновь косили коренных жителей Сибири», но самые ранние сведения, которые он приводит, относятся к правлению Екатерины II[267]. В ситуации, когда имеющиеся данные столь ограничены, специалисты по истории России проявляют меньшую напористость, когда речь заходит о воздействии первичного контакта с русскими на здоровье коренного населения. Оспа двинулась через Сибирь с запада на восток в 1630‐х годах[268]. В 1700 году сибирское селение Березов пострадало от чумы[269]. Однако систематическое исследование болезней в Сибири еще ждет своего часа. О степных народах существует больше сведений, чем о природных жителях сибирских лесов и тайги. Энтони Дженкинсон сообщил о массовой смертности ногайцев в 1558 году, живших к востоку от Волги и у северных берегов Каспийского моря; их гибель была вызвана «гражданскими усобицами, сопровождаемыми голодом, чумою и всякими моровыми поветриями». Всего умерло более ста тысяч человек, «такого мора никогда не видели в этих странах»[270]. Крижанич писал о калмыках: «Народ этот чрезвычайно многочислен, так что он считается не уступающим в этом отношении даже скифам или татарам. Однако москвитянами замечено, что в то время, когда была покорена Сибирь, калмыки были немногочисленны, или же они еще не были достаточно известны»[271]. Его слова показывают, насколько неполным было знакомство с просторами Сибири даже в его время. Одним словом, о евразийской демографии до наступления Нового времени существует до крайности мало заслуживающей доверия информации, но Сибирь к моменту прибытия русских не была чистым листом бумаги.

Коренные жители Сибири постоянно встречались с кочевым населением, которое волна за волной мигрировало по континенту. Многие группы кочевников двигались с востока на запад, подобно гуннам, дестабилизировавшим северо-восточные границы Римской империи в V веке. В этот период кочевники-тюрки двинулись на северо-восток Евразии. Кто-то ушел, кто-то остался, и это привело к пестрому смешению новоприбывших тюрок с коренными народами Сибири. Продолжительное смешение тюрок и других коренных народов подтверждается языковыми картами, на которых полосы тюркоязычного влияния прорезают себе путь на северо-восток Евразии[272].

ИСЛАМ В ЕВРАЗИИ

Некоторые из этих тюрок принесли с собою не только язык, но и мусульманскую религию. Ислам возник как динамичная религиозная и политическая сила в VII веке. Он быстро распространился за пределы Аравийского полуострова, двинувшись на запад вдоль берега Северной Африки и проникнув на Пиренейский полуостров Южной Европы. Он распространялся и в северном, и в восточном направлении. Хотя на первых порах его продвижение остановила христианская Византийская империя, ислам охватил значительную часть Анатолийского полуострова, земли Персии и продолжал двигаться на восток по степям Евразии, вслед за несторианским христианством и иудаизмом достигнув Китая. В разные регионы Евразии ислам проник в разной степени. Его «ослепительная победа», в лучшем случае неполная, была осуществлена в ходе нескольких циклов, характеризовавшихся регулярными завоеваниями и отступничествами – так о ней рассказывает «История Бухары» Наршахи, написанная в X веке[273]. Волжские булгары, оседлый тюркский народ Евразийской степи, исповедовали ислам уже в X веке. Среди столь продолжительного смешения народов, в частности тюркских миграций, упомянутых выше, понять, когда и какие именно кочевые народы обратились к исламу – не говоря уж о картографировании того, когда ислам прорастал в сознании отдельных людей, – трудная задача. По крайней мере, можно сказать, что вблизи Волжского бассейна Булгарии ислам исповедовался более «полноценно» в X веке, и он был такой, что багдадские или бухарские ученые его бы узнали. Дальше к северу, по всей вероятности, отдельные его элементы вплетались в существовавшие системы верований. Монгольские правители приняли ислам в начале XIV века, но калмыки, оставшиеся в степи, сохранили буддизм.

Монголы могли быть жестокими и безжалостными завоевателями, но они не были крестоносцами. Да, согласно рассказу Абульгази-хана, когда Чингисхан захватил Бухару, он осквернил мечеть, пообедав там, и приказал бросить Кораны под ноги своим коням[274]. Но Чингисхан не считал нужным преследовать людей за их религиозные верования. Монголы скорее склонялись к признанию разнообразия «нормальным и полезным» и готовы были приспособиться к различным религиям, оказавшимся на их территории. Например, они позволили основать Сарайскую епархию и освободили православную церковь от налогов[275].

Некоторые Чингизиды не ограничились терпимостью к конфессиональному разнообразию; они были открыты религиозным экспериментам. Когда Тэмуджин (собственное имя Чингисхана) в начале XIII века начал экспансию в Евразии, монголы были язычниками, шаманистами, или, как некоторые говорят, буддистами, но они сознательно экспериментировали с религией и, если прибегнуть к обобщению, приняли местные религии. На Востоке Хубилай-хан женился на буддистке и вырастил своего сына в буддийской традиции[276]. Оставшиеся три Орды (Чагатайская, Кипчакская, Ильханат) приняли ислам. Берке-хан (ум. 1266), правитель Кипчакского ханства, стал одним из первых монголов, лично «покорившихся» исламу в середине XIII столетия; его вероучителем стал суфийский шейх из Бухары[277]. Газан-хан (и султан) Государства Ильханов (Иран) был воспитан в христианстве, но обратился в шиитский ислам в 1295 году, что имело серьезные последствия для региона. Его брат ильхан Олджейту, прапраправнук Чингисхана, «вероятно, был в разное время своей жизни шаманистом, буддистом, христианином, суннитом и шиитом»[278]. На северо-восток оттуда, в Сарае, столице, построенной Бату-ханом на рукаве нижней Волги, монголы обращались в ислам примерно в это же время, хотя и заимствовали его из другой традиции. Многие из солдат Бату поселились в Казани, вблизи булгарской территории, обратившейся в ислам в начале X века, задолго до того, как в 988 году Владимир Киевский обратился в православное христианство и массово крестил свой народ. Монголы, поселившиеся в степном Поволжье, постепенно переняли кипчакско-тюркский язык и ислам[279]. Во втором десятилетии XIV века православные славянские князья доставляли дань хану Узбеку (правившему с 1313 по 1341 год), первому мусульманскому хану, который официально провозгласил ислам религией улуса Джучи, хотя и не перестал покровительствовать православной церкви. Ханы Чагатайского улуса, который на пике своего могущества простирался от северной Трансоксианы до Алтая, официально приняли ислам в 1326 году.

В этом же веке в Бухаре возникло мистическое движение накшбандия, разновидность суфизма. Бухара в это время была важнейшим культурным центром Внутренней Центральной Азии, и в следующие века, когда накшбандийские ученые распространяли свое исламское учение по всей Сибири и Кавказу, она стала крупнейшим центром исламской учености[280]. По мере того как ислам пускал корни в городах Евразии, Бухара превращалась в символический центр, имевший особую важность для многих мусульман Российской империи. К началу раннего Нового времени ислам встречался повсеместно, хотя Евразийская степь сохраняла религиозный плюрализм[281]. Вполне можно сказать, что монотеизм, как определяющая черта государств западного мира в постантичное время, в целом гораздо менее агрессивно воздействовал на взгляды и политический порядок евразийских кочевников. Обращение монголов в ислам в начале XIV века улучшило положение ислама в Евразии, но немало других групп населения сохранило приверженность политеизму, шаманизму или буддизму.

СИБИРЬ ВО ВРЕМЕНИ

Сибирь обычно представляют обширным, холодным пространством, протянувшимся через всю Евразию. Со временем Сибирь, сводящая с ума своей безысходностью, одновременно расширилась и уменьшилась географически. В XIX столетии, как раз тогда, когда она расширилась особенно сильно, административная реструктуризация существенно уменьшила ее размеры, выделив российский Дальний Восток в качестве отдельного административного региона. В период, о котором мы повествуем, Сибирь была не столь обширна, но росла. В XVI столетии, когда легендарный Ермак повел свое казачье войско на завоевание Сибири, так назывался весьма небольшой регион (сравнительно с величиной Евразийского континента), а именно Сибирское ханство, одно из государств – преемников Монгольской орды, восходившее, таким образом, непосредственно к Чингисхану. Прошло немало лет с распада Монгольской империи, но чингизидский династический принцип по-прежнему был основой евразийской политики.

Чагатайская орда, находившаяся в сердце Центральной Азии, распалась быстрее всего, в середине XIV века разделившись на орды, или ханства, ногайцев (которые затем откочевали на запад), казахов и Сибирское ханство. Блистательный самаркандский полководец Тимур в годы своего правления, продолжавшегося с 1370 по 1405 год, ненадолго восстановил значительную часть Монгольской империи; он был смешанного монгольского происхождения, но не принадлежал к числу потомков Чингисхана. Впрочем, после его смерти Шейбаниды, или Узбеки, которые были Чингизидами, отвоевали центральную часть владений Тимура.

Из Багдада монголы были изгнаны в 1335 году[282]. В Китае потомки Чингисхана продержались всего на несколько десятилетий дольше. Бубонная чума 1346–1347 годов и сокращение торговли между Западом и Востоком привели к падению династии Юань, на смену которой в 1368 году пришла более изоляционистская династия Мин. Свержение династии Юань повлекло за собой политический кризис в долговечном улусе Джучи, частью которого была Россия. С 1359 по 1379 год в Сарае сменилась дюжина различных ханов. Из-за подобной нестабильности орда распалась на семь государственных образований[283]. В XV веке Кипчакское ханство (которое специалисты по России обычно называют Золотой Ордой)[284] распалось еще больше: ханства, в которых правили Чингизиды, добились независимости от Сарая, в результате чего возникли Казанское ханство (1438), Крымское (1441) и Астраханское (1466).

СИБИРСКОЕ ХАНСТВО

Границы между кочевниками раннего Нового времени были неточными и переменчивыми. К середине XVI века Улус Джучи разделился на семь небольших государственных образований, или орд. К северу от Сарая лежало Казанское ханство, к югу – Астраханское ханство. Сибирское ханство, отделившееся от Чагатайской орды, первоначально располагалось дальше к востоку, но под давлением двигавшихся на запад ногайцев переместилось к западу, в лесостепную зону между реками Иртыш и Тобол, и во второй половине XV века Сибирское ханство уже более или менее граничило с Казанским и Астраханским[285].

С точки зрения многих людей, те, кто правил в Евразии до начала Нового времени, потеряны для истории. Это умолчание в полной мере воплотилось в российской историографии, в которой первоначальная экспансия Москвы называется «собиранием земель», а Россия упорно позиционируется как сравнительно благосклонное и мягкое европейское государство. Но если отвлечься от силы притяжения Москвы, следует признать, что после прекращения монгольской гегемонии другие степные правители тоже имели масштабные устремления по части государственного строительства. Монголы были кочевниками, но они строили и города. Бату построил Сарай, место, в которое славянские князья ежегодно приезжали на поклон в XIV веке. Тюркские миграции с юга и получившееся в результате монголо-тюркское смешение, возможно, тоже дали импульс к оседанию на землю. Крымское ханство – пример гибрида кочевого и оседлого образа жизни. Тимур – единственный оставшийся в памяти правитель, в некоторой степени стремившийся строить и объединять; но были и другие. В начале XVII века Батур построил каменный город на старинном торговом пути вдоль Иртыша. Казахские памятники в степи у истока реки Ишим наглядно показывают неправоту тех, кто утверждает, что кочевники не оставляют следов в степи. Чинги-Тура была построена в XIV веке как столица Сибирского ханства. Когда Тохтамыш, свергнутый хан Великой Орды, был разгромлен новым ханом Сарайским в 1399 году, он бежал в Чинги-Туру[286]. В XV столетии хан Ибак развивал Чинги-Туру, стремясь превратить ее в привлекательный для купцов торговый центр[287]. В XVI веке на реке Тобол была основана новая столица – Искер, или Кашлык[288].

Мы можем включить хана Кучума Сибирского в этот список амбициозных евразийских правителей раннего Нового времени, желавших остановить московскую экспансию на восток. Его предшественники вели осторожную политику, сохраняя добрые отношения с Московией, прося ее о покровительстве и выплачивая ей дань[289]. Но Кучум, захватив власть над Сибирским ханством в 1563 году, начал свой собственный проект построения могучей державы. Подобно великим князьям Московским, он решил увеличить число своих данников. С этой целью в 1570‐х годах он организовал набеги за рабами и данью на территории, на которые претендовали Строгановы[290]. После 1571 года, возможно осмелев после докладов своих послов, доставивших последнюю дань от Кучума в разрушенную крымскими татарами Москву, Кучум с презрением отверг ритуалы подчинения Москве, соблюдавшиеся Едигером после покорения Казани[291]. В 1573 году в Казахскую орду был отправлен русский посол Третьяк Чебуков. На своем пути в июле 1573 года он был взят в плен и убит Маметкулом, родственником Кучума, что с дипломатической точки зрения означало начало войны[292]. В последние десятилетия XVI века война между Кучумом и Московским государством началась.

Возможно, одной из задач Кучума была правильная исламизация его подданных. Подобно многим другим правителям, Кучум осознавал объединительный потенциал монотеизма и стремился сделать свое государство в полной мере мусульманским. Теоретически оно уже было мусульманским, но Кучум счел, что его подданным недостает благочестия, и, возможно, пригласил вероучителей из Бухарского ханства и Казани (в былые годы два ханства оспаривали друг у друга данников), чтобы обратить своих подданных[293].

ВХОДИТ МОСКОВИЯ

Историю России в Сибири в некотором смысле следует начать в заросших лесом окраинах Русского Севера – источнике богатства Новгородской республики, торговавшей пушниной со своих окраин и с земель, простиравшихся до самого Урала. Новгородская торговая республика, зажатая в лесах к юго-востоку от Балтийского моря, возникла в VIII веке у торгового пути, соединявшего далекую Византию со Скандинавией. Подобно своим отцам-основателям, викингам/варягам, прагматичные новгородские правители установили «широкий размах предпринимательства»: в число их методов входили безжалостное вымогательство, торговля, обмен дарами, набеги и сбор дани. Термин дань – германского происхождения. Его использование новгородцами отражает связь Новгорода с европейскими традициями, воспринятыми через посредство купцов Ганзейского союза[294]. Ушкуйники, как называли новгородских охотников на пушного зверя и торговцев пушниной, совершали набеги на племена самоедов и вогулов (а также коми), жившие в лесах на далекой северной окраине новгородских владений, отнимая и вымогая у них пушнину[295]. Они торговали мехами в Итиле, расположенном в дельте Волги[296], и с булгарами на сезонной волжской ярмарке. В погоне за пушниной они уходили и за Урал, оказываясь на территориях постмонгольских ханств. Новгородцы называли людей за Уралом «югрой»[297]. Московское княжество, находившееся к югу, с алчностью смотрело на новгородскую торговлю и на прибыли, которые получал Новгород в период своего расцвета с XIII по середину XV века. В 1470‐х годах, когда амбициозный великий князь Московский атаковал Новгород и заявил свои на него права, он добавил к списку своих официальных титулов «князь Югорский», что предвещало будущее стремление Москвы к гегемонии на постмонгольском пространстве.

В 1552 году Московское государство захватило Казань. Казань расположена на Волге в том месте, где река резко поворачивает на юг к Каспийскому морю. Волга – яркий пример пограничного пространства, которое путем долгих стараний было превращено из периферии и фронтира в центральную часть России. После ожесточенной осады армия Ивана IV все еще не могла захватить мусульманский центр города и построила свою первую православную церковь снаружи Казани. Наконец, русская свита вошла в покоренный мусульманский город, по легенде, возможно апокрифичной, разбрызгивая при этом святую воду[298]. Окончательное покорение региона заняло еще несколько лет, а полноценное включение его в империю – несколько десятилетий, как показал Мэтью Романьелло[299]. Но все эти оговорки не уменьшают значение этого события, открывшего новую страницу истории. Иван двинулся на Астрахань. Астраханское ханство возникло в 1460‐х годах – еще одно небольшое государство, возникшее в ходе распада Монгольской империи. Небольшое и слабое, оно было отчасти подчинено своим крымским соседям, но время от времени выступало против них. После завоевания Казани русские войска спустились по Волге и установили в Астрахани власть промосковского хана. Но когда он начал переговоры с крымским ханом, Москва официально аннексировала Астрахань и направила туда в 1556 году русского воеводу[300]. Эти поворотные моменты истории, когда Москва заявила претензии на власть над своими прежними господами, с точки зрения многих являются началом истории Российской империи.

Казалось, что Сибирское ханство, расположенное между этими двумя ханствами, слегка к востоку, будет следующим. Это соответствовало представлению о неуклонно продвигающейся вперед московской власти. Но на Сибирь никто не пошел. Существует множество объяснений этому – от озабоченности Ивана IV войной на западных фронтах до внутриполитических. По мнению Дженет Мартин, он не имел никакого намерения посягать на богатые пушниной земли к востоку от Урала, потому что боялся перенасытить рынок пушнины[301]. Как бы то ни было, вопрос о том, почему Сибирское ханство, расположенное рядом с Казанским и Астраханским, было оставлено в покое, является чисто академическим, ведь сибирский хан Едигер немедленно признал сюзеренитет Москвы. Таким образом он надеялся избежать московской агрессии и обеспечить себе поддержку против региональных соперников. Несмотря на его упреждающие маневры, в 1563 году Едигер был свергнут Кучумом, гораздо менее примирительно настроенным, который вначале продолжал отправлять в Москву ежегодную дань, но в 1580‐х годах вступил с Московским государством в бой.

РОССИЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ В СИБИРЬ

История русского продвижения в Сибирь начинается с семьи Строгановых. Подобно большинству феноменов предпринимательства эпохи премодерна, успех Строгановых был результатом нескольких поколений упорного труда, везения и политических связей, которые уходят своими корнями по крайней мере в XIV век, когда Строгановы впервые появляются в исторических записях. Они участвовали в сборе средств на выкуп великого князя Василия II в 1445–1446 годах[302]. Что исключительно в Строгановых, так это долговечность этой семьи; они оставались одним из ведущих торговых семейств в России на протяжении более чем четырех столетий. Когда в 1754 году был закончен построенный по чертежам Растрелли дворец Строгановых, находящийся в Петербурге, там, где река Мойка пересекает Невский проспект, и в настоящее время являющийся популярной у туристов достопримечательностью, барон Сергей Строганов возглавлял торговую/предпринимательскую (хотя в то время этот термин не использовался) династию, которая уже была богатой и видной на протяжении более чем двухсот лет[303]. Они достигли новых высот в XVI веке, когда Москва поручила им развитие соседних с ними земель в рамках договоренности, которая остается единственной в своем роде в истории России.

В 1558 году царь Иван IV выдал грамоту Григорию Строганову, позволявшую ему основать город, приглашать к себе поселенцев и развивать солеварни и рудники в «пустых местах» Урала у реки Камы на протяжении двадцати лет, не платя царю никаких налогов и не неся никаких повинностей[304]. Шестью годами позже Иван IV выдал Григорию Строганову вторую грамоту, позволившую осуществлять дальнейшую экспансию. Она была выдана всего через год после прихода Кучума к власти и предусматривала содержание Строгановыми военной силы из «людей неписменных и нетяглых», то есть не имеющих никаких обязанностей перед государством. Коренные жители жаловались, что Строгановы основывали деревни, селили колонистов на землях, принадлежавших коренным жителям, захватывали места, где они охотились на бобров, собирали мед и ловили рыбу, и лишали их средств для уплаты ясака[305] (коренные жители Сибири и Урала уже платили дань Казани, Сибирскому ханству, Перми или Новгороду). Кроме того, племянник Кучума Маметкул начал набеги на территорию Строгановых, грабя остяков и других местных жителей, признавших власть России. Таким образом, коренное население по обе стороны Урала испытало массу тягот во второй половине XVI века, от завоевания Казани и до вторжения Строгановых[306]. Все это плохо сказывалось на деловой активности – страдали торговля, солеварение и другие промыслы. Несмотря на все трудности, существующая ситуация была достаточно выгодна Строгановым и престолу, и поэтому в 1574 году сыновья Аники, Яков и Григорий, получили еще одну грамоту.

Ил. 2. Изображение из Ремезовской летописи, показывающее место, где Ермак и его люди встали лагерем, не найдя бухарский караван, которому Кучум, по их сведениям, не позволял пройти в сибирские города торговать. Ермак погиб ночью, попав в засаду. Источник: Дергачева-Скоп Е., Алексеев В. Служебная чертежная книга. Семен Ремезов и сыновья. Текст рукописи Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), комментарии / Ред. В. М. Гуминский. Тобольск: Изд‐во ОФ «Возрождение Тобольска», 2006. Изображение № 98. Любезно предоставлено издательством «Возрождение Тобольска»

Грамота 1574 года расширила владения Строгановых на восток до самого Тобола. Перечислив враждебные действия «салтана Сибирскова» Кучума, она зазвучала в новом агрессивном тоне, дав Строгановым инструкцию послать военный контингент в ханство за данью, обратив данников Кучума против него[307]. Предыдущая грамота позволяла Строгановым держать оборонительные силы и защищать дарованные им грамотой земли, но воспрещала им выдвигать войска против Сибирского ханства без прямых указаний со стороны Москвы[308]. Грамота 1574 года давала разрешение на то, что в современном мире называется нарушением суверенитета.

Но Кучума свергло не московское войско. По иронии судьбы начало завоеванию Сибири положил отряд беглых казаков. В 1577 году Иван отправил на юг военную экспедицию, чтобы рассеять казаков, чьи набеги нарушали волжскую торговлю и угрожали дипломатической стабильности в регионе. Среди «разогнанных как волки» казаков был Ермак. Он и его отряд оказались наемниками на службе у Строгановых. Напал ли первым агрессивный Кучум или московские приказы не были выполнены в точности, но Москвы вскоре достигла весть, что в 1582 году Ермак, казак, нанятый Строгановыми, изгнал сибирского султана хана Кучума из его столицы Кашлыка на Тоболе[309].

Хотя Иван IV как будто возражал против недозволенной провокации, он щедро принял Ермаково воинство в Москве[310]. После этого Ермак вернулся в Сибирь, получив царское разрешение на продолжение имперского предприятия. Впрочем, вскоре после этого Ермак пал жертвой хитрости. Он получил сообщение, что Кучум, который, хотя и был изгнан из своей столицы Кашлыка, продолжал сопротивляться русскому вторжению, не позволяет пройти каравану бухарских купцов. После безуспешных поисков каравана, нуждающегося в помощи, Ермак и его люди остановились лагерем в устье реки, но «стража же крепце не [утвердиша] ж, ослабеша умы своими, яко приходит смертный час»[311]. В дождливую ночь 5 августа 1585 года их атаковали войска Кучума. Кунгурская летопись сообщает, что Ермак утонул в канале, который он вырыл, чтобы разделить длинный рукав реки Иртыш[312]. По легенде, он утонул в тяжелых доспехах, подаренных ему Иваном IV.

Не желая отказываться от того, что добыл Ермак своим походом, Москва отправила воевод взять территорию под контроль[313]. В 1586 году на месте татарского города Чинги-Тура, захваченного Ермаком, была основана русская крепость Тюмень – самый старый из уцелевших русских городов в Сибири. Русские расположили городскую площадь ближе к реке, чем раньше, и город стал страдать от периодических наводнений. В 1587 году был основан Тобольск, которому предстояло стать столицей Сибири. Так русские начали создавать сеть крепостей, которые впоследствии вырастут в города и протянутся вдоль всей Евразии. Началась аннексия Сибири.

Эта история широко известна. Реже обращают внимание на то, что в грамоте 1558 года Григорию Строганову Иван IV отдал распоряжение, чтобы на дарованной территории основные товары были доступны купцам по обычной цене[314]. В грамоте 1572 года Якову и Григорию Строгановым Иван IV приказал, чтобы любым купцам, прибывающим из Бухары или Казахской орды, было позволено путешествовать и торговать, сколько они пожелают; Строгановы не должны были ни в чем ограничивать их или облагать их какими-либо пошлинами[315]. Эти распоряжения наглядно показывают, что царь признавал важность торговли для здоровья его страны.

Тем временем Строгановы, подобно тому как это сделали англичане до них и голландцы в конце XVI века[316], тоже попытались найти северо-восточный проход в Катай. Они нашли помощника в этом деле, голландца или фламандца по имени Оливье Брунель, но уже на первых этапах планирования он их обманул или по крайней мере подвел[317]. Поиск северо-восточного прохода оказался неудачным, но сама эта история свидетельствует о том, что англичане, голландцы и русские соперничали за доступ к товарам Востока.

Один из примечательных фактов истории России состоит в том, что в то самое время, когда едва оперившаяся династия Романовых заботилась о том, как укрепить свою легитимность, восстановить страну после Смутного времени и ответить на угрозу со стороны поляков, литовцев, шведов и турок на своих границах, не ослабевавшую на протяжении всего XVII столетия, она вела быструю экспансию на востоке, через весь континент. Столь быстрое присоединение обширнейших земель внесло свой вклад в стереотип о вечной жадности России до новых территорий, но его можно объяснить отсутствием эффективного сопротивления. Каким бы впечатляющим ни выглядело на карте завоевание примерно одной шестой суши, народы Северной Азии были обособленными обществами, которые в ряде случаев уже кому-то платили дань. Это не значит, что объединенного сопротивления не было. Документ 1572 года, сообщающий о нападении на русских со стороны черемисов, остяков, башкир и буинцев, указывает, что коренные жители, возможно, объединились против захватчиков[318]. Там, где русские встречали сопротивление своим притязаниям, борьба длилась столетиями. Пыльные таможенные книги в русских архивах никогда не расскажут полную историю сопротивления сибирских коренных народов.

Принято отмечать роль рек в движении через Евразию. Когда запасы пушного зверя иссякали, легче было отправиться на его поиски вдоль по реке, чем по сухопутной дороге. Но реки скорее описывают происходившее, чем объясняют его. В конечном счете русские реки текут на север, а экспансия России была главным образом направлена на восток. Слухи о зеленой пахотной земле в далекой долине Амура могли отчасти обусловить стремление к востоку; снабжение Сибири не переставало беспокоить власти. Один историк сообщает, что Борис Годунов обещал боярину князю Федору Мстиславскому, что передаст ему всю Сибирь в вотчину в обмен на его верность[319].

К 1598 году, моменту смерти Федора, последнего Рюриковича, в Сибири было основано девять поселений[320]. К 1607 году появилось еще пять. То, что экспансия продолжалась в то время, когда в центре страны царил совершенный хаос, указывает на единство взглядов касательно Сибири у Романовых и их соперников. Затем в экспансии наметился перерыв: ни одного нового поселения не было основано с 1607 по 1618 год, когда был заложен Кузнецк. Но первый царь из династии Романовых, Михаил Федорович, вместе со своим отцом Филаретом быстро двинул экспансию вперед. Династия Романовых нуждалась в укреплении легитимности, полученной после десятилетия беспорядков. Одним из способов сделать это было следовать программам, которые вызывали всеобщее одобрение. Какими бы ни были раздоры среди московских элит и соперников, против создания крепостей в Сибири никто как будто не возражал. А нужда в прибылях была бескрайней. В последующие десятилетия были основаны десятки новых крепостей. Русские достигли Тихого океана в 1639 году, основав зимовье в устье реки Улья.

ПУШНИНА В ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

В интерпретациях, ставивших во главу угла материальную выгоду, сибирский проект уже давно сводится к пушнине. Да, пушной промысел играл важнейшую роль в завоевании Сибири, но им все отнюдь не исчерпывалось. На ранних стадиях именно пушной промысел был основным источником дохода от Сибири, и вообще пушнина играла исключительно важную роль в экономике России Средних веков и раннего Нового времени. В Киеве, Новгороде, а затем и в Москве до самого XV века меха играли роль как товара, так и валюты[321]. Сибирский приказ порой выступал в роли казны: меха использовались для выплаты жалованья, наград за службу, например за дальние экспедиции, подарков и выплат послам, даров иностранным государям и т. д. Пушнина выступала в качестве валюты, позволявшей государству выполнить свои обязательства и выплатить всем причитающиеся им деньги. Зависть к пушному богатству, которое наживали новгородские ушкуйники, разными способами добывая меха у местных жителей в богатых пушниной лесах, подтолкнула Московское княжество к посягательствам на северное пограничье Новгорода и конфликт с торговой республикой[322]. Пушнина была и одной из причин конфликта с Казанью в XVI веке[323]. Российское государство получало огромную прибыль, введя систему ясака и обкладывая пошлинами продажу мехов, прозванных «мягким золотом». Костомаров считал пушнину главным российским товаром. Аналогичным образом высказывались многочисленные иностранные путешественники, писавшие до Костомарова, и историки, писавшие после него[324].

Иностранцы, посещавшие двор Московского государства, ассоциировали Россию с мехами. Паоло Джовио, итальянский гуманист, общавшийся с послом Василия III (1505–1533) Дмитрием Герасимовым, писал, что «несправедливость природы, совершенно отказавшей» Московии в драгоценных металлах, «возмещается одной торговлей самыми благородными мехами, ценность которых… возросла до такой степени, что меха, пригодные для подбивки всего одной одежды, продаются за тысячу золотых монет»[325]. Англичанин Джайлс Флетчер, выстраивая иерархию российских товаров, писал: «Во-первых, меха всякого рода… Кроме того что меха используются в большом количестве в самом государстве (ибо в продолжение всей зимы все носят меховую одежду), несколько лет тому назад, как слышал я от торговцев, купцы турецкие, персидские, бухарские, грузинские, армянские и разные промышленники христианского мира вывезли мехов на 400 000 или 500 000 рублей»[326]. По оценке О. Н. Вилкова, с 1621 по 1690 год в Сибири были собраны более 7,2 миллиона соболей, стоимость которых составила 11 миллионов рублей[327]. Большинство из них были отправлены за границу. Россия торговала мехами со всеми своими торговыми партнерами; в зависимости от направления торговли выбирались те или иные меха. Лучшие, роскошные меха экспортировались в Османскую империю и Венецию; меха более низкого качества были популярны в Китае[328].

Ил. 3. Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году. Гравюра изготовлена в типографии Михаэля Петерле, очевидца посольства. Вторая часть четырехчастной гравюры, изображающей процессию послов, показывает свиту: людей, несущих пушнину. Сами послы показаны в первой части (Wikimedia)

Доходы от пушного промысла обеспечили Московскому государству немалый доход. Государство зарабатывало на пушнине тремя способами: через сбор дани, через покупку с последующей перепродажей и через налогообложение торговли пушниной. Но при всей своей важности доходы от пушного промысла представляли собою лишь одну из граней экономики Московского государства. Москва обладала более обширным торговым портфолио, чем считают авторы текстов, обращающие внимание главным образом на «мягкое золото». Об этом свидетельствуют различные источники, в том числе управленческие практики Сибирского приказа. Как указано выше, соболя и другие меха нередко выступали как валюта Сибирского приказа, но для этих целей нередко использовались и ткани с Востока (шелк, хлопок и т. д.). Соболя были важнейшей статьей московского пушного экспорта. Но в сохранившихся записях ни соболя, ни меха в целом никогда не занимают первое место среди экспортных товаров Московии. Шведский дипломат Иоганн де Родес поставил пушнину на пятое место среди товаров, вывозившихся в 1652 году из Архангельска, после юфти, хлеба, сала и поташа[329]. В 1655 году Уильям Придо поставил соболя на третье место среди товаров, вывозившихся из Архангельска, после юфти и поташа[330] (следует учитывать, что лен и конопля, значимость которых не отражена в архангельских записях, были важнейшими экспортными товарами, в мирное время вывозившимися через Балтийское море)[331].

Ил. 4. Третья часть гравюры («Русское посольство Ивана IV к императору Священной Римской империи в Регенсбурге в 1576 году») изображает купцов, несущих ткани. Несмотря на то что ткани привлекают к себе меньше внимания, они играли немаловажную роль в дипломатии и торговле Московского государства. Гравюра изготовлена Михаэлем Петерле, очевидцем посольства (Wikimedia)

Какова была доля пушнины в доходах российской экономики, на самом деле никто не знает[332]. Фишер и П. Н. Павлов, авторы подробнейших исследований на эту тему, первыми признают недостаток сведений о торговле пушниной и о ясаке[333]. Несмотря на недостаточность сведений, Фишер предположил, что максимальная доля пушнины в доходах Российского государства составляла 11%, а к началу XVIII века она, вероятно, приблизительно равнялась 2–3%. Оценка Вилкова была несколько более высокой. С его точки зрения, в 1640‐х и 1650‐х годах доход от пушнины составлял 20% российского государственного бюджета, а в 1680‐х годах – не менее 10%[334]. Действительно, по данным Котиляйне, к середине века пушнину затмила юфть (полуобработанная кожа). В 1673 году меха «едва превышали шесть процентов» архангельского экспорта. К правлению Петра I из‐за истощения пушных ресурсов и конкуренции со стороны мехов Нового Света, а также изменения вкусов доля пушнины в доходах снизилась до 1–3%[335]. Подобные величины не вписываются в парадигму «мягкого золота», финансирующего войны и обогащающего Россию.

По всей видимости, пушнина никогда не была главным предметом российского экспорта с точки зрения англичан: они прибыли в Россию в поисках транзитного пути на Восток и остались там ради продуктов леса, которыми они снабжали растущий королевский флот. В 1557 году руководство Московской компании писало, что соболя и богатые меха – «не каждого человека деньги». В 1567 году агенты компании получили уведомление, что в Англии издана прокламация против ношения мехов и больше пушнину присылать не следует. Важно отметить, что это уменьшение спроса на меха никак не повлияло на заинтересованность Московской компании в торговле с Россией[336]. Бушкович отмечал, что в 1580‐х годах «пушнина играет поразительно скромную роль»[337]. Это наблюдение соотносится с выводом Дженет Мартин, что уже во время правления Ивана IV западноевропейский рынок пушнины для России начал ощутимо сокращаться[338]. Фишер считал, что «пушнина была главнейшим товаром, вывозимым из России голландцами»[339]. Однако Джонатан Израэль обнаружил, что голландцы не меньше интересовались икрой и юфтью[340].

Современные сообщения признавали важность Сибири как источника лучших мехов[341]. Однако даже в самой Сибири не все сводилось к пушнине. В Таре, к примеру, пушнина составляла примерно 40% объема торговли. Большинство других товаров составляли юфть, скот, русские и восточные товары[342]. Открытие Аляски существенно расширило российские запасы пушнины: теперь главным мехом вместо соболя стала морская выдра. Но прошло всего несколько десятилетий с момента основания Российско-Американской компании в 1799 году, и ее товаром номер один вместо мехов стал чай[343]. Из-за чрезмерного внимания историков к пушнине евразийская торговля другими товарами оказалась в тени.

Внимание государства было приковано не конкретно к пушнине, а к торговле вообще. Важность сибирской торговли подтверждает обнаруженный Фишером факт: Российское государство получало больше дохода от пошлин на торговлю пушниной, чем от сбора дани[344]. В частности, с 1635 по 1643 год тюменская таможня собрала на 21 231 рубль (деньгами и натурой) пошлин. За это же время власти собрали ясак, оцененный в 5372 рубля, то есть примерно 25% от дохода, полученного от пошлин на сибирскую торговлю[345]. Даже в те годы, когда сбор ясака превышал сбор пошлин, гораздо больше пушнины покидало Сибирь с частными лицами, чем по государственным каналам; десятинный налог, в конце концов, равнялся всего десяти процентам.

Причиной быстрой экспансии Москвы на противоположный конец Евразии были планы торговли с Сефевидским Ираном, Индией Великих Моголов, Китаем и древними богатыми городами шелковых путей Внутренней Азии. В 1594 году Россия основала Тару, в 1618 году – Кузнецк, а в 1630‐х годах собиралась создать постоянную крепость у реки Иртыш, и целью всех этих действий была восточная торговля. В то же время Россия пыталась найти путь к богатствам Азии и по Ледовитому океану. Строгановы организовали экспедицию в поисках северо-восточного прохода в 1580‐х годах, и в 1648 году это предприятие осуществил русский Семен Дежнев[346]. Русские основали такие селения, как Зашиверск (1639), Нижнеколымск (1644) и Анадырск (1649)[347]. Кроме того, хотя державы Западной Европы считаются более меркантилистскими, Россия быстрее, чем они, стала получать бóльшую часть своих доходов от пошлин на торговые сделки. Характерно, что в ходе структурной перестройки управления в 1630‐х годах Сибирскому приказу была подчинена Купецкая палата (позднее Приказ купецких дел), что свидетельствует о связи Сибири с торговлей с точки зрения государства[348]. Важным моментом стал Нерчинский договор 1689 года, показавший, что Россия ставит торговые отношения с Китаем выше приобретения территорий в Восточной Азии. В конце XVII века государство создало почтовую службу, которой по большей части пользовались частные торговцы[349]. Таким образом, обосновываясь в Сибири, Москва в очень большой степени ориентировалась на торговлю. Этот факт не остался полностью незамеченным историками: в частности, Д. Ланцев и Р. Пирс отметили, что «экономическая жизнь России следовала и многими другими каналами»[350]. Эта интерпретация не означает, что экспансия в Сибирь была исключительно «бизнес-мероприятием»; Бэзил Дмитришин был прав, заключая, что ее «нельзя сводить к единой формуле»[351]. Но эта интерпретация выводит на передний план важность торговли в завоевании (освоении)[352] Сибири и ее истории, потому что именно этот аспект остался недостаточно разработанным в научных трудах.

ИНСТРУМЕНТАЛИСТСКИЙ ПОДХОД К ТОРГОВЛЕ

Торговля была чрезвычайно важна для сибирского строительства и еще с одной точки зрения: она позволяла снабжать Сибирь такими необходимыми товарами, как ткани, скот и пищевые продукты (сухофрукты). Доставка этих товаров в Сибирь повышала стабильность и укрепляла гегемонию Москвы. Я называю это инструменталистским подходом к торговле. Это означает, что государство было заинтересовано в торговле не только как в источнике доходов. Оно было заинтересовано в нуждах населения, которые могли удовлетворить определенные товары. Особенно важно было прокормить и одеть население – в данном случае государство брало на себя определенную ответственность. По мере того как Россия продвигалась дальше на восток в Сибирь, она сталкивалась с проблемой снабжения новой территории по все более удлиняющимся линиям коммуникаций. На фоне затруднительного положения на западе и на юге снабжение Сибири выходило за пределы возможностей Москвы. Московское руководство внимательно наблюдало за альтернативными путями снабжения региона всем необходимым и считало, что эту проблему можно решить при помощи торговли. Местное население было с этим согласно. В 1597 году Байсеит-мурза и другие жители Тюмени – «холопи твои сибирцы все от мала и до велика» – обратились к государству с просьбой облегчить их нужду. Грамота просила, чтобы царь позволил воеводе Владимиру Ивановичу Бахтиярову-Ростовскому отправить посла к бухарцам и ногайцам, чтобы они пришли и «штоб земле была прибыль». «Да ныне к нам в Сибирь гости и торговые люди ниоткуды не ходят, и мы всем скудны; а толкоб торговые люди приходили, и мыб всем пополнились и сытиб были», гласит прошение[353].

Стремясь облегчить условия торговли, Москва дала указания сибирским чиновникам сделать русские поселения привлекательными для центральноазиатских купцов. Воеводы должны были распространить на них свою защиту, обращаться с ними по-доброму, не оскорблять их и не использовать против них силу. Странствующим купцам дозволялось торговать где они захотят, внутри города или снаружи – хотя воевода должен был проследить, чтобы они не торговали какими-либо запрещенными товарами[354]. Наконец после того, как бухарские или ногайские купцы заканчивали свои дела, они могли вернуться к себе без помехи, «чтоб они вперед со всякими товары в сибирские города приходили и с нашими служивыми с русскими людьми торговали»[355]. Создание благоприятных условий стало основой торговой политики в Сибири. Грамота от 31 августа 1596 года предписывала тюменскому воеводе князю Григорию Долгорукому позволить бухарским и ногайским купцам беспошлинно торговать с местным населением. Она гласила: «торговать безпошлинно… чтоб им вперед повадно было со всякими товары приезжати»[356]. Инструкция тарскому воеводе 1608 года по поводу торговли лошадьми воспроизводила тот же принцип: «…а пошлин у них с тех продажных лошадей не взяли потому, что их сперва не ожесточить и от нашие царские милости не отгонити»[357]. Один из первых приказов воеводе города Тары, находившегося на краю степи, заключался в том, что он должен развивать торговые отношения с азиатскими странами[358]. В 1607 и 1608 годах Москва приказывала сибирским воеводам посылать служилых людей в Бухару и в земли калмыков, приглашая их к беспошлинной торговле[359].

Эта стратегия означала, что сибирское население выигрывало от торговли, и не в последнюю очередь выигрывали все категории служилых людей, получавших возможность дополнить свое жалованье и удовлетворить свои нужды, участвуя в торговле. Попустительствуя подобной практике, государство освободило от налогов торговлю служилых людей на суммы, не превышавшие 50 рублей. Впрочем, к огорчению государственных мужей, предприимчивые служилые иногда выступали в роли представителей русских и бухарских купцов, действующих в Сибири. Они выдавали товары купцов за свои собственные, помогая им уклоняться от налогов. В 1698 году в ходе реформ, нацеленных на оптимизацию сибирских доходов и контроль за ними, правительство отменило право служилых людей на 50 рублей беспошлинной торговли, сославшись именно на эту практику, лишавшую государство доходов[360]. История официального участия служилых в сибирской торговле показывает, как государство пыталось создать порядок, при котором торговля служила бы нуждам населения, и одновременно с этим увеличить доход царской казны. Как показывает скандал на Ямыш-озере, описанный в пятой главе, найти баланс между соблюдением закона и особыми льготами было нелегко.

СИБИРСКАЯ ЭКОНОМИКА

Инструменталистский подход принес свои плоды. Большее количество товаров доехало до Сибири – региона, где меха, ткани, кожа, лошади и такие предметы домашнего обихода, как сковороды, топоры и иглы, перемещались между микро- и макрорынками, частично перекрывающими друг друга. В сибирских факториях торговали не только купцы, а меха были отнюдь не единственным товаром. Все необходимое для новых поселенцев двигалось с запада на восток, по пути встречая товары, следовавшие на запад вдоль сибирских рек. С 1600‐х годов все бóльшую роль начали играть ткани, ковры, пряности, лекарства и другие восточные товары. Сибирь была привлекательным рынком, потому что меха здесь стоили сравнительно дешево, а европейские товары, привозимые русскими купцами, пользовались широким спросом у служилого населения городов, поселенцев, выходцев из Центральной Азии и коренных жителей, посещавших сибирские рынки.

Сибирская экономика была важна для государства вначале из‐за пушнины, а затем как канал торговли с Востоком. Начиная с 1630–1640‐х годов русские столкнулись со снижением доходов от пушнины в Западной и Центральной Сибири. К концу XVII века обширные запасы сибирской пушнины в значительной части истощились, но место пушнины в международной торговле России заняла торговля с Востоком. (Пушной промысел не вполне прекратился; меха более низкого качества по-прежнему отправляли в Китай.) Благодаря развитию связей с Востоком сибирская торговля тоже не шла на убыль. С 1672 по 1700 год в Тару прибыло девять очень крупных караванов из степи[361]. Как сообщает Вилков, автор самого авторитетного исследования по сибирской экономике XVII столетия, к концу века 80% импорта с точки зрения объема составляли китайские товары и более 85% объема торговли в Тобольске составляли товары Востока[362]. С ним соглашается историк Копылов: «Ко времени заключения в 1689 г. Нерчинского договора у Русского государства наладились с Китаем уже довольно оживленные торговые связи, а после договора, установившего свободный доступ торговых людей двух соседних государств, торговля с Китаем все больше стала приобретать в Сибири первостепенное значение»[363]. В 1726 году в Москву прибыло немало сибирских товаров, и большинство из них шли из Китая[364].

В XVII и XVIII веках Россия стала мировой державой, и торговля с другими державами стала важнейшей частью ее экономики. В XVIII веке Россия окончательно завоевала своих степных врагов, одновременно с этим интегрируясь в Европу, соперничая с европейскими странами на западном направлении и развивая торговлю на Востоке. Хотя реальность на этом этапе и не дотягивала до чрезмерно смелых устремлений, но положение России между Западом и Востоком позволило ей перехватить часть транзитной торговли, значительная доля которой пришлась на Сибирь[365]. Многие восточные товары перепродавались из России на Запад, а многие «европейские» товары двигались в противоположном[366] направлении – на Восток. Их называли русскими или немецкими товарами, и они предназначались для Сибири или шли еще дальше. Как правило, они состояли из тканей, кухонной утвари (деревянные миски, сковороды, горшки с крышками), замков, очков, зеркал и вездесущих иголок, позволявших шить одежду или кожаные изделия. Вернувшись в Петербург после десятилетия в Сибири в составе Великой Северной экспедиции, Миллер написал «Описание о торгах Сибирских», которое он опубликовал в недолговечном периодическом издании «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие». С точки зрения Миллера, сибирская торговля по определению включала в себя товары китайского, калмыцкого, бухарского и монгольского происхождения. Специальный рынок для сибирских товаров в Москве, а также тот факт, что купцы из Европейской России владели домами в сибирских городах, – все это были конкретные проявления главного вывода Миллера, слишком недооцененного – о том, что «сибирские торги составляют немалую часть российской коммерции»[367].

МЕСТО СИБИРСКОЙ ЭКОНОМИКИ В РОССИИ

Но насколько важной была роль Сибири в России? Чтобы определить место Сибири в Российской империи, мы должны понять, какую роль играла Сибирь в ее экономике. Что этот регион делал для империи? Зачем империя попыталась завоевать его? Эти вопросы, естественно, влекут за собой вопросы более значительные. В оставшейся части этой главы предпринимается попытка оценить участие Сибири в экономике Московского государства. С этой целью мы начнем с общего обзора российской экономики, а затем внимательно изучим соседний регион, Поволжье, а также саму Москву – сердце Российской империи.

Россия была надежным источником ряда товаров, которые, не будучи слишком эффектными, тем не менее представляли большую важность в мире раннего Нового времени. По-видимому, к концу XVI века Московия обладала почти что монополией на поставки поташа, пеньки и льняного семени в Западную Европу. Каждый раз, когда в XVII веке нарушался поток поставок через Балтийское море, цены на эти товары в Амстердаме взлетали до небес[368]. В XVII столетии западноевропейцы вывозили из России главным образом «кожу, пеньку, смолу, поташ, сало, рыбу и пушнину»[369]. Начавшееся между европейскими державами морское соперничество было выгодно Московскому государству, богатому лесными продуктами, необходимыми для строительства флота. С Русского Севера (не из Сибири) вывозился крепкий дуб и мачтовый лес для строительства кораблей. Побочные лесные продукты, а также лен и конопля были даже более важными. Дерево сжигалось для получения поташа (использовавшегося для окраски тканей, производства мыла и стекла), а также смолы и дегтя – необходимых материалов для укрепления снастей и днища корабля. Канатные мастерские, основанные англичанами, но к 1580‐м годам в основном управлявшиеся русскими, выпустили значительную часть снастей для английского флота, разгромившего в 1588 году пострадавшую от дурной погоды Непобедимую армаду[370]. В самом деле, «ни один флот не мог действовать, не имея льна для парусов, пеньки для канатов и такелажа, а также без смолы, дегтя и живицы: за среднее время жизни судна расходы на эти товары превосходили стоимость самого корпуса корабля»[371]. Купцы из Ревеля, Риги, Данцига, Штеттина, Ростока и Любека заботились о том, чтобы приобрести в России лесные продукты.

Хотя Московское государство, по-видимому, не обладало столь масштабным промышленным производством, как Китайская империя (империя Мин до 1644 года; Маньчжурская империя или империя Цин после 1644 года), оно производило важнейшие изделия и полуфабрикаты, которые делали его привлекательным торговым партнером. На фоне экзотических пряностей, тканей, лекарств, фруктов и овощей Нового Света такие повседневные вещи, как кожа, могут не попасть в поле зрения того, кто изучает раннее Новое время, но в мире, в котором еще не было синтетических волокон, каждому в какой-то момент была необходима кожа. В Московии существовала ценная индустрия по производству кожаных полуфабрикатов под названием юфть. Ярмо Котиляйне назвал юфть недооцененным русским экспортным промышленным товаром; по его оценке, в 1667 году она занимала первое место в российском экспорте[372]. Вилков отметил, что юфть была главным товаром, который русские купцы привозили для продажи на Ямыш-озере[373]. По мнению Александра Чулошникова, она была главным российским экспортным товаром в Астрахани[374].

Одним из самых заметных догматов меркантилизма было создание собственного производства. Россию обычно считают страной со слаборазвитой промышленностью – этот недостаток тревожил Петра, доходя почти до наваждения, так сильно он стремился развить в стране производство. Страстное отношение Петра к данному вопросу и привычные домыслы об отсталости России, возможно, закрыли собой более спокойную реальность: не так уж плохо шли дела в Московском государстве. Юфть была наиболее выгодным из промышленных товаров Московии, но отнюдь не являлась единственным примером развитого производства и торговли. В XVII веке в Московию ввозили шкуры бобров для специальной обработки, с которой никто не справлялся так хорошо, как русские[375]. Кроме того, презрительное отношение к советской промышленности ХX века, сделавшее ее мишенью анекдотов о качестве производства (в стиле «мы делаем вид, что работаем, а вы делаете вид, что нам платите»), неправомерно проецируется назад в историю России. Производство железа в России пользовалось хорошей репутацией в раннее Новое время[376]. Адам Олеарий, которого не назовешь благосклонным наблюдателем, отметил, что московиты быстро учатся: «Они очень восприимчивы, умеют подражать тому, что они видят у немцев, и, действительно, в немного лет высмотрели и переняли у них многое, чего они раньше не знавали. В особенности изумлялся я золотых дел мастерам, которые теперь умеют чеканить серебряную посуду такую же глубокую и высокую и почти столь же хорошо сформованную, как у любого немца»[377]. В 1720 году бостонская газета опубликовала на своей первой странице текст про русские методы производства дегтя – и не чтобы посмеяться, а потому, что авторы сочли, что бостонцам есть чему поучиться у русских[378].

Хотя производимые Россией товары были не столь роскошны, как китайские, персидские или итальянские шелка, тонкий, как бумага, индийский хлопок или английское, голландское или французское сукно, Россия продавала немалое число тканей. В эту эпоху, когда потребительство вышло за пределы дворов, ткани были главным товаром массового потребления[379]. От пустыни Сахары до Гималаев и Великих озер людям было необходимо одеваться, и те, кто жил неподалеку от международных торговых путей, все чаще одевались в ткань не собственного производства. Такие ткани, как мешковина, грубый хлопок и грубое сукно, составляли немалую долю товаров, которыми обменивались на русских рынках Сибири. Ткани – как собственного производства, так и привозные – были важной частью торговли России в раннее Новое время. Московия обладала куда более диверсифицированной экономикой, чем нынешние нефтяные державы – например, Нидерланды, страны Ближнего Востока или Российская Федерация, – чьи экономики так зависят от нефтяной промышленности, что от этого страдают другие отрасли хозяйства[380].

ВОЛЖСКАЯ ТОРГОВЛЯ: КАЗАНЬ И АСТРАХАНЬ

Отправляясь из Москвы и спускаясь по течению Волги, приезжаешь в старинный город Казань, расположенный чуть выше того места, где Волга решительно разворачивается в южном направлении и устремляется к Каспийскому морю. Здесь с незапамятных времен сходились торговые пути, на что обращали внимание уже арабские путешественники. Начиная с XI века волжскую торговлю контролировали булгары. С самых ранних этапов в этой торговле участвовали русские. Арабский путешественник Ибн Хаукаль называл Волгу русской рекой, потому что ее активно использовали русские купцы, а также купцы, отправлявшиеся на Русь[381]. В X веке киевский князь подписал торговый договор с Булгарией[382]. Казань была важным региональным центром, который в прошлом выступал как в роли соперника, так и в роли торгового партнера многих своих соседей – Перми, Сибири, Москвы и, если уходить дальше в прошлое, мусульман-булгар. Москва находилась в тесных политических и экономических связях с Казанью начиная с XV века, когда Казань «стала торговым центром первой величины»[383]. Уже к началу века русские купцы из Москвы, Пскова и Новгорода регулярно действовали на территории своего исламского соседа на востоке, Казанского ханства, в котором жили и булгары, и уроженцы Центральной Азии, и черкасы.

В 1523 году все русские купцы в Казани – по словам Костомарова, все русские, находившиеся в Казани, – были перебиты[384]. Это печальное событие, возможно, стало результатом напряженности, возникшей после того, как Василий III ввел торговое эмбарго против Казани. Василий III пытался использовать эмбарго на русскую торговлю на Волге с Казанью в качестве политического рычага против Казани[385]. Все русские купцы получили приказ торговать в Нижнем Новгороде, русском городе примерно в 390 км от Казани. Считается, что эмбарго повредило Москве не в меньшей степени, чем Казани. Точно так же, как в случае завоевания Иваном III Новгорода в конце XV века, «цель конфликтов с Казанью состояла в получении доступа к северо-восточным торговым маршрутам и укреплении господства над данниками – поставщиками роскошной северной пушнины»[386]. Спустя несколько десятилетий внук Ивана III Иван IV отказался от дальнейших переговоров с Казанью и попросту завоевал город, присоединив его к Российскому государству.

Несмотря на политические треволнения, русские продолжали жить и торговать в Казани. После российского завоевания многие жители бежали из Казани в Сибирское ханство, отсрочив переход в российское подданство, но не избежав его. Полная интеграция Казани в империю заняла долгое время, как показал Мэтью Романьелло, но всего через десять лет после завоевания на казанском рынке уже было двадцать две русские лавки. У троих русских там были дома[387]. Аника Строганов располагал домом в Казани с 1565 по 1568 год[388]. Гость Никита Никитников жил в Ярославле, но ему принадлежал и дом в Казани. Кадастровая книга, сохранившая записи об их имуществе, называет их обоих приезжими гостями. Третий гость, Иван Шухнов из Владимира, приобрел свой дом, женившись на дочери казанского жителя г-на Карыгина[389]. В середине XVII столетия число лавок, принадлежавших уроженцам Центральной России, оставалось прежним (двадцать две)[390].

Гибель казанского архива привела к тому, что уцелело мало данных, позволяющих реконструировать хозяйственную жизнь города. В XVII веке Казань и Нижний Новгород были вторым и четвертым по богатству городами России. Оба города контролировали значительную часть волжской торговли на пути из Астрахани в Архангельск, и оба города были важными пунктами снабжения для Сибири[391]. Ученые сходятся в том, что в XVIII веке торговля была еще более оживленной, но, не имея в своем распоряжении записей XVII века, на которые мы могли бы опираться, это «оживление» очень сложно подсчитать. Сибирские таможенные книги предоставляют бесценную возможность мельком заглянуть в эту реальность; иногда они упоминают купцов из западносибирских городов, которые ездили торговать в Казань, или же казанских купцов, приезжавших в Западную Сибирь[392]. Бухарские купцы ездили из Центральной Азии в Казань через Волгу и сибирские реки[393].

Астрахань расположена в извивах дельты Волги – там, где река впадает в Каспийское море. Казань имела тесные экономические связи с Астраханью, но не только с нею. То есть в то время как Волга соединяла Астрахань с Казанью и, по-видимому, между городами шла оживленная торговля, в Казань шли и сухопутные торговые пути. Когда маршруты торговых путей в точности не известны и исторические записи о них молчат, об их существовании свидетельствуют археологические данные. В частности, старинные тайники вдоль Камы на пути из Китая указывают, что товары передвигались сухопутными маршрутами через Евразию уже в ранние годы Римской республики. Когда в XIII веке Гильом де Рубрук в роли миссионера прибыл к монгольскому двору, он ехал к низовьям Волги до ордынской столицы Сарая, а затем по суше добрался до монгольского двора в Каракоруме. Когда русская армия прокладывала первые дороги на Урале и в Сибири, она, как правило, расширяла уже существовавшие тропы. Но немало исторических данных указывает на существование многочисленных торговых путей, пересекавших лес и степь в Урало-Каспийском регионе. В 1615 году царь велел казанскому воеводе позволить бухарскому «купчине» выехать «каким путем захочет»[394]. Купцы из Центральной Азии могли вернуться по Волге или вдоль сибирских рек. В 1616 году хивинский хан писал в Москву с просьбой вернуть товары, похищенные у хивинских купцов в долине реки Яик[395]. Молдавский землепроходец и дипломат Спафарий, добравшись до этих мест (чуть к востоку от Урала, двигаясь в южном направлении, к степи, лежащей вокруг реки Ишим) на пути в Китай, объяснил, что дорог слишком много, чтобы подробно писать о них. Это дарит нам два открытия. Во-первых, ни одна дорога не была столь хороша, чтобы стать магистралью, по которой двигались бы все. Например, путь вдоль Ишима был чрезвычайно тяжелым, но эту дорогу использовали, потому что на ней было легко найти хороший фураж для животных и потому что она была сравнительно безопасной. Во-вторых, то, что дорог было много, указывает, что движение по ним было весьма значительным.

Астрахань была расположена там, где сходились сухопутные и водные пути. Караваны товаров, приходившие из степи на верблюдах, могли перегрузиться на лодки и двинуться вверх по течению Волги, где несколько волоков, соединявших речные системы, позволяли им добраться до балтийских и беломорских портов. Кроме того, каспийские товары могли отправиться на запад к Черному морю по дорогам, лежавшим к северу или к югу от Кавказских гор, затем дальше на запад – в Алеппо и к берегу Средиземного моря или на юг – к Персидскому заливу. Благоприятное расположение Астрахани, запас воды на шелковых путях, означало, что волжско-каспийская артерия была лучшим способом доставки товаров по Шелковому пути в Московское государство. Для Москвы важность Астрахани не была секретом. Издавна осознавали ее и русские купцы: они посещали этот порт задолго до того, как он оказался под российской властью. Контарини, «выкупленный по доверенности» русским купцом, тоже отмечает присутствие других русских в порту. Энтони Дженкинсон, побывавший в Астрахани сразу после русского завоевания, описал полное опустошение и разбои на степных путях, соединяющих Астрахань с Казанью и Бухарой. В 1558 году Астрахань была основана заново на другой стороне реки и вниз по течению от татарского города. В 1580‐х годах на смену деревянным стенам, ранее защищавшим город, пришли каменные. Борис Годунов повелел построить ряд городов-крепостей по Волге (Самара, Саратов, Царицын), чтобы сделать торговый путь более безопасным[396].

Эти меры показывают, что государство осознавало важность сохранения власти над этим водным путем. Но и пятьдесят лет спустя голштинский посол Адам Олеарий называл часть водных путей, ведущих к Астрахани, «самыми опасными» из‐за угрозы разбойничьих нападений[397]. Виллард Сандерленд пишет, что поволжская степь оставалась «диким полем» до массовой крестьянской колонизации при Екатерине II[398]. Впрочем, можно предположить, что Астрахань в XVI веке не была по-настоящему действующим предприятием. Если бы она была центром силы, она могла бы оказать более серьезное сопротивление и для ее покорения потребовалась бы более могучая сила, чем та, что была задействована в 1556 году. Но Астраханское ханство (1466–1556), существовавшее менее века, всегда было слабым звеном постмонгольского мира. Оно отстаивало свою независимость и основывало свою легитимность на принадлежности правящей династии к Чингизидам, но фактически играло роль пешки в регионе задолго до того, как его с легкостью завоевали.

Когда я начинала эту книгу, я исходила из того, что в сравнении с объемами торговли, проходившими через Астрахань, на сибирские фактории приходилась лишь малая доля торговли. Это одно из тех допущений, что лежат в фундаменте как тезиса об «упадке», так и аргументов, что подъем Запада обусловлен формированием морских держав конца XV – XVI века: оно заключается в том, что морская торговля более эффективна, чем сухопутная. Субалтерные исследователи усомнились в этом допущении; заставляет в нем усомниться и неточная, но убедительная информация о наличии многочисленных торговых путей, испещрявших всю степь к востоку от Поволжья и соединявших его с Сибирью и Центральной Азией. Возможно, нестабильность на Волжском пути заставила многих купцов искать альтернативные пути и тем самым подтолкнула развитие сибирской торговли[399]. М. В. Фехнер писал, что в конце XVI века бухарские купцы, игравшие важную посредническую роль в торговле Востока с Западом, потеряли возможность использовать Волжско-Каспийский путь из‐за войн между Персией и Бухарским ханством; они стали искать альтернативные торговые пути на запад, и одним из них оказалась Сибирь[400]. Когда речь идет о евразийской торговле, сложно эмпирически доказать ту или иную интерпретацию, слишком малым количеством данных мы располагаем. До нас не дошла ни одна таможенная книга из Астрахани за XVI или XVII век. Однако мы знаем, что товары перевозились и по суше, и по Волге и что в XVII веке набор русских товаров, перевозимых каждым из двух путей, был сходным. Вилков писал: «Состав российского вывоза на Восток через Ямышевскую ярмарку был почти идентичен экспорту российских товаров на Восток через Астрахань»[401].

Там, где мы не можем подсчитать товары, мы можем подсчитать людей, и это помогает нам реконструировать коммерческую ситуацию. В числе масштабных строительных проектов Бориса Годунова были два крытых рынка в Астрахани, один бухарский и один персидский, воздвигнутые в 1590‐х годах. В XVII столетии были построены гостиные дворы и кварталы для армян, индийцев, кавказцев и татар[402]. Протекционистские меры государства по ограничению путешествий иностранных купцов вглубь государства не уменьшили желание восточных соседей торговать с Россией и, возможно, были причиной роста Астрахани в XVII веке. К концу века в Астрахани жили процветающие купеческие диаспоры[403]. Здесь можно было встретить русских, персов, европейцев, бухарцев, армян и других купцов с Кавказа. В 1678–1680 годах в ней было 122 дома разных землячеств и 223 представителя землячеств. «Восемь домов принадлежали привилегированным купцам и шесть домов – купцам из других русских городов»[404]. Ближневосточные купцы учили в Астрахани русский язык, а те, кто желал выучить персидский или арабский, могли это сделать на бухарском дворе[405]. Но нестабильность степи и угроза со стороны Османской империи сделали Сибирь хорошим альтернативным путем. Диаспоры продолжали расти в правление Петра, несмотря на ограничение путешествий иностранных купцов в Москву. Кроме того, когда ведущиеся войны не позволяли индийским купцам ездить через Центральную Азию, они находили новые ниши и продолжали получать доход, оставаясь на своей западноевразийской базе[406].

В 1740‐х годах в Астрахани было более тридцати кораблей в частном владении, и большинство их принадлежало крупным русским купцам. В первые десятилетия XVIII века шелк, хлопок и другие материалы составляли подавляющее большинство ввозимых в Астрахань товаров (согласно записям, сделанным в 1733 и 1744 годах, соответственно 82 и 95%). В вывозе из Астрахани в середине века тоже доминировала материя – кожа, шерсть и прочие ткани (75%). По большей части эти товары направлялись на Кавказ и в Персию. По данным Александра Юхта, около трех четвертей астраханской торговли находилось в руках армянских и индийских купцов. Юхт утверждает, что главное внимание как правительства, так и купцов было обращено на Персию. Из наблюдения, что частные лодки в Астрахани превышали числом государственные, он сделал вывод, что по большей части астраханскую торговлю вели частные лица[407].

Во второй четверти XVIII столетия у России был пассивный баланс торговли с Персией и Кавказом. Между 1734 и 1750 годами Россия вывезла товары на 1 044 499 рублей и ввезла товаров в два с половиной раза больше, на 2 658 995 рублей[408]. Какая доля этих товаров была реэкспортирована, неизвестно – возможно, это позволяло в значительной мере компенсировать урон от пассивного баланса торговли в регионе. Более того, сама по себе активность астраханской торговли показывает, что параллельно с могучей сибирской торговлей активно действовал и этот рынок. С приливом поднимаются все корабли[409]. Казань и Астрахань поднялись в XVIII веке, а кроме них, это сделали и многие сибирские города, к которым мы теперь обратимся.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТОРГОВО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ НЕ-ВПОЛНЕ-КОЛОНИЯ

В своей эпохальной первой монографии об управлении Сибирью Джордж Ланцев написал, что целью создания таможенной системы было поймать в сети всю пушнину, которая проскочила через систему ясака[410]. Ясак подарил казне огромные количества пушнины, что позволило профинансировать взлет России к имперскому величию. В рамках этого утрированного взгляда ценность Сибири для государства заключалась в пушнине, а средством получения пушнины был ясак. Подобное описание ситуации оставляет в тени другие виды торговли, составлявшие часть сибирской политэкономии. Как показано в настоящей главе, сибирская экспансия демонстрирует важность торговли для Российского государства. Цари из династии Романовых, правившие в XVII веке, были заинтересованы в «выходе на Восток» не меньше, чем в «окне на Запад». Они стремились не только добывать пушнину (и минералы – их поиск в Сибири начался уже в начале XVII века), но и поддерживать торговые связи, чтобы собирать богатства Востока и получать прибыль от посредничества в торговле Европы с Востоком. И как бы далеко Сибирь ни находилась от «протоптанных шелковых путей», на фоне нестабильности волжского и каспийского пути в XVII веке сибирские торговые пути служили отнюдь не только региональным целям. Сбор ясака военными при этом не составлял основу деятельности в Сибири. Как правило, ясак собирал воевода, а не глава таможни[411].

Если главная черта колоний – поселенцы, Сибирь не вполне была колонией; массовое переселение в Сибирь по разным причинам началось лишь в XIX веке. Главной причиной было то, что в России не было избыточного населения и у государства были более приоритетные области для переселения[412]. Екатерина II считала самой срочной задачей заселение Поволжья и в 1760‐х годах приглашала с этой целью немецких колонистов, применяя ту же стратегию, которую использовала Франция в 1763–1765 годах, стремясь заселить Французскую Гвиану, свою колонию в Новом Свете[413]. И хотя Сибирь в XVII–XVIII веках отнюдь не была полна колонистов, она представляла собой нечто большее, чем ряд военных поселений, а ее инфраструктура не сводилась к добыванию ресурсов[414]. Сибирь во многих отношениях была путем к богатству, которое создавали меха и восточные товары, а города Европейской России, снабжавшие Сибирь необходимыми товарами, получали огромную прибыль.

Нет, российская инфраструктура не создала сверхмощную магистраль шелкового пути, которая бы соединила быстрой связью Пекин с Архангельском, – впрочем, шелковые пути всегда работали несколько иначе[415]. Это скорее выглядело так, как описала Шери Вудворт, – «огромный вращающийся по кругу барабан, состоящий из товаров, вливающихся в центральную воронку с востока, севера, юга и запада, меняющих хозяев и затем вылетающих наружу… масштабный круговорот товаров, двигающихся во все стороны», по всей Евразии[416]. Можно привести примеры того, как Англия реэкспортировала персидский шелк, купленный в Архангельске[417], персидский купец в 1689 году приезжал в Архангельск на английском корабле[418], Федор Байков в 1654 году ехал с ревенем на восток из Тобольска. Это круговращение полностью устраивало Российское государство, которое понимало, что при помощи сбора пошлин и устройства таможен можно получить много прибыли. Возможно, самой масштабной была местная и региональная торговля; такие купцы, как те, что будут изучаться в следующих главах, занимались ею с такой же готовностью, как и дальней торговлей. Доходы таможен были важны: но государство не только этого ждало от сибирской торговли. В конце концов, сибирская торговля способствовала получению прибыли и служила инструменталистской цели – обеспечивать русских на территории Сибири.

Часть вторая. Пространства обмена: от центра к периферии

Строительство символических центров красноречиво рассказывает об обществе, которое их строит. Беглый взгляд на центр Москвы в XVII веке – немалая его часть сохранилась до наших дней – показывает важные принципы, со всей очевидностью запечатлевшиеся в крепкой каменной кладке архитектуры и в организации пространства. В самом сердце Москвы стоял Кремль, дом царя и местопребывание «правительства», а также несколько величественных церквей[419]. Восточные ворота Кремля открывались на Красную площадь – место весьма ритуализованной связи между царем и народом. Но Красная площадь была сформирована лишь во второй половине XVII века. Когда в 1630‐х годах Москву посещал Олеарий, собор Василия Блаженного вместе с оживленными торговыми рядами, воздвигнутыми перед ним, находился внутри Китай-города, «величайшей и лучшей в городе рыночной площади» [420]. Тот факт, что центральное пространство Москвы занимают власть, церковь и рынок, великолепно высвечивает организующие принципы Российского государства. Это триединство символизирует собою тот факт, что родовое государство, опирающееся на Божью волю, ритуализованная связь между государством и обществом и торговля формируют самую основу Российской империи. Эта расстановка приоритетов воспроизводилась и на окраинах государства, где финансируемое центром строительство было направлено на религиозные, государственные и торговые цели. К примеру, в первом каменном здании, построенном государством в Тюмени, нижний этаж занимало хранилище для денег и товаров, а на втором этаже располагалась церковь[421]. Архитектурное прошлое Москвы демонстрирует, что ее торговля была хорошо развита в раннее Новое время. В 1787 году более 80% зданий Москвы были деревянными, но Китай-город, центр торговли, не подчинялся этой тенденции. Здесь 148 зданий были каменными или кирпичными и только 7 – деревянными[422].

Торговля занимала центральное место в московском мире, что проявлялось и в его планировке. Посольский двор, где иностранные послы оставались во время пребывания в Москве, был трехэтажным каменным зданием, стоявшим внутри стен Китай-города[423], в самом сердце главного торгового центра Москвы[424]. Не было ничего случайного в том, что государство совместило посольское жилье и оживленный рынок. В его представлении иностранные отношения и были связаны с торговлей. Торговлю государство ценило, международную торговлю оно стремилось развивать. Тысячи лавок, организованных так, чтобы конкретные товары – неважно, меха, шляпы или чайники – продавались вместе, собрались в торговые ряды, которые мало кто из иностранцев мог оставить без внимания. «Все лавки московских купцов объединены на различных улицах внутреннего города, известного как Китай, – писал итальянец Филиппо Балатри, – и вы не найдете торговца тканями на улице ювелиров или меховщика на улице сапожников»[425].

При этом нельзя сказать, чтобы Китай-город был результатом намеренного планирования. Напротив, деловое сердце Москвы было пространством, где среди торговых рядов оказались монастыри, церкви, княжеские и купеческие дома и общественные бани. Курс обучения латыни в одном из монастырей дал в 1682 году начало Славяно-греко-латинской академии. Первая типография в Москве находилась в Китай-городе, пока царь Михаил не перенес ее в пределы Кремля. Каменные лавки были построены в верхнем, среднем и нижнем торговых рядах в 1595 году[426]. В 1665 году был построен новый гостиный двор, кирпичный, внушительный и симметрично организованный[427]. В Китай-городе жили богатые купцы. Жили здесь и бояре, и князья. Собственно, по мере того как пространство внутри стен Кремля все в большей степени занимали дела государственные, бояре и князья переселялись в Китай-город. Олеарий сообщал, что они, как правило, жили поблизости от купцов, неподалеку от того места, где «русские, сидя, при хорошей погоде, под открытым небом, бреются и стригутся. Этот рынок… так устлан волосами, что по ним ходишь, как по мягкой обивке»[428].

В Китай-городе располагались многочисленные, но не все торговые ряды Москвы. Подобно самой империи, в течение XVII века он невероятно расширился. Торговые лавки хлынули в Белый город; возникли отдельные приходские рынки. Был рыбный рынок, вонь от которого, по заявлениям посетителей, чувствовалась за несколько кварталов[429]. Рынок лошадей возник на берегах Москва-реки; каждый год кочевники приводили в центр Москвы тридцать-сорок тысяч лошадей. На Ивановской площади, где предоставлялись нотариальные услуги, возник рынок рабов – возможно, потому, что покупка раба, или кабальный договор, были невозможны без государственного договора[430]. Подьячие кричали о предоставляемых ими услугах; о готовности составить кабальный договор, чтобы все было по закону. Оттуда происходит выражение «кричать во всю Ивановскую»[431]. Разные купцы привозили в Москву разные товары. К середине XVII столетия в Москве были специальные дворы для персидских, армянских, шведских, ливонских, греческих и английских купцов, приезжавших в Москву[432]. В наши дни Красная площадь физически отделяет Кремль от Китай-города, но Кремль был тесно связан с рынком на многих уровнях. Существенная доля экономической деятельности служила нуждам царского двора и царских конюшен, и многие переулки в центре Москвы – Скатертный, Мясной и т. д. – своими названиями напоминают о тех ремеслах, которыми здесь занимались, удовлетворяя нужды царского двора и столичного города. Царя называли «главным торговцем во всей России»[433]. В Москве был отдельный сибирский рынок[434].

Первые исторические упоминания о Москве восходят к XII веку. Со временем Москва становилась все более важным средоточием торговли, тесно связанным с другими торговыми центрами от Балтийского до Черного моря. Москва заключила таможенные соглашения с несколькими русскими княжествами еще до того, как они признали великого князя Московского своим сюзереном. В русских землях возникла торговая сеть, действовавшая в соответствии с календарем, привязанным к дням святых. Наконец появились ярмарки, ставшие важными событиями в коммерческой жизни России, в том числе мартовская ярмарка, проходившая в Благовещенском монастыре на реке Вага, августовская Архангельская ярмарка, июльская Макарьевская ярмарка, проходившая на Волге к югу от Нижнего Новгорода, и январская Ирбитская ярмарка в Западной Сибири. Русские земли и русские купцы были тесно связаны с такими рынками, как Казань и Астрахань, задолго до того, как эти города оказались под властью России. В сущности, в раннее Новое время Московское государство было связано со значительной частью известного мира.

Еще до решительных сдвигов XVI столетия Москва производила сильное впечатление своими масштабами. В 1517 году польский посол, побывавший в Москве, написал, что Москва вдвое больше, чем Флоренция или Прага[435]. Джайлс Флетчер, посетивший Москву в 1588 году, менее чем через два десятилетия после ужасающего разгрома города крымскими татарами, счел, что Москва больше Лондона[436]. В наше время Москва, где сосредоточены правительство, финансовый центр и развлекательный центр, выглядит с американской точки зрения как соединение Вашингтона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Занимая всего 0,0001% территории России, Москва производит гигантскую долю российского ВВП – почти 25%[437]. Было бы интересно узнать, как относительная важность Москвы увеличивалась или колебалась в разное время. В XVI веке это уже был впечатляющий город, но, судя по всему, еще не подавлявший другие русские центры. Ричард Ченслер, посетивший Москву в 1553 году, считал главным торговым центром страны Новгород[438]. Адам Олеарий, приезжавший в 1630‐х годах, отметил, что в Московии «много больших и по-своему великолепных городов». Он дополнительно отметил, что в России повсюду много цветущих городов и деревень, и даже в недавно завоеванных татарских землях есть «хорошие города»[439].

То, что услышал Ченслер, и то, что увидели Флетчер и Олеарий, возможно, не вступает в противоречие. После сожжения Москвы в 1571 году Иван IV, стремясь возродить город, перевел многих новгородских гостей в Москву. Это облегчило восстановление Москвы, и Флетчер увидел великий город, но, как сообщает Флоря, это повредило Новгороду, внеся свой вклад в упадок города[440]. Кроме того, открытие Беломорского торгового пути (и, много лет спустя, основание Петербурга) внесли свой вклад в медленную эволюцию Новгорода от городского торгового центра к историческому памятнику. В конце концов, на каждого гостя приходилось много мелких купцов, готовых ухватиться за представившуюся возможность.

В рассказе, который в основном посвящен торговле на имперской окраине, есть смысл обратить внимание на центр империи, ведь жизнеспособность Москвы зависела от торговли на окраинах. Московская структура воспроизводилась на окраинах. Если искать государство в Сибири, его можно найти, но с трудом, потому что места российской власти были маленькими островками в огромном и далеком краю, островками, от которых тянулись тонкие щупальца. Представьте себе империю, похожую на швейцарский сыр, в котором дырочки – это места присутствия власти. Но каким бы разреженным ни было Российское государство, там, где оно было, можно было найти казармы, церковь и торговую площадь. Следующие главы описывают и изучают инфраструктуру, динамику и места торговли в Сибири.

Глава 3

ПРОСТРАНСТВА ОБМЕНА: ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРУКТУРЫ

Для распространения по всем сибирским городам торговых промыслов, которыми бы его великого государя казна в пошлинах множилась.

Полное собрание законов Российской империи, 12 ноября 1698 года

С самого начала московские власти видели в Сибири возможность получения двух видов богатства, одно из которых было связано с пушниной, а второе – с восточной торговлей. Стремление к эксплуатации богатых руд присутствовало уже в первых грамотах Строгановым и на протяжении всего XVII столетия, но существенная разработка месторождений началась только в XVIII столетии[441], а сибирская нефть была обнаружена позже, уже в XX веке. Но начиная с первых своих проникновений на восток русские были убеждены, что восточное направление обещает выгодную торговлю. «Торговля с Востоком» могла означать торговлю с Персией, Индией, Центральной Азией и Китаем. Подобно западному термину «Восток» (Orient), имевшему неопределенные географические очертания, термин «Индия» в ранних русских источниках мог включать в себя значительно более обширную территорию, в том числе даже Китай[442]. Таким образом, история Сибири в XVII–XVIII веках – это история того, как Россия, долгое время встроенная в политический мир степи, оказывается более тесно связанной с Дальним Востоком и более интегрированной в мировую экономику, которая и сама становилась все более динамичной и всепроникающей. Настоящая глава посвящена государственному строительству и рассказывает, как Российское государство создало минималистскую, но эффективную инфраструктуру торговли и управления в Западной Сибири.

УСТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

Хотя мы заглянем и дальше на восток, главное место действия нашей истории – Западная Сибирь, расположенная к востоку от Уральских гор, на северо-западной оконечности Внутренней Евразии. Здесь плодородные степные луга постепенно уступают место смешанным лиственно-хвойным лесам, все еще свободным от вечной мерзлоты, существующей в суровой северной тайге, а реки, текущие с востока на запад, впадают в реки, текущие на север, подобно асимметричным ребрам на спинном хребте. К концу XVII века в этом регионе жило около 75% крестьянского населения Сибири, или примерно 150 тысяч русских[443]. Как объясняется в первой главе, Западная Сибирь уже давно была домом для многочисленных народов. До прихода русских вогулы, остяки, югра и самоеды уже привыкли платить меховую дань сибирским татарам и иногда страдали от их набегов. За десятилетия до Ермака плоские земли вдоль Иртыша и его притоков обживали бухарцы, приезжие мусульманские купцы из Центральной Азии. Таким образом, когда пришла Россия, край уже был полиэтничным.

«Татары» – старинный термин, менявший свое значение со временем. Средневековые европейцы, такие как Гильом де Рубрук и Джованни ди Плано Карпини, называли монгол «татарами», хотя сами монголы считали это название ругательным; эти путешественники именовали пространство, завоеванное монголами, «Татарией»[444]. Русские восприняли этот термин – еще одна иллюстрация их промежуточного положения между Европой и Азией. На первых порах для них все степные народы (включая монголов и такие тюркские народы, как казахи и киргизы) были татарами. Однако по мере того как монгольская власть в евразийском пространстве слабела, русские, более тесно взаимодействовавшие с ними, стали находить больше различий между разными наследниками монгольской державы, чем большинство западноевропейцев. К XV веку татарами называли людей, перешедших от кочевой жизни к оседлой, – крымских татар, волжских татар, ногайцев, казанских татар, башкирских татар, сибирских татар, заболотных татар (людей Кучума, убежавших в болота) и «служилых» татар (тех, кто поступил на русскую службу). Татары, жившие в сибирском регионе, где Россия собирала дань пушниной, стали известны как «ясачные татары». Остяки, вогулы, югра, самоеды и другие коренные жители Сибири тоже стали «ясачными людьми», но, поскольку они обычно жили в лесах, а не в открытой степи и не происходили от Чингисхана, русские, как правило, не называли их «татарами»[445].

Степь, примыкавшая к южному краю Сибири, была населена монгольскими народами, которые сохранили кочевой уклад, хотя наряду со скотоводством они немного занимались и земледелием. С российскими территориями граничили монгольские народы, известные как калмыки (ойраты), жившие вблизи от Западной Сибири, и джунгары к востоку от них. Дальше к югу степное население состояло из кочевников-тюрок – казахов, ногайцев и киргизов[446]. Еще дальше, за Каспийским морем, находились Османская империя, Персия, империя Великих Моголов (Индия) и Китайская империя, а также города Центральной Азии – потенциальные торговые партнеры Московского государства. Сибирь была частью давно существовавших торговых систем вне зависимости от влияния Москвы. Она была периферией по отношению к Европе и к Индии. Находившаяся в самом сердце Евразии Западная Сибирь лежала на перекрестке дорог между Россией и Азией, Востоком и Западом. Ее близость к древним торговым путям Внутренней Евразии не могла не повлиять на характер ее торговли. Из Восточной Сибири поступала пушнина, и рынки Западной Сибири с самого начала были заполнены как мехами, так и восточными товарами, приходившими из Центральной Азии, Персии, Индии и Китая[447]. Влияла на сибирскую торговлю раннего Нового времени и Москва, находившаяся в трех тысячах километров[448]. Хотя наша история посвящена в первую очередь органам местной власти, она не может игнорировать влияние центра. Москва издавала директивы, руководившие торговлей; она сама участвовала в торговле, отправляя казенные караваны. И хотя распоряжения Москвы порой нарушались, плохо выполнялись или попросту игнорировались, не может быть сомнений, что Москва оказывала важнейшее влияние на развитие коммерции в Сибири.

Первые города, основанные в Сибири, – Тюмень (1586), Тобольск (1587), Тара (1594) и Верхотурье (1598) – были расположены на юго-западе Сибири, образуя почти что треугольник. Основная часть архивных изысканий, осуществленных для настоящего проекта, посвящена этим четырем городам, которые в большинстве своем потеряли былое значение, уступив его более новым центрам. Верхотурье существует в тени Екатеринбурга, Омск превзошел Тару, а Тюмень затмила собою Тобольск после того, как железная дорога была проведена именно через Тюмень; таким образом, Тюмень представляет собою исключение, это важный город и поныне. Тюмень, столица одного из самых больших субъектов РФ, – это современный город с российской спецификой: стеклянный небоскреб Газпрома украшает собою горизонт всего в нескольких кварталах от деревянных домов с курами во дворе и уличными туалетами, а центр Тобольска выглядит как причудливый музейный городок. На широком тюменском проспекте неопытный человек вряд ли отличит татарина от славянина; этот город стал безусловной частью России – трансформация, дополнительно подчеркнутая сюрреалистическим единообразием, которое столь неизгладимо внушает советская архитектура. Но в XVII веке все было совсем иначе; это был пограничный город, который в любой момент мог подвергнуться вражескому нападению.

Тобольск был основан на высоком холме у слияния рек Тобол и Иртыш, примерно в 10,5 мили [17 км] вниз по течению от столицы Кучума, Искера[449]. В 1620 году здесь была основана Сибирская епархия. Тобольск стал административной, экономической и культурной столицей Сибири. Тобольский воевода занимал важнейший пост, которому другие сибирские воеводы были, по крайней мере в теории, подчинены до 1736 года, когда в ходе административной реформы Сибирь разделили на две провинции[450]. Между 1639 и 1670 годами здесь торговали от тысячи до трех тысяч купцов с ежегодным товарооборотом от 53 до 121 тысячи рублей, причем средний ежегодный товарооборот составлял от 40 до 60 тысяч рублей[451]. Таким образом, Тобольск стал одним из самых оживленных торговых центров Российской империи – не на уровне Москвы, Архангельска или Казани, но вполне сравнимым по масштабу с важными западными пограничными городами, такими как Псков или Смоленск[452].

Тара была основана в 1594 году у берегов Иртыша, примерно в трех неделях путешествия вверх по реке от Тобольска[453]. Основав это поселение на старинном торговом пути Внутренней Евразии, русские осторожно вышли из лесной зоны на край Барабы, или Барабинской степи, находившейся в конце XVI века под властью калмыков. Что еще более важно, это был край, куда бежали и где собрались потомки Кучума, которые в первой половине XVII века неоднократно будут проверять российскую власть на прочность[454]. Не случайно воеводой, основавшим Тару, был князь Андрей Васильев Елецкий, хорошо знавший, как воевать со степными кочевниками: до своего назначения в Сибирь он служил на южно-украинской границе[455]. Тара обладала плодородными почвами, но не могла себя прокормить до XVIII века, потому что из‐за угрозы со стороны кочевников, периодически совершавших набеги за рабами, было невозможно полноценно заниматься земледелием. В 1688 году в Таре было пять церквей и 690 домов, но в них жили в основном военные. В 1702 году в Таре по-прежнему было зарегистрировано лишь два посадских человека (горожанина), но значительную долю населения составляли бухарские купцы и крестьяне[456]. Несмотря на законы о предупреждении пожаров, Тара страдала от масштабных пожаров в 1629, 1658, 1669 (когда сгорело 630 домов), 1701 и 1711 годах[457].

Тара была расположена на самом краю империи, но ее жители старались сделать ее полноценным городом. В 1701 году жители Тары подали прошение царю, чтобы он дозволил им завести часовщика. Они объяснили, что в Таре, в отличие от других сибирских городов, с самого основания не было часов, и это многое затрудняло и в караулах, и в приказной избе, и в церкви, и в частных домах. Просители собрали деньги и купили в Тобольске железные часы. Теперь они просили царя дать дозволение и профинансировать наем часовщика. У них даже была подходящая кандидатура – квалифицированный казачий сын[458]. Немало чернил пролито в спорах, кто был движителем сибирской экспансии – государство или частные лица. Настоящая глава высвечивает важную роль государства и соглашается с В. Д. Пузановым в том, что, если бы не было военных, готовых их защищать, крестьяне не посмели бы распахать лесостепное пограничье[459]. В конце концов, набеги кочевников были не столько ответом на территориальные захваты, сколько средством приобрести рабов для торговли. И все же это не означает, что я присоединяюсь к государственническому взгляду на экспансию. На местах речь шла о симбиозе, как видно из челобитной о часовщике. Воеводам велели поднимать потонувшие купеческие суда, а купцы иногда предоставляли лодки и парусные корабли для удовлетворения различных «государственных» нужд и выполнения указаний. Подсчитать подобные сделки нелегко, но, принимая во внимание могущество в этой культуре таких понятий, как щедрость, гостеприимство и обязательство, можно предположить, что в ней имел место этос взаимности. Небольшой эпизод с часовщиком обращает наше внимание на другую важную тему: поликонфессиональность сибирского пограничья и, в частности, присутствие диаспоры купцов-мусульман, о которых мы будем говорить в седьмой главе. В числе тех, кто подавал челобитную о часовщике, были бухарцы и татары. Когда просители-мусульмане говорили о религиозных и домашних делах, которым бы способствовало наличие общественных часов, они, возможно, думали о призыве к намазу.

Ил. 5. Карта Годунова, 1667 год. Самая первая русская карта Сибири, выполненная под руководством Петра Ивановича Годунова. Привлекает внимание важность рек повсюду, кроме сухой южной степи (карта ориентирована на юг, поэтому речь о верхней части карты). Эта карта – зримое проявление того, как реки влияли и на путешествия по Евразии, и на восприятие ее самой. Источник: Leo Bagrow Collection, Godounov Map, 1667, MS Russ 71 (1). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете

В 1598 году, спустя четыре года после основания Тары, в Уральских горах, на северном изгибе реки Туры, было заложено Верхотурье. Этот город должен был стать воротами в Сибирь, но в полной мере так и не оправдал ожиданий, потому что люди продолжали более активно пользоваться дорогами к северу от Верхотурья[460]. Очень быстро основная часть сибирской пушнины стала проходить по северным путям. Так началось еще во времена средневекового Новгорода, а открытие Беломорского пути в середине XVI века усилило эту тенденцию. Переломило ее закрытие государством торговли в устье реки Обь в 1620‐х годах, истощение запасов соболя в окрестностях Мангазеи в 1640‐х годах, а также развитие южных городов и дорог, удобных для доступа с восточной границы российской деятельности, постепенно продвигавшейся дальше в Сибирь. Вероятно, в середине XVII столетия вдвое больше грузов по-прежнему проходило по северным путям, чем через Верхотурье, но торговля смещалась к югу[461]. Направлявшиеся на восток купцы, нагруженные тяжелыми товарами, предпочитали Верхотурский волок, который обычно называли зимним путем, но на обратном пути в Россию, с более легким грузом пушнины, предназначенным для продажи на августовской Архангельской ярмарке, они могли одолеть горные перевалы северного Черезкаменного волока[462]. Этот южный сдвиг – лишнее свидетельство того, что в сибирской торговле важное место занимали восточные товары, а не только меха. К середине XVII столетия Тобольск стал главным центром пушной торговли в России. По мере того как коммерческая деятельность перемещалась к южным границам Российской империи, Тобольск уходил в тень, уступая свое место новым центрам – Нерчинску, Кяхте, Ямыш-озеру, Ирбиту.

РЕКИ, ФОРМИРУЮЩИЕ ИМПЕРИЮ

Реки определили направления сибирской экспансии. Они были не границами, но дорогами. Если бы не обширная речная система и не созданные русскими волоки, сибирская экспансия пошла бы другим путем. Реки руководили продвижением русских в Сибирь. Реки сформировали картину истощения пушных запасов. Собственно, пушные запасы Сибири начали истощаться сразу же, как русские начали их эксплуатировать. Но при первых волнах наступления речь шла не обо всей популяции пушных зверей, а только о той ее части, которая жила вдоль рек и которую поэтому было легко добыть. Передвижение на восток вдоль речных систем, к берегам, где меньше охотились, было путем наименьшего сопротивления: отходить от реки вглубь леса было куда труднее[463]. Единственным фактором, сыгравшим столь же важную, как и сибирская речная система, роль в формировании русского империализма, была кочевая степь, создавшая линию русских военных крепостей (в конечном счете ставших городами) вдоль южного края земель, на которые притязала Россия. Россия решительно двигалась на восток, через всю Сибирь, и в 1639 году достигла Тихого океана. Однако на южном, степном направлении, основав в 1594 году Тару, Россия за столетие с четвертью не сделала больше ни шагу.

Реки делали путешествия возможными. Главные артерии Сибири, широкие, с пологими руслами, как правило, характеризовались мягким течением. Но и они могли быть переменчивы. На то, чтобы спуститься по Лене, уходило два месяца или больше, но при благоприятных условиях, как писал мангазейский воевода в 1638 году, это расстояние можно было проплыть и за неделю[464]. Зависело это от времени года. Весной у купцов открывалась возможность спустить товары из Верхотурья, «ворот в Сибирь», вниз по Туре, через Пермский край и до самой Тюмени. Речной лед вскрывался ранней весной. Таяние снега и льда могло повысить уровень воды слишком сильно, а плавучие льдины делали путешествие по реке непредсказуемым, ломая лодки, уничтожая товары и становясь причиной многих смертей. Но когда таяние снегов заканчивалось, уровень воды в реке резко падал, что создавало новую опасность, исходившую от камней и речного дна; наконец, река становилась в принципе несудоходной. К концу лета река Тура около Тюмени могла не достигать и метра в глубину[465]. Соответственно, пришлось построить летний порт выше по реке[466]. Нередко торговые караваны предпочитали двигаться вдоль реки, но по суше – например, опасаясь слишком быстрого течения Иртыша.

Реки были главными артериями сибирской торговли. Даже когда в реке было слишком много или слишком мало воды и купеческие караваны предпочитали двигаться по суше, русло реки все равно в большой степени определяло маршрут, по которому пойдут товары. Русские плавали по рекам в плоскодонных лодках (дощаниках), приводимых в действие разными средствами. Спускаться по течению по широкой и спокойной реке можно было при помощи паруса. Вверх по течению лодки нередко волокли люди, шедшие вдоль берега[467]. Куда бы ни плыл дощаник, ему требовалось много гребцов. Строительство лодок в Сибири стало важным государственным и частным делом, но удовлетворить спрос на лодки было нелегко. Был случай, когда служилые люди выразили царю свой протест по поводу того, что их заставляют путешествовать в ненадежных лодках[468]. Когда участники Великой Северной экспедиции получили негодную лодку, они убедили воеводу купить для них у купца более прочную[469]. Зимой, когда реки замерзали, по ним часто можно было путешествовать на санях, нартах или лыжах. В декабре 1638 года Адам Олеарий, двигаясь на санях по замерзшей Волге, добрался от Казани до Москвы всего за двадцать дней[470]. Если же лед на реке был недостаточно прочным, можно было ехать на санях по суше.

Впрочем, дальняя торговля часто растягивалась на несколько времен года. Смена лодки на другой способ путешествия означала повышение расходов и усложнение логистики. Многие купцы стремились переправить свои товары через Сибирь, когда реки были судоходными. Чтобы преуспеть в этом, им нужно было думать много о чем помимо зимнего мороза. Во второй половине лета Тура нередко мелела настолько, что лодки, строившиеся в Верхотурье, приходилось спускать на воду в 40 километрах ниже по течению, где уровень воды был достаточно высоким[471]. Воды в реке становилось так мало, что нагруженные товарами лодки, которые легко прошли бы весной, летом сели бы на мель – и эта проблема существовала на многих сибирских реках.

География и климат, возможно, были не единственной причиной, почему Верхотурье так в полной мере и не достигло ожидаемого от «ворот в Сибирь» расцвета. Этот город печально прославился своими начальниками, склонными к мздоимству и злоупотреблениям[472]. В 1639 году привилегированный купец (гость) Василий Федотов Гусельников обратился к царю за дозволением посылать свои товары северным путем, потому что, хотя в Верхотурье и не собирают чрезмерных пошлин, как в некоторых других местах, от его людей там требуют выполнения работ, что приводит к задержкам. Поскольку успех его караванов зависел от того, успеют ли они преодолеть определенное расстояние по рекам до их замерзания, из‐за подобной задержки в Верхотурье он рисковал полностью пропустить торговый сезон и понести большие убытки[473].

К концу XVI века русские построили вдоль этих речных систем десять крепостей и продолжали тянуть линию укреплений на восток в следующие десятилетия. Уже в 1639 году русский отряд перезимовал на Тихоокеанском побережье в устье реки Улья, а в 1647 году было основано первое постоянное русское поселение на Тихом океане – Охотск[474]. Но русская гегемония в Сибири еще не была предрешена. В первые два века своего существования этим приграничным городам досталось немало опасностей и испытаний. Даже Тобольск и Верхотурье, защищенные другими городами и, стало быть, не находящиеся непосредственно на границе, были под угрозой нападений. На опасности указывает замечание Аввакума, знаменитого религиозного диссидента, сосланного в Сибирь в 1650‐х годах. Он пишет: «Приехав в Тоболеск, сказываю; ино люди дивятся тому, понеже всю Сибирь башкирцы с татарами воевали тогда. А я, не разбираючи, уповая на Христа, ехал посреде их. Приехал на Верхотурье, – Иван Богданович Камынин, друг мой, дивится же мне: как ты, протопоп, проехал?»[475]

Безопасность была слабо обеспечена, в особенности в Тюмени и Таре, расположенных дальше к югу[476]. На протяжении XVII века на них нередко нападали калмыки и башкиры, руководствуясь множеством самых разных мотивов. Российское продвижение, безусловно, вызывало недовольство, которое могло привести к воинственным реакциям. В некоторых случаях подстрекательством занимались наследники хана Кучума. Но до известной степени мотивы нападений кочевников были прагматичными. Характерные для кочевой политэкономии «набеги и торговля» (англ. raiding and trading) сходились воедино в работорговле. Калмыки добывали рабов, атакуя русские деревни, и либо продавали их на различных рынках, либо возвращали российскому руководству за выкуп. Даже в XVIII веке, после победы над наследниками Кучума и над калмыками, продолжали пылать башкирские восстания.

Столкнувшись с Китаем в долине реки Амур, Россия предпочла отступить, заключив Нерчинский договор 1689 года, по которому она обменяла территорию на мир и торговые отношения. Нерусские кочевники, жившие вдоль южной границы Сибири, представляли для России гораздо более трудную проблему. Майкл Ходарковский описал ситуацию словами: «Мир был невозможен»[477]. Коренное население, по мнению многих историков не представлявшее никакой опасности, поднимало серьезные восстания против российских властей. Трудности возникали не только с жителями Дальнего Востока, знаменитыми своим яростным сопротивлением России, но и с народами внутренних областей, которых принято считать уже более замиренными. В 1641 году самоеды атаковали русский отряд, везший в Москву ясачных соболей[478]. Наконец, серьезная угроза российскому господству исходила из рядов самих русских. Сибирь была затронута многочисленными восстаниями, наиболее ярким из которых было Пугачевское восстание при Екатерине II. Время от времени бунтовали российские служилые люди в Сибири. И даже когда казаки не бунтовали открыто, сибирские власти были вынуждены с ними считаться[479]. На протяжении двух веков российская власть в Сибири была ощутимой и вместе с тем непрочной – она была чем угодно, только не железным кулаком. Невозможно понять управление Сибирью, не осознавая реальные и продолжительные угрозы безопасности, с которыми имели дело сибирские администраторы и крестьяне.

Если российская военная инфраструктура в Сибири была создана стремительно, то этого нельзя сказать про миграцию и поселение в Сибири в XVII веке, поэтому некоторые историки называют сибирские поселения не городами, а военно-административными центрами[480]. И хотя я считаю, что взгляд на сибирские города просто как на пункты военной фортификации и сбора дани не позволяет увидеть зарождение и развитие там многообразного пограничного общества, нельзя поспорить с тем фактом, что русская миграция в Сибирь была в XVII веке крайне незначительной. Этому было много причин. «Людей бросают с места на место и из провинции в провинцию, чтобы они селились там, и, чтобы найти замену [тем, кто уехал], они посылают и селят других», – заметил в 1517 году один польский наблюдатель, вероятно, по поводу Новгорода[481]. Но в Московском государстве XVII века не было избыточного населения. А позже, в XVIII веке, приоритетным направлением для колонизации стала южная степь. Государство на протяжении долгого времени противостояло лишенной постоянного населения южной степи. Одной из стратегий по борьбе с кочевыми набегами была трансформация степи в скопление сельскохозяйственных поселений – стратегия, успешно осуществленная в Поволжье только Екатериной II[482]. Как указано выше, поселенцы-крестьяне уничтожали ареал пушных зверей[483].

Были и те, кто в XVII веке добровольно отправился в Сибирь, а некоторые староверы бежали в Сибирь от угнетения или в поисках места, где они могли бы служить Богу так, как хотели, но причиной пересечения Урала редко была тяга к странствиям, как значительно позже заявил барон фон Гакстгаузен[484]. Цели переселенцев были прагматическими. Методы землепашества, которые были в ходу у славянских крестьян, с давних пор требовали масштабных передвижений с места на место. В мире плохих почв и изобилия земли подсечно-огневое земледелие было обыкновенной практикой. Сжигая лес на той или иной территории, крестьяне создавали поле. Зола от сгоревших деревьев была ценным удобрением. Они пахали на этой земле около десяти лет, пока она не истощалась. Кризисы конца XVI века привели к тому, что многие крестьяне покинули свои наделы; некоторые из них направились на восток. Теперь, когда государство официально закрепостило крестьян, те, кто уходил в поисках лучшей жизни, считались беглецами. Некоторые из них, вероятно, тоже отправились искать убежища по ту сторону Урала, особенно потому, что государство, казалось, меньше интересовалось отлавливанием беглых крестьян в Сибири, чем к западу от Волги[485]. В конце концов, хотя Уральские горы и получили мифический статус разделителя континентов, они не были таким уж серьезным препятствием. Но сама природа Сибирской земли не способствовала поселению. С одной стороны, государство, обнаружив, что развитие земледелия разрушает ареал пушного зверя и беспокоит платящих ясак коренных жителей, мало что делало для продвижения масштабного поселения в Сибири до самого XIX века. С другой стороны, там, где лес уступал место степи, крестьянская колонизация сдерживалась реальной и постоянной угрозой кочевых набегов. Славяне шли по высокой цене на невольничьих рынках Центральной Азии и Османской империи.

Было кое-что, возможно, и пострашнее нападений кочевников – пожары. Как и во многих городах раннего Нового времени, это была постоянная угроза. Пожары регулярно загорались в первое столетие российского правления, иногда с опустошительными последствиями. Некоторые из них были результатом намеренных поджогов, в том числе самосожжений староверов[486]. На долю Тюмени тоже пришлось немало восстаний и бунтов. В 1670 году местные казаки, участвовавшие в восстании Стеньки Разина, были казнены[487]. В открытой степи тоже случались пожары. Вызванные естественными причинами пожары порой опустошали степь. Путешествуя вдоль Иртыша в XVIII столетии, Г. Ф. Миллер заметил, что отдаленные степные пожары освещают ночное небо; за восемьдесят лет до него это зрелище наблюдал русский Федор Байков[488]. Не все степные пожары происходили от естественных причин; это было еще и оружие, которое русские, калмыки и татары использовали друг против друга[489].

Несмотря на серьезные трудности, поселенцы продолжали прибывать; к середине XVII века в сибирских городах насчитывалось по нескольку сотен дворов, а к концу века их численность удвоилась. Поскольку в те времена фамилии были новшеством и нередко указывали на работу своего носителя, по фамилиям – Кузнецов, Шорников (шорник – мастер по изготовлению конской упряжи), Сапожников, Скорняков (скорняк – меховщик, кожевник), Пивоваров, Мясников/Мясницкий, Маслобойников, Бондарёв, Колоколов, Мельников, Гончаров, Богомазов, Плотников, Портнягин – можно понять, что все эти мастера нашли себе новый дом в Сибири или же обрели там свою профессию. В 1701 году суздальские крестьяне переехали в Сибирь, собираясь зарабатывать на жизнь портняжным делом, но обнаружили, что рынок перенасыщен подобными услугами, и обратились с прошением дозволить им двинуться дальше и попробовать счастья в Иркутске[490]. Когда Семен Ремезов в 1680‐х годах занимался изысканиями по сибирской истории, он обращался к опросу «старожилов… бывальцев в непроходимых местех и каменех безводных, в степях и на морях… розных чинов русских людей, иноземцев, бухар, татар и калмыков и новокрещенных, выходцев и полоняников русских»[491].

В списке Ремезова бросается в глаза его крайнее разнообразие и вместе с тем отсутствие женщин. Действительно, первоначальное русское население Сибири в большинстве своем состояло из военно-служилого населения, в том числе казаков, что сподвигло некоторых историков к описанию Сибири как «военного лагеря»[492]. Москва пыталась восполнить нехватку женщин, отправив в начале XVII века на восток больше ста девиц и вдов, подходящих на роль жен[493]. Иногда государство даже действовало вразрез с собственной официальной политикой и мирилось с тем, что источником жен будет порабощение[494]. «Ввозимых» женщин никогда не хватало, и местные мужчины обратились к представительницам коренного населения. Хотя установить масштаб сожительства русских мужчин с местными женщинами трудно, о том, что подобные союзы не были редкостью, свидетельствует появление категории «сибиряк»[495], указывавшей на человека, у которого был русский отец и мать из коренного населения.

ЛЮДСКИЕ РЕСУРСЫ И ПОЛИТИКА: ВОВЛЕЧЕНИЕ И ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ

Кроме нестабильности, еще одной фундаментальной чертой сибирской истории была хроническая нехватка людских ресурсов[496]. Недостаток людей – женщин, военных, крестьян, купцов, чиновников – означал, что государство не могло позволить себе роскошь быть слишком разборчивым; ему приходилось опираться на людей сомнительной лояльности. Один из ранних указов повелевал сибирским воеводам хорошо обращаться с каждым, кто обещает быть верным, и брать такого человека на службу – даже наличие воинственных родственников или прошлые антигосударственные действия самого человека не могли помешать ему устроиться на российской службе. Письмо Ивана IV Строгановым, написанное в 1572 году, показывает, как далеко было готово зайти Московское государство в своих попытках найти людей:

А будет которые черемиса или остяки добрые, а похотят к своим товарыщем приказыватись, чтоб они, от воров отстав, нам прямили, а на их будет что станетца, и вы б тех не убивали и их берегли, и мы их пожалуем. А которые будут и поворовали, а ныне похотят нам прямить и правду свою покажют, и вы б им велели говорити и приказывати наше жаловальное слово, что мы их пожалуем, пени им отдадим да и во всем им полегчим, а оне бы… ходили вместе воевати наших изменников, и их воевали, и в войне их побивали, а которого повоюют, и тому тово живот, а жены их и дети им в работу. А которая черемиса учнут нам прямить, а обратятся к нам истинною, и наших изменников повоюют, и изменничьи жены поемлют и лошади, и корове и платье и иной какой всякой живот, и вы б у них того полонского живота однолично отъиимати не велели никому[497].

Многочисленные европейские военнопленные, захваченные на западном фронте и сосланные в Сибирь, – враги – часто оказывались на важнейших постах в сибирской администрации[498]. Как и в Казани, татары составляли значительную часть военных сил в Сибири. Иногда они переходили к противнику[499]. Российское государство всегда было готово договариваться с воинственными калмыками[500].

В XVII столетии калмыки почти постоянно были угрозой и вместе с тем потенциальным союзником российского руководства в Сибири. Значительная часть авторитетного труда Герарда Фридриха Миллера «История Сибири» посвящена реальной угрозе со стороны калмыков и слухам о такой угрозе в 1630–1640‐х годах[501]. Калмыки и русские вели дипломатические переговоры, отдалялись друг от друга, сражались и сотрудничали. То же самое можно сказать о башкирах и о татарах. Московское государство проявляло столь великую терпимость к тем, кого оно подозревало в нелояльности, потому что у него не было особого выбора. На татар и башкир тоже смотрели с подозрительностью, но при этом приветствовали в империи. Подобно казанским и поволжским татарам XV–XVI веков, многие сибирские татары вступили в армию Московского государства. Отряд, отразивший нападение Кучума в 1593 году, насчитывал больше татар, чем русских[502]. Эта ситуация, когда друг мог оказаться врагом, а враг – другом, причиной которой была хроническая нехватка людских ресурсов, характеризовала многие социально-политические тенденции в Сибири.

Не были исключением и бухарцы. Это эмигрантское сообщество в России пользовалось уважением за свою верность империи, но и они всегда находились на грани между изменниками и союзниками. Опасности степного путешествия приводили к неожиданным альянсам, и, разумеется, русским не внушало особого доверия то, что бухарские караваны обычно путешествовали с калмыками и могли проникать в такие места, куда русским доступ был закрыт. Одному русскому купеческому каравану пришлось объяснять, почему он не смог выполнить царский приказ и найти ревень: это привело бы их на враждебную территорию[503]. Бухарцы путешествовали из Тары в Томск по дороге, которая шла через Барабинскую степь – территорию, остававшуюся на протяжении значительной части XVII века запретной для русских[504]. При случае они на продолжительные периоды времени останавливались на стоянках враждебных России степных кочевников[505]. В Тобольске был Калмыцкий двор, но, до того как он пришел в негодность, бухарцы останавливались в нем не реже, а то и чаще, чем калмыки, которых сибиряки пускали в свои города с опаской[506]. То, что бухарцы всюду имели доступ (а то и находились в близких отношениях с враждебными России племенами), было удобно, но могло пугать русских. Как минимум в двух случаях сибирские бухарцы действительно, судя по всему, объединялись с калмыками и действовали против государственных интересов России. В моменты нестабильности государство демонстративно заявляло, что будет считать врагами тех бухарцев, кто путешествует вместе с враждебными калмыками, но подобная презумпция виновности была роскошью, которую бедная людьми Сибирь не могла себе позволить[507]. Например, бухарцу Сеиткулу Аблину доверили ответственную задачу возглавить государственное посольство в Китай несмотря на то, что его брат сидел в тюрьме по подозрению в измене[508]. Одним словом, в Сибири нужда в людских ресурсах всегда торжествовала над подозрительностью[509].

Вследствие этого подозрительность в российском руководстве была долгой и широкой, как сибирские реки. Подобно тому как люди, постоянно оказывающиеся в ситуациях повышенного риска, могут казаться слишком осторожными в повседневной жизни, Российское государство, систематически доверявшее управленческие посты людям сомнительной лояльности, было вечно подозрительным[510]. Хотя внешние наблюдатели от Сигизмунда фон Герберштейна в XVI веке и до Джорджа Кеннана в XX веке придавали большое значение подозрительности, в которой они видели национальную черту русских, есть смысл поискать ее истоки в тех порядках, которые развились в империи, страдающей от нехватки людей[511]. Упорное вовлечение и крайняя подозрительность, характеризовавшие значительную часть сибирской жизни, кажутся осмысленными, только если посмотреть на них с точки зрения нехватки людских ресурсов.

Подозрительность была характерна и для взгляда из Москвы. Сибирская администрация была продолжением центральной государственной власти. В то же время она была одновременно и больше и меньше этой власти: больше потому, что воеводы в той или иной степени находили способы действовать автономно; меньше потому, что Москва находила способы подорвать власть воевод. Зная об этом, Москва подозревала и своих воевод тоже. Мало какая иерархическая структура в Московском государстве существовала без кулуарных связей. Альтернативные каналы иерархии могли обойти стандартную командную вертикаль, и точно так же люди с мест или со среднего уровня управления могли найти прямой доступ к Москве по альтернативной тропе. Порой это подрывало эффективность мер, а порой служило сдержкой против эксцессов.

Принимая во внимание расстояние, царь не мог реалистично рассчитывать на то, что сможет в полной мере отслеживать поведение сибирского руководства. Поэтому воеводы могли обладать исключительной властью. Эта власть чаще всего проявлялась в стремлении к обогащению и иногда в чудовищных злоупотреблениях по отношению к сибирским жителям[512]. Москва хотела сделать так, чтобы царские служители присваивали поменьше казенных богатств. Кроме того, что было еще важнее, она признавала, что, если население чрезмерно грабить и угнетать, оно с большей вероятностью взбунтуется или уйдет. Пока царила стабильность и сохранялся доход, Москва могла «смотреть в другую сторону», но воеводы, откровенно подрывавшие то или другое, сильно рисковали[513]. В рамках усилий по поддержанию стабильности и порядка в управлении Москва была внимательна – возможно, следует удивиться, до какой степени – к сообщениям о злоупотреблениях воевод, поступавшим от местного населения. Это создавало возможность для местных жителей опереться на государство в борьбе с воеводой, а для государства – использовать против воеводы местных жителей. Например, именно жалобы с мест привели к смещению тюменского воеводы Ивана Тимофеевича Веригина. Его преемнику повезло не больше: Федор Иванов сын Веригин был смещен прямо в год своего прибытия, 1657/58 год, в результате коллективного прошения, которое подали 7166 жителей Тюмени[514]. В 1668 году Москва сместила воеводу И. И. Лодыгина, получив жалобы на него[515]. Этот треугольник, в рамках которого царь опирался на голоса с мест, чтобы ограничивать власть воеводы, был последствием той подозрительности, которой было пропитано все государство.

МИНИМАЛИСТСКИ-АКТИВИСТСКОЕ ГОСУДАРСТВО

Легко продемонстрировать, что территория, до которой дотянулось Российское государство, сильно превышала территорию, которую оно полноценно контролировало, но, чтобы понять историю Российской империи в Евразии, необходимо осознать, что Россия была минималистски-активистским государством. Убежденность русских историков XIX века, что все перемены в России были делом рук государства, во многом верна, когда речь идет о Сибири. Для путешественников, воспитанных в духе идей Просвещения, Россия служила холстом, на котором они писали свою картину, изображавшую отсутствие свобод[516], что в XIX веке отозвалось интерпретациями, подчеркивавшими деспотизм и/или некомпетентность Российского государства. Но государственное вмешательство могло работать в обе стороны, и в случае Сибири так оно и было. Государство взваливало на себя немалое бремя, когда речь шла о том, чтобы обеспечить благосостояние сибирского населения. И хотя результаты его действий по обеспечению благосостояния всей общины вызывают законный скепсис, уровень государственного участия в помощи региону впечатляет.

Каким бы минималистским ни было Московское государство, оно поставило перед собой грандиозные цели в отношении Сибири. Власти создали крепости для поддержания безопасности; пусть и не всегда успешно, но они защищали русских и коренное население Сибири. Они строили инфраструктуру. Они поддерживали почтовую систему, состоявшую из ямов – почтовых станций, которыми само же государство в первую очередь и пользовалось. Государство распределяло работу. Оно направляло значительную часть миграции в Сибирь и регламентировало поселение там. Оно поставляло в Сибирь семена и соль. В голодные годы оно присылало скот. Государство тратило немало энергии на снабжение Сибири вином, распределение которого по праздникам оно регламентировало[517]. Государство присылало женщин, когда их нехватка становилась мучительно ясна. Государство регламентировало цены, рыночные дни, распоряжалось, что и когда можно продавать (никаких продаж по воскресеньям или в праздничные дни, кроме портящихся продуктов питания)[518], и пыталось уберечь людей от спекуляции. Оно неоднократно отменяло налоговые обязательства для частных лиц и общин, оказавшихся в тяжелом положении.

Подобно колонизаторам в других местах, Российское государство работало над созданием пространств, узнаваемых для поселенцев в сибирской глуши. Оно строило церкви с колокольнями, чтобы наполнить местность православными символами и создать знакомые звуки[519]. Оно издавало законы о том, что собак нужно сажать на привязь, и, хотя очевидной целью было помешать собакам донимать скот и кусать людей, не будет большой натяжкой предположить, что речь шла еще и о насаждении культуры общения в грубо сколоченных пограничных городах. Каким бы редким ни было присутствие государства, оно непосредственно затрагивало жизнь людей.

Сибирскими городами управляли аристократы, представители российской элиты, отметившиеся в прошлом военным руководством, – воеводы. Главной задачей воеводы было обеспечение безопасности, и их способность это сделать не раз подвергалась проверке в первые десятилетия. Для обеспечения безопасности мало было защищать укрепленные города; воеводы заботились и о том, чтобы защитить плательщиков дани в окрестностях города. Найти ясачных людей и сохранить их было непростой задачей. Иногда племенные группы, бесследно исчезая, лишали государство немалого дохода в пушнине[520]. Поэтому государство прилагало большие усилия, чтобы гарантировать, что ничто не сгонит их с земли. Когда калмыки убивали, похищали или разгоняли деревню, воеводам было нелегко выполнить квоту по ясаку[521]. А ведь сбор ясака (пушной дани) был второй по важности задачей воеводы[522]. Несмотря на всю сдержанность Москвы по части формулирования идеологии, она в высшей степени ясно заявляла, что хочет получать пушную дань. Символом этого служит тот факт, что самый старый документ Тюменского архива – директива 1604 года, требующая найти людей для внесения в список плательщиков ясака и послать этот список в Москву[523].

Но поскольку ни безопасность, ни сбор ясака не могли быть реально достигнуты без базового пищевого обеспечения, воеводы были глубоко вовлечены в снабжение региона хлебом (часть жалованья служилому населению выдавалась хлебом и солью). В пограничье, где несчастные случаи естественного или искусственного происхождения могли не просто создать неудобство, но поставить под угрозу выживание целых общин, такие базовые вопросы, как еда, не могли зависеть от превратностей рынка. Государство регулировало продажи, цены и раздачу хлеба и иногда скота, расширяя свое вмешательство в моменты острого кризиса[524]. Хлеб и скот – всего лишь два примера масштабного государственного вмешательства в экономику. Стремясь обеспечить поставки в регион самого необходимого, государство готово было фиксировать цены или навязывать ограничения в ущерб прибылям частных лиц. Подобные меры не были отличительной чертой окраинных регионов. В целом в мире раннего Нового времени, от Бостона до Пекина и от Парижа до Константинополя, мы тщетно стали бы искать нерегламентированные рынки[525].

Обязательства увеличить ясак и обеспечить поставки продовольствия привели к возникновению соперничающих приоритетов, между которыми сибирские воеводы были вынуждены все время искать компромисс. Государство хотело создать местное производство хлеба, но развитие земледелия уничтожало ареал пушных зверей. Результатом стал поиск равновесия между этими двумя приоритетами, в рамках которого государство регламентировало и ограничивало варианты расселения русских крестьян, которых государство набирало для поселения в Сибири[526]. Когда добровольцев недоставало – а их недоставало, – государство использовало ссыльных. Когда и ссыльных было недостаточно, служилых занимали земледелием. Действительно, служилое население выполняло самые различные задачи. Часовщик, кузнец, тюремщик, лодочный сторож, привратник рынка, банщик и человек, ответственный за то, чтобы корпуса лодок, курсирующих по сибирским рекам, были всегда как следует просмолены, – для каждой из этих работ требовался отдельный человек[527]. Если другого человека было не найти, работу выполнял служилый. Обязательства сибирских воевод отнюдь не сводились к обеспечению безопасности, сбору ясака и продовольственному снабжению. Они вели свою собственную дипломатию и контролировали все проекты развития. Но главнейшей задачей воеводы было обеспечить прибыль для царской казны. Эту задачу они выполняли при помощи сбора дани и, что было не менее важно, поддержкой торговли. Воеводы получали специальные распоряжения развивать торговые отношения с азиатскими странами[528]. С этой целью они отправляли многочисленные посольства, приглашая азиатов торговать в Сибири и создавая особенно благоприятные условия для бухарских купцов, получавших налоговые льготы и земельные наделы, что будет рассмотрено в седьмой и восьмой главах.

Ил. 6. Тобольск в конце XVII – начале XVIII века. Бухарцы, как правило, жили в нижнем городе. На этом изображении названия Иртыша и Тобола перепутаны. Оно было опубликовано во втором издании «Северной и Восточной Тартарии» Николааса Витсена (1705). В первом издании книги (1692) реки на рисунке были названы правильно, но сам рисунок был менее совершенен с художественной точки зрения. Эта иллюстрация была убрана из издания 1785 года. Источник: Witsen N. Noord en Oost Tartarye. Amsterdam: [N. Witsen], 1705. Vol. 2. S. 786. Любезно предоставлено библиотекой Гёттингенского государственного университета в Германии

Прежде чем мы погрузимся в мир сибирской торговли, давайте представим образ сибирской жизни. Русским хронически недоставало людских ресурсов, и все же они строили дома, бани, церкви, монастыри и рынки. В своих новых сибирских поселениях это строительство финансировалось государством[529]. Со временем эти поселения выросли в самые настоящие пограничные города, где жили русские, татары, небольшое количество ссыльных европейцев и другие представители коренных народов[530]. Тюмень, Тобольск, Тара и Томск приютили эмигрантские общины бухарских купцов из Центральной Азии[531].

Тобольск больше, чем другие города, мог похвастаться многочисленными знаками «цивилизации». Дамские шляпы, детские игрушки, очки, зеркала и шахматные фигуры входили в реестры предметов, перевозившихся из Тобольска в другие сибирские города[532]. К концу столетия там формировался образованный класс, состоявший как из тех, кто был в чести у правительства, так и из тех, кто был в опале. Некоторые из тобольских воевод были боярами, чей жизненный опыт и наклонности, вероятно, способствовали эволюции тобольского общества в сторону большей образованности и космополитизма. Тобольский воевода князь Петр Иванович Годунов (1667–1669) часто вызывал гнев коллег и подчиненных, но по его инициативе была составлена первая русская карта Сибири, тщательно разработанная тобольским картографом Семеном Ремезовым[533]. Воевода князь Петр Васильевич Шереметев (1676–1678) одевался на европейский лад; встретив его на пути в Казань, Аввакум обругал его за бритое лицо[534]. Воевода князь Петр Семенович Прозоровский (1684–1686) побывал в дипломатической миссии в Лондоне, прежде чем стал тобольским воеводой[535].

Часть сибирского образованного класса составляли ссыльные европейцы. Юрий Крижанич был католиком-хорватом, чье стремление воссоединить «разделенное тело христианства» привело к ссылке в Тобольск (с 1661 по 1676 год), в ходе которой он создал манифест меркантилизма – «Политику». Крижанич лишь один из знаменитых европейских ссыльных, внесших свой вклад в образование и культуру сибирского общества. Иоганн Страленберг (1676–1747), шведский офицер, взятый в плен в ходе Северной войны, провел в сибирском изгнании тринадцать лет, создав карты и трактат, посвященный Сибири. Кроме того, он перевел на немецкий язык «Историю» Абульгази, которую ему одолжил бухарский купец в Тобольске[536]. Тексты Страленберга заставляют вспомнить труды эпохи Возрождения – столь горяч интерес, который автор испытывает к древней истории Сибири, то есть древним могилам и надписям. Он нашел в Тобольске товарищей с такими же интересами. Он общался (и соперничал) с другими сибирскими ссыльными, такими как Юхан Густав Ренат. Шведский ссыльный, попавший в плен к джунгарам и нашедший там себе жену, тоже пленную шведку, Ренат служил джунгарским ханам на протяжении восемнадцати лет, после чего ему было разрешено вернуться в Швецию. Грамотность встречалась в Сибири в самых неожиданных местах. В 1674 году верхотурский крестьянин подал «скаску за своей рукой», в которой предлагался проект новой дороги[537].

Вместе с государством пришли церкви – необходимая инфраструктура православного царства. Солдаты заложили церковь Всемилостивого Спаса, первую православную церковь в Сибири, в то время, когда стены Тюменского острога еще не были закончены[538]. В 1601 году Москва велела отправить в Верхотурье священные книги, построить церковь в Тобольске и послать церковный колокол в Пелым[539]. На основание монастырей ушло больше времени. Первый монастырь в Сибири, согласно Буцинскому, был построен в Таре. Тюмень получила первый монастырь в 1616 году, почти через тридцать лет после своего основания и после возникновения четырнадцати русских крепостей и двенадцати таможен.

Сразу после создания самых базовых военных структур строились таможни и рыночные площади. В типичной схеме строительства империи огневая мощь армии служила защитой церкви и торговли.

СИБИРСКОЕ ТАМОЖЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ

Таможня была и местом регламентации, и ее символом. Таможни в Сибири возникли до монастырей и до начала землепашества, и это само по себе указывает на важность торговли в Сибири. Показательно, что первый монастырь в Сибири был построен на шестнадцать лет позже, чем открылась первая таможня; и к моменту создания монастыря на сибирских торговых путях уже было двенадцать российских таможен[540]. Государство возводило церкви в Сибири, но таможен оно строило больше, нежели церквей. Не менее показательно то, что таможенное управление не отвечало за сбор ясака. Обобщение этих фактов приводит нас к главной мысли этой главы: торговля для Российского государства была приоритетом. То, что государство, страдающее от нехватки рабочей силы, приняло на себя труд соорудить и поддерживать обширную таможенную инфраструктуру по всей Сибири, красноречиво свидетельствует о том, каких прибылей оно ожидало от регламентирования и поддержки торговли.

Сибирское таможенное управление возникло тогда, когда Московское государство переживало один из самых тяжелых и продолжительных кризисов в своей истории. Период от смерти царя Федора в 1598 году до установления власти династии Романовых в 1613 году известен как Смута, или Смутное время. Полная дезорганизация хозяйства, пресечение династии Рюриковичей и иностранные интервенции – все это поставило Московское государство на грань хаоса, и это состояние длилось более десятилетия. Немало успехов было достигнуто в правление Федора Иоанновича и Бориса Годунова. Можно предположить – существующая документация не позволяет создать ясную картину происходящего, – что развитие Сибири в XVII веке следовало импульсу, полученному в это время.

В 1600 году в Верхотурье была открыта первая российская таможня в Сибири. К 1603 году были созданы таможни в Тобольске, Тюмени, Таре, Сургуте, Березове и Мангазее. В общей сложности государство построит в Сибири тридцать таможен и еще больше застав[541]. Система действовала в течение полутора веков. Внутренние таможни были официально отменены в 1753 году, но некоторые из них продолжали действовать до правления Екатерины II. Как правило, таможни в сибирских городах работали круглый год. Кроме того, государство направляло таможенников на сезонные ярмарки, такие как Ирбитская и Ямышевская. Помимо этого, таможенники объезжали слободы в уездах и другие места, которые считали нужными, для сбора «базарных» пошлин[542]. Один крестьянин выплатил таможенные пошлины в крепости Исети в 1658 году[543].

В то время как в Центральной России основу косвенного налогообложения составляла рублевая пошлина, в Сибири эту роль играл десятинный сбор (также известный как десятая пошлина)[544]. Это был главный источник таможенных доходов. Москва взимала его с конца XVI века, что показывает, что общие черты сибирской таможенной системы формировались еще до ее официального создания. Самые первые инструкции сибирским воеводам, например наказ пелымскому воеводе от 1597 года, предписывали собирать пошлину в одну десятую мехов и русских товаров, деньгами или натурой[545]. Государство осознавало влияние налоговой политики на торговлю и поэтому взимало десятинный сбор только с некоторых товаров. Товары из Центральной Азии, Китая, Индии и многие товары, производимые в самой Сибири, до конца XVII столетия пошлинами не облагались.

В самой Сибири взимались разнообразные дополнительные пошлины. Они варьировались в зависимости от местонахождения, груза, времени года и методов транспортировки. Как правило, купцам приходилось выплачивать пять-шесть дополнительных пошлин – записную, перекупную, пошерстную, роговую, банную, отъезжую, – но общее количество различных таможенных сборов могло превышать два десятка[546]. По-видимому, эти пошлины покрывали административные расходы. Как правило, каждая из этих пошлин была маленькой, но в сумме они могли составлять немалую часть общих прибылей. Например, в сентябре 1662 года, в начале осени, самой активной поры для торговцев, сумма всех разнообразных пошлин, собранных тюменской таможней за месяц, – поголовный сбор, постоялая пошлина, амбарная, пошерстная, роговая и т. д. – составила 48 рублей 8 алтын, или более одной десятой дохода за этот месяц[547]. Полный доход тюменской таможни за полгода, с сентября 1662‐го по февраль 1663 года, составил не менее 325 рублей[548]. На первый взгляд может показаться, что налоги в Сибири были более высокими, потому что десять процентов плюс что-нибудь больше, чем просто десять процентов. Но, возможно, это было не так. Поскольку оценочная стоимость мехов и восточных товаров была выше в Москве, нежели в Сибири, один и тот же груз мог быть обложен более высокими пошлинами в Москве, чем в Тобольске. Содержимое груза было важной переменной, менявшей общую величину пошлин.

Может быть, роль Уральских гор как границы двух континентов и надуманная, но различие между Русью и Сибирью было реальным и проявлялось в языке всех, кто пересекал этот скромный горный хребет. Концептуальное различие проявлялось в налоговой политике. Купец, плативший 10-процентный налог на Руси, должен был вновь заплатить 10-процентный налог в Сибири – таким образом, он платил дважды[549]. Это было серьезным препятствием. Если купец из Вологды мог продать свои товары в Европейской России, он полностью избегал сибирского налогового режима. И, однако же, купцы все равно ехали в Сибирь. Когда они достигали Сибири, десятинный сбор – в теории – взимался всего единожды, а разнообразные пошлины собирались на каждой таможне. Таким образом, на надзор и контроль тратилось чудовищное количество чернил и бумаги. Помимо прочего, система сбивала с толку. Наконец, в 1698 году, стремясь упростить процедуры, государство приняло решение, что десятая пошлина будет взиматься только в пунктах въезда в Сибирь и выезда из нее, в Верхотурье и Нерчинске[550].

Всех волновал вопрос, кто будет иметь первоочередной доступ к доходам таможни, поэтому некоторые бюрократические изменения вызывали напряженность и сопротивление. На первых порах сибирские таможни были в ведении воевод, а для взимания таможенных сборов и пошлин назначались служилые. К 1620‐м годам появился пост таможенного головы, что сделало структуру учреждения в большей степени похожей на то, что было в городах Центральной России. В 1635 году административная структура была капитально пересмотрена: теперь таможенный голова в фискальных вопросах уже не зависел от воеводы, а подчинялся напрямую Москве[551]. Это была еще одна проблема – наряду с проблемами соперничающих приоритетов, хронического дефицита и сложной политики, – решением которой занималось государство, учившееся управлять своей сибирской империей (или, вернее, мучившееся с этим управлением). Государство так в полной мере и не смогло заставить своих служителей делать все по правилам, хотя и постоянно пыталось добиться, чтобы они не тащили все лучшее в свой карман и не обирали нижестоящих. Впрочем, пререкания по вопросам иерархии и казнокрадства не прекращались. В 1646 году государство повторило свою директиву о прямом подчинении таможенного головы Москве – это стало ответом на жалобы привилегированных купцов, что от них требуют пошлин как на таможнях, так и в созданных воеводами острогах[552]. Когда воеводы подчинялись, у Москвы практически не было средств определить, что таможенный голова прав, когда неправ воевода. В 1652 году, понимая, что казнокрадство продолжается, а доходы уменьшаются, государство пересмотрело свою позицию и снова сделало таможенных голов в некоторых вопросах подотчетными воеводам[553].

Для государства Сибирь была чистым листом, на котором можно было писать свою экономическую политику. Хотя Россия печально знаменита своим противоречивым и иррациональным управлением, государство придерживалось определенного курса, пусть на первый взгляд это и не очевидно. Его стратегия была сосредоточена на получении доходов от налогообложения. Однако наивысшим приоритетом была стабильность. И хотя более старые работы ученых утверждают, что у государств раннего Нового времени не было устоявшихся экономических стратегий, Российское государство избрало инструменталистский подход к сибирской торговле, видя в ней средство обеспечить базовые нужды населения[554]. Чтобы развить торговлю, которая в полной мере обеспечит их, государство стремилось привлечь в Сибирь иностранных купцов, создавая для них благоприятную торговую среду и благоприятный режим налогообложения. В поиске верного соотношения между поощрением торговли и получением прибылей Московское государство использовало взгляд на человеческую природу, учитывающий силу инерции. Таким образом, на первых порах купцы из Центральной Азии не платили никаких пошлин и не испытывали почти никаких стеснений – аномальное явление в мире раннего Нового времени, объяснявшееся горячим желанием России сделать свои владения привлекательными для купцов. В первой грамоте Строгановым в 1558 году им было предписано не облагать пошлинами проезжих купцов, привозящих товары в область, дарованную им грамотой[555]. В новой грамоте Строгановым в 1572 году инструкции были более обширными – Строгановы получили предписание быть добрыми к проезжим купцам, позволить им торговать чем угодно и где угодно и никоим образом не мешать им и не препятствовать[556]. В подобном же тоне звучали и инструкции сибирским воеводам: тарскому в феврале 1595 года[557], тюменскому в августе 1596 года. Эта свобода была необычной – все правительства раннего Нового времени, от Бостона до Константинополя, стремились контролировать место проведения торговли[558].

Поняв, что привычка к торговле в достаточной степени укрепилась, государство начало вводить пошлины. В этой империи «персональных договоренностей» к подобной тактике прибегали вновь и вновь. Сибирские бухарцы представляют собой лишь один пример; дни их свободной торговли были сочтены. Как только удалось добиться регулярного появления центральноазиатских купцов в Сибири, государство начало откатывать назад свою политику laissez-faire. Оно приняло решение, что вся торговля должна проходить на рынке, – условие, которое легко было выдвинуть, да нелегко осуществить на практике. Вскоре оно начало облагать бухарцев пошлинами, хотя и меньшими, чем сибиряков. К 1608 году некоторые бухарцы платили двадцатую пошлину (пятипроцентный налог). Правила игры менялись, но государственная стратегия была вполне последовательной: если торговля установилась, облагать ее пошлинами и другими правилами в надежде, что привычка пересилит.

Некоторые привилегии сибирские бухарцы сохранили до последних дней Российской империи. Государство, вероятно всегда осознававшее, насколько ограничены его возможности по навязыванию своей воли в Сибири, продлило ряд налоговых льгот. К слову, многие жители Сибири пользовались налоговыми льготами. Коренные жители не платили пошлин. В данном случае причиной было стремление к стабильности и доходам: государство не хотело подталкивать коренных жителей Сибири к восстаниям или препятствовать самой выгодной их деятельности – добыче ясака. В большинстве случаев от пошлин освобождались священнослужители и монастыри[559]. Служилые люди тоже пользовались определенными льготами. Осознав, как много служилых, командированных из одной части Сибири в другую тоже принимают участие в торговле, государство попыталось сунуть свой нос в эту деятельность и обложить их торговлю пошлинами. Однако, столкнувшись с невозможностью обеспечить выполнение этого требования, государство прибегло к маневрам, чтобы не потерять лицо перед собственным войском. Торговые привилегии служилых людей были вначале отменены, а затем, когда выяснилось, что проследить за выполнением правил невозможно, восстановлены. В 1671 году им было позволено беспошлинно перевозить товаров для частной торговли на сумму 50 рублей[560]. Эта привилегия оставалась в силе до конца века, хотя государство понимало, что служилых используют купцы, поручая им провозить свои товары через сибирские города и таким образом уходя от выплаты пошлин[561]. Во всех этих случаях государство было занято поиском равновесия между стабильностью и доходом.

Другая загадка – фискальная политика, важнейший показатель рационального управления. Деньги ликвидны, это единственный всеобщий эквивалент[562]. Недостаток наличных денег приводил к немалым проблемам, и удивительно, что в этой ситуации Москва поощряла бартер вместо сделок за наличность, хотя, по словам Ярмо Котиляйне, Московское государство XVII века достигло высокого уровня монетизации[563]. В Сибири, с точки зрения правительства, было кое-что поважнее денег. Из-за логистических трудностей нужные товары были в Сибири ценнее, чем деньги. Если бы денег оказалось больше, чем товаров, это могло бы привести к повышению цен и, вследствие этого, к волнениям. Кроме того, государство получало огромную прибыль от своей инфраструктуры по вывозу пушнины из Сибири. В Москве и в Европе оно могло выручить за меха гораздо больше денег, чем в Сибири, поэтому пушнина была для государства ценнее денег. Вследствие этого минималистски-активистское государство хотело, чтобы люди привозили в Сибирь поменьше денег и побольше товаров. В сложившихся обстоятельствах для него имело смысл прибегнуть к следующей стратегии: 1) пошлинам на импорт денег в Сибирь; 2) запрету платить ясак деньгами[564]. По мере развития Сибири менялась сама таможенная структура, а с ней и законы об иноземцах в Сибири, о торговле служилых людей, правила торговли различными товарами и политика в отношении наличных денег. Указы 1673, 1678 и 1687 годов, обязывавшие бухарских купцов использовать свои деньги до отъезда из империи, в целом соответствовали меркантилистским принципам[565].

Возможно, Москва и надеялась водворить в своей сибирской колонии стабильный порядок, но на практике все выглядело совсем иначе. Расстояние, культура и местные особенности – все это вместе приводило к тому, что московские указы в очень разной степени проводились в жизнь в новой сибирской колонии. Города собирали весьма различное количество пошлин: как мы помним, их число могло варьироваться от нескольких до тридцати. Какие-то пошлины платил покупатель, другие – продавец, а иногда оба платили одни и те же пошлины. В теории десятинный сбор взимался всего единожды, но это правило, подобно многим другим, не всегда выполнялось в Сибири, чему виной были и злая воля, и обычная путаница. Запросы к местной администрации с просьбой разъяснить правила отнюдь не являются архивными редкостями. Легко видеть, насколько распространена была путаница: в ситуации, когда часть пошлин выплачивалась натурой, а состав груза менялся по мере того, как купцы путешествовали и торговали в разных точках Сибири. Понимание того, что составляло искомые десять процентов, могло стать совсем смутным, и в некоторых случаях, по мнению государственных следователей, прибыль страдала не из‐за алчности, а из‐за путаницы[566]. Оценка товаров была еще одной неоднозначной сферой. Сибирская торговля была выгодной из‐за огромной разницы сибирских и московских цен, и оценка конкретного груза могла приводить к оживленным спорам по мере того, как купцы проходили таможенное освидетельствование в Енисейске, Тобольске и Верхотурье. Записи изобилуют примерами разброса цен, и, хотя частные лица, разумеется, стремились добиться максимальной выгоды благодаря нечеткости существующих правил, отчасти путаница, вероятно, была вполне настоящей.

В середине XVII века правительство царя Алексея Михайловича начало масштабную программу реформ – земельных, юридических и налоговых[567]. Алексей Михайлович с самого начала проявлял склонность к модернизации, но его дополнительно подтолкнули в этом направлении бунты, потрясшие государство до самых основ. Самой знаменитой из его реформ стало введение Соборного уложения в 1649 году[568]. Как и в Сибири, целью этих реформ было обеспечение стабильности и доходов. Земельные реформы стремились уменьшить число земель, не платящих налоги государству. Было принято множество протекционистских и модернизационных налоговых мер[569]. Торговый устав 1653 года стремился свести мириады разных пошлин и сборов в одну рублевую пошлину и уничтожить плату за провоз товаров (проездные/проезжие пошлины)[570]. Отмена сборов за перевозку товаров из одного города в другой и многочисленных отдельных местных сборов в пользу более единообразной пошлины повысила эффективность системы внутреннего налогообложения. После этого Москва перестала отправлять частные наказы в отдельные русские города; отныне она издавала централизованные приказы всему таможенному управлению Европейской России. Кроме того, стандартизация рублевой пошлины привела к тому, что пошлины стали чаще взимать деньгами, чем товарами. Подобно любому государству раннего Нового времени, Московское государство нуждалось в твердой валюте. Но, вводя Торговый устав в Европейской России, государственные деятели, вероятно, ожидали, что он будет действовать. Историки обычно считали, что Москва не применяла Торговый устав 1653 года в Сибири, опасаясь потери высоких доходов. Но, возможно, она просто сомневалась, что Торговый устав будет в Сибири жизнеспособным. Я подозреваю, что сибирская экономика была бартерной в большей степени, нежели московская, и Москва не возражала, чтобы она таковой и оставалась: если купцы снабжали Сибирь нужными товарами, они освобождали от этой задачи государство, и даже если поселенцы сталкивались с неудобством выражать стоимость товаров в чем-нибудь, что им было необходимо, это было их проблемой, а не проблемой государства. Наконец, поскольку цены возрастали при движении в западном направлении, государство получало больше прибыли от пошлин, собранных натурой. В то время как Торговый устав 1653 года был в первую очередь связан со стандартизацией денежных сборов в России, Новоторговый устав вводил протекционистские меры[571]. В Сибири он не применялся, и бухарцы оказались не затронуты этими мерами.

Хотя существовали разумные причины не применять Торговый устав 1653 года в Сибири, стоит отметить, что для московитов было естественно воспринимать два региона отдельно друг от друга. Сибирь была отдельным организмом: документы честно сообщают о передвижении между Русью и Сибирью[572]. Только в 1680‐х годах, во время регентства Софьи Алексеевны, в Сибири были осуществлены торговые реформы. В 1686 году вышел закон, унифицировавший меры жидкостей. Что еще более важно, указ 1687 года капитально пересмотрел правила сбора пошлин. Его важнейшей мерой стала отмена проезжих сборов. Возможно, решение о реформе было принято под влиянием жалоб купцов, которые вели дела в Сибири; в 1685 и 1686 годах несколько купцов подали царю челобитные о неправильном сборе пошлин и о постоянных злоупотреблениях сибирских администраторов[573]. Это означало, что в Сибири от города к городу продолжали собирать мириады различных налогов. Кроме того, как уже отмечено, главным сбором оставалась десятая пошлина (10%), в то время как закон 1653 года вводил в качестве основной пошлины рублевую (5%).

Эти реформы служат примером того, как государство реагирует на известные проблемы, но не достигает тех результатов, к которым стремится. Ликвидация проезжего сбора в 1687 году привела к существенному снижению налоговых поступлений. Государство ответило на него, приняв Новоторговые статьи для Сибири 1693 года. Теперь государство взимало пошлины с товаров, производившихся в самой Сибири. Это была стандартная тактика усугубления. Когда местное производство делало первые шаги в регионе, страдающем от недостатка товаров, государство не собиралось обкладывать его налогами. Как только возникло производство – в первую очередь кожи, мыла, носков и обуви, – государство, как и следовало ожидать, начинает собирать доходы. Точно так же оно поступило и с иностранной торговлей. В первое путешествие в Сибирь центральноазиатские купцы платили традиционную двадцатую пошлину, то есть вдвое меньше, чем сибирские бухарцы, но в последующие путешествия в Россию они должны были платить уже десятую пошлину[574]. Это решение тоже принималось потому, что иностранная торговля показала свою силу. К концу XVII столетия подавляющее большинство товаров, ввозившихся в Тобольск, – 80% от числа записей в таможенной книге и 95% от общего объема – были китайского происхождения[575]. В последней четверти XVII века государство, ранее получавшее больше прибыли от пошлин с частной торговли пушниной, чем от сбора ясака, начало еще больше зарабатывать на торговле с Востоком[576]. Но торговый устав 1693 года вызвал такое сильное недовольство, что, как сообщает А. Н. Копылов, купцы стали больше уклоняться от выплаты пошлин и налоговые поступления сократились еще больше[577]. И государство предприняло еще одну попытку. В 1698 году вышли новые таможенные статьи, регламентирующие внутреннюю и внешнюю торговлю Сибири[578]. В сущности, этот закон применил к Сибири положения Новоторгового устава 1667 года (повторявшего устав 1653 года). Таким образом, Москва отменила самые невыносимые положения закона 1693 года. Особенно важно было то, что отныне десятая пошлина взималась только в пограничных городах – в Верхотурье и Нерчинске. Эта мера способствовала рационализации управления, хотя и осложнила историкам отслеживание торговой динамики[579].

Москва никогда не вводила монополии на все виды пушнины, но в определенные моменты она вводила монополии на самые ценные виды пушнины. Сбор соболя достиг максимума в 1630‐х годах, и в первой половине XVII века общие доходы от сибирской пушнины начали сокращаться[580]. В целом, по мере того как прибыли сокращались, государство проявляло все больше собственнических устремлений; в конце XVII века оно запретило торговлю соболями, чернобурыми лисами и другими видами меха[581]. Двусмысленные формулировки меняющейся торговой среды приводили к спорам и злоупотреблениям. Основное бремя непоследовательных решений, вызванных то искренними ошибками, то злым умыслом, несли на себе купцы. К примеру, в 1654–1655 годах купец Иван Осколов писал в своей челобитной, что его представитель заплатил десятую пошлину с лисьих шкур в Илимске, но в Сургуте их все равно конфисковали как контрабанду. Подобные инциденты не были редкостью[582].

В Москве уже давно понимали, что серьезные проблемы, связанные с управлением в Сибири, плохо отражаются на доходе с пушнины. Хотя методы охоты иногда регламентировались, чтобы обеспечить воспроизводство популяций пушного зверя, проблема воспринималась скорее через призму политики, чем через призму окружающей среды[583]. В 1636 году из Москвы написали тобольскому воеводе с жалобой, что в результате сбора ясака Москва получает пушнину посредственного качества, в то время как на московском рынке продаются великолепные соболя и чернобурые лисы[584]. Московские власти прекрасно знали, что купцы добираются до пушнины быстрее, чем государство, и даже государственные люди подсовывают худшие меха вместо лучших, но не знали, как это остановить. К концу XVII века все вышеназванные проблемы продолжали существовать. Инструкции, полученные новым тобольским воеводой в 1697 году, настойчиво требовали от него, чтобы он остерегался контрабанды со стороны всех, включая его собственных людей. Они даже заявляли, что частная торговля воевод и их людей привела к уменьшению доходов казны[585]. В этой системе, опиравшейся на еще живые традиции «кормления», сложно было провести четкую границу между законным «кормлением» и уроном царской казне. Этот же самый документ фактически признает эту проблему в разделе, посвященном оценке деятельности приказчиков (подчиненных воеводы, руководивших отдельными слободами): им можно было «учинить с крестьян доходец небольшой деньгами, хлебом и харчем», но «чем им по нужде мочно только быть сытым, а не богатеть»[586]. Казнокрадство и злоупотребления, согласно общему мнению ученых, усилились во время Петра I. Один наглядный пример позволяет оценить масштаб проблемы, не углубляясь в детали. В 1713 году Петр издал указ о вознаграждении любого, кто «ведает повредителей интересов государственных» и «грабителей народа». Реакция на этот указ была такой бурной, что государство, как говорит Серов, «пошло на попятную» и всего через полтора года сузило список возможных вопросов для прямого обращения к царю. Но жалобы продолжали идти нескончаемым потоком – и в 1718 году круг вопросов сузился снова[587].

ТАМОЖЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ

Во главе каждой сибирской таможни стоял таможенный голова[588]. У него были помощники – целовальники и часто секретарь (таможенный подьячий). В 1620‐х годах таможенные головы главных торговых городов Сибири, таких как Тобольск, были уроженцами городов Русского Севера, а представители соседних сибирских городов работали целовальниками. Тюменские посадские люди, как правило, работали целовальниками в самой Тюмени и в Тобольске[589]. Верхотурские целовальники обыкновенно были с Русского Севера, чаще всего из Устюга и Соликамска. В меньших по размеру городах, таких как Тюмень или Тара, целовальники обычно были местными. На таможне работали не только чужаки; местные посадские люди были важным источником кадров. По меньшей мере четырнадцать тюменских посадских людей одновременно работали на таможне. Один посадский человек в Тюмени работал ларечным целовальником в воеводской избе, один выполнял функции секретаря (подьячий), двое работали в тюменской таможне, пятеро – на государственном винокуренном заводе и двое занимались выдельным (то есть сданным государству) хлебом[590]. Тобольск и Тюмень обменивались людьми больше, чем любые другие два города в Западной Сибири. Два тюменских посадских человека работали на тобольской таможне и в тобольской торговой бане. Один был помощником туринского таможенного головы.

Привилегированные купцы не служили на сибирских таможнях, но часто работали в Сибирском приказе и Соболиной казне, находившихся в Москве. Их служба была непосредственно связана с торговлей; они нередко выступали в роли оценщиков. Гость Иван Климшин возглавил Сибирский приказ в начале XVIII века[591]. Привилегированные купцы всех рангов напрямую участвовали в казенной торговле, возглавляя государственные торговые экспедиции, хотя эта задача выпадала и непривилегированным купцам[592]. Некоторые утверждали, что все большая опора на обычных купцов в роли глав государственных торговых экспедиций предвещала закат привилегированных купеческих корпораций, но государство на протяжении всего XVII столетия направляло в коммерческие экспедиции как привилегированных, так и рядовых купцов[593]. Политические деятели Московского государства не были помешаны на единообразии и не оказывали принципиального предпочтения привилегированным купеческим корпорациям. Они были всего лишь одним из многих способов вести торговлю и получать от нее прибыль.

Российское правительство задействовало в таможенной службе и местных бухарцев, пользуясь их познаниями по части восточных товаров. Хотя мало кто из историков писал о службе бухарцев в Российской империи, они представляют собой наглядный пример типичных имперских практик, который более подробно рассматривается в седьмой главе. Во всем Московском государстве в имперскую службу вступали иностранные архитекторы, врачи, офицеры, солдаты, политики, предприниматели, а позже и ученые. В армии, завоевавшей Казань, было больше татар, чем славян[594]. Эта же практика продолжилась и в Сибири, где «служилые татары» встречались столь же повсеместно, как и казаки. С 1697 по 1703 год Сибирский приказ возглавлял Андрей Андреевич Виниус, голландец по происхождению. В Сибири на ответственных должностях нередко оказывались европейские военнопленные. Иностранцы возглавляли царские посольства в Китай. Одним словом, Московское государство так сильно опиралось на иностранцев в деле управления империей, что сложно понять, как в историографии вообще могло укрепиться представление о ксенофобии, тем более что подозрительность к чужакам, свойственная политической культуре московитов, являлась в то время вполне универсальной чертой.

В Тобольске, Тюмени, Таре и иногда в Томске – городах, в которых жили сибирские бухарцы, – на таможне обычно был целовальник-бухарец. На таможнях в Восточной Сибири, которые вплоть до последней четверти XVII века занимались не столько восточными товарами, сколько пушниной и «русскими товарами», бухарцы, видимо, не работали. На тюменской таможне они появляются не позднее 1620‐х годов[595]. Присягая на верность Российскому государству, они клялись мусульманской верой[596]. Клясться своей верой было типичной имперской практикой[597]. Даже в тех случаях, когда имена бухарских служителей государства пропадают, угодив в лакуны в исторических записях, об их присутствии рассказывают тюркские письмена на страницах российских таможенных книг.

Бухарцы были не только важными чиновниками в сибирском таможенном управлении; они выполняли для Российского государства важную посредническую роль. Бухарцы играли роль торговых атташе в дипломатических миссиях, оценщиков в Москве, переводчиков, охраны и разведчиков. Их коммерческая деятельность – которую Россия старательно поддерживала – регулярно приводила их в лагерь «врага», где бухарцев ценили за их пограничный статус и одновременно подозревали.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Так выглядело место действия и такой была структура, которую создало государство для управления торговлей в Сибири, где приоритетами стали базовое снабжение, стабильность и доход. Следует признать, что эти приоритеты опирались на уверенность в своем праве; дискуссий о том, нравственна ли экспансия, не велось[598]. Российское завоевание Сибири было не более чем количественным расширением давно существовавшей тенденции. Разница состояла в том, что теперь Московское государство было более успешно. Но карта может ввести в заблуждение. На то, чтобы одержать верх на своих южных границах, у Москвы ушло гораздо больше времени.

Как дальняя, так и внутрисибирская торговля имели насущное значение для обеспечения функционирования и развития Сибири. Они частично совпадали, и вряд ли имеет смысл выяснять, какая из них была важнее. Более важно понять, что на фоне яростных стычек, сопровождавших подчинение коренных народов, государство признавало роль торговли в снабжении людей необходимым. Стремясь максимально увеличить доходы казны, государство вместе с тем не забывало, что частные торговцы могут выполнить задачу снабжения и обеспечить сибирских поселенцев пропитанием. Поэтому торговля сама по себе была важнейшим проектом империи. Государство наделило привилегиями мусульманских иммигрантов-купцов, чтобы поощрить их селиться и заниматься промыслами в Сибири, и закрывало глаза на нарушения законов, когда чувствовало, что это необходимо. Благодаря этому малонаселенной милитаризованной зоне досталась своя доля торгово-кредитных операций, действовавших на местном уровне, на региональном уровне и в связи с дальней торговлей. В этой полиэтничной и поликонфессиональной Сибири группы купцов были отделены друг от друга, но регулярно взаимодействовали друг с другом. В следующей главе более пристальное внимание будет уделено тому, как велась торговля в Сибири.

Глава 4

ПРОСТРАНСТВА ОБМЕНА: ВИДИМОЕ И НЕВИДИМОЕ

Торгуй правдою, больше барыша будет.

Русская поговорка

Не солгать, так и не продать.

Русская поговорка

В предыдущей главе рассматривался процесс установления в Сибири российской власти и российских городов. Рассказывалось о системе учреждений и о законах, регулировавших деятельность купцов. Настоящая глава стремится передать ощущение мира, с которым имели дело сибирские купцы. Для этого мы посетим не только рынок, где складывали свои товары не только купцы, но и многие другие люди, но и пространства, где купцы жили, – сибирские гостиные дворы, кабаки, бани и заставы. Кроме того, в главе будут приоткрыты невидимые аспекты, свойственные купеческой жизни в Сибири. Несмотря на усилия Российского государства, стремившегося направить всю торговлю через официальные таможни, эта цель так и не была достигнута. Наконец, ввиду того что конструктивное взаимодействие отнюдь не сводилось к формальным коммерческим сделкам, наше внимание обратится и на неформальные каналы влияния и услуг, укоренившиеся в коммерческом пейзаже Сибири раннего Нового времени. Опираясь на фрагментированные, но красноречивые архивные данные, настоящая глава расскажет о взаимодействии, ускользавшем от взора государства.

ТОРГОВЫЙ МИР СИБИРИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Товары пересекали сибирские леса и степи взад и вперед, используя различные средства: повозку, телегу, сани, нарты, лыжи, лошадь, верблюда, лодку. Торговая активность шла на подъем и на спад в зависимости от времени года. Несмотря на все опасности, которые сулил крайний мороз, именно зима была главным сезоном сибирских перевозок. Нарты, которые тащили собачьи упряжки или люди, перевозили товары через замерзшие реки или по обледеневшей земле с гораздо меньшим трением, нежели колеса по изрытой ямами дороге. Путешественник XVI века Энтони Дженкинсон объяснял: «В зимнее время русские ездят на санях и в городе и в деревне, так как дорога крепкая и гладкая от снега; все воды и реки замерзают, и одна лошадь, запряженная в санки, может провезти человека до 400 миль в три дня; но в летнее время дороги покрыты глубокой грязью, и путешествие очень тяжело»[599]. В центре Москвы во время осенних дождей улицы были «очень грязны и вязки», как выразился Олеарий, поэтому их застилали круглыми бревнами[600]. Действительно, весной и осенью, в сезоны сравнительно умеренной погоды, грязь служила почти непреодолимой преградой для путешествий по суше. Подобное время года русские называли распутицей. Ирбитская ярмарка, одна из самых оживленных ярмарок Западной Сибири, происходила в разгар зимы – в январе.

В открытой степи путь до Китая мог занять целый год или даже больше, поэтому там действовал другой календарь. Но в XVII столетии в этой торговле было занято так много людей, что в среднем дважды в год, особенно часто осенью, из степи приходили большие караваны. Обычно они прибывали в Тобольск, где многочисленные купцы, совместно совершившие длинное путешествие, записывали свои товары отдельно друг от друга и начинали продавать и покупать. Товары этих больших караванов становились основой зимней сибирской торговли. Многие ткани оставались в Сибири, одевая местное население, а значительная часть реэкспортировалась в Центральную Россию и еще дальше. Как только наступившая зима делала возможным путешествие на санях, в Сибирь прибывали купцы из русских городов, особенно Сольвычегодска, Великого Устюга и Лальска. С собой они привозили русские и европейские товары, купленные у местных ремесленников и на осенней Архангельской ярмарке. Люди, ехавшие заниматься пушным промыслом, оставались в Сибири на два-три года, а те, кто покупал пушнину на сибирских рынках, обычно работали в рамках годового цикла. Вне зависимости от того, покидали купцы Сибирь уже весной или еще до ее наступления, им приходилось иметь дело с распутицей (даже те, кто путешествовал на лодке, вынуждены были пользоваться волоками), и смена времен года приводила к тому, что они возвращались на Архангельскую ярмарку поздним летом[601]. Такие рынки, как Холмогоры и Великий Устюг, стали важными промежуточными пунктами для пушнины, предназначавшейся для продажи в другие города России и за границу, потому что купцы быстро научились понимать, что, если они будут ждать, пока сезонная добыча достигнет Архангельска или Москвы, им придется заплатить куда дороже. В 1614 году Никита Строганов жаловался: «Отнюдь никаких соболей не добыти, не токмо добрых, но и худых… и у которых торговых людей было соболей с весны, и те все свезли к Колмогорам и заменяли на немецкие товары»[602].

Ил. 7. Карта Тобольска в конце XVII – начале XVIII века. Гостиный двор в верхней части города неподалеку от середины карты обведен кружком. Бухарцы обычно жили в нижнем городе и в окрестностях Тобольска. Овал внизу справа указывает на торговые ряды бухарцев и жилища новообращенных. Источник: Leo Bagrow Collection. Ремезов С. У. Хорографическая книга. Л. 161. MS 72 (6). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете

Российским и азиатским предпринимателям приходилось преодолевать громадные дистанции. Хотя пейзаж этого, возможно, не выдает, но евразийское пространство было испещрено многочисленными торговыми путями, которые заработали еще интенсивнее благодаря российской экспансии. Возможно, Тобольск находился далеко от Лондона или Амстердама, но Ремезов, вероятно, знал, что делает, поместив его в самой середине своей карты, ведь в правление Алексея Михайловича этот город совершенно не был отдаленным с точки зрения евразийской торговли[603]. В Тобольск, столицу сибирской торговли, приезжали купцы из самых разных мест. Несмотря на желание государства, чтобы вся торговля шла через Верхотурье, много дорог вело «из Руси в Сибирь»[604]. В 1615 году царь велел казанскому воеводе позволить бухарскому купцу выехать «каким путем захочет»[605]. Возможно, двенадцать разных путей вели из Сибири в Центральную Азию и Китай[606]. Из Астрахани купцы могли подняться по Волге до Казани, а затем двинуться на восток, но, вероятно, купцы чаще двигались вверх по Тоболу на несколько сот километров в юго-западном направлении и, добравшись до его истоков, пересекали степные владения калмыцкого Дербентского улуса, город Ургенч, реку Яик (Урал), после чего наконец достигали Астрахани. Николай Гаврилович Спафарий-Милеску, возглавивший русское посольство в Китай в 1674 году, рассказал, что у этого пути было столько ответвлений, что все их описать было невозможно[607]. Таким образом, от Уральских гор и до Яика купцы могли избрать разные пути, чтобы добраться до городов, расположенных в оазисах Внутренней Азии. Река Ишим, впадающая в Иртыш примерно на полпути между Тарой и Тобольском, представляла собой еще один путь в Центральную Азию. Этот путь доходил до расположенных в степи истоков Ишима – вблизи Астаны, столицы современного Казахстана, – а затем двигался на юг через степи Казахской орды и достигал Бухары[608]. Это был сложный путь. Повозки, плохо подходившие для путешествия на лодках, с трудом преодолевали путь вдоль берега реки, но этот путь использовался, потому что на нем было много фуража для животных и он был сравнительно безопасным. Но чаще русские и выходцы из Центральной Азии путешествовали вдоль Иртыша. Во второй половине XVII века, когда русские начали напрямую торговать с Китаем (и, возможно, когда в степи стало не так безопасно), торговые пути шли вдоль линии строительства русских крепостей – на восток через реки Обь и Кеть, через Нерчинск и позже через Кяхту. В целом торговые потоки переместились в восточном направлении – «с Туркестанской [дороги] на Ямышевскую, а с Ямышевской на Селенгинскую и Нерчинскую», по словам Вилкова[609]. Действительно, по словам французского иезуита Филиппа Авриля, сибирский путь, пролегавший через Нерчинск, был лучшим путем на Восток[610].

Новое время поглотило степных кочевников. Ученые представили строительство евразийских империй в виде процесса уничтожения менее значимых центров силы, шедшего до того момента, когда великие державы столкнулись друг с другом и их широкие пограничья превратились в линии границ[611]. Придерживаясь этого нарратива, легко упустить из виду важнейшую роль, которую кочевники играли в степи. Кочевники не только участвовали в торговле, но также, контролируя проход через степь, могли решать, быть торговле или не быть[612]. Одним из способов развития торговли в Сибири, к которому прибегло Российское государство, было поддержание дружественных отношений с калмыцкими и казахскими ордами, которые могли преградить дорогу товарам. Эта проблема решалась и частными средствами. Караваны, пересекавшие степь, оплачивали кочевые конвои, защищавшие их во время пути. Если же караван предпочитал рискнуть и не платить, можно было почти не сомневаться, что кочевники, связанные с теми, от чьего конвоя караван отказался, получат больше; в XVIII веке это было не менее верно, чем в XVII[613].

МЕСТА ТОРГОВЛИ: ГОСТИНЫЙ ДВОР

Весьма быстро по всей Сибири выросла экономическая инфраструктура, пусть даже недоразвитая и грубая. Вскоре после строительства крепостей государство начало строить рынки (гостиные дворы). Гостиный двор представлял собою группу зданий, часто воздвигнутых вокруг открытого пространства. Это пространство включало в себя лавки, склады, а также, в более крупных городах, конюшни и двор, на котором останавливались проезжие купцы. В центре гостиного двора находилась таможня, где сидели таможенный голова, его помощники – целовальники, а также секретарь (таможенный подьячий). На таможне регистрировались и проходили проверку грузы, взимались пошлины и выписывались документы. В зависимости от времени года и активности торговли таможня могла работать несколько дней в неделю или всего лишь несколько дней в месяц. Например, в верхотурской таможенной книге всего 14 записей, сделанных десятью купцами в июле 1704 года, спокойном, как и все летние месяцы, но 173 записи за декабрь того же года[614].

Другой важнейшей деталью рынка были лавки. Само слово показывает, где проходила торговля в раннее Новое время. Медичи, знаменитая банкирская семья эпохи Возрождения, тоже начинали с работы на скамейках за столами на улицах Флоренции; слово «банк» происходит от итальянского banco, что означает «скамейка». Но к XVII веку в Сибири лавки могли закрываться на ключ, по крайней мере в теории. Пожар на верхотурском гостином дворе, произошедший в 1653 году, сильно повредил крыши двух лавок, но купцы их не покинули и продолжили там торговлю своими товарами[615]. Большинство лавок принадлежали государству и сдавались внаем, но некоторые принадлежали частным лицам. То же самое относится и к складам. Московские законы требовали, чтобы купцы хранили свои товары на складах, а не в частных домах[616]. Когда правительство попыталось добиться исполнения этого закона и в Сибири, многие коммерческие товары оказались складированными в церковных подвалах. В городах, где торговля шла бойко, построенных государством лавок было недостаточно и гостиный двор расширялся за счет рядов лавок, построенных частными лицами. По мере роста городов и развития в них коммерческой деятельности гостиные дворы начали расширяться за пределы рыночной площади, захватывая соседние переулки[617]. В Тобольске пространство было таким дефицитом, что некоторые предприимчивые люди выстроили лавки над могилами[618]. Государство в целом относилось терпимо к подобной деятельности, при условии что ему выплачивался налог (оброк) с частных построек[619]. В более крупных городах, таких как Тобольск, Тюмень и Тара, гостиный двор был построен снаружи от центральных укреплений, но в небольших городах (а изначально и в Верхотурье) гостиный двор располагался в стенах крепости[620]. К примеру, пелымский гостиный двор в 1620‐х годах состоял из трех государственных лавок внутри кремля. Московский купец Кондратий Стефанов Подошевников регулярно снимал лавку на часть года, платя 4 деньги в неделю[621].

Опустошительные пожары разрушали деревянные гостиные дворы сибирских городов много раз подряд. Тобольский рынок в XVII веке горел десять раз[622]. Только в первом десятилетии XVIII века в Верхотурье и Тобольске были построены первые каменные гостиные дворы. На рыночной площади Тобольска стояла церковь. Когда она сгорела, купцы сложились и восстановили ее[623]. Однако петровский указ 1714 года, перенаправивший камень на сооружение Петербурга, приостановил каменное строительство в Сибири и в остальной части империи[624]. Было лишь несколько исключений. Каменный гостиный двор был выстроен в Москве. Другим исключением стал уральский город Екатеринбург, основанный в 1723 году и названный в честь второй жены Петра.

Лавки находились в собственности или аренде людей самого разного ранга: иногородних купцов, местных посадских людей (купцов и ремесленников) и государственных служилых людей, в том числе солдат, казаков и почтовых служащих (ямских охотников)[625]. В Тюмени большинство лавок могло иногда принадлежать казакам[626]. В 1704 году две лавки в Тюмени принадлежали калмыку; в одной он вел торговлю сам, другую сдавал внаем[627]. В этом же году свой склад продали вдова тюменского казака и ее дочери[628].

Тобольский рынок и таможня находились на вершине холма, вблизи западной стены кремля[629]. Несмотря на важную роль, которую они играли в торговле, бухарцы не были собственниками или арендаторами лавок на гостином дворе на протяжении большей части XVII века. Дело в том, что у них были лавки в нижнем городе, у подножия холма, на котором стоял Тобольский кремль; это место было ближе к бухарскому кварталу и к речной пристани. Что характерно, Российское государство, вопреки тому, как это было принято в государствах раннего Нового времени, изначально не наложило никаких ограничений на их торговлю, а затем на протяжении десятилетий как будто игнорировало наличие торговли в нижнем городе. Действуя в своем обычном стиле, оно начало вводить ограничения и пошлины лишь тогда, когда бухарцы прочно обосновались в Тобольске.

Таблица 1. Рост сибирских гостиных дворов: лавки (полноценные магазины); лавки и полки (части магазинов)

1 Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 9.

2 Курилов В. Н. Участие служилых людей в становлении г. Тюмени. С. 77.

3 Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 10 (1695).

4 Частные лавки. Вилков О. Н. Тобольск – центр таможенной службы. С. 84.

5 Кабо Р. М. Города Западной Сибири. С. 78.

6 Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. С. 151–152.

7 Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 10.

8 Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 11 (1640).

9 Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века. C. 95.

10 Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 10 (1708).

11 Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. С. 151–152.

Со многих точек зрения именно в нижнем городе находился центр торговой жизни. Один европейский ссыльный рассказывал, что бухарцы торговали китайскими товарами на гостином дворе верхнего Тобольска. Однако, если они не могли получить за них ту цену, которую запрашивали, они уносили товары назад в свои дома в нижнем городе, и там, вне стен гостиного двора, освобожденные от необходимости соответствовать его строгим правилам, могли рассчитывать на более выгодную сделку[630]. Жалоба от тобольского жителя, поступившая в 1650 году, возможно, была лишь предлогом с целью убедить государство более внимательно следить за торговлей бухарцев. Челобитчик, недовольный конкурент бухарцев, плативший налоги и получавший меньшие прибыли, чем они, жаловался, что вся настоящая торговля происходит в нижнем городе. Но когда московские власти потребовали, чтобы вся торговля шла только в официально выделенных для этого местах, тобольские бухарцы написали встречную челобитную, в которой защищали торговлю в нижнем городе с практической точки зрения. По их словам, в дождливую погоду на крутой склон холма было невозможно вскарабкаться из‐за грязи, а когда она покрывалась льдом, склон становился чрезмерно скользким. Этот аргумент убедил Москву. Вместо того чтобы решительно пресекать торговлю в нижнем городе, в 1671 году власти приказали построить там второй гостиный двор и вторую таможню[631].

Активистское государство брало строительство гостиного двора на себя, но ресурсы его были минимальными, и проекты часто оказывались незаконченными. В 1669 году Сила Садилов, недавно прибывший в Верхотурье таможенный голова, обратился в Москву с челобитной, в которой выразил свои опасения по поводу состояния гостиного двора. Строительство продолжалось много лет и было незаконченным. Вдобавок к этому пожар, случившийся десятью годами ранее, уничтожил некоторые лавки; они так и не были восстановлены, и у купцов не было места для продажи своих товаров. Поэтому они арендовали лавки у местной общины (мира), лишая государство ценного арендного дохода. Садилов, купец из Устюга, выбранный на роль таможенного головы – его попытка семнадцатью годами ранее провезти товары на 44 рубля мимо тюменской таможни не помешала ему занять это место[632], – и правда имел причины беспокоиться. Его вполне могли счесть ответственным за снижение доходов при его руководстве и даже, возможно, заставить выплатить недостачу из собственного кармана, как это было с его предшественником[633]. Садилов умолял царя повелеть закончить строительство верхотурского гостиного двора[634].

КАЖДОДНЕВНАЯ ТОРГОВЛЯ

Рынок был не только местом торговли товарами. Редкое описание Сольвычегодского рынка в XVIII столетии позволяет нам увидеть множество дополнительных функций рынка, созвучных наблюдениям, сделанным Броделем относительно ярмарок в Западной Европе[635]. Рынок был местом найма работников и общественно важным событием. Здесь нанимали людей для помощи в сборе урожая или перетаскивания объемных грузов. Сюда приходили и в поисках пары – и порой ярмарки заканчивались свадьбами[636]. В Сибири возникли ярмарки – в Ирбите в январе и на озере Ямыш в августе. Впрочем, в сибирских городах гостиные дворы работали круглый год.

На гостином дворе купцы задевали плечами приторговывавших здесь солдат; мясников, кузнецов, сапожников, свечников и мельников, которых привело на рынок их ремесло; крестьян, продающих хлеб, землю или скот; и, время от времени, представителей коренного населения. Рынок отнюдь не принадлежал купцам; более того, другие участники рынка имели в нем весьма существенную долю. Многие ученые даже утверждают, что в сибирской торговле доминировали солдаты. Кабо называет служилых людей «экономическим ядром городской жизни», а Вилков утверждает, что они в середине XVII века ввозили в Тюмень втрое больше русских товаров, чем купцы[637]. Не ставя себе задачу рассмотреть степень достоверности этого утверждения, отметим, что значительная часть торговли, проходившей на сибирских таможнях, была действительно весьма мелкой по своим масштабам[638]. Записи таможенных книг страница за страницей рассказывают о том, как местный мясник покупает одну козу, кто-то продает одну соболиную шкурку, крестьянин продает мешок зерна или соли, монах покупает несколько свечей и немного мыла, казак продает лошадь[639].

В октябре 1662 года тюменские доходы от пошлин на рыбу и скот, два важнейших экономических сектора, составили 19 рублей с мелочью[640]. Скот (коровы, козы, лошади, иногда верблюды) составлял заметную часть сибирской экономики, в которой ключевую роль играли калмыки, что было для российских властей лишней причиной сохранять с ними дружественные отношения. Бухарцы играли посредническую роль в торговле скотом, как и во многих других сферах. В православном календаре почти двести постных дней, когда не разрешается употреблять в пищу мясо и молоко, поэтому рыба была ценным источником белка, хотя морскую рыбу в России раннего Нового времени не ели, пока за это не выступил Петр I. А вот рыба из сибирских рек составляла важную часть местного рациона и местной торговли. Иностранные путешественники жаловались на запах соленой и маринованной рыбы, распространявшийся далеко за пределы торговых рядов российских рынков[641]. В Сибири временное право на рыболовство получали представители различных сословий, в том числе посадские люди, ясачные татары и казаки[642].

Рабство было нормальной частью сибирской жизни – для одних это была судьба, для других, обездоленных, – стратегия выживания, для окраинного русского и коренного населения – постоянная угроза. Набеги за рабами подпитывали калмыцкую экономику. Калмыки захватывали пленных, нападая на русские и татарские поселения. Некоторые из них могли оказаться на далеких невольничьих рынках – вплоть до Османской империи. Других калмыки продавали обратно российским властям, что тоже было выгодно с точки зрения калмыцкой политэкономии. Выкуп пленников восходил в российской традиции к давним временам – его упоминает уже Стоглавый собор 1550‐х годов. Россия даже создавала с этой целью специальные комиссии. В 1678 году одна такая комиссия выкупила семьдесят семь сибиряков, обращенных в рабство и привезенных в Центральную Азию[643]. Похищали людей всех сословий – крестьян, солдат, их жен и детей, посадских людей, как православных, так и татар, – все они становились жертвами набегов за рабами. Судьба дешево продающихся рабов иногда отражала политические потрясения. Между 1644 и 1646 годами бухарские купцы, игравшие важную посредническую роль в невольничьей торговле, продавали в Тобольске китайцев – мужчин и женщин[644]. Это появление китайцев в Западной Сибири, насколько мне известно, было беспрецедентным. Вероятно, это были жертвы войны, в результате которой к власти пришла маньчжурская династия Цин. В 1644 году знаменные (восточные) монголы помогли маньчжурам свергнуть династию Мин. Эти китайцы были, вероятно, военной добычей, которую монголы продали бухарским купцам, которые, в свою очередь, отвезли их в Западную Сибирь[645]. Рабы были товаром, которым эти бухарцы торговали. Впрочем, в некоторых случаях бухарские купцы, пересекавшие Евразию, покупали порабощенных русских и возвращали их в Россию, где просили, чтобы государство вознаградило их за старание[646].

Начиная с первой половины XVII века государство формально запрещало торговлю рабами, но само же игнорировало собственные указания; рабство просуществовало в Сибири до самого XIX века[647]. Продажа рабов регулярно упоминается в таможенных записях XVII столетия и открыто присутствует в исторических документах[648]. За 1671–1672 годы двадцать шесть человек задекларировали на тобольской таможне ясырь (рабов), купленный ими не на официальном рынке, а вдоль дороги, ведущей от Ямыш-озера[649]. А государство запрещало сделки по купле-продаже рабов и одновременно с этим взимало с них пошлины. В 1698 году купец даже выразил официальный протест против конфискации у него «парня мунгальские породы»[650]. В середине XVIII века рабство оставалось нормальным учреждением, о чем свидетельствуют документы об обращении в православие домашних рабов[651]. В конце XVIII века у купцов еще были рабы[652]. И даже в XIX веке один государственный документ допускал порабощение с целью обеспечения мужчин женами[653].

В одном и том же пространстве уживались мелкий местный обмен и многолетняя дальняя караванная торговля. Несмотря на всю свою кажущуюся изолированность друг от друга, они пересекались во многих важных сферах. Степной скот шел на производство юфти, важнейшего российского экспортного товара наряду с пушниной. Сибирские бухарцы сумели найти себе место как в местной, так и в дальней торговле.

ЖИЗНЬ КУПЦА

Деловая жизнь купца, занимавшегося торговлей на дальние расстояния, была построена на долгосрочных циклах, включавших в себя несколько времен года, а то и несколько лет. Когда караван достигал таможни, он попадал в русские записи. После того как все товары и все люди были зарегистрированы, а полагающиеся пошлины выплачены – сопутствующие переговоры не записывались, – начиналась собственно торговля. Как правило, купец на какое-то время брал в аренду лавку. Некоторые купцы имели собственные лавки, а другие арендовали лавки на значительную часть года. Люди, не имевшие достаточных запасов, чтобы арендовать целую лавку, могли взять внаем часть лавки, «полку». Когда гостиный двор закрывался, купец запирал свою лавку на ключ, который мог висеть на его поясе рядом с кошельком, и уходил[654]. Хотя иногородние купцы не финансировали строительство церквей в Западной Сибири, они, вполне вероятно, посещали одну из местных церквей и оставляли там деньги на подаяние. Одна церковь высилась на рыночной площади в Тобольске. Сведений о посещении проезжими купцами кабаков сохранилось больше.

Принадлежащий государству кабак был существенным источником доходов казны и занимал важное место в каждом сибирском городе и в привычках многих купцов. Хотя представители всех слоев занимались винокурением для домашнего использования, государство располагало монополией на продажу спиртного. То, как государство проводило эту монополию в жизнь, выглядело как попытка согнать котов в стадо. Такие случаи, как дело тюменского посадского человека Андрея Решетникова, которого притащили в воеводскую избу, обвинив в хранении незадекларированного пива, и который настаивал, что жена сварила это пиво для семейного использования, не были редкостью[655]. Весной 1674 года иногородний купец Василий Овечкин сообщил тюменскому воеводе следующие сведения. Он пил брагу – Василий подчеркивал, что он за нее ничего не платил, – в доме пешего стрельца Микиты Елизарова. Стрельцы выполняли в сибирских городах полицейские функции. По словам Овечкина, Елизаров потребовал, чтобы он ему заплатил. Когда же Василий отказался, Елизаров напал на него, забрал у него два рубля и кошелек, висевший у него на поясе рядом с ключом от лавки. После этого Елизаров арестовал его и отвел в тюрьму, и все это без объяснения причин[656]. При изучении этого дела складывается впечатление, что Елизаров был уверен, что Василий купил спиртное незаконно и, арестовывая его, он выполнял свой долг. Но вымогательство денег заставляет предположить, что он попытался получить с Василия взятку и незаконно использовал свою власть и доступ к государственному ресурсу – ключам от тюрьмы – в собственных интересах.

В кабаке расслаблялись, возможно, наводили справки и обменивались информацией с другими купцами. Здесь не ели, разве что купец принес бы собственные съестные припасы – потому что пища в государственных кабаках не продавалась[657]. Как это часто бывает, когда в дело идут крепкие напитки, положение могло стать опасным, и оставшиеся в исторических записях драки, нападения и даже убийства позволяют нам получить смутное представление о том, что представлял собою кабак как фон повседневной жизни. Но буйство и правонарушения были лишь одной стороной медали: московское купеческое начальство опасалось, что спиртное помешает их приказчикам довести поручение до конца. Гаврил Никитин, представитель купеческой элиты, советовал своему приказчику: «И пьянства не держись»[658].

Задокументирован случай, когда иногородний купец оказался замешан в деле об изнасиловании. В ноябре 1700 года, на пике караванного сезона, женщина сообщила, что ее изнасиловали. Ночью 19 ноября 1700 года Пелагею Гаврилову допросил тюменский воевода Осип Яковлевич Тухачевский и подьячий Тимофей Посников. Она сообщила, что за два дня до этого, 17 ноября, в седьмой час дня, к ней пришли купцы, как будто желавшие выпить пива, но вместо этого принудили ее к блудному греху[659]. Обвиняемых немедленно задержали и допросили. Купцы заявляли о своей невиновности. На допросе купец Василий Иванов сын Саламатов сказал, что 17 ноября он находился в другом месте, что к окну Пелагеи Гавриловой не подходил и блудным грехом с нею не занимался. По его словам, на следующий день, 18 ноября, он шел по улице мимо дома Пелагеи, когда его схватили за волосы и насильно втащили в дом Пелагеи, а он, Васька, не шел в дом Пелагеи с целью предаться блудному греху[660]. В свидетельстве Саламатова обращает на себя внимание тот факт, что он не настаивает, что «блудного греха» не было; он настаивает лишь на том, что не имел такого намерения, идя в дом Пелагеи. Саламатова освободили из тюрьмы после того, как несколько коллег-купцов внесли за него залог. Чем закончилось дело, неизвестно.

В каждом сибирском городе была баня. Государство строило и содержало их, поручая служилым людям или крестьянам держать их в порядке и снабжать их дровами[661]. В 1657 году солдаты, закончив транспортировку соли с Ямыш-озера, переключились на новую задачу – перевозку двух тысяч камней из Верхотурья в Тобольск для строительства бани[662]. В городах и сельской местности было немало и частных бань[663]. В рамках противопожарных мероприятий государство запретило в летнее время топить какие-либо бани, кроме бани на гостином дворе[664]. Интересно попробовать разобраться, как привычки в сфере чистоплотности, обязательный элемент этнографического описания «другого», проявлялись в сибирских банях, на пограничье двух составляющих стереотипной культурной дихотомии, Востока и Запада. Если Петр был прав и Россия с точки зрения культурного наследия была страной европейской, западной, то славянам досталось весьма чумазое культурное наследие. Старательная чистоплотность голландцев в раннее Новое время была новшеством, которого не знал средневековый христианский мир[665]. Екатерина Сиенская, знаменитая своей исключительной святостью, никогда не купалась, и это не было чем-то исключительным среди христиан латинского обряда. Однако несмотря на то, что купание было русской традицией, – самая первая из русских летописей описывает традиции русской бани, – путешественники, писавшие о русских, отнюдь не прославляли их чистоплотность. Арабский путешественник X века Ибн Фадлан называл русов «грязнейшими из творений Аллаха», и несколько путешественников раннего Нового времени разделяли это мнение[666]. Вместе с тем европейские путешественники раннего Нового времени считали бухарцев столь же чистыми, насколько русские были грязными, систематически отмечая чистоплотность бухарцев в полном соответствии с другими описаниями жителей Среднего Востока и Центральной Азии[667]. Однако эти гигиенические общие места плохо сочетаются с замечанием персидского шаха Сулеймана I, что московиты – это «франкские узбеки»[668]. Баня располагалась в нижнем городе Тобольска, в пространстве, где жили как бухарцы, так и русские[669]; неизвестно, ходили ли в нее и те и другие.

Гораздо менее приятной частью купеческой жизни были опасности, которые иногда приводили и к гибели купцов. Случаи, когда истребляли целые партии купцов, были редкими, но от этого не менее пугающими[670]. Иногда они сами были повинны в своих невзгодах. Ефим Меркурев Мезеня, человек купца гостиной сотни Василия Федотова Гусельникова, принял участие в походе на чуванцев в 1653 году – и был сам ими убит на следующий год, когда они нанесли ответный удар[671]. Чаще купцы становились жертвой болезни или несчастного случая. В 1688 году купец из Устюга Великого утонул в Туре. Верхотурские чиновники выписали проездные документы его отцу и брату, чтобы они могли приехать за его имуществом в Верхотурье[672]. В это время верхотурским таможенным головой был человек, происходивший из династии великоустюгских купцов; можно предположить, что семьи были друг с другом знакомы[673]. Когда один тюменский посадский человек не вернулся из торговой поездки, его жене было позволено забрать его имущество и привести дела в порядок[674].

Гаврил Романович Никитин был представителем русской купеческой элиты, проложившим прямой торговый путь в Китай в 1670‐х годах. В 1695 году его человек Тимофей Божедомов умер неподалеку от Нерчинска в ходе торгового путешествия в Китай. А затем удача отвернулась и от самого Никитина, и он умер в годы между отправкой каравана и его возвращением в Москву. Коллег Божедомова, вернувшихся с имуществом Никитина, встретили не обездоленные родственники купца, а его кредиторы. Другой доверенный человек Никитина, Василий Серебряников, умер на пути в Якутск в декабре 1694 года[675]. После его смерти имущество Серебряникова, в первую очередь «окованный железом подголовок» (кошелек) с деньгами, документами и иконами, было доверено его помощнику Алешке Никитину[676]. В числе других пожитков Серебряникова были монгольское седло и чемодан с шубой из серебристого меха, темно-зеленый зипун (верхняя домотканая одежда), изысканный камчатный кафтан с серебряными пуговицами, короткий кафтан, четыре красные хлопковые рубашки, пара красных камчатных штанов, две пары сафьяновых сапог (одна черная, другая зеленая), два пистолета, несколько ножей и фунт чая[677].

Интересно, что хранитель этого имущества, Алешка Никитин, не был русским. Он был монголом, которого Серебряников купил, когда он еще был маленьким мальчиком. Когда его крестили в православие, он получил русское имя и фамилию начальника своего хозяина, таким образом его имя, звучащее по-русски, никак не выдавало его происхождения. Евразийские степи и леса не были густо заселены, но жители их были многообразны, и исторические записи не всегда это отражают. В Западной Сибири «пейзаж» был усеян не только православными церквами, но и мечетями, хотя купола-луковки не соседствовали с минаретами, потому что строительство минаретов было воспрещено российскими законами. Коренное же население Сибири, жившее поблизости, могло обратиться за потусторонним заступничеством к шаманам или к далай-ламе.

Купцы в сибирских городах вели свои дела, заполняя остававшиеся им дневные часы, а государство, как всегда, стремилось поддержать порядок. Когда кто-то обвинял другого в продаже краденого, начиналось расследование[678]. Например, в сентябре 1700 года местный татарин обнаружил у местного сына боярского украденную у него лошадь, которую он купил на рынке у ямщика[679]. В другом случае священник обвинил казака в воровстве мяса из его лавки с последующей перепродажей. В данном случае государство встало на сторону ответчика: да, он взял закон в собственные руки, но он справедливо компенсировал себе деньги, которые священник был ему должен[680]. Во время пожара товары одного купца пропали, и было неясно, почему их унесли – из желания помочь или с целью кражи[681]. Хотя борьба с подобными преступлениями расходовала ресурсы государства, очевидное воровство было лишь каплей в море трудностей, которые влекла за собой попытка проследить за порядком в сибирской торговле. Представители всех сословий всячески старались обойти государственные правила и заодно тех, кто следил за их исполнением, и это для Российской империи было острой проблемой, которую так и не удалось разрешить.

ТАМ, ГДЕ ГОСУДАРСТВО НЕ УВИДИТ

Российское государство желало, чтобы по всей Сибири расцвела торговля. Второй его целью, идущей сразу вслед за первой, было желание на этой торговле нажиться. Как только власти приходили к мнению, что торговля надежно установилась, ее регламентация становилась первейшей задачей. Чтобы максимально повысить прибыль от налогообложения торговли, требовалось контролировать, где и когда эта торговля будет проходить. Чтобы достичь этой цели, государство задействовало различные методы. Во-первых, оно повелело купцам торговать только на казенном гостином дворе. Бухарцы на первых порах были освобождены от этого требования, но, как кратко сообщает третья глава, на протяжении XVII века все больше привлекали к себе внимание государства. Русским купцам была запрещена торговля там, где государство не увидит, – в частных домах, в лесу, вдоль реки, на дороге, в церкви. Особенно государство было озабочено тем, чтобы купцы не торговали с плательщиками ясака до того, как ясак будет выплачен[682].

В отличие от Центральной России, где рынки нередко возникали у монастырских ворот, в Сибири государство назначило средоточием торговли построенные им самим гостиные дворы. Это не помешало церквам принять участие в торговых делах. Духовные лица сами имели лавки или брали их внаем[683]. Купцы использовали местные церкви в качестве складских помещений для своих товаров[684]. Дмитрий Константинов, греческий купец, путешествовавший между Китаем и Сибирью, договорился со священником, что, когда он будет надолго уезжать, его товары будут храниться в подвале тобольской церкви[685]. Долматовский монастырь на реке Исети фигурировал в расследовании подпольной торговли ревенем[686]. В 1753 году в центре скандала оказался священнослужитель Федор Рудаков, поддерживавший слишком тесные отношения с местным купцом (или местными купцами) и позволивший хранить в церкви лосиные шкуры, распространявшие отвратительный запах[687].

Во-вторых, пресечение торговли в не отведенных для этого местах было постоянной заботой московского руководства[688]. В этом принципе не было ничего специфически сибирского. «А меж таможен на дороге торговым людем никакого товару не продавать и не покупать», – гласил Торговый устав 1653 года[689]. Чтобы отслеживать движение и держать его под контролем, государство создавало заставы, требовало проездных документов и иногда даже разрушало дороги. Местные администраторы получали непрерывный поток указов, просьб и предупреждений о том, что они должны бдительно и строго проверять проезжающих, чтобы никто не прошел через сибирские города и заставы незамеченным[690]. Не должен был никто и обойти таможенные посты украдкой или объезжими дорогами, которыми, как государство прекрасно знало, пользовались контрабандисты и беглые крепостные[691]. Чтобы отслеживать движение населения, государство требовало предъявления проездных документов. С самого возникновения в Сибири таможен для перевозки коммерческих товаров был необходим документ – проезжая выпись. Государство было заинтересовано в отслеживании не столько частных лиц, сколько товаров. Со временем эта процедура стала личной; всякий, кто желал путешествовать, должен был обзавестись паспортом. В XVIII веке купцы обращались за дозволением отправиться в торговую поездку[692].

Как и следовало ожидать, в ситуации, когда на огромную территорию приходилось ничтожное количество жителей, контроль за движением населения и местами проведения торговли был неосуществим, даже несмотря на то, что государству оказывали посильную помощь непроходимые болота и леса[693]. Это молчаливо признавали даже официальные записи: в таможенных книгах часто записываются товары, приобретенные «вдоль дороги»[694]. Таможенный чиновник объяснял в записке, поданной в июне 1627 года, что Туринск не обеспечивает ожидаемого дохода, потому что купцы вообще его обходят. Уменьшался сбор пошлины и оттого, что купцы вводили власти в заблуждение: чтобы не платить купеческую пошлину в 6 денег, они записывались в книги как бродяги (гулящие люди), платившие пошлину всего в 4 деньги[695].

Между типичными призывами к бдительности и строгости и недопущению того, чтобы бухарские купцы и юртовые татары проходили таможни, не заплатив пошлины государю, затесалось сообщение о контрабанде. 2 августа 1659 года два ясачных татарина пришли в воеводскую избу в Тюмени и сообщили, что они видели группу бухарских купцов из Тобольска в сопровождении десяти кашеваров, которые вели семьсот лошадей вверх по Исети по пути в Казань. Информаторы также сообщили, что купцы перевозят на лодках 62 пуда (чуть более 1 тонны) корня ревеня[696]. Если эти купцы действительно вели с собой семьсот лошадей, можно задаться вопросом, только ли в недостатке бдительности было дело. Наконец, сам тот факт, что информаторы знали о 62 пудах ревеня, означает, что были в этой истории и дополнительные элементы, не попавшие в запись. В любом случае, если через все заслоны могли просочиться сотни лошадей, можно представить себе, как много было одиноких путешественников с небольшими, но ценными грузами, например восточными лекарствами или драгоценными камнями, которые, вероятно, сумели избежать внимания со стороны властей. Действительно, один торговый атташе в Москве сообщал, что зимой из Сибири вывозят много ревеня[697]. Другой рассказывал, что бухарские купцы занимаются массовой контрабандой китайских драгоценных камней[698].

Другой важной частью сибирской таможенной инфраструктуры были заставы, расставленные на дорогах в нескольких верстах от городов для борьбы с контрабандой[699]. Некоторые из них были постоянными, другие – сезонными. Воеводам поручалось определить самые подходящие для них места[700]. Задача заключалась в том, чтобы помешать людям прятать (хоронить) свои товары вне города и затем осуществлять сделки там, где государство не увидит, – либо в лесу за пределами города, либо тайно принося лучшие товары ночью в город[701]. Вспомним, что в тех случаях, когда десятая пошлина взималась натурой, купцы могли увеличить собственную прибыль – и повредить прибыли царской, – спрятав от проверяющих лучшие товары[702]. Иногда, чтобы этого избежать, выделялся конвой из служилых людей, который сопровождал подходившие к городу караваны. Городские глашатаи предупреждали окрестных жителей, чтобы те сообщали властям о каждом проезжем, который пытается прятать пушнину или незаконно ею торговать[703]. Но часто купцам не требовалось тайно шастать по лесам: им удавалось пройти «незамеченными», заплатив взятку на заставе[704].

В теории функции застав были чисто надзорными – удостовериться, что проезжий, его товары и документы соответствуют друг другу. И это уже было достаточной проблемой. Купцы возражали против проверок на заставах – распаковка тщательно уложенных товаров до конца путешествия отнимала время и раздражала, а через короткое время всю процедуру нужно было повторить еще раз[705]. Кроме того, каждое дополнительное звено в бюрократической цепи дарило кому-нибудь возможность наживы. Тобольский татарин А. Абраимов сообщал, что его товары украли у него во время проверки на заставе близ Верхотурья[706]. Купцы жаловались на незаконные требования, и государство велело местным властям пресекать злоупотребления, но система была далека от идеальной, и это не было чисто сибирской проблемой. Государственное расследование, предпринятое в 1698 году после нескольких жалоб со стороны купцов, показало, что четырнадцать воевод в Центральной России сговорились создать сеть личных застав для вымогательства у купцов[707]. Да, в российских учреждениях долго не умирали традиции системы «кормления», означавшей, что чиновники получают средства к существованию не от казны, а напрямую от тех, кто находится в их юрисдикции. В 1664 году подьячий из далеких мест с очаровательной наивностью вопрошал свое начальство, как ему обеспечить свое выживание, ведь через его сибирскую заставу проходит так мало купцов[708]. Государственные указания, что проверку следует проводить досконально, но при этом не задерживать купцов, что с купцами следует обращаться хорошо, но при этом не упускать ни крупинки из царских доходов, дополнительно сбивали с толку провинциальных служилых людей.

Подобная же двусмысленность существовала и вокруг зарождающейся инфраструктуры сибирских дорог. В 1619 году, когда стало очевидно, что многие купцы едут новой дорогой через Березов, государство позволило ее использовать, а в 1624 году подтвердило это дозволение[709]. Тут нечему удивляться, ведь государство желало оживленной торговли. А вот разрушение дорог, прямо противоположное созданию инфраструктуры, представляется странным шагом. Но угроза сокращения царских прибылей могла подтолкнуть государство и к таким действиям. Местные власти, вечно испытывавшие недостаток рабочих рук, даже получали приказы перекопать недозволенную дорогу или другим путем сделать ее непроходимой[710]. В 1685 году московские власти приказали уничтожить дорогу из Сибири в земли Строгановых[711]. В попытках направить поток товаров через Верхотурье государство приказало закрыть дорогу из Казани в Тобольск через Кунгур[712]. В 1619 году власти приняли радикальное протекционистское решение, перекрыв не наземный, но водный путь – закрыв порт Мангазею для кораблей[713]. (Впрочем, английское предложение атаковать прибрежные города Русского Севера, выступавшие против выгодных для англичан условий торговли, кажется в сравнении с ним куда более радикальным[714].)

СТОРОЖА СТОРОЖЕЙ

В июне 1652 года шелк купца Миши Аларцова был похищен. Выяснилось, что вор – солдат, который, по всей видимости, был при нем в карауле. Солдат признался, что отдал шелк подьячему, но тот горячо отрицал свое участие в преступлении[715]. Это дело проливает свет на сущность проблемы: сложно разобраться в преступлении, когда в него вовлечены сами стражи порядка. Похищение аларцовского шелка было мелочью на фоне сибирских масштабов уклонения от налогов и коммерческих преступлений.

Огромный объем информации, столь педантично записанной в сибирских таможенных книгах, может создать обманчивое впечатление всеохватности и прозрачности. Таможенные книги не содержат и намека на предпринимательские империи, во главе которых стояли сибирские воеводы, управлявшие выделенными им территориями как своими вотчинами[716]. Но другие источники позволяют немного заглянуть в параллельный мир неофициальной и незаконной торговли. Несмотря на все ухищрения государства контролировать ситуацию и пресекать нелегальные действия, контрабанда была реальностью. Источники ссылаются на нее бесконечное число раз. Мало того что слежка за предпринимателями была крайне затруднительна, но государству приходилось беречься от самых разнообразных нарушений, исходивших от его собственных администраторов. Те, кто следил за выполнением закона, могли оказаться среди его самых активных нарушителей. Государство очень хорошо осознавало, что его могут обмануть его собственные служащие, и предпринимало попытки удержать служилых людей от торговли, не позволить чиновникам обижать купцов (вымогая у них деньги, несправедливо оценивая их товары, воруя товары во время инспекции[717]) и т. д., а также не позволять воеводам вывозить из Сибири через членов своих семей деньги, предназначенные для царской казны[718]. В середине века, стремясь защитить купцов от злоупотреблений сибирских воевод, правительство освободило их от юрисдикции местных сибирских властей[719]. В конце века, по-прежнему не зная, что делать, государство распространило на Сибирь Новоторговый устав, снизив уровень налогообложения торговли. Подозревая, что сибирские власти и купцы вступили в сговор, государство, возможно, проявило наивность, пытаясь снижением пошлин добиться того, чтобы купцы перестали от них уходить. Все это время, и особенно активно в последнее десятилетие XVII века, московские чиновники писали бесчисленные наказы, призывавшие сибирские власти следить за соблюдением законов и не участвовать в их нарушении, но эти наказы по-прежнему не выполнялись[720]. Центральное правительство старалось установить нормы, которые соблюдались бы на всей территории империи[721], но, как заметил Чарльз Хальперин, назначая в Сибирь по двое воевод сразу и быстро заменяя их другими, Москва фактически признавала свое поражение в борьбе за хорошее поведение сибирских властей[722]. Малые и большие взятки, вымогательство крестьянских инструментов и крестьянского труда, хищение казенного хлеба (для последующей перепродажи), нецелевое (частное) использование казенных лодок, удерживание и подмена казенной пушнины, отправка в Москву семейных пособий по нескольку раз вместо одного, отправка в Москву фальшивых долговых расписок с купцами, подделка государственных документов для отправки в Китай частных «государственных» караванов – сибирское казнокрадство имело много различных форм[723].

Концепция мздоимства в московской культуре присутствовала – более того, она была вездесущей. Многочисленные пункты Соборного уложения 1649 года и бесчисленные наказы сибирским воеводам предостерегают от мздоимства и алчности. Честность и бескорыстие были важнейшими критериями при выборе и назначении на такие местные посты, как целовальник; Ланцев считал, что дополнительные назначения целовальников в Сибири действительно повысили законность[724]. Принимался во внимание и возможный конфликт интересов: об этом свидетельствуют запреты на наем друзей и членов семьи[725]. В XVII веке уже было понимание, что бюрократия может облегчить злоупотребления и скрыть ответственность, как показала жалоба бухарцев, на протяжении нескольких недель имевших дело с бюрократической волокитой[726].

Торговля «для собственных нужд» была приемлемой, обогащение или причинение ущерба казенным доходам приемлемым не было. Цари из династии Романовых, казалось, понимали, что концепция не работает, но это понимание (или принятие реальности) не мешало написанию давнишних и часто повторяющихся наказов, требовавших, чтобы сибирские воеводы, их дети, племянники, секретари высокого ранга (дьяки), а впоследствии и все, кто находился у них на службе, не вели никакой личной торговли, в том числе не отправляли пакетов с купцами или кем-либо другим[727]. Как и можно было ожидать, это было легче сказать, чем сделать. Когда в холодный ноябрьский день 1667 года один купец сообщил, что другие купцы отправились на лыжах на север, в Мангазею, чтобы тайно доставить товары березовскому воеводе, московские власти немедленно вызвали его в Москву, чтобы узнать об этом деле больше[728]. Это была та самая контрабанда, которую государство так хотело сокрушить. Принимая во внимание это положение дел, редкие упоминания сибирских таможенных книг о торговле тех или иных представителей властей выглядят совсем уж удивительно – если такая торговля запрещена в принципе, зачем ее оформлять официально? Тут подьячий, здесь целовальник, а иногда и кто-то, кто декларирует товары от лица таможенного головы или воеводы, – все это было ключом к еще одному важнейшему аспекту сибирской торговли и/или, возможно, протокольной ошибкой[729]. Представители правительственной элиты, вовлеченные в сибирскую коммерцию, встречаются чаще[730].

Карьера и жизнь якутского воеводы Ивана Федоровича Голенищева-Кутузова окончились бесславно, а имущество его было конфисковано, когда его признали виновным в том, что он при помощи купцов, проезжавших через Якутск, отправлял в Россию огромное количество пушнины для собственной наживы[731]. Сообщение одного китайского чиновника заставляет предположить, что сибирские воеводы нагло подделывали документы, чтобы вести с Китаем свою собственную торговлю, и позволяет бросить взгляд на частные империи, которыми, согласно обвинениям историков, руководили сибирские воеводы. (В шестой главе будут рассмотрены пользовавшиеся дурной славой воеводы Гагарины, вошедшие в конфликт с привилегированными купцами Филатьевыми.) В 1726 году руководители официального российского государственного каравана с удивлением узнали от китайских чиновников, что на китайской границе побывало пятьдесят «официальных» государственных караванов из России, тогда как московские власти отправили в Китай лишь малую долю от этого числа[732].

Когда служилые люди не воровали напрямую и не искали способов избежать правительственного контроля, они могли наживаться за счет тех, кто торговал в Сибири или пересекал ее с товарами. До нас дошли многочисленные сообщения о злоупотреблениях со стороны людей всех рангов, от воевод и таможенных голов до мелких чиновников и служилых людей; действительно, трудно, изучая сибирские документы, не столкнуться с примерами злоупотреблений со стороны властей[733]. Привилегированные купцы жаловались на высокоорганизованное притеснение на высоком уровне; в 1640‐х годах один сибирский воевода создал свои собственные заставы, чтобы вымогать товары и деньги для себя[734]. Крестьянин жаловался на запугивание со стороны агента властей на Ирбитском рынке[735]. Негодующий купец из Устюга сообщил, что его избили «ниведамо за што» во время проверки его товаров таможенником в маленьком городке Верхотурского уезда. Когда выяснилось, что товаров, указанных в его документах, на 18 рублей меньше, чем то, что у него было с собой на самом деле, – возможно, это была не попытка контрабанды, а результат разной оценки товаров или же сделки, совершенной там, где не было таможенного чиновника, чтобы исправить документы, – таможенник взял больший штраф, чем следовало, и даже не хотел отдавать проездные документы купца, пока не получит от него взятку[736]. Государство терпимо относилось к подобным проблемам. Грамота, отправленная в другой городок Верхотурского уезда в 1667 году, отказала таможеннику, просившему, чтобы ему прислали больше пороха и свинины, и предупредила его, почти между делом, что, если местные жители будут продолжать жаловаться на него, его высекут за дурное поведение[737].

НЕФОРМАЛЬНЫЕ КАНАЛЫ ОБМЕНА

Купцы, разумеется, понимали правила игры, и у них были свои стратегии эффективного ведения дел. Взятки были противозаконными, а вот подарки занимали важное место в коммерческой практике[738]. В этом нет ничего удивительного: ведь речь об обществе, в котором гостеприимство и благодарность были важными культурными нормами. Подарки следовало подносить царю, но этим дело не исчерпывалось. Дарение подарков имело глубокие корни в культуре и сопровождало взаимодействие на самых разных уровнях управления. Система «кормления», в рамках которой чиновники получали средства к жизни напрямую от тех, кто был им подотчетен, была формально отменена в XVI веке, но успела пустить глубокие корни в Московском государстве и, по утверждениям историков, на практике продолжалась в течение всего XVII века[739]. Поэтому архивы изобилуют обвинениями, что кто-то берет подарки, тем самым отнимая их у царя. Например, в 1650 году несколько служащих верхотурской таможни обвинили таможенного голову Федора Дрягина и еще несколько человек, а также их жен в том, что они берут себе поминки (поминок – дар, посул — взятка, разница между ними иногда размывалась) – меха, шубы и лошадей, – чем сокращают доходы царя[740].

Поддержание хороших отношений с воеводами входило в стандартные оперативные расходы купцов из элиты, и мы сможем заглянуть в эту тему, изучая предприятия Филатьевых в шестой главе, – но разобраться в ней досконально не сможем. Разумеется, эту сторону деловых отношений особенно сложно рассмотреть, не говоря уж о том, чтобы ее проанализировать, потому что носившие разные имена подношения (поминки, почести, посулы) могли быть взятками, займами, элементами торговли, а могли вообще не оставить следов в записях[741]. Государство было в курсе, что подобные подношения имеют место. Воеводы получали недвусмысленные указания – на случай, если бы их ввел в заблуждение милостивый тон царских посланий, – добавлять все полученные ими в дар меха к собранному для казны ясаку[742]. Иногда государство в попытке одолеть неформальные и невидимые каналы взаимодействия, сокращавшие царские доходы, нарушало свои собственные заявленные правила. Например, в 1650 году гость Василий Федотов Гусельников получил специальное дозволение покупать чернобурых лисиц у служилых и ясачных людей. Государство видело в этом меру, призванную побороть чрезмерные подношения на окраинах. «Лисицы черные и чернобурые воеводы и дьяки и всякие приказные люди емлют на нас у ясачных людей в наш ясак и в поминки», – гласило письмо из Москвы[743]. Поскольку в существующем положении государство теряло хорошую прибыль от лисьих шкур, оно рассудило, что получит больше доходов, если дарует дозволение человеку, который будет платить с них пошлины. Кроме того, государству было известно, что бухарцы, татары и другие иностранцы тайно торгуют лисьими шкурами в других местах: «Тех де добрых лисиц в нашей казне на Москве объявливаетца мало, потому что де юртовские татаровя и бухарцы и всякие иноземцы добрые лисицы у промышленых и у всяких людей покупают и продают в-ыные государства тайным обычаем… всякие люди в Сибири продают такие добрые лисицы бухарцом тайно, а бухарцы такие лисицы продают иноземцом и вывозят в иные государствы»[744]. Таким образом, центральная власть сочла, что если предоставить гостю право особого доступа к ценному товару, то человек, более заинтересованный в интересах России, примет участие в битве, которую государство проигрывало. В любом случае попытки государства выявить и побороть неуместное принятие подношений – это долгая и запутанная история, с множеством имперских устремлений и неудач.

Дарение подарков было элементом укрепления взаимных обязательств и союзов, которые не только были для участников такого обмена средством достижения их целей, но и демонстрировали подобные отношения более широким кругам населения. Впрочем, подобные связи и впечатление, сложившееся от них, могли иногда обернуться против тех, кто их выстраивал. Вот, например, как было с братьями Гусельниковыми. Афанасий Гусельников, брат вышеупомянутого Василия, поддерживал тесные связи с якутским воеводой П. П. Головиным, и это дорого ему обошлось. В июле 1645 года посадские люди и другие жители Якутска взбунтовались против Головина. Афанасий Гусельников тогда еще не был гостем (он получит этот статус в 1658 году), но его брат был, и он сам двигался в этом же направлении. Тесные связи Афанасия с местным «боссом» привели к тому, что на него обратился гнев толпы. Во время бунта заключенные, сидевшие за решеткой, закричали: «Чево де стоять, пойдем де на двор к воеводе и поемлем людей ево, и побьем, и торговых де людей Афонасья Федотова и иных торговых людей, которые ходят к воеводе к Петру Головину на двор, побьем же, а буде де досмерти не убить, ино де ноги да руки обломаем людям ево и торговым людям и за приставы пометать»[745].

Отметим, что провести время в доме воеводы – это потратить больше времени, чем вручить конверт с анонимной взяткой; поддержание дружеских хозяйственных отношений, или, можно сказать, отношений доверительности и покровительства, включало в себя нечто большее, чем просто вручение денег в обмен на защиту[746]. На далекой окраине, где сети родства работали слабее из‐за дальних расстояний, покровительство играло еще более важную роль[747]. Насколько нам известно, в том случае люди Афанасия Федотова достаточно хорошо выдержали бурю, подобно тому как его брат Василий по прозвищу Скорая Запись пережил аналогичные угрозы во время московских бунтов 1648 года, когда имя новоиспеченного гостя вызывало всеобщую ненависть наряду с именами купцов Василия Шорина и В. И. Юрьева, которые тоже, в глазах толпы, заслуживали быть убитыми. Но в 1650 году у Гусельниковых в Якутске украли товары, что может указывать на более мягкое проявление подобного же недовольства[748]. Очевидно, что действия, облегчившие успех Гусельниковых, одновременно с тем нажили им врагов.

Расчет тех случаев, когда подарки и взятки не окупались, затруднителен в силу непрозрачности темы и вряд ли может быть выражен в цифрах. В бюрократии раннего Нового времени сосуществовали формальные и неформальные процедуры и этосы[749]. Безусловно, были границы, дойдя до которых люди меняли стратегию, шла ли речь о местном жителе, который решал подать жалобу, или о представителе купеческой элиты, который, вместо того чтобы обхаживать воеводу, решал идти на конфронтацию с ним и разоблачение его при помощи государства. Тактика конфронтации не была чем-то редким. Часто обнаруживаются индивидуальные и коллективные челобитные купцов против злоупотребляющих своим положением чиновников[750]. Шестая глава подробно описывает борьбу Остафия Филатьева против злоупотреблений, в ходе которой ему пришлось противостоять печально известному М. П. Гагарину. Наша задача состоит не в том, чтобы сетовать на злоупотребления или подсчитывать их, но в том, чтобы понять или хотя бы заметить то, что стояло за этими проявлениями. Целая инфраструктура нелегальной системы теневых сборов не возникает вдруг сама по себе. Хотя вымогательство взяток, безусловно, опирается на принуждение, для его развития необходима и определенная степень покладистости тех, кто эти взятки дает. Вероятно, решение выступить с обвинением принималось после того, как что-то нарушало поддержание дружественных экономических связей.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

30 декабря 1699 года русский сын боярский и служилый татарин выехали из Тобольска с ясаком и направились в Москву[751]. Тацимко Ятипов, тобольский бухарец, везший корень ревеня, тоже отправился в Москву. Они планировали встретиться в Верхотурье и продолжить путь вместе. В соответствии с действующими правилами, применявшимися как к служилым людям, так и к частным лицам, все они прошли проверку в Верхотурье. Проверяя товары Ятипова, таможенный голова Василий Шишелов обнаружил контрабанду: 228 соболиных хвостов, вшитых в подушки. Находка Шишелова показывает нам, что было нужно для обнаружения контрабанды: Шишелов сам был купцом и много лет провел по другую сторону баррикад, ведя собственную сибирскую торговлю через таможни[752]. Во время допроса Ятипов признал свою вину. Он объяснил, что купил соболиные хвосты по частям в различных городках вокруг Тобольска. Он утверждал, что не имел намерения заниматься контрабандой; он проехал через Тюмень и Туринск, не задекларировав соболиные хвосты, потому что «им бухарцом и всяких чинов людем досмотру некогда небывает»[753]. Однако, доехав до Тобольска, Ятипов, столкнувшись с отсутствием бдительности, решил попробовать вывезти хвосты из Сибири, не уведомляя о них власти, – таким образом, он имплицитно возложил вину на недостаточно строгую систему контроля за исполнением законов[754]. К сожалению, сохранившиеся данные не открывают, каковы были последствия этого нарушения для Ятипова и существовал ли сговор между ним и его попутчиками.

То, что можно назвать коррупцией, в России было неисчислимо в своих проявлениях. Похоже, что в долгосрочной перспективе московская минималистская версия государства внесла свой вклад в развитие учреждений и системы, в которой зазор между намерениями и средствами, причитающимися выплатами и наградами все в большей степени заполнялся культурой, терпимо относившейся к альтернативным методам, сделкам и вознаграждениям, культурой, на этих альтернативных проявлениях основанной[755]. Концепты коррупции или конфликта интересов, разумеется, существовали, но не всегда были ясно очерчены. Как уже упоминалось, из‐за традиций «кормления» сложнее было провести границу между этичным и неэтичным поведением[756]. Эта система, в рамках которой московские чиновники получали вознаграждение напрямую от подотчетного им населения, сосуществовала с налоговой системой на протяжении всего XVII века[757]. Размытость существовавших правил усугублялась затянувшимся переходом от вотчинного государства к налоговому, которое более систематически и эффективно извлекает доход из своего населения для военных целей[758]. Новое время хлынуло в Россию, но не лишило ее преобладания культуры неформальных связей. В Сибири, как и повсюду, понятия «собственных нужд» и «лучшего» допускали самые различные толкования[759]. Позаботившись об интересах царя, можно было начать заботиться о своих[760]. Подобные модели поведения не вызывали протеста, но оставались неопределенными и трудноизмеримыми, и власти всячески пытались установить нормы, которые мы чаще всего наблюдаем в те моменты, когда они нарушались. Эти границы были вполне осмысленными для людей того времени, хотя и не все придерживались их как Священного Писания, а наблюдателей из будущего они приводят в замешательство.

Можно также задуматься о допущениях, которые мы привносим в вопрос коррупции в российской истории. Современные американцы, как правило, считают вскрытые факты коррупции указанием на то, что система в целом работает. Но когда речь заходит об истории России, то базовое допущение, похоже, состоит в том, что лишь часть контрабанды оказалась записанной в таможенных книгах. Эти допущения, вне зависимости от того, являются ли они циничными или соответствующими истине, лежат в основе мнения историков, что записи в таможенных книгах следует оценивать не как объективный показатель экономических тенденций, а скорее как протокол того, что соглашались записать в таможенной книге чиновник и частное лицо[761]. Не вполне ясно, какой вывод делать из записей, сообщающих о контрабанде и выплаченных в соответствии с предустановленной процедурой штрафах. Например, в 1704 году у тобольского татарина Бакия Назарова обнаружили незадекларированные шкуры рыжей лисы. Он заплатил 10-процентную пошлину на товары, а также штраф величиной в 10% от стоимости контрабанды (2 гривны на рубль). Таким образом, контрабандист Назаров заплатил верхотурской таможне штраф в 1 рубль 60 копеек, что было сравнительно мягким наказанием[762]. Миллер сообщает: «Буде утаенных товаров не найдется более 200 рублей, то купец допускается до присяги, что он при объявлении товаров просмотрелся, и тогда ему сие в вину не причтется… Ежели же сыщется утаенных товаров до 300 рублев и более, то в таком случае никакое извинение не принимается, но должен такой купец с утаенных своих товаров заплатить пошлины вдвое»[763]. Даже признавая, что доступ к твердой валюте был затруднен, подобные условия не выглядят драконовскими. И действительно, московское руководство велело, чтобы городские глашатаи объявили о смертной казни за контрабанду ревеня, но в этом же самом документе городские власти получили совсем иные указания: конфисковывать контрабандный ревень[764]. Таков был русский патернализм на практике – подобно некоторым родителям, он больше угрожал, чем наказывал.

Эту трудную для понимания черту Сибири и, возможно, России в целом, суммирует фраза «строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения»[765]. Кажущаяся непоследовательность в законоприменении сбивала с толку многих тогдашних деятелей и продолжает ставить в тупик историков. В коммерческом мире постоянно сталкиваешься с правилами, которые не вполне соблюдались даже при свете дня: беспошлинная торговля только для участников Московской компании; торговля только на государственных гостиных дворах; запрещение служилым людям торговать; запрет на торговлю и перевозку оружия, ревеня и других товаров; запрет вымогательства, обращения в рабство и обращения в православие – все это лишь несколько возможных примеров. Подобные методы оскорбляют наше чувство последовательности, необходимого условия для функционирующей бюрократии. Существует знаменитая фраза Ральфа Уолдо Эмерсона: «Глупая последовательность – суеверие недалеких умов»[766]. Если бы правители раннего Нового времени стали думать в этих категориях, они бы, безусловно, согласились с Эмерсоном. В эпоху, когда казалось очевидным, что не все сотворены равными, правители не были одержимы универсальными рационализирующими принципами – движителем бюрократии эпохи модерна[767]. В этом плане московское руководство не было исключительным. Устанавливая свою власть в Сибири, оно имело дело с многочисленными приоритетами: последовательность в их число не входила. Как верно отметил Брайен Боук, это была «империя персональных договоренностей»[768]. В следующих главах мы встретим некоторых из тех купцов, что совершали плавание по видимым и невидимым просторам сибирской торговли, пробивая себе дорогу и получая прибыль в этой империи персональных договоренностей.

Глава 5

СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО ЕВРАЗИЙСКОЙ ТОРГОВЛИ: ЯМЫШ-ОЗЕРО

Все эти страны, некогда известные под сбивающим с толку именем Великой Тартарии, не столь пустынны и не столь дики, как до сего времени считалось.

Филипп Авриль. Путешествия в разные части Европы и Азии

Если вы не можете нам ничего рассказать, кроме того, как на берегах Окса и Яксарта один варвар сменил другого, какую пользу вы принесете публике?

Вольтер. Философский словарь. История

Эта глава повествует о пространстве сибирской торговли, которое на протяжении большей части нашей истории оставалось за пределами Российской империи. Это история Ямыш-озера, сезонного соленого озера к востоку от реки Иртыш в степи, которая сейчас является частью северо-восточного Казахстана. История Ямыш-озера позволяет достичь более глубокого понимания евразийской торговли сразу на нескольких уровнях. От изгибов и излучин Иртыша и до свертков кожи, перегружаемых с верблюжьих спин на палубы плоскодонок, а потом обратно на верблюжьи спины, материальное ощущение, географические условия и опасности пространств, с которыми имели дело сибирские купцы, – все это обладает немалой ценностью. Оценка расстояния, которое проходили купцы, особенностей местности, по которой они путешествовали, чтобы достичь появляющегося и исчезающего рынка на степных просторах, позволит нам лучше понять этот мир. Не менее важно то, что эта глава позволит бросить взгляд на слишком слабо задокументированные тенденции торговли между русскими, бухарцами, калмыками, казахами и джунгарами – в той самой точке, где встречались общества, (слишком) классически определяемые как «оседлые и кочевые». Это позволит нашей истории степного рынка проиллюстрировать неизменную черту пограничья, а именно тесную связь насилия и торговли. В случае Ямыш-озера долгосрочная история торговли переплетается с политическими изменениями постмонгольской Евразии, свидетельствуя об упадке Джунгарского государства и подъеме Российской империи. Достижение Россией суверенитета над этим регионом было в конечном счете результатом согласованных неоднократных действий. Строительство линии военных крепостей в верховьях Иртыша, начавшееся в 1715 году, было проектом, который, помимо оборонительных, агрессивных, умозрительных и компенсационных мотивов, демонстрирует устойчивую приверженность России развитию торговли. Торговля на Ямыш-озере не только пережила все политические потрясения, но и расцвела. На берегах Ямыш-озера расположился оживленный центр торговли, который Российская империя в конце концов, хотя и куда медленнее, чем она намеревалась, включила в свои владения. Эта глава рассказывает историю о том, как отдаленное евразийское торговое пространство привлекло торговлю своим отсутствием государственной принадлежности и в конечном счете оказалось включено в Российскую империю. Его обманчивая отдаленность не защитила его от глобальных экономических перемен раннего Нового времени. Ямыш-озеро не только свидетельствует о росте российско-китайской торговли, но и представляет собой ответ на сомнительное предположение, что конкуренция с европейской морской торговлей привела к упадку торговли сухопутной.

ВДОЛЬ ИРТЫША

Река Иртыш берет свое начало в Алтайских горах, в западно-китайской провинции Синьцзян. Отсюда речка, питающаяся водой из родников, течет вниз, становясь все быстрее и шире, вбирая в себя многочисленные горные ручьи, и пробивает себе дорогу в северо-западном направлении, к широким открытым степным просторам Внутренней Евразии, представляя собою речной оазис в евразийском пространстве. Иртыш быстро сбегает вниз по склонам Алтайских гор и оказывается в пышном краю, где облака, стремительно скользящие по огромному небу, отбрасывают тени на неприступные снежные вершины и холмистые травянистые пастбища; всего за несколько минут он преодолевает расстояние, которое путешественники раннего Нового времени проходили за несколько недель. В верхнем течении Иртыш был настолько быстрым, что вода его пенилась и плыть по нему было затруднительно. Сеиткул Аблин, опытный бухарский путешественник, возглавивший в конце 1660‐х годов экспедицию в Китай, выгрузил всех из лодок и купил верблюдов, чтобы двигаться по суше вдоль известного своим сильным течением верхнего Иртыша[769]. Ученый Герард Фридрих Миллер, посетивший этот край в 1734 году в рамках Великой Северной экспедиции, прошел за шесть дней то расстояние, которое лодки прошли за восемнадцать дней[770]. Таким образом, хотя реки в очень большой степени определяли торговые пути в Сибири, иногда они не предоставляли людям средство транспорта, а лишь предписывали дорогу, по которой те ехали на верблюдах, повозках и лошадях. Когда уровень воды был высоким, а течение – быстрым, тащить лодки вверх по течению было слишком опасным или медленным делом; когда же поздним летом уровень воды снижался, лодки вообще не могли пройти[771].

Там, где Иртыш достигает середины своего пути, – кстати, неподалеку от Ямыш-озера – его русло углубляется и река начинает более медленно петлять по открытой степной равнине. Его глубокие воды предоставляют жилище множеству самой разнообразной рыбы, среди которой стерлядь и таймень (сибирский лосось) – местные жители, рацион которых в большой степени состоял из этой рыбы, заготавливали ее при помощи соли, которую они добывали из Ямыш-озера. Становясь все глубже и медленнее, Иртыш петляет, направляясь на северо-запад и увеличивая свой объем за счет многочисленных рек и ручьев. Именно на это указывает одна из татарских версий происхождения его имени – от слова ир, «земля», и тыш – «земляной пролом»[772]. Постепенно Иртыш покидает открытую степь и вьется лентой среди сибирских лесов. Там, где смешанные леса уступают место суровой хвойной таежной растительности, Иртыш впадает в Обь. Иртыш на 320 миль [515 км] длиннее, чем Миссисипи[773], но, подобно другим сибирским рекам, течет в другом направлении – с юга на север. Некоторые считали направление сибирских рек роковой ошибкой природы: их устья, расположенные в одном из самых труднодоступных регионов планеты, изолировали Сибирь от мировой экономики и стали причиной недоразвитости сибирской торговли. Когда в 2000 году я посетила Алтайские горы, они показались мне самым отдаленным местом, которое я видела в своей жизни. Русские лесничие, жившие на берегах озера Телецкое, куда не ведет ни одна дорога, сказали мне, что они за 79 дней патрулирования не встретили не то что ни единого человека – даже ни единого человеческого следа. Даже в наши дни берега Иртыша в большой степени остаются пустыми; сложно представить себе, что это отдаленное место было важной артерией трансконтинентальной торговли. Но несмотря на то, что значительная часть пространства у берегов Иртыша производит впечатление невообразимой отдаленности, эта река на протяжении веков была именно что важной артерией трансконтинентальной торговли[774].

ОСОБЕННОСТИ ПРОСТРАНСТВА: ОТДАЛЕННОСТЬ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Такие слова, как «отдаленный», «оживленный» и «важный», требуют уточнения, когда речь идет о Евразии до наступления эпохи модерна. Они уместны, но без уточнения могут исказить реальность не меньше, чем они о ней рассказывают. Понимание евразийского пространства требует иного понятийного аппарата, чем понимание торговых портовых городов Северной Европы, опирающихся на прилегающие к ним вспаханные поля, луговые пастбища и леса[775]. Например, обычно считается, что средний европейский крестьянин до эпохи модерна, вероятно, проживал всю свою жизнь в радиусе нескольких миль от того места, где он родился (а если это была крестьянка, то она, вероятно, передвигалась еще меньше). Но в разные времена и в разных местах пространство следует понимать по-разному. Для нас сразу очевидно, что асфальтовые автострады и двигатели внутреннего сгорания резко сокращают расстояние, но есть и другие обстоятельства, кроме индустриализации, которые обуславливают концептуально иное понимание пространства. К примеру, в горных областях единицы пространства, говоря практически, неодинаковы. Отвесные склоны, разный микроклимат и сезонные изменения могут сделать прогулку на несколько миль сложнейшей задачей. Степь представляет собою полную противоположность. Правильно снаряженные кочевники обладали высокой мобильностью. Монгольские всадники, а часто и их семьи преодолевали огромные расстояния. Они двигались с места на место со сменой времен года и из‐за геополитических изменений. Монгольские армии, отправившись в поход, пересекали весь материк, а затем возвращались домой по случаю важных политических событий, таких как избрание нового вождя.

Этот ландшафт сформировался без особого участия людей, но старинный торговый путь вдоль Иртыша отнюдь не был безлюдным. Еще до того, как русские сознательно принесли в занятые ими пространства православие – с крепостями, церквами, городами, монастырями, книжными миниатюрами и картами, – и несмотря на заявления о новых открытиях в публикациях Русского географического общества, бассейн реки Иртыш не был полностью неизвестным. Охотники и собиратели (лесные жители, как их называли московиты) холодных лесов Сибири, оленеводы тундры оставили следы, по которым археологи реконструируют отпечатки их общин, могильники и остатки небольших печей, в которых они работали с металлами, которые извлекали из земли и превращали в орудия труда[776]. Кочевники, как правило, оставляли еще меньше следов. Иногда эти следы эфемерны – примятая трава на месте лагеря – или невидимы для нетренированного глаза. «Чисто кочевой» образ жизни (когда люди двигаются непрерывно) вряд ли когда существовал, но даже самые подвижные кочевые сообщества оставили долговечные следы в некоторых местах. От китайского буддийского храма вблизи минерального источника высоко в Алтайских горах и до казахских руин в открытой степи неподалеку от истоков реки Ишим, окраины Внутренней Азии, какими бы отдаленными они ни казались, были известны людям разных верований и разного образа жизни и продолжают нести на себе их отпечаток[777].

Хотя следы присутствия тогдашних людей и меркнут в сравнении с тем, что оставляют за собой современные цивилизации, в степи были построены и более постоянные общества. Говорят, что монгольско-тюркские степные кочевники не осели на землю так успешно, как это сделали Чингизиды в Крымском ханстве, но калмыки (так русские назвали торгутов, один из монгольских народов) построили каменные здания по крайней мере в трех местах вдоль Иртыша[778]. Впрочем, в середине XVII столетия калмыки занимали значительную часть среднего течения Иртыша, вокруг Ямыш-озера, а также степи к югу от Западной Сибири. Неподалеку от Ямыш-озера, на другом берегу реки, стояла башня, которую русские назвали Калбасунской[779]. В нескольких неделях путешествия вверх по течению от Ямыш-озера русские основали Семипалатинск, названный в честь семи каменных палат, построенных калмыками[780] и ставших эклектическим хранилищем рукописей различных вер, которые практиковались в этом регионе. Царь Петр I послал образцы тунгусских текстов, обнаруженных в руинах, в Париж, чтобы выяснить, что в них написано[781]. Примерно в 66 милях [105 км] вверх по течению от русской крепости Усть-Каменогорск были руины храма под названием Аблакит. В 1734 году, следуя указаниям Миллера, который сам остался в крепости, опасаясь нападения казахов, русские солдаты нагрузили шесть коней тунгусскими, монгольскими и калмыцкими рукописями, которые внесли свой вклад в развитие русского ориентализма[782]. Федор Байков, ехавший по Иртышу в Китай в 1654 году, отметил, что калмыцкий тайша Аблай строит два кирпичных дворца, окруженные стеной, «Аблайкетские палаты», у места, где речка Бешка (ныне Аблакетка) впадает в Иртыш[783].

Джунгары, энергично занимавшиеся государственным строительством в XVII и XVIII веках и потерпевшие крах в столкновении с Цинской империей в 1756 году, еще больше постарались для того, чтобы в эфемерном ландшафте Внутренней Евразии появилось нечто долговечное. Подобно калмыкам, джунгары были одним из четырех племен западных монголов. Подобно калмыкам, которых они сменили в верхнем Прииртышье в XVII веке, джунгары сохранили буддизм (хотя джунгарские правители, как и русские цари, использовали послов-мусульман для сообщения с Китаем)[784]. В те самые годы, когда первый Романов на российском престоле трудился над укреплением нового московского порядка, джунгарский правитель Батур (его титул хунтайджи указывал на то, что он не принадлежит к Чингизидам) построил город в степи и переселил земледельческие деревни, на которые в XVII веке обратят внимание путешественники, двигающиеся вдоль Иртыша[785].

Дальше вверх по реке, далеко за пределами каких-либо российских притязаний, воды Иртыша питали другие земледельческие общины. В середине XVII века посольство в Китай встретило на своем пути три общины земледельцев-бухарцев[786]. Одна из них, которую называли «аблаевые пашенные бухарцы», потому что их поселил на это место тайша Аблай, была расположена в 24,5 мили [40 км] к северу от Семипалатинска, там, где в Иртыш впадает река Карабуга. Когда там побывал Миллер, поселение уже было покинуто и в руинах; от него оставались лишь остовы глиняных домов и следы «бухарских» оросительных систем, некогда позволявших выращивать яровую пшеницу и русские овощи[787]. Миновав озеро Зайсан и истоки Иртыша и пройдя горный проход Хамар-Табан (Хабар-Асу) в Монгольском Алтае, путешественники спускались к еще одной группе земледельцев-бухарцев, живущих на реке Эмель[788].

Здесь товары перегружались с телег на верблюдов и двигались в Китайскую империю[789]. Существование этих земледельческих поселений, рассказы путешественников, которые видели эти деревни или оставшиеся от них развалины, напоминает нам, что не все бухарцы были купцами, а степь не была чем-то пустым и неизменным.

ЗНАКОМСТВО С ИРТЫШОМ

Реки занимают важное место в историях про торговлю. На протяжении долгих лет Иртыш был важнейшей торговой магистралью для перевозки евразийских товаров, но эта история не удостоилась особого внимания[790]. Купцы, шедшие этим путем в раннее Новое время, как правило, не беспокоились об описаниях здешних красот, но передавали другим ценную практическую информацию. К несчастью, записные книжки и географические тексты купцов, посещавших Ямышевский путь, до нас не дошли. К счастью, российское правительство интересовалось ресурсами своих окраин и проходившими через них путями и собирало сведения о Прииртышье. Князь Юрий Яншеевич Сулешов, тобольский воевода в 1623–1625 годах, провел несколько исследований для Сибирского приказа, описав жителей нижнего и среднего течения Иртыша – людей, подлежащих налогообложению. Информация о территории за пределами русских поселений поступала из докладов государственных экспедиций, отправлявшихся вверх по реке, а также бесед, обязательно проводившихся с путешественниками, прибывавшими из далеких мест[791].

Записи в архиве Сибирского приказа представляют собой быстрый набросок среднего Прииртышья, а рассказы пяти государственных путешественников дополняют картину. Хотя историк Бэзил Дмитришин подчеркивал независимый дух тех, кто знакомился с пограничьем, все пять рассказов были результатом экспедиций, организованных по приказу российского правительства. Каждая из экспедиций становилась поводом для бурного сбора разведывательной информации во время подготовки путешествия и по возвращении[792]. Хотя сами пути были старыми, вписывание таких мест, как озеро Ямыш, в историю стало новым опытом для Российского государства. Если раньше подобные сведения передавались устно и в пределах небольшой территории, в XVII веке московское правительство предприняло шаги, чтобы собрать всю эту информацию в письменном виде[793]. Важно отметить, что некоторые описания были составлены людьми, которые сами не прошли по всему описанному ими пути вдоль Иртыша. Услышав, что Прииртышье небезопасно из‐за ведущихся там военных действий, Николай Спафарий выбрал более северный путь в Китай[794]. Однако он все же включил в свой рассказ подробное описание верхнего Иртыша, объяснив, что «и древние, и нынешние земнописатели, так греки, как и латины… ничего они о той стране, или о реках и о жителях ничего до сего дня писати не ведают»[795]. Хотя эти слова как будто указывают на «знание ради знания», популярное в эпоху Просвещения, доклад – жанр в высшей степени прагматичный, и, если Спафарий чувствовал, что обязан описать Иртыш в своем докладе, это означает, что он признавал важность Иртыша как торгового пути.

Самый первый русский рассказ об Иртыше был написал Федором Байковым, который в 1654 году возглавил государственное посольство в Китай. Байков сам не умел писать, но надиктовывал подробные описания[796]. По большей части его посольство шло известным путем вдоль Иртыша, но в верхнем его течении покинуло Иртыш, двинувшись по его притокам через Монгольский Алтай. Государство организовало торговые миссии в Китай, которые возглавил тобольский бухарец Сеиткул Аблин; его доклады (статейные списки) не сохранились, но были использованы теми, кто пошел вслед за ним[797]. Вышеназванный Николай Спафарий был молдавским государственным деятелем и авантюристом (после неудачного участия в дворцовой интриге ему отрезали нос), который в 1674–1675 годах возглавил русское посольство в Китай. Он подробно описал детали своего странствия, отметив деревни (русские), юрты (нерусские), реки и расстояния между ними всеми. Опираясь на статейный список Сеиткула Аблина, Спафарий описал обновленные мечети вдоль Иртыша, на что доклады Сибирского приказа, похоже, внимания не обратили[798].

Описание красот бассейна Иртыша в основном пришло позднее. Джон Белл, шотландский врач на русской службе, охочий до приключений, побывавший в Китае с экспедицией Лоренца Ланге (1719–1722), описывал Иртыш в пасторальном духе: «От Тары до Тобольски есть несколько небольших городов, а также много деревень, населенных тартарами-магометанами. Страна изобилует зерном, скотом и хорошими пастбищами»[799]. После смерти Петра, когда Россия неидеально врастала в свою «западную судьбу», которую ей вроде как завещал Петр, была организована Великая Северная экспедиция (она же Вторая Камчатская экспедиция, 1734–1743 годы). Если знание – это обладание, то Российская империя стремилась подтвердить этой экспедицией свои притязания на Евразию. Миллер, принимавший участие в этой экспедиции, провел целое десятилетие, собирая данные по истории и географии Сибири. Его описание Иртыша еще более лестное, чем у Белла, что примечательно, особенно если знать, что Миллер всей душой мечтал быть освобожденным от своих сибирских дел и вернуться в город[800]: «Хоть мы и путешествовали по бесплодным краям, я честно могу сказать, что места вдоль Иртыша – одни из самых приятных в Сибири. Позже мы путешествовали вблизи китайской границы, где было так же прекрасно… Мы вошли в рай, наполненный неизвестными цветущими растениями, редкими азиатскими животными; в античный музей со старыми языческими могилами, хранящими всевозможные диковинки»[801]. Подобных излияний можно ждать от образованного представителя элиты эпохи Просвещения, в котором воспитали чувство возвышенного, но и более практичный рассказ Спафария тоже время от времени упоминает красоту гор, лесов и озер[802]. Подобные наблюдения подрывают идею бесплодности и недоступности Сибири.

Ил. 8. Вехи на реке Иртыш: озеро Ямыш. Источник: Leo Bagrow Collection. Ремезов С. У. Хорографическая книга. Л. 97. MS 72 (6). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете

Озеро Ямыш – вмятина в степи примерно на полпути от истоков Иртыша до его впадения в Обь. Само озеро находилось чуть более чем в трех милях [4,5 км] к востоку от реки, поэтому с самой реки его видно не было, но оно распространяло на расстоянии необъяснимый запах фиалок и выглядело розовым; этот розовый цвет, по словам Миллера, отражался в небе над озером. Любая из этих черт могла привлечь прохожего или проезжего к соляным сокровищам, хранившимся на дне озера. Мы не можем назвать дату «открытия» Ямыш-озера. Археологические данные показывают, что товары перевозились через всю Евразию по речной системе Иртыш – Кама уже в VI веке до нашей эры, когда Римская республика только формировалась[803]. И, быть может, задолго до этой даты геологические силы поместили туда хлорид натрия, сформировавший уникальный коктейль, благодаря которому озеро, окруженное со всех сторон сушей, стало соляной сокровищницей. С древнейших времен различные сибирские народы посещали это соленое озеро и уносили с собой драгоценную соль, позволявшую им сохранить в целости рыбу и дичь. В тринадцатом столетии озеро Ямыш появляется на китайских картах[804]. Сам тюркский корень названия, ям – слово, которое у тюрок позаимствовали русские, – указывает, что Ямыш-озеро, вероятно, было одной из станций на монгольских почтовых дорогах много столетий тому назад[805]. До того как озеро начало поставлять соль в Тобольск, оно поставляло ее в сибирскую столицу Искер. Ямыш-озеро занимало важное место на самой первой русской карте Сибири, карте Годунова, нарисованной в 1667 году (см. ил. 5). Семен Ремезов уделил ему большое внимание в своей картографической книге набросков конца XVII века, изобразив военный лагерь и сбор соли из озера малинового цвета (ил. 8).

Соленое озеро стало не только станцией на пути, но и местом обмена. Торговые караваны, спускавшиеся по Иртышу, могли сделать запас воды в пресном родниковом озере вблизи Ямыша, прежде чем покинуть степь и отправиться в сибирские леса за пушниной. Кочевники приводили сюда скот и рабов, чтобы обменивать их на товары, которые привозили купеческие караваны. Благодаря этой встрече купцов и кочевников возник рынок, оставивший свои собственные эфемерные следы. Один рассказ XVII века описывает озеро Ямыш как рынок, на котором люди раз в году собираются тысячами, торгуют, а затем исчезают, оставляя берега Ямыш-озера такими же пустынными, как прежде[806]. Когда эта ярмарка возникла, мы не можем сказать, – русские купцы, ездившие по Иртышу в середине XVI века, знали о ней[807], – но мы можем сказать, что в XVII веке она существенно выросла.

ТОРГОВЛЯ И КОНФЛИКТ В СТЕПНОМ ПОГРАНИЧЬЕ

Ко второй половине XVII столетия Россия на удивление оправилась – после нескольких кризисных десятилетий династия Романовых утвердила свою легитимность, укрепила государство и расширила свою власть. Разумеется, им приходилось переживать суровые бури – например, восстание 1648 года. Но последовавшее за этим Соборное уложение способствовало установлению стабильности. Параллельно с укреплением власти в центре Россия расширяла свои притязания на восточных окраинах. Спафарий, путешествовавший в последние годы правления царя Алексея Михайловича, рассказывал, что татары Барабинской степи прежде платили дань калмыцкому тайше Аблаю, теперь же – только русскому царю[808].

Строительство Российской империи было долгим и медленным процессом, как продемонстрировал Мэтью Романьелло в своем замечательном исследовании, посвященном Казани[809]. Впечатляющая скорость, с которой русские достигли тихоокеанского берега, впервые перезимовав там уже в 1639 году, может затмить собою тот факт, что строительство империи в Южной Сибири было в высшей степени медленным предприятием. Низовья Оби – Иртыша (в северной Сибири) находились под российским контролем уже в 1610‐х годах[810], но степные земли, через которые текут эти реки после того, как берут свой исток в Алтайских горах, оставались спорными на протяжении более чем столетия. Самое южное поселение, Тара, было основано в 1594 году, но оставалось в уязвимом положении на краю Российской империи до самого XVIII века. Омск, первый русский город, вынесенный дальше в степь, был основан лишь в 1716 году[811]. Тюмень была основана в 1586 году, но в 1652 году служилые люди отказались идти за ревенем по реке Исети, которая находится недалеко к югу от Тюмени, потому что там правили калмыки[812]. Может быть, татары Барабинской степи в 1670‐х годах и платили дань одному лишь русскому царю, но много десятилетий должно было еще миновать, прежде чем купцы смогли спокойно предпринимать месячное путешествие от Тары до Томска через Барабинскую степь[813]. Как мы расскажем ниже, прошло столетие от того момента, как Россия впервые проявила интерес к тому, чтобы завладеть озером Ямыш, находящимся на юге Барабинской степи, и до того, как она успешно создала на озере крепость.

Почему на это ушло так много времени? Потому что кочевники, господствовавшие в южных степях Евразийской равнины, не позволяли Российскому государству добиться неоспоримой власти в степи – и даже в лесных областях, где жили русские. В 1630–1640‐х годах западносибирские воеводы постоянно имели дело с угрозой нападения калмыков. Сохранившиеся источники этого периода заполнены слухами и сведениями о подготовке калмыцких набегов – или о реакции на них. Калмыки похищали поселенцев, русских и нерусских; спасаясь от них, крестьяне бросали свои поля, а ясачные люди уходили в другие края. Тара, расположенная на самой плодородной земле в Сибири и на самом краю российских территориальных притязаний, на протяжении всего XVII века не могла стать самодостаточной в плане земледелия, потому что регулярные набеги сгоняли крестьян с их земель[814].

Но взгляд на кочевников исключительно как на препятствие на пути империи мало что изменяет и сильно мешает пониманию того, как выглядели имперские окраины, ведь кочевники были ключевыми участниками степной торговли[815]. Военное положение, суровый климат, пищевые потребности и разрастающаяся сибирская кожевенная промышленность способствовали повышению спроса. Кочевники, особенно калмыки, были главными поставщиками скота, необходимого для земледелия, путешествия и войны, главных ингредиентов имперского строительства[816]. Торговля была тесно связана с российской экспансией в Сибири. В то же время поселенцы и коренные жители, которых Московское государство стремилось защитить, были постоянной мишенью кочевых набегов. Таким образом, кочевники играли важнейшую роль в хозяйстве края, хотя их собственная политэкономия набегов и торговли (оставим в стороне вопросы степной геополитики) постоянно угрожала дестабилизировать систему. Попросту говоря, они одновременно угрожали торговле и были ее необходимыми участниками[817]. Поэтому Московскому государству приходилось быть хитроумным: оно не желало вызывать гнев калмыков и слишком сильно было вовлечено в политику монгольского и постмонгольского мира, чтобы однозначно считать этих кочевников врагами[818]. Государство скорее стремилось наладить хорошие отношения со степными кочевниками, чтобы русские могли выращивать растения для еды, собирать пушную дань и получать прибыль от торговли во Внутренней Евразии. Поэтому степная политика и торговля характеризуются сочетанием конфликтов, сотрудничества и умиротворения, которые кажутся одновременными. Озеро Ямыш – одно из тех мест, где проявились эти тенденции. Жизненно необходимая торговля на имперской степной окраине происходила на фоне насилия, еле-еле сдерживаемого при помощи принуждения, оружия и взаимной заинтересованности. В этом смысле Ямыш-озеро представляет собой яркий образец тесной связи между торговлей и войной в степи.

СОЛЬ И ПОЛИТИКА НА ЯМЫШ-ОЗЕРЕ

Первое упоминание озера Ямыш в российских государственных документах относится в 1594 году и содержится в наказе князю Андрею Елецкому, отправленному строить город Тару[819]. Он получил указание послать отряд стрельцов и татар примерно на 575 миль [925 км] вверх по Иртышу на соленое озеро, которое калмыки называют Ямыш, за солью[820]. Впоследствии это предприятие стало для сибирских служилых людей почти ежегодным.

Ил. 9. Подробности солеварения на озере Ямыш. Источник: Leo Bagrow Collection. Ремезов С. У. Хорографическая книга. Л. 97. MS 72 (6). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете

Поблизости были и другие надежные источники соли[821]. Помимо огромного расстояния, логистику осложнял тот факт, что озеро находилось в нескольких милях от реки. К тому же путешествие часто могло быть опасным. Но именно Ямыш стал самым популярным источником необходимого товара – запасы высококачественной соли в этом озере казались совершенно бесконечными. «Соль самого лучшего качества и всегда будет в изобилии», – писал Миллер[822]. Бесчисленные солончаки питали продолговатое озеро, которое, по расчетам Миллера, составляло 3 версты 300 саженей в длину и 2 версты 350 саженей в ширину (3,8 × 2,9 км). Вода была настолько прозрачна, что дно довольно неглубокого озера было прекрасно видно. Жаркие лучи степного солнца заставляли минеральную соль кристаллизироваться на поверхности воды, а затем медленно идти ко дну – Миллер описал, как он лежал на берегу и смотрел, как формирующиеся кристаллы медленно опускаются на дно озера, где они создавали толстую корку. Во время сбора соли куски этой корки отламывали от неглубокого дна озера. Соленость воды была настолько высокой, что всего через несколько минут после отламывания куска соль снова заполняла образовавшуюся брешь. Солдаты развлекались, бросая в озеро кресты и другие деревянные фигуры, а через несколько часов доставая их и обнаруживая, что они полностью покрыты солью[823]. Соль была настолько чистой и белой, что не нуждалась в дополнительной обработке – «солкостию, белизною и чистотою она испанской и французской соли не уступает», с гордостью писал Михаил Дмитриевич Чулков в просвещенной екатерининской России[824]. Поэтому русские регулярно отправлялись за солью – в двухмесячное путешествие из Тобольска через враждебную территорию.

Экспедиции за солью были делом трудоемким, тем более в пограничье, страдающем от нехватки рабочих рук. Но соль была необходимым ингредиентом для консервации пищевых продуктов, позволявшим пережить долгие сибирские зимы, а также для обработки кож, важной западносибирской отрасли[825]. Много людей было задействовано для строительства плоскодонок, плававших по рекам, и для участия в экспедициях. Для обеспечения безопасности тоже требовались люди. За вычетом гребцов и бурлаков русские экспедиции на Ямыш-озеро насчитывали от 150 до 600 человек[826]. Иногда на Иртыше использовались паруса, но, в отличие от Оби, далеко не всегда: в своем среднем течении река была столь извилиста, что лодки могли в конце дня оказаться недалеко от того места, где они начали путь[827]. Путешествие от Тобольска до Ямыш-озера занимало около восьми недель: как правило, лодки шли на веслах или же их тащили вдоль берега бурлаки. Обратное путешествие шло по течению и поэтому оказывалось на несколько недель короче[828].

Прежде чем Россия выдвинула претензии на территорию вокруг Ямыш-озера, она включила его в свою сферу интересов – хотя этот термин в XVII веке не употреблялся. Однако в течение нескольких лет доступ к озеру Ямыш был полностью закрыт для российских военных. В 1611 году тобольский воевода писал: «В Тобольске соли нет, а с Тары соль по два года не присылована для того, что калмыки озера отняли»[829]. Питер Пердю пишет, что в 1613 году на озеро Ямыш прибыли русские поселенцы – возможно, он имеет в виду казачий лагерь, упомянутый Миллером[830]. Как бы то ни было, русские караваны путешествовали весной, а рынок проходил летом – осенью. Таким образом, русские, даже если они не жили на озере постоянно, находились там на протяжении нескольких месяцев в году[831]. Перепись Тобольска, проведенная в 1624–1625 годах, сообщила, что тобольская таможня отправляла двух бухарцев в год в качестве целовальников на Ямыш-озеро[832]. В 1626 и 1634 годах государство отправляло разведывательную экспедицию с целью определить лучшее место для постройки русской крепости. Вывод, к которому пришла экспедиция, был, возможно, близоруким с точки зрения предпринимательских перспектив, но показывал важнейшую роль кочевников в степной торговле: постоянную крепость строить не следует, потому что калмыки не каждый год пригоняют туда скот[833]. Пресной воды достаточно, есть некоторое число пастбищ, но недостаток деревьев усложнит строительство. Тем временем Россия каждый год заново выстраивала временную крепость (острог) на несколько сотен человек[834]. Возможно, они привозили дерево в качестве балласта на лодках, которые возвращались в Тобольск нагруженными солью; иногда они получали дерево, разбирая некоторые лодки, на которых приплывали[835]. Возможно, когда Спафарий заметил, что «мошно бы в том месте острог построить при реке Иртыше, или при озере»[836], он просто не был в курсе вопроса, которым задавались за полвека до него.

От идеи строительства постоянной крепости отказались, но экспедиции организовывались почти каждый год. В 1634 году угроза со стороны двухтысячного калмыцкого войска заставила русских отложить сбор соли. Русская бригада укрепляла свою импровизированную крепость, пока калмыцкое войско не двинулось дальше[837]. Это была классическая компромиссная ситуация: каждая из сторон могла нанести серьезный ущерб другой стороне, но ни одна из них не была настолько могущественной, чтобы полностью навязать свою власть[838]. Обе стороны хотели соли и торговли. В 1635 году русские и монголы сумели решить вопрос при помощи дипломатии: добыча соли и торговля проходили довольно мирно[839]. В некоторые годы доступ русским к озеру полностью преграждался[840]. Русские продолжали посылать экспедиции за солью в сопровождении военного эскорта в несколько сот человек, и это могло привести к боевым столкновениям, что случилось, к примеру, в 1672 году, когда калмыки напали на русских у Ямыш-озера. Семеро русских были убиты, но, когда все улеглось, торговля пошла своим чередом[841]. В 1696 году в ходе экспедиции за солью был убит предводитель русских. Последовавшее за этим письмо из Москвы предупреждало, что вопросами безопасности должны заниматься не рабочие, а солдаты[842].

Даже когда все складывалось как нельзя удачнее, обстановка оставалась напряженной. Юрий Крижанич был католическим священником-хорватом, который провел пятнадцать лет в изгнании в Тобольске (с 1661 по 1676 год) из‐за чрезмерного энтузиазма в отношении объединения разделенных христианских церквей. В своей «Истории Сибири» Крижанич описал следующую сцену: «Как москвитяне достигают этого места, они производят залп из пушек и снова их заряжают, затем производят огонь из ручных пищалей; отсалютовав таким образом тайше, москвитяне дают заложников и, получив таковых же от калмыков, в тот же день воздвигают на берегу укрепление и ставят на нем пушки, чтоб иметь защиту в случае вероломства. Добыв из озера соль, они нагружают ею суда, а затем вступают в торг»[843]. Система аманатов (заложников) позволяла «сохранять мир», повышая ставки для обеих сторон. Экспедиция 1638 года, когда не менее 180 сибирских солдат осуществили удачный сбор соли, показывает, как это все выглядело на деле[844]. По просьбе калмыков тобольский бухарец, сопровождавший экспедицию, был отправлен в калмыцкий улус; ожидалось, что в будущем он сопроводит калмыцкое посольство в Тобольск. За тринадцать лет до этого, в 1625 году, целый караван тобольских бухарцев был перебит калмыками, которые путешествовали вместе с ними[845]. Отправляясь в калмыцкий лагерь, чтобы послужить царю, тобольский бухарец думал об этих убитых, среди которых были его знакомые, а может быть, и родные. В 1640 году Ульян Ремезов, отец знаменитого сибирского картографа Семена Ремезова, входил в миссию, которая доставила царские подарки калмыцкому отряду, расположившемуся на Ямыш-озере[846]. Можно задаться вопросом, не угрожала ли ему опасность попасть в заложники. В 1690–1691 годах русские взяли в заложники на озере Ямыш некоего Килдея-мирзу, возможно, с женой. Но они не вернули его по окончании торговли; Килдей оставался у русских до 1693 года, когда он вернулся обратно в Казахскую орду вместе с русским посольством[847]. Взятие заложников оставалось неотъемлемой чертой Ямышевской торговли до середины XVIII века[848].

Экспедиция 1638 года наглядно показывает еще одну заметную черту степной политики. Доступ для русских к озеру Ямыш был делом договорным, и, чтобы договориться, русские стремились по максимуму использовать свою «мягкую» силу. Русский отряд отправлял посланцев в различные калмыцкие лагеря, приглашая всех на озеро Ямыш, чтобы торговать, вести дипломатические переговоры, а также чтобы нанять тягловых животных для перевозки соли от озера к реке. Тот факт, что они информировали об этом множество разных лагерей, указывает, что они имели некоторое представление о степени политической раздробленности степи, и все же разобраться в постоянно меняющихся внутрикалмыцких политических отношениях было для них непростой задачей. В ходе бесед с полудюжиной калмыцких аристократов (тайши) русский посланник задал вопрос о похищенных подданных царя, сказав, что царь желает их возвращения. Один знатный калмык, Талай, объяснил, что собирается на войну с одним из своих братьев, поэтому не может вернуть пленников, но, когда заключит мир с братом, у которого находятся заложники, он пошлет их в Тобольск[849]. Политическая раздробленность калмыков затрудняла русским стратегическое планирование и переговоры. Оставалось только гадать, кто проявляет добрую волю, а кто – изворотливость. И вопрос заключался не только в том, считать ли слова таких людей, как Талай, искренней правдой или коварной ложью. Если бы Россия во всем придерживалась политики умиротворения, это могло бы повредить ее соперничающим приоритетам и/или потенциально поставить Россию в такое положение, где она выглядела бы лишь пешкой в степной политике. Но Россия пыталась нащупать правильное соотношение. Вновь и вновь Москва подчеркивала необходимость поддерживать хорошие отношения с соседями и быть в курсе, что происходит в регионе[850]. Все это показывает, что даже при самом наилучшем раскладе добыча соли и торговля были нелегкой задачей. Так велись дела в степи.

РУССКИЕ НА ЯМЫШЕВСКОМ РЫНКЕ

Но какой бы ценной ни была ямышевская соль, ее затмила собою ярмарка, развившаяся на озере Ямыш в XVII веке. Подобно Тобольску, Ямыш-озеро не было отдаленным с точки зрения евразийской коммерции; эта ярмарка стала важным событием в сибирской торговле. Сложно найти точку отсчета этой ярмарки, но к середине XVII века она стала регулярным событием, вокруг которого строились планы кочевников и купцов.

Вот так это описывал Крижанич:

Добыв из озера соль, они нагружают ею суда и затем вступают в торг меновой, так как на этих ярмарках деньги не в употреблении. Москвитяне привозят с собой товары всякого рода. Калмыки же в обмен предлагают рогатый и вьючный скот, свои сласти и китайский табак; продают так же рабов и рабынь – своих свойственников, собственных детей… Наконец, по нагрузке судов с солью и завершении торга, производится обмен заложников с обеих сторон[851].

А вот так – Спафарий:

А в то время, как руские люди собирают соль из озера, учинится ярмарок. И приходят многие тысящи людей калмыки и бухарцы и татары и торгуют с рускими людьми. И они продают лошади, и ясырь, и иные китайские товары. И держат тот ярмарок недели по 2 и по 3, и руские люди, взяв соль и торгуя, возвращаются к Тоболску, а калмыки и прочие – в улусы свои, и то место остается опять пусто[852].

Ямышевская ярмарка начиналась во время Успенского поста, в середине августа, и продолжалась две-три недели. Хотя русские сыграли важную роль в развитии торговли на Ямыше, время ямышевской ярмарки определял торговый цикл, а не православный календарь. Большие караваны обычно приходили из степи осенью – стало быть, у Ямыша они были в августе.

Скот, ткани и рабы – вот главные товары, которые русские покупали или получали в обмен на кожи, пушнину и «русские товары» у озера Ямыш[853]. Калмыки приводили на озеро лошадей, верблюдов, овец, коз и выменивали их на то, что привозили русские, а также на табак[854]. Ткани составляли большинство товара почти в каждом приходившем с востока караване, но даже и здесь разнообразие было огромным – от самых толстых и грубых хлопчатобумажных тканей до тончайших китайских шелков любого цвета. Скот, сухофрукты (изюм, финики), корень ревеня и женьшеня, рабы, индийские специи, китайский чай, иногда драгоценные камни, бумага и слоновая кость – вот некоторые из тех товаров, под которыми проседали русские плоскодонки на обратном пути. Восточные купцы, в свою очередь, уходили сухопутным путем, нагрузив верблюдов и лошадей пушниной, кожами, английским сукном, сковородками, топорами, утварью, гвоздями, иголками, нитками, вязаными носками, сапогами, иногда часами или зеркалами.

Работорговля заслуживает больше внимания, чем ей уделяли историки. В ремарке Крижанича звучит осуждение. Но в некоторых случаях люди действительно принимали решение продать собственных членов семьи в рабство. Для тех, кто жил на грани голода, это могло быть частью стратегии выживания в трудное время. В 1701 году татарин, живший неподалеку от Тары и оказавшийся вместе со своей семьей на грани голодной смерти после плохих урожаев и калмыцких нападений, просил дозволения продать свою дочь, чтобы повысить ее шансы на выживание, – но ему в этом было отказано[855].

Служилые люди и казаки, вовлеченные в сбор соли, играли важную роль в сибирской торговле и, вероятно, составляли большинство русских на Ямыш-озере. В 1673 году казаки, татары, а также сибирские и проезжие бухарцы вместе спустились на лодках в Тару после ямышевской ярмарки[856]. Ездили на озеро Ямыш и русские купцы – как привилегированные (гости и купцы гостиной сотни), так и обычные. Хотя русских купцов на Ямыш приезжало меньше, чем русских служилых людей, объем их торговли был не менее существенным. Купцы Европейской России могли узнать о Ямыш-озере из разных источников. Их агенты хорошо знали местность и часто путешествовали вместе со служилыми людьми. Кроме того, они могли встретить знающих людей и в Москве, потому что те, кто служил в Сибири, бывали в столице, примером чему служит картограф Семен Ремезов. Находясь в Москве, бухарец Сеиткул Аблин, который на одном этапе заказал дощаник (речную плоскодонку) для транспортировки товаров на Ямыш-озеро, общался с могущественными людьми[857]. В частности, он взял взаймы деньги у боярина Бориса Ивановича Морозова или у его вдовы[858]. Влиятельные купцы, заинтересованные в развитии своей восточной торговли, безусловно, могли искать и, возможно, искали таких опытных людей, как Аблин. В 1668 году на Ямыш-озере торговало по крайней мере шесть купцов из Руси[859]. В 1685 году, как сообщалось, почти пятьдесят русских купцов проделали всю дорогу до озера Ямыш[860]. Агент Филатьевых Дмитрий Константинов тоже побывал там в 1685 и 1686 годах вместе с другим привилегированным купцом гостиной сотни[861]. Русский купец из Ярославля торговал на Ямыш-озере в 1705 году[862]. Но наиболее многочисленными на озере Ямыш были, вероятно, бухарцы – как сибирские, так и из Центральной Азии.

ПРИБЫЛЬ ЗА ГРАНИЦАМИ РОССИИ

Первоначально речь шла о соли. Но вслед за этим возникла и развилась ярмарка на Ямыш-озере, и хотя на ней действовало государство, сама она, по крайней мере вначале, была свободна от государственного регламентирования. Как и следовало ожидать, Московское государство увидело в ямышевской торговле возможность получить барыши и вскоре выразило стремление регламентировать торговлю на Ямыш-озере и одновременно с этим участвовать в ней. В какой-то момент государство начало посылать таможенников из Тобольска на озеро Ямыш, чтобы облагать пошлинами проходившую там торговлю. Как сказано выше, уже в 1624–1625 годах тобольская таможня послала на Ямыш-озеро двух целовальников-бухарцев[863]. Возможно, вначале таможенников посылали с целью учета собранной соли (казенная соль пошлинами не облагалась)[864]. Неясно, взимали ли они пошлины на ранних стадиях, но я сомневаюсь, что на окраине, страдающей от недостатка ресурсов, государство могло послать целовальников без цели получения доходов. Ни одна таможенная книга XVII века с Ямыш-озера до нас не дошла, поэтому представление о том, что там происходило, можно получить только из вторых и третьих рук – например, из записей тобольской, тюменской, томской или тарской таможен, в которых купцы сообщают, что приехали через Ямыш-озеро и заплатили там пошлины. В тарской таможенной книге несколько записей за 1674/75 год повторяют одинаковую формулировку: «А с ними отпущено промыслу их в дощанике привозу от Ямыша-озера по смете таможенных целовальников тысяча сто пуд соли, а по Тарской таможенной оценке тое у них соли на сорок на четыре рубли»[865]. Подобная формулировка указывает, что таможенный служащий находился на Ямыш-озере для учета соляной добычи, но не подтверждает, что производился сбор пошлины. Другая запись из той же таможенной книги подтверждает, что на озере Ямыш взимались пошлины; таким образом, самые ранние сведения о сборе пошлин на Ямыш-озере, которые мне удалось найти, восходят к 1673/74 году. Казак уехал из Тары в Тобольск с тканями, которыми он торговал от имени своего тестя. С некоторых тканей пошлины не платились, потому что они были обменяны на русские товары, на которые на Ямыш-озере в 1673/74 (7182) году уже была выплачена десятая пошлина. Другие декларации аналогичны[866].

Вопреки нарисованной Спафарием картине озера, пустеющего после отбытия государственных лодок, русские таможенники, видимо, оставались на Ямыш-озере и осенью: 25 октября 1674 года в Тару прибыл караван, заплативший пошлины на русской таможне у Ямыша[867]. Вместе с тем за неделю до этого в Тару прибыл караван с берегов Ямыша, и с него пошлины были взяты – 1/10 с сибирских товаров и 1/20 с транзитных бухарских товаров, – что указывает на непоследовательность в проверке товаров и/или сборе пошлин[868]. В самом деле, сохранившиеся данные свидетельствуют о непоследовательности. Тобольская таможенная книга за 1686/87 (7195) год указывает, что для тех, кто приехал через Ямыш-озеро, пошлины снижены в тех случаях, когда они платились на озере. В частности, в 1684/85 (7193) году тобольский бухарец Менглиш Янмурзин заплатил пошлину на купленные там ткань и бумагу[869]. Купцы, проходившие таможенную проверку в Тобольске в 1686 году, сообщили, что они заплатили десятую пошлину на Ямыш-озере в 1685/86 (7194) году[870]. По всей видимости, впоследствии Российское государство собирало пошлины довольно последовательно, невзирая на геополитические изменения. В XVIII веке таможенные сборы в России как будто стабилизировались. В 1701 году таможенник, ездивший собирать пошлины в Ирбит (ярмарка, похожая на Ямышевскую), собрал 3029 рублей[871]. В 1703 году с товаров, задекларированных на Ямыш-озере, на общую сумму 19 043 рубля было собрано около 3000 рублей пошлин[872]. Таким образом, ямышевские пошлины приносили Российскому государству столько же доходов, сколько и пошлины с популярнейшей Ирбитской ярмарки, проходившей в январе в Западной Сибири[873].

СКАНДАЛ

В 1650–1660‐х годах дорога через Ямыш-озеро была главным торговым путем, связывающим Россию с Центральной и Восточной Азией. Государственные караваны прибывали на Ямыш по крайней мере с 1655 года, и на них приходилась существенная доля торговли на ярмарке[874]. В последней трети XVII века озеро Ямыш стало местом, где государственная и частная (легальная и нелегальная) торговля существовали параллельно и частично перекрывали друг друга. Расширение русского присутствия на Ямыш-озере влекло за собою все типичные для окраинных аванпостов проблемы: продажные чиновники и купцы, занимающиеся торговлей служилые люди, влияние местных связей, которое невозможно списать со счетов, несмотря на запреты из центра. Другими словами, напряженность, сопутствующая торговле на озере Ямыш, не была связана исключительно с разницей культур, как демонстрирует следующий эпизод.

В январе 1685 года «царский казенный» (то есть с государственными товарами) караван прибыл на Ямыш-озеро. Его возглавляли два жителя Тобольска: боярский сын Федор Шульгин и бухарский купец Сейдяш Кульмаметев. Караван состоял из 73 (или 273) людей и был тяжело нагружен царскими шубами. Здесь он повстречался с караваном проезжих бухарцев (то есть бухарцев не из Сибири, а из Центральной Азии), нагруженным восточными тканями и товарами[875]. Кульмаметев должен был договориться о продаже царских товаров, но никакой договоренности заключено не было. Другим Кульмаметев сообщил, что бухарцы предлагают неприемлемые условия и с каждым днем эти условия продолжают ухудшаться.

Нетерпение росло. Начались ссоры. Два руководителя каравана, Шульгин и Кульмаметев, осыпали друг друга обвинениями. Русский обвинил бухарца в том, что он приторговывает на стороне сам, нанося ущерб казне; Шульгин имел в виду, что Кульмаметев продает свои товары вперед царских. Он обвинил бухарца в изменническом поведении – расплывчатая, но опасная формулировка – и воровстве. Кроме того, он заявил, что Кульмаметев при помощи других бухарцев, родственников и казаков нелегально пронес соль и другие товары в собственную лодку и в казенную лодку, направлявшуюся в Тобольск. Затем, не заявив о своей соли на таможне, он тайно распределил ее между юртами в соседних поселениях[876]. Шульгин обвинил в сообщничестве сына Кульмаметева и его компаньонов, в том числе русского целовальника Ивана Пестрякова. По его словам, у сына Кульмаметева и у Пестрякова обнаружили бухарские товары до того, как они получили разрешение на их покупку; Кульмаметев-младший и Пестряков прорвались через охрану, чтобы дотащить товары до бухарского каравана[877]. Кульмаметев ответил аналогичными обвинениями в адрес Шульгина, но зашел еще дальше. Он заявил, что Шульгин оклеветал его, назвав изменником и вором. Он обвинил Шульгина в том, что тот злоупотреблял трудом государственных служилых людей. Наконец, самым серьезным обвинением стало то, что Шульгин причинил ущерб казне, сорвав выгодные сделки, которые он заключил[878].

Скандал между Шульгиным и Кульмаметевым был не единственным конфликтом, возникшим на этом дальнем аванпосте. Служилые люди были неспокойны. Они тоже хотели торговать, но им это было позволено лишь после того, как закончится торговля государственными товарами. Будучи раздражены, они приступили к Шульгину с «бунтом и криком». Неудивительно, что Шульгин резко отреагировал на неподчинение служилых людей. В своем статейном списке он выдвинул обвинения не только против Кульмаметева, он обвинил и служилых людей в мятежном поведении. Ответом на это стала дальнейшая риторическая эскалация: служилые люди обвинили Шульгина в бесчисленных злоупотреблениях и незаконных деяниях. Непопулярный Шульгин признал, что высек одного солдата в день именин царя Иоанна Алексеевича, но настаивал, что солдат заслуживал порки[879].

В одной из жалоб служилых людей упоминался человек по имени Дмитрий Константинов, которого называли «греком»[880]. Служилые люди требовали – и даже с угрозами, – чтобы Шульгин отпустил Константинова в Китай[881]. По словам Шульгина, Кульмаметев попытался заключить сделку с Константиновым, который прибыл на Ямыш-озеро напрямую из Китая, не имея должной проездной грамоты от российских властей. Служилые люди исходили из того, что, как только будет заключен государственный договор с Константиновым, он уедет и они смогут начать собственную торговлю. Поэтому они добивались, чтобы Константинова отпустили в Китай. Однако, выполняя полученные им указания, Шульгин конфисковал все товары грека и отправил их в Тобольск. Константинов, со своей стороны, утверждал, что он поступал подобным образом и раньше. Во время предыдущего путешествия его товары хранились в монастыре близ Тобольска, пока он занимался другими делами. В этом инциденте Константинов не говорил о каких-либо связях с братьями Филатьевыми, представителями купеческой элиты, которым посвящена шестая глава, но в других случаях его записывали как агента Филатьевых. Историк Вилков предположил, что гость Остафий Филатьев использовал свое влияние, чтобы защитить Константинова от неприятностей, в которых он мог бы оказаться из‐за отсутствия документов, что, впрочем, стало проблемой лишь после того, как сделка провалилась.

Неясно, почему затормозилась сделка с бухарцами. Глава бухарского каравана, Юге, обвинил Кульмаметева в том, что переговоры зашли в тупик, заявив, что тот насильно навязывал цену, что совершенно немыслимо[882]. В ходе последующего расследования выяснилось, что около ста пятидесяти человек были в курсе высказывания Юге, – интересная деталь, которая, впрочем, может иметь больше отношения к пересудам, чем к реальности[883]. Впечатляет, как много внимания уделяли эти служилые люди государственной торговле; этот эпизод показывает сложнейшие тенденции, которые в этой милитаризованной рыночной ситуации лишь в малой степени объясняются спросом и предложением. Как и следовало ожидать, московские власти приказали провести расследование. Следователи забросили широкую сеть, допросив более ста служилых людей с разных сибирских таможен, казаков, калмыков и купцов, результатом чего стал еще более длинный документ (144 страницы), который, к сожалению, не содержит резолюции по делу. Тем не менее эта история заключает в себе сложности пограничной торговли и ее разнообразие.

Во-первых, мы встречаем в сибирском пограничье раннего Нового времени самых разных персонажей – монастырских крестьян, иностранных контрабандистов, русских торговцев, должностных лиц, сибирских и проезжих бухарцев и разнообразных служилых людей (солдат, казаков, чиновников), и все эти люди составляют насыщенную сеть милитаризованной и рыночной торговли между людьми разных культур и разного звания – торговли легальной, нелегальной, частной и государственной. Казенные караваны, нагруженные пушниной и драгоценными тканями, не имели ничего общего с торговлей ради выживания, которой желали некоторые из участвовавших в эпизоде служилых людей и от которой они зависели[884]. Но вместе с тем эти различные виды торговли занимали одно и то же пространство, влияли друг на друга, в них порой были вовлечены одни и те же действующие лица. Купеческая торговля, торговля ради выживания, государственная и частная торговля влияли друг на друга, частично перекрывались и конкурировали друг с другом. Отношения между этими видами торговли не сводились к противостоянию; их можно описать как конкурентно-симбиотические.

Во-вторых, этот эпизод показывает не только конкуренцию, но и инструментализм пограничной торговли. На этом отдаленном аванпосте зазор между устремлениями государства и возможностью осуществить их на деле оказался еще более широким. Ради достижения нужных результатов государство могло закрыть глаза на некоторое нарушение правил, но существовала некая незримая граница, после перехода которой начинался скандал, – это означало, что шаткий расчет интересов, последствий, обстоятельств и обвинений не оправдался. Но речь шла не только о том, чтобы закрыть глаза на некоторые сделки. Скандал на Ямыш-озере – и настойчивость, с которой солдаты отстаивали свое право на торговлю, – демонстрируют важную лакуну, которую торговля заполняла: солдаты торговали, чтобы дополнить свое жалованье, «про свою нужу» – формулировка столь же расплывчатая для нас, сколь она была легитимной для жителей Сибири в XVII веке. Федор Шульгин и Сейдяш Кульмаметев не были новичками в пограничной торговле. Они оба должны были знать правила игры, и это делает причины скандала, которым обернулось это путешествие, еще более таинственными.

ПОСТОЯННАЯ ТАМОЖНЯ В ЯМЫШЕВСКЕ

В 1730 году Российское государство создало постоянные таможни в Ямышевске и Семипалатинске[885]. К этому времени правила таможенного режима изменились, что привело к иному институционному ландшафту по сравнению с тем, который мы наблюдали, глядя на создание сибирской таможенной системы в начале XVII века. В 1687 году государство, стремясь упростить сбор пошлин, отменило проезжую и несколько других меньших по размеру пошлин. В 1693 году были приняты Новоторговые статьи для Сибири, по которым на Сибирь было распространено действие Торгового устава 1653 года, в результате чего бухарцы испытали на себе некоторые протекционистские меры, от которых они почти полвека были избавлены[886]. Важная перемена произошла в 1698 году. Стремясь избежать постоянных споров по поводу неправильного сбора десятой пошлины – в теории эта пошлина должна была взиматься всего один раз, – государство ограничило ее взимание Верхотурьем и Нерчинском, главными пунктами въезда в Сибирь и выезда из нее. По большому счету эта реформа лишила смысла существование режима внутренних таможен (прочие пошлины продолжали собираться на других таможнях), хотя он и сохранился до 1753 года[887]. В конце 1753 года было объявлено об уничтожении внутренних таможен; в Европейской России закон входил в силу в 1754 году. В Сибири таможни были закрыты чуть позже, но Ямышевск и Семипалатинск в 1755 году были признаны пунктами международной торговли[888]. В результате реформ 1754 года ямышевская и семипалатинская таможни получили статус пограничных; таким образом, их дальнейшее существование обрело смысл. Но вследствие этой реформы Семипалатинск обогнал Ямышевск по важности, потому что в нем жило больше поселенцев, привлеченных находившимися поблизости рудниками. С открытия таможни и до середины века Ямышевск приносил больше таможенной прибыли, чем Семипалатинск. Однако после 1754 года Семипалатинск обошел Ямышевск по пошлинным сборам, и на протяжении второй половины XVIII века разрыв между ними продолжал увеличиваться[889]. Таким образом, сокращение сборов в Ямышевске является следствием административных изменений и не означает упадка торговли в целом. На протяжении XVIII столетия масштабы евразийской торговли только выросли[890].

В конечном счете роль Ямыш-озера как перевалочной базы для русско-китайской торговли померкла: сначала на короткое время его оттеснил Нерчинск, а затем, уже надолго – Кяхта[891]. Но это произошло не сразу. В последней трети XVII века торговля на Ямыш-озере достигла высшей точки и оставалась на этом уровне до середины XVIII века. К примеру, голландец Эверт Избрант Идес в ходе своего посольства 1692–1695 годов отметил, что тюменские бухарцы ведут «обширную торговлю по Иртышу» и проникают «даже через калмыцкую землю в самый Китай. Когда путь в калмыцкие земли безопасен, лучше всего ехать в Китай через Ямышево озеро»[892]. То, что Идес счел именно дорогу через Ямыш самой желанной, показывает, какую важность сохранял этот речной торговый путь даже тогда, когда возникли и утвердились другие торговые пути. Если судить по сохранившимся данным, своего максимума таможенные сборы на Ямыше достигли вскоре после начала XVIII века: в 1703 году там было собрано около 3000 рублей, примерно столько же, сколько в Новгороде или Пскове[893]. Данные за 1703–1730 годы отсутствуют, поэтому неизвестно, продолжали ли доходы от ямышевской таможни расти после 1703 года.

ЕВРАЗИЙСКАЯ ТОРГОВЛЯ: ПЕРЕМЕЩЕНИЕ, РОСТ

Озеро Ямыш стало важным промежуточным пунктом русско-китайской торговли. У этого озера, расположенного на Евразийской равнине, сходились товары из России, Западной Европы, Китая и Центральной Азии – и расстояние, которое необходимо было преодолеть, чтобы получить товары из дальних стран, существенно сократилось. Не вполне ясно, насколько интенсивными были контакты между русскими и «китайцами»[894]. С середины XVII века казаки Амурской области заметно взаимодействовали с китайцами, торгуя с ними и сражаясь. В отличие от бухарцев, индийцев, персов, «греков», армян и представителей Северной Европы, китайские купцы как будто не приезжали торговать в Российскую империю[895]. До нас дошло так мало документов о торговле на Ямыш-озере, что я не смогла определить, приезжали ли туда китайские купцы в принципе, но их товары в любом случае передвигались по материку при помощи бухарцев – умелых посредников в китайско-русской торговле.

Жизнеспособность торговли, причем не только ямышевской, служит отражением более обширной картины политэкономии евразийской торговли в раннее Новое время. В последней четверти XVII века торговля в Тобольске, по-видимому, сократилась, но это было следствием новых правил и рыночных тенденций, а не общего упадка сибирской торговли. Она смещалась на юг: росла популярность Ирбитской и Ямышевской ярмарок (а впоследствии и Оренбургской ярмарки), находившихся в южном пограничье Российской империи. Ирбит, основанный в 1630‐х годах, был еще ближе к Руси, чем Тюмень, и к концу XVII века стал популярной альтернативой Тобольску. Ирбитская ярмарка расцвела одновременно с Ямышевской. Вилков предположил – и мои изыскания подтверждают это, – что купцы стали вообще обходить Тобольск, двигаясь от Ямыша через Тару в Тюмень, а затем направляясь на юго-запад, чтобы попасть на Ирбитскую ярмарку[896]. К примеру, в 1704 году купцы отправились с Ямыш-озера в Тюмень. Тобольская таможенная книга за этот год сохранилась, но она не содержит указаний об их прибытии в Тобольск[897]. Несмотря на эту конкуренцию, Тобольск оставался главным торговым центром в Сибири на протяжении большей части XVII века[898]. Не следует забывать, что доходы казны могли сокращаться и из‐за изменений в налоговой политике. По данным А. Н. Копылова, отмена проезжей пошлины в 1687 году сократила пошлинные сборы. Суровые законы 1693 года способствовали уклонению от выплаты пошлин, что привело к дальнейшему сокращению доходов от таможен, хотя объем торговли не сокращался[899].

В XVIII столетии расцвели новые рынки, Кяхта и Оренбург, и относительное значение Тобольска как центра торговли снизилось. Тем не менее в 1760‐х годах по рублевому обороту иностранной торговли Тобольск все еще более чем вдвое превосходил Кяхту[900]. В целом российская торговля очень сильно выросла в XVIII веке. Российский экспорт увеличился с 3,6 миллиона рублей в 1710 году до 100 миллионов рублей в 1799 году[901]. И сибирская торговля внесла важный вклад в этот стремительный рост. Чрезвычайно выросла торговля с Китаем, которую русско-китайское соглашение направило через новый торговый пункт – Кяхту[902]. Торговля с Центральной Азией тоже выросла; из‐за местной нестабильности торговые пути сместились к северу[903]. Во время прилива поднимаются все корабли – поэтому стабильность Тобольска как торгового центра на фоне роста рынков в Ирбите, Оренбурге, Нерчинске и Кяхте указывает, насколько оживленной была евразийская торговля в раннее Новое время. Как мы увидели выше, история, произошедшая на Ямыш-озере, подсказывает такую же интерпретацию.

Ямыш-озеро сохранило важность не только потому, что оно представляло собой альтернативный путь в Китай. Не все дороги вели в Китай. Иртышская дорога, помимо проторенного пути в Китай, позволяла добраться и до важнейших центров Центральной Азии. Это становилось особенно важно тогда, когда напряженные отношения с Персией заставляли опасаться, что торговые пути, пролегающие по Каспийскому морю, будут преграждены, а также после неудачной экспедиции князя Бековича-Черкасского. Наконец, Ямыш-озеро было не просто остановкой на пути в Китай или Внутреннюю Азию. Дорога туда стала важной благодаря тому, что она развивала торговлю в Сибири. Купцы, приезжавшие на Ямыш-озеро, получали особые возможности для покупки товаров. Тюменский бухарец Мамшений Минлик, в 1733 году заявивший о ввозе тканей и мехов, которые он купил на Ямыш-озере и собирался продавать в различных сибирских городах, придерживался торговой модели, типичной для многих сибирских бухарцев[904]. Эта тенденция приносила ущерб Тобольску, потому что бухарцы напрямую отправлялись с Ямыш-озера на рынки таких городов, как Томск, Кузнецк и Енисейск[905].

РАСШИРЕНИЕ ИМПЕРИИ: ИРТЫШСКАЯ ЛИНИЯ

Российское присутствие на Ямыш-озере было давним, но присутствие не означало обладания – когда советская литература называла Ямышевскую ярмарку «пограничной» в XVII веке, это было преувеличением[906]. Все изменилось после строительства Иртышской линии – масштабного российского геополитического наступления, развернувшегося с 1715‐го по 1720‐е годы. В 1760 году Г. Ф. Миллер мог с торжеством писать: «В начале текущего ныне века были еще все страны между реками Обью и Иртышем, от устья реки Оми, заняты кочевыми калмыцкими улусами… Все сие ныне прекратилось. Степь между Обью и Иртышем от чужих народов очищена, и напротив того многими Российскими селениями наполнена; заведены там богатые серебреные и медные заводы… Все сие должно приписать новопостроенным по Иртыше реке крепостям»[907].

В 1713 году губернатор Гагарин сообщил, что ходят слухи о залежах золотого песка в реках Центральной Азии. По данным Миллера, 22 мая 1714 года царь Петр, перед тем как отправиться на бой против шведского флота, торопливо издал приказ: «Построить город у Ямыша озера, а буде можно и выше; а построя крепость искать далее по той реке в верх, пока лодки пройти могут, и от того итти далее до города Эркети [Яркенда], и оным искать овладеть. Для сего определить две тысячи или по нужде полторы; также сыскать из шведов несколько человек хотя года на три, которые умеют инженерства и артиллерии; также кои хотя мало умеют около минералов, также и офицеров несколько, однако, чтоб их было не более трети»[908]. 15 октября 1715 года русский военный отряд под командованием подполковника Бухгольца, прибыв к Ямыш-озеру, разобрал три лодки, чтобы построить крепость. В феврале 1716 года крепость была сожжена джунгарами. Иногда джунгары обращались к русским за защитой, но, заключив временный мир с империей Цин, Цэван-Рабдан решил, что нет необходимости поддерживать хорошие отношения с Россией. По крайней мере, так гласит одна версия; согласно другой, в нападении был виноват подчиненный, который нарушил приказы Цэван-Рабдана[909]. Отступив, русская армия в 1716 году построила Омскую крепость между Тарой и озером Ямыш. В этом вопросе Петр проявил настойчивость: в 1718 году Ямышевская крепость была восстановлена, а за ней последовали Семипалатинская и, в 1720 году, Усть-Каменогорская крепость[910]. К середине XVIII века Иртышская линия состояла из пяти крепостей, 10 форпостов, 29 редутов и 35 маяков, растянувшихся на 888 верст[911]. Надежды на золото не осуществились, но новый ряд крепостей уже не шел по границе леса и степи, подобно предыдущим сибирским городам. Российская империя заявила свои притязания на степь.

Почему в 1715 году Россия решила выдвинуть вперед Иртышскую линию – сложный вопрос. Разумеется, свою роль в этом играла геополитика. События в регионе нельзя должным образом объяснить, не вспомнив про взлет и падение джунгарской державы в XVII–XVIII веках. Попытки Московии поддерживать как можно лучшие отношения со степными кочевниками с целью обеспечения безопасности торговли угрожали торговым отношениям с Китаем, потому что Китай был недоволен любыми российскими действиями, выглядевшими как помощь или содействие джунгарам. Оглядываясь назад, мало кто понимает, что джунгарская держава была одной из важнейших в степи, – Питер Пердю справедливо называет их империей – и серьезной угрозой молодой Цинской династии[912]. Джунгарский вопрос заставил Китай отказаться от его надменно-равнодушной дипломатии. В то время, когда значительная часть мировых держав обхаживала Китай, добиваясь доступа на его рынки, Китай отправил первые в Новое время дипломатические миссии к торгутам и в Россию, добиваясь помощи или хотя бы невмешательства в китайско-джунгарский конфликт. В некотором роде можно считать примечательным тот факт, что русско-китайская торговля выросла несмотря на войны между маньчжурами и джунгарами. Это был длительный конфликт между двумя решительными противниками, проходивший в пространстве, где пролегали важные евразийские торговые пути; эти войны немало повредили евразийской торговле. Россия, со своей стороны, будучи очень заинтересована в стабильной торговле со всеми сторонами и параллельно с этим развивавшая горнорудное дело, оказалась в положении, когда прагматизм диктовал сдержанную политику, но вместе с тем открывались манящие перспективы – и в этой ситуации сохранение нейтралитета оказалось невозможным[913].

Продвижение вдоль Иртыша повторяет схемы, которых Российская империя придерживалась и в других случаях. Оборонительные линии вдоль границ Московии были давней традицией. Большая засечная черта, законченная в XVI веке, защищала русских от крымских татар. Она состояла из череды искусственных насыпей, канав, завалов из бревен и сторожевых башен. Подобно Великой Китайской стене, она началась как ряд отдельных оборонительных постов, которые в конечном счете были соединены друг с другом. За ней в 1630‐х годах последовала Белгородская засечная черта, находившаяся дальше к югу, – масштабный государственный проект, распространивший власть Москвы в сторону Причерноморской степи[914]. Сразу после завоевания Казани к югу от города были построены оборонительные линии, начинавшиеся от Волги и шедшие в западном направлении[915]. В 1630‐х годах примерно в сорока милях [65 км] к югу была построена еще одна оборонительная линия – Симбирская засечная черта[916].

Военное присутствие было необходимо для того, чтобы русские могли распахать степные земли, потому что оседлое население укрепляет территориальную гегемонию так, как военные форпосты не могут. Понимая это, Миллер советовал императрице Елизавете поселить вдоль Иртыша (и Амура) крепостных крестьян, чтобы гарантировать российский суверенитет от китайского наступления[917]. Елизавета не последовала этому совету, а вот Екатерина II осуществила именно такую программу переселения в Поволжье – эту историю прекрасно рассказал Виллард Сандерленд[918]. Но когда в 1720‐х годах Демидовы начали разработку рудников в Алтайских горах, это привело до известной степени к таким же последствиям, обеспечив приток русских поселенцев в более верхнем течении Иртыша, чем когда-либо прежде[919].

Тут не место для полного анализа мотивов строительства Иртышской линии. Они были сложными. Геополитические и хозяйственные заботы взаимодействовали друг с другом и даже могли сливаться воедино, когда речь заходила о добыче алтайских руд, важных для производства оружия. Кроме того, джунгары были не единственным игроком в регионе. Как пишет Стивен Коткин, русские смогли двинуться вверх по Иртышу только после вынужденного отбытия киргизов из Прииртышья в 1703 году[920]. При заключении Нерчинского договора 1689 года и Кяхтинского договора 1727 года приоритетом для России была торговля, тогда как для Китая первоочередной заботой было получить свободу рук против джунгаров. «Чтобы успокоить страхи маньчжуров по поводу российской власти в Джунгарии, Измайлов (посол в Китае. – Примеч. науч. ред.) должен был уверять их, что русские остроги вдоль Иртыша являются не чем иным, как опорой в борьбе с джунгарами, а отнюдь не прелюдией к наступлению против маньчжурских войск»[921]. Однако и Россия, вероятно, опасалась глядящей в западном направлении Цинской империи, и когда в 1757 году последний предводитель джунгаров скончался от оспы в Тобольске и некогда великая степная держава окончательно рухнула, было бы странно, если бы оборонительный прагматизм не отступил перед желанием воспользоваться представившейся возможностью[922].

Принимая во внимание все эти соображения и последствия, в строительстве Иртышской линии лучше всего видеть не военное наступление и не спонтанное решение добраться до сказочного золотого песка. Это была попытка поддержания надежных торговых путей с Центральной Азией и землями, лежащими за ней[923]. Петр увидел выгоду и потенциал торговли с Индией и Востоком. Каспийское море было одним из направлений, предоставлявших доступ к этой торговле, и Петр предпринял шаги в этом направлении, которые не увенчались успехом[924]. Когда перспективы каспийской торговли ослабли, Петр перенаправил движение на Сибирскую степь, стремясь найти более удобный путь в Центральную Азию. Бедствие, приключившееся с экспедицией Бековича-Черкасского в 1717 году, стало еще одним стимулом для наступления вверх по Иртышу, потерпевшего неудачу на первом этапе. В последующие годы русские использовали свое логистическое преимущество (не военное, подчеркивает В. Д. Пузанов), чтобы построить ряд крепостей на верхнем Иртыше, тянущихся в самое сердце Евразийской степи[925].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На протяжении столетия между тем, как Россия задумалась о том, чтобы обосноваться на Ямыш-озере, и действительно обосновалась там, Ямыш-озеро нельзя было назвать отдаленным местом. Всего за два месяца 1744 года – январь и декабрь – через Ямыш проехало 565 бухарских купцов. За один-единственный день в марте 1745 года с Ямыша уехало около 150 бухарцев[926]. В 1749 году ямышевская таможня собрала 3378 рублей 88 копеек торговых пошлин – сумма, которая вскоре резко и навсегда снизится из‐за изменений в российских таможенных законах, хотя торговля на озере Ямыш продолжится. В середине XVIII столетия Ямышевская крепость была самым укрепленным пунктом Иртышской линии (во всей Сибири только в Кузнецке было больше казаков)[927]. В таможне был полный штат целовальников (кроме счетовода). Какие бы новшества ни вводились на иртышском аванпосте, традиционные аспекты степной политики и московские обычаи продолжали действовать: система аманатов оставалась краеугольным камнем обеспечения безопасности, а тарский купец обращался к царю с прошением освободить его от обязанностей сборщика пошлин на озере Ямыш[928]. Российская империя росла «медленно, неравномерно» и вместе с тем «скачкообразно»[929]. Как и в других случаях с имперским пограничьем, включение озера Ямыш в Российскую империю не было быстрым или автоматическим. Оно было медленным, его было кому оспаривать, и в конечном счете оно стало следствием приложения ресурсов империи. Озеро Ямыш иллюстрирует сразу все – и скрыто насильственную природу степной торговли, и медленную экспансию Российской империи на фоне степи, в которой могучими игроками были кочевые народы, почти исчезнувшие с земель, где они некогда господствовали, и упорное стремление людей торговать вопреки любым препятствиям, и рост евразийской торговли в долине Иртыша в раннее Новое время.

Часть третья. Сибирские купцы

В предыдущих главах рассматривалась политэкономия России в раннее Новое время и исследовалось географическое и культурное пространство, в котором проходила торговля, от московского Китай-города до отдаленных сибирских таможен и сезонных ярмарок Евразийской степи. В третьей части мы реконструируем несколько семейных предприятий, что позволит нам ближе подойти к людям, населявшим этот торговый мир. Выбор купцов, которые в ней фигурируют, в большой степени определялся источниками. Семьи являют пример устойчивости; они появляются на разных таможнях на протяжении долгих лет и многих поколений, оставляя достаточно крупиц информации, чтобы можно было начать набросок семейной карьеры. Однако эти купцы не были одиноки. Для исследования подошли бы и десятки других семей.

Не все сибирские купцы жили в Сибири. Как мы увидим, большинство русских купцов, как привилегированных, так и обычных, руководили коммерческими операциями из Европейской России. Они сами или их приказчики могли ездить в Сибирь и каждый раз проводить там годы, но они называли домом города в Европейской России. Кроме этих купцов (и служилых, о которых наша история рассказывает мало), значительная доля коммерческой деятельности в Сибири приходится на эмигрантов из Центральной Азии, поселившихся в Западной Сибири, – бухарцев, как их называют источники.

В следующих главах мы проследим за историей купцов Филатьевых, одной из самых богатых и заметных семей, вовлеченных в сибирскую торговлю в XVII веке. Мы проследим за историей семьи Шабабиных, бухарских купцов, живших в Тюмени. Хотя формально бухарцы не входили в корпорации привилегированных купцов России, они были привилегированным сословием в Сибири. Поэтому они были не только участниками торговли, но и неотъемлемой частью социальной ткани Западной Сибири в раннее Новое время. Последняя глава погружается в жизни купцов, чей статус, вероятно, был ниже.

Некоторые черты повторяются во всех историях: сотрудничество с семьей, обязательная государственная служба, экуменическое попурри из товаров евразийской торговли и опора на множество разных людей в длинной цепи сделок по купле здесь и продаже там. Некоторые из этих купцов знали друг друга, иногда даже очень хорошо. Другие были незнакомы. Но вне зависимости от того, сотрудничали они друг с другом или соперничали, пути этих купцов сходились, потому что они действовали в пересекающихся пространствах торговли Евразии раннего Нового времени.

Глава 6

ЭЛИТЫ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ: СЕМЬЯ ФИЛАТЬЕВЫХ

Короче – у него все, что нужно для богато обставленного дома: прекрасные стулья и столы, картины, ковры, шкафы, серебряные изделия и т. д. Он угостил нас различными напитками, а также огурцами, дынями, тыквой, орехами и прозрачными яблоками, и все это подали на красивом резном серебре, очень чистом. Не было недостатка в резных кубках и чарках.

Николаас Витсен о своем визите к гостю (1665)

Когда XVII век близился к своему закату, Остафий Филатьев, один из богатейших московских купцов, чья многолетняя карьера тоже близилась к закату, запечатлел в камне свою набожность и свой успех, построив церковь Святого Николая «Большой крест», получившую свое название от семифутового (более чем двухметрового) деревянного креста, стоявшего внутри церкви и игравшего роль реликвария[930]. Он следовал старинной традиции: успешные русские купцы публично демонстрировали свое благочестие и удачу в делах, строя церкви[931]. Эта церковь была построена в 1680‐х годах в стенах Китай-города, на улице Ильинка, вблизи Ильинских ворот. Внушительный вид этого строения, его фасад в стиле польского барокко, подражавший стилю, который избрала царская династия, строившая Архангельский собор в Кремле[932], – все это сделало церковь Святого Николая «Большой крест» заметным ориентиром в Москве, и она оставалась таковой до 1934 года, когда ее снесли[933].

Местонахождение церкви было подходящим с символической точки зрения: Китай-город был торговым сердцем Российской империи. Но оно имело и практический смысл: вдоль Ильинки продавались меха и шелка, на которых Филатьевы нажили свое состояние. Их московская резиденция была тут же, за углом, и в церковном подвале они хранили свои товары[934]. Нет ничего удивительного в том, что Филатьевы решили продемонстрировать свое благочестие строительством церкви в Москве, потому что в определенном смысле все дороги вели в Москву, и гости, как правило, руководили своими разнообразными коммерческими делами из центра империи.

Но строительство церкви Святого Николая «Большой крест» было профинансировано доходами от сибирской торговли. В XVII веке около трети гостей (от десяти до двадцати человек), десятки купцов гостиной сотни и сотни непривилегированных купцов, как правило происходивших с Русского Севера, были в той или иной степени вовлечены в сибирскую торговлю. Около полудюжины гостей активно участвовали в сибирской торговле[935]. Филатьевы вели дела в Сибири с наибольшим размахом и достигали в них наибольшего успеха. Вероятно, первоначально они оказались в Сибири из‐за пушнины, но к концу XVII столетия они сильно вложились в быстрорастущую торговлю с Китаем. Их успех развивался постепенно на протяжении нескольких поколений, что типично для многих семейств гостей. Первый Филатьев торговал вскоре после установления власти Романовых, и семья постепенно поднималась по экономической лестнице, приближаясь к элите, к придворным кругам. К концу века Филатьевы были одной из богатейших торговых династий в России. Им принадлежал большой каменный дом в Москве, лавки и склады в Москве и в разных концах империи. Многообразные торговые дела Филатьевых были бы немыслимы, если бы они не обладали бдительностью, готовностью идти на риск и политическим чутьем. Для достижения долгосрочного успеха им требовалось не только организовывать сложнейшие коммерческие операции, осуществлявшиеся обширной людской сетью на тысячекилометровых пространствах, в непростых и изменчивых условиях, но и выстраивать отношения с правительственными чиновниками в центре империи и вдоль торговых путей, по которым путешествовали люди Филатьевых.

РАННИЕ ФИЛАТЬЕВЫ

Первым Филатьевым, который вошел в ряды привилегированного московского купечества, был Василий Иванович Филатьев, ставший членом гостиной сотни в какой-то момент между 1600 и 1620 годами и умерший к 1632 году[936]. Дошедшие до нас жалованные грамоты гостям часто упоминают службу одного из предшественников как основание для присвоения привилегированного статуса, и путь наверх, как правило, занимал не одно поколение, поэтому можно только задаваться вопросом о карьере отца Василия Ивановича и о том, что он сделал для государства. К несчастью, этого мы не знаем. В 1626 году царь заказал сорок соболей за 300 рублей у мастера из Пушного торгового ряда. Для работы выбрали Ивана Филатьева, новгородца[937]. Именно Новгород начал освоение северо-восточного пограничья, поэтому там было много умелых меховщиков. Хотя мы можем предположить, что меховщик 1626 года был отцом Василия Филатьева, но с уверенностью сказать этого мы не можем. Фамилия Филатьев была в XVII веке редкой, но имя Иван было самым популярным – в России XVII века его носило около десяти процентов мужского населения[938]. Кроме того, В. Б. Перхавко сообщает, что семья Филатовых [sic] происходила из Архангельска, а С. Б. Веселовский написал, что семья уехала из Новгорода в XVI веке, тогда как меховщик 1626 года был из Новгорода[939]. В любом случае мы можем предположить, что Василий Иванович Филатьев, первым из своей семьи попавший в ряды привилегированного московского купечества, был сыном человека с Русского Севера, который разбирался в торговле и в мехах.

Действительно, в рядах привилегированных купеческих корпораций было немало выходцев с Русского Севера. Большинство тех, кто переходил Уральские горы, чтобы вести торг в Сибири, были уроженцами таких северных русских городов, как Великий Устюг, Ярославль, Сольвычегодск и Лальск. В 1630 году Великий Устюг, имевший стратегический доступ к важнейшим торговым артериям, насчитывал более двухсот лавок и складов для хранения товаров, которые купцы везли в Сибирь или привозили из Сибири[940]. Жители региона считались особенно трудолюбивыми, а недостаточное административное внимание центра вкупе с разницей традиций даже «придавало московскому северу оттенок демократичности»[941]. Еще до встречи с северными европейцами в XVI веке, которая повлекла за собой создание порта в устье Двины (будущего Архангельска), английской базы в Холмогорах и канатных мастерских, где производилось большинство снастей английского флота, Русский Север мог похвастаться коммерческой активностью, о чем свидетельствуют активно развивавшееся торгово-ремесленное хозяйство и новгородские церкви, построенные в XIV веке и запечатлевшие коммерческие успехи купцов, конкурировавших за райскую награду[942].

У Василия Ивановича Филатьева, по-видимому, было три сына, Богдан, Иван и Яков, продолжившие успешную торговлю своего отца, которая привела к его появлению в исторических записях привилегированных купеческих корпораций. Из трех братьев больше всего в источниках отметился Богдан Филатьев. Он сделал себе имя и состояние на сибирской пушнине, после чего поселился в Москве – типичный шаг успешного купца. В 1621 году он стал членом гостиной сотни и сохранил этот статус до самой смерти в 1647 году[943]. Богдан торговал и служил царю. В 1630–1631 годах он возглавлял Соболиную казну в Москве[944]. Когда срок его службы окончился, он остался в Москве и продолжал активно торговать на Русском Севере. Осенью и зимой 1634/35 года его люди четырежды декларировали деньги и/или пушнину на вологодской таможне[945]. Деньги, записанные в сентябре, вероятно, происходили от продажи на ежегодной Архангельской ярмарке пушнины, привезенной из Сибири (или купленной в северных городах). Затем один из людей Богдана Филатьева приехал обратно в Москву с несколькими другими московскими купцами, в том числе и приказчиком соперника Филатьева, московского купца Даниила Григорьевича Панкратьева, который в 1642 году достиг положения гостя[946]. В 1635 году Богдан купил в Сольвычегодске пушнины на 1100 рублей – примерно четверть всей пушнины, купленной в этом году в Сольвычегодске[947]. Возможно, часть этих закупок вошла в состав казенного груза пушнины стоимостью в 9000 рублей, которые он в конце 1636 года доставил к королевскому двору в Варшаву[948]. В 1641/42 (7150) году Богдан Филатьев вновь возглавил Соболиную казну[949]. Он умер в 1647 году, достигнув успеха во всех делах, кроме одного – он не оставил наследника. К счастью для семейного достояния, наследник был у его брата Ивана.

Брат Богдана, Иван Васильевич Филатьев, состоял в гостиной сотне с 1627 по 1638 год. Тот факт, что он был включен в гостиную сотню позднее своего брата, а перестал быть ее членом раньше него, показывает, что, хотя время от времени статус члена гостиной сотни, казалось, автоматически распространялся на ближайших членов семьи, это не всегда было так. Если видимая карьера Богдана продолжалась с 1621 по 1647 год, Яков Васильевич обладал статусом привилегированного купца с 1659 по 1673 год[950]. Подобный разброс во времени заставляет предположить, что Богдан Васильевич и Яков Васильевич родились от разных матерей.

К тому времени, когда московский купец Яков Васильевич Филатьев был включен в ряды привилегированных купцов, Богдан и Иван уже давно исчезли из записей, однако всего годом раньше его (предположительно) племянник Остафий Иванович Филатьев был возведен в звание гостя. Можно задаться вопросом, имело ли продвижение Якова, за год до этого унаследовавшего часть имущества богатого гостя Семена Стоянова, какую-нибудь связь с этим наследством[951]. В завещании Стоянова Яков назван родственником, и вопрос о том, что объединяло Филатьевых с этим высокопоставленным новгородским купеческим семейством – кровное родство, брачные узы или усыновление, – остается открытым. Подобно Стояновым, Яков Филатьев вел обширную торговлю со Швецией. В 1660–1670‐х годах Яков или его приказчики много раз ездили торговать в Швецию; последняя сохранившаяся запись о нем связана с торговой миссией середины 1670‐х годов, потерпевшей неудачу, чему причиной, возможно, были потери в море[952]. В то время как о Якове Васильевиче известно немного, карьера его племянника Остафия Ивановича хорошо прослеживается. Она демонстрирует стратегии и методы, позволявшие достичь ослепительного успеха в среде, где покровительство и связи играли не менее важную роль, чем само ведение дел.

ОСТАФИЙ ИВАНОВИЧ ФИЛАТЬЕВ

Остафий Филатьев унаследовал богатство своего дяди Богдана Филатьева и расширил его дело[953]. На первых стадиях своей карьеры он в основном занимался сибирской пушниной, а затем более серьезно вложился в торговлю восточными товарами, как и некоторые другие купцы. Даже когда речь шла о семейной династии, будущие гости брались из гостиной сотни, которая как бы давала право на получение статуса гостя, пусть его достигали лишь немногие. Но Остафий Филатьев как будто не прошел эту инициацию. Он стал гостем в 1658 году, притом что нет ни единого документа, в котором он бы именовался членом гостиной сотни[954]. Быть может, Остафий сразу получил высший статус, потому что ряды гостей в 1658 году сильно поредели из‐за чумы. По-видимому, Филатьевым совершенно не повредило то обстоятельство, что от чумы умерли Босовы и Гусельниковы, гости из двух важнейших купеческих семейств, крайне активно торговавших в Сибири в середине века[955].

Схема 1. Родословное древо Филатьевых. Слева указаны возможные родственники семьи (ГС – гостиная сотня)

Задолго до того как Остафий Филатьев получил статус привилегированного купца, он проявлял себя так, что это позволяет объяснить его успешность. В 1646/47 году, вскоре после смерти своего дяди Богдана, Остафий провел через березовскую таможню груз с заявленной стоимостью 3614 рублей[956]. Хотя это был большой груз для неопытного купца, вторая четверть XVII века была временем, когда большие грузы ценностью в несколько тысяч рублей регулярно переваливали через Урал; во второй половине века частные грузы с заявленной стоимостью свыше трех тысяч рублей стали менее распространены, хотя и продолжали существовать. В 1647/48 году, еще будучи молодым купцом, Остафий Филатьев успешно выступил против злоупотреблений таможенного головы в Енисейске, том самом городе, на который гость В. Ф. Гусельников жаловался за годы до этого. В данном случае государство выделило специального подьячего, чтобы бороться со злоупотреблениями[957]. Принимая во внимание молодость Остафия и тот факт, что злоупотребления редко наказывались, можно оценить, что он был не так прост и умел находить подход к чиновникам.

К середине века Филатьевы были в числе самых видных купцов, действующих на налаженном рынке сибирской пушнины. Им принадлежал зимний лагерь в далеком Мангазейском уезде, «по Енисею реке за губой», откуда они посылали за пушниной бригады промышленников[958]. Кроме того, они покупали пушнину на таких важных рынках, как Сольвычегодский[959]. Как сообщает один историк, во второй половине XVII столетия Филатьевы неизменно скупали по меньшей мере четверть пушного рынка, иногда от 42 до 100%. Даже когда добыча пушнины в Западной Сибири пошла на убыль, Филатьевым все равно удавалось приобретать ее в больших количествах: в частности, в 1693 году приказчики Остафия Филатьева задекларировали десять сороков (400 шкурок) соболя в Нерчинске[960].

Разумеется, Филатьевы занимали ведущее положение, но они не были единственными привилегированными купцами, делавшими большие деньги в Сибири. В середине века две купеческие семьи, тоже происходившие с Русского Севера, играли в сибирской торговле даже более активную роль, чем Филатьевы. Это были Кирилл Босов (член гостиной сотни в 1622–1646 годах, гость в 1646–1654 годах) и братья Гусельниковы. С 1637 года и по начало 1650‐х агенты Кирилла Босова почти каждый год упоминаются в таможенных книгах по всех концах Сибири. Один человек Босова, побывавший в Сибири не менее пяти раз между 1640 и 1654 годами, вернулся из Сибири в 1654 году с десятью тысячами беличьих шкурок, которые он вез в Архангельск[961]. Но в этом же году карьера Кирилла Босова оборвалась: он умер от чумы. Сын Кирилла Иван, достаточно взрослый, чтобы ездить в Архангельск от имени своего отца, тоже умер около 1654 года, возможно, как и его отец, пав жертвой чумы.

Братья Гусельниковы – Василий (член гостиной сотни в 1630–1648 годах, гость в 1648–1654 годах) и Афанасий (член гостиной сотни в 1630–1658 годах, гость в 1658–1681 годах) Федотовы Гусельниковы развернули в 1640‐х годах еще более бурную деятельность в Сибири, торгуя пушниной, рыбой и металлами[962]. Василий стал известен по прозвищу Скорая Запись, вероятно полученному за навыки письма[963]. Предприимчивый и находчивый, Василий обращался к государству за защитой собственных интересов. В 1632 году он подал прошение, объяснив, что он вынужден несправедливо платить налоги одновременно в своем родном Устюге и в Москве[964]. В другой раз он пожаловался в Москву, что обдорская таможня взимает такие пошлины, каких не требуют другие сибирские таможни. Он объяснил, что послал своих людей по северному (Черезкаменному) пути, потому что в Верхотурье хотя и не взимают чрезмерных пошлин, как в Обдорске, но требуют отработок, которые задерживают его людей, а земля скоро покроется льдом и его люди могут пропустить целый сезон[965]. В 1641 году он подал жалобу на произвол енисейских чиновников, забравших себе лодки и коней купеческой партии под предводительством его племянника, насчитывавшей более тридцати человек. Московский чиновник, изучив прошение Гусельникова, отдал распоряжение енисейским чиновникам ни в чем не чинить препон делам Гусельникова – это может послужить конкретной и банальной иллюстрацией главной идеи настоящей монографии, что государство стремилось помогать торговле, а не препятствовать ей[966]. Но не все всегда было просто, и Василий Гусельников не прекращал сражаться. Шестью годами позже Москва вновь написала всем сибирским чиновникам, чтобы они не притесняли людей Гусельникова[967]. В этом же 1647 году Василий подал царю челобитную, в которой писал о злоупотреблениях верхотурских чиновников[968].

Подача челобитных о злоупотреблениях была делом весьма обременительным, и мы можем предположить, что если Гусельников раз за разом обращался за помощью к государству, то потому, что он видел в этом действенное средство по защите своих интересов. Однако Гусельников не проводил все свое время в жалобах Москве; гораздо больше времени он тратил на организацию коммерческих предприятий. В 1639 году он служил таможенным головой в Ярославле, что помешало ему отправить партию агентов и промышленников в Сибирь[969]. Но, как правило, Гусельниковы регулярно отправляли людей в Сибирь. К середине XVII века у В. Ф. Гусельникова насчитывалось не менее пятнадцати агентов в Сибири; он арендовал четыре лавки в Якутске и одну в Тобольске на все лето[970]. Кроме того, Гусельников вкладывал деньги в исследование неизведанных земель. Он был одним из тех, кто финансировал экспедицию Семена Дежнева по исследованию северных берегов[971]. Дежнев отыскал северо-восточную оконечность Евразии почти за столетие до второй экспедиции Беринга.

Энергичная защита своих интересов и поиск милостей со стороны государства – напомним, что в 1650 году Гусельников получил особое дозволение торговать запретными лисьими шкурами[972], – способствовали успеху братьев. Василий стал гостем в 1648 году, а его брат Афанасий – десятилетием позже, в 1658 году. Как указано в четвертой главе, несмотря на благоволение властей (или именно из‐за него), братья Гусельниковы вызывали к себе всеобщую ненависть во время народных волнений – в 1645 году в Сибири и в 1648 году в Москве. Василий Федотов Гусельников скончался в 1654 году, не от руки озверевшей толпы, а от чумы, как и Кирилл Босов[973]. Подобно другим успешным купцам, Гусельниковы покровительствовали церкви. В 1668 году Афанасий даровал средства на постройку каменной церкви в Великом Устюге в память о своем брате Василии[974].

Хотя в середине XVII века Босовы и Гусельниковы вели более активную деятельность в Сибири, нежели Филатьевы, в конечном счете именно Филатьевы оставили по себе самый заметный след в сибирских таможенных книгах, потому что после смерти Босова и Гусельникова от чумы, пришедшей в Москву летом 1654 года, эти фамилии мгновенно исчезают из сибирских таможенных книг. Царь, находившийся во время вспышки эпидемии на Смоленском фронте, приказал активно отслеживать положение дел. Царская семья была вывезена из Москвы. На въезде в город и выезде из него были поставлены дополнительные заставы, которые строго охранялись. Депеши, которые привозили царю, держали над огнем для дезинфекции, а затем копировали на чистую бумагу, которая после этого вручалась царю. Дома и имущество жертв чумы сжигались. Вопреки православным традициям, государство приказало хоронить мертвецов, не меняя на них одежды. Несмотря на сильные карантинные меры, к декабрю 1656 года, когда было объявлено о прекращении эпидемии, от нее умерли бессчетные тысячи людей: по некоторым оценкам, погибло шестьдесят тысяч человек, а другие утверждают, что умерло значительно более половины двухсоттысячного населения Москвы[975]. В одном лишь Сибирском приказе в 1654 году из семнадцати подьячих девять умерло от чумы[976].

Чума выкосила ряды гостей. Кроме Босова, его сына и Василия Гусельникова, от чумы полностью пресеклась мужская ветвь купеческой семьи Никитниковых[977]. Еще два гостя умерли в 1654 году и четыре в 1655 году[978]. Причины смерти в некоторых случаях неясны, но за два года корпорация недосчиталась восьми гостей: в 1653 году их было двадцать девять, а в 1655 году остался всего двадцать один гость, таким образом, убыль составила 28% членов корпорации. Это было самое резкое сокращение численности гостей в период с 1636 по 1725 год[979]. Общую смертность в Москве подсчитать невозможно, но сохранились записи двадцати хозяйств элиты, четырех монастырей и пятнадцати ремесленных посадов, и они показывают непомерную смертность среди представителей элит: «На момент чумы насчитывался 6801 человек, а к концу вспышки в живых оставалось лишь 1160, таким образом, смертность составила 83%. В боярских хозяйствах смертность была немного выше среднего – 85%. Записи из двадцати четырех городов московской округи указывают на смертность в 54%»[980]. Несмотря на свое богатство и статус, элиты раннего Нового времени не имели особых возможностей изолироваться от опасностей для здоровья, угрожавших обществу в целом.

Посреди московской трагедии, от которой Филатьевы, видимо, особо не пострадали, один Филатьев нашел себе ценную работу. Осенью 1654 года, когда смертность повышалась, а патриарх Никон закрылся на карантин «в горах и лесах, скрываясь от лютости моровой язвы, удаляясь от людей, проживая в палатке под дождем и снегом, не имея себе иного утешения, кроме огня», иконописец и торговец иконами по имени Иван Филатьев вместе со своими коллегами получил заказ на роспись построенной патриархом Никоном церкви Трех Святителей[981]. Через три года, в январе 1657 года, у Филатьева купили двадцать икон Богоматери Владимирской «для благословения» патриарха Никона[982]. Этой же осенью в холодный ноябрьский день, когда патриарх Никон произносил службу в Успенском соборе в зеленом воскресном одеянии, торговый человек Михаил Филатьев продал еще десять икон «для благословения» Никона[983]. Вероятно, Иван и Михаил Филатьевы, мелкие торговцы Иконного торгового ряда на московском рынке, были в родстве друг с другом и, может быть, с Филатьевыми, которые к этому времени занимали видное положение среди московской купеческой элиты.

Будучи представителем этой купеческой элиты, Остафий Филатьев руководил делами многочисленных приказчиков, подвластных ему людей и служащих в Сибири и других регионах вдали от Москвы. В мире раннего Нового времени, когда милость и покровительство были чрезвычайно важны для успеха, лучше всего было находиться в центре. Государственная служба занимала центральное место в московском обществе задолго до того, как Петр провозгласил себя «первым слугой Отечества». Государство ждало службы от всех социальных групп, и купцы не представляли собой исключения из правила. Как было сказано в первой главе, гости и купцы гостиной сотни формально служили государству на многочисленных ролях. Одной из составляющих этой службы были советы. Иван IV, как известно, сказал Энтони Дженкинсону: «Мы знаем, что дóлжно выслушивать купеческие дела, ибо они опора нашей царской казны»[984]. Династия Романовых относилась к этому серьезно. Государство регулярно обращалось к купцам за информацией о вопросах, связанных с коммерцией. Личное знакомство с высшими чиновниками царства и прямой к ним доступ заключали в себе, разумеется, очевидные выгоды. Когда сэр Дональд Маккензи Уоллес (1841–1919) принижал русских купцов, боровшихся за право принимать в своих домах высших должностных лиц, он упускал из виду, какой ценный капитал зарабатывает тот, кто налаживает политические связи, – не только в России, но и в его родной стране[985]. В XVII веке темп взаимной интеграции экономик России и стран Европы нарастал, и находиться в Москве было особенно важно потому, что в связи с этим изменением более тысячи трехсот европейских купцов пришли в Москву искать рынков и барышей – и эти купцы прекрасно понимали важность политического покровительства. Романовы искали равновесия между двумя подходами. В теории, подобно другим руководителям протекционистско-меркантилистских государств раннего Нового времени, они признавали, что благоденствие отечественных купцов пойдет стране на пользу. На практике же западноевропейские купцы часто предлагали что-нибудь заманчивое – звонкую монету, доступ к ценным товарам и иностранным рынкам, специалистов[986] и прочие выгоды, которые были привлекательны для российского руководства здесь и сейчас. Периодически государство заключало сделки с иностранными купцами, которые, с точки зрения русских купцов, вредили их собственным интересам. Поэтому представители российской купеческой элиты старались сохранить доступ к царскому двору, чтобы не потерять возможности отстаивать свои запросы[987].

Соперничество за придворные милости было отнюдь не единственной причиной, почему имело смысл находиться ближе к центру. Долгое проживание в родном городе могло привести к дурным последствиям. Гость Олисов, из Казани, в 1704 году свидетельствовал о том, как дорого могло обойтись отсутствие в Москве в момент исчисления суммы налогов: «А в прошлые годы, когда в Москве определялись для гостей пошлины… в мое отсутствие налагали на меня большой налог – сто тридцать рублей за каждый сбор и такие сборы происходят два и более раза в год»[988]. Действительно, одна из «услуг», которые Филатьев, по его словам, предоставлял, заключалась в том, чтобы заступаться за своего покровителя – сибирского воеводу и улучшать его репутацию в центре.

В московской политической культуре, в высшей степени совещательной, царь искал советов гостей по тем вопросам, в которых они разбирались, – и Филатьевы входили в закрытую группу купцов, к которым царь прислушивался. В 1660 году царь приказал собрать сведения у купцов о хлебной торговле – он был обеспокоен чересчур высокими ценами на хлеб. Это был вопрос, в котором очень важно было иметь право голоса, особенно потому, что купцы, в том числе братья Ушаковы, о которых речь пойдет в восьмой главе, были замешаны в нелегальной спекуляции хлебом[989]. В 1662 году Остафий Филатьев был одним из купцов, подавших царю коллективную челобитную[990]. Как указано выше, в 1668 году Остафий получил указание оценить стоимость восточных товаров в Москве[991]. В 1672 году он был одним из гостей, участвовавших в написании ответа царю по поводу последствий армянской торговой монополии[992]. В 1676 году он подписал грамоту, в которой гости изложили свое мнение по поводу предложения голландского посла Конрада ван Кленка заключить договор о транзитной торговле шелком[993]. В 1677 году он служил оценщиком соболей в Сибирском приказе[994]. В 1684 году сын Остафия Алексей вместе с другими купцами докладывал главе Сибирского приказа князю Ивану Борисовичу Репнину (1617–1687) об их методах найма рабочей силы в Сибири. Репнин отнесся с симпатией к их взгляду на вещи и проинструктировал сибирских воевод оставить все как есть и не вводить новых порядков[995]. В 1685 году, когда речь шла о предоставлении индийским купцам из Астрахани доступа на московский рынок, Василий и Алексей были в числе гостей, выступавших в протекционистском духе[996].

Стремясь уравновесить бесчисленное множество целей и интересов, государство с вниманием относилось к заботам купцов и часто упоминало их в своих указах, посвященных торговле. Например, выпуская в 1683 году разъяснение по поводу взимания проездных пошлин, оно процитировало конкретные жалобы Филатьева[997]. Купцы относились к этой заботе как к чему-то само собой разумеющемуся и ожидали от государства, что оно поможет им защитить свои интересы. Находясь при царском дворе в Москве, купцы пытались использовать щупальца государства, когда кто-то из их людей пропадал в поле или подпадал под дурное воздействие алкоголя[998]. Гости Г. Р. Никитин и Надей Светешников обращались к царю, чтобы он приказал сибирским воеводам помочь удержать их приказчиков от выпивки и заставить заниматься делом[999]. Купцы О. Филатьев, С. Лужин и Г. Р. Никитин, раздраженные ущербом от пьяного хулиганства в сибирских городах, вместе обратились к царю с челобитной о закрытии в Сибири нелегальных кабаков[1000]. Добрые хозяева беспокоились не только о трезвости, но и о здоровье своих людей. И правильно делали. Самым базовым основанием торговли в раннее Новое время была доставка товаров из пункта А в пункт Б, и успех этого предприятия зависел в первую очередь от полевых агентов. Сохранилось несколько челобитных Сибирскому приказу, в которых гости просят дозволения отправить своим агентам в Сибирь мед или патоку – противоцинготные средства[1001].

ТОРГОВЛЯ С КИТАЕМ

Филатьевы имели хорошие возможности по эксплуатации сибирской пушнины. Но ее поставки стремительно сокращались, и распространилась точка зрения, что богатство можно нажить на восточных товарах. Филатьевы стали пионерами китайской торговли. Они торговали как предметами роскоши, так и товарами повседневного спроса. В 1682 году Остафий продал Московскому печатному двору 40% бумаги (вероятно, ввезенной из Китая) для печати книги «Ирмологий» по самой лучшей цене[1002]. Кроме того, Филатьевы торговали китайскими шелками. В XVIII веке они будут сами производить этот ценнейший товар в России – в их ведении будет шелковая фабрика в Петербурге. Пока же, в XVII веке, несколько русских купцов пытались принять участие в новых рынках, а западноевропейские купцы в русских торговых городах с нетерпением ждали возможности наполнить свои корабли и доставить восточные товары жителям Запада, располагавшим все большими средствами для трат. Кроме того, каким бы малочисленным ни было новое сибирское население, ему были необходимы припасы. Дальняя торговля в раннее Новое время обычно ассоциируется с предметами роскоши, но скот, сушеные фрукты, орехи и недорогие ткани составляли значительную долю товаров, которые сибирские купцы перевозили из одной части Евразии в другую.

Как это обычно бывает с евразийской торговлей раннего Нового времени, о товарах, которыми торговали, мы знаем не так много, как хотелось бы; зато мы неплохо знаем, какими путями они следовали. Подобно тому как люди Филатьева иногда переходили Урал по Черезкаменному проходу на севере, а иногда шли через Верхотурье, Китая они тоже достигали различными путями. Вероятно, первые филатьевские «набеги» на Китай шли по более наезженному пути, мимо Ямыш-озера, вдоль Иртыша. Именно Филатьевы сыграли роль в открытии нового пути в Китай, напрямую через пустыню Гоби. В 1674 году их приказчик Гаврил Романов Никитин стал первым известным русским, который довел караван до самого Китая, проложив путь, шедший прямо на юг, и отважно пройдя пустыню Гоби, которую караваны обычно огибали с юго-западной стороны[1003]. Но даже после того, как Никитин открыл дорогу через пустыню Гоби, Филатьевы продолжали использовать Ямышевский путь. Это была мудрая стратегия, потому что в степи никогда нельзя было рассчитывать на безопасность. Хотя разбой был в некотором роде верным спутником степной торговли, джунгарские войны достигли в 1691 году такого накала, что торговля прекратилась. Бухарские купцы сообщили, что в этом году на Ямыш-озере не было торговли[1004]. К счастью, были разработаны и другие варианты. В 1690‐х годах Филатьевы успешно организовали несколько караванов в Китай по более восточному пути, начинавшемуся в Нерчинске. Однажды они выступили в роли эскорта для православной миссии, стремившейся обосноваться в Пекине[1005]. Можно предположить, заботила их не только вера, но и желание увеличить свое влияние в Китае.

Таблица 2. Ввоз китайских товаров через Нерчинск Филатьевыми, 1690–1694

Источник: Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 455.

Участие Филатьева в китайской торговле через Сибирь создало ему репутацию специалиста по восточным товарам. Когда в 1668 году в Москву прибыли дары царю от калмыков, Остафию Филатьеву было поручено оценить стоимость товаров. Этот случай не только наглядно показывает еще один способ, которым гости могли послужить государству, но и дает представление о компетенции Филатьева по части восточных товаров[1006]. Двумя десятилетиями позже он еще более активно участвовал в восточной торговле. Каждую осень, когда большие караваны приходили из Евразийской степи к сибирским таможням, восточные товары распространялись по всей Сибири. Августовско-сентябрьская ярмарка у озера Ямыш была одним из тех мест, где купцы выменивали товары и придавали им новую конфигурацию, укладывая их в мешки и на сани, в которых товары добирались до следующего пункта проверки или обмена. В октябре 1686 года три разных агента Филатьевых прошли через Тобольск; у каждого были нагруженные товаром сани[1007]. Товары были не распакованы, поэтому два первых груза не были переписаны; зато третий и самый большой был. Опись груза показывает все изобилие восточных товаров, которые Филатьевы везли через Евразию. Человек Филатьева, Дмитрий Константинов, «грек» из Царьграда, задекларировал в Тобольске трое саней китайских тканей, чая и бухарских товаров. В момент декларирования товары Константинова были оценены немного дешевле, хотя указаний, что он успел что-либо продать, нет; можно только задаваться вопросом, что произошло. Как бы то ни было, с Константинова не стали взимать десятую пошлину, потому что он купил эти товары в степи, выменяв их на русские товары, с которых эта пошлина уже была выплачена[1008].

Первое упоминание о Дмитрии Константинове как о «человеке Филатьева» датируется более чем десятью годами раньше, 13 мая 1673 года. Он помогал агенту Гаврилу Романову (будущему гостю Г. Р. Никитину) с переправой груза на лодке через Тюмень[1009]. Он не был единственным «греком» в регионе. На службе Г. Р. Никитина был грек, Николай Иванов Греченин, который в 1694 году привез из Китая через Тобольск драгоценные камни, не задекларировав их на таможне[1010]. У Филатьевых были агенты-греки, которые действовали среди калмыков в степи и оттуда вели торговлю с Китаем. Весной 1700 года к казахам был отправлен толмач, чтобы договориться об ответных мерах на недавние набеги. Вернувшись в Томск, он привел полное энтузиазма письмо от греков и русских, живших среди казахов: «А приезжайте к нам люднее с торгом; тепере у нас товаров не по-старому, много, и добрые товары есть. Ныне мы в Китаех торговали не по-прежнему, по волности своей выбирали в рядех и на лавках, никакой задержки не было… А кто охотник, друг другу сказывайте к нам приехать торговать»[1011].

За год до своей декларации в Тобольске в 1686 году Константинов, как было рассказано в пятой главе, оказался в трудном положении из‐за своих дел в Китае. Соборное уложение 1649 года предусматривало необходимость получать «визу» в большинстве случаев пересечения границы. Другими словами, каждый, кто желал ехать за границу, должен был обратиться за «проезжим документом» к царю (если он находился в Москве) или к местному воеводе (если в провинции). Было дозволено путешествовать в страны, с которыми Россия находилась в мире, для торговли и иных целей, за вычетом «измены» и другого «лихого дела». Эти правила были смягчены в западных приграничных областях, где людей не следовало наказывать за зарубежную поездку без документов, потому что они жили «смежно» с немцами и литовцами[1012]. На другом конце империи, где растущее число контактов приводило к росту напряженности и было бесчисленное множество неизвестных переменных, государство не желало придерживаться столь же либерального подхода к поездкам за границу. В 1672 году государство издало указ, воспрещавший российским купцам ездить в Китай без проезжего документа от Сибирского приказа. В 1678 году этот указ был издан повторно, что отражает не только сложные отношения двух держав, которые улучшатся лишь после Нерчинского мирного договора 1689 года, но и тот факт, что купцы ездили из России в Китай без проезжих документов. Тем временем, как рассказано в пятой главе, процветала торговля на Ямыш-озере – на пути в империю, где встречались купцы и кочевники с Запада, Востока и Юга. На Ямыш-озере купцы могли обменять восточные товары на русские и, пополнив запасы, вновь отправиться в Китай. По данным Вилкова, этим и занимался Дмитрий Константинов с 1679 по 1685 год. Когда в 1685 году Константинов все же нарвался на неприятности, влияние Остафия Филатьева выручило его[1013]. Принимая во внимание, что Константинов работал на Остафия Филатьева и до, и после инцидента 1685 года – в 1673 году и вновь в 1686 году, – интерпретация событий, которую предлагает Вилков, выглядит вполне правомерной.

ВНУТРИ СЕТИ ФИЛАТЬЕВЫХ

Изучение предприятий Филатьевых позволяет увидеть движение огромных объемов разнообразных товаров в Сибирь и из Сибири, а также хранение, распределение и рассредоточение грузов по различным сибирским рынкам[1014]. Таким образом, как и в случае с семьей Шабабиных (глава 7), мы видим сосуществование местной и дальней торговли. Это движение осуществлялось при помощи обширной сети агентов, рабочих, приказчиков и других людей, на которых мы можем взглянуть через окошко таможенных книг. Более десятка различных агентов, или «людей», Остафия Филатьева декларировали товары от его лица с 1661 по 1688 год[1015]. Причем это число не включает в себя многочисленных приказчиков и других помощников, которых Филатьев или его люди тоже задействовали для торговых операций. Явления агентов Филатьева на сибирских таможнях демонстрируют нам родственные связи, столь типичные в торговых сетях раннего Нового времени. Агенты обращались к родственникам за помощью в своих предприятиях. В сети Филатьевых были как минимум две команды, состоявшие из отца и сыновей[1016]. Когда же агент не имел подходящего сына, брата, племянника или более дальнего родственника, который мог бы путешествовать вместе с ним и помогать ему, он мог прибегнуть к усыновлению. В 1699 году Андрей Едомской, человек Филатьева, купил вблизи Нерчинска пятилетнего мальчика. Убедив власти в том, что мальчик – пленник, а не будущий плательщик ясака, Едомской воспитал его как собственного сына, окрестив его и дав ему христианское имя Григорий Иванов[1017].

Младшие участники сети передавали друг другу бесценные сведения. Хотя успешные хозяева старательно трудились, чтобы отслеживать дела в поле, с каждым торговым караваном и с каждым торговым сезоном необходимо было принимать бесчисленное количество малых и больших решений, которые влияли на успех или неудачу. Агенты были бесценными людьми, которые находились на переднем крае и вели переговоры с чиновниками. В 1678 году, обнаружив, что стены государственных складов в Верхотурье, плохо отремонтированных после случившегося много лет назад пожара, все в дырах и товары, лежащие на этих складах, открыты стихиям, человек Филатьева договорился с местным священником о хранении филатьевских товаров в церковном подвале. Когда о подобном решении узнал гость Лузин, он приказал своему человеку достичь такой же договоренности[1018]. Остафий Филатьев ценил агентов, которые разумно использовали имевшиеся ресурсы. В 1664 году его человек Родион Щепеткин продал коч (одномачтовое и однопалубное парусно-гребное судно) якутскому начальству. К несчастью для якутского начальства, в течение следующих трех лет коч стоял без дела и без ухода, после чего в описи 1667/68 года был признан негодным для плавания[1019]. Но Филатьев по этому счету платить не собирался. Изучение этого инцидента показывает, насколько важно было добывать фонды, поддерживать их в должном качестве, избавляться от них и переводить их в работающий капитал, – задача особенно непростая в Сибири, постоянно страдавшей от недостатка ресурсов. В подобных стесненных обстоятельствах передача знаний была особенно важна. Чиновники тоже учились у полевых агентов. Если правительство обращалось к привилегированным купцам за оценкой товаров, которыми они торговали, сибирские чиновники шли с такой же просьбой к полевым агентам. В марте 1690 года иркутский воевода велел путешествовавшим вместе людям О. И. Филатьева, С. А. Лузина и Г. Р. Никитина, ставшего теперь гостем, оценить стоимость восточных тканей и мехов, предназначенных в дар калмыцкому хану[1020]. Однажды сибирские власти обратились к «лавошному сидельцу» (продавцу в лавке) Филатьева, чтобы он записал сообщение состоявшего на русской службе первопроходца, который сам писать не умел[1021].

Кроме агентов, перевозчиков и лавочных сидельцев, Филатьевы содержали большой штат домочадцев в Москве. Семья Норицыных была командой из отца и сыновей на службе Филатьевых. В 1682 году трое мужчин (или мальчиков) из семьи Норицыных жили у Остафия Филатьева в Москве. Попав в трудное положение, они переехали к нему, чтобы выплатить свои долги[1022]. Мы больше узнаем об этой семье в восьмой главе.

Сезонные и региональные тенденции в торговле приводили к тому, что купцы часто путешествовали вместе и часто сближались, намеренно или в силу обстоятельств. Когда Филатьевы и Панкратьевы или зависимые от них люди одновременно появлялись на таможне, даже когда две семьи были вовлечены в яростные имущественные споры, это могло быть совпадением. Но часто купцы сближались намеренно, пусть и спонтанно. В январе 1662 года люди Филатьева заплатили пошлину вместе с агентом купца гостиной сотни Козьмы Кондратьева, прибыв на тюменскую таможню из Верхотурья на двух санях с тремя проводниками[1023]. Кстати, Прокофий Федоров, действовавший в этом путешествии от лица Филатьева, возможно, был тем самым Прокопием Федоровым, торговцем из Вологды, ежегодный оборот которого в Устюге составил 488 рублей в 1633/34 году и 432 рубля в 1634/35 году[1024]. В конце концов, агенты купцов иногда действовали и независимо от них[1025].

Эти подробности, кажущиеся случайными, показывают текучесть, характеризовавшую торговый мир России раннего Нового времени. Наверху были династии купцов, а внизу, в их сетях, бесчисленные индивидуумы двигались по своим собственным траекториям. Хотя Сэмюэл Барон, Уоллес Дэниел и Ярмо Котиляйне утверждали, что представители купеческой элиты участвовали в подавлении нарождающегося среднего класса купцов, мы встречаем яркие примеры привилегированных купцов, чья успешная карьера началась с работы на других привилегированных купцов. Гаврило Романов сын Никитин, один из самых успешных гостей конца XVII века, вначале работал на Филатьевых[1026]. Достигнув привилегированного положения, он остался в хороших отношениях с Филатьевыми; они много сотрудничали в сибирской и китайской торговле. Таможенные книги показывают, возможно, еще один такой же пример. В 1672/73 году на службе у Филатьевых находился некто Иван Григорьев. Человек по имени Иван Григорьев из московской Мещанской слободы был членом гостиной сотни с 1678 по 1684 год[1027]. Возможно, перед нами еще один пример того, как купец действует независимо и в то же время находится в услужении у более крупного купца. Но, хотя хронологически он подходит, в стране, где 10% мужского населения носило имя Иван и 3,5% имя Григорий, Иван Григорьев – слишком обыкновенное имя, чтобы можно было без дополнительных данных утверждать, что оба купца были одним и тем же Иваном Григорьевым[1028]. Поэтому мы не знаем, был ли это еще один агент, поднявшийся до уровня привилегированного купца. Тем не менее, хотя организующим принципом коммерции в раннее Новое время была опора на родственников, были исключения: способные люди могли выдвинуться, даже не будучи родственниками хозяина.

Чтобы это понять, надо глядеть не только на вхождение в привилегированное сословие. Летом 1700 года Петр Иванов, человек Василия и Алексея Филатьевых, даровал экземпляр печатного издания «Апостола», книги, содержащей Деяния апостолов и их послания, калужской церкви в память Остафия (Евстефея) Филатьева и его родителей[1029]. «Апостол», изданный в 1564 году, был одной из первых печатных книг в Московии и двадцать раз переиздавался в XVII веке; его печатные издания стоили дороже рукописных[1030]. То, что этот экземпляр находился во владении человека Филатьевых, указывает на то, что он обладал немалыми средствами. Вспомним также роскошную одежду и прекрасные пистолеты, принадлежавшие человеку гостя Г. Р. Никитина[1031]. Все это не означает, что высокопоставленные российские купцы были какой-то особой разновидностью капиталистов и окружали заботой купцов помельче, – я не собираюсь спорить с тезисом Броделя, что истинные капиталисты стремятся уничтожить конкуренцию[1032]. Однако имеющиеся у нас примеры усложняют общую картину.

Привилегированных купцов России называли корпорациями, что в первую очередь отражает традицию применения западных категорий, вне зависимости от того, подходят они или нет. Если слово «корпорация» подразумевает некое общее сотрудничество всех членов группы, то к гостям оно не подходит. Особый статус гостя формально определялся грамотой, полученной от царя, и обязанности они имели по отношению к царю, а не друг перед другом. Гостиная сотня была еще более обширной и неорганизованной группой. Но сотрудничество между привилегированными купцами имело место. Оно могло быть неформальным, спонтанным и, возможно, ограничиваться одной сделкой, но вместе с тем очевидно, что иногда оно было намеренным и долговременным, примером чему могут послужить Филатьевы и Лузины в Сибири. Филатьевы занялись сибирской торговлей более чем на десятилетие позже, чем Андрей или Семен Остафеевы Лузины, но с 1670‐х по 1690‐е годы Филатьевы и Лузины действовали в партнерстве. Как правило, у них были разные агенты – то есть они не имели общего агента, как другие, – но их агенты путешествовали вместе.

Это было не единственное очевидное сотрудничество важнейших московских купцов. Гости Василий Григорьевич Шорин и Семен Филиппович Задорин активно действовали вместе в сибирских предприятиях до самой смерти Задорина в 1665 году[1033]. Шорин и Задорин были вовлечены в торговлю на разных концах империи, в том числе в каспийско-персидскую торговлю. Их дела были столь переплетены, что у них были общие агенты – четыре разных человека в Сибири заявили на таможне, что они приказчики одновременно гостя Василия Шорина и гостя Семена Задорина[1034].

Их сотрудничество не ограничивалось Сибирью. У Шорина и Задорина была общая кожевенная мануфактура в Ярославле, которую они продали в 1662 году[1035]. Когда Задорин продал свои лавки в Нижнем Новгороде, Шорин финансировал покупателей[1036]. Подобно другим представителям московской элиты, они укрепили свои деловые отношения брачными узами. Задорин женился на сестре Василия Шорина[1037].

В сибирских таможенных книгах с 1640 по 1728 год появляются шестнадцать гостей, которые торгуют либо сами, либо через своих представителей[1038]. Почти половина из этих шестнадцати появляются там регулярно. В их числе – Босовы и Гусельниковы, чья деятельность практически сошла на нет после смерти двух гостей в 1654 году. Остальными наиболее активными купцами были Филатьев, Лузин, Шорин и Задорин. Филатьев и Лузин действовали в партнерстве, Шорин и Задорин тоже. Впрочем, неясно, были ли эти два тандема в полной мере конкурентами друг другу. Дело в том, что их агенты появляются на одних и тех же таможнях в хронологической близости друг к другу. Более того, эти семьи тоже объединяли брачные узы. У Афанасия Лузина было две дочери. Одна вышла замуж за гостя Михаила Шорина, другая – за Филатьева[1039].

Поддержание хороших отношений с воеводой входило в стандартные оперативные расходы привилегированных купцов, но подсчитать этот аспект их деятельности нелегко. Историк В. А. Александров мимоходом писал о хозяйственных отношениях Филатьевых с сибирскими воеводами. Остафий Филатьев поддерживал регулярную «по-дружески заинтересованную» переписку с якутским воеводой Иваном Федоровичем Голенищевым-Кутузовым, чья карьера и жизнь окончились в опале, а имущество было конфисковано, когда обнаружилось, что он для собственного обогащения посылал огромное количество пушнины в Россию с многочисленными торговцами, проезжавшими через Якутск[1040]. В рамках поддержания заинтересованных дружественных связей между гостем и воеводой – возможно, в данном случае будет более точным говорить об услугах, нежели о подарках, – Филатьев ссужал деньгами людей воеводы, приходивших в Москву за товарами, покупал товары согласно присланному воеводой списку, а также, как сообщает В. А. Александров, мог защищать интересы сибирского воеводы перед царем в Москве потому, что для успешной карьеры было абсолютно необходимо иметь правильную репутацию в глазах нужных людей. Ловкому человеку, находящемуся далеко на окраине, были необходимы защитники в центре, и Филатьев уверял своего сибирского покровителя, что он сделает благосклонность и достойную службу Голенищева-Кутузова известными при дворе[1041]. Взамен за это, напоминал Филатьев воеводе, он ждет ответных услуг. В частности, в одном письме воеводе предлагалось дать взаймы Гаврилу Романову, человеку Филатьева, любую денежную сумму, которую он запросит в письменной форме, и было обещано, что Филатьев возместит эти деньги в Москве[1042].

Как мы увидели в четвертой главе, существовал определенный поиск равновесия между обращением к закону и различными способами его обойти в целях продвижения собственных интересов. Если с И. Ф. Голенищевым-Кутузовым Филатьев, очевидно, поддерживал хорошие отношения, то, когда к власти пришли Гагарины, его отношения с сибирскими властями изменились к худшему[1043]. Когда в 1647/48 году Остафий Филатьев подал царю челобитную о злоупотреблениях енисейского таможенного головы Василия Бурякова, это, вероятно, свидетельствовало скорее о его смелости, чем о влиянии, потому что карьера его только начиналась. Но репутация его дяди Богдана была, по-видимому, достаточно крепкой, потому что царь удовлетворил просьбу Филатьева о назначении в енисейскую таможню подьячего для борьбы со злоупотреблениями[1044].

ИМУЩЕСТВО И «СОЛЯНЫЕ ВОЙНЫ»

Наживаясь на сибирской торговле, семья Филатьевых вкладывала деньги в недвижимость. В 1638 году Ивану Васильевичу Филатьеву и его сыну Остафию принадлежал дом в Белом городе, квартале в форме полумесяца, охватывавшего Кремль и Китай-город с севера. К 1675 году Остафий переехал в большую усадьбу в южной части Китай-города. В 1695 году в собственности сыновей Остафия находилось три двора в Китай-городе, не считая построенной Филатьевыми церкви Святого Николая[1045]. К началу XVIII века семье Филатьевых принадлежало больше недвижимости, чем любым другим гостям: в общей сложности 113 дворов[1046]. В их собственности или аренде находилось множество лавок в Москве и Сибири[1047]. Впрочем, приобретение собственности не всегда проходило гладко.

Как и другие важнейшие московские семьи XVII века, Филатьевы вкладывались в солеварни (список гостей, которым принадлежали дома в Соликамске, читается как справочник по высшей купеческой элите)[1048]. Можно предположить, что эти вложения себя оправдывали, потому что солеварни создавали немало трудностей. В 1672 году Остафий Филатьев купил недвижимость в богатом солью Серегове, вблизи Соликамска, в традиционной вотчине Панкратьевых. Недовольные таким вторжением в их земли, Панкратьевы сразу же попытались выжить из Серегова конкурентов, что повлекло за собой долгие имущественные споры[1049]. Когда конфликт был уже ожесточенным, местный староста дал показание, что однажды вечером его брат и кто-то еще, «напився пьяны», дали человеку Остафия Филатьева документы на собственность, которые были на его (старосты) имя, а продавать эту землю он не имел права, потому что она уже много лет назад была продана Даниле Григорьевичу Панкратьеву[1050]. Несмотря на столь сомнительное заключение сделки – если свидетельство было правдивым, – Филатьевы не сдавались. В декабре 1683 года сын Остафия Василий сам отправился в Серегово. В ходе своего визита он купил несколько дворов и провел немало времени, выпивая с местными крестьянами. Я подозреваю, что угощал всех Василий, потому что, как сообщал агент Панкратьева, те, кто продал Филатьеву землю, потом послали против Панкратьевых челобитные в Москву[1051]. Положение продолжало ухудшаться, и в 1684 году дошло до рукопашной между рабочими соперничающих солеварен в Серегове[1052]. Панкратьевы обвинили Филатьевых, что те посылают в Серегово своих людей настраивать местных против них. Действительно, по данным Н. В. Устюгова, рабочие уходили от Панкратьевых к Филатьевым, из чего можно сделать вывод, что Филатьевы пользовались у рабочих бóльшим уважением[1053].

Однако главные солеварни Филатьевых были расположены дальше к востоку. В 1680 году Остафий Филатьев купил у вдовы гостя за 1800 рублей участок земли с двумя солеварнями у реки Лёнвы, впадающей в Каму на западном склоне Урала. Расширяя это землевладение, Филатьев впутался в еще один имущественный спор, вызванный тем, что разные продавцы продали один и тот же участок земли ему и гостю Г. Ф. Шустову. В челобитной от 25 мая 1685 года Остафий Филатьев писал о Шустове: «Завидя моему промыслишку, о том разнообразно тщатся, всячески промышляют, как мы им меня от того промыслу отбить». После долгого процесса, в ходе которого было сочтено, что обе стороны находятся в своем праве, спорная земля была разделена пополам, и, поскольку они были на одной территории, между ними началось нечто вроде «партнерства», которое унаследовали сыновья Филатьева после смерти Остафия в 1692 году. К середине 1690‐х годов на Лёнве было сорок четыре солеварни, из которых двенадцать принадлежали Филатьевым. Кроме дома в Соликамске, который был у Филатьевых, как и у многих других купцов-и-солеваров, Филатьевы построили каменный дом на Лёнве – вероятно, тот самый, который посетил посол Идес на пути в Китай[1054]. На пике развития производства Филатьевы – Шустовы платили более 10 тысяч рублей таможенных пошлин с 2 миллионов пудов соли, добываемых ими ежегодно. В 1695 году в порядке саморекламы Филатьев и Шустов писали царям: «А как, государи, наших соляных промыслов тут не было, и соль покупали дорогою ценою; а как те наши промыслы построены, и соль в выварке учала быть, и соль покупали перед прежним малою ценою»[1055].

Строгановы, другие крупные производители соли в регионе, не оценили низких цен и конкуренции, и так началась третья большая соляная война Филатьевых. В сентябре 1695 года Григорий Дмитриевич Строганов начал сомнительную тяжбу, утверждая, что земля, на которой добывают соль, изначально принадлежала ему. Несмотря на формальный протест Филатьевых, Строгановы сумели добиться, чтобы в судебном процессе был задействован дружественный им межевщик. В феврале 1697 года царь Петр постановил, что земля принадлежит Строгановым. Грубые методы захвата Строгановыми земли так возмутили местное население – до того как Строгановы сумели захватить землю «законным путем», они послали своих людей заблокировать доступ к солеварням Филатьевых – Шустовых, тем самым закрыв производство, которое несло на себе основную часть налогового бремени, лежавшего на местном населении, – что местная община (посад) громогласно выступила против воеводы, женатого на женщине из семьи Строгановых. За это пятнадцать посадских людей, включая старосту, с их женами и детьми сослали на вечную службу в Азов. Двумя годами позже, когда была потеряна последняя надежда оспорить вынесенное решение, Филатьевы и Шустовы подписали соглашение и признали свое поражение. Строгановы же быстро переуступили солеварни московскому предпринимателю и финансисту Герасиму Васильевичу Бельскому в счет долга в 6000 рублей[1056]. Интересно, что Норицыны, о которых речь зайдет в восьмой главе, на разных этапах работали как на Бельских, так и на Филатьевых и находились под опекой обеих семей.

Несмотря на трудности, связанные с соляным промыслом, в других сферах Филатьевы преуспевали. На гостей взваливали часть финансового бремени военных кампаний, и после войн и больших испытаний цари традиционно благодарили гостей за их верную поддержку[1057]. При подписании Вечного мира 1686 года с Польшей регентша Софья наградила землями и деньгами гостей, которые «не жалея пожитков своих, давали из торговых своих промыслов, пошлины платили». В результате этого уникального жеста, причиной которого было желание Софьи удержать власть, Остафий Филатьев и его старший сын Василий получили по 85 рублей и по участку земли. Алексей получил 80 рублей и землю в Ростовском уезде, где впоследствии будет создана шелковая мануфактура[1058].

Успех Остафия Филатьева не был головокружительным и не был полностью творением его собственных рук, но он был впечатляющим. Остафий унаследовал семейное богатство и приумножил его. Продолжая активно вкладываться в сибирские предприятия и получать от них прибыль, он начал вести дела в Китае, заняв нишу, которую унаследуют его дети. Опубликованные источники демонстрируют нам семью, которая вела дела в Персии, на Кавказе, на территории Украины и западной части России[1059]. Отметились они и в Архангельске, как и следовало ожидать от купцов, покупавших в XVII веке восточные и сибирские товары. В 1680‐х годах, когда пришло время пожинать плоды впечатляющей карьеры, растянувшейся на полстолетия, Остафий Филатьев начал строительство церкви Святого Николая «Большой крест», простоявшей несколько веков как каменный монумент жизненного успеха, благочестия и службы государству этой купеческой династии. В мае 1692 года Остафий Иванович Филатьев был похоронен в этой церкви; погребальную службу вел патриарх Адриан[1060]. Одним из ярких достижений Остафия было то, что два его старших сына (всего у него было четверо сыновей) стали гостями уже при его жизни.

СЛЕДУЮЩЕЕ ПОКОЛЕНИЕ ФИЛАТЬЕВЫХ: ВАСИЛИЙ И АЛЕКСЕЙ ОСТАФЬЕВИЧИ

Решение о возведении купца в гости принималось на основе непрозрачной комбинации нескольких критериев – его достоинств, его заслуг, – достоинства и заслуги его отца тоже принимались во внимание, хотя и не всегда могли гарантировать сыну статус гостя – его связей, а также государственных нужд. Как правило, необходимо было иметь опыт работы на менее значимой должности, лично привлечь внимание царя и, весьма вероятно, иметь друзей в верхах. Хотя большинство гостей были родственниками других гостей, большой редкостью было, чтобы сын получил равный статус с отцом при его жизни, не пройдя через гостиную сотню, как, судя по всему, было с Василием, старшим из сыновей Остафия. Быстрое восхождение Василия и Алексея Остафьевичей служит еще одним свидетельством успеха, которого добился их отец.

Старший сын Остафия Василий стал гостем в 1675 году, предпоследнем году правления царя Алексея Михайловича. Его младшему брату Алексею было всего восемнадцать лет, когда он поднялся из купцов гостиной сотни до статуса гостя. Эта аномалия, когда при живом отце-госте два его сына тоже стали гостями, может объясняться здоровым отношением царя Федора Михайловича к купцам, а также бурным ростом китайской торговли[1061]. Сыновья Филатьева унаследовали крепкое предприятие. В 1678 году размер налогообложения четырех сыновей Остафия был определен в 1250 рублей[1062]. Примечательно, что сам Остафий оставался вовлечен в семейные предприятия почти до конца жизни; в 1690 году его люди (а не люди его сыновей) появляются в Сибири и в этом же году сообщают об обороте в 16 тысяч рублей в Архангельске; архангельский оборот Семена Лузина, его партнера по делам, составил в 1690 году 8400 рублей. В 1689 году О. Филатьев и С. Лузин отправили агентов торговать в Китай, так что в китайской торговле у них тоже был задействован существенный капитал[1063].

Два старших брата, Василий и Алексей, вместе вели семейные дела. Хотя они оба были вовлечены в солеварение, в сибирскую и китайскую торговлю, кажется, что Василий больше занимался солеварением, а Алексей – торговлей. Вспомним, что именно Василий выпивал с крестьянами в Серегове в 1683 году и он же подписал в 1696 году карту, поданную Филатьевыми в ходе борьбы со Строгановым, заявившим претензии на их землю[1064].

В 1687 году Василий возглавлял московскую Большую таможню[1065]. На рубеже веков он служил в Сибирском приказе и в 1702 году получил задание оценить стоимость китайских товаров[1066]. Находясь в Москве, он покупал сибирские и китайские товары напрямую у Сибирского приказа, причем, вероятно, не для государственных дел, как делал его двоюродный дед Богдан, купивший пушнину от имени царя и продавший ее как торговый агент царя в Варшаве[1067], а для собственных коммерческих целей. Василий был одним из покупателей на аукционе 1699 года, где продавались конфискованные государством товары Г. Р. Никитина[1068]. Никитин был арестован 30 августа 1698 года по обвинению в непочтительных отзывах о царе Петре и его фаворите Меншикове и за критику правительственных мероприятий. К несчастью, это случилось всего через несколько дней после того, как Петр вернулся в Россию, чтобы разбираться с восстанием стрельцов; в этот момент он был сильно встревожен и не расположен к милосердию в отношении тех, кто не проявлял достаточной лояльности. Пожилой купец умер в тюрьме всего через несколько недель, 18 сентября 1698 года[1069]. Можно задаться вопросом, чувствовал ли Василий Остафьевич Филатьев иронию судьбы, скупая товары погибшего человека, чья карьера когда-то началась благодаря помощи его отца[1070]. Они продолжали сотрудничество на протяжении долгих лет, и после крушения Никитина Филатьевы брали к себе на службу его людей[1071].

Алексей, младший брат Василия, играл очень заметную роль в сибирской и китайской торговле. В изученных мною сибирских таможенных книгах часто появляются люди, работающие на Алексея Остафьевича или на Остафия, а вот агенты Василия появляются лишь единожды – на пути в Китай в 1690‐х годах[1072]. В этом ключевом аспекте семейного дела участвовали оба сына. Незадолго до 1680/81 года Василий доставлял меха в государственную казну[1073]. Они оба активно переписывались со своими агентами и работниками на местах. В 1696 году Сибирский приказ, оказавшийся под руководством Андрея Андреевича Виниуса, открыл новую почтовую службу. Указ о ее учреждении гласит, что «велено (торговым людям) для потребы и распространения торгов своих, и для преумножения пошлин» посылать в Сибирь и др. места свои «грамотки» к приказчикам и др. лицам, «вместе нарочных посылок людей своих». Филатьевы воспользовались новой службой. Василий и Алексей совместно отправили восемь писем своим сибирским агентам. Как и в современной почтовой системе, оплата зависела от веса. Но вместо конкретного адреса братья Филатьевы прислали «восемь грамоток» на имена своих приказчиков в Сибири, поручив государственным служилым людям отдать им эти письма «где прилучится»[1074].

Алексей проводил время и на соляных приисках. Когда в 1692 году российский государственный караван, возглавляемый голландцем Эвертом Избрантом Идесом, на пути в Китай прошел через Соликамск, Алексей Филатьев принял руководителей каравана у себя. Адам Бранд, немец, написавший дневник путешествия, описал, как посла Идеса и бóльшую часть свиты пригласили в «имение» «московского гостя по имени Алексей Астафьевич Филатов» «на большой банкет». Дом был расположен в 20 верстах от Соликамска, где, по словам Бранда, царь содержал более 20 тысяч рабочих, добывающих соль[1075]. Там члены посольства «очень веселились, так как каждый старался ответить на любезность любезным дружелюбием, что пришлось очень по сердцу нашему хозяину». Если за обедом и были подняты темы о здоровье отца Алексея (умершего в мае 1692 года) или о грядущих соляных войнах с соседями, Бранд об этом не сказал ни слова. Что доклад Бранда передает, так это энтузиазм Алексея Остафьевича в отношении кораблей. Филатьевы были вовлечены в проект, милый сердцу царя Петра I, – кораблестроение. Дневник Адама Бранда позволяет нам на минутку взглянуть на личность Алексея Филатьева – целеустремленного русского предпринимателя, готового пустить в дело свое новейшее приобретение. По словам Барона, Петр с его влюбленностью в море и морскими устремлениями принудил гостей заняться судостроением против их воли, хотя у них не было ни нужного опыта, ни желания этим заниматься[1076]. Однако рассказ Бранда о том, как Алексей Филатьев гордо демонстрировал свою собственную судостроительную верфь путешественнику, показывает, что он был искренне заинтересован в этом. По словам Бранда, «наш хозяин велел приготовить два больших судна, грузоподъемностью 800 ластов каждое, отправку которых он задержал до нашего приезда, и мы своими глазами видели, как много на них было народу, и какая была установлена дисциплина. На каждом из судов было по пятьсот рабочих, работавших посменно, что уже говорило о порядке и дисциплине. Когда одна группа гребцов уставала и теряла силы, на весла садилась другая, потом опять прежняя. На это было приятно смотреть»[1077]. На дворе был 1692 год, еще оставалось несколько лет до того, как любовь к кораблям станет необходимым условием, чтобы приобрести благоволение Петра. Как знать, не Филатьев ли заразил Петра своей любовью к судостроению? В любом случае Петр был впечатлен его знакомством с другими нововведениями, малоизвестными в тогдашней России и, возможно, происходящими из Западной Европы. В письме архангельскому воеводе в 1693 году Петр велел прислать ему «органцы маленькие, о которых ведает гость Алексей Филатьев»[1078].

К 1690‐м годам Филатьевы были опытными деловыми людьми, к тому же они научились у своего отца главным принципам выживания. Филатьев знал, как нелегко добиться успеха в Сибири, и понимал, в какой серьезный бой он вступает, когда в 1694 году пошел против Матвея Петровича Гагарина, могущественного и известного своим мздоимством губернатора Сибирской губернии, незаконно конфисковавшего у людей Филатьева 4480 рублей[1079]. Можно задаться вопросом, были ли одни злоупотребления Гагарина причиной того, что Филатьев сменил тактику, – прежде он предпочитал «договариваться» с сибирскими воеводами. Или же, может быть, Филатьев надеялся таким образом нейтрализовать конкуренцию своей сибирской торговле, которую он старался развивать новаторскими методами? В этой нише Филатьев встретил не одного серьезного конкурента. Иркутский воевода Иван Петрович Гагарин и его брат, нерчинский воевода Матвей Петрович Гагарин, занимались китайской торговлей параллельно своим государственным функциям, превращаясь таким образом в конкурентов гостям, старавшимся развивать ту же самую торговлю, – конкурентов, имевших в своем распоряжении военные силы и государственную власть.

Филатьев был не единственным купцом, у которого возникли проблемы с Гагариным. Имевший более низкий ранг купец гостиной сотни Г. Григорьев подал царю челобитную, обвинив М. П. Гагарина в том, что он незаконно отнял у него китайские товары на сумму в 425 рублей[1080]. В конечном счете злоупотребления Гагарина, посягавшего в том числе на людей, обладавших собственным влиянием, стали слишком вопиющими, чтобы их можно было игнорировать. Желание Петра продемонстрировать, как сильно изменилась Россия, проявлялось в его готовности показательно карать тех, кто не соответствовал его представлению об империи верных и послушных служилых людей. Это и решило судьбу Гагарина. После долгого расследования и восстановления на службе, а потом окончательного приговора, в 1721 году он был повешен[1081]. Это была одна из нескольких театрально ярких публичных казней в годы царствования Петра – в частности, в 1701 году дворянин был казнен за взятку в 5 рублей[1082]. В то время как Петр вел показушную борьбу с коррупцией, его самый близкий сподвижник, Александр Данилович Меншиков, принимая взятки и оказывая услуги, собрал совершенно гигантское состояние и при жизни Петра за это наказан не был.

ФИЛАТЬЕВЫ В ПЕТРОВСКУЮ ЭПОХУ

По мнению А. И. Аксенова, с первого десятилетия XVIII века началось стремительное падение Филатьевых в бездны финансового краха. В 1705 году налоговое бремя, возложенное на Филатьевых, сократилось до 860 рублей: это произошло после их собственной челобитной, в которой они жаловались на ухудшение своего положения из‐за потери доходов от соли и соболей, а также пожаров. В 1711 году их налогообложение вновь сократилось[1083]. Эти факты – главная основа утверждения Аксенова; он считает, что утрата доходов от соли, более жесткая государственная регламентация добычи соболя, а также «почивание на лаврах» создали трудности, от которых Филатьевы уже не оправились.

Это мнение соответствует выводам Сэмюэла Барона, что гости были отжившим свой век учреждением, раздражавшим Петра[1084]. Безусловно, после 1700 года лишь три человека были возведены в ранг гостей, а сама корпорация была юридически ликвидирована в 1728 году. Но содержание следует отличать от формы. Если Петр решил полностью пересмотреть структуру существовавших к его времени коммерческих учреждений, это не обязательно означает, что он испытывал личную вражду к тем, кто в этих учреждениях состоял. Пример гостей Филатьевых в петровское время безусловно показывает, что они не только продолжали быть успешным торговым семейством, но и до известной степени пользовались благоволением самого Петра.

Можно задаться вопросом, не было ли снижение налогового бремени в 1705 и 1711 годах скорее проявлением политического покровительства, чем следствием убытков, потому что есть данные, показывающие, что Филатьевы продолжали пользоваться завидным успехом в петровское время. В 1710 году оборот Алексея Филатьева в Архангельске составлял 10–15 тысяч рублей[1085]. Реестр сбора пошлин 1710 года показывает, что Филатьевы платили пошлин на порядок больше других купцов. В том же самом реестре второе и третье места занимают Шустов и Лузин – союзники и партнеры Филатьевых[1086]. Действительно, именно во втором десятилетии XVIII века Филатьев и Лузин, по-видимому, решили углубить свое партнерство, поженив своих детей: сын Остафия Алексей женился на дочери Семена Лузина Анне[1087]. Сын Остафия Василий женился на Прасковье Михайловой, вдове гостя Кирилла Яковлевича Лабознева, – еще один пример того, как семьи купеческой элиты укрепляли свои отношения при помощи брачных уз[1088].

Хотя в 1697 году Петр принял невыгодное для Филатьевых решение о Лёнвенских солеварнях, сами Филатьевы сохранили благоволение Петра. Возвращаясь из Литвы весной 1708 года, Петр послал вперед список людей для созыва на «всепьянейший собор». Алексей Остафьевич Филатьев значился в списке[1089]. В тот же день, когда Петр пригласил Алексея присоединиться к своей пьяной пирушке, он написал другое письмо, сообщив о необходимости добыть денег и найти хорошего купца, который мог бы продать большой груз русской юфти иностранцам[1090]. В ту эпоху и в тех краях, где политика была делом персональным, это, возможно, не было совпадением: Петр видел в торговле средство достижения государственных целей, а в таких купцах, как Алексей Филатьев, – движителей торговли.

Успех Алексея отчасти может объясняться тем умением, с которым он использовал влияние при дворе. После российского поражения в битве при Нарве в 1700 году он пожертвовал царю Петру 10 тысяч рублей. Это щедрое пожертвование, вероятно, составляло существенную долю оборота Филатьевых. Возможно, братья Филатьевы были среди тех купцов, которые финансировали строительство триумфальных арок в честь походов Петра[1091]. Если Алексей хотел отличиться перед царем, он достиг в этом успеха, и в 1714 году ему было велено переехать в Петербург. Хотя в первые десятилетия существования Петербурга царь потребовал от многих аристократов, чтобы они переселились туда, из числа гостей он позвал туда лишь двоих, и одним из них был Филатьев[1092]. В 1717 году у него родился внук, которого крестили Петром – имя, которое прежде не встречается в семейной генеалогии.

Разумеется, карьера Алексея Филатьева включала в себя службу государству. Он выступал в роли консультанта в Москве в 1684 году. Он служил таможенным головой в Холмогорах в 1690 году и в важнейшем порту Архангельске в 1694 году[1093]. В 1701 году он работал сборщиком государственных доходов[1094]. В 1711 году его призвали в Петербург для консультаций по поводу торговых договоров с Англией и Голландией[1095]. В 1712 году он был назначен в комитет, получивший задание улучшить условия торговли[1096]. Приводя в пример соседнюю Швецию, комитет в первую очередь рекомендовал уничтожить внутренние таможни. Поскольку таможенные пошлины оставались главнейшим источником доходов России, эта идея не получала политической поддержки на протяжении следующих четырех десятилетий – в конечном счете решение об отмене внутренних таможен было принято в 1753 году, но оно не было сразу же применено в Сибири[1097]. Кроме того, мало что известно о деятельности комитета, но само его создание в 1712 году, еще до важнейших реформ, показывает, что Петр как реформатор придавал особое значение здоровому развитию торговли. В 1727 году Алексей вновь участвовал в совещательном комитете по поводу таможенных реформ[1098].

Позднейшая карьера Алексея позволяет получить представление о том, как человек из купеческой элиты относился к роли государства в торговле. Когда петровское правительство предложило отдать на откуп торговлю с Китаем (на тот момент она была государственной монополией, но соблюдалась эта монополия не слишком хорошо), Алексей Филатьев был в составе комитета, который заключил, что будет невозможно организовать компанию с достаточным уровнем капитализации без помощи государства. Таким образом, мы видим, что гости ожидали от государства по крайней мере финансирования важнейших инвестиций. Государственное участие в крупных предприятиях было нормой. Представители купеческой элиты ждали, что другой субъект гарантирует их риски, и это была рациональная и стандартная бизнес-стратегия, а отнюдь не отражение рабской и гиперконсервативной культуры ведения дел. Если русские купцы нервничали, сталкиваясь с перспективой вкладывать существенные капиталы без уверенности в результате, они были не одиноки в своей боязни: в 1680‐х годах массачусетские купцы отказались от идеи открыть банк ровно по этой же причине[1099].

А еще возможно, что нежелание создавать торговую компанию было вызвано не консерватизмом купцов, боявшихся риска, а верной оценкой современных им коммерческих тенденций. Петр был влюблен в то, как делаются дела на Западе. Заметив, что великие морские державы организовали торговые компании, он хотел следовать этому образцу, но подобно тому, как он это сделал с календарем: Петр принял юлианский календарь, хотя уже существовал григорианский и европейским будущим был именно он. Петр иногда, несмотря на свои прогрессивные намерения, хватался за устаревшие тенденции. В начале XVIII века ставшая традиционной модель торговой компании пребывала в упадке. Доходы Голландской Ост-Индской компании, огромные в первые десятилетия ее существования, уже упали до скромного уровня[1100]. Англичане же уже в конце XVII века начали отказываться от эксклюзивности торговых компаний в пользу «национальных» протекционистских законов[1101]. В мире, где «свобода торговли» заняла господство в риторике, торговые компании – монопольные режимы уже по своему определению – были прошлым. Впрочем, англичане как никто умели находить самые разные толкования «свободы торговли»[1102]. Начало XVIII столетия не стало упадком торговых компаний – лучшие дни Английской Ост-Индской компании были еще в будущем, – однако оно стало паузой в их блеске.

Можно лишь строить предположения, почему Алексей Филатьев и его коллеги не желали взять на вооружение модель торговой компании в китайской торговле. Чтобы сделать правильный вывод, необходимо понять, до какой степени эти русские купцы держали руку на пульсе международной торговли: те, кто имел доступ к придворной жизни, вероятно, встречались с послами и с иностранцами, хорошо осведомленными о своих национальных проектах. Возможно, Филатьев и его собратья слышали о трудностях, с которыми сталкивались торговые компании. А может быть, они видели, что китайская торговля полна нереализованного потенциала и уже слишком велика, чтобы ее могло вобрать в себя одно-единственное учреждение. Вероятно, самое логичное объяснение состоит в том, что Филатьевы, несмотря на то что у них, вероятно, были сильные шансы выиграть откуп, предпочитали ничего не менять в китайской торговле. Они были бы рады располагать помощью чутко реагирующего правительства, но не хотели брать на себя обязанности и риски, связанные с коллективными вложениями, которые могли оказаться за пределами их возможностей.

КУЛЬТУРА, КЛАСС: К ВОПРОСУ О СТАТУСЕ ГОСТЕЙ

Будучи элитой купеческих элит, Филатьевы усвоили ряд привычек, отражавших их богатство и статус. Такие рассказы, как процитированное выше описание банкета, сделанное Адамом Брандом, редки и немногословны, но приводят к мысли об утонченности и богатстве. К примеру, Николаас Витсен, посетив дом Аверкия Кириллова, современника Алексея Филатьева, описал роскошный дом:

Я посетил Аверкия Степановича Кириллова, первого гостя, которого считают одним из самых богатых купцов. Он живет в прекраснейшем здании; это большая и красивая каменная палата, верх из дерева[1103]. Во дворе у него собственная церковь и колокольня, богато убранные, красивый двор и сад. Обстановка внутри дома не хуже, в окнах немецкие разрисованные стекла [витражи]. Короче – у него все, что нужно для богато обставленного дома: прекрасные стулья и столы, картины, ковры, шкафы, серебряные изделия и т. д. Он угостил нас различными напитками, а также огурцами, дынями, тыквой, орехами и прозрачными яблоками, и все это подали на красивом резном серебре, очень чистом. Не было недостатка в резных кубках и чарках. Все его слуги были одеты в одинаковое платье, что не было принято даже у самого царя[1104].

Кириллов, представлявший собою редкий случай гостя, успешно отказавшегося от своего статуса и ставшего думным дьяком (секретарем в царском совете), возможно, испытывал особую необходимость продемонстрировать повышение своего статуса, присваивая себе материальную культуру элиты. Но роскошь кирилловского дома не была какой-то аномалией. Хотя между провинциальным имением и московским двором могла быть большая разница, мы можем представить, что образом жизни Филатьевы были похожи на равного им Кириллова.

Описывая Москву, Олеарий сгруппировал вместе бояр и богатых купцов как тех немногих, кто жил в богатых дворцах[1105]. Филатьевым принадлежал большой каменный дом в Китай-городе, первоначально, подобно дому Кириллова, имевший деревянную крышу. Однако в пожаре 1675 года крыша сгорела, и к 1754 году дом был крыт железом, что в те времена было дорогой редкостью. Резиденция Филатьевых располагалась на большом участке земли между Старой площадью и Ипатьевским переулком, в сердце Москвы[1106]. В те времена, как и сейчас, здесь находилась самая дорогая недвижимость. Из 324 привилегированных купцов, зарегистрированных в Москве в начале XVIII столетия, лишь 21 жил в Китай-городе[1107]. У них были высокопоставленные соседи. Неподалеку находился родовой дом Василия Шорина, который, с точки зрения Петра I, был достаточно хорош, чтобы вручить его молдавскому князю Кантемиру в 1711 году[1108]. Неподалеку был и дом гостя Г. Л. Никитникова, который, как заметил архидиакон Павел Алеппский, превышал размерами дома глав приказов[1109]. Соседями Филатьевых в XVIII веке были: с северной стороны государственный деятель Алексей Данилович Татищев, а с южной – прославленные Строгановы, соседство с которыми в Соликамске окончилось столь печально[1110].

Тема образа жизни гостей непосредственно приводит нас к вопросу о культуре гостей, об их менталитете[1111]. Историк Борис Флоря задавался вопросом: в какой социальной сфере жили предприниматели и бюрократы?[1112] Обладали ли гости высоким социальным статусом? Семьи гостей были лишены тех знаков высокого статуса, за которыми жадно охотилась московская знать, – они не включались в Бархатную книгу и не имели своих гербов. Но у них были другие статусные отличия. Они получали компенсацию в 50 рублей за бесчестье – столько же, сколько и бояре[1113]. В летописях они упоминались сразу после князей и бояр. Они принимали участие в государственных церемониях; место, которое они занимали в символических процессиях, наглядно показывало всем зрителям, грамотным и неграмотным, высокое значение гостей в обществе. Хотя их коммерческие операции отличались от операций менее значительных купцов скорее масштабом, чем сущностью, они принадлежали к московской элите, чья жизнь характеризовалась более богатой и изысканной материальной культурой – каменными домами, роскошной обстановкой, великолепной одеждой (хотя для участия в государственных церемониях гости получали облачения при дворе).

С административной точки зрения в некоторых ролях гости выступали как равные московским дворянам. Как пишет Н. Ф. Демидова, «из 50 лиц, пожалованных в XVII в. непосредственно в дьяки, 39 были выходцами из дворян, 8 из гостей и т. д.»[1114]. Хотя было бы неверно говорить об эквивалентности этих двух статусов, ведь московская политическая культура была слишком непрозрачной, чтобы ее можно было в полной мере раскрыть, исходя из бюрократических назначений, но то, что бояре и гости играли аналогичные роли в управлении такими учреждениями, как Сибирский приказ и Соболиная казна, и сотрудничали в достижении общих целей, свидетельствовало об определенном нивелирующем эффекте. Если же такого эффекта и не было, само богатство купцов уже обеспечивало им доступ к царю. От вклада Строгановых в выкуп Василия в середине XV века и до пожертвования Алексея Филатьева в 10 тысяч рублей Петру I деньги играли важную роль в Московии. Если гости были достаточно богаты, им принадлежали обширные земли и даже крепостные крестьяне (хотя владения Филатьевых были исключительны по своему размаху)[1115].

Историки часто отмечали, что до наступления Нового времени купцы, которым удавалось заработать достаточные для этого средства, часто стремились покинуть свое сословие, покупая должности и землю в стремлении к дворянскому статусу[1116]. Тот факт, что многие гости стали дьяками в Москве, заставляет задуматься о матрице возможностей в коммерции и в правительстве, формировавшей подобное стремление. Имеется четырнадцать документированных случаев того, как гости или члены гостиной сотни становились дьяками[1117]. Гости Назар Чистой и Аверкий Степанович Кириллов (гость с 1659 по 1676 год) поднялись до еще более высокого ранга, став думными дьяками (секретарями царского совета)[1118].

Если подобная политическая траектория и не была нормой, то, пытаясь разобраться в интеллектуальной жизни гостей, немедленно сталкиваешься с религиозным благочестием, которое проявляется во всем – в принадлежавших гостям книгах, в их пожертвованиях на монастыри, в церквах, которые они строили. Библиотека Строгановых насчитывала около двух тысяч томов, большинство из которых были религиозными текстами. Когда Никита Григорьевич Строганов путешествовал, он возил с собою двадцать – двадцать пять книг из семейной библиотеки[1119]. То, что нам известно о коллекции книг Остафия Филатьева, также указывает на его благочестие. В обеих библиотеках была религиозная книга «Палеи». Гость Остафий Филатьев летом 1662 года купил на Московском печатном дворе экземпляр «Пролога», стоивший около 40 медных рублей[1120]. (Кстати, боярин Иван Андреевич Милославский купил ту же самую книгу всего одним днем раньше, а Андрей Виниус – на следующий день.) Филатьевы и Строгановы принадлежали к узкому кругу высшей купеческой элиты, но они были не единственными книговладельцами среди купцов. По данным Л. А. Тимошиной, семьдесят пять семей привилегированных купцов покупали книги на Московском печатном дворе[1121]. Юдины и Гурьевы, гости, сумевшие отринуть свой класс и стать дворянами, владели копиями «Домостроя», вышедшего в XVI веке пособия по ведению домашнего хозяйства[1122]. Многие привилегированные купцы умели писать. Сто шестьдесят разных купцов подписали свои имена под коллективными прошениями, поданными Алексею Михайловичу в 1646 году[1123]. Анализируя записи Московского печатного двора, Поздеева пришла к выводу, что из 2316 экземпляров «Часовника», напечатанных в 1640‐х годах, 1092 приобрели купцы и представители низших классов, а из экземпляров «Учебной Псалтыри», напечатанных в 1646–1649 годах, купцы купили 15% (а знать – 9%)[1124].

Петр Микляев был гостем из Новгорода. По словам Адама Олеария, это был «умный и рассудительный человек», который, будучи весьма проницательным, вместе с тем горячо желал объяснить символическое наполнение православного крестного знамения[1125]. Это не означает, что московские купцы были лишены интеллектуальных устремлений, считающихся знаками просвещения и цивилизации. Петр Микляев хотел, чтобы Адам Олеарий учил его сына латыни и немецкому. Последующая карьера Микляева привела его как на Восток, так и на Запад. В 1660 году он ездил в Голландию и Голштинию от имени царя, а затем, обнаружив новые экономические перспективы, переселился в восточном направлении – в Казань[1126]. Купец Григорий Боков отправил своего сына учиться в открывшуюся в 1687 году Славяно-греко-латинскую академию. Знаменитый русский поэт Сильвестр (Симеон) Медведев был сыном курского купца[1127]. Следует также задаться вопросом, насколько велики были интеллектуальные устремления западноевропейских купцов. Действительно, Николаас Витсен, директор Голландской Ост-Индской компании, страстный коллекционер и автор «Северной и Восточной Тартарии» был образцом утонченного и просвещенного ума. Но его интересы, многообразные, как у людей эпохи Возрождения, не были типичны для купцов, на что он и сам жаловался в письме к другу: «В связи с [Ост-]Индией вы спрашиваете об ученой любознательности! Нет, господин, только денег, а не науки ищут там наши люди, что весьма печально»[1128]. «Универсальный словарь торговли и коммерции», опубликованный в Лондоне в 1774 году, советовал учить будущих купцов только арифметике, бухгалтерии, языкам и иностранной истории. Словарь гласил, что такие предметы, как «латынь, грамматика, риторика и философия», не только «бесполезны, но и очень вредны»[1129]. В Цинском Китае, если успешный торговец солью покровительствовал ученым штудиям, считалось, что он выбрасывает семейные деньги на ветер[1130].

Участие некоторых гостей, наряду с некоторыми боярами, в западных культурных новшествах XVII века служит еще одним подтверждением их принадлежности к высшей московской элите. В доме вологодского гостя Гаврила Мартыновича Фетиева были восточные ковры и стулья, обитые немецкой кожей, а рядом с семейной иконой у него висело зеркало. У Фетиева, который в 1683 году одним из первых русских позировал для портрета, был большой гардероб и очки, а в семейной описи фигурировали золотые, серебряные, жемчужные, изумрудные и рубиновые украшения. У него дома жили попугаи и канарейки, что показывает, что русская элита разделяла вкус к экзотике, характерный для высших классов Западной Европы[1131]. Бояре и гости были первыми русскими, которые стали заказывать свои портреты. Вряд ли самые консервативные элементы московского общества XVII века стали бы экспериментировать с портретами. В мире, где изображения были достойны только религиозные предметы и царская семья, заказать свой портрет означало проявить поистине скандальное тщеславие.

Возможно, так же часто, как гости строили в Москве каменные дома, они финансировали строительство церквей, что было публичным проявлением благочестия, имевшим давние традиции в русской купеческой культуре и подходившим и аристократии[1132]. Как мы уже видели, гости гордились изобильными домами и изысканным гостеприимством. Случалось, что гостей и бояр соединяли узы брака[1133]. Весьма показательно, что мишенью массовых протестов, переходивших в восстания, наряду с ненавистными боярами иногда были и гости[1134]. Но гости не были боярами, они занимали более низкое место в иерархии, как со всей очевидностью свидетельствуют дошедшие до нас описания государственных церемоний, в которых они принимали участие. В плане материальной культуры их уподобление боярской элите тоже не было бесконфликтным. Флетчер рассказывает, что, когда жены гостей начали украшать свои меховые шапки жемчужным орнаментом, боярские жены отреагировали на это поиском новых стилей, которые позволили бы им отличаться от купеческих жен[1135].

Адам Олеарий, голштинский посол, прошедший мимо гостей по пути в царскую палату, дал им следующее описание: «осанистые мужчины с длинными седыми бородами»[1136]. Сэмюэл Коллинс написал, что Алексей Михайлович советуется с людьми 120-летнего возраста «и очень любит слушать их рассказы о старине»[1137]. Возможно, эти наблюдения следует истолковать не как геронтократию, а как показатель жизненной силы. Изучение долгих карьер трех гостей из рода Филатьевых позволяет заключить, что, помимо преимуществ, которые обеспечивало богатство, – теплой одежды, хорошей еды, удобного жилья, – Филатьевы обладали хорошими генами. Остафий был активным купцом на протяжении полувека. Он был гостем на протяжении тридцати семи лет, его сыновья Алексей и Василий соответственно на протяжении 47 и 43 лет. Этот долгий срок даже не покрывает всей карьеры, ведь большинство купцов не сразу получали высокий ранг. Благодаря успехам и выдающемуся положению своего отца Алексей и Василий, вероятно, стали гостями еще в молодости. Но их долговечность отнюдь не была исключительной. Когда царь восхищенно сказал Михаилу Евреинову, что тот знает свое дело, и назвал его стариком, он выражался вполне буквально: гости жили долго[1138]. Изученная мною выборка показывает, что карьеры русских купцов часто продолжались по четыре десятилетия[1139]. Олеарий, в котором сложно заподозрить особое благоволение, сообщал: «В России вообще народ здоровый и долговечный. Недомогает он редко, и если приходится кому слечь в постель, то среди простого народа лучшими лекарствами, даже в случае лихорадки с жаром, являются водка и чеснок»[1140]. Шотландский доктор Сэмюэл Коллинс писал: «Русские дети обыкновенно здоровы, сильны»[1141]. Продолжительность жизни – стандартный показатель цивилизационного развития, и в данном случае она является важной информацией в отношении русской истории раннего Нового времени (не говоря о том угнетающем факте, что средняя продолжительность жизни мужчин в современной России снизилась до уровня страны третьего мира)[1142]. В той мере, в которой такие показатели здоровья, как долголетие, являются общепринятыми признаками прогресса и благоденствия в обществе, эти данные подрывают представления о российской отсталости или, по крайней мере, требуют уточнения, что подразумевается под отсталостью.

СУДЬБЫ ФИЛАТЬЕВЫХ В ПОСЛЕПЕТРОВСКУЮ ЭПОХУ

Филатьевы оставались купцами и предпринимателями и в послепетровской России. Последний гость с фамилией Филатьев пережил систему гостей. В 1728 году категории привилегированного купечества – гости и гостиная сотня – были отменены; на их смену пришла система из трех гильдий, в которой статус купца определялся его доходами от торговли[1143]. Упразднение юридической категории отнюдь не означало отмены предпринимательства. Карьера гостя Алексея Остафьевича Филатьева, подобно карьере его отца, была долгой и успешной. Его старший брат, гость Василий, умер в 1718 году, его младший брат Федор, не бывший привилегированным купцом, – в 1725 году. Его жена Анна Семеновна умерла летом 1730 года. В сентябре 1731 года Алексей составил свое завещание, и в декабре 1731 года последний гость с фамилией Филатьев скончался в возрасте 71 года.

У Алексея Остафьевича Филатьева и его жены Анны Семеновны был всего один сын, Дмитрий, которого они оба пережили, – он умер в 1725 году. До своей смерти Дмитрий успел достичь совершеннолетия, жениться на дочери богатого купца и обзавестись сыном. Поэтому Алексей Остафьевич завещал свое имущество внуку Петру Дмитриевичу. Согласно завещанию, мать Петра могла продолжать жить в доме Филатьевых в Китай-городе с детьми Петром и Екатериной и получать содержание, пока вновь не выйдет замуж. Завещание призывало ее родителей не поощрять ее к повторному браку: если бы она вновь вышла замуж, она получила бы 500 рублей, была бы обязана покинуть дом и отказаться от каких-либо притязаний на прочее имущество Филатьевых. На момент смерти Алексея Петру было тринадцать или четырнадцать лет. Но его дед считал, что Петр уже был способен принять участие в руководстве семейными предприятиями. Хотя Петр Дмитриевич был всего лишь подростком, Алексей не назначил ему опекуна; более того, он особо настаивал, чтобы Петр не передавал решение вопросов другим людям. В то же время Петр Дмитриевич не мог принимать решений, не посоветовавшись с родственниками и надежными друзьями, поименованными в завещании, в первую очередь с единственным выжившим братом Алексея, дядей Андреем. Это завещание показывает нам патриархальные взгляды Алексея и его последнее усилие по части вложения семейного капитала. Кроме того, вопреки утверждениям о том, что купцы стремились отказаться от своего социального положения, Алексей Остафьевич, сам женившийся на дочери гостя, самым категоричным тоном рекомендовал Петру искать себе жену не из «шляхетства», а среди купечества[1144].

Различные документы то называют Петра Дмитриевича Филатьева членом гостиной сотни, то величают его гостем, то даже специфическим термином гостиный внук – все это свидетельствует о следах старого порядка в меняющемся мире[1145]. В отличие от деда, он не принимал участия в совещательных органах, имевших целью управлять российской политэкономией[1146], но в постгостевом мире, если можно так выразиться, он сохранил свой статус купца – первой гильдии. Основа семейного благосостояния уже совсем не была связана с солеварнями; вместо этого Петр открыл фабрику шелка в своем имении в Ростовском уезде. К 1753 году он создал масштабное шелковое производство и красильное дело, основанное на труде примерно тысячи крестьян[1147]. Крепостные и зависимые люди, жившие в многочисленных деревнях и имениях Филатьевых, не являются предметом нашего исследования. Но мы упомянем одного человека Филатьевых, который стал столь знаменитым, что его репутация осталась в популярной русской культуре на века. Иван Осипов родился в 1722 году крепостным крестьянином в ростовском имении Алексея Филатьева. Когда в 1731 году Алексей Филатьев скончался, Петр Дмитриевич перевел Ивана Осипова в Москву. Там провинциальный крестьянин окунулся в преступный мир и стал известен как Ванька Каин – столь известный русский преступник, что уже при его жизни о нем складывали песни, популярная история излагала его злодеяния, а его дурная слава получила бессмертие, попав в Толковый словарь живого великорусского языка (Ванька Каин – бранное прозвище отбойных буянов)[1148]. Его свидетельство – разумеется, свидетельство злодея – изображает Петра Дмитриевича суровым хозяином, который избивал непослушных слуг, а Ивана Осипова, то есть Ваньку Каина, после первой попытки побега держал в оковах на дворе без еды[1149].

Петр Дмитриевич жил так, как в XVIII веке жили представители высших слоев, и считался одним из «денежных мешков» московской деловой элиты[1150]. Его уже не стесняли законы по ограничению расходов, которые в дни его прадеда запрещали незнатным богачам ездить в каретах, запряженных несколькими лошадьми, и во дворе Филатьевых был каретный сарай, вход в который, как говорили, охранял цепной медведь[1151]. Из почти пятидесяти крепостных и рабочих, живших в его доме в Китай-городе, одна женщина занималась исключительно приготовлением кофе для хозяина. В 1756 году Петр обвинил одну служанку, что она прибегла к колдовству, чтобы наслать на него болезнь: она была застигнута в тот момент, когда солила его ежедневный кофе. Конечно, мы не можем получить полноценного представления о Петре Дмитриевиче из этих мимолетных впечатлений, связанных с недовольными им слугами, но, вероятно, эти истории, как и факт побега из владений Петра дюжины крепостных за время его жизни, подсказывают, что совет, который дед давал ему в своем завещании, – обращаться со слугами мягко – был чем-то бóльшим, чем простой формулой речи[1152].

В 1754 году Петр Дмитриевич начал переговоры о продаже своего московского двора Канцелярии конфискации, но соглашение так и не было достигнуто. Имение перешло к его сыну Алексею Петровичу Филатьеву. В 1756 году Алексей Петрович, праправнук Остафия Филатьева, стал военным в армии императрицы Елизаветы Петровны, отказавшись от купеческого статуса своей семьи[1153]. Мало что известно о его карьере, даже если 12-томный перевод сказок «1001 ночи» с французского на русский, опубликованный Императорской московской университетской типографией, был его работой. В том году, когда был опубликован последний том, филатьевский дом в Ипатьевском переулке был продан за 6000 рублей[1154]. Когда в исторических записях вновь появляется имя Филатьевых, оно связано с военным отличием.

Дальнейшее изучение истории этой семьи не входит в задачи настоящего исследования. Но, возможно, одно замечание прольет дополнительный свет на влияние, которым пользовалась эта семья, и ее репутацию, а также на некоторые из трудностей, с которыми семья столкнулась в XVIII столетии. В этом веке Императорская академия наук переиздала Судебник царя Ивана IV, вышедший в 1550 году. Василий Никитич Татищев (1686–1750), аристократ, соединявший в себе миры высокопоставленного чиновника и ученого и, вероятно, больше всего запомнившийся популяризацией идеи, что Уральские горы отделяют Европу от Азии, составлял примечания к тексту. В сноске к законодательному акту о торговом мошенничестве Татищев написал:

Гость Филатьев отправил прикащика в Китай дав довольно товаров потребных; оной зная коварство и обманы китайцов договорился с таким же плутом, что б ему китаец сделал китайку как можно дешевле. Оной поделав колодки из дерева, и каждую обернув двемя концами хорошей китайки за треть цены против настоящей ему отдал. Как прикащик в Москву прибыл, и Филатьеву товары объявил, то он разрезав китайку неколико тюков нашел, что очень хороша, и ценою не весьма дорога, подаря прикащика ращет с ним сделал и отпустил чая великой прибыли; и как он украинским купцам продал, оные взяв несколко тюков, узнали сей обман, чрез что Филатьев более пятидесяти тысяч рублев убытка получя разорился[1155].

Гость Филатьев упоминался только в сноске, разумеется, но тот факт, что автор считал имя Филатьева достаточно узнаваемым для своих читателей, подразумевает известность, которая приходит вместе со статусом. Если верить Татищеву, этот отрывок рассказывает и о том, как семья Филатьевых покинула сцену элитарной торговли. Но, возможно, Татищев ошибался, потому что и в 1760 году Филатьевы по-прежнему владели и руководили фабрикой шелка – одной из тридцати семи в России. Кроме производства шелка, в их деревнях красили шелк и другие ткани[1156]. Если же история правдива, то она напоминает нам, что даже опытные купцы могли пасть жертвой старых как мир трюков – фальсификация качества груза при помощи смешения дорогих и дешевых товаров является старинным мошенничеством – или как трудно найти надежного помощника, руководя коммерческой сетью, раскинувшейся по обширной империи.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Сочетание личной смелости, государственного благоволения, стабильности в руководстве и благоприятных рыночных возможностей позволило Филатьевым достичь видного положения в XVII веке, опираясь на многогранное коммерческое портфолио и, время от времени, на казенную службу. Гости Филатьевы возглавляли тщательно разработанную коммерческую сеть, состоявшую из родных и неродных им людей, занимавшихся разнообразной торговлей – диверсифицированной и нишевой, региональной и общеимперской, а также производством – добычей соли и производством шелка. Этот неполный портрет семьи Филатьевых отражает несколько черт, общих для историй других семей гостей. Во-первых, семья Филатьевых уходит корнями в Русский Север, подобно Босовым, Гусельниковым, Никитиным, Задориным и другим купеческим семьям. Во-вторых, сеть Филатьевых, что типично, во многом основывалась на родстве. Но именно предприятия Филатьевых оказались инкубатором для Г. Р. Никитина, ставшего впоследствии выдающимся гостем; это исключение из правила заставляет поставить под вопрос утверждение, что высокопоставленные купцы лишь подавляли мелких, и указывает на недостаточно изученные траектории московской коммерческой жизни. В-третьих, купцы, поднимавшиеся на верхние этажи московского общества, редко достигали этого за одно поколение, и Филатьевы не были исключением. Из семи поколений, реконструированных в настоящей главе, шесть окончили свои карьеры, будучи купцами.

Первый Филатьев, вступивший в ряды привилегированных купцов, сделал это в тот момент, когда Московское государство интенсивно восстанавливалось. Два брата стали гостями при жизни своего отца Остафия – редчайшее событие. Это произошло в момент масштабной государственной экспансии, которую Филатьевы сумели использовать. В XVII веке три человека из этой семьи достигли наивысшего и практически недоступного купеческого статуса, став гостями. Впрочем, среди этих исключительных людей Филатьевы не были столь уж исключительны. С 1600 по 1725 год в пятидесяти трех семьях было более одного гостя. В тридцати шести семьях – более чем в половине из них – было два или три гостя[1157]. Наконец, что типично для купцов, принимающих участие в сибирской торговле, они торговали восточными товарами, в основном тканями, не в меньшей степени, чем сибирской пушниной. Возможно, самым главным является то, что в этот период самые богатые – элита элит – сделали состояние в Сибири. Они воспользовались развивающейся государственной инфраструктурой для добычи пушнины и развития торговли с Азией. Сохраняя определенные черты московского консерватизма, которые обычно приписывают купцам, Филатьевы вместе с тем активно участвовали в преобразованиях, новаторстве и, до определенной степени, показном потреблении, характерном для элиты. История семьи Филатьевых подсказывает нам, что следует пересмотреть традиционно господствующие в историографии взгляды на русских купцов, – тема, которая будет развита в заключении. Тем временем следующая глава рассмотрит купеческую семью, имевшую иное происхождение, принадлежавшую другому этносу и другой религии, но имеющую с Филатьевыми нечто общее: эта семья тоже нажила состояние на сибирской и китайской торговле.

Глава 7

ТОРГОВЛЯ И ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ: СЕМЬЯ ШАБАБИНЫХ

толкоб торговые люди приходили, и мыб всем пополнились и сытиб были.

Челобитная царю Федору Иоанновичу, 1597

В 1657 году в награду за службу царь даровал бухарскому купцу Шабе Сеитову «по выезде его из бухарей» 715 десятин (781 га, или почти 8 кв. км) земли на северном берегу реки Туры, напротив Тюмени, города, «основанного» русскими в 1586 году на месте татарского городища Чинги-тура[1158]. Шаба Сеитов стал первым патриархом семьи, впоследствии известной в России как семья Шабабиных. Это пожалование произошло в том же десятилетии, что и реформы по насаждению централизации, которыми были отмечены первые годы правления царя Алексея Михайловича. Московское государство осуществляло реформу земли при помощи насильственного отчуждения недвижимой собственности (думаем о суверенном праве государства на национализацию). Если иностранцы хотели сохранить свою недвижимость, их побуждали креститься в православие. Поэтому историки описывали московское общество как ксенофобское[1159]. Однако в сибирском пограничье, вдали от Москвы, государство обхаживало купцов-мусульман, привлекая их к себе на службу и жалуя им земли. Шабабины, воспользовавшиеся этим щедрым даром, на протяжении более чем века сохранят эту землю, а также и свою мусульманскую идентичность, оставаясь при этом подданными на хорошем счету.

Настоящая глава подробно излагает историю Шабабиных – бухарской семьи, пустившей корни в Сибири в одно время с Российским государством[1160]. Этот портрет Шабабиных, охватывающий много поколений, показывает процветающую коммерческую сеть[1161]. Основой благосостояния семьи была торговля, но Шабабины также возделывали землю, а к началу XVIII века руководили преуспевающей красильной мануфактурой. Их торговая деятельность, происходившая параллельно на двух уровнях, дальнем и региональном, покажется знакомой тем, кто изучает купцов раннего Нового времени. К примеру, торговля была делом семейным. Кроме того, вопреки дискредитированному тезису об упадке, утверждавшему, что начало трансокеанской торговли стало похоронным звоном для сухопутной евразийской торговли, сибирские торговые пункты, которые посещали Шабабины, показывают, что сухопутная евразийская торговля продолжалась на протяжении всего раннего Нового времени[1162].

Однако хроника истории этой семьи ценна далеко не только тем, что позволяет взглянуть на местную политэкономию в контексте глобальных экономических изменений. Она позволяет увидеть процесс строительства империи. Реконструкция предприятий Шабабиных показывает взаимоотношения между бухарцами и заинтересованной в их присутствии Российской империей: то, как они были интегрированы в российскую жизнь и вместе с тем сохраняли свою особость. Этот взгляд на мусульманскую общину на периферии империи опровергает утверждения, что «подавление ислама, сопровождавшееся принудительной христианизацией и русификацией, всегда занимало главное место в московской политике интеграции нерусских территорий»[1163]. Напротив, московское руководство, признавая, что присутствие купцов-мусульман облегчает жизненно необходимую торговлю, прилагало всяческие усилия, чтобы поощрять их селиться в Сибири и создавать им благоприятные условия. История сибирских бухарцев показывает, до какой степени жизнь в сибирском пограничье обуславливалась торговой политикой государства. Сибирские бухарцы жили в одном пространстве с русскими, татарами и другими коренными жителями Сибири, занимались одними занятиями с ними, делили с ними средства к существованию и вместе с ними служили. Они стали российскими подданными, но при этом сохраняли связь с родственниками из далеких краев. Их жизнь позволяет взглянуть на межкультурные и межконфессиональные отношения в той части Евразии, где было значительное российское присутствие, но не было российской гегемонии.

Наконец, их история – не просто история мусульман в Российской империи, она отражает более долгую и более обширную историю ислама в Евразии. От домонгольских времен и до нынешнего времени в Западной Сибири прошло несколько волн исламизации[1164]. Бухарские общины в Западной Сибири, среди которых в раннее Новое время преобладали разновидности суфийского движения накшбандия, возводили свое происхождение одновременно к Чингисхану и к Пророку, повышая свой исторический и сакральный престиж. Действительно, имена членов семьи Шабабиных демонстрируют, что они считали себя потомками Саида[1165]. Священные генеалогии, фрагментированные, таинственные обрывки, одновременно воплощающие историческую информацию, мифы и устремления, являются бесценными источниками для тех, кто хочет понять что-то из менталитета купцов-мусульман, мигрировавших в раннее Новое время из одной части Евразии в другую. Наряду со сделанными в XIX веке и дошедшими до нас набросками мечетей Медины и Мекки, а также Коранами и более старинными текстами на татарском (и других тюркских), фарси, арабском языках, найденных в хранилищах сибирских рукописей, эти генеалогии дарят нам самый первый намек на культурные векторы, связывавшие Сибирь с обширной афроевразийской ойкуменой. Эти артефакты датируются XVIII веком, но запечатлевшиеся в них проявления устной и письменной традиции восходят к куда более древним временам[1166].

История Шабабиных исключительна, но не уникальна[1167]. Первые три поколения семьи служили государству торговыми посланниками или в таможенной администрации. Но в целом, похоже, семья тратила свою основную энергию на частные предприятия, и эта стратегия оправдала себя – на протяжении XVII века Шабабины существенно увеличили свои земельные владения, покупая новые и новые участки земли. Они получали выгоду от государственных привилегий, но достаточно зарабатывали торговлей, земледелием и кожевенным производством, чтобы пережить произошедшую впоследствии отмену привилегий. К середине XVIII века глава четвертого поколения семьи, Сеит Шабин сын Шабабин, держал больше лавок на тюменском гостином дворе, чем любой другой человек, и был главой бухарской общины. К правлению Екатерины II Шабабины, вероятно, были крупнейшими бухарскими землевладельцами в Тюмени, а юрт Шабабиных насчитывал более сотни здоровых мужчин[1168].

Такие бухарцы, как Шаба Сеитов, переехавшие в Сибирь в XVII столетии, оказались в краю, население которого, хотя и немногочисленное, было на удивление разнообразным. Здесь были русские – как православные, так и раскольники (впоследствии ставшие известными как староверы). Такие коренные народы, как вогулы и остяки, следовали традициям шаманизма и анимизма, калмыки были ламаистами, татары делились на язычников и мусульман, не говоря уж о прежде поселившихся в Сибири купцов бухарской диаспоры, придерживавшихся иных исламских традиций: одним словом, Сибирь представляла собой мешанину самых разных народов и религиозных течений.

Российское государство предпочитало ступать осторожно в этом поликонфессиональном пространстве. Оно насаждало православие на уровне пейзажа при помощи архитектуры и ритуальных шествий и считало себя покровителем православной паствы, но не слишком навязывало православие нерусским жителям Сибири[1169]. Бухарцы были нормальными представителями сибирских общин, а ислам был нормальной частью сибирского ландшафта. И хотя существовал запрет на возведение минаретов и они не могли возноситься в небо над мечетями, бухарцы, пересекавшие Сибирь, не чувствовали необходимости скрывать от российских властей, что они путешествуют с религиозными целями[1170]. Более того, ислам был даже интегрирован в жизнь российских государственных учреждений. Когда бухарец давал свидетельство перед властями, он приносил клятву в соответствии со своей мусульманской (бусурманской) верой[1171]. Два тобольских воеводы были мусульманского происхождения. Юрий Яншеевич Сулешев (1623–1625) был благородного крымско-татарского происхождения и вырос в мусульманской вере[1172]. Князь Михаил Яковлевич Черкасский (1697–1711) был сыном кабардинского князя, крещенного в православие[1173]. Сын Михаила Черкасского впоследствии был губернатором всей Сибири. В одном лишь Тобольском уезде насчитывались десятки мечетей. В некоторых деревнях мусульмане, подражая славянам, строили отдельные здания для летних и зимних богослужений[1174]. Голландец Избрант Эверт Идес, возглавивший русское посольство в Китай в 1690‐х годах, посетил мечеть в Тобольске. Его описание передает ощущение ритмов, зримых знаков и звуков ислама в повседневной сибирской жизни:

Мечети, или церкви, имеют со всех сторон большие окна. Во время службы все они были открыты. Пол был застлан коврами, но никаких других украшений не было видно. Входившие в мечеть снимали обувь и садились рядами, поджав под себя ноги. Главный мулла сидел, одетый, как турок, в белый ситец и в белой чалме на голове. Кто-то стал кричать народу сильным и зычным голосом, и после этого все упали на колени; когда мулла сказал несколько слов и воскликнул: «Алла, Алла, Магомет!», все молящиеся повторили эти слова за ним и три раза поклонились до земли. Затем священник поглядел на обе свои ладони, как будто он хотел что-то в них прочесть, и еще раз крикнул: «Алла, Алла, Магомет!» После этого он бросил взгляд сначала через правое, потом через левое плечо, не говоря при этом ни слова, и все молящиеся проделали то же самое. Так закончился этот отнявший немного времени религиозный обряд. Главный мулла, или муфтий, араб родом, поэтому его очень ценят и с большим уважением относятся ко всякому, кто может читать, писать или понимать по-арабски. Мулла пригласил нас в свой дом рядом с церковью и угостил чаем[1175].

Таким образом, хотя при мысли о русском горизонте на ум сразу приходят купола-луковки, увенчанные православным крестом с тремя перекладинами, ежедневный хор коленопреклоненных людей, возносящих хвалу Аллаху, тоже был неотъемлемой частью сибирского звукового ландшафта в раннее Новое время.

КТО БЫЛИ БУХАРЦЫ В СИБИРИ

Когда, почему и даже откуда прибыли бухарцы – все эти вопросы вызывают определенные разногласия. В XVI веке бухарцы посещали волжские рынки Казани, Астрахани и Прикамья, выделенного Строгановым[1176]. Вероятно, они впервые поселились в Сибирском ханстве в правление хана Кучума, пригласившего бухарских миссионеров с целью принести ислам его данникам[1177]. После российского завоевания выяснилось, что московские власти рады бухарцам не в меньшей степени. В 1596 году бухарцы, бежавшие из Чинги-Туры во время хаоса, начавшегося по вине Ермака, обратились к царю с прошением вернуться на жительство в Тюмень. Государство дало добро и выделило северный берег реки Туры, напротив русского посада Тюмени, в качестве Бухарской слободы, где могли жить и торговать бухарцы[1178]. Первое землевладение Шабабиных находилось именно там.

Действительно, Российское государство желало, чтобы бухарцы селились на его территории. Продвигаясь в Сибирь, оно понимало, что бухарские купцы, привозящие товары и проводящие караваны через Евразийскую степь, могут помочь в решении проблем, связанных с удлинением линий снабжения и дефицитом необходимых товаров. Поэтому начиная с 1558 года, с первой грамоты Строгановым, основой сибирской торговой политики стало создание благоприятных условий для торговли. Государство настаивало, что бухарских купцов нужно приветствовать, что обращаться с ними надо хорошо[1179]. Им должно было позволить «торговати всякими товары вольно безпошлинно»[1180] и позволять спокойно приходить и уходить, без малейших затруднений. Бухарцам следовало позволить «торговать безпошлинно… чтоб им вперед повадно было со всякими товары приезжати»[1181]. Когда привычка торговать в Сибири сложилась, Москва с удовольствием отменила привилегии, чтобы получать больше доходов от пошлин, но на первых порах приоритетной задачей было залучить бухарцев в Сибирь[1182]. В письме от 3 ноября 1644 года царь Михаил Федорович подвел итог целям, лежащим в основе государственного подхода к бухарцам: «выехавших в Тобольск бухарцев пожаловали мы с тобольскими посадскими в тягло их не приписывать и с пашенной земли, нанятой ими у татар, выдельного хлеба не имать, чтобы смотря на то иные бухарцы и всякие иноземцы в Тобольске жить оставались; а им, бухарцам, торговать по всем русским городам и ничем их не теснить и опричь уголовных и долговых дел суда на них не давать»[1183].

Царь Петр I продолжил отцовскую и дедовскую политику – предоставлять бухарцам привилегии, дабы поощрить их к переселению в Россию: «чтобы к выезду в [российское] подданство впредь другим показать охоту»[1184]. В целом эта стратегия работала. Хотя изначально бухарские общины насчитывали всего десятки человек, постепенно бухарские иммигранты просачивались в империю, которая их приветствовала. Они жили в нескольких поселениях, носивших имя юртов, вблизи рек Туры, Тобола и Иртыша, а также в лесах между Тобольском и Тюменью. К концу XVII века бухарские общины существовали в Тобольске, Тюмени, Таре и дальше на восток до самого Томска, в сумме, вероятно, насчитывая более трех тысяч мужчин-бухарцев[1185]. В 1730‐х годах потомки ранних эмигрантов-бухарцев объясняли немецкому ученому Г. Ф. Миллеру: «В прошлых давних годах, прадеды и деды наши и родственники, услыша ко иностранным выходцам в Великороссийскую державу свободное принятие и высокооборонительную милость… оставляя отечество, сродников и домы свои, скот и всякое недвижимое имение, вышли з домишками своими во Всероссийскую самодержавную область с протчими бухарцы доброжелательно в подданство в Сибирские городы»[1186].

Естественно, к этим воспоминаниям, отфильтрованным временем и пером иностранца, склонного к империализму (Миллер советовал захватить долину Амура и двинуться вверх по Иртышу), следует относиться не без скептицизма. Но нам не нужно полагаться на одного Миллера, чтобы получить впечатление, что Московское государство приветствовало бухарских поселенцев. В конце XVIII века эмигранты из Ташкента просили у российского правительства дозволения поселиться в Сибири, указывая на благоприятные условия жизни, которые они самолично там наблюдали[1187]. Этнограф Иоганн Готлиб Георги писал в 1775 году, что в Российской империи проживает более двадцати тысяч мужчин-бухарцев, и (добавил он от лица России) «мы производим с народом сим весьма выгодный торг, и получаем от оного и ныне еще исподволь новых поселян»[1188].

Бухарцы приобрели землю и построили дома в Сибири. К востоку от первоначальной Бухарской слободы в Тюмени выросло поселение, ставшее известным как Ембаевские юрты. В наше время Ембаево – деревня, расположенная примерно в 20 км к востоку от Тюмени[1189]. Старая карта этих мест изображает особое пастбище для кобыл, расположенное рядом с Ембаевским юртом, напоминая нам о кумысе (перебродившем кобыльем молоке) и конине, составлявших значительную часть рациона бухарцев. Кулинарные традиции сохранялись, но сибирский климат и экология требовали определенных изменений. Например, бухарские иммигранты быстро отказались от традиционных глинобитных домов[1190]. Они приспособились к жизни в Сибири и сделали Сибирь своим домом, внеся свой вклад в российский имперский проект. В 1620‐х годах бухарцы уже работали на российских таможнях, а в Тюмени была как минимум одна мечеть[1191].

Бухарцы вносили важный вклад в развитие сибирской экономики и общества, как пользующиеся уважением российские подданные, служащие государству и вместе с тем защищающие собственные интересы. Они видели в царе одновременно своего сюзерена и покровителя. Подобно русской знати и служилым, они наделялись землей за свою службу. Московское господство в Сибири и щедрые предложения царя обеспечивали возможности для торговли, которыми бухарцы пользовались. Хотя они никогда не становились членами привилегированных корпораций, в которых состояли русские (и немногие европейские) купцы, в Сибири бухарцы пользовались определенными льготами, а также платили меньшие по размеру пошлины, чем местные русские купцы. Подобно русскому дворянству, бухарские семьи в Сибири пользовались престижем, происходившим от дворянских и священных родословных, передававшихся из поколения в поколение[1192]. Сибирские бухарцы не только сохранили свою мусульманскую веру, но, вероятно, и способствовали распространению ислама среди сибирских татар – деятельность, на которую православное государство, чья власть на окраинах была в лучшем случае непрочной, в основном предпочитало не обращать внимания. Действительно, если исходить из взгляда Брайена Боука на Московию как на «империю персональных договоренностей», бухарцы сумели заключить хорошую договоренность[1193].

Но какие бы привилегии и культурные формы ни объединяли бухарцев с русскими дворянами, бухарцы в глазах Российского государства дворянами не являлись[1194]. Они оставались сами по себе и не сочетались браком с русскими православными, в отличие от некоторых представителей татарской элиты или знатного клана Черкасских с Кавказа. В большинстве вопросов бухарские юрты зависели только от собственных иерархий местного управления[1195]. Юрт был не только географическим, но и юридическим понятием, что отразилось в имущественных записях: бухарцы, принадлежавшие к одному и тому же юрту, могли владеть недвижимостью в самых разных частях Сибири[1196].

Не вполне ясно, откуда прибыли бухарцы. Ученые раз за разом отмечают, что термин «бухарец» вовсе не обязательно означает выходца из Бухары, что это слово могло применяться ко всем людям из Центральной Азии. Безусловно, в период своего расцвета Бухарское ханство охватывало бóльшую часть Внутренней Центральной Азии, но там жило немало людей и помимо бухарцев – туркмены, узбеки, каракалпаки, таджики и уйгуры. В то время как западноевропейцы раннего Нового времени, как правило, называли всех жителей Центральной Азии обобщенным словом «татары», русские администраторы в большинстве случаев проявляли больше внимания к евразийским идентичностям. В Посольском приказе существовали отдельные архивы для Хивинского и Бухарского ханств. Тюменская платежная ведомость за 1626–1627 годы содержит сведения о платежах нескольким людям, объединенным под названием «служилых татар». В их числе один табынец, один сарт и два бухарца[1197]. Редко случалось, чтобы русские писцы отмечали «бухарцев» как разновидность татар; как правило, это были две различные категории. Но и подобные различия могут сбивать с толку. Тот факт, что влиятельная бухарская семья, жившая в Таре, прослеживала свое происхождение до хорезмского города Ургенча, указывает на то, что вопрос о значении слова «бухарец» остается неразрешенным[1198]. Отчасти это можно объяснить тем, что, как пишет С. Соучек, культурные и архитектурные достижения Бухары в долгое правление Абдулазиз-хана (1645–1681) превратили ее в культурный центр Центральной Азии – настолько, что «внешний мир начал думать, что Центральная Азия – это и есть Бухара»[1199].

Переехав в новую империю, сибирские бухарцы не разорвали связей с родной Центральной Азией. Более того, их новые сибирские общины стали караван-сараями, узловыми пунктами, где караваны их соотечественников могли набраться сил и найти все необходимое. Однако ближе к концу правления царя Алексея Михайловича сибирские бухарцы попытались переложить снабжение своих соотечественников всем необходимым непосредственно на плечи Российского государства. В 1670–1671 годах видный тобольский купец-бухарец Сейдяш Кульмаметев организовал коллективную челобитную царю, в которой тобольские бухарцы жаловались на необходимость кормить и размещать бухарские и калмыцкие посольства с тех пор, как Калмыцкий двор, в котором они прежде останавливались, обветшал[1200]. Это бремя, по словам Кульмаметева, принесло «тесноту им большую и дворам разоренье»[1201]. Обычно в этом инциденте видят ослабление связей между приезжими бухарцами и сибирскими бухарцами, но мы можем увидеть в этом попытку лоббирования со стороны сибирских бухарцев, добивавшихся, чтобы государство профинансировало размещение их соотечественников в условиях, подобных караван-сараям (фундукам), которыми были усеяны евразийские торговые пути раннего Нового времени. Российское государство откликнулось на запрос своих подданных. 22 февраля 1671 года царь приказал построить новый посольский двор и освободить бухарцев от необходимости размещать приезжие посольства[1202]. Как осуществлялся проект – неясно; в 1730‐х годах Г. Ф. Миллер сообщал, что Калмыцкий двор давно сгорел[1203].

Схема 2. Родословное древо Шабабиных

На протяжении всего XVII века сибирские бухарцы перевозили и покупали товары от лица приезжих бухарцев. Помимо очевидных коммерческих связей, их отношения с родиной были симбиотическими и сентиментальными – и необязательно статичными. Бухарцы из ханства, конечно, привозили новости об оставшихся там родственниках и друзьях. Если сибирские бухарцы не могли добыть для выращивания в Сибири традиционных медицинских растений, они могли получить их из Центральной Азии, выменивая их на другие товары, покупая за деньги или получая по дружбе[1204]. Фамилии приезжих и сибирских бухарцев часто совпадали. Пример брака по договоренности, в рамках которого в 1722 году женщина приехала из Бухарского ханства, чтобы выйти замуж за сибирского бухарца, показывает, что бухарские экспаты продолжали поддерживать семейные связи с родной землей и в последние годы правления Петра, через несколько поколений после прибытия первых бухарцев в Тюмень[1205]. Российские источники проводят различие между бухарскими колонистами и теми, кто приходил и уходил с караванами. Те, кто постоянно жил в Сибири, именовались юртовскими бухарцами, а те, кто приезжал временно, – приезжими бухарцами[1206]. Иногда приезжие бухарцы могли месяцами жить в бухарских юртах Западной Сибири.

Жили в бухарских юртах и татары – начиная с тех, которые в 1609 году переселились из Чинги-Туры в первоначальную Бухарскую слободу в Тюмени[1207]. Татары были тюркоязычными, а некоторые, в теории, были мусульманами[1208]. Они не составляли единого социального слоя: некоторые, подобно Кучуму, происходили из знатных родов, другие же были наследниками многих поколений скромных плательщиков дани. Отношения между татарами и бухарцами – слишком сложная тема, чтобы мы могли ее здесь в полной мере изучить, но несколько ремарок позволят коротко обрисовать ландшафт, в котором жили Шабабины. В то время как некоторые бухарские иммигранты начала XVII века жили, как рассказывалось, на иждивении местных татар, к концу столетия между ними часто наблюдаются отношения зависимости, в которых бухарцы выступают покровителями, а татары – зависимыми лицами, о чем будет рассказано ниже. Татары и бухарцы оставались двумя отдельными сообществами, несмотря на совместное проживание в юртах, общий доступ к общинному имуществу, общий тюркский язык и общую (предположительно) мусульманскую веру. Браки между ними были редкостью, а погребальные обряды различались[1209]. За редким исключением, татары и бухарцы были двумя разными категориями в русских записях вплоть до ХX века, когда в результате административных реформ они оказались объединены в одной налоговой категории[1210].

ПОКОЛЕНИЕ 1: ШАБА СЕИТОВ (1652–1657)

Первый патриарх семьи Шабабиных, Шаба Сеитов, поселился в Тюмени, в Сибири, в то время, когда новая династия Романовых тянула линию крепостей на восток через Евразию, и ровно за год до того, как Остафий Филатьев стал гостем. Шаба Сеитов был награжден землей за свою службу и за то, что он покинул Бухару, свою родину. Однако он был не первым бухарцем, поселившимся в Сибири[1211]. Здесь уже жили другие – вполне возможно, что среди тюменских жителей были и родственники, и деловые партнеры Шабы[1212]. Не вполне ясно, почему Шаба Сеитов решил переехать в Тюмень. Возможно, из‐за нестабильности, начавшейся после смерти Абдуллы II в 1598 году? В начале XVII века, по некоторым сведениям, сотни жителей Бухары переселились в Ургенч вследствие изменения русла Амударьи[1213]; может быть, некоторые из них решили переехать в Сибирь? Или же причиной возникновения диаспоры стала растущая интенсивность торговли между Россией и центральноазиатскими ханствами в рамках всемирного экономического роста или российской экспансии? По всей вероятности, Шаба Сеитов оценил возможности, которые предоставляло льготное положение бухарцев, обещанное Российской империей.

Религиозные соображения тоже могли повлиять на решение Шабы Сеитова поселиться в Тюмени. Необычная таможенная книга декабря 1652 года – необычная, потому что в ней записаны даже люди, путешествовавшие без товаров, – позволяет получить представление о родственных и конфессиональных узах, соединявших сибирских бухарцев. 4 декабря 1652 года тобольский юртовский бухарец Ших Шихов, вернувшийся из Калмыцкой степи всего за три недели до этого, отправился в Тару вместе со своей женой[1214]. 22 декабря тобольский юртовский бухарец Сеит Сеитов сообщил, что находится на пути в Тюмень, куда он отправляется, чтобы помолиться и повидаться с родными. 23 декабря «тобольский юртовский татарин» Сеит Сеитов сообщил, что «он едет на Тару по своей вере помолитца и дочеришко свое замуж выдать»[1215]. Если бы таможни регулярно записывали проезжих без товаров для торговли, у нас было бы больше сведений, позволяющих картографировать мусульманское благочестие и сети бухарцев в Сибири. В любом случае эти путешествия показывают, что бухарцы поддерживали связи с родственниками в Центральной Азии и открыто исповедовали свою веру в Сибири. 16 декабря 1652 года приезжий бухарец Селейко Ачеев и его жена уехали из Тобольска, чтобы навестить родственников в Таре. 1 декабря 1652 года приезжий бухарец по имени Сеитко Сеитов уехал из Тобольска, сообщив, что «он едет на Тюмень по своей вере помолитца и с родимцами своими повидатца»[1216]. Возможно, на своем пути он собирался посетить своего родича Шабу Сеитова, который как раз возвращался из Китая с ценными восточными товарами, в том числе ревенем – а может быть, и перезимовать у него.

Весьма вероятно, именно опыт Шабы Сеитова в торговле ревенем привлек внимание царя и обеспечил ему щедрое земельное пожалование. Шаба Сеитов впервые появляется в российских исторических записях в 1652 году как самостоятельный купец, перевозящий экзотические товары на большие расстояния в Евразии и, возможно, считающий Сибирь своим домом. В 1650‐х годах он путешествовал между Сибирью и восточными странами – владениями калмыков, Бухарой и Китаем[1217]. Мы не знаем, сколько раз Шаба пересекал Евразийский континент в ходе подобных путешествий: тобольский бухарец Сеиткул Аблин, с которым Шаба Сеитов путешествовал в 1652/53 году, совершил не менее четырех путешествий в Китай во второй половине XVII столетия. Живший примерно в это же время бухарский купец в Астрахани сообщил французскому дипломату, что четырежды ездил в Пекин[1218].

Такие ткани, как шелк, были основным предметом торговли, столь же важным, как и сибирская пушнина, но в путешествиях Шабы Сеитова на Дальний Восток важную роль играл другой товар – ревень. Медицинские свойства ревеня были известны с древности, а теперь, когда знакомство с Дальним Востоком и готовность европейцев тратить деньги в аптеках подстегнули спрос на целебный корень, торговля ревенем стала весьма выгодным предприятием. Стремясь направить доходы в казну, Московское государство в 1652 году ввело ограничения на торговлю ревенем[1219]. До отправки экспедиций на Ямыш-озеро сибирские глашатаи получили приказ кричать, что контрабанда ревеня будет караться смертью… а любой обнаруженный нелегальный ревень будет конфискован[1220]. Шаба Сеитов впервые узнал о новых правилах на таможне, в холодный январский день 1653 года. Караван, привезший в Тюмень несколько мешков корня ревеня[1221], обнаружил, что теперь на него есть лишь один покупатель – государство[1222]. Вероятно, купцы были разочарованы ценой, которую было готово заплатить государство, и, скорее всего, их удивил последовавший за этим сообщением разговор. После того как купцы принесли клятву в соответствии со своей мусульманской верой, их расспросил тюменский воевода Иван Тимофеевич Веригин. Действуя по приказу Москвы, Веригин хотел узнать, как бухарцы добывают, обрабатывают и перевозят ревень[1223]. Московское руководство недавно начало экспериментальную попытку выращивания ревеня, но покупателей на него найти не могло. Подозревая, что проблема заключается в неправильном хранении и перевозке целебного корня, власти искали ответа на свои вопросы у знающих людей.

По-видимому, будучи под впечатлением от познаний Шабы Сеитова и его сына Ешки Шабабина, чиновники наняли их, чтобы они добывали ревень для государства. Началом прямой торговли русских с Китаем обычно считается 1674 год, когда гость Гаврила Романович Никитин осуществил первое в своем роде путешествие через пустыню Гоби, но уже до этого Россия послала в Китай несколько торговых караванов. Кроме двух экспедиций в Китай под руководством русских (Петлина в 1618 году и Байкова в 1654 году), бухарские купцы, давние посредники дальней евразийской торговли, возглавили несколько торговых путешествий от лица царя во второй половине XVII века. Одним из этих бухарцев был Шаба Сеитов. Во время своей следующей поездки в Китай он отправился искать ревень для русского царя. Вернувшись назад осенью 1655 года, Шаба Сеитов поехал в Москву, чтобы получить вознаграждение за свою службу. Там в январе 1656 года он и тюменский стрелец Борис Малышев обратились с челобитной и получили компенсацию своих расходов и вознаграждение за службу[1224].

Другие подробности этого путешествия, такие как выплата пошлин с личных запасов ревеня и отсутствие указаний на то, что Шаба Сеитов состоит на государственной службе, указывают на частную инициативу[1225]. Принимая во внимание огромные расстояния и ограниченные ресурсы государства, нет ничего удивительного в том, что купцы, нанятые для подобных путешествий, параллельно с царскими делами вели и свои собственные. Как мы увидели в пятой главе, это считалось приемлемым, при условии что приоритет уделялся доходам государства. Действительно, Шаба Сеитов, находясь на государственной службе, параллельно поддерживал и свое семейное предприятие: несколькими месяцами позже, осенью 1656 года, его сын Ешка Шабабин вернулся в Сибирь из Китая с ревенем[1226].

Подведение итогов в конце путешествия демонстрирует важные черты государственных дел в Сибири. Помимо военной и административной деятельности, Московское государство финансировало и коммерческие предприятия. Даже когда деньги приходили с перерывами, задержками и порой в меньших объемах, чем было обещано[1227], заслуживает внимание сам тот факт, что Москва субсидировала передвижение не только своих собственных купцов, но и приезжих бухарцев. Государство оплачивало путешествие, исходя из суточных тарифов, зависевших от положения[1228]. Купцы (владельцы товаров) получали более высокие компенсации, чем обслуживающий персонал вроде кашеваров[1229]. В случае с этим путешествием 1656 года было не вполне ясно, кто какую роль исполнял – и, стало быть, на какую субсидию имеет право. У Сеитова и Малышева попросили уточнить их статус. Получив подтверждение, что они являются собственниками привезенного ими ревеня, чиновники приказали выплатить им денежное пособие исходя из суточных, установленных для купца[1230]. Однако остальные центральноазиатские купцы, составлявшие караван, были указаны как кашевары и получили меньшую компенсацию. Эти приезжие бухарцы не были ни подданными царя, ни постоянными жителями империи, но они знали, что имеют право получить больше денег, – и обратились к царю Алексею, чтобы он исправил это нарушение:

Сироты твои бухарские земли Кочатка Сареев да Атляшка Меделеев да Турмаметко Тюльмаметев да Зюматко Кармышев вышли мы сироты из своей земли с ревенем к тебе государю к Москве со свои товарищи и по твоему государеву указу товарищем нашим твое государство жалования корм и выход и сукна даны. А воевода написал нас кошеваром, а мы не кошевары, сами хозяеве, и третей год помираем голодом и перед своею братию оскорблены. Милостивый государь и великий князь Алексей Михайлович, всея Великая, Малая и Белая Руси самодержец, пожалуй нас сирот своих царским жалованием, кормом и выходом против нашей братьи товарищи, што б мы перед ним в конец не погибли. Царь, государь, смилуйся[1231].

Государство в ответ на это повысило размер компенсации. Неизвестно, сами ли приезжие освоили обычную для челобитных риторику или же подьячие, записывавшие текст обращения, привели его в соответствие с риторическими нормами, но они просили царя о помощи точно таким же личным и самоуничижительным тоном, как и подданные империи. Те, кто находился на прямой царской службе, называли себя в челобитных «холопами», все же остальные, кроме людей церкви – «сиротами»[1232].

Наконец, это путешествие 1656 года подчеркивает важность ревеня для государственной казны, но если его рассматривать в контексте, то можно узнать много больше. Вероятно, опыт Шабы Сеитова по части ревеня был непосредственной причиной того, что он оказался в роли торгового агента царя. Но государство могло нанимать бухарских купцов на службу, и не селя их в Сибири; ревень был всего лишь одной из граней более обширной стратегии, заключавшейся в инструменталистском подходе к снабжению Сибири. Наделение Шабы Сеитова за коммерческие услуги крупным участком земли в Сибири означало, что государство хотело, чтобы бухарцы там селились. Православная церковь не разделяла государственного энтузиазма в отношении эмигрантов-бухарцев. Хотя большинство из них жили в юртах, их изоляция отнюдь не была абсолютной. Русская вдова по имени Дарья, жившая в Бухарской слободе Тобольска в правление Петра, – не единственный тому пример[1233]. Судебные записи показывают, что дома бухарцев и русских часто находились поблизости друг от друга. Миллер, посетивший эти края в 1730‐х годах, отметил, что в квартале на северном берегу реки Туры близ Тюмени вперемежку живут русские, бухарцы и татары[1234]. Близкое соседство христиан и мусульман тревожило церковное руководство. В 1653/54 году, вскоре после того, как Сеит Сеитов сообщил российским властям, что планирует молиться с родными «по своей вере», и примерно в то время, когда Шаба Сеитов был нанят, чтобы добыть для царя ревень, Симеон, архиепископ Сибирский и Тобольский, поделился своими опасениями с благочестивым царем Алексеем Михайловичем. По его словам, в нижней части Тобольска русские жили вперемежку с татарами и бухарцами. «В святый великий пост православныя христьяня постятся, а у них, нечестивых, тогда бывают свадьбы и пиры болшия, а живут они с рускими смесно дворами, руские от них сквернятся»[1235]. По его словам, «таково… скаредново житья нигде нет в руских городех, что в Тобольском», хотя он отметил, что тюменские татары тоже живут недалеко от христиан[1236]. Симеон считал, что такую жизнь «терпети невозможно»[1237].

Почти десятилетием позже в подобном же ключе высказывалась местная вдова Евдокия. В 1662 году нижний город в Тобольске пострадал от пожара, уничтожившего множество лавок, складов и жилищ, в том числе дом бухарца Сеиткула Аблина[1238]. Евдокия заявила, что у нее было видение, в котором Бог сообщил ей, что карает общину за пение латинской мессы (намек на реформу Никона) и за то, что татары и русские вместе живут во грехе[1239]. Однако за вычетом этого видения, отразившего недовольство по разным поводам, в том числе и по поводу весьма спорной Никоновской реформы, светские жители не подавали официальных жалоб на соседство с бухарцами. Разумеется, в исторических записях отразились противоречия между русскими и бухарцами, их имущественные споры и прямые конфликты[1240]. Они по собственной воле держались друг от друга на расстоянии. Но на гостином дворе лавки христиан и мусульман находились бок о бок. Заставляла их сближаться и таможенная служба – они не только вместе занимались повседневной работой, но и подолгу вместе путешествовали по государственным делам[1241]. Складывается впечатление, что в сибирском пограничье господствовала взаимная терпимость и мирное сосуществование – возможно, то, что Франческа Тривеллато окрестила «коммунитарным космополитизмом»[1242].

Бухарские общины стали яркой чертой сибирской жизни, привлекавшей к себе внимание многих путешественников раннего Нового времени. В то время как большинство колониальных нарративов рассказывают историю имперской власти над нецивилизованными дикарями, бухарцы были диаспорой, возможно более утонченной, чем имперская власть. Корпус рассказов европейских путешественников раннего Нового времени, столь же притягательных, сколь и сомнительных, противопоставляет распространенному образу «варварской» Руси идеализированного центральноазиатского «другого»[1243]. Авторы часто обращали внимание на богатство сибирских бухарцев. Европейский офицер, сосланный в Тобольск, писал в 1666 году, что тобольские бухарцы живут намного лучше местных татар: «Это богатые люди; они живут в прекрасно построенных деревянных домах, имеющих большие окна и двери на немецкий образец. Их комнаты украшены красивой резной утварью и дорогими китайскими коврами; живут они чисто и опрятно, одеваются в красивые одежды»[1244]. Крижанич сообщил, что во время его пребывания в Сибири в могилу к одному бухарцу положили 8000 рублей золотом (когда московские стрельцы попытались разрыть могилу, они были наказаны кнутом за свое преступление)[1245]. Путешественники отмечали, что бухарцы – опрятные, образованные, мирные люди[1246]. Особенно примечательно, что бухарцев часто описывают как людей честных – прямо скажем, это не самый распространенный эпитет в отношении купцов[1247].

Идес отметил, что бухарцы очень уважают любого, кто умеет читать или писать по-арабски[1248]. Ссыльный швед Страленберг побывал в гостях у тобольского купца-бухарца и отметил, что у него хранятся «Хроника» Абульгази-хана, экземпляр Евангелия и книга по астрономии, сообщавшая, что Земля существовала 620 тысяч лет до рождения Адама[1249]. Один из самых светлых умов Тобольска, Семен Ремезов, много советовался с местными бухарцами и татарами во время написания своей хроники и, возможно, своих географических трудов, в которых, помимо прочего, упомянуты священные для мусульман места[1250]. Николаас Витсен сообщает, что бухарцы устроили «арабские» школы задолго до того, как какие-либо подобные учреждения появились у русских[1251]. Иоганн Готлиб Георги, этнограф XVIII века, считал, что достойные качества, общие для сибирских бухарцев, а именно «изрядный природный разум, честность, рачение, умеренность и опрятность», происходят «частию и от изрядного состояния их школ»[1252].

С точки зрения путешественников, бухарцы были настолько же чисты, насколько русские были грязны, и насколько же красивы, насколько русские были уродливы. Они «довольно чистоплотны», написал Николаас Витсен, описавший вместе с тем грязные, негигиеничные пищевые привычки и дурные манеры незначительного русского купца[1253]. «Они высокого роста и красивы лицом; войнами, грабежами и разбоем не занимаются», – отметил Крижанич[1254]. Адам Бранд, немец, сопровождавший Идеса в Китай, отметил их космополитизм: «Это в общем вежливый народ, который понимает и знает, как себя подать и как найти согласие со всяким из чужеземных народов»[1255]. «…яства их лучше и чище приготовляются, нежели у живущих у нас Бухарцев», – писал другой этнограф[1256]. Эти наблюдения о жителях Центральной Азии, эмигрировавших на север, особенно интересно выглядят, если их сравнить с наблюдениями о жителях Центральной Азии – вероятно, представителей того же народа, – эмигрировавших на юг. Итальянец Никколо Мануччи путешествовал в XVII веке по Индии Великих Моголов, где тоже жила диаспора эмигрантов-бухарцев. У Мануччи вызвали отвращение пищевые привычки узбеков (то есть бухарцев), которые он мог наблюдать: «Было неприятно смотреть, как ели эти знатные узбеки, размазывая жир по своим рукам, губам и лицам, ведь у них не было ни вилок, ни ложек… Магометане обычно после еды чистят руки при помощи гороховой муки, чтобы убрать жир, а большинство из них тщательно очищает свои усы. Но знатные узбеки не придерживаются подобных церемоний. Когда они поели, они облизывают пальцы, чтобы не потерять ни зернышка риса; они трут одну руку о другую, чтобы жир согрелся, а потом проводят обеими руками по лицу, усам и бороде… Разговор с ними редко выходит за рамки жира; они жалуются, что на территории Моголов им не удается раздобыть никакой жирной пищи, и в плове недостаточно масла»[1257].

Даже если описания бухарцев скорее отражали мнение иностранцев о русских, не подлежит сомнению, что бухарцы в Сибири успешно вели дела, обладали определенной профессиональной грамотностью, считались достойными доверия в коммерческих и юридических вопросах и обращались к государству с просьбами, заранее рассчитывая, что они будут удовлетворены.

ПОКОЛЕНИЕ 2: АШМЕН ШАБАБИН (1672–1704)

В следующем поколении Шабабины процветали. Вероятно, Ешка Шабабин, поехавший в Китай за ревенем в 1656 году, был старшим сыном, но в последней четверти XVII века семейное предприятие возглавил его младший брат Ашмен Шабабин[1258]. Бухарские купцы были не только жизненно необходимыми посредниками в торговле; они еще и непосредственно служили Российскому государству в самых различных качествах: они выступали торговыми агентами царя, как мы увидели на примере отца Ашмена, Шабы Сеитова; переводчиками и дипломатами, подобно спутнику его отца тобольскому бухарцу Сеиткулу Аблину[1259]; оценщиками и чиновниками государственных таможен. Именно в этом качестве царю служил Ашмен Шабабин, работавший целовальником (вспомогательным таможенным чиновником) в Тобольске в 1672/73 году. Каждый год эту должность занимал один из местных бухарцев[1260].

Ил. 10. Лист переписи, перечисляющий приобретенные Шабабиными земельные владения. Источник: ГБУТО ГАТО. Ф. 47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1. Любезно предоставлено ГБУТО ГАТО

Впрочем, служебные достижения Ашмена бледнеют на фоне успеха его семейных предприятий. Ашмен Шабабин управлял коммерческой фирмой, которая не только занималась торговлей экзотическими товарами на дальние расстояния, но и включала в себя обширную сеть доставки как экзотических, так и повседневных товаров по всей Сибири – эта особенность станет еще более заметной в следующем поколении. Например, 3 апреля 1676 года Ашмен и бухарец Колеско Овсов уехали из Тюмени, держа курс на Уфу с двумя мешками товаров для торговли[1261]. В январе 1704 года Ашмен задекларировал на Ирбитской таможне груз русских товаров, купленных им в Казани, включавший в себя бумагу, воск, сапоги, посуду, сковородки, ложки, вязаные носки, перчатки и рукавицы стоимостью в 92 рубля[1262]. Весной этого же 1704 года, 22 марта, Ашмен Шабабин вместе со своим родичем, тюменским бухарцем Матияром Досаевым, отправил груз воска с пешим казаком Михаилом Масляном[1263]. В этом и в последующих поколениях Ашмен Шабабин и Матияр Досаев, а затем и их дети часто сотрудничали в торговых предприятиях.

Ашмен Шабабин существенно расширил земельные владения семьи[1264]. Подобно своему отцу, он получил новые земли за государственную службу. 15 августа 1680 года Тюменская приказная изба пожаловала Ашмену 1015 десятин (1108 га) в совместное владение с татарами и бухарцами Ембаевских юртов. Земля располагалась в 40 км к востоку от Тюмени, в трех различных местах по реке Пышме[1265]. 15 десятин (16 га) из этой земли составляли сенокосные угодья; бóльшая часть земли не была ни пашней, ни сенокосами – вероятно, это были леса, болота или иные малоплодородные пастбища.

21 мая 1685 года Тюменская приказная изба наделила землей непосредственно Ашмена Шабабина. Это землевладение, составлявшее 203 десятины (222 га) на северном берегу реки Туры, находилось ближе к изначальному участку земли, пожалованному его отцу. Эта земля также находилась вблизи православного кладбища к западу от Тюмени (см. ил. 11). Разумеется, как и в случае архиепископом Симеоном, вопрос близкого соседства христиан и мусульман чрезвычайно беспокоил церковь. Осенью этого же года митрополит Павел пожаловался государству, что мусульмане представляют собой серьезную опасность для христианской паствы. В письме, датированном 13 ноября 1685 года, он обвинил мусульман Тобольска в том, что они не снимают головных уборов во время шествий с иконами на водоосвящение, что они пытаются совратить новообращенных в свою мусульманскую веру и угощают их в постные дни скоромной едой и питьем[1266]. Он попросил церковь переселить бухарцев подальше от христиан и христианских церквей[1267]. Защищая себя в обычном ключе, местные бухарцы отвергли обвинения как лживые, утверждая, что они не проявляли неуважения и никогда не беспокоили новообращенных в христианство[1268]. Они умоляли царей Иоанна и Петра, чтобы те «не велели напрасному письму Павла митрополита поверить, чтоб от Митропольи изгони и оглашения напрасно не страдать и в конец не погибнуть»[1269].

Ответ из Москвы пришел далеко не сразу. На него ушло девять месяцев, что наглядно показывает, насколько трудно было московскому руководству выбрать приоритет в данной ситуации. Царь был назначен самим Богом на роль защитника русского православия, но татары и бухарцы уже много десятилетий жили в Западной Сибири вперемежку с русскими. И, что еще более важно, бухарцы, хотя и были мусульманами, выполняли важные разведывательные, административные и коммерческие функции и пользовались льготами, которые раз за разом подтверждались с самого правления царя Ивана IV[1270]. В данном случае государство не стало выполнять просьбу Павла. В своем ответе, написанном в 1686 году, московское руководство вообще никак не прокомментировало обвинения мусульман в попытках распространения ислама. Зато оно повторило правила крещения в православие. Любое обращение в христианство должно быть добровольным. Прежде чем церковь проведет крещение, новообращенный должен обратиться в приказную избу с челобитной, после чего необходимо расспросить его и убедиться, что его желание добровольно и не объясняется желанием уйти от кары за какие-то преступления. Характерно, что для иноземцев устанавливался месячный срок ожидания, а ясачных людей можно было крестить сразу[1271]. Эта мера была принята, чтобы не восстанавливать против себя мусульман. Однако, как мы увидим, вопрос неудобного соседства христиан и мусульман полностью решен не был.

Ил. 11. Карта Тюмени и ее окрестностей. Тюмень – большой город, показанный в верхней левой части карты на реке Тура. Первое землевладение Шабабиных, полученное в 1657 году, составляло около трех квадратных миль (8 кв. км) на северном берегу реки Тура, напротив Тюмени. Здесь землевладение (не отмеченное на карте особо) находится снизу от Тюмени, поскольку карта ориентирована на юг. Источник: Leo Bagrow Collection. Ремезов С. У. Хорографическая книга. Л. 49. MS 72 (6). Любезно предоставлено Библиотекой Хоутон в Гарвардском университете

Существовавшие противоречия отнюдь не помешали Ашмену Шабабину приобрести землю вблизи христианского кладбища и еще больше увеличить семейное имущество. Он еще четыре раза приобретал недвижимость. Первая земля, официально обозначенная как пашенная, оказалась в семье, когда в результате невыплаты долга он удержал за собой заложенную недвижимость. В условиях нехватки наличности и отсутствия официальных банков купцы да и все, кто обладал ликвидным капиталом, регулярно играли роль заимодавцев. Шабабины не представляли собой в этом плане ничего исключительного; документы регистрации имущества показывают, что несколько других бухарцев приобрели землю таким же образом[1272]. В 1683 году два брата, конный казак Иван и кречатый помытчик (человек, который добывал и обучал ловчих птиц) Исак Савастьяновы Молчановы, использовали 25 десятин (27 га) пашенной земли на северном берегу Туры вблизи деревни Еровской в качестве обеспечения займа в 15 рублей[1273]. За четыре года братья так и не выкупили землю и в 1687 году в присутствии тюменских властей официально отказались от владения ею[1274]. Впрочем, прошло восемьдесят лет, и эта земля вновь стала объектом спора: в 1760‐х годах Молчановы возобновили свои притязания на нее[1275]. К этому времени Ашмен Шабабин давно умер, и судебный процесс пришлось вести его внуку, Сеиту Шабину. Почему в 1764 году, когда прошло так много лет, вахмистр Федор Молчанов вдруг решил оспорить передачу земли, остается неизвестным[1276]. Как бы то ни было, инцидент показывает, насколько важна была память: в этих сибирских общинах действия предшественников были важны как для бухарцев, так и для русских.

Летом 1698 года новоприбывший тобольский воевода князь Михаил Яковлевич Черкасский добавил к владениям Шабабиных некоторое количество прилегающей земли. Неясно, почему тобольское руководство выделило землю этому тюменскому бухарцу, особенно в свете того, что всего за несколько месяцев до этого, в марте 1698 года, князю Черкасскому было приказано провести тщательную проверку бухарского землевладения: говорили, что бухарцам принадлежит слишком много земли, а налогов они платят слишком мало[1277]. Кроме того, Ашмен Шабабин приобрел землю у местных татар: в общей сложности 1786 гектаров, из которых 344 гектара были в его совместном владении с жителями Ембаевского юрта. Одним словом, Шабабин многократно увеличил семейные владения. За вычетом 1453 гектаров в совместном владении, он приобрел 1548 десятин (1691 га) земли. Вместе с первоначальным наделом его отца к 1704 году семейные владения составили 2472 гектара, почти 25 квадратных километров земли[1278].

Кроме земельных владений Ашмену Шабабину принадлежало по крайней мере десять рабов – татар и калмыков. Ночью 16 июня 1689 года около десяти рабов Шабабина, как сообщалось, попытались угнать несколько общинных лошадей, а затем избили местного по имени Иван, ставшего свидетелем их полуночного набега[1279]. Хотя подробности инцидента остаются неясными, он наглядно показывает, что в Сибири, где, как принято говорить, не было крепостного права, обычным делом было рабовладение, как пожизненное (ясырь), так и договорное (холоп). Пленники-рабы нередко упоминаются в таможенных книгах в качестве товара, которым торгуют бухарцы[1280]. Юрий Крижанич считал, что у каждого московита, жившего в Сибири, был по крайней мере один раб[1281]. Обвинение домочадцев Ашмена Шабабина в хулиганстве в 1689 году не помешало ему остаться уважаемым членом общины.

Как вызывающие доверие подданные, бухарцы регулярно выступали поручителями – обычная практика в России раннего Нового времени, отражающая общинную природу юстиции и управления[1282]. Только члены общины, которых считали заслуживающими доверия и кредитоспособными, могли выступать поручителями за других. 26 марта 1700 года Ашмен Шабабин подписал поручительство за татарку Кучуйке Кутагулову. Шабабин поручился, что она придет в приказную избу, когда ее туда вызовут в рамках расследования (розыска), если же она туда не придет, он выплатит пеню[1283]. 7 сентября 1701 года Матияр Досаев, компаньон и, возможно, родственник Шабабиных, взял на поруки татарку Момычку (Малычку), дочь Карсакова из приказной избы, и ее освободили до дня вызова в суд[1284]. Подобные истории были типичны и служат иллюстрацией того, что государство было готово доверять бухарцам в вопросах поддержания жизни в обществе.

Государство обращалось к ним и в других вопросах. В 1600 году тюменский воевода поручил бухарцам провести расследование по делу об убийстве лошадей и уничтожении мелких товаров[1285]. В 1700 году, ровно столетие спустя, когда русский и татарин поспорили, кто из них является законным владельцем коня, животное было до завершения спора передано на попечение Ашмена Шабабина[1286]. Дело 1700 года было необычным. Коня похитили у тюменского татарина. Затем вор переоделся и продал его тюменскому сыну боярскому Ивану Григорьеву сыну Шишкину. Таким образом, и у татарина, и у Шишкина были сильные позиции в суде. Вручив коня на время разбирательства Шабабину, государство показало, что видит в нем не подозрительного инородца, чьи религиозные верования или пристрастие к своей этнической группе могут поставить под вопрос правосудие, а подданного, чья благонадежность и порядочность помогут сохранить мир[1287]. В следующем поколении между семьями Шабабиных и Шишкиных установились тесные связи: Осип Шишкин, родственник И. Г. Шишкина, стал лучшим из агентов Шабы Ашменева, сына Ашмена Шабабина. Интересно, были ли уже знакомы семьи Шабабиных и Шишкиных или же начало их продолжительному знакомству положил этот инцидент.

УСТУПКИ ИСЛАМУ, ПОИСК ДОХОДОВ

Впрочем, уважаемое положение бухарцев отнюдь не помешало государству увеличить их налоговое бремя. Распространив в 1693 году на Сибирь действие Торгового устава 1653 года, государство подчинило бухарцев некоторым из протекционистских мер, с которыми европейцы имели дело уже много десятилетий. Теперь бухарцам пришлось платить десятую пошлину; лишь приезжие бухарцы, совершающие первое путешествие в Россию, могли платить меньшую по размеру двадцатую пошлину[1288]. В 1698 году в Москве было решено, что бухарцы, живущие в городских посадах, должны платить оброк – раньше бухарцам удавалось не допустить принятия подобного закона[1289]. Принимая подобные меры, прагматичное государство прикладывало всяческие усилия, чтобы подчеркнуть, что бухарцам хорошо жить в Российской империи: «…и в самых их бусурманских странах не повелось, чтоб жить пришлому иноземцу такою свободою без всякия дани, и землями б владеть и торговать свободно, чего и русским природным его великого государя людем такой свободы и легости не бывает»[1290].

Несмотря на эти меры, характерные для жадного до доходов государства, оно продолжало признавать важность той роли, которую играли бухарцы, и защищало их – даже от церкви. В 1703 году Сибирский приказ в Москве вновь отказал церковникам, требовавшим насильственного переселения иноверцев. Было решено, что бухарцам надо дозволить оставаться там, где они живут, чтобы не создавать им чрезмерных трудностей[1291]. В знак уважения к церкви московское руководство приказало, чтобы бухарцев и татар, живущих среди русских и поблизости от церквей, созвали в приказную избу и напомнили им вести себя уважительно, чтобы во время православных богослужений они не выкрикивали собственных молитв, не смеялись, не устраивали бесчинств и не отвлекали верующих, под угрозой оказаться в опале – временное наказание, которому могли подвергаться и дворяне[1292]. В будущем, решили в Москве, мечети следует строить подальше от церквей, чтобы вблизи Божьих церквей не было слышно криков или мусульманских молитвенных песнопений. Существенно, однако, что мечети надлежало строить. С характерным московским благоразумием местным воеводам было приказано самим принимать решения по поводу таких изменений, чтобы не вызвать протестов со стороны населения. Московские власти предложили переносить мечети в случае пожаров, неизбежных в сибирских условиях, когда все строилось из дерева[1293]. Конечно, легитимность православного христианского царства покоилась на идее Божественного права, но, как бы государство ни сочувствовало церковным заботам, на деле оно поддерживало статус-кво – а Сибирь была регионом полиэтничным и поликонфессиональным.

Поручительства за татар, которые подписывал Ашмен Шабабин, отражают тенденцию патрон-клиентских отношений среди нерусских подданных, которую историки еще в полной мере не понимают[1294]. Сибирские бухарцы часто выступали как поручители для татар, когда речь шла о круговой поруке или индивидуальных обязательствах. Татары нередко были рабами в бухарских хозяйствах. Наконец, татары часто помогали бухарцам в их коммерческих предприятиях. Эти зависимые отношения, возможно, отражали нечто большее, чем чисто экономические интересы. Сибирские таможенные книги и челобитные содержат удивительное число индивидуальных татарских подписей на чагатайском тюркском языке, что указывает на базовую грамотность среди некоторых сибирских татар, находящихся в подчинении у бухарцев[1295].

Умение татар писать обратило на себя внимание и тобольского воеводы, сообщившего в докладе в Москву о большом числе грамотных бухарцев и татар[1296]. Можно предположить, что татар учили читать бухарцы, являвшиеся, по всей видимости, наиболее образованным народом в Сибири, имевшие свои школы, и учили их не только ради счетов и доходов, но и чтобы дать татарам возможность читать Коран[1297]. Исламизация и грамотность шли рука об руку[1298]. Проезжая через Тобольск в 1692 году, Идес заметил: «Татары, живущие на много миль вокруг Тобольска, исповедуют магометанство»[1299]. Это наблюдение весьма важно – оно означает, что не все встреченные им в Сибири татары были мусульманами, хотя теоретически они все должны были бы обратиться в ислам в ходе одной из предыдущих волн исламизации. Но в татарах, живущих вблизи Тобольска, с его устоявшейся бухарской общиной, было нечто особенное, что заставило Идеса отдельно отметить их принадлежность к исламу. Это приглушенное свидетельство, возможно, подтверждает обвинения митрополита Павла в челобитной 1685 года, что мусульмане пытаются «соблазнить» других в свою веру[1300]. Хотя государство никак ни откликнулось на эту часть обращения Павла, его обвинение, вероятно, было небеспочвенным, и тобольские бухарцы действительно распространяли ислам. Вполне логично, что эта образованная религиозная община, сознательно хранившая и передававшая свою веру на протяжении многих поколений, связанная с обширным мусульманским миром, стремилась увеличить число верующих мусульман[1301]. В конце концов, ислам, как и христианство, часто распространяли купцы, и Сибирь не была исключением из правила[1302]. Действительно, многочисленные истории распространения ислама в Поволжско-Уральском регионе и сибирской лесостепи объединяет то, что в роли миссионеров выступают бухарские купцы[1303].

Разумеется, любые попытки обращения в ислам были по необходимости тайными и, скорее всего, фокусировались на нерусском населении. Согласно Соборному уложению, попытка совратить русского в другую религию каралась сожжением в срубе[1304]. Впрочем, Соборное уложение не дало четкого ответа по поводу обращения в другую веру неправославных – например, язычников, весьма многочисленных в Сибири. Этот вопрос прояснил наказ сибирским губернаторам и воеводам, отправленный в 1728 году и содержащий пункт, касающийся как раз мусульман-миссионеров: «Понеже в Российской империи многие подданные обретаются иноверцы, а именно: мордва, чуваша, черемиса, остяки, вотяки, лопари и иные им подобные, из которых народов не безызвестно есть, что магометане превращают в свою веру, и обрезывают, чего губернатору или воеводе накрепко смотреть, и отнюдь до того не допущать. А ежели явятся такие магометане или другие иноверцы, которые тайно или явно кого из российских народов в свою веру превратят и обрежут, таких брать и розыскивать, и по розыску чинить указ по Уложению 22 главы 24 статьи, а именно: казнить смертию, сжечь без всякого милосердия»[1305].

Несмотря на угрозу подобного наказания, обвинения в исламском прозелитизме стали в последующие десятилетия еще более распространенными. Миллер сообщил, что татары, жившие в окрестностях Томска, обратились в ислам в 1714 году[1306]. В своей записной книжке он писал, что не берется высказывать суждений, насколько часто происходит обращение из ислама в христианство, и отмечал, что исламское духовенство ничуть не менее заинтересовано в обращении языческих народов, чем христианское, поэтому мусульмане часто успевали обратить язычников в свою веру быстрее, чем русские, хотя мусульманский прозелитизм всегда был в России строго запрещен[1307]. В 1751 году митрополит Сильвестр обвинил тарских бухарцев в исламизации барабинских татар, заявив, что бухарцы ездили туда как миссионеры[1308]. В 1763 году сообщение об активном распространении ислама в Сибири было вынесено на обсуждение Сената в Петербурге[1309]. Все это указывает на то, что сибирские мусульмане, возможно, проявляли больше рвения в поиске новых душ для Аллаха, чем это до сих пор признавалось. Тот факт, что это сходило им с рук, звучит в унисон с многочисленными трудами, указывающими на то, что центральная власть не всюду могла дотянуться, и подтверждает, что Московское православное христианское царство не желало или не могло активно внедрять православную идеологию в сердца и умы своих новых подданных в дальнем имперском пограничье.

ПОКОЛЕНИЕ 3: ШАБА АШМЕНЕВ (1704–1762)

Несмотря на рост налогообложения мусульман, следующее поколение семьи Шабабиных, судя по всему, продолжало материально преуспевать. В случае с семейными династиями работает тот же принцип, что и с монархами: стабильность идет на пользу. Жизнь и карьера Шабы Ашменева, патриарха третьего поколения, были весьма продолжительны: он упоминается в исторических записях с 1704 по 1762 год[1310]. Он унаследовал место своего отца во главе семейной сети и торговал так же, как его отец и дед, только еще более активно. Он возглавил самое активное и быстрорастущее предприятие в истории своей семьи, буквально доминирующее в нескольких тюменских таможенных книгах. Возможно, он возглавил семейное дело, потому что был старшим в семье, но сложно сказать с уверенностью, передавалось ли в семье Шабабиных наследство старшему, младшему или делилось между всеми, а также как нормы наследования применялись к коммерческим операциям. К примеру, по степным обычаям политическая власть переходила к самому подходящему для этого наследнику, а имущество доставалось младшему сыну от главной жены[1311].

Шаба ездил с отцом в Казань в 1704 году и вернулся раньше его с грузом купленных в Казани писчей бумаги, воска и козьих шкур стоимостью 163 рубля[1312]. К этому времени он уже был достаточно взрослым, чтобы его можно было отправить одного с товарами в почти 900‐мильное [более 1400 км] путешествие и доверить ему руководство операциями: в этом же году он отправил товары в Уфу с тюменским бухарцем [Меметме?][1313]. Но он точно был молод, потому что его карьера продолжалась после этого еще полвека. Действительно, после 1704 года мы уже не слышим о его отце Ашмене Шабабине, а значит, Шаба Ашменев, вероятно, около этого времени возглавил семейное дело. Последний раз он упоминается в таможенных записях в 1748 году[1314]. После приобретения земельных участков в 1752‐м и 1762 году Шаба навсегда исчез из исторических записей[1315].

Торговля, как обычно в раннее Новое время, была делом семейным. У Шабы Ашменева было по меньшей мере три брата; как минимум двое из них принимали участие в семейной торговле. У братьев Шабабиных – Шабы, Шагучи и Казны – было по крайней мере по одному сыну, и эти сыновья участвовали в торговле. Привлекали они в помощь и других родственников. Три племянника Шабы – Бахмуто, Аскар Маргалин и Умер Шагучин – возили его грузы соответственно в 1726, 1727 и 1735 годах[1316]. Как были устроены семейные отношения и как делилась прибыль – неясно. На нижних этажах сети члены семьи сотрудничали друг с другом. В ноябре 1727 года тюменский юртовский бухарец Умер Шагучин возил товары в Красноярск для своего двоюродного брата Шарыпа Казнина[1317]. Весной 1728 года племянник Ашменева тюменский бухарец Мармут Маргалин вместе с тюменским горожанином Осипом Шишкиным (родственником, а то и сыном Ивана Шишкина, о котором говорилось выше) отправили Аскара Маргалина в сибирские города и в недавно получивший свое название Екатеринбург, чтобы продать ввезенный ими груз в восемьсот беличьих и сто горностаевых шкурок[1318]. На следующий день после отправки груза Осип Шишкин вновь был на тюменской таможне, продавая 1000 аршин полотна, купленных у русского купца Саввы Орлова в Ирбите. Орлов, приехавший с западной стороны Урала, затем отправился в Тобольск с купленным в Тюмени полотном; спустя месяц он вернулся в Тюмень[1319]. Как мы увидели на примере сети Филатьевых, сотрудничество не ограничивалось членами семьи. В мае 1727 года товары Шабы Ашменева перевез московский купец[1320]. В июне 1727 года племянник Умер Шагучин отвез в Тобольск товары некоего тюменского горожанина[1321]. Не будем забывать и о взаимодействии, которое происходит на уровне собственно заключения сделок: например, этим же летом Осип Шишкин продал 30 пудов воска купцу из северного русского города Лальска, который затем отправился с этим воском в Тобольск[1322].

Все эти передвижения не только позволяют взглянуть на контуры семейной сети и динамику ее развития, но и являются пунктом наблюдения за масштабными изменениями в евразийской торговле. Вначале Шабабины, находившиеся в Тюмени, пересекали обширные просторы от Китая до самой Москвы, на протяжении всего изученного здесь периода занимаясь караванной торговлей на дальние расстояния. Караваны, прибывавшие в Сибирь осенью из степи, были важной частью их делового цикла. Когда русские купцы начали ездить в Китай сами, бухарцы столкнулись с новой конкуренцией. У нас недостаточно данных, чтобы детально проанализировать их деловые операции, но мы можем с уверенностью сказать, что восточные (китайские, центральноазиатские и индийские) товары продолжали играть в них важную роль. Восточные товары, возможно, играли настолько важную роль в делах семьи, что Шаба Ашменев почти все время держал кого-то из своей сети в Восточной Сибири. В начале 1730‐х годов его племянник Умер Шагучин (сын его брата Шагучи) приехал в Иркутск с грузом товаров из Китая[1323]. Тут он передал товары русскому агенту Шабы Ашменева, Афанасию Афанасьеву сыну Шмакову, который отвез груз в Тюмень. Вероятно, из Иркутска Умер Шагучин вновь отправился в Китай. Если в 1720‐х годах он возил грузы других купцов, то в 1730‐х дорос до того, чтобы возглавить семейные дела в Китае.

Адаптируясь к географическим изменениям в торговле, Шабабины все больше занимались приобретением самых разнообразных товаров и развозом их по всевозможным городам и деревням Сибири[1324]. В правление императрицы Елизаветы Шабабины переориентировали свою деятельность на новые центры торговли, такие как Кяхта. Но это не меняло главную задачу, состоявшую в закупке восточных товаров на сибирских окраинах, неважно где – в Таре, на Ямыш-озере, в Кяхте или в Нерчинске. «Русские» товары были важной частью уравнения, а Ирбитская ярмарка на Урале, открывшаяся в 1630‐х годах, стала важным местом их закупки. В конце XVII века Ирбитская ярмарка стала самой крупной в Западной Сибири и часто фигурировала в делах Шабабиных. Они покупали «русские» товары не только для дальней торговли. Они распределяли их по всей Сибири, что позволяло им занять более видное место в сибирской хозяйственной жизни[1325].

Купцы, ездившие на дальние расстояния, порой уезжали на несколько лет. В некоторые годы караваны могли вообще не прийти. В отличие от них, Шаба Ашменев в своих сибирских торговых операциях исходил из годового цикла. Таможенные записи одного года за другим сообщают, что в январе он ездил на Ирбитскую ярмарку покупать русские товары, которые затем продавались по всей Сибири как русским переселенцам, так и коренному населению, привыкающему к западным товарам[1326]. К примеру, зимой 1726 года Шаба Ашменев купил в Ирбите холста, воска и пороха более чем на 100 рублей. Он вернулся в Тюмень и в течение года разделил эти товары на несколько партий для перепродажи в различных сибирских городах, чем занимались его агенты, работники и родственники. Для начала он послал своего племянника Шарыпа Казнина в Тобольск с 1000 аршин холста – всем холстом, который он всего несколькими неделями раньше купил в Ирбите. Через две недели Шаба отправил часть груза со своим племянником Бахмуто в различные уездные деревни. Этой весной Шаба отправил еще больший груз ткани – либо со склада, либо полученный в ходе других путешествий или сделок, ведь купленные в Ирбите 1000 аршин холста уже были отправлены, – вручив его своему агенту Осипу Шишкину и своему племяннику Аскару[1327]. По такому же принципу Шаба Ашменев действовал и в следующем году, вновь купив много товаров на Ирбитской ярмарке 1727 года[1328]. И вновь в течение следующих месяцев его агенты, племянники и работники отвезли части этого груза на продажу в другие города Сибири. В 1727 году Шаба Ашменев или кто-то из его служащих двадцать один раз декларировали товары на тюменской таможне. Одиннадцать раз сам Шаба Ашменев сообщал о купленной им коже или о деньгах, которые он вез на Ирбитскую ярмарку для покупки русских товаров. В своей последней записи за 1727 год, 31 декабря, Шаба Ашменев покидал Тюмень в направлении Ирбита с немалым количеством денег и пушнины; годовой торговый цикл должен был начаться вновь.

Наблюдаемая здесь картина соответствует выводам Броделя по поводу торговли раннего Нового времени в Европе: она не была специализированной. Даже те купцы, которые привозили особенные товары издалека, продолжали торговать и местными товарами[1329]. Основой предприятия Шабабиных по-прежнему оставались восточные товары. Мы знаем, что некоторые Шабабины проезжали огромное расстояние от Пекина до Москвы, но картина их сибирской торговли соответствует выводам Валери Хансен по поводу торговли на шелковых путях: «Большинство путешественников двигалось по менее масштабным маршрутам, проезжая несколько сот миль (около 500 км) от своего родного города до следующего оазиса, но не дальше. Товарами торговали на местном уровне, и они проходили через множество рук, поэтому значительная часть торговли на Шелковом пути была мелкой торговлей»[1330].

Настоящая книга сфокусирована на торговле, но важно помнить, что отсутствие специализации распространялось на политэкономию бухарского общества в целом; торговля не была их единственным занятием. Они «живут торговлей и земледелием», отмечал Крижанич[1331]. Сибирские бухарцы держали стада и пахали землю, чтобы прокормить себя, как внутри, так и снаружи Российской империи. Возможно, купцы, привозившие в Сибирь изюм, курагу, орехи и бухарский лук, участвовали и в их выращивании[1332]. В Тюмени Шабабины создали процветающую кожевенную мануфактуру, которой в начале XVIII века руководил Казна Ашменев, брат Шабы[1333]. Появляясь на таможне, он самолично подписывал свои декларации, в которых значились кожи и скот[1334]. Кожевенная мануфактура, которая могла производить от четырехсот до пятисот кож в год, была одной из двух принадлежавших бухарцам (и из шестидесяти двух в целом) в Тобольской провинции в первой половине XVIII столетия[1335].

В числе налоговых льгот сибирских бухарцев было освобождение от земельного оброка. Высшие должностные лица оправдывали эту льготу, исходя из допущения, что сибирские бухарцы занимаются земледелием и скотоводством только с целью собственного прокорма, не принимая участия в рыночной конкурентной торговле сельскохозяйственными товарами. Некоторые из соседей бухарцев были недовольны этой привилегией, и бухарское сельское хозяйство долго было поводом к недовольству. Хотя Сибирь является буквально воплощением идеи обширных пространств, в силу ряда факторов – множество болот, угроза со стороны кочевников, вопрос близости к рекам и плодородия почв – хорошая земля стоила очень недешево. В 1643 году несколько жителей Тюмени, группа, состоявшая из конных стрельцов, казаков, ямщиков, посадских людей и крестьян, обратились к царю с просьбой даровать им земли вокруг озера Андреевского (расположенного на окраине нынешней Тюмени). В ответ на это несколько татар и тюменский бухарец-купец подали челобитную, заявив, что это их земля. Они сообщили, что их отцы издавна владели пастбищами вокруг Андреевского озера, которые были им дарованы царем, а теперь другие тюменские жители претендуют на эту землю. Они просили царя Михаила Федоровича поддержать их просьбу и не дать в обиду стремящимся их обобрать соседям[1336]. После этого спора местные русские заявили, что бухарцы производят больше, чем им нужно для выживания, и местные жители оказываются в невыгодном положении по сравнению с ними. Бухарцы энергично защищали свои привилегии, в своей челобитной 1644 года утверждая, что ведут хозяйство только для того, чтобы прокормить себя, не на продажу[1337]. Они придерживались этой линии прежде и продолжали ее придерживаться потом. В переписи 1624–1625 годов бухарцы отвечали, что «они по рекам и по озерам кормятся рыбою и для скотинного выпуску да… свой скудости… припахивают по немногу ярового всякого хлеба»[1338]. В следующем поколении Сеит Шабин сын Шабабин, племянник Казны, продолжал серьезно относиться к этой проблеме. В конце XVIII века в земельной переписи Сеит Шабин подчеркивал необходимость своих земельных владений для выживания семьи: по его словам, на всех землях, пожалованных его прадеду, деду, отцу и ему самому, пашня и сенокосная земля были предназначены для того, чтобы кормить его семью и домочадцев. Кроме того, утверждал он, эта земля кормит рабочих его кожевенного завода: видимо, они не покупали еду у Шабабиных, а сами пахали землю[1339].

О карьере еще одного брата Шабы и Казны известно меньше. В 1701 году Шагуча Ашменев заплатил в Тюмени десятую пошлину на товары, купленные им в Уфе, но за этим исключением он редко фигурирует в таможенных записях[1340]. То имя, которое русские записывали в таможенных книга как «Шагуча», с точки бухарцев звучало как «Шах Хваджа»[1341]. Это имя, указывающее на связь со священными генеалогиями бухарских миссионеров более раннего времени, заставляет предположить, что семья Шабабиных относилась к числу уважаемых среди бухарцев. Возможно, Шагуча так редко оказывался на таможне, потому что был занят делами духовными. Впрочем, духовное призвание не препятствовало коммерческой деятельности: муллы часто сопровождали караваны, пересекавшие Евразию. Какой бы ни была причина редкого упоминания Шагучи Ашменева в исторических записях, нельзя сказать, что он в них совершенно отсутствует. Спустя четверть века после того, как он задекларировал груз из Уфы, в его юрте произошел острый конфликт между бухарцами. 27 июня 1726 года тюменский бухарец Шарып Аширепов из Ембаевского юрта заполнил челобитную в тюменской судебной канцелярии: предыдущей ночью (с 26 на 27 июня) Шарып отправился помогать Шагуче Ашменеву (в чем именно, его свидетельство не указывает). Там он встретил двух других бухарцев, Решита и Мамешерита Мершеневых. Решит, по словам Шарыпа, без всякой видимой причины напал на него, побил, «обесчестил» и разорвал его рубашку[1342].

В отличие от деда и отца, Шаба Ашменев, как следует из наших данных, не являлся служилым, по крайней мере государство не наделяло его землей. Тем не менее он немного увеличил земельные владения семьи – на 329 десятин (360 га), которые он либо покупал сам, либо получал, когда его должники оказывались неспособны выплатить займы, обеспечением которых была земля. Он почти удвоил количество пашни в распоряжении семьи, добавив к ней 24 десятины (26 га). В июне 1741 года он приобрел 5 десятин пашни ниже деревни Еровской у тюменского бухарца Ермамета Епшанова. Эта земля, по всей видимости, находилась у него в залоге. В 1751–1752 годах он приобрел землю на северном берегу Туры, в трех верстах от Тюмени, у разночинца Петра Огнева[1343]. Эта земля прежде была местом русского поселения, переехавшего на другой берег реки[1344]. Весной 1744 года Ашменев купил 40,5 акра [16,5 га] земли – 27 акров [11 га] пашни и 13,5 акра [5,5 га] пашни – у новообращенного христианина Федора Матигорова. Его крестильное имя, видимо, было дано ему крестным отцом, поэтому его идентичность скрыта от нас, но мы можем быть уверены, что это был нерусский землевладелец. Эти земли были расположены вблизи Ембаевского юрта и на Андреевском озере[1345]. Обе эти территории были объектом имущественных споров[1346]. Шаба Ашменев приобретал не только землю, но и людей. В 1724 году он купил мужчину по имени Барамчуга у тюменского служилого человека Бикины Токчурина[1347]. Впоследствии этот человек сильно осложнил жизнь Сеиту, сыну Шабы.

Третье поколение Шабабиных жило в то время, когда государство менее охотно шло навстречу мусульманским элитам. Петр I заказал первый перевод Корана, но он же ввел указы, осложнившие сохранение мусульманской идентичности для тех, кто хотел достичь успеха в обществе Российской империи, осложнил строительство мечетей, способствовал (что парадоксально) кампаниям по обращению в христианство и карал отступников от православия[1348]. Кнут пришел на смену прянику: если прежде Россия склоняла иноверцев к смене религии при помощи вознаграждений, то при Петре служилые люди, отказывавшиеся перейти в православие, оказались под угрозой конфискации имущества[1349].

Несмотря на это, дела Шабабиных в Тюмени шли все лучше и лучше. Шабабины оказались мастерами выстраивания жизни, отдельной от общества и в то же время достаточно интегрированной в него. Таможенные записи указывают на рост торгового сотрудничества бухарцев с русскими и/или казаками. В 1704 году тюменские бухарцы Матияр Досаев и Ашмен Шабабин (отец Шабы) вместе наняли казака, чтобы он доставил их груз воска в Тобольск[1350]. Два агента Шабабина, Шишкин и Шмаков, вероятно, были русские. Матияр Досаев, родственник Шабабиных, самым активным образом преодолевал культурные границы. В 1704 году он вместе с тюменским посадским человеком продавал лошадей местному представителю духовенства[1351]. Досаев вдвоем с местным казаком арендовал полку (пространство в лавке) на тюменском гостином дворе[1352]. В других семьях тоже обнаруживается подобное сотрудничество людей разных культур. В 1704 году тюменский бухарец Юрмарт Бабашев отвез в Уфу тюк восточных тканей, принадлежавший тюменскому казаку, купившему эти ткани на Ямыш-озере за год до этого[1353]. В 1744 году татарин (или бухарец) Измаил Ахметев оставил свои товары на попечение тобольского посадского человека В. Медовщикова[1354]. 6 января 1728 года Михайло Яковлев Корнилов, сын тобольского посадского человека Якова Корнилова, задекларировал экзотичный груз тафты, других тканей, некоторого количества денег и пяти пудов моржовой кости[1355]. С ним были его работники, в том числе тобольский бухарец Мосей Наурусов, а также Федор Ирмаков[1356]. Эта запись не только показывает нам бухарца и русского, работающих бок о бок в качестве наемных работников, но и вводит сам термин «работник», который до правления Петра I в сибирских таможенных книгах не встречается. Эта тенденция показала себя в делах семьи Шабабиных в 1768 году, когда Сулейман Сеитов сын Шабабин, сибирский житель в пятом поколении, отправился в Кяхту торговать со своим домочадцем (рабом) и бухарцем-работником[1357].

Принцип избегания конфликтов с сибирскими мусульманами, долгое время находившийся в основе всех указаний центральной власти, перестал действовать при императрице Елизавете (1741–1762). Контора новокрещенских дел, созданная специально для крещения в православие незадолго до ее прихода к власти, начала агрессивную кампанию по обращению язычников и мусульман[1358]. Жизнь многих мусульман в Российской империи ухудшилась. Мечети разрушали, многих вынуждали к крещению, порой даже используя для этого грубую силу, хотя в Сибири принуждения было меньше, чем в Поволжье. Сибирский приказ, признавая важную роль мусульман в сибирской торговле как купцов и таможенных чиновников, не желал идти на шаги, которые могли повредить торговле. Выполнение приказов об обязательном крещении в православие затягивалось. Тобольский воевода многократно просил уточнить его инструкции, но в 1745 году все-таки выполнил программу Конторы новокрещенских дел, уничтожив семьдесят пять мечетей в Тобольской провинции[1359].

Ил. 12. Изображение сибирского бухарца из книги Иоганна Готлиба Георги (1729–1802). Георги путешествовал по Сибири в 1770–1774 годах, в годы взрослой жизни Сеита Шабина сына Шабабина. Источник: Georgi J. G. Russia: Or, a Compleat Historical Account of All the Nations Which Compose That Empire: in 4 vols. London: J. Nichols, 1780. Любезно предоставлено Нью-Йоркской публичной библиотекой

В 1740‐х годах, одновременно с кампанией обращения в православие Конторы новокрещенских дел, появляются первые сообщения о переходе бухарцев в православие. В 1744 году Шабабин купил землю у Федора Матигорова, крещеного юртовского жителя[1360]. В 1751 году тобольский бухарец, обратившийся в православие, как представляется, добровольно и взявший себе имя Афанасий Григорьев сын, обратился за дозволением поехать в Москву, чтобы поклониться святому чудотворцу Димитрию Ростовскому. Можно задуматься, нет ли элементов синкретизма в этом желании крещеного мусульманина совершить паломничество в святую Москву. В Тобольске находилась усыпальница мусульманского святого Ак-ходжи – объект паломничества благочестивых сибирских мусульман[1361]. Хотя ничто не свидетельствует о том, что это обращение в христианство было насильственным, в 1751 году бухарец Мурат Кутумов и несколько других тобольских бухарцев и татар выразили протест против насильственного крещения[1362]. Мало что известно о Шабабиных в годы правления Елизаветы. Эта информационная лакуна может быть чисто архивной проблемой: не сохранилось ни одной тюменской таможенной книги за 1740‐е годы[1363]. Но, как мы увидим ниже, кое-что о делах Шабабиных можно узнать из сообщений дворовых крепостных людей, бежавших от Шабабиных в монастыри и просивших их окрестить.

ПОКОЛЕНИЕ 4: СЕИТ ШАБИН СЫН ШАБАБИН (1742–1793)

Новые сведения о жизни Шабабиных, появляющиеся в правление Екатерины II на фоне бурного экономического подъема в России, указывают на то, что семья по-прежнему процветала. В 1760‐х годах семейное дело возглавлял Сеит Шабин, сын Шабы Ашменева, а шабабинские предприятия были в четвертом поколении диверсифицированы как никогда прежде[1364]. Сеит Шабин существенно увеличил владения семьи и в течение определенного срока был старшиной бухарских юртов в окрестностях Тюмени. В его домашней жизни и в его отношениях с соседями не все было гладко, но, по-видимому, он поддерживал хорошие отношения с государством.

Краеугольным камнем семейной политэкономии оставалась торговля. Лишь четверо бухарцев владели торговыми пространствами на тюменском гостином дворе в 1760‐х годах, но Сеиту Шабину принадлежало больше торговых пространств, чем кому-либо другому в Тюмени, Бухаре или России[1365]. В 1766 году Сеит Шабин сын Шабабин купил лавку, примыкавшую к той, которая уже принадлежала ему, у тюменского посадского человека Степана Большого Афанасьева сына Стукалова за 5 рублей[1366]. Отец Степана Большого, Афанасий Стукалов, некогда работал на Шабабиных. Таможенные книги не называют его официально человеком Шабабина, но он путешествовал с некоторыми из их грузов в 1727 году, а иногда возил вместе с ними и свои грузы. Один раз он нанял Осипа Шишкина, чтобы тот отвез партию принадлежавшего ему товара, и один раз сам отвез товары, принадлежавшие местному солдату[1367]. Можно задуматься, не была ли продажа лавки результатом ухудшения дел Стукаловых. Афанасий умер в 1763 году. Этой осенью (в октябре) его два сына, Степан Большой и Степан Меньшой[1368], обратились к властям, чтобы те вернули им внесенные в опись товары их отца, что заставляет предположить, что с Афанасием случилось то, чем рисковали все купцы, торгующие на дальних расстояниях: он умер в дороге[1369]. Хотя они обратились с запросом осенью 1763 года, товары были переданы старшему брату лишь в апреле 1764 года[1370]. За месяц до этого, в марте 1764 года, Степан продал свою мельницу тюменскому разночинцу[1371]. Прошло два года, и сыновья продали лавку своего отца его бывшему нанимателю.

Сеит Шабин существенно увеличил семейные владения. В 1763 году он приобрел землю у местных татар[1372]. В 1765 году он купил землю у местного бухарца[1373]. В 1775 году государство передало ему пахотную землю, брошенную эмигрантом-калмыком. В 1776 году он купил землю и скот у местного русского[1374]. В общей сложности Сеит Шабин приобрел 1710 десятин (1868 га) земли. Кроме того, он владел 423 десятинами (462 га) земли вместе со своим племянником. Как указано выше, Сеит не упускал случая подчеркнуть, что все эти владения лишь обеспечивают пропитание его домочадцам и работникам. Возможно, именно с целью пропитания домочадцев и работников в 1774 году Сеит Шабин приобрел у местного татарина право на рыболовство в местной речке. Двумя десятилетиями позже уже немолодой Сеит Шабин сдаст это право на пятнадцать лет внаем местному тюменскому купцу[1375].

В общем и целом перепись, проведенная в конце XVIII века, показала, что на тот момент Шабабины были самыми богатыми тюменскими землевладельцами из бухарцев. Из 654 учтенных мужчин-бухарцев Тюменского уезда 114 жили в Шабабинском юрте, который, таким образом, был третьим по численности бухарским поселением. Но в собственности Шабабинского юрта, в котором жили, впрочем, не только представители клана Шабабиных, было 27,5% всей земли, зарегистрированной за бухарцами, – 11,101 десятины [121 кв. км][1376]. Из 40 300 десятин (440 кв. км) земли, зарегистрированной за бухарцами, жившими в одиннадцати юртах Тюменского уезда, Шабабины владели, непосредственно или совместно с другими, 6055 десятинами (15% земли). Таким образом, Шабабины были самыми крупными бухарскими землевладельцами в Тюмени.

КРЕЩЕНИЯ С ПОСЛЕДУЮЩИМ ОСПАРИВАНИЕМ

Во времена Екатерины II сибирское пограничье Российской империи сильно отличалось от того края, куда более ста лет назад приехал жить основатель семьи Шабабиных. Рост экономики, новые переселенцы, идеи Просвещения, протонационализм, более многочисленная (хотя и вечно недостаточная, как показывают документы) имперская администрация, ослабление церковного влияния в государственных делах, императорский двор, с которого чрезвычайно важная политика идентичности просачивалась в дальние углы империи, – все это внесло свой вклад в изменение пейзажа. В конечном счете все эти изменения ощущались в далекой Сибири, где в семье Шабабиных на первый план вышла политика обращения в христианство.

В декабре 1763 года Сеит Шабин обратился к государству по вопросам новообращенных домочадцев. Он рассказал о четырех случаях того, как его дворовые крепостные бежали и искали убежища в монастырях, где они попросили, чтобы их окрестили[1377]. Можно только гадать о том, какое соединение материальных, религиозных, защитных и прочих мотивов повлекло за собой их бегство, но их крещение не соответствовало российским законам, и Сеит Шабин это знал.

Первый такой инцидент произошел в 1734 году, в правление Анны Иоанновны (1730–1740), когда раб, купленный самим Сеитом у тобольского бухарца Казыма Баганокова, бежал в местный монастырь и заявил о желании обратиться в православие. В 1750‐х годах Барамчуга, дворовый человек, купленный отцом Сеита Шабина, бежал в Троицкий монастырь, где его приняли и быстро окрестили, тем самым «освободив» от Шабабина, потому что по российским законам мусульмане не могли иметь рабов-христиан. В 1758 году это случилось снова. Коэндар Сагандыков, унаследованный Сеитом от отца, бежал в Троицкий монастырь и был окрещен. На этот раз он украл и взял с собою товары со двора Сеита Шабина. Однако воевода Михаил Хахолев и его секретарь Яков Нестеров подписали дозволение на крещение в тот же самый день, когда получили запрос из монастыря. Это нарушило процедуру обращения в христианство, сформулированную московским руководством в 1680‐х годах, – 30-дневный период ожидания и административная проверка. Сеит указал, что приказная изба и Троицкий монастырь, не соблюдя период ожидания и не проинформировав его, нарушили правила, установленные в Москве. Что особенно важно, правила, составленные в 1680‐х годах, отдельно предусматривали, что новообращенные не должны воровать имущество у своих владельцев. Однако случилось именно это, и Сеита беспокоил прецедент. Сеит жаловался, что и остальные домочадцы, увидев, что беглецы не понесли кары за воровство, могут последовать их примеру[1378]. Инцидент повторился. Июльской ночью 1762 года «дворовая женка» по имени Кызбаса с малолетней дочерью Якшибак украли немало хозяйского имущества и бежали в Троицкий монастырь, где их обеих окрестили. Сеит и его сын Сулейман неоднократно заявляли о похищенном имуществе, но воевода Михаил Полстовалов и секретарь Яков Нестеров не предприняли никаких мер; более того, они выдали беглецам еще бóльшую государственную субсидию.

Доношение Сеита Шабина было направлено против тюменской администрации при двух воеводах, которые ничего не делали, чтобы защитить его семью, а стремились только к ее уничтожению. Прежде, как он указывал в письме 1754 года, тюменские чиновники следовали правилам, предписанным центральной администрацией. Он объяснил, что теперь находится в опасности, как и его дом, жена и дети, – ведь домочадцы могут совершить ужасное зло, может быть, пойти на убийство. Даже если это преувеличение, чувствуется, насколько остро Сеит ощущал несправедливость происходящего. Он объяснял, что, если кто-то, не обворовав его, добровольно пожелает принять святое крещение и стать православным, он не будет противиться этому или создавать какие-либо препятствия. Однако он не мог мириться с несоблюдением официальных правил и с воровством, которое остается безнаказанным[1379].

Сеит Шабин выбрал удобный момент, чтобы обратиться со своим запросом, – вероятно, он чутко прислушивался к политическим веяниям. В июле 1762 года на престол взошла Екатерина II. С точки зрения конфессиональной политики ее правление кардинально отличалось от правления Елизаветы Петровны. Тот факт, что Сеит Шабин подал свое прошение в 1763 году, заставляет задуматься, насколько быстро Екатерина объяснила свои намерения и насколько быстро информация распространилась по империи. По всей видимости, Сеит Шабин не подавал жалоб ни в 1734 году, ни в 1750‐х годах. В правление Елизаветы они не встретили бы особого сочувствия. Но слухи о взглядах новой императрицы, по всей видимости, достигли Сибири, раз уж Сеит счел, что стоит подать официальную жалобу на беглецов 1762 года. Политический центр находился далеко, но его политика была известна и в пограничье.

По тексту жалобы может сложиться впечатление, что отношения Сеита Шабина с местными властями были совершенно ледяными. Однако есть и источники, создающие совершенно иное впечатление. По данным В. Н. Разгона, в 1774 году именно благодаря хорошим отношениям Шабина с государством тюменские чиновники зарегистрировали рыболовные права, выступавшие обеспечением займа в 110 рублей, как его вечное владение[1380]. В июле 1775 года тюменская канцелярия передала Сеиту Шабину 10 десятин пахотной земли, брошенных приезжим калмыком[1381].

В своем прошении Сеит подчеркнул, что не будет препятствовать своему домочадцу, желающему принять крещение. Это ставит вопрос о духовной жизни Сеита Шабина. Где именно в широком спектре различных исламских течений, распространившихся в Евразии в раннее Новое время и находившихся то на подъеме, то на спаде, можем мы расположить верования и обряды, которых придерживался Сеит Шабин? До какой степени он следовал учению накшбандия, которое происходило из Бухары и, судя по всему, господствовало в Западной Сибири? Мы не можем дать сколько-либо полноценный ответ на этот вопрос, но тот факт, что он назвал своего сына Сулейманом, указывает, что он не стремился ассимилироваться в русском обществе. Случай, произошедший в 1769 году, может стать еще одной подсказкой.

Будучи старшиной, Сеит Шабин был обязан докладывать российским властям о конфликтах в татарско-бухарской общине[1382]. Надзор за религиозными практиками тоже входил в его обязанности. В 1769 году, когда близилось время урожая, Сеит Шабабин сообщил, что абыз (религиозный глава) Тураевского юрта проявляет небрежение, не принимая мер против некоего муллы Муртаза, который, по словам Сеита Шабина, ведет службу неправильно и лишь называется мусульманином, а на самом деле является мунафиком (лицемером), что еще хуже, чем быть идолопоклонником[1383]. Нет прямых сведений, что Сеит Шабин как-либо участвовал в миссионерской исламской деятельности, о которой в 1767 году сообщал губернатор Сибири, но его донос на муллу Муртаза заставляет предположить, что Сеит Шабин не знал компромиссов, когда речь шла о духовных практиках[1384].

ПОКОЛЕНИЕ 5: СУЛЕЙМАН СЕИТОВ СЫН ШАБАБИН (1762–1768)

Шабабины оставались видной тюменской купеческой семьей в правление Екатерины II. У Сеита Шабина было больше одного сына, были и внуки, но его сын Сулейман – единственный его прямой потомок, информацией о котором мы обладаем. Прожив более ста лет в Тюмени, где они были влиятельными членами общества и время от времени служили в российских государственных учреждениях, Шабабины не ассимилировались; более того, их выбор имен подчеркивает их нерусскую идентичность. Сулейман Сеитов сын Шабабин, сибиряк в пятом поколении, скрупулезно обращался к государству по вопросу беглецов. Кроме того, он путешествовал с торговыми целями. Осенью 1763 года Сулейман и его родственник запросили паспорта для четырех его работников, чтобы те могли провести зимний сезон, торгуя товарами Сулеймана в Оренбургском уезде[1385].

В конце августа 1768 года Сулейман Сеитов сын Шабабин отправился со своим рабом и с работником-бухарцем торговать в Кяхту[1386]. Документы теперь были новые (паспорта), места торговли тоже (Оренбург и Кяхта). Изменилась и сибирская топография: теперь река Иртыш была усеяна русскими крепостями, а в Таре было крестьянское население, которое могло обрабатывать плодородную почву на краю степи, не опасаясь калмыцких набегов. Но на фоне всех этих новых проявлений российского империализма Сулейман Шабабин продолжал жить на землях своей семьи в Тюмени и руководить отсюда торговой сетью так, как более ста лет назад начал это делать его прапрадед.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

История семьи Шабабиных от Московского царства Алексея Михайловича и до империи Екатерины II свидетельствует как о стойкости этой семьи, так и о возможностях, существовавших в российской Сибири в допетровское, петровское и послепетровское время. Государственная политика по отношению к мусульманам варьировалась во времени и пространстве в зависимости от контекста. История Шабабиных не повествует ни о вступлении в русскую элиту и принятии новой идентичности, как это произошло с некоторыми казанскими и крымскими мусульманами, ни об открытом сопротивлении и продолжительной войне, как это было на Кавказе, – эти нарративы находятся за пределами нашего рассказа.

В то время как самые ранние сохранившиеся данные о вовлечении мусульман в Московское государство ограничиваются элитой, в которой военная и политическая лояльность влекла за собой ассимиляцию, в нашей истории представлена другая модель[1387]. Привлечение в Россию таких мусульман, как Шабабины, не относившихся к элите, в первую очередь объяснялось прагматичными, экономическими целями. Хотя безопасность всегда оставалась важнейшей заботой российских имперских чиновников, и это, разумеется, распространялось и на Сибирь, сибирских купцов-мусульман привечали больше, чем мусульман Кавказа и Поволжья. История Шабабиных и других сибирских бухарцев служит иллюстрацией тех уступок, на которые было готово пойти Российское государство. Бухарцы были интегрированы в сибирское общество и занимали в нем важные позиции, занимаясь частными предприятиями и/или служа государству. При этом они сохраняли отдельную идентичность – как написал один этнограф XVIII века, «бухарцы наши, где бы они ни были, держатся друг друга, и соблюдают чрез то отчизненные свои нравы»[1388]. Российское государство раннего Нового времени не было проектом по ассимиляции инородцев, что, разумеется, скорее указывает на его прагматизм, чем на его космополитическую натуру. Это уже не является открытием для тех, кто изучает империю в раннее Новое время: специалисты по России все больше признают, что империя, опиравшаяся на православие в вопросах легитимности и престижа, вместе с тем привлекала купцов-мусульман, предоставляя им существенные льготы в своих владениях; как и все империи, Россия управляла разнообразием[1389].

Шабабины важны не только как пример имперских подданных в России раннего Нового времени, но и как пример семьи из исламской купеческой диаспоры. И снова в общем и целом больших сюрпризов нет. Во-первых, их история – это история крупного и долгосрочного семейного коммерческого предприятия, которое занималось как торговлей на дальние расстояния, так и региональной торговлей. Во-вторых, настоящее исследование подтверждает выводы тех, кто оспаривает стандартный нарратив о торговле в раннее Новое время, долгое время силившийся доказать, что взлет коммерческого мореплавания стал смертным приговором сухопутной евразийской торговле[1390]. В-третьих, торговля и религия шли рука об руку. Сибирские бухарцы были связаны с большим миром ислама, связаны своей историей, своими героями и дальними центрами учености. Они ценили свою семейную генеалогию, восходившую к Фатиме, дочери Пророка; они передавали свое наследие и связывали его со священной историей исламизации Сибири, с нарративами, в которых носителями ислама выступали бухарские миссионеры; наконец, они заботились о священных усыпальницах и включали их в свои духовные традиции[1391]. Благодаря этим усыпальницам священная история становилась местной, принадлежащей лесостепным пейзажам, в которых они жили, а их дома становились частью Дар аль-Ислама (местом пребывания ислама). Мои источники, основную часть которых составляют государственные документы административного или экономического плана, мало что говорят о внутренней жизни и религиозных практиках сибирских бухарцев. Но эти источники вопреки самим себе рассказывают о многом, что не сводится к экономическим и административным вопросам. Эти данные государственных документов, приглушенные и косвенные, – имена детей, клятва по мусульманской вере, записи из таможенных книг о мусульманах, едущих к семье для совместной молитвы, жалобы на принудительное крещение, слухи об усилиях по распространению ислама. Все это демонстрирует религиозный взгляд на мир, свойственный сибирским бухарцам и побуждавший их не только передавать свою веру детям, но и заниматься миссионерством. Носители торговли и религии в Российской империи, купцы-мусульмане имели много общего со своими современниками – другими афро-евразийскими купцами-миссионерами раннего Нового времени.

Глава 8

КУПЦЫ СРЕДНЕЙ РУКИ

В целом можно сказать, что в типичном случае прибыль значительно перевешивает потери и, следовательно, русские купцы всегда получают иную прибыль от сибирской торговли.

Г. Ф. Миллер. История Сибири

Сложность предприятия требовала значительных денежных средств, ресурсов и организации, а также оценки ситуации семнадцатого века. Сибирские документы подтверждают, что движение предпринимателей на восток было гораздо более организованным, чем обычно предполагается.

С. В. Бахрушин. Научные труды

Зимой 1661/62 года на тюменской таможне была горячая пора. Нескончаемым потоком шли местные и приезжие из других частей Сибири, регистрировавшие свой немудрящий товар у таможенного головы Третьяка Штильникова. Два новообращенных из Казани, казак, ямщик, служилый татарин, тюменский ремесленник по имени Онисимко Аввакумов (связь с самым известным русским религиозным диссидентом не установлена) доставляли туда пару мешков хлеба, козу, кусок сала, разнообразную соленую рыбу из местных рек, несколько мехов или другие товары на обмен. Местная вдова купила лошадь; другую лошадь купил проезжий от имени енисейского воеводы. В деятельности на торговых рядах посреди снега и льда участвовала и горстка крестьян – человек с монастырских земель, киргиз, скромные крестьяне-ремесленники из великолепных поместий боярина Бориса Ивановича Морозова и Федора Строганова. Их товары казались весьма скромными по сравнению с теми, что доставляли на тюменскую таможню десятки и десятки саней, которые привозили приказчики московской коммерческой элиты. Здесь появились агенты гостей Василия Шорина, Афанасия Гусельникова, Семена Задорина и Остафия Филатьева, а также несколько других купцов из гостиной сотни и суконной сотни. В целом на тюменской таможне в декабре и январе 1661/62 года вели дела десять привилегированных купцов – или самолично, или через своих агентов[1392].

Наряду с этими торговцами, самыми мелкими и самыми крупными, были и другие – они не состояли в привилегированной группе, но не были и дилетантами и сибирской торговлей занимались всерьез. 5 января рядом с Яковом Микифоровым, приказчиком московского гостя Семена Задорина, появился агент Андрея Гостева, свежеиспеченного члена гостиной сотни, тоже задекларировавший товары своего господина. Девятилетний сын Якова Спирка, о котором мы еще услышим, помогал в этот день своему отцу на таможне. 14 января, после того как три привилегированных купца зарегистрировали свои товары, на таможню зашли полдюжины человек из небольшого города Лальска, чьи сани были гружены товарами, сделанными руками местных ремесленников или купленными в Архангельске и Холмогорах на ярмарке, проходившей в конце лета. Настоящая глава посвящена им – низшему слою привилегированных купцов и верхнему эшелону купцов, которые, хотя и не относились к привилегированной группе, вели достаточно крупное самостоятельное дело. Тут мы ближе всего подойдем к тому, чтобы рассказать историю купцов, практически забытых, которые, однако, приложили свою руку к важнейшим тенденциям евразийской торговли раннего Нового времени. Через призму деятельности нескольких сибирских купцов, тех, кого можно назвать купцами средней руки, настоящая глава рассматривает еще один уровень сибирской торговли раннего Нового времени.

ОТСУТСТВИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ ОТСУТСТВУЮЩЕГО СРЕДНЕГО КЛАССА

С XVI по начало XVIII столетия на вершине коммерческой пирамиды Московского государства находились официальные корпорации привилегированных купцов. На самой вершине была немногочисленная и самая недоступная группа привилегированных купцов – гости. С 1600 по 1728 год, на протяжении большей части официального существования корпорации, русские цари пожаловали этот ранг 152 купцам. Ниже гостей располагались второй и третий уровни привилегированных купеческих корпораций, гостиная сотня и суконная сотня, наделенные менее значительными привилегиями и более многочисленные[1393]. Большинство купцов, достигавших статуса гостя, сначала проходили гостиную сотню. Н. Б. Голикова задокументировала более 2700 купцов и ремесленников (в том числе всего несколько женщин), бывших в рядах гостиной сотни с XVI по XVIII век, в то время как общее число гостей не превышает нескольких сотен[1394].

Принимая во внимание, как много объяснений в работах специалистов по России зиждется на «отсутствии среднего класса», удивительно (или, может быть, показательно), что на данный момент нет более длинного посвященного им исследования, чем три главы в труде Н. Б. Голиковой[1395]. Малочисленность исследований, посвященных гостиной сотне, – проблема, нуждающаяся в исправлении. Давно пора вновь встретиться с отсутствующим в России средним классом. Помимо самого факта, что купцы средней руки существовали, изучение купцов, переехавших в Сибирь вслед за новыми возможностями, которые они там увидели, указывает на рост интеграции Сибири в Российскую империю. В числе новых возможностей было развитие торговли между Московским государством и Китаем, ускорившееся в 1690‐х годах. Начав организацию караванной торговли, государство обратилось к купцам гостиной сотни с тем, чтобы они возглавили государственные караваны. Из пятнадцати караванов, отправленных в Китай между 1689 и 1719 годами, не было ни одного, которым бы руководил гость, – а вот купцы гостиной сотни возглавили несколько из них[1396]. Тем временем гости – Филатьевы, Лузины, Никитины, Шорины – продолжали свои частные дела.

Называть купцов гостиной сотни «средними» в некотором роде отдает лицемерием. В конце концов, эти купцы достигли привилегированного статуса. А ведь не будем забывать, что даже все привилегированные купцы вместе отнюдь не доминировали в сибирской торговле: сотни торговцев, переходивших за Урал, подобным статусом не обладали. По мнению Вилкова, непривилегированные купцы привозили в Сибирь две трети «русских» товаров[1397]. Поскольку «середина» – понятие куда более обширное, чем категории привилегированных купцов, начнем главу, остановившись на долговечной торговой семье, так и не достигшей рядов привилегированного купечества.

СЕМЬЯ НОРИЦЫНЫХ

Семья Норицыных была родом из Лальска, небольшого города к западу от Уральских гор, расположенного в лесах Русского Севера. Лальск был расположен в Устюжском уезде, примерно в 50 км прямо на восток от большого города Великого Устюга. Он впервые упоминается в XVI веке: считается, что его основали новгородцы, бежавшие от ужасов опричнины Ивана IV. Город быстро наполнился ремесленниками и торговцами – видимо, коммерческая жилка Новгорода дала себя знать. Ремесло и торговля до такой степени занимали жителей Лальска, что в XVII веке город отличался почти полным отсутствием людей, занятых в сельском хозяйстве. Здешние люди покупали еду на деньги, заработанные от продажи вещей, которые они сделали своими руками или где-то купили, – весьма необычное явление в сельском обществе до эпохи модерна. Лальские ремесленники производили многие из товаров, которыми купцы снабжали сибирское население в обмен на меха и ткани. Некоторые гости находили себе приказчиков в Лальске, и один историк назвал Лальск «гнездом приказчиков»[1398]. Для многих этот маленький городок, в 1654 году насчитывавший всего шестьдесят три двора, был отправной точкой путешествия в тысячи миль. Норицыны поселились в Лальске не позднее 1609 года[1399].

С 1624 по 1744 год не менее двадцати девяти мужчин из семьи Норицыных ездили торговать в Сибирь. Удивительная вездесущность этой семьи, пронизывающей время и пространство, означает, что люди, так и не достигшие привилегированного статуса, могли на протяжении поколений зарабатывать на сибирской торговле, что в свою очередь указывает на оживленность коммерческой деятельности в непривилегированных слоях населения. Семья Норицыных на протяжении нескольких поколений работала на купеческую элиту, имела связи как с гостями, так и с занимавшимися торговлей боярами, а также вела собственную сибирскую торговлю: в некоторые моменты своей купеческой карьеры Норицыны торговали конями. Тем не менее, несмотря на регулярное общение с представителями коммерческой элиты, сами они в ее ряды так и не вступили.

Первое в источниках упоминание о торговле Норицыных в Сибири относится к периоду, когда династия Романовых существовала всего десятилетие, а русские военные вместе с ватагами охотников и промышленников упорно двигались на восток в поисках мехов; первые Норицыны находились на службе у хорошо известных и финансово состоятельных купцов. В 1624 году Петр Степанов Норицын, выступая в роли приказчика Андрея и Петра Строгановых, привез в Томск русских товаров на 600 рублей[1400]. По меньшей мере четыре других Норицына отправились в Сибирь в 1630‐х годах. Их численность росла на протяжении века как в Лальске, так и в Сибири. К середине века в Лальске было шесть различных дворов Норицыных, все они состояли в родстве друг с другом. В 1673/74 году через верхотурскую таможню проехало около десяти разных Норицыных, как правило группами, где один помогал другому. Не все мужчины в семье были купцами, и уровень их состоятельности разнился, но некоторые вполне преуспевали: дела Ивана Семеновича были столь обширны, что в 1670 году у него был свой «человек», работавший на него в Тобольске. В 1674 году его доход составил не менее 900 рублей. В этом же году его родственник Иван Григорьевич Норицын заплатил налоги с дохода в 500 рублей. Семья была не столь богата, чтобы построить собственную церковь в родном Лальске, но достаточно, чтобы пожертвовать существенные средства на строительство местной церкви[1401].

У других Норицыных дела шли хуже. Одним из способов выбраться из финансовой ямы была долговая кабала. В 1640 году Никифор Семенов Норицын отдал старшего сына Степана Герасиму Бельскому в кабалу, чтобы покрыть свои долги, доходившие до нескольких сот рублей[1402]. Бельский был весьма состоятельным московским купцом, который оставался в рядах тягловых посадских людей и так и не вошел в ряды привилегированного купечества, хотя богатством, как говорили, далеко превосходил величайших купцов своего времени; другими словами, он был ценным знакомым[1403]. Однако в последующие годы С. Н. Норицын – в данном случае, полагаю, это был Степан Никифоров – находился в Енисейске не как кабальный слуга или служащий Бельского, а как агент некоего Ивана Усова, купца гостиной сотни. Норицын направлялся с грузом меда и необходимых запасов на реку Лену, в лагерь, где усовские промышленники добывали пушнину[1404]. Годом позднее, в сентябре 1642 года, он вернулся в Лальск, чтобы купить новые товары на деньги, заработанные им во время продажи товаров на Холмогорской ярмарке[1405]. Осенью 1659 года Степан Никифоров Норицын получил государственный контракт на доставку хлеба, солода и дуг для конской упряжи. Как мы видим, купцы средней руки, даже не вступая в привилегированные корпорации, могли служить государству в делах, имевших отношение к торговле[1406]. В 1670‐х годах он был агентом Остафия Филатьева и привлек несколько своих родственников в помощь во время долгих путешествий в Сибирь[1407]. Но путь от слуги в долговой кабале до приказчика богатейшего в Сибири купца, который проделал Степан, таил за собой еще один крутой поворот судьбы. В какой-то момент после 1677/78 года Степан Никифоров сын (младший) Норицын оказался в тяжелом финансовом положении. Его жена сохранила за собой недвижимость в Лальске, в то время как Степан и его племянник переехали в Москву и поселились на дворе гостя Остафия Филатьева. Лальская переписная книга записывает имя купца как Евстафий Филипьев[1408]. Но вряд ли можно сомневаться, что это лишь ошибочная версия имени Остафия Филатьева: имя Остафий часто записывали как Евстафий, а гостя Филипьева в тот момент не было.

Схема 3. Родословное древо Норицыных. Я сделала ряд допущений, чтобы построить эту схему. В некоторых случаях не было отчества, но я нашла человеку место в генеалогии, опираясь на хронологические данные и/или близость в исторических записях. Лексикон русских имен был ограничен и часто определялся ближайшим ко дню рождения днем святого. Кроме того, некоторые фамилии повторялись. Поэтому генеалогия Норицыных изобилует повторяющимися комбинациями имен и отчеств. Например, мы в ней встречаем двух Микифоров Семеновых – в начале XVII века и в начале XVIII века. А еще было два Петра Степанова из разных ветвей семьи, время жизни которых, возможно, отчасти совпадало. Даты жизни человека часто неизвестны, как и возраст на момент упоминания в источниках, поэтому невозможно быть уверенным, что я правильно расположила все поколения, но я старалась как могла. По крайней мере, эта таблица, пусть она и неидеально изображает родословное древо Норицыных, передает размах и долговечность этой семьи и тех ее членов, которые вели дела в Сибири.

Тем временем Микифор Степанов Норицын (внук Петра Норицына, о котором шла речь выше, приказчика Строганова в 1620‐х годах) стал агентом московского купца Г. Бельского; в 1673/74 году он регистрировал товары на верхотурской таможне от его лица[1409]. После того как в конце 1670‐х годов умер отец Микифора Степанова, он вместе с двумя братьями, Митькой и Федькой, переехал на двор Бельского в Москве, чтобы отрабатывать долги их отца. Интересно, что отец Микифора, Степан, был зарегистрирован как безземельный крестьянин (бобыль), не как купец, но это не помешало ему заниматься торговлей. В 1639/40 году Степан Петров и его брат Семен Петров вместе поехали в Сибирь торговать. Возможно, Степан пропустил рождение своего сына Митьки, но в 1646 году он воссоединился с семьей. А вот его брат Семен был указан в переписи как «бежавший» в Сибирь. Действительно, Сибирь была землей возможностей для способных людей и убежищем для людей отчаянных. В 1665/66 году дядя Степана Микифорова (агента Остафия Филатьева в 1670‐х годах) «бежал в Сибирь» после того, как его двор сгорел и он остался ни с чем[1410]. Возможно, в том же пожаре сгорел и двор родственника Степана, Федора Степанова сына, который переехал не в Сибирь, а в Архангельский монастырь в Великом Устюге[1411]. Попадание в долги и бегство в город, где жила столь многочисленная большая семья Норицыных, заставляют задуматься о природе родства и о его границах. Безусловно, мы сталкиваемся с серьезным семейным сотрудничеством на таможне и в совместном проживании, указанном в переписных книгах. Не имея количественно и качественно иных источников, мы не можем восстановить картину в большей целостности. Но, вероятно, если мы видим, что члены семьи Норицыных решались на долговую кабалу, это означает, что кабала была не клеймом и не знаком окончательного провала, а стратегией, позволявшей восстановить свою платежеспособность; кроме того, работа на купеческое предприятие позволяла одновременно освоить навыки и приобрести ценный опыт, который мог пригодиться в будущих предприятиях.

Подобно тому как узы родства формировали торговые сети купеческой элиты, они играли важнейшую роль и в низших слоях русской торговли раннего Нового времени. Приказчики гостей привлекали к своим путешествиям братьев и племянников, чтобы те оказывали им помощь. Иногда представители купеческой элиты подбирали себе помощников из одного и того же семейства. Подобно привилегированным купцам, другие Норицыны, помимо Ивана Семеновича, нанимали людей для торговли в арендованных лавках и помощи в перевозке груза[1412]. Но их помощники именуются просто словом «человек». Я не встречала никого, кого называли бы «приказчиком» Норицына[1413]. Впрочем, приказчики обычно не были членами семьи, а семья Норицыных была столь многочисленна, что они чаще искали себе помощников в семье, чем за ее пределами.

В то время как некоторые Норицыны были наемными работниками, другие торговали в Сибири самостоятельно. Вероятно, некоторые одновременно занимались торговлей от лица других купцов и от своего собственного, что позволяло им находить безопасность в многочисленной компании и уют в обществе родных. Работа на Филатьевых, возможно, была удобным трамплином для самостоятельной торговли в Китае. В 1698/99 году Михаил Иванов Норицын получил дозволение для себя, своего племянника Василия Иванова и еще шести человек отправиться в Китай для торговли товарами собственного изготовления и мехами[1414]. Возможно, именно в ожидании этого путешествия, осознавая грядущие опасности, Михаил подарил своей приходской церкви в Тобольске икону Богородицы, которую он заказал – то есть скопировал с той же тобольской иконы, которая была написана там в 1636 году. В тот момент, когда настоящая книга готовилась к печати, икона находилась на реставрации[1415].

Норицыны приобрели репутацию людей опытных и хорошо знающих Сибирь. Тесно связанные с привилегированными купеческими сетями, они тем не менее держались на особицу. Например, в 1691 году, когда приказчик гостя Ушакова умер на пути из Китая, немного не доехав до Сольвычегодска, Ушаков нанял Алексея Норицына, представителя по крайней мере четвертого поколения Норицыных, вовлеченных в сибирскую торговлю, чтобы тот собрал оставшиеся после умершего товары[1416]. Это было весьма ответственное поручение, но Норицына нигде не называли агентом Ушакова. Алексей Норицын сам активно торговал в Сибири на протяжении предыдущего десятилетия и продолжил торговать после этого. В 1697/98 году он зарегистрировал небольшой груз пушнины в Сибирском приказе[1417]. В декабре 1704 года Алексей Петров сын Норицын (в этой таможенной книге указано его отчество; я предполагаю, что речь идет об одном и том же Алексее) провел около месяца в Тюмени, купив девять лошадей у местных ямщиков, казаков, солдат и посадских людей. Он заплатил за каждую лошадь от полутора до пяти рублей и привез их всех в русские города[1418]. Возможно, это была торговая ниша, которую для себя нашел Алексей, а возможно, лошади были лишь средством: купцы-Норицыны очень зависели от лошадей как транспортного средства. Например, в 1673/74 году две разные группы Норицыных приехали на верхотурскую таможню: первые нагрузили своими товарами двадцать восемь лошадей, вторые – тридцать одну[1419]. Кроме того, у этого внезапного затаривания лошадьми могла быть скрытая от наших глаз причина – например, заказ какого-нибудь боярина или князя.

Семья Норицыных использовала те же стратегии, что и другие купцы – как привилегированные, так и простые. Норицыны брали взаймы и давали в долг в родном краю и на кредитных рынках Сибири. Они обращались к царю в Москву за защитой в коммерческих делах. В 1697/98 году в Иркутске Левка Норицын дал 600 рублей взаймы Ивану Ступину, собиравшемуся в Китай. Ступин был служащим Андрея Никитина, племянника гостя Гаврила Романовича Никитина. Они договорились, что Ступин вернет долг в Нерчинске не позднее 29 июня 1699 года. Но за шесть месяцев до срока выплаты Левка обратился в верхотурскую канцелярию, выразив опасение, что не сможет вернуть свой долг. Иван Ступин еще не вернулся из Китая, но Г. Р. Никитин скончался в тюрьме, а его имущество было конфисковано государством. Левка обратился к царю за помощью, попросив его вмешаться и послать письмо нерчинскому воеводе, дозволив и повелев ему разрешить Левке получить долг в соответствии с договоренностью[1420]. Хотя Левка находился далеко от Москвы, он имел доступ к сетям, по которым передавались новости, и обладал большим опытом, и это позволило ему начать действовать превентивно с целью защиты своих интересов.

История семьи Норицыных наглядно показывает наличие тесных региональных связей между северными русскими городами и Сибирью. Некоторые историки, в особенности С. В. Бахрушин, рекомендовали изучать сибирскую экономическую историю вместе с историей северных русских городов[1421]. Им было бы приятно узнать, что это мнение подтверждают семейные предприятия Норицыных; и не только они. Чаще всего в Сибирь ездили не гости и даже не купцы гостиной сотни, но торговцы из северных русских городов Устюжского уезда, регулярно возвращавшиеся с грузом пушнины и тканей в Устюг, откуда они продолжали свой путь – либо на север, в Архангельск, либо на юг, в Москву. Московские купцы редко ездили в Сибирь. Вместо этого они путешествовали по рекам на север в Сольвычегодск и Великий Устюг, где и встречали партии купцов, возвращавшиеся из Сибири.

В источниках зафиксированы следы по меньшей мере двадцати девяти разных мужчин из семьи Норицыных, участвовавших в сибирской торговле между 1624 и 1744 годами. Семья Норицыных зарегистрировала чуть больше шестидесяти сделок, что составляет около трети от общего числа сибирских сделок купцов гостиной сотни, с которыми я столкнулась, проводя свое исследование. Как мне кажется, были и другие семьи, подобные им, – например, семья Ворыпаевых из клана Босовых. Мы можем только строить предположения, было ли невступление в привилегированные корпорации сознательным выбором или так и не реализовавшимся стремлением, и если так, то почему. Барон предположил, что гости использовали свое влияние таким образом, чтобы помешать накоплению богатства низших купцов[1422]. Хотя я согласна, что гости понимали выгоду от устранения конкуренции, идея Барона, что они несут ответственность за недоразвитый средний класс, не имеет под собой оснований. Это представляется особенно маловероятным в Сибири, где обнаруживаются такие купцы, как Норицыны, руководившие торговлей и находившие свои торговые ниши на протяжении нескольких поколений. Какими бы отрывочными ни были данные о делах Норицыных, их долговременное значительное участие в сибирской торговле указывает на существование обширного круга купцов средней руки.

Мы наблюдаем взлеты и падения этой семьи в XVII и XVIII веках. Мы видим их купающимися в успехе и погрузившимися с головой в долги. В некоторые моменты Норицыны, казалось, имели все шансы добиться привилегированного статуса, но так его и не получили. Этот факт наряду со встреченными нами примерами долговой кабалы можно истолковать как указание на «неудавшийся средний класс», столь распространенное в историографии. Но история семьи Норицыных, с моей точки зрения, скорее должна быть истолкована совершенно иным образом. Во-первых, им принадлежало немало недвижимости, и они платили налоги – порой весьма значительные – в своем родном городе Лальске. Приказчики богатых купцов, лица, выполнявшие государственные контракты, купцы в своем праве – они были семьей немалого калибра, хотя и скромной на фоне гостей. Наконец, уже сама продолжительность существования этой семьи является показателем их успеха. В период между 1600 и 1750 годами я встретила упоминания о более чем шестидесяти пяти мужчинах из семьи Норицыных, двадцать из которых торговали в Сибири. Они не исчезли из рядов купцов. Они оказались в рядах купеческих гильдий в XVIII веке. В XIX веке Норицын основал бумажную фабрику. И в наши дни в Лальске продолжают жить потомки семьи Норицыных[1423].

АНАТОМИЯ ГОСТИНОЙ СОТНИ

Люди из подобных купеческих семей в принципе могли подняться до уровня гостиной сотни, более обширной и менее недоступной корпорации, чем гости, служившей резервом, из которого гостей выбирали. Как и в любой по-настоящему конкурентной среде, купцы гостиной сотни в большинстве своем не достигали высшего статуса, находившегося на верхушке торговой пирамиды. Это удавалось лишь малой доле из них. Благодаря работе С. В. Бахрушина карьера Гаврила Романовича Никитина является прекрасно изученным примером карьерного роста (и крушения) в XVII веке[1424]. Однако, хотя большинство историков интуитивно предполагают, что Г. Р. Никитин был не единственным примером купца, сделавшего подобную карьеру, траектории других купцов остаются малоизученными. Восстановление карьер русских купцов скромного происхождения, поднявшихся до привилегий гостиной сотни, демонстрирует работу социальных лифтов в России раннего Нового времени. Андрей Гостев и его сын Илья Гостев представляют собою портрет двух поколений, ведущих семейное дело. Спиридон Яковлев Лянгусов, начавший свою карьеру на службе семьи Гостевых, стал купцом гостиной сотни. Эти купцы, происходившие с севера Европейской России, показывают, какие возможности для коммерции предоставляло сибирское пограничье в России XVII – начала XVIII века.

Гостиная сотня была не только резервом, из которого выбирали гостей, она и сама по себе выполняла важнейшие коммерческие функции. Если под начало гостя отдавалась важнейшая таможня в Москве или одном из пограничных городов, его всегда сопровождали помощники из гостиной сотни. Кроме того, купцы гостиной сотни служили в Сибирском приказе (и, вероятно, в других канцеляриях) на различных постах, связанных с торговлей. Действительно, из архива Сибирского приказа очевидно, что на протяжении XVII – начала XVIII века в нем работало все большее число купцов гостиной сотни, что отражает общий рост численности московского руководства в XVII веке[1425].

Когда купцы гостиной сотни не служили государству – а это иногда случалось, – они занимались собственными торговыми делами. В выборке записей между 1620‐ми годами и 1728 годом обнаружилось пятьдесят четыре купца гостиной сотни, действовавших в Сибири. Многие из них вели настолько масштабные дела, что от их лица, как и от лица гостей, на сибирских таможнях часто торговали приказчики. Но, в отличие от гостей, купцы гостиной сотни и сами наведывались в Сибирь. К примеру, купец гостиной сотни Федор Горохов, отправленный в Сибирь зимой 1644 года покупать хлеб для выплаты солдатского жалованья, в этом же десятилетии торговал в Сибири и сам[1426].

Подобно гостям, купцы гостиной сотни или непривилегированные купцы могли быть назначены главами караванов, и эта практика существовала на протяжении всей истории корпорации. Особенно часто купцы гостиной сотни возглавляли государственные экспедиции в конце XVII века, когда стала более интенсивной русско-китайская торговля. Государство прибегало к услугам и других купцов, но купцы гостиной сотни играли наиболее важную роль в государственных делах в Срединном царстве. Почему так сложилось? Возможно, государство предпочитало не вмешиваться в дела гостей, активно торгующих в Китае, и обращалось к купцам гостиной сотни, чтобы эта растущая торговля приносила прибыль не только доминирующим в ней гостям, но и государству.

Норицыны и подобные им семьи были кирпичиками, из которых строились большие торговые дома. Их необходимо иметь в виду, когда мы обсуждаем привилегированных купцов, Гостевых и Лянгусовых. Гостевы были купцами гостиной сотни, привилегированными, но сравнительно скромными по масштабам. Их приказчик Спиридон Яковлев Лянгусов в итоге стал играть ключевую роль в растущей китайской торговле конца века.

ГОСТЕВЫ

О семье Андрея Кузьмича Гостева мало что известно кроме того, что она происходила с Русского Севера. Он первым в своей семье достиг статуса привилегированного купца[1427]. Подобно многим северянам, он имел наклонность к коммерции. Он принял участие в сибирской торговле и достиг таких успехов, что к середине века у него уже были наемные работники. Его «человек» Лучка Андреев в 1640‐х годах задекларировал его товары – шестьдесят лосиных шкур и пять шуб на заячьем меху[1428]. Сохранившиеся документы называют Андрея Кузьмича Гостева членом гостиной сотни как минимум с 1658 года, и он оставался в этом ранге до самой смерти в 1664 году[1429]. Несмотря на это, он, по-видимому, продолжал действовать как простой человек. Гостев работал в поле наравне со своими приказчиками и так же часто декларировал свои товары сам, как и поручал их другим. Он дважды упоминается в тюменской таможенной книге за 1661/62 год, и каждый раз на него работают новые люди. Несколько раз в начале 1660‐х годов в Тюмени появляется и Лучка Андреев в роли его агента[1430].

Годы с 1661‐го по 1663‐й выдались для Андрея Гостева бурными. 5 января 1662 года его агент Яков Микифоров со своим сыном Спиркой задекларировали его товары (в таможенной книге они указаны в одной записи с приказчиком гостя Семена Задорина и торговцами из Великого Устюга). Яков заплатил скромную сумму 9 алтын 2 деньги (почти треть рубля) пошлин с груза, который он задекларировал совместно с полудюжиной других купцов, в том числе с агентом Задорина[1431]. Через три дня после этого товары Гостева зарегистрировал Лучка Андреев[1432]. 18 августа на обратном пути из Томска на тобольскую таможню прибыл приказчик Гостева Кирилл Иванов[1433]. 2 февраля 1663 года «человек» Гостева Филька Кондратьев прибыл в Тюмень из Верхотурья и заплатил проезжую пошлину за одни сани с проводником[1434]. Менее чем через две недели после этого, 15 февраля 1663 года, Кирилл Иванов вернулся в Тюмень из Тобольска с настолько большим грузом, что потребовалась помощь людей Гостева Миши Ондреева и Фильки Кондратьева. Андрей Гостев путешествовал вместе с Яковом Парфановым из Лальска, родного города Норицыных. Они вместе заплатили проезжую пошлину на пять саней и пять проводников[1435]. Люди Гостева занимались своими делами в компании других приказчиков знаменитых людей: в этом же месяце через эту же тюменскую таможню прошли агенты гостей Филатьева, Шорина, Задорина и Гусельникова, а также крестьяне боярина Бориса Ивановича Морозова и Федора Строганова[1436]. Январь был одним из самых оживленных месяцев на сибирских таможнях – многие готовы были приложить все силы, чтобы принять участие в Ирбитской ярмарке.

Андрей Кузьмич Гостев вырастил своего сына в расчете на то, что он продолжит семейное дело, и сын так и поступил после его смерти. На долю этих отца и сына приходится почти четверть всех сделок привилегированных купцов, записанных в изученных мною таможенных книгах[1437]. Они многократно появляются вместе, из чего следует, что Илья не был совершенным новичком, когда пришло его время взять на себя отцовские дела в Сибири. Последние найденные мною упоминания Андрея Гостева в таможенных книгах относятся к 1663 году. В этом же году Илья Андреевич Гостев появляется на таможне без своего отца. Вскоре после этого, в 1664 году, Андрей Гостев уже не упоминался в числе купцов гостиной сотни.

Подобно более крупным купцам, Гостевы использовали в своих коммерческих операциях людей, принадлежавших к одним и тем же семьям. В 1663 году Илья появился на таможне со своим агентом Спиридоном Яковлевым Лянгусовым. Это был сын агента Андрея Гостева, Якова Микифорова, и в первый раз он упоминается в таможенной книге как Спирка, а во взрослом возрасте именуется Спиридоном. В 1662 году он сопровождал своего отца «для береженья», как гласит запись в таможенной книге[1438]. Он стал агентом Ильи, а впоследствии достиг еще большего успеха и более высокого статуса. Через десять лет после появления на тюменской таможне, где он помогал отцу, Спиридон Яковлев состоял в гостиной сотне и уже сам руководил агентами, торгующими на сибирских рынках.

Хотя сын нередко получал привилегированный статус взамен умершего отца, с Ильей Гостевым этого не произошло. В 1664 году его отец исчезает из записей, но прошло несколько лет, прежде чем Илья Гостев вошел в состав гостиной сотни. Это была управляемая меритократия, в которой кандидаты, не имевшие связей, должны были больше работать, чтобы доказать, что они заслуживают повышения статуса. Илья, по всей видимости, не проводил много времени в Москве в погоне за благосклонностью властей. На протяжении всей карьеры его иногда называли членом гостиной сотни из Вятки. Действительно, ему была пожалована немалая сумма в 80 рублей в Вятке[1439]. Его отца никогда не называли купцом из Вятки. Подобно более известным купцам, Босовым и Ушаковым, Гостев считал выгодным поддерживать базу на Русском Севере, служащую опорой для действий в Сибири.

К началу 1670‐х годов Илья Андреевич Гостев достаточно проявил себя, чтобы его зачислили в гостиную сотню[1440]. Он оставался членом корпорации на протяжении примерно трех десятилетий, до самой своей смерти в 1704 году[1441]. Илья Гостев появлялся в Западной Сибири во второй половине XVII века чаще, чем любой другой член гостиной сотни, которого я встретила в своих исследованиях. Он сам ездил торговать в Сибирь и держал на своей службе по крайней мере трех агентов – Спиридона Яковлева, Елеску Федорова и Ивана Макарова. В одной декларации Иван Макаров указан как сиделец (глава лавки). Офонька Харитонов и Кузька Калмак работали на него как сидельцы, а для охраны и перевозки больших грузов нанимались дополнительные люди. Различные участники этой сети сотрудничали друг с другом: например, как-то раз Иван Макаров оставил часть товаров у Спиридона Яковлева.

Деятельность Ильи Гостева уникальна тем, что он был единственным привилегированным русским купцом, для которого я нашла сведения о непосредственном сотрудничестве с бухарскими купцами. В Таре в 1674/75 году человек Ильи Гостева вез товары бухарского купца в Тобольск. И это, по-видимому, не было одноразовым сотрудничеством, потому что в этом же году человек Ильи Гостева и бухарец вместе заплатили амбарную пошлину в Таре[1442]. Возможно, что прямое сотрудничество происходило чаще, чем это отражается в источниках.

19 марта 1674 года приказчик Ильи Гостева Спиридон Яковлев проехал Верхотурье на пути обратно из Тобольска. С ним были два сидельца и рабыня-калмычка Седелейка, они помогали везти товары, которыми были нагружены семнадцать лошадей. Они оплатили хранение товаров в течение трех дней, после чего продолжили свой путь на Русь[1443]. Спустя десять дней, 29 марта 1674 года, сражаясь с весенней распутицей, приказчик Ильи Гостева Сава Федоров прибыл в Верхотурье из Соликамска с грузом, навьюченным на одиннадцать лошадей. Это были разнообразные товары, бесценные для сибирских колонистов, – горшки, ложки, иголки, европейские ткани, а также – несколько удивительно, принимая во внимание, что он двигался в восточном направлении, – такие «восточные» товары, как шелк и перец. Таможенники оценили груз в 810 рублей 23 алтына 2 деньги. С ним для охраны и помощи ехали дополнительные люди, в том числе его племянник Малафейко Прокопьев[1444]. Спустя шесть лет Сава Федоров снова ехал в Сибирь как приказчик Ильи Гостева: в мае 1680 года он проехал через Верхотурье, задекларировав товары на 1003 рубля[1445].

Членство в гостиной сотне способствовало дальнейшим успехам Ильи Гостева. К середине 1680‐х годов он обзавелся новыми приказчиками, работавшими на его растущее торговое предприятие. В октябре 1686 года Григорий Игнатьев заплатил проезжую пошлину как человек Ильи Гостева вместе с лавочным сидельцем Карпушкой Федоровым[1446]. Агент Зоцей Григорьев, прибывший 8 января 1687 года в Тюмень из Верхотурья и заплативший десятую пошлину на шесть тысяч беличьих шкурок, возможно, был сыном приказчика Григория Игнатьева и составлял с ним еще один тандем отца и сына, работающий на Гостевых[1447]. Однако Зоцей (или Изотько, как это имя передается в другом документе[1448]) – нетипичное для русских имя; не исключено, что Зоцей был нерусским, «крещеной собственностью» Григория Игнатьева. Позднее этой же зимой, 21 февраля 1687 года, Григорий Игнатьев задекларировал в Тобольске меха, купленные на различных базарах, общей стоимостью 171 рубль. 15 марта 1687 года агент Гостева Иван Куртиев зарегистрировал в Тобольске груз товаров стоимостью 185 рублей 18 алтын 2 деньги, который он отправил с лавочным сидельцем Зоцеем (Изотько) Григорьевым Плотниковым в Тару[1449]. В марте 1687 года Иван Васильев Куртиев арендовал от лица Ильи Гостева две лавки[1450]. В марте 1687 года человек Ильи Гостева Иван Куртиев и его лавочный сиделец Изотько Плотников задекларировали на тобольской таможне двое саней[1451]. В мае 1687 года Куртиев привез на тобольскую таможню товаров Гостева на 788 рублей[1452]. У меня нет данных, что Гостев сам ездил в Китай, но его сделки показывают, что растущая китайская торговля оказывала гравитационное воздействие даже на тех сибирских купцов, которые в Китай не ездили. В 1696 году лавочный сиделец Гостева в Нерчинске продал большой объем мехов агентам Филатьевых, которые снаряжались в путешествие в Пекин[1453].

В целом Гостев или его люди в одном только 1686 году появлялись на тобольской таможне пятнадцать раз, декларируя товары стоимостью в сотни рублей[1454]. В самый разгар этой деятельности агент Гостева Спиридон Яковлев Лянгусов исчез из рядов гостевской сети. В 1686 году, когда человек Ильи Гостева Григорий Игнатьев внес платеж за аренду полки на тобольском гостином дворе с сентября по апрель, Спиридон Яковлев уже не работал на Илью Гостева[1455]. Он сам стал членом гостиной сотни, и в Сибири начала работу его собственная сеть агентов[1456].

СПИРИДОН ЯКОВЛЕВ ЛЯНГУСОВ

Спиридон Яковлев провел в сибирской торговле всю жизнь. Как указано выше, он впервые появился на сибирской таможне в 1662 году как ребенок, сопровождавший своего отца Якова, работавшего на Андрея Гостева. Согласно переписи, проходившей в его родном городе, в 1710 году Спирке было 60 лет, что означает, что родился он в середине века и во время поездки 1662 года ему было около двенадцати лет[1457]. Спиридон Яковлев был родом из тех же краев, что и его начальники, Гостевы. Этот Вятский уезд, расположенный к западу от Урала, давно был связан с добычей пушнины. Коренные жители будущих Вятского и Пермского уездов Московского государства платили дань Казани, а иногда Новгороду и Москве, пока в XVI веке Москва не установила полной власти над территорией.

Лянгусовы были посадскими людьми, жившими на монастырских землях. Перепись 1678 года сообщает: «Во дворе Спирка да Гришка, Яковлевы дети, Лянгусовы». Помимо Спирки да Гришки, с ними жили два младших брата, 10-летний Петрушка и 7-летний Захарко. Кроме того, на дворе жили два купленных мальчика-калмыка, пятилетний и пятнадцатилетний[1458]. Отметим, что девочка Седелейка, которую Спирка купил в 1674 году, не была указана среди домочадцев. Число калмыков, живших на дворе у Лянгусовых, выросло с годами. В 1710 году двор насчитывал 17 домочадцев и продолжал расти. Все купленные калмыки были крещены и получили христианские имена[1459].

Спиридон начал свою карьеру, сопровождая отца, а затем действовал самостоятельно на службе у купцов Гостевых. С 1672 по 1676 год Спиридон Яковлев неоднократно появляется в Тюмени и Верхотурье как человек Гостева. Он торговал настолько успешно, что в 1680 году вступил в гостиную сотню и сохранил членство в ней до самой смерти в 1713 году[1460]. Указом от 15 февраля 1680 года двенадцать человек «из Кадашевской слободы» были включены в гостиную сотню и пятнадцать – в суконную сотню. В их числе был вятчанин Спиридон Лягусов [sic] с братьями[1461]. В Кадашевской слободе жили многие купцы и ремесленники. Слова указа звучат не вполне ясно, но тот факт, что Спиридона одновременно назвали кадашевцем и вятчанином, указывает, что Спиридон жил в Москве до своего принятия в гостиную сотню или, возможно, жил на два города[1462].

Он был принят в гостиную сотню вместе со своими братьями. Это было обыкновенным явлением, потому что гостиная сотня была более доступна, чем корпорация гостей; некоторые ученые даже считают, что статус члена гостиной сотни автоматически распространялся на братьев и детей. На практике можно задаваться вопросом, насколько активно участвовали в делах корпорации 12-летний Петр и 9-летний Захарко. Тот факт, что их брат сопровождал отца в поездке в Сибирь в двенадцатилетнем возрасте, показывает, что в своем возрасте они уже могли внести определенный вклад, даже если их способность действовать самостоятельно или служить, допустим, в Сибирском приказе, вероятно, была ограничена. В отличие от Норицыных, Спиридон Лянгусов, видимо, не располагал многочисленными родственниками для помощи в сибирской торговле. Когда он впервые появился на сибирской таможне, Иван Иванов Лянгусов из Хлынова, вероятно его родственник, был похищен калмыками и продан крымским татарам. После побега из плена ему во сне явилось видение двух икон. Затем он чудесным образом увидел в точности такие же иконы в Саратове. Он купил обе иконы, одну из них оставил в Саратове в соответствии с указаниями, которые ему дал ангел из его видения, а другую, икону Богоматери Одигитрии, привез в Соловецкую лавру, где в 1662 году ее у него принял архимандрит Варфоломей[1463]. Если Иван Иванов Лянгусов и принимал участие в сибирской торговле Спиридона, записей об этом не сохранилось. У Спиридона был брат, Григорий, который ездил с ним в Сибирь в 1674 году. Они зарегистрировали товары на туринской таможне вместе с сыном Григория Мишей, который, увы, в переписи, проведенной четырьмя годами позже, в 1678 году, указан не был[1464].

Судя по всему, Спиридон распрощался с Гостевым по-дружески. Как и в случае с Филатьевыми и Г. Р. Никитиным, о которых идет речь в шестой главе, таможенные записи указывают на продолжавшееся сотрудничество Лянгусова с сетью Гостева. В сентябре, октябре и ноябре 1686 года Спиридон арендовал лавку в Тобольске рядом с лавкой своего бывшего господина Ильи Гостева[1465]. Хотя в декабре 1686 и январе 1687 года Спиридон не арендовал лавку в Тобольске, его человек Иван Александров Зверев находился в Сибири и торговал от его имени. 29 января 1687 года Зверев зарегистрировал покупки на Тобольском гостином дворе на сумму 211 рублей[1466]. Месяцем позже, 27 февраля 1687 года, Иван Зверев вновь задекларировал на 148 рублей пушнины, привезенной «его людьми» в Тобольск из Сургута[1467]. Одной из лавок Спиридона заведовала женщина, что было нетипично. В том же феврале 1687 года Акинфейка Васильева заплатила на тобольской таможне пошлину на двое саней[1468]. Около 1686 года у Спиридона родился сын, но это не помешало ему совершить поездку в Сибирь зимой 1687 года[1469]. Это было масштабное предприятие, потому что Спиридон Яковлев Лянгусов приехал из России (вместе с другими торговцами, которые не были поименованы в таможенной книге) с большим количеством разнообразных русских товаров стоимостью в 359 рублей и арендовал две лавки на гостином дворе на февраль и март 1687 года[1470]. В мае 1687 года Спиридон (или его агент) приехал в Тобольск с верхотурской «визой» (проезжей грамотой) и грузом стоимостью почти 800 рублей, включавшим русские товары и жемчуг[1471]. В этих предприятиях Спиридон наживался на местных и общесибирских нуждах. Снабжение Сибири русскими и «немецкими» товарами позволяло заработать немало денег (или купить немало тканей и мехов).

Кругозор Спиридона Яковлева Лянгусова выходил за рамки сибирско-русской торговли; он сыграл важную роль и в нарождавшейся китайской торговле. После подписания в 1689 году Нерчинского мирного договора официально санкционированная торговля между Россией и Китаем многократно выросла. В то время как Филатьевы, Шорины, Лузины и Гаврил Никитин направили свою энергию на китайскую торговлю, государство наняло других купцов, чтобы они торговали в Китае от его лица. Эта инициатива определила жизнь Спиридона Лянгусова на целое десятилетие.

Летом 1693 года караван из 209 человек и гораздо большего числа лошадей и других животных покинул небольшой город-крепость Нерчинск и отправился в Пекин, столицу Китайской империи. Государственный караван возглавлял Эверт Идес, голландец на русской службе. С сибирского аванпоста на восток отправились 23 служилых человека, 26 агентов привилегированных купцов и около 160 человек обслуживающего персонала. Одним из людей в караване был Спиридон Лянгусов, а с ним – груз стоимостью в 3667 рублей, состоявший в основном из пушнины и русских (а также немецких) товаров для торговли в Пекине[1472]. Китайская торговля росла быстро; она определила следующее десятилетие Спиридона Лянгусова, который в последующие годы сам возглавлял государственные караваны, которые посылало московское руководство, стремившееся тоже получить часть прибылей, достававшихся русских купцам в нарождавшейся китайской торговле. Отправив в 1693 году собственные товары с караваном Эверта Идеса, Спиридон с 1694 по 1699 год три или четыре года подряд ездил в Китай как государственный купец – документы именуют его «купчиной», то есть «государственным купцом»[1473]. Примечательно, что в 1695 году у сорокапятилетнего Спиридона родился сын, что заставляет задуматься, не сопровождала ли его в поездках жена, как иногда делали бухарские жены, или же усомниться либо в точности процитированного выше документа, либо в супружеской верности в доме Лянгусовых[1474].

Опыт, приобретенный в этих путешествиях, сделал Лянгусова подходящей кандидатурой на руководство государственным караваном. В феврале 1697 года он покинул Москву, направляясь в Китай[1475]. Караван прошел вдоль русских рек, пересек Урал, а затем медленно двигался по рекам и волокам Сибири до самого Иркутска, где набрал завершающую часть товаров. Иркутский воевода получил приказ дать Лянгусову «из ясашного и из десятинного сбору соболей и пупков собольих и горностаев и рысей и белки». Кроме того, каравану в Иркутске надлежало придать 60 служилых людей для безопасности, проводника (вожа) и толмача, а также выдать каравану денежное, хлебное и соляное жалованье[1476]. Затем весь караван погрузился на два больших плоскодонных судна (дощаника), подготовленных иркутским воеводой для плавания через Байкал. До отъезда из Иркутска Лянгусов получил новые инструкции, менявшие его маршрут. Он покинул Москву в феврале 1697 года с наказом ехать в Китай через Селенгинск, через степь, по новому южному пути, по которому в 1674 году впервые прошел гость Г. Р. Никитин. Но в марте 1697 года, через месяц после отправления Лянгусова из Москвы, Кремль отправил в Иркутск курьера с новыми инструкциями, достигшими Иркутска в октябре 1697 года, быстрее, чем караван Лянгусова. Из-за войны между калмыками, монголами и китайцами в степи Лянгусову запретили идти через Селенгинск. Вместо этого ему надлежало двигаться в Китай из Нерчинска[1477]. Действительно, Нерчинск стал популярным местом отъезда в Китай во многом из‐за начавшейся в 1688 году джунгаро-монголо-китайской войны, которая стала препятствием на существующем пути в Китай вдоль Иртыша мимо Ямыш-озера. Вся эта логистика отняла немало времени, не говоря уж о самом путешествии. В июле 1698 года Лянгусов и его караван покинули Нерчинск, находившийся в 7000 верст от Москвы, и отправились в Китай.

Как и можно было ожидать, принимая во внимание природу степных путешествий, государственные караваны не путешествовали изолированно от частных купцов – и государство прекрасно было об этом осведомлено. Один из государственных меморандумов гласит: «отпущен с Москвы в Китайское государство купчина гостиные сотни Спиридон Лянгусов с товарыщи, для купецких его великого государя дел а с ним для своих торгов гостиные приказчики, и гостиные сотни и московских розных слобод, и городовые торговые люди»[1478]. Действительно, когда Лянгусов отправился в свою последнюю в XVII веке поездку в Китай, его сопровождали 477 купцов, агенты привилегированных купцов, служилые люди и дополнительные помощники, а также сам Григорий Дмитриевич Строганов[1479]. В числе его спутников-купцов был И. П. Саватеев, купец из Лальска, который впоследствии стал членом гостиной сотни и в 1708 году сам возглавил государственный караван, следовавший в Китай[1480].

В ходе подобных миссий государственные купцы торговали не только от лица государства. Согласно нормам, которые были, кажется, столь же непреложными, сколь и неосязаемыми, государственный купец торговал своими товарами лишь после того, как выполнял долг перед казной своего царя. Те, кто считает государственную службу удушающим ярмом, давившим на привилегированных купцов, упускают из виду невероятные возможности, которые получал тот, кто вел государственный караван. Мало того что государство брало на себя затраты по транспортировке – вместе с налогами и пошлинами, как правило, составлявшие около 75% от стоимости перевозимого груза, – но купец вдобавок получал немалые налоговые льготы на собственные товары, которые он мог свободно перевозить и которыми он мог свободно торговать сразу по завершении торговли царскими товарами. Спиридон Лянгусов, к примеру, получил в 1698 году право беспошлинно провезти с собой в государственном караване товаров на 4000 рублей[1481].

В Верхотурье, перед отправлением, караван 1698 года заплатил более 2000 рублей пошлин[1482]. Поскольку на царские товары караван налогов не платил, эта цифра, вероятно, указывает объем зарегистрированных товаров для частной торговли, следовавших с караваном. Как и следовало ожидать, это смешение частной и государственной торговли заставляло государство беспокоиться по поводу контрабанды. Нерчинский воевода позднее писал верхотурскому таможенному голове, что сумма в 2000 рублей показалась ему чрезмерно низкой; предыдущий государственный караван, под главенством купца Григория Бокова (впоследствии ставшего гостем), получил вдвое больше доходов[1483]. И вновь – как типично для Московского государства – по всей Евразии от одной таможни к другой со стремительными курьерами летали наказы «крепко» проверять товары и собирать все необходимые пошлины[1484].

Подобно тому как выходцы из Бухары строили мечети в Сибири – мечети в Евразии существовали от Вильно до Пекина, – православные русские в раннее Новое время строили церкви, чтобы следовать своей вере в самых дальних местах, и часто им в этом оказывало поддержку государство. Вероятно, первые православные появились в Пекине в 1650‐х годах. После сожжения Албазинского острога в долине Амура беженцы из сожженной крепости переселились в Пекин, где им было дозволено – в своем квартале – открыть православную церковь[1485]. В 1683 году начала действовать первая в Пекине русская православная часовня[1486]. Торговля и вера поистине шли бок о бок: поддержать православную миссию в Пекине помогли торговые караваны 1690‐х годов, с которыми евразийское пространство пересекли духовные лица и литургические предметы – скатерть для богослужения, миро, священные масла[1487]. Иван Саватеев, купец из Лальска, сам впоследствии возглавивший государственный караван в Китай, принимал участие в караване Лянгусова в 1698 году. По возвращении в Нерчинск он рассказал о скромной православной миссии в Китае:

Купецкие люди гостиной сотни Иван Саватиев <…> сказал: по указу великого государя, по грамотам, был де он для торгового промыслу в Китайском государстве в короване с купчиною с Спиридоном Лянгусовым, и в новоосвященной церкви были не по одно время и литоргию Божию слушали; а та новоосвященная церковь в Китайском государстве стоит во граде Пежине [Пекине] к востоку на правой руке в угле града у стены, а у той церкви устроена слобода Руским людем, которые живут в Китайском государстве, и сообщилась та слобода с их Китайскими жилецкими дворами; да близь той церкви учинены великие земляные ограды, а окладены в высоту аршина по 3, и в тех де оградех переграды земляные, а в них держат корованных Руских и Мунгалских коней табуны; а от посолского двора до той церкви по намерению будет версты с две. А у той де церкви литоргисает священник Максим; и сказывает, что ему литоргисать невозможно, для того что де он при древней старости и очами скорбен, а дьячков де у церкви с ним попом нет, толко де сын его грамоте учен и у церкви де ему помогает; а церковной староста Дмитрей Григорьев, и он де не женат, да он же и просвиры печет, а грамоте де он не учен. Со Спиридоном Лянгусовым был протопоп Василей Александров и литоргисал не по одно время. И к той церкви к литоргие с посолского двора людей отпущают, и за ними посылаютца служилые люди человека по три и по четыре. Служилые люди, когда бывает пение, в притвор приходят и шапки снимают и смотрят; а со стороны иных иноземцов бывает малое число и посмеяния де никакого нет. А к которой вере они склоннее, того де оне не знают; толко де слышно, что многие иноземцы повсядневно приходят к езувицкому [иезуитскому] костелу и написанным образом покланяютца не крестясь, земными поклоны, по трижды. А нашего христианского закона в Китаях мужского полу и женского и с детми их человек с 30[1488].

Православная миссия в Пекине, которая, как обнаружил караван Лянгусова, была в тяжелом состоянии – и которая отстала от иезуитов в состязании за души китайцев, – была тем не менее важной опорой для купцов и солдат, находившихся далеко от дома, кусочком знакомого мира. Один из хлыновских жителей, сопровождавший Спиридона в Китай, по возвращении на родину постригся в монахи[1489].

В июле 1699 года Лянгусов вернулся в Нерчинск на обратном пути из Китая; вероятно, караван добрался до Москвы осенью 1699 года или на Рождество. Обратный путь, как правило, был более быстрым, потому что купцы, следовавшие через Сибирь, не отвлекались на покупку товаров для торговли в Китае. Лянгусов приехал в Москву с китайскими товарами на 55 134 рубля, а также с непроданными товарами на 3918 рублей. К моменту прибытия в Пекин лянгусовского каравана положение на Иртыше стабилизировалось, и незадолго до Лянгусова в Пекин прибыл бухарский караван, шедший вдоль Иртыша. Это создало излишек русских товаров, сбив цену и не позволив Лянгусову продать часть товаров. Тем не менее, по подсчетам В. А. Александрова, лянгусовский караван получил 14% прибыли[1490].

Торговые документы, фиксирующие участие Лянгусова в сибирской торговле, охватывают более половины столетия, указывая на впечатляющее долголетие[1491]. Но мы мало что знаем о коммерческой деятельности Лянгусова в первом десятилетии XVIII века. На личном фронте это десятилетие принесло ему немало радостей. Его старший сын женился и создал отдельную семью; к 1710 году у Спиридона было три внучки. Увы, никто из этих детей не был в живых семь лет спустя. В 1713 году умер сам Спиридон, и мы не знаем, выпало ли ему на долю горе хоронить своих внучек[1492]. Других внуков он уже не застал. В 1717 году его сыну Филату было двадцать восемь лет, и он, идя по стопам своего отца, был членом гостиной сотни. Он и его жена Катерина Корнилова жили в Хлынове с трехлетним сыном Иваном и шестимесячной дочерью Анной. В 1721 году Ивану было девять лет. Его сестра Анна умерла, но у него был новый брат Максим. Его отец, Филат Спиридонович Лянгусов, отсутствовал во время проведения переписи: по царскому приказу и по решению вятского мира (общины) он был отправлен с государственным караваном в Китай. Другой сын Спиридона Лянгусова, Федот, судя по всему, умер в возрасте 37 лет, так и не заведя детей, но сыновья Филата, Иван и Максим, приходящиеся Спиридону внуками, были указаны в числе хлыновских купцов в переписных книгах второй и третьей ревизий (соответственно 1747 и 1764 годы)[1493].

ГОСТИНАЯ СОТНЯ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТОРГОВЛЯ С КИТАЕМ

В конце XVII века численность гостиной сотни росла параллельно росту торговли между Россией и Китаем. Выросло и число купцов гостиной сотни, торговавших в Сибири. В конце концов, подписание Нерчинского мирного договора задало условия для роста русско-китайской торговли, и этим стремились воспользоваться как государство, так и купцы – и обычные, и привилегированные.

В десятилетия, последовавшие за Нерчинским мирным договором, частная торговля продолжалась, и государство относилось к этому одобрительно. Когда правительство приняло решение непосредственно участвовать в торговле с Китаем, оно лишь дополнило торговлю, уже существовавшую на тот момент. Нескольким купцам гостиной сотни, как правило тем, кто уже имел опыт китайской торговли, было доверено возглавить караваны, следовавшие в Китай. Во главе этих караванов стояли не гости, торговавшие в Китае в прошлом и продолжавшие торговать там в настоящем. Одним из нескольких купцов гостиной сотни, избранных для руководства караванами, был Спиридон Лянгусов. Другим был Иван Прокофьевич Саватеев, купец гостиной сотни в третьем поколении (1692–1702)[1494]. Его отец, Прокофий Яковлев Саватеев (в гостиной сотне с 1683 по 1686 год)[1495], активно участвовал в сибирской коммерции, торгуя как по собственному почину, так и от лица царя[1496]. Подобно Лянгусову, он приобрел немалый опыт в сибирской торговле, прежде чем в 1702 году возглавил государственный караван[1497].

В последнем десятилетии XVII века в документированной русско-китайской торговле господствовали привилегированные купцы. Но к концу царствования Петра некоторые из самых крупных грузов везли купцы, не входившие в состав привилегированных корпораций. В 1728 году курский купец Михаил Слеповкин послал огромный груз в Китай[1498]. Григорий Осколков, возглавивший государственный караван, шедший в Китай, не принадлежал к привилегированным кругам; в то время как его родственники состояли в гостиной и суконной сотнях, он продолжал именоваться крестьянином[1499]. Возможно, непривилегированных купцов и служилых людей теперь чаще привлекали для решения государственных коммерческих задач, но подобные назначения отнюдь не были беспрецедентными[1500]. Российская имперская администрация страдала от хронической нехватки кадров. На протяжении всего XVII века можно найти примеры того, как военных и чиновников посылают на закупку товаров – например, на закупку свечей и бумаги для верхотурской канцелярии. Государственные грузы всегда сопровождали военные; их основными функциями были охранные, но они получали возможность и для частной торговли.

После Нерчинского мирного договора частная и государственная торговля развивались бок о бок. Запрещая купцам ездить в Китай, государство, как обычно, предоставляло исключения из этого правила. Так было сделано с Филатьевыми в 1693 году[1501]. Так было и с купцом Григорием Осколковым в 1708 году. В 1707 году Григорий Осколков обратился к царю Петру с таким письмом:

Державнейший царь, государь милостивейший! В прошлых, государь, годех торговали мы в сибирских городех всякими рускими и земскими товары. И по твоему, государеву, указу и по грамотам ради торгу отпущеваны бывали в Китайские государства. А ныне по твоему, осудареву, указу в Китайском государстве кроме твоей, государевой, посланной с купчинами казны торговать не велено. А в прежних торгех мы, раби твои, будучи в сибирских городех, и прикащики наши, и лавочные сидельцы, и которые с китайскими товары нигде заповедными, и неявленными, и утаенными товары не бывали, и пошлинных платежей таможенных никогда не обвазживали. А кроме сибирского и китайского торгу у нас, рабов твоих, в руских городех никакова нет и в прежних годех не бывало, и питатца, и десятые, и подати, и всякие запросы в твою, государеву, казну платить, кроме сибирского торгу, нечево. Всемилостивейший государь, прошу вашего величества, вели, государь, мне в руских городех и у города Архангелского на сибирскую руку товаров, кроме заповедных, купить и вести в сибирские городы для продажы о пропуске мне, и прикащиков моих, и лавочных сиделцов с товары и с работными людми в руских городех и в сибирских пропущать без задержания и об том дать мне свою, государеву, грамоту в руские и сибирские городы с прочетом. А пошлинво (sic – пошлинного. – Примеч. науч. ред.) в твою, государеву, казну с товаров, как надлежат твои, государевы, указы, платить будем. Вашего величества нижайший раб Григорей Осколков июня в 10 день 707‐го году[1502].

Как мы видим, в империи персональных договоренностей исключения были правилами. Это прошение не менее важно для определения сферы деятельности Осколкова. Если такие гостьи, как Филатьевы или Светешниковы, имели различные коммерческие интересы, Осколков утверждает, что живет исключительно за счет сибирской и китайской торговли. Видимо, эта торговля была достаточно оживленной, чтобы создать специальную нишу, не оставлявшую возможности заниматься чем-либо другим. Даже если мы отнесемся скептично к заявлениям Осколкова, например, о том, что он и его служащие никогда не занимались контрабандой, его утверждение, что у него нет других предприятий помимо сибирской и китайской торговли, заслуживает внимания: было ли оно правдивым или нет, он считал его вполне правдоподобным. Чрезвычайно важно, что он связывает свой запрос со способностью обогатить царскую казну своими пошлинами. Эта стратегия действовала. На прошении стоит помета: «Дать велети от [Государя] грамоту штобы ему пропустить с товаре без задержание»[1503]. Письмо от 15 января 1708 года позволило ему ездить по русским городам с торговыми целями[1504]. Что интересно, вопрос о Китае оставлен без внимания.

СИБИРЬ В ИМПЕРИИ: НЕ КАК ТРАНЗИТ, НО КАК МЕСТО

Теперь очевидно, что состояния делались не только на дальней торговле с Китаем. Хотя русское население в большинстве своем состояло из солдат, а великое переселение произошло только в XIX веке, сибирские города неуклонно росли. Увеличение сибирского населения означало возможность заработать реальные деньги на снабжении сибирских земель товарами каждодневного пользования. Это отметил Джон Белл, написав, что в Сибири «многие являются купцами, и очень богатыми, ведя выгодную торговлю до самых китайских границ и во многих местах собственной страны»[1505]. В настоящей главе мы встречаем таких людей, как Ушаковы, делавших деньги на повседневных товарах. Семья Ушаковых сколотила состояние на доставке таких вещей, как хлеб и рыба, а также на кабаках. Как показано в шестой главе, расширение кабацких дел семьи вызвало гнев других видных гостей, опасавшихся, что пьянство повредит их прибылям. Одним словом, Ушаковы вкладывались далеко не только в меха и восточные товары – основные схемы сибирской торговли, на которые мы до сих пор обращали особенное внимание[1506].

Они были настолько заняты своими сибирскими предприятиями, что по собственной воле расположили свою оперативную базу в Сибири или поближе к ней. Они увидели преимущество в переезде поближе к Сибири, куда их никто не изгонял, не потому, что стремились уклониться от службы, а видя возможности для заработка. Ушаковы были не единственной семьей, переместившей свою базу в восточном направлении. Вспомним гостя Петра Микляева из шестой главы, который просил Олеария учить его сына латыни и немецкому и переехал в Казань[1507]. Этот сын, возможно, был Иван Микляев, живший в Казани, где ему удобно было поддерживать связи одновременно с Архангельском и Астраханью. Впрочем, Иван Микляев не ограничил свое внимание волжским и двинским водными путями. В 1690‐х годах он в партнерстве с другим купцом отправил в Китай груз стоимостью более 4000 рублей[1508]. Помимо богатых купцов, участвовавших в восточной торговле, были и купцы более скромного достатка, переехавшие в Сибирь и сколотившие там состояние, – к примеру, Осколков, Шангин, Заровнянов[1509].

Зарождалась новая Сибирь с малочисленным, но разнообразным населением, бывшая чем-то большим, чем военная колония. Развивалось пограничное общество со своими специфическими чертами, подражавшее богатым купцам метрополии. Например, подобно представителям московской элиты, более скромные сибирские купцы стремились укрепить коммерческие связи и выгоду при помощи брачных уз. В 1757 году тобольский горожанин выдал свою дочь за купца-устюжанина[1510]. Томский купец Петр Петрович Шихов (вероятно, не приходившийся родственником тарским бухарцам Шиховым) женил своего сына Василия на дочери другого видного томского купца[1511].

В Сибири (и по всей России) купцы средней руки стремились наживаться на товарах в тех же пространствах, в которых действовали гости. Хотя гости всегда имели преимущество в политических связах с элитами метрополии, никогда нельзя с уверенностью сказать, какие преимущества можно было получить благодаря местным связям. В сибирских городах, завозивших целовальников, как правило, из какого-нибудь северного русского города, можно легко предположить, что купец из того же города (Ярославля, Вологды, Лальска) мог пользоваться преимуществом. Конечно, гости тоже могли получить выгоду от связей с целовальниками из городов Русского Севера, потому что именно в этих городах они обычно находили себе помощников. Государство, разумеется, всегда играло важнейшую роль. Подробности, записанные в государственных записях, собранные пошлины и налоги, строгость, с которой проводились проверки, – все это легко могло варьироваться. И никому не следует недооценивать способность государства помешать торговле: ограничение хождения тех или иных товаров как минимум подрывало доходы. Однако невзирая на все обстоятельства, усложнявшие условия торговли, купец, прошедший государственную заставу на сибирском гостином дворе, находил именно то, что искал, – рынок. Решение купить товар у служилого человека, у гостиного приказчика, у местного торговца или у бухарского купца принимал сам покупатель. Был в наличии и рынок рабочей силы: гостиные приказчики, не организовавшие собственных артелей, соперничали с местными торговцами и с купцами средней руки за одну и ту же пушнину.

Помимо этого, существовало соперничество и с людьми других чинов, особенно со служилыми людьми. Служилые люди и казаки составляли в Сибири демографическое большинство. Их обязанности могли придать им мобильности – их посылали смирять беспорядки, собирать дань, строить церкви, мосты, дороги, сопровождать людей в Москву или ссыльных во все концы Сибири, участвовать в дипломатических миссиях, экспедициях за солью, поездках с целью закупки товаров и давали им другие поручения, заставлявшие их ездить по всей Сибири. Они всегда занимались торговлей в своих поездках. На первых порах государство запрещало подобную практику, но в 1693 году признало ее и позволило солдатам беспошлинно торговать на суммы, не превышающие 50 рублей[1512]. Они составили уровень местной торговли этажом ниже купцов средней руки, о которых идет речь в настоящей главе.

РАЗМЫШЛЕНИЯ О МОБИЛЬНОСТИ

Хотя некоторые подробности жизни этих купцов от нас ускользают, таможенные книги и записи Сибирского приказа все же дают возможность осуществить реконструкцию, позволяющую нам заглянуть в то, что безусловно является купеческой жизнью в допетровской и петровской России. Наши портреты, хотя и остаются неполными, демонстрируют ряд черт, характерных для жизни привилегированных русских купцов, таких как долгая карьера, важность семьи как организующего принципа коммерческой жизни, – и эти черты сохраняются, когда мы спускаемся на этаж пирамиды торговых привилегий, изучая таких купцов, как Гостевы и Спиридон Лянгусов. Карьеры Гостевых и Лянгусовых представляют собою картину вертикальной мобильности в Московии, которой способствовали коммерческие возможности в сибирском пограничье. Многократные поездки и расширяющиеся сети отражают множество отдельных успехов в проведении сложных торговых операций, которые в сочетании друг с другом позволили этим людям подняться по карьерной лестнице. Везение и покровительство играли роль и на дальних концах империи, но навыки и опыт внесли в уравнение элементы меритократии. В семье Гостевых мы видим два поколения купцов, сохранявших семейную торговую сеть, ставшую инкубатором для карьеры Спиридона Яковлева Лянгусова, еще одного торговца со скромными средствами, самостоятельно достигшего привилегированного статуса. Карьера этих купцов свидетельствует о возможностях, имевшихся и реализовывавшихся в России раннего Нового времени.

Истории Андрея и Ильи Гостевых, а также Спиридона Лянгусова – примеры карьерного взлета. Настоящая глава могла бы поведать и истории карьерного падения, или, лучше сказать, истории предпринимателей, которые так и не смогли подняться. Сибирские таможенные книги изобилуют самыми различными торговцами, происходившими обычно из северных русских городов и иногда московских кварталов, которые упоминаются всего единожды. Еще более многочисленны и, возможно, служат лучшим индикатором те, кто участвовал в сетях успешных купцов на вспомогательных позициях. В конце концов, существовавшие предпринимательские сети запустили карьеру Спиридона Яковлевича Лянгусова и Гаврила Романовича Никитина. Истории взлета, падения и сохранения прежнего статуса ожидаемо встречаются в любой экономике, которая достаточно динамична и позволяет людям самим принимать решения. Малкольм Гладуэлл в своей книге «Гении и аутсайдеры» утверждает, что четверть самых богатых людей в мире всех времен родилась в США эпохи индустриализации в конце XIX века и еще одна критическая масса появилась в американском поколении беби-бумеров[1513]. Основное утверждение Гладуэлла – что определенные ситуации предоставляют бóльшие возможности для успеха – сложно оспорить. Но если о конкретных ситуациях можно делать обобщения, окончательные выводы никогда нельзя отделить от черт характера и личных обстоятельств индивидуумов, которые обогатились или не обогатились, имея дело с данным окном возможностей. Интересно было бы понять, насколько в ситуации роста экономики в раннее Новое время возможности в России соотносились с возможностями в остальном мире, – настоящее исследование может задать этот вопрос, но не ответить на него.

Как бы то ни было, история семьи Норицыных показывает, что нельзя все сводить к вертикальной мобильности. Перед нами предстает документированная история многочисленного и долговечного семейства, занимавшегося торговой деятельностью, которая как будто была стабильной. Однако они не поднялись до привилегированного уровня. Если мы запишем Норицыных в неудачники, это будет означать, что мы игнорируем такое обстоятельство, как существующее в культуре отношение к работе, статусу и богатству, и навяжем русским раннего Нового времени узкий стандарт накопления богатств и повышения своего статуса, который господствует в богатом постиндустриальном капиталистическом обществе. Возможно, история семьи Норицыных позволит нам задуматься о том, как в этой ситуации сошлись звезды возможностей, трудностей, успехов и устремлений – и как они сходились в иных ситуациях раннего Нового времени. Это изучение карьерных траекторий и социальной мобильности, основанной на торговых возможностях сибирского пограничья, помогает нам глубже понять предпринимательскую культуру России раннего Нового времени. Изучение индивидуальной карьерной мобильности членов гостиной сотни в Сибири открывает перед нами динамичный коммерческий мир, в котором возможности и успехи могли стать источником средств к существованию и даже изменения общественного статуса.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

До того как Россия стала империей, простирающейся на всю Евразию, она была Московским государством. Московия, как известно, находилась «на краю Европы», конструкции, чья гравитационная сила росла на протяжении нашей истории[1514]. Кроме того, Московия располагалась на лесном краю обширной Евразийской степи, которую некоторые называют восточной частью афроевразийской ойкумены. Подобное положение означало, что она находится на северной окраине торговых путей, сложившихся к 2000 году до нашей эры. Локальные и региональные передвижения по дорогам Шелкового пути были столь же значительны, как и межцивилизационные странствия между Атлантическим и Индийским океанами – и более дальние[1515]. Несмотря на свое окраинное положение по отношению к этой обширной системе, Московия оказалась самым успешным и устойчивым из политических преемников монгольских орд. Экономика, построенная на сельском хозяйстве и торговле, стала опорой политической системы, использовавшей эти ресурсы, чтобы выиграть геополитическое состязание и выйти из горнила самым долговечным государством региона. В XVII столетии российская экономика была в большой степени интегрирована с западными торговыми партнерами, жаждавшими русских лесных товаров и реэкспортируемых ею восточных товаров.

Эти исторические обстоятельства были бы достаточно очевидны с высоты птичьего полета, если бы прошлое России не затуманилось из‐за Петра Великого и не связанной с ним, но сыгравшей гораздо более важную роль европейской гегемонии в Новое время[1516]. Выбор Петра в пользу однозначной ориентации России на Европу стал самой настоящей революцией, которая с тех пор не перестает формировать представление о России как внутри страны, так и снаружи ее. Едкая фраза Достоевского «В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами»[1517] фиксирует комплекс неполноценности, который в своих негативных проявлениях породил шовинистический национализм и неприглядное евразийство. С западноевропейской точки зрения Россия была империей, решительно настроенной на экспансию[1518], агрессивной, неграмотной, неумелой, плохо оснащенной, безденежной и поздно явившейся за стол европейской цивилизации.

Настоящее исследование, более твердо поместив Московское государство в евразийское пространство и время и сфокусировав внимание на торговой жизни купцов Сибири раннего Нового времени, оспаривает этот взгляд, представляющий собою не более чем карикатуру. В Сибири XVII века, где государственное строительство и строительство империи накладывались друг на друга, исследователь видит государство, остро осознающее разнообразие своих жителей, свои ограниченные ресурсы и неустойчивую безопасность и потому часто действующее примирительно и прагматично. Реконструкция торговой жизни в сибирском пограничье показывает, что Московское государство при первых Романовых интересовалось «окном на Запад» в такой же степени, как и «дверью на Восток». Оно стремилось не только к добыче пушнины в сибирских лесах, но и к укреплению торговых связей за пределами тайги. Московское государство видело в этой стратегии возможность стать посредником в восточной торговле, а также обеспечить снабжение своих едва появившихся сибирских селений необходимыми товарами. Таким образом, Московское государство, минималистичное и вместе с тем активистское, развило инструменталистский подход к торговле.

ГОСУДАРСТВО КОММЕРЧЕСКОГО АКТИВИЗМА В ЕВРАЗИИ

При изучении истории Евразии совершенно очевидно, что Московское государство стремилось установить торговые отношения со своими соседями. В XVII веке и даже до его начала Россия послала множество посольств в Центральную Азию, Индию, на Средний и Дальний Восток. Сообщение о желании установить и поддерживать взаимовыгодные торговые связи было стандартной составляющей этих дипломатических миссий, которые нередко помимо этого занимались оказанием помощи русским купцам или выкупом их из плена[1519].

Вместе с тем стремление к торговым отношениям приходилось соотносить с другими приоритетами в ситуации, когда ресурсы были ограничены. Государство осознавало, что торговля приводит к росту богатства, а безопасные для проезда территории облегчают торговлю, но это не означало, что оно сможет быстро создать подобные условия в Сибири. Недостаточный уровень безопасности на южной степной и на западной границах империи создавал неотложные проблемы для государственной власти; в Сибири обеспечение безопасности оставалось нелегкой задачей даже на протяжении значительной части XVIII века[1520]. Проезжая через Тюмень в 1690‐х годах, после более чем века российского военного присутствия, Идес отметил, что все население города боится нападений калмыков[1521].

Таков был контекст, в котором государство принимало меры для развития сибирской торговли. На протяжении всего XVII века государство было вынуждено тратить все больше на военные нужды, а Соляной бунт 1648 года и Медный бунт 1662 года продемонстрировали, что население не собирается мириться с ростом налогов и порчей монеты, поэтому желание торговать все усиливалось. Государство все больше участвовало в руководстве торговлей, стремясь увеличить доходы казны[1522]. Новоторговый устав 1667 года, вводивший протекционистские меры, повлиявшие главным образом на западных торговых партнеров Московского государства, позволил зарабатывать 100–200 тысяч рублей в год; допуская значительную ошибку в подсчетах, можно предположить, что в первые десятилетия после его ввода доходы от торговых пошлин составили от 6 до 14% казенных доходов[1523].

Именно в этом контексте нам будет легче всего понять московские авансы по отношению к Китаю в середине XVII века (особенно в ситуации, когда торговля с Османской империей была затруднена из‐за политической напряженности). Россия стремилась развивать отношения с Китаем как из‐за выгоды, которую сулила роль моста между Востоком и Западом, так и для того, чтобы найти новый рынок для российской пушнины, которую меньше покупали на европейских рынках.

Как международная, так и внутрироссийская торговля приносила доходы. Торговля была острием экспансии и необходимой гранью государственности. Правительство поддерживало идеальный образ: учреждения, в которых служат верные и честные чиновники, справедливо собирают налоги с процветающего купечества[1524]. Случалось, что московское правительство выплачивало купцу компенсацию за несправедливо взысканные пошлины[1525]. Указ 1698 года начинался со слов «Против челобитья [то есть в ответ на челобитье] сибирских и поморских городов служилого и торгового чина людей» и изменял правила взимания пошлин в Сибири с заявленной целью «для распространения по всем сибирским городам торговых промыслов, которыми бы его великого государя казна в пошлинах множилась»[1526]. Хотя государство признало, что не смогло выкорчевать мздоимство среди чиновников[1527], оно все равно продолжало транслировать образ, в котором таможенные чиновники собирают «мерную и удобную» пошлину, а купцы платят пошлины по доброй воле, не занимаясь контрабандой и не сговариваясь с провинциальными чиновниками, чтобы обмануть царя[1528].

Торговля служила еще одной важнейшей цели, демонстрируя то, что я называю инструменталистским подходом государства к торговле: она играла важнейшую роль в снабжении населения запасами и инструментами, необходимыми для поддержания постоянных поселений, что, как правило, более эффективно, нежели владение, основывающееся на выкачивании ресурсов или размещении солдат без поселенцев. Государство, стремясь создать инфраструктуру на недавно захваченных территориях, осознавало, что торговля может помочь там, где государственных ресурсов и инфраструктуры недостаточно[1529]. Историографическая инерция привела к закреплению образа близорукого и жадного государства, ставившего препоны на пути купцов и тормозившего экономическое развитие. Считается, что Российское государство интересовалось торговлей только в той мере, в какой она помогала военным целям или фискальным нуждам, – объяснение сомнительное и уж точно не являющееся уникальной характеристикой Московии[1530]. Нет, государство не проявляло фискальной близорукости; оно понимало всю важность торговой деятельности и принимало важные меры для поощрения торговли на российских землях. Это особенно очевидно в Сибири, где правительство, пытаясь добиться многого, но располагая лишь минимальными ресурсами, временно принесло в жертву казенные доходы ради снабжения региона товарами и укрепления торговых связей. Оно поощряло купцов-мусульман селиться и торговать в Сибири, как показано в седьмой главе. Государство признавало, что эти купцы могут обеспечить снабжение сибирской колонии там, где само оно сделать это будет не в силах.

РОССИЯ В МИРЕ

Период раннего Нового времени привел к важным экономическим, политическим и религиозным изменениям. В ментальной географии интеллектуалов начало преобладать разделение на Запад и Восток, а в Северной Европе обозначился бурный экономический подъем[1531]. Впрочем, этот процесс затянулся надолго: Франческа Тривеллато утверждала, что Средиземноморье и в XVIII веке оставалось весьма жизнеспособным экономическим регионом[1532]. Хотя экономическая гегемония перешла с юга на север, важно принимать во внимание, что различные регионы Европы уже были тесно переплетены друг с другом различными связями. В «первый золотой век Нидерландов значительная часть капитала и немало знаний и инноваций, на которых основывалось голландское величие, имели южное происхождение»[1533].

Левант прежде был важнейшей перевалочной базой, через которую товары с Дальнего Востока шли в Европу, самые богатые и торговые области которой на протяжении долгого времени располагались вдоль средиземноморского побережья. В раннее Новое время повысилось значение Северной Европы как пункта назначения дальневосточных товаров. Многие из этих товаров прибывали на кораблях Ост-Индских компаний не потому, что морские компании заменили собою наземную торговлю, но потому, что в Европе сильно выросло потребление. Как отмечено в первой главе, примерно пятая часть шелка, достигавшего Европы, путешествовала через Россию[1534]. Товары могли двигаться через Россию по различным путям: сухопутной дорогой через Польшу, хотя количественно ее сложно выделить, через балтийские порты или через Архангельск. Волга была важнейшей торговой артерией. Некоторые товары спускались или поднимались по всему течению Волги, начиная или оканчивая свой путь в Астрахани. Другие товары добирались до Волги дальше к северу, ведь сибирские сухопутные торговые пути пересекались с Волгой. Действительно, принимая во внимание нестабильность волжской степи, некоторые купцы, вероятно, предпочитали сибирский путь.

Переориентировка товаров, вызванная экономическим ростом Северной Европы, отразилась в торговом лексиконе. Современное значение слова «гость» в русском языке уходит корнями в древность. Гостями называли купцов, приезжавших в Киев и впоследствии в московские княжества из дальних краев. В позднее Средневековье в документах чаще всего встречаются «гости-сурожане» или «сурожские гости»; Сурожем называли генуэзскую колонию на берегу Черного моря в позднее Средневековье. Уточнение «сурожане» в конечном счете отпало, а само слово «гости» осталось, продолжая вызывать ассоциации с югом[1535]. Другими словами, первоначально купцы приезжали в Московию с юга. Есть и другие лингвистические перемены, отражающие произошедшие изменения. К концу XVII века в русском языке распространяется слово «ярмарка» (от нем. Jahrmarkt). Прежде были больше распространены славянское слово «торг» и тюркское «базар»[1536]. Поэтому, когда Петр продемонстрировал свою западную ориентацию, назвав себя императором, это была ритуальная печать на переходе, уже начавшемся в предыдущем веке[1537]. Языковые заимствования быстро распространялись. К началу правления Петра Московская компания уменьшилась до сравнительно небольших размеров и голландский язык стал наиболее полезным. Русские слова, связанные с торговлей и финансами, происходят из голландского, в том числе банкротство, биржа, дивиденд, контора, квитанция. Новый русский морской словарь тоже был преимущественно голландским: якорь, конвой, матрос, мачта, штирборт. Разумеется, голландское искусство мореплавания было самым непосредственным образом связано с торговыми успехами Нидерландов, и любовь царя Петра ко всему голландскому была следствием голландских успехов, а не их причиной. Когда шотландский священник Джильберт Бернет встретился с Петром Великим, «язык, на котором они беседовали, был голландский»[1538].

Водоразделом для Московского государства стал XVI век: именно тогда было принято решение о переориентации. Появление англичан – искавших путь на Восток, но оставшихся ради морских товаров – кардинально переменило всю ситуацию. Скажем прямо, увеличение торговых связей и осознание их привели к более активной деятельности Российского государства по развитию торговли. Выросла роль волжской торговли, чему, вероятно, способствовало начало контактов с англичанами и их попытки заработать на транзитной торговле с Востоком через московские земли[1539]. Подобно тому как центральноазиатские купцы уменьшали объем прямой русско-китайской торговли, выступая в роли посредников, русские купцы и купцы диаспор были посредниками в деле доставки евразийских товаров в Северную Европу. Были и другие события, внесшие свой вклад в изменение московской сетки координат в XVI веке. Полякам и русским предстояло еще долго спорить за Смоленск, прежде чем он окончательно стал российским, но завоевание Смоленска Россией в 1514 году облегчило сухопутную торговлю через Польшу, и она по большей части выдержала все последующие войны[1540]. Тем временем завоевание Казани и Астрахани открыло новые дороги на юг. В 1563 году русские подписали торговый договор с Шемахой, расположенной между западными берегами Каспийского моря и Кавказскими горами[1541]. Начиная с 1588 года Федор Иоаннович отправлял в Иран посольства, упрочившие существовавшую торговлю[1542]. Наконец, что особенно важно с точки зрения нашего исследования, разгром Кучума Ермаком в 1582 году открыл ворота российскому «завоеванию» Сибири в XVI–XVII веках.

Мельгунов писал, что Россия в раннее Новое время совершила «переход от азиатской к западноевропейской жизни»[1543]. Котиляйне, сосредоточив свое внимание на экономике, тоже утверждал, что торговая ориентация, ранее бывшая азиатской, теперь стала западной[1544]. Но по мере того, как возрастала торговля России с Западной Европой, возрастала и ее торговля с Азией, что Котиляйне объяснял западным спросом на азиатские товары[1545]. Как бы то ни было, Россия торговала больше, чем когда-либо, и она торговала с Западом восточными товарами. В третьей четверти XVII столетия Московское государство начало напрямую торговать с Китаем.

Русско-китайская торговля стабильно росла, невзирая на отдельные спады, вызванные политическими причинами; к середине XVIII века объем торговли в Кяхте, на русско-китайской границе, составлял примерно 8% всей внешней торговли России[1546]. Это было чрезвычайно полезно для развития торговли с Западом. Не забывайте, что быстрое сокращение лучшей и наиболее доступной пушнины стало двигателем проходившей по рекам экспансии в Сибирь. До середины XVII века российские войска достигли Тихого океана. Как будет указано ниже, к моменту, когда Петр I стал царем, сибирская пушнина уже давно не играла той роли, как когда-то. Не менее важны были товары, производившиеся в самой России, – необходимые для торговых и военных флотов лес и пенька, а также поташ и юфть; важную роль играл и реэкспорт азиатских товаров. Никакое обсуждение места России в раннее Новое время и ее ориентации на Восток или Запад не может обойтись без упоминания о наследии великого русского западника, Петра I (1682–1725).

ПЕТР I И ТОРГОВЛЯ

Мало кто занимает в российской истории место, сравнимое с местом Петра Великого. Он был человеком дела, в своем роде гением. Он избрал Запад и могучий империализм, символом которого было военно-морское могущество. После смерти действия Петра продолжали играть столь же важную роль, как и при его жизни, – и вызывать такие же горячие споры. В недавние годы историки уделяли особое внимание репрезентациям империи – жажде имперской славы, проявлявшейся картографически, в картах, выражавших притязания на огромные территории. Подобные картографические репрезентации способствовали дальнейшим территориальным устремлениям, которые в эпоху Просвещения закономерным образом проистекали из процесса познания (выражением которого стала Великая Северная экспедиция 1733–1743 годов) и чувства культурного превосходства[1547]. Огромная мощь личности западника-тирана и общее снижение внимания к политэкономии в последние десятилетия привели к тому, что экономическая политика Петра остается в тени более знаменитых аспектов его западнического правления, в частности его любви к кораблям[1548]. Современные Петру империи, которыми он восхищался, достигли впечатляющих успехов в кораблестроении и военно-морском деле, но ведь не менее яркими были их успехи и в торговле. Как заметил Е. В. Анисимов, Петр был очарован не только морскими судами. Он хотел завладеть портами, потому что они были нужны для торговли. Петр писал, что «пристани необходимы для государства, ибо чрез сих артерий может здравее и прибыльнее сердце государственное быть»[1549].

В истории, рассказанной в настоящей книге, Петр по большей части играет роль декораций. К моменту его прихода к власти сибирская торговля уже давно существовала и развивалась в большой степени по инерции. Правление Петра, как правило, характеризуется уходом от традиции, но важно признать, что его буйное реформирование скрыло от наших глаз глубокую преемственность в истории России. Его готовность экспериментировать как со свободой торговли, так и с различными откупами, его стиль управления – щедрый на указы и скудный на их исполнение – все это привело к тому, что мы с трудом видим преемственность его торговых целей. Однако в главных вопросах, когда речь шла о некоторых аспектах торговли, Петр делал то же, что и другие Романовы. Подобно своим предшественникам, он осознавал важную роль торговли в поддержании прочного государства. Линдси Хьюз утверждала, что сбор доходов занимал первое по важности место в петровское время, отмечая вместе с тем, что этот приоритет существовал и до Петра[1550]. Петр был, безусловно, страстным западником, но при этом стремился развивать торговые связи и с Западом, и с Востоком. Голикова в своем исследовании, посвященном Астрахани, продемонстрировала, что развитие торговли с Востоком было важнейшим приоритетом в политике Петра[1551]. В той мере, в какой в петровской России поощрялось развитие мануфактур, это было стандартной меркантилистской стратегией, которой уделялось такое же внимание при его отце – царе Алексее Михайловиче. Как мы видели в седьмой главе, Петр вслед за своими предшественниками поощрял иммиграцию бухарцев в Россию. В его правлении принято видеть отказ от традиций, поэтому очень важно признать эти проявления преемственности.

Никто, кто изучал эту нестандартную личность, не удивится, что личные особенности Петра влияли на его торговые устремления. Петр вел более масштабные военные действия, чем любой царь со времен Ивана IV, не говоря уж о создании армии нового типа, и при Петре мы видим усиленное внимание к драгоценным металлам – типичный меркантилистский приоритет. Действительно, по словам Анисимова, «Петр был сыном своего времени – времени господства в умах государственных деятелей концепций меркантилизма и протекционизма»[1552]. Вопреки утверждениям другого историка, что «Петр Великий не придерживался твердой, устойчивой или постоянной экономической философии или стратегии в ходе своего долгого правления. Все историки до той или иной степени согласны, что его отдельные экономические меры были импровизированными»[1553], в петровской России наблюдается знакомый, базовый упор на торговлю, хотя Петра, как правило, отнюдь не изображают коммерческим стратегом. Не случайно общий объем торговли в России вырос в правление Петра – хотя впервые в писаной истории России ее торговый баланс оказался пассивным[1554].

Возможно, по причине своей крайней влюбленности в западный образ жизни Петр проявлял деспотизм и бахвальство, совсем не похожие на сдержанность и здравый смысл первых царей из династии Романовых. Конечно, важны нюансы, и они, вероятно, повлияли на суждение Котиляйне, что «Петр заставил дурную систему лучше работать»[1555]. В своей спешке Петр в некоторых отношениях «опоздал на рейс». Восхищаясь голландцами, он не последовал за ними в календарных вопросах. Он перевел Россию с православного календаря на юлианский, в то время как почти все Нидерланды (и даже провинции, которые посетил Петр) уже отказались от юлианского календаря в пользу григорианского. Будем к нему справедливы: того же выбора, что и он, придерживались Англия, Швеция, Лотарингия и Эльзас, еще какое-то время сохранявшие юлианский календарь. Как сообщается в шестой главе, он хотел сформировать торговую компанию в тот самый момент, когда модель торговой компании перестала обеспечивать большие доходы[1556].

Знаменитая и при этом безуспешная борьба Петра с коррупцией представляет собою яркий пример того, как его образ действий вел не к реальным реформам, а к созданию дымовой завесы. Повторяющиеся приказы и декреты приоткрывают завесу над тщетными попытками государства создать честное управление[1557]. Как пишет Чарльз Хальперин, назначая в Сибирь по двое воевод сразу и быстро заменяя их другими, Москва фактически признавала свое поражение в борьбе за хорошее поведение сибирских властей[1558]. Петр I отважно возобновил эту борьбу. Он сам называл себя убежденным врагом мздоимства и принял ряд мер по борьбе с ним. В 1701 году неудачливый чиновник (стольник) был казнен за пятирублевую взятку, но это не помешало Александру Даниловичу Меншикову, фавориту царя, путем взяточничества собрать одно из самых больших богатств в России. Петр создал «фискалов», специальный отдел по борьбе с мздоимством чиновников. В 1713 году Петр издал указ о вознаграждении любого, кто «ведает… грабителей народа». Реакция на этот указ была такой бурной, что государство, как говорит Серов, «пошло на попятную» и всего через полтора года сузило список возможных вопросов для прямого обращения к царю. Но жалобы продолжали идти нескончаемым потоком – и в 1718 году круг вопросов сузился снова[1559]. Несмотря на эти усилия, В. О. Ключевский и Д. О. Серов считали петровское правление самым коррумпированным за всю историю России[1560]. Галерея образов коррумпированных чиновников играет столь важную роль в русской литературе XIX века, что создается впечатление, что положение особо не улучшилось.

Петр, влюбленный в западные идеологии и в западный империализм, стремился любыми средствами завоевать торговые пути. О Петре говорят, что он, вооруженный шовинизмом и «тягой к золоту», двигался вглубь Центральной Азии. И хотя в том, как именно он действовал, есть элемент показной воинственности, его действия тем не менее можно считать частью последовательной программы, целью которой было расширение торговых возможностей России. «Завещание» Петра было фальшивкой[1561]. Он никогда не оставлял указаний «проникнуть до самого Персидского залива, если возможно, восстановить былую торговлю с Левантом, дойти до самой Индии, которая есть мировая кладовая. Добравшись туда, мы больше не будем нуждаться в английском золоте»[1562]. Но и в этом тексте есть зерно правды.

Более чем через столетие после того, как англичане начали переговоры с целью налаживания надежного сухопутного транзитного коридора в Китай, французский король отправил иезуитов искать сухопутную альтернативу морским путям на Дальний Восток. Рассказ французского иезуита Филиппа Авриля, опубликованный в 1693 году, сообщал, что лучшие пути в Китай ведут через Сибирь[1563]. Петр, подобно своим предшественникам и, коли на то пошло, подобно значительной части Европы, имел торговые устремления, связанные с тем регионом, который позже назовут «Востоком». Он не был слеп к соревновательной природе торговли и понимал, что торговые пути станут безопаснее и выгоднее, когда на смену степному бандитизму придет государственная власть. Поэтому он и предпринимал реальные усилия для укрепления российских позиций в степи[1564].

Петр хорошо осознавал важность рек как торговых артерий. Поэтому, услышав сообщения, что хивинцы перенаправили реку Окс (Амударью), чтобы она не текла больше в Каспийское море, он заинтересовался вопросом и захотел узнать об этом больше. В 1714 году он отправил на Каспийское море экспедицию во главе с крещеным мусульманином с Кавказа, князем Александром Бековичем-Черкасским, чтобы изучить тамошнюю гидрогеологическую ситуацию. Петр возымел надежду – с самонадеянностью, которую самым решительным образом повторят и советские планировщики, – изменить русло реки, чтобы она вновь текла в Каспийское море, и, таким образом, создать водный путь, который бы из Каспия вел в Индию[1565]. В 1717 году Бекович-Черкасский был отправлен в еще одну миссию, которая на этот раз закончилась катастрофой. Собиралась ли экспедиция построить одну крепость или захватить всю Центральную Азию, но хивинский хан покончил с нею, атаковав русских солдат. Князю Бековичу-Черкасскому отрубили голову и сняли с него скальп. Хивинский хан сделал из скальпа князя барабан и подарил его бухарскому хану, который не хотел принимать участие в подобных поступках и от подарка отказался[1566].

Романовы знали, что мир способствует торговле. На первый взгляд в это сложно поверить: Московское государство в XVII веке вело несколько войн на своих западных границах, в том числе агрессивную войну за Смоленск. Однако корреспонденция между Москвой и Сибирью показывает, что государство прекрасно осознавало важность дружественных отношений для торговли, – не исключено, что Петр, одержимый Европой, позабыл этот урок. Первый царь из династии Романовых, Михаил Федорович, в 1620‐х годах распространил на калмыков торговые льготы в Западной Сибири, стремясь к тому, чтобы они прекратили свои набеги на русских подданных. В 1630‐х годах он выступил за мирную торговлю на Ямыш-озере и против стычек с монголами[1567]. Такое же решение было принято московским руководством и относительно Китая: по Нерчинскому договору 1689 года Россия уступила Цинской империи территорию в обмен на мирную торговлю. После смерти Петра правительство Анны Иоанновны продолжало заключать дипломатические соглашения с ойратами с целью упорядочивания торговли[1568]. Императрицы Елизавета и Екатерина II позволили казахам торговать беспошлинно, и параллельно с этим государство тратило все больше ресурсов на защиту караванов, шедших по евразийским степям[1569]. Развитие Иртышской линии приписывается жажде Петра до золотого песка. Петр действительно отличался поспешными решениями, которые казались нереалистичными в его время и кажутся таковыми сейчас. Но создание Петром Иртышской линии, начавшееся в 1718 году и завершившееся в 1730‐х годах, было не только очередным шквалом инициатив и революционной показухой, но и частью разумной государственной политики по развитию торговых путей, ведущих в Центральную Азию.

Говорили, что Петр Великий кардинальным образом преобразовал русский империализм. Важными знаками империи стали идеи цивилизованности и территориальности, высказывавшиеся с твердой ориентацией на Запад[1570]. Однако начало сознательной ориентации на Запад не следует смешивать с давно существовавшим в Московском государстве представлением о себе как об империи[1571]. Начиная с XV века, когда великие князья Московские начали «собирание земель», каждый государственный документ начинался со скрупулезного напоминания адресату о многочисленных территориях, на которых правил великий князь. В XVII веке русские цари видели в себе суверенных правителей разнообразных народов[1572]. Царь Алексей Михайлович с гордостью описывал китайскому императору свои поликонфессиональные и полиэтничные владения[1573]. Но русская экспансия в Сибирь была прагматичной. Летописцы разглагольствовали о Божественном провидении, но корреспонденция московских канцелярий свободна от упоминания возвышенных имперских целей. Канцелярские документы говорят о том, что надо бы проплыть чуть дальше вдоль реки и найти новых людей, которых можно было бы добавить в списки плательщиков ясака. Московское государство не нуждалось в Просвещении, чтобы понять, что записывание имен является необходимой частью его имперского проекта, – это демонстрирует старейший документ тюменского архива[1574]. Главное стремление заключалось в том, чтобы добавить людей в список плательщиков ясака. В XVII веке государство не заботилось об их душах. Оно заботилось о пушнине, но не только о ней. Государство также стремилось к развитию торговли ради прибыли, которую от нее можно было получить, и ради снабжения новых территорий. Действительно, тот факт, что Купецкая палата, позднее Приказ купецких дел были подчинены Сибирскому приказу, а также создание по всей Сибири таможенной инфраструктуры свидетельствуют о том, что Сибирь в глазах государства ассоциировалась с торговлей[1575].

ЭКОНОМИКИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

Настоящая книга стремится найти лучшее место для России в быстроменяющейся картине. Поведенческая экономика и информационные исследования помогают нам понять, что модели свободных рынков аккуратны, красивы и совершенно фантастичны и синапсы экономической деятельности зависят далеко не только от спроса, предложения и рациональных действий. Поэтому историки все лучше осознают, что нельзя в полной мере понять экономику раннего Нового времени, опираясь исключительно на неоклассическую экономическую теорию. Например, если раньше главной ограничительной силой были культурные нормы, то в современном мире их место в большой степени заняли законы. Но торговля не определяется одним законом, ведь обычаи и культура продолжали (и продолжают) действовать, порой непредсказуемым образом. Ученые наблюдали это многократно и во многих разных местах. Эпохальный труд Ричарда Уайта «Перекресток», рассказывающий, что алгонкин мог воровать у врага, чтобы выполнить долг перед другом, – всего лишь один пример, демонстрирующий дополнительные и неизбежные затруднения, которые вызывались существованием различных правовых режимов в одной империи[1576]. До какой степени торговля раннего Нового времени управлялась каноничными рыночными силами, спросом и предложением – богатая тема для изучения.

Возможно, ничто так не подрывает краеугольный камень классической экономической теории, а именно рациональное действие, как сама природа познания[1577]. В современном мире очевидна непростая природа познания, которое отнюдь не сводится к тому, чтобы быть объективной переменной в экономических уравнениях. Насколько же эта проблема была более серьезной в неравномерном информационном ландшафте раннего Нового времени. Разумеется, в мире, где более долгосрочные временные горизонты сделали важнейшим вопросом твердую валюту, сделки до какой-то степени были подчинены мотиву выгоды, но доверие играло не менее важную роль. Если принять во внимание более долговременные временные горизонты, нехватку драгоценных металлов, информации, мобильности и, во многих случаях, политической стабильности, становится очевидным, что в эпоху, предшествовавшую модерну, преобладали другие способы подсчета. На периферии они отличались еще сильнее. Местные жители были погружены в более сложные отношения с торговлей, чем чужаки. Не зная местных тонкостей, мы можем предположить, что чужаки платили дороже и совершали больше ошибок, чем местные, хорошо знакомые с местными валютами. Таким образом, если рынки определяются конкуренцией, то русские купцы действовали в рыночных условиях, хотя конкуренция принимала иные формы, не такие, как те, что обозначены в неоклассической экономической теории.

К ВОПРОСУ О РОССИЙСКОЙ «ОТСТАЛОСТИ»

При анализе экономических показателей России в раннее Новое время весьма важны две базовые (и недостаточно разобранные на теоретическом уровне) истины. Во-первых, экономика редко сводится к сценарию «победитель получает все»[1578]. Продавцы хорошо знают, что количество отказов не имеет значения, важно лишь добиться определенного количества продаж. Часто нет необходимости захватывать всю имеющуюся в наличии долю пирога; бывает достаточно и небольшой доли, чтобы не только обеспечить себе необходимый для выживания минимум, но и добиться большого успеха. Вторая очевидная, но от этого не менее фундаментальная истина состоит в том, что в рыночной конкуренции нет абсолютного стандарта, нет планки, которой нужно достигнуть. Чтобы победить, надо всего лишь опередить конкурентов. Оборотная сторона этой истины состоит в том, что достаточно отстать от конкурентов, чтобы проиграть. В раннее Новое время Московское государство проигрывало это состязание. Это может показаться противоречащим первой истине, но в некоторых сценариях (в некоторых нишах, таких как мореходство) положение лидера позволяет уменьшить конкуренцию или свести ее к нулю. Эта тенденция вкупе с другим неблагоприятным условием, а именно отсутствием надежной инфраструктуры, облегчающей капиталовложения, объясняет, почему Московское государство так и не добилось существенного участия в морском экспорте[1579]. Кроме того, яростная англо-голландская конкуренция за тоннаж привела к тому, что предложение превышало спрос, и русские не были заинтересованы развивать собственный торговый флот. К концу XVI – началу XVII века западноевропейцы создали развитые кредитные учреждения и деловые организации, которые были более энергичными, лучше финансируемыми и, следовательно, более способными к рискованным предприятиям, чем русские купцы со своими спонтанными доморощенными наработками. Это не означает, что русские были хуже, но при попытке конкурировать с голландскими и английскими купцами они немедленно оказывались в невыгодном положении. Сочетание этих истин, возможно, поможет нам понять «триумф Запада» и объяснить, почему неправы те, кто считает московское купечество сплошной неудачей.

Россия, подобно Европе и Азии, развивалась в определенном контексте, в отношениях со своими соседями. Она в той или иной степени встречала другие культурные и технологические традиции, какие-то части которых было легче присвоить, чем другие. Важная для определения российского развития истина, видимо, находится где-то между двумя базовыми фактами: тем, что экономическое развитие не всегда является игрой с нулевой суммой, и тем, что оно является конкурентным. Играло ли это важную роль или нет, но опыт английских и голландских купцов безусловно создавал конкурентное преимущество.

Размеры России удорожали ведение дел, а низкая плотность населения создавала трудности, с которыми нелегко было справиться при существовавших на тот момент технологиях. И если сказать, что русские держались на возможном для себя уровне, это не прозвучит снисходительно. Государство иногда защищало интересы своих купцов, а иногда подрывало их в погоне за звонкой монетой, которой у западных купцов водилось больше[1580].

Англо-русские отношения нельзя однозначно назвать полуколониальными, несмотря на определенные намерения англичан повернуть их в эту сторону, потому что московиты эффективно давали отпор. Англии еще далеко было до глобального могущества, но империалистические наклонности уже давали себя знать: главы Московской компании считали, что, настаивая на взаимных торговых привилегиях, московиты высказывают непомерные претензии[1581]. В Смутное время ходили слухи, что Яков I аннексирует северную Россию[1582]. В 1601 году северные русские города обменивались слухами, что с английских кораблей в Холмогорах высадились тысячи солдат, которые направляются на Москву[1583]. Подобные идеи так и не получили развития при английском дворе, но само их существование в умах некоторых англичан отражает высокомерие, с которым англичане смотрели на Московию. Но если колониальное отношение некоторых англичан XVI века к Московскому государству не проникло на русскую почву, на Индийском субконтиненте распространились британский акцент и британские обычаи. Некоторые из голландских купцов, участвовавших в ранних исследованиях северной береговой линии России и в торговле с ней, например Исаак Ле Мэр и Якоб ван Хемскерк, затем отправились искать удачи в других колониальных предприятиях, в первую очередь в рядах Голландской Ост-Индской компании[1584]. Россия не стала западноевропейской колонией. Таким образом, с точки зрения самосохранения государство что-то сделало правильно, хотя путешественники, приезжавшие в Россию в раннее Новое время, уже тогда начали подчеркивать, что, с их точки зрения, Российское государство делало неправильно, – традиция, сохранившаяся и в современной историографии[1585]. Вспомним эпитафию на могильном камне, с которой начинается настоящая книга, и отметим, что Москва сумела противостоять проникновению коммерческого империализма на международной арене.

К СТЕРЕОТИПАМ О РУССКИХ КУПЦАХ

Враждебно настроенные западные наблюдатели задали тон большинству характеристик русских купцов. Но виноваты в этом не только иностранцы. Сами русские в разнообразнейших литературных и художественных произведениях тоже способствовали закреплению стереотипов о нечестных, жадных купцах[1586]. Однако в подобных характеристиках нет ничего специфически русского. Ни античная традиция, ни иудеохристианская не испытывали особого уважения к купцам (хотя с удовольствием пользовались их услугами) – к этим людям, не создающим полезные вещи, а всего лишь перемещающим их из одного места в другое и, что особенно ужасно, получающим от этого выгоду. Прибыль далеко не сразу стала приемлемой с интеллектуальной и культурной точки зрения. На протяжении большей части истории моральное восприятие купца было в лучшем случае амбивалентным. Раз уж негативные стереотипы купцов в мире столь повсеместны, я не вижу особенного смысла как-то выделять русских купцов в этом плане. Я, однако, обращу особое внимание на несколько характеристик, которые действительно являются отличительными чертами русских купцов и важны для понимания истории России. В целом речь о представлении, что русские купцы по природе своей были отсталыми и действовали методами, несовместимыми с прогрессом и современностью. Показателями их отсталости считают консерватизм, наиболее явно определяющийся как неприятие рисков и образования; усилия по уничтожению конкурентов, для чего используется политическое влияние; и, наконец, ксенофобию и замкнутость.

Изучение недружелюбного текста диссидента Котошихина в атмосфере идеологии холодной войны было верным способом найти функциональные нарушения в торговой политике и купеческой культуре Московского государства. Понимая тон текстов Котошихина и Кильбургера, Барон тем не менее соглашался с мрачными выводами Плеханова относительно русской психологии[1587]. Ему делает честь, что он скептически относился к выводам, сделанным на идеологической основе, и во всех своих трудах спорил сам с собой (ему пришлось спорить с самим собою еще и потому, что мало кто из его западных коллег поднимал подобные вопросы). Но Барон отвергал точку зрения М. Н. Покровского, относившего Россию к универсальному (то есть с тогдашней точки зрения западному) пути развития, считая, что М. Н. Покровский «сильно преувеличивает масштабы [торговли] в России»[1588], и не допускал даже возможности, что российская торговля в XVII веке была вполне существенной и интегрированной с западноевропейской, как продемонстрировал Котиляйне.

Барон, во-первых, видел в России полное отсутствие характеристик раннекапиталистической экономики и, во-вторых, винил в этом государство или неправильные наклонности русских купцов, которые, согласно ему, были консервативными вместо того, чтобы приветствовать новшества, опасались рисков вместо того, чтобы смело идти им навстречу, и, что, вероятно, особенно абсурдно, опасались конкуренции вместо того, чтобы защищать свободный рынок. Подобная позиция может опираться лишь на платонический (платонический в значении нереального, потому что Платон не любил людей, ищущих прибыли) идеал конкурента-капиталиста, существующий лишь в романах Айн Рэнд. Идея, что попытки русских купцов сократить конкуренцию дисквалифицируют их как истинных капиталистов, разумеется, совершенно смехотворна. По мнению Броделя, таково истинное определение капиталиста[1589]. Если обратиться к раннему Новому времени, риторику свободной торговли брали на вооружение самые прогрессивные из капиталистов, чтобы институционально закрепить за собой привилегированный доступ к рынку[1590]. Те же купцы, у которых были средства для этого, – использовали свое влияние, чтобы устранить конкуренцию. Именно к этому стремился английский Навигационный акт 1651 года со статьями, запрещавшими иностранным судам торговать колониальными товарами[1591]. Усилия по устранению конкуренции часто облекаются в националистическую риторику, но, вероятно, речь идет лишь о драпировке чисто экономических мотивов. Купцы, имеющие к этому возможности, с не меньшей готовностью будут стремиться к устранению конкуренции со стороны своих соотечественников.

Члены Московской компании работали так же старательно, как и все остальные, стремясь ограничить в России конкуренцию и свободный рынок. Это часть того, что я имею в виду, используя термин «полуколониальный». Они стремились не только ограничить доступ голландцев и других иностранных купцов на русский рынок, но и устранить конкуренцию со стороны других англичан. «Они заботились о том, чтобы сделать входную дверь узкой и трудной для доступа», – гласило обвинение против них. «Зная, что малое число людей легче сговорится и установит общие цены на свои товары, чем большое число», члены компании зафиксировали плату за вступление в нее на уровне 20 фунтов – эта цена была столь высока, что с 1666 года (когда она была установлена) по 1673 год лишь восемь человек купили право торговать в России в составе Московской компании. Это было сознательным решением, «члены компании поняли, что они могут так поступить». В следующие семь лет после того, как парламент вмешался и снизил плату за вступление до 40 шиллингов (десятикратно), в компанию вступило пятьдесят шесть человек[1592].

Еще один пункт все того же ошибочного представления о том, что значит быть капиталистом, состоит в том, что у русских купцов были неверно расставлены приоритеты и они были заняты выискиванием политических милостей вместо того, чтобы отправляться на рынок и заниматься нормальным бизнесом. Подобные приоритеты показывают, что они не были ни прогрессивными, ни капиталистами. Опять же герои-капиталисты пренебрегают политическими милостями только в сказках Айн Рэнд. И чтобы понять это, нет нужды верить на слово прозорливому Броделю. Капиталисты ищут политических милостей, и это легко измерить самыми разными способами как в историческом плане, так и в современности. Это наглядно показывают два ярких современных примера. Профессиональное лоббирование в США превратилось в индустрию объемом в 30 миллиардов долларов – эта сумма превосходит ВВП половины стран мира; самые крупные инвесторы в этой индустрии – либо коммерческие организации, либо некоммерческие организации, состоящие из корпоративных юридических лиц[1593]. Американский законодательный совет (название, являющееся поистине оруэлловским эвфемизмом) – организация, существующая на деньги хорошо финансируемых лидеров корпораций, позволяющая лоббистам представлять «образцовое законодательство» избранным лидерам в то время, когда они отдыхают на курортах на деньги корпораций[1594]. Барон опять же винил гостей за то, что они просили у царя не большей свободы, а большей милости[1595]. Но ведь именно эти методы – можно назвать их картельным сговором, инсайдерской торговлей или монополистическими практиками, все эти обвинения хорошо знакомы живущим в XXI веке гражданам индустриализованного капиталистического мира – применяют капиталисты, стремясь ограничить или полностью уничтожить конкуренцию, если, конечно в теории, закон не помешает им это сделать, хотя даже в этом случае, как мы увидели, это не всегда служит препятствием.

Ксенофобия тоже борется за важное место в списке часто повторяемых «московитских стереотипов». Именно ксенофобией, а не рациональными экономическими интересами принято объяснять попытки московских купцов бороться за льготы в ущерб иностранным купцам. Это обвинение повторяется вновь и вновь, несмотря на тот факт, что тысячи иностранцев получили приглашение продолжать свою карьеру в Московском государстве – и так и сделали[1596]. Существует определенное противоречие между разглагольствованиями Флетчера о ксенофобии московитов и фактом наличия в Московском государстве лютеранских церквей, не говоря уж о мечетях[1597]. «Московиты относятся терпимо и ведут сношения с представителями всех наций и религий, кроме папистов и иудеев», – пишет Олеарий, один из самых ярких (хотя и не самых надежных) рассказчиков о московском обществе[1598]. Подчеркивание контрпримеров – того, как русские купцы нанимали учителей и шли на риск (до какой же степени идея готовности идти на риск как показателя прогресса является субъективно современной!), – может внести определенный вклад в развенчивание этого историографического стереотипа. Но еще более наглядным средством станет расширение контекста. Если взять более широкий план, это обвинение в адрес конкретно русских рассыплется само собой. Ограничения, окружавшие чужаков во всем мире до эпохи модерна, показывают, что сохранение границ между группами ни в коей мере не было специфичной московской практикой. От Бостона до Пекина власти ограничивали передвижения купцов и методы, которыми они могли пользоваться. Специалисты по истории Англии указывают, что английская ксенофобия достигла особенного размаха в конце XIV столетия, когда в Лондоне жило беспрецедентное число иностранцев[1599]. Во Франции, как пишет де Фрис, «королевская власть прекрасно могла осадить своих собственных купцов (если они были гугенотами, как в Ла-Рошели в 1627–1628 годах), довести иностранных купцов до состояния маргиналов (многочисленные голландские торговые общины в атлантических портах в середине века) или просто изгнать их с французской почвы (отмена Нантского эдикта, 1685 год)»[1600].

Франческа Тривеллато убедительно доказывала, что «межкультурная» торговля не была связана с интересом к многообразию культур, что диаспоры старались свести к минимуму межкультурные контакты[1601]. Она называла самоизоляцию и традиционный образ жизни купцов Ливорно, действовавших на острие прогресса в раннее Новое время, «коммунитарным космополитизмом». Таким образом, сибирские бухарцы, которые торговали с русскими купцами, но на практике, судя по всему, сотрудничали с ними очень мало, прекрасно вписываются в схему, которая, по словам Тривеллато, действовала в средиземноморском регионе в раннее Новое время. Их поведение соответствует словам Бенджамина Каплана, которые красноречиво перефразировал Дэвид Фрик: «…толерантность – повседневная практика жизни с соседями, которых некоторые могли считать невежественными и обреченными на ад, – не имела обязательной связи с идеалами терпимости, которые исповедовали отдельные представители элит раннего Нового времени, опередившие свой час; в реальности же она часто была противоположностью истинной терпимости»[1602].

Существует бессчетное количество других способов указать на отсталость русских. Как отмечалось во вступлении, русских купцов называют противниками образования. Но хотя сомнительно, чтобы какая-либо купеческая библиотека сравнилась с библиотекой Строгановых, насчитывавшей две тысячи томов, у многих купцов, как сообщает Перхавко, было по десять-двадцать книг. Л. А. Тимошина обнаружила семьдесят пять различных купеческих семей, которые покупали книги на Московском печатном дворе с 1630‐х по 1660‐е годы[1603]. Купец Петр Микляев, которого Олеарий назвал «умным и рассудительным человеком», просил Олеария учить его сына немецкому и латыни[1604]. Купец Григорий Боков отдал сына в Славяно-греко-латинскую академию, открывшуюся в 1687 году. Сильвестр (Симеон) Медведев, знаменитый поэт конца XVII века, был из курской купеческой семьи[1605]. Бухарские купцы Российской империи были известны своими хорошими школами и своим образованием. Можно предположить, что среди купцов-студентов, изучавших персидский и арабский языки в бухарском анклаве в Астрахани, были русские[1606].

Русским приписывают почти фанатическую приверженность религиозному и дипломатическому протоколу. Регулярно выстраивают примеры суеверий (от уничтожения первого печатного пресса в 1564 году до бунта возмущенной толпы в ответ на государственный запрет целовать икону во время эпидемии 1771 года) и яростной нетерпимости (казнь за попытку обратить православного в иную веру), чтобы провести линию, отделяющую русские ценности от западноевропейских норм. Подобные интерпретации, кажется, опираются на иллюзию, что прекрасные тексты Монтескье самим своим существованием отменяют ужасы Реформации. Да, московский суд казнил женщину, которая изменнически одела свою курицу царем, но и во Франции в 1766 году двадцатилетнего юношу казнили за непочтительность – за то, что он не снял головной убор перед религиозной процессией[1607]. Часто рассказывают, как суеверные московиты изгнали из Москвы первопечатников, но редко вспоминают о том, как немецкие рыцари тевтонского ордена не пропустили в Россию группу из 123 ремесленников, собиравшихся туда отплыть из Любека, – и даже казнили одного из них[1608]. Эти примеры не надо понимать как легкомысленное указание на эквивалентность ситуаций – каждый из приведенных примеров имеет свою непростую историю: дело в том, что «варварство» России раннего Нового времени не кажется таким уж исключительным, если сравнивать его с тем, что происходило в других государствах в эту же эпоху. Разумеется, Московское государство оставило гораздо меньше бумажных следов, чем Западная Европа, и об этом различии не следует забывать. Вследствие этого работа по описанию России в раннее Новое время досталась другим. Не стоит принимать на веру слова польского короля Сигизмунда, который в 1569 году назвал московита «врагом всей свободы под небесами»[1609].

Еще одно клише по поводу русских купцов – их ограниченность. Петер Марпергер счел необходимым включить в свой разговорник XVII века фразу «Море не люблю, естли сухим путéм поеду не утону» (More ne lüblu, jestli suchim putém pojedu ne utonu) как образец полезной фразы в разговоре с русским купцом[1610]. Русских купцов считали хуже других, потому что они не ездили за границу. Вместо того чтобы форсировать океаны, они пассивно оставались на родине. Русские гости имели дозволение ездить за рубеж, но редко там бывали[1611]. Эту фразу часто повторяют, но редко проверяют. Во-первых, правила касательно путешествий нуждаются в разъяснении. Гостям было дозволено ездить за рубеж, но им все равно нужно было документированное разрешение на такую поездку. Другие подданные, согласно Соборному уложению, могли просить у государя разрешение для заграничного путешествия. Учитывая эти обстоятельства, встает вопрос, так ли значима была эта часто упоминаемая привилегия. Тем не менее попробуем в этом разделе оценить, много ли русских ездило за границу.

Мы можем посмеяться над иронией истории: само слово «русский», возможно, происходит от старонорвежского ródskarlar, что означает «гребцы», в то время как европейцы вроде Марпергера считали русских закоренелыми сухопутными жителями[1612]. Но если мы погрузимся в это удивление, мы упустим из виду главное – русские преодолевали устрашающие расстояния. Русские купцы ездили за границу. В раннее Новое время они посещали рынки Бухары, Стамбула, Ирана, Польши, Швеции и Кавказа. В XV–XVI веках они, судя по всему, чаще ездили в южном и восточном направлениях, чем в западном, что было вполне осмысленным выбором – в это время на юге и на востоке располагались очень оживленные центры торговли. В южном направлении русские ездили в Астрахань до того, как она вошла в состав России. Дженет Мартин задокументировала сотни русских, ездивших в Османскую империю[1613]. Русские были многочисленны в Швеции, важнейшей державе раннего Нового времени[1614]. В XVII столетии русские купцы начали ездить в Китай. Филатьевы были наиболее заметными из ряда купцов, дотянувшихся до пекинских рынков. В 1706 году английский посланник в Москве, Уитворт, замечал: «Здешний двор сделался совсем купеческим и, не довольствуясь поглощением лучших товаров собственной страны… все больше посягает на иностранную торговлю; они скупают за границей все что хотят, прикрываясь именами частных купцов, которые получают только плату за свои услуги, но рискует и получает прибыль только сам царь»[1615].

Упоминания о русских купцах, ездящих за границу, чаще встречаются в описаниях государственных миссий, но неясно, является ли это отражением реальной практики или сохранившихся документов. «Смолянин» Тимофей Смывалов (участник Земского собора 1566 года) в 1567 году ездил с гостем Иваном Афанасьевым в Антверпен, где торговал государственными товарами с местными чиновниками[1616]. В 1575 году русские купцы посетили Дордрехт на реке Туре в западной части Нидерландов, привезя для торговли пушнину[1617]. Если в XVI столетии такие поездки кажутся редкими, то в XVII веке русские регулярно ездили к западноевропейским дворам от Лондона до Испании.

Если русские купцы не ездили регулярно в Европу вне дипломатических посольств, часть вины за это лежит на англичанах и голландцах. Барон продемонстрировал, что Московская компания принимала специальные маневры с целью помешать русским ездить в Англию[1618]. Таким же образом поступали и голландцы. Они уделяли особое внимание посреднической торговле и применяли сомнительные методы, чтобы закрепить ее за собой. Голландец Оливье Брюнель, вероятно, обманул Строгановых, когда они доверили ему организацию морской экспедиции для поисков северо-восточного прохода[1619]. Вспомним, как в 1640‐х годах голландцы сговорились, чтобы помешать Антону Лаптеву, – отказавшись купить товары, привезенные им в Голландию, а затем купив эти же товары по названной им цене в Архангельске[1620]. В 1668 году царь Алексей отправил во Францию посольство с целью установления прямых торговых связей. В 1669 году во Франции была учреждена Северная компания. Но и во второй половине XVII века голландцы оставались главными посредниками в русско-французской торговле, что указывает на то, что их методы оправдывали себя[1621].

Голландцы раннего Нового времени, которых иногда называют первыми капиталистами, явились первопроходцами методов беспощадной конкуренции, которые с тех пор давно стали незаконными. Голландцы занимались картельными сговорами и мошенничеством, выпускали на рынок низкокачественные продукты с английской печатью, чтобы подорвать репутацию Московской компании[1622]. По сообщению шотландца Сэмюэла Коллинса, голландцы, которых он сравнивал с саранчой, «стараются также унизить и осмеять англичан: рисуют карикатуры, сочиняют пасквили, и тем дают русским невыгодное об нас понятие»[1623]. Голландцы находили всевозможные способы обмануть и устилали взятками свой путь к победе в торговой конкуренции с англичанами. Коллинс, с болью переживавший английское поражение в соперничестве с голландцами, высказался с настолько уникальным высокомерием, что впору задуматься, как получилось так, что это русских обвиняют в ксенофобии: «Они [русские] вообще лукавы, не держат мирных договоров, хитры, алчны, как волки, и с тех пор, как начали вести торговлю с голландцами, еще больше усовершенствовались в коварстве и обманах»[1624].

Географические ограничения путешествий российских гостей и их приказчиков объясняются скорее не ксенофобией и крайним консерватизмом, а контекстом и инерцией. Во-первых, уже существовали налаженные торговые каналы, по которым в Московское государство поступали иностранные товары. Во-вторых, скажем очевидное, Российская империя и так уже была достаточно протяженной, и у многих гостей были многочисленные приказчики на разных ее концах. Добраться от Архангельска до Нерчинска было более серьезным логистическим испытанием, чем добраться от Лондона до Венеции. Но не будем играть по правилам обвинения и тщательно отслеживать передвижения гостей, зададимся вместо этого вопросом: зачем главе предприятия ехать за границу, когда для успеха его дел необходимо политическое влияние, а также координация передвижения товаров и людей на обширных просторах? Имея дело со множеством вариантов вложения средств, было менее разумно вкладываться в мореходство, когда возможности перевозки товаров существовали и без этого, даже если задним числом и можно заявить, что подобное решение было недостаточно предусмотрительным. Пересечение океанов было монументальной инновацией, и оно требовало крепких кишок и технологического опыта (хотя для пересечения Атлантики его требовалось меньше, чем для того, чтобы обогнуть Африканский континент). Корабли, плавающие в открытом море, приобрели символическую важность, о которой свидетельствует целый новый жанр – морская живопись. Соответственно, отсутствие этого достижения порой виделось как недостаток, наполненный глубочайшим смыслом.

В некоторых вопросах русские купцы просто не могут победить. Альфред Рибер, к примеру, отметил, что в 1855 году купеческие дети составляли 7,5% школьных учеников, хотя купцы составляли 5% населения тех мест, где располагались школы. С его точки зрения, тот факт, что число учащихся купцов «едва превосходило» их долю в населении, служит отражением негативного отношения к образованию[1625]. Даже ревизионисты приходят к выводу, что купцы в конечном счете враждебно относились к развитию капитализма. И пусть русские привилегированные купцы «не были полностью пассивны», они все равно несут ответственность за то, что сокрушили развитие среднего класса. В этом подходе имплицитно подразумевается, что эти средние классы могли быть той самой здоровой буржуазией, которая вырастила бы капитализм и свободу. К примеру, Уоллес Дэниел повернул другой стороной типичный вопрос о том, как царь притеснял купцов, и вместо этого изучил, в какой степени купцы XVIII века, занимавшиеся текстильной промышленностью, притесняли нижестоящих. Там, где наблюдалась наиболее сильная конкуренция за долю рынка, материалы и рабочую силу, купцы стремились урезать свободу крестьян, которые иногда могли выступать и их конкурентами, чтобы гарантированно обеспечить себя рабочей силой. Дэниел приходит к выводу, что «купцы-предприниматели, группа населения, которая должна была поощрять дух предпринимательства, стремилась к его ограничению»[1626]. Барон осудил гостей за то, что они использовали свое влияние для ограждения себя от иностранной конкуренции, тем самым подрывая возможности трудоустройства русских горожан и торговцев[1627]. Котиляйне, пусть и менее склонный к оценочным высказываниям, описал, как представители купеческой элиты действовали при дворе, стремясь добиться законодательного запрета на наем иностранцами русских. Устранение конкуренции – это именно то, к чему стремятся капиталисты. В рамках этих исследований русские купцы уже не являются слишком пассивными, но остаются врагами прогресса.

Настоящая книга стремится сказать новое слово в историографии, основанной на идеологическом шовинизме и слишком сильно опирающейся на наблюдения враждебно настроенных наблюдателей (хотя она тоже использует эти источники), дав более приземленное чувство торговой жизни – такой, какая она была в России раннего Нового времени. В своей работе я только-только начала поднимать завесу над хитросплетениями российской деловой практики, не говоря уж о ее убедительном анализе. Но тот факт, что Г. Р. Никитин встречается в сети Филатьевых, а Спиридон Лянгусов работал на семью Гостевых, что Норицыны около века работали в разное время на разных купцов или на самих себя, а также неисчислимое множество примеров сотрудничества, открывающихся в изучении каждодневной сибирской торговли, – все это указывает на существование целого мира российской торговли, оставшегося незамеченным в традиционной историографии. Прямо говоря, в России раннего Нового времени было нечто вроде «среднего класса» и были социальные лифты. Можно спорить о том, насколько глубоким и насколько активным (субъективный термин) было российское купеческое общество, но те, кто считает эти вопросы успешно разрешенными, недооценили зазор между источниками и историческими исследованиями по данному вопросу.

ПОСЛЕСЛОВИЕ. РАЗНЫЕ ЗНАЧЕНИЯ СИБИРИ

История российской экспансии в Сибири – это история империи, которая училась функционировать и одновременно с этим эволюционировала. В правление Николая I в первой половине XIX века Российская империя пришла к официальной идентичности «Самодержавие, православие, народность», но в XVII веке до этой формулы было еще далеко. Сибирь сыграла роль в эволюции империи. Однако образ самой Сибири тем временем видоизменился до полной неузнаваемости – это была совсем не та Сибирь, какой она была в первые столетия российской власти[1628]. К началу XIX века Сибирь воспринималась как пустыня – как написал один интеллектуал, в массовом представлении это была дикая страна изгнания, царство льда, где живут только медведи и разбойники[1629]. Действительно, некоторые словари даже метонимично подтверждают эти ассоциации, определяя Сибирь как место изгнания. Хотя в XVII веке в Сибирь были сосланы Евфимия Всеволожская, избранная, а затем отвергнутая невеста Алексея Михайловича (1647), и знаменитый религиозный диссидент Аввакум (1653), а также некоторые преступники, систематическое выселение в Сибирь нежеланных и опасных жителей империи и их массовая эксплуатация начались позднее[1630]. Но тот факт, что неграмотный крестьянин в революционной Франции называл свою ссылку «Сибирью», свидетельствует о том, насколько мощным был этот мифический образ Сибири, пронизывавший время, пространство и различные слои общества.

Как это всегда бывает с имперскими завоеваниями, на подозрении находится такой мотив, как стремление к славе. Если верить сибирским летописям, завоевание Сибири совершалось во имя славы Божьей[1631]. Но если Божья слава состоит в обращении душ в истинную веру, Россия проявила себя на этом поприще весьма тускло[1632]. Даже официальная риторика была двусмысленной. В посмертном панегирике царя Федора Иоанновича речь идет об обязанности защищать и распространять православную веру[1633]. Однако в письмах к иностранным правителям царь Алексей Михайлович с радостью сообщал о своих христианских и мусульманских подданных[1634]. Славу можно было измерить не только в душах. Политическая элита проявляла все бóльшие наклонности к картографии, а обширные пространства, находившиеся под властью империи, тоже были источником имперской славы. Хотя Петр I активно взял на вооружение этот аспект западной идеологии, покровительствовал исследованиям и картографическим наукам, само по себе территориальное расширение, по-видимому, никогда не играло важной роли для Московского государства[1635].

Если в умах русских XVII века Сибирь не ассоциировалась с изгнанием, пустыней или имперской славой, что для них означала Сибирь? На этот вопрос нелегко ответить как в силу редкостной немногословности Москвы относительно своей стратегии, так и по причине малого числа сохранившихся источников. Как отметил Майкл Ходарковский, «тщетным будет любой поиск меморандумов, излагающих внешнюю политику России ранее середины XVIII столетия – и вообще каких-либо попыток обсудить и сформулировать отношение России к людям, жившим на ее южных границах, и российскую стратегию по отношению к ним»[1636]. Как демонстрирует вышеупомянутый пример с православием, государство не всегда хранило молчание, но могло по-разному артикулировать свою позицию перед разными аудиториями. В той мере, в какой русские рассказывали себе истории про Сибирь, речь в них прежде всего шла о двух вещах. В очень узком смысле это была история геополитического завоевания. Покорение ханства Кучума стало знаком Божественной поддержки, что отразилось в сибирских летописях; дело в том, что ханство Кучума, подобно Казанскому ханству, было одним из преемников тех, кто некогда господствовал над Москвой. Но завоевание Казани и завоевание Сибири отличались друг от друга. Москву не назовешь невинной, но Кучум спровоцировал нападение[1637]. Московское государство двинулось на восток Евразии не в поисках боевой славы, и не героическая тяга к странствиям подтолкнула людей раннего Нового времени перейти Урал и бросить вызов Северному Ледовитому океану[1638]. Завоевание Сибири опиралось на более устойчивый мотив – а именно на стремление к богатству, которое осуществляется гораздо более эффективно при отсутствии явных военных действий.

Почему и как была покорена Сибирь – вопрос, который не переставал ставиться начиная с самых ранних сибирских летописей, и ученые на протяжении веков дискутируют, что было двигателем сибирской экспансии – государство или частная инициатива[1639]. Спектр мнений широк, но неприглаженная истина состоит в том, что в этом процессе активно участвовали и государство, и частная инициатива, тесно переплетенные друг с другом, находящиеся в соперничестве и одновременно с этим в симбиозе, и хорошее объяснение российской экспансии в Сибири не может забывать ни про одну из этих двух компонент. Ярким примером этой истины является история Ямыш-озера, торгового пункта на Евразийской равнине и предмета пятой главы: вначале оно стало местом оживленной независимой торговли, находившейся за пределами государственного регулирования, – то есть оно стало проявлением негативной реакции на государственное регулирование. Но в конечном счете значительную долю торговли на Ямыш-озере стала составлять именно казенная торговля. Дело в том, что на Ямыш-озере, как и в других местах Сибири, государство и частная инициатива не только противостояли друг другу: они еще и сосуществовали. Российский империализм был прагматическим, и торговая деятельность в Сибири была его неотъемлемой частью, и об этом не следует забывать, хотя те, кто ставит во главу угла государство, видят военные крепости вместо городов и сбор ясака вкупе с запретом торговать черным соболем там, где важнее всего была прибыль от таможенных пошлин с людей, торгующих своими товарами на территории Сибири или везущих их через Сибирь.

С самого начала Московское руководство видело в Сибири возможность получения двух видов богатства – богатства от пушнины (история, которая хорошо известна в общем, но, вероятно, никогда не будет достаточно хорошо известна в подробностях) и богатства от торговли с Востоком – история, которую затмило чрезмерное внимание к пушнине. Стремление к эксплуатации рудных и минеральных богатств существовало уже в начале XVII века, но осуществлено было лишь в XVIII[1640], а нефть в Сибири открыли уже в XX веке, но начиная с самых первых рейдов на восток русские считали, что Восток дарит надежду на выгодную торговлю. Разумеется, подобные расчеты получили идеологическую поддержку – победа над бывшими сюзеренами была очень значима для московитов, а при Петре Великом территориальные приращения стали очевидным знаком имперских свершений, хотя на ранних этапах существования Российской империи они значения и не имели.

Торговля с Востоком могла означать торговлю с Персией, Индией, Центральной Азией и Китаем. С точки зрения западных жителей, термин «Восток» (Orient) мог иметь самые аморфные географические очертания, и точно так же термин «Индия» в ранних русских источниках (термин «Восток» русские не использовали) мог включать гораздо более обширные территории, даже Китай[1641]. Таким образом, история Сибири в XVII–XVIII веках – история России, долгое время входившей в состав политического мира степи, установившей более прочные связи с Дальним Востоком и более интегрированной в мировую экономику, которая, в свою очередь, становилась все более динамичной и всепроникающей.

Кроме того, Сибирь была узлом на важных торговых путях, пересекавших Евразию. Она была местом, где встречались русские и центральноазиатские купцы, которые обменивали меха, горшки, зеркала, иглы, воск и шерсть на бесчисленные шелка, восточные ткани, пряности, коренья и скот. Истории русских и нерусских купцов, зарабатывавших на жизнь на евразийской равнине, позволяют увидеть российский имперский опыт в новом свете, продемонстрировав картины межкультурного обмена, тенденции государственного регулирования и частной инициативы в пограничном мире. Кроме того, эти истории помогают интегрировать «отдаленную» Сибирь в растущую экономику раннего Нового времени.

БЛАГОДАРНОСТИ

Я благодарна издательству «Новое литературное обозрение» за публикацию «Сибирских купцов» на русском языке; библиотекарям Бэкер-Берри в Дартмутском колледже за их помощь в отыскивании различных текстов; Екатерине Болтуновой, советовавшей мне перевести мою книгу, и Игорю Мартынюку из «Нового литературного обозрения» за контроль над переводом. А особенно я благодарна Алексею Терещенко за его заботу, глубокие познания и совершенство его перевода. Благодаря его чувству точности, пониманию широкого контекста и неутомимому вниманию к малейшим подробностям нарратива, фактов и цитат он создал текст, который я читаю с восторгом и горжусь, что имею к нему отношение.

Для меня большое удовольствие поблагодарить тех, кто помог мне в изучении сибирских купцов и написании книги о них. Я смогла два года заниматься архивной работой благодаря стипендии на время написания диссертации, которую мне платил Стэнфордский центр изучения России, Восточной Европы и Евразии. Сотрудники Петербургского института истории Андрей Павлович Павлов, Павел Владимирович Седов и Евгений Викторович Анисимов были невероятно щедры ко мне. Благодаря гостеприимству Майкла Крома я смогла обосноваться в Европейском университете. Я благодарна Евгению Рычаловскому из РГАДА. Он не только прекрасно выполнял свою работу, но и задавал мне вопросы, которые позволили мне улучшить мой подход к делу. А. И. Раздорский и Л. А. Тимошина поделились со мной своими знаниям о таможнях. Я глубоко признательна Вере Клюевой из Тюмени. Она полностью взяла меня на свое попечение, познакомила с бухарцами в архивах и предоставила мне крышу над головой. Архивисты в Тюмени и Тобольске были настолько доброжелательны, что работать там было истинным удовольствием. Юлия Страздыня из Лальского исторического музея щедро делилась со мной своими знаниями о семье Норицыных. Я очень признательна Нине Борисовне Голиковой за то, что она согласилась обсудить со мной мой проект.

Возможность учиться в Стэнфорде была потрясающей привилегией. Я многому научилась у Нэнси Коллманн, Полы Финдлен, Теренса Эммонса, Боба Крюза, Филиппа Бюка, Брэда Грегори (в настоящее время работающего в Университете Нотр-Дам) и Ричарда Уайта. Вопросы Боба Крюза об Иртыше вдохновили меня на написание истории Ямыш-озера.

Возможности поделиться результатами моей работы были невероятно полезными. Деньги Фонда Шумейкера исторического факультета Университета Нью-Мексико позволили мне принять участие в конференции по исследованию России в XVIII веке в Дареме (Англия) в 2009 году, где Александр Мартин и Уильям Батлер задали мне непростые вопросы. Гэри Маркер и Дженет Хартли на ранних порах поверили, что моя диссертация станет книгой. Выражаю благодарность Валери Кивельсон за ее ободрение и за проницательные мысли, а также за то, что она пригласила меня на исторический семинар Мичиганского университета. Выражаю признательность Уолтеру Симонсу и Джону Копперу, пригласившим меня в Дартмутский колледж, и Джону Рэндольфу, включившему меня в состав Фишеровского форума 2013 года в Иллинойсском университете. Я признательна всем участникам этих форумов. Выражаю благодарность Альфриду Бустанову, Рональду Суни, Скотту Леви, Брайену Боуку, Наталии Вадимовне-Игоревне Козловой, Адриану Селину, Роберту Джонсу, Дэвиду Рэнселу, Кезу Боттерблуму, Стиву Нафзигеру, Кларе Гриффин, Рэчел Королёфф и Пей-И Чу за комментарии отдельных частей рукописи. Сергей Плись всегда был рядом, когда нужна была помощь с переводом.

Я закончила рукопись как участница центра Дэвис в 2013 году. Выступления с ней на семинаре ранних славистов, в мастерской по российской истории и на семинаре «Имперское наследство и международная политика» под председательством Тима Колтона и Сергея Плохия позволили мне получить конструктивные отклики. Выражаю особенную признательность Сергею Плохию, Джону Ледонну и Дону Островскому, которые прочитали всю рукопись целиком: обсуждения с ними не только очень помогли мне, но и подстегнули меня к дальнейшим действиям. Сергий Плохий с его завидной проницательностью предложил совершенно идеальное название для моей книги.

Пол Бушкович, «святой покровитель» множества проектов, помог и этому проекту на многих жизненно важных этапах. Именно благодаря ему я работала в сибирских архивах, сообщив моему советнику, что там много материалов XVII века. Когда я закончила диссертацию, заданный им вопрос «Насколько большая доля российской торговли приходилась на Сибирь?» позволил мне сформировать план ревизии, хотя дать удовлетворительный ответ на этот вопрос по-прежнему сложно. Я особенно признательна Мэтью Романьелло. Его точные библиографические советы и способность видеть лес за отдельными деревьями способствовали улучшению этой книги и позволили получить больше удовольствия от работы над ней. Я в самом большом интеллектуальном долгу перед Нэнси Коллманн, которая с самого начала этого проекта была его путеводной звездой и вдохновением. Ее энтузиазм в отношении прошлого, ее неизменно быстрая и меткая реакция на многочисленные черновики и то, как она подталкивает людей к более высокому стандарту, – образцы того, как надо учить и каким человеком быть.

Джон Аккерман прочел мою рукопись, выходя на пенсию, за что я глубоко признательна. Когда я почувствовала, сколь велик его издательский опыт, я почувствовала себя так, как будто доплыла до берега. Выражаю благодарность Дональду Островскому и анонимному читателю за их ценные замечания по поводу рукописи. Роджер Хейдон и команда издательства Корнелльского университета готовили это издание с мастерством и профессионализмом. Во всех оставшихся ошибках виновата лишь я одна.

Если мое путешествие к созданию этой книги стоило того, я должна поблагодарить за это своих друзей. Владимир и Светлана Качковы, Тенгиз и Наташа Верулашвили, Александр Ласточкин и Аня Гусева, Тимур Ахмеданов, Наталия Минеева, Константин Яэмурд и Сабра Айрес помогли мне множеством разных способов в России – их помощь была не менее ценной. Сюткины в Сибири были гостеприимными хозяевами, а Хеермансы в Пало-Альто (Калифорния) стали для меня второй семьей. Выражаю признательность Джиму Херсону не только за его работу над оптическим распознаванием символов, сделавшую возможным электронный поиск в оцифрованных текстах, но и за то, каким сильным и вдохновляющим он был как товарищ по альпинизму. Г-н Уилли был вдохновляющим учителем истории.

Наконец, я благодарю своих родителей, а также брата и сестер, Брендена, Дженнифер и Сьюзен, за их любовь, поддержку и веру в то, что я делаю нечто стоящее. Моя мать, Кэти Паркер, заботилась о моем сыне, когда я была в Кембридже. Когда она не могла этого делать, о нем заботился мой отец, Том Монахан. Поэтому все оказалось возможным. Рождение Кевина и Дарби замедлило процесс, но по-другому я все равно была не согласна. Без моего мужа, Сета Даунса, «Сибирские купцы» не вышли бы в свет. Посвящаю эту книгу ему, со всей моей любовью.

БИБЛИОГРАФИЯ

АРХИВНЫЕ ИСТОЧНИКИ

ГБУТО ГАТО – Государственное бюджетное учреждение Тюменской области, Государственный архив Тюменской области: Ф. И-29 – Тюменская таможня; Ф. И-47 – Тюменская воеводская канцелярия

ГУТО ГАТ – Государственное учреждение Тюменской области, Государственный архив в городе Тобольске: Ф. 156 – Тобольская духовная консистория

РГАДА – Российский государственный архив древних актов: Ф. 159 – Приказные дела новой разборки; Ф. 214 – Сибирский приказ; Ф. 1111 – Верхотурская приказная изба

СПбИИ РАН – Санкт-Петербургский институт истории Российской академии наук: Ф. 28 – Верхотурская воеводская изба; Ф. 187 – Тюменская воеводская изба

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ

Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Гослитиздат, 1960.

Актовые источники по истории России и Сибири XVI–XVIII веков в фондах Г. Ф. Миллера. Описи копийных книг: в 2 т. / Отв. ред. Н. Н. Покровский. Новосибирск: Сиб. хронограф, 1993. Т. 1.

Акты исторические, собранные и изданные археографической комиссиею: в 5 т. СПб.: Тип. Экспедиции заготовления Государственных бумаг, 1841–1842.

Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей: Введение, тексты и комментарии. XIII–XVII вв. / М. П. Алексеев. 2‐е изд. Иркутск: ОГИЗ. Иркутское областное изд-во, 1941.

Армяно-русские отношения: сб. документов. Т. 1. Армяно-русские отношения в XVII веке / Под ред. В. А. Парсамяна. Ереван: АН АрмССР, 1953.

Витсен Н. Путешествие в Московию, 1664–1665. Дневник / Пер. В. Г. Трисман. СПб.: Симпозиум, 1996.

Витсен Н. Северная и Восточная Тартария, включающая области, расположенные в северной и восточной частях Европы и Азии: в 3 т. / Пер. В. Г. Трисман. Амстердам: Pegasus, 2010.

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина, А. В. Назаренко. М.: Изд-во МГУ, 1988.

Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы / Сост. Н. В. Козлова. М.: Изд-во МГУ, 2002.

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова). М.: Наука, 1966.

Дергачева-Скоп Е. И., Алексеев В. Н. Служебная чертежная книга. Семен Ремезов и сыновья. Текст рукописи Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург), комментарии / Ред. В. М. Гуминский. Тобольск: Изд-во ОФ «Возрождение Тобольска», 2006.

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию (1558–1560 гг.) / Пер. Ю. В. Готье // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1938. С. 167–192.

Дополнение к актам историческим: в 12 т. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1846–1872.

Идес И., Бранд А. Записки о русском посольстве в Китай (1692–1695) / Пер. М. И. Казанина. М.: Наука, 1967.

Известия англичан о России во второй половине ХVI в. (Ченслер, Дженкинсон, Рандольф, Баус) / Пер. С. М. Середонина // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М.: Университетская типография, 1884. Октябрь – декабрь. Кн. 4. С. 30–105.

Карпини Д. П. История монгалов. Рубрук Г. Путешествие в Восточные страны / Пер. А. И. Малеина. М.: Географгиз, 1957.

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Статьи, переводы и комментарии. Харьков: Изд-во Харьков. гос. ун-та, 1956.

Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Сочинение Самуила Коллинса, который девять лет провел при Дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича / Пер. П. Киреевского. М.: Университетская типография, 1846. Переиздание: М.: Рита-Принт, 1997.

Крижанич Ю. История Сибири // Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей XIII–XVII вв.: введение, тексты и комментарии. 2‐е изд. Иркутск: ОГИЗ. Иркутское областное изд-во, 1941. С. 553–568.

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев: Тип. И. И. Чоколова, 1915.

Литературные памятники Тобольского архиерейского дома XVII века / Сост. Е. К. Ромодановская, О. Д. Журавель. Новосибирск: Сиб. хронограф, 2001.

Лицевой летописный свод XVI века. Кн. 23. 1557–1567 гг. / Пер. Е. Н. Казаковой. М.: Фирма «АКТЕОН», 2014.

Материалы по истории Татарской АССР: Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1648 г. / Ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1932.

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР / Под ред. А. Н. Самойловича. Ч. 1. Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII вв. Л.: Изд-во АН СССР, 1932.

Международные отношения в Центральной Азии XVII–XVIII вв.: Документы и материалы / Отв. ред. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. М.: Наука, 1989. Кн. 1.

Миллер Г. Ф. Известие о песошном золоте в Бухарии, о чиненных для оного отправлениях и о строении крепостей при реке Иртыше, которым имена: Омская, Железенская, Ямышевская, Семипалатная и Усть-Каменогорская // Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие. СПб.: При Имп. Академии наук, 1760. Январь. С. 3–54; февраль. С. 99–136.

Миллер Г. Ф. История Сибири: в 2 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937.

Миллер Г. Ф. История Сибири: в 3 т. 2‐е изд. М.: Вост. лит., 1999–2005.

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. СПб.: При Имп. Академии наук, 1756.

Наказ Борису и Семену Пазухиным, посланным в Бухару, Балх и Ургенч, 1669 / Под ред. А. Н. Труворова // Русская историческая библиотека. СПб.: Тип. В. С. Балашева и Ко, 1894. Т. 15. С. 1–86.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию / Пер. А. М. Ловягина. Смоленск: Русич, 2003.

Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года / Под ред. С. О. Шмидта. М.: Вост. лит., 1960.

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии: сб. документов / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Географгиз, 1951.

Павел Иовий Новокомский. Книга о посольстве Василия, великого государя Московского / Пер. А. И. Малеина // Герберштейн С. Записки о московитских делах. Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1908.

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 1. 1700–1713. Кн. 2. 1714–1724. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1882–1885. Репринтное издание: Гаага, 1969–1970.

Памятники тюменской деловой письменности. 1762–1796 гг. / Сост. О. В. Трофимова. Тюмень: Изд-во Тюмен. гос. ун-та, 2002. Кн. 2.

Письма и бумаги Императора Петра Великого: в 12 т. / Отв. ред. А. А. Преображенский. СПб.: Государственная типография, 1887–1918.

Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. М.: Наука, 1987.

Полное собрание русских летописей. Т. 37. Устюжские, вологодские летописи, XVI–XVIII вв. Л.: Наука, 1982.

Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов XVII – начала XVIII вв. / Сост. М. О. Акишин. Новосибирск: Изд-во СО РАН, «филиал Гео», 2000.

Привилегированное купечество России во второй половине XVI – первой четверти XVIII в.: сб. документов / Сост. Т. Б. Соловьева, Т. А. Лаптева. М.: РОССПЭН, 2004. Т. 1.

Продолжение древней российской вивлиофики. СПб.: Б. и., 1786. Т. 1. Репринтное издание: Париж, 1970.

Пространство Северного Казахстана и Сибири в исторической ретроспективе XVIII в. (по документальным публикациям Г. Н. Потанина). Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 2013.

Родес И. Состояние России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса / Пер. Б. Г. Курца. М.: Синодальная типография, 1914.

Роспись кому имянем и за какую вину какое наказание было с приезду в Тоболеск воевод князя Петра Ивановича Пронского, да Федора Ивановича Ловчикова, да дьяков Ивана Трофимова да Ондрея Галкина / Сообщение М. А. Липинского // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1883. Январь – март. Кн. 1. С. 17–41.

Русская историческая библиотека: в 39 т. СПб.; Л.: Печатня В. И. Головина, 1872–1927.

Русско-индийские отношения в XVII веке: сб. документов / Сост. Т. Д. Лавренцова и др. М.: Вост. лит., 1958.

Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы: в 2 т. / Сост. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Ред. С. Л. Тихвинский. М.: Наука, 1969–1972.

Русско-монгольские отношения: сб. документов / Сост. Л. М. Гатауллина, М. И. Гольман, Г. И. Слесарчук и др.: в 4 т. М.: Вост. лит., 1959–2000.

Русско-китайские отношения в XVIII веке: документы и материалы: в 6 т. / Сост. В. С. Мясников, А. И. Тарасова. Отв. ред. С. Л. Тихвинский. М.: Памятники ист. мысли, 1978–2006.

Русско-шведские экономические отношения в XVII веке: сб. документов / Сост. М. Б. Давыдова и др. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960.

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел: в 6 т. М.: Тип. Н. С. Всеволожского, 1813–1894.

Сборник документов по истории СССР для семинарских и практических занятий (период феодализма). Ч. 4. XVII в. / Под ред. А. М. Сахарова. М.: Высшая школа, 1973.

Сибирские летописи / Изд. Императорской Археографической комиссии. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1907.

Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым. СПб.: Тип. Сахарова, 1849. Т. 2.

Смирнов П. П. Новое челобитье московских торговых людей о высылке иноземцев (из общественных настроений горожан XVII в.). Киев: Тип. Т. Г. Мейнандера, 1912.

Соловьева Т. Б., Володихин Д. М. Состав привилегированного купечества России в первой половине 17 века (по материалам росписей гостей, гостиной и суконной сотен). М.: Мосты, 1996.

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009.

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария / С введ. и примеч. Ю. В. Арсеньева. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1882.

Спиридов М. Г. Сокращенное описание служеб благородных российских дворян, расположенное по родам их, с показанием, от кого те роды начало свое получили, или откуда какие родоначальники выехали… М.: Унив. тип., 1810. Ч. 2.

Струве К. В., Потанин Г. Н. Поездка по Восточному Тарбагатаю летом 1864 года Карла Струве и Григория Потанина // Записки Императорского русского географического общества. СПб., 1867. Т. 1. С. 463–516.

Таможенная книга города Вологды 1634–1635 гг.: в 3 т. / Отв. ред. М. Я. Волков. М.: Изд-во АН СССР, 1983.

Таможенные книги Московского государства XVII в. / Под ред. И. А. Яковлева. Т. 1. Северный речной путь: Устюг Великий, Сольвычегодск, Тотьма в 1633–1636 гг. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950.

Титов А. Сибирь в XVII веке: сб. старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях. М.: Г. Юдин, 1890.

Тюмень в XVII столетии: Собрание материалов для истории города / Сост. П. М. Головачев. М.: Типо-литогр. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1903. Репринтное издание с введением Ю. Л. Мандрики: Тюмень: Изд-во Юрия Мандрики, 2004.

Федотов-Чеховский А. А. Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России. Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1860. Т. 1.

Ф. Лефорт: сб. материалов и документов / Сост. Т. А. Лаптева, Т. Б. Соловьева. М.: Древлехранилище, 2006.

Avril P. Travels Into divers Parts of Europe and Asia, Undertaken by the French King’s Order to discover a new Way by Land into China. London: Brown and T. Goodwin, 1693.

Avril P. Voyage en divers États d’Europe et d’Asie, entrepris pour découvrir un nouveau chemin à la Chine. Paris: C. Barbin, J. Boudot, G. et L. Josse, 1692.

Bahadir Ebülgâzî. A General History of the Turks, Moguls, and Tatars, Vulgarly Called Tartars. Together with a Description of the Countries they Inhabit: in 2 vols. London: Printed for J. and J. Knapton, J. Darby, A. Bettesworth et al., 1730.

Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia, by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini. London: Hakluyt Society, 1873.

Bell J. Travels from St. Petersburg, in Russia, to Diverse Parts of Asia: in 2 vols. Glasgow: Foulis, 1763.

Brand A. A Journal of the Embassy to China, 1693, 1694, 1695. London: Brown and T. Goodwin, 1698.

Brand A. Neu-vermehrte Beschreibung seiner großen chinesischen Reise, welche er anno 1692 von Moscau aus über Groß-Ustiga, Siberien, Dauren und durch die große Tartarey bis in Chinam und von da wieder zurück. Lübeck: In Verlag Peter Böckmanns, 1734.

Chardin J. Travels in Persia, 1673–1677. London: Argonaut Press, 1927. Reprint: N. Y.: Dover Publications, 1988.

Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen / Ed. by E. D. Morgan, C. H. Coote: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1886.

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth // Bond E. A. Russia at the Close of the Sixteenth Century. London: Routledge, 2010. P. 1–152.

Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs, ihrer Lebensart, Religion, Gebräuche, Wohnungen, Kleidung und übrigen Merckwürdigkeiten. Sankt-Peterburg: Kayserl, 1776–1780.

Georgi J. G. Russia: Or, a Compleat Historical Account of All the Nations Which Compose That Empire: in 4 vols. London: J. Nichols, 1780.

Herberstein S. von. Notes upon Russia: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1851. Reprint: N. Y., n. d.

Ibn Fadlan’s Journey to Russia / Transl. and ed. by R. N. Frye. Princeton, NJ: Markus Wiener Publishers, 2005.

Ides E. Y. Dreijährige Reise nach China, von Moscau ab zu lande durch groß Ustiga, Siriania, Permia, Sibirien, Daour und die große Tartaren. Frankfurt: Fritschen, 1707.

Ides E. Three Years Travels from Moscow Overland to China thro’ Great Ustiga, Siriania, Permia, Sibiria, Daour, Great Tartary, &c. to Peking. London: Freeman, 1706.

Marperger P. J. Moscowitischer Kauffmann. Das ist: Ausführliche Beschreibung der Commercien, welche in Moscau und andern Seiner Czaarischen Majestät Bothmäßigkeit unterworffenen Reichen u. Provincien <…> getrieben werden <…> Zum Beschluß aber ein klein Vocabularium oder Rußisches Wörter-Buch mit angehänget wird. Lübeck: Böckmann, 1705.

Müller G. F. Travels in Siberia / Transl. by V. J. Moessner // Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia, 1733–1743. Fairbanks, AK: Alaska Limestone Press, 1989. P. 63–112.

Miller G. F., Pallas P. S. Conquest of Siberia by Chevalier Dillon, and the history of the transactions, wars, commerce &c. &c. carried on between Russian and China, from the earliest period. 2nd ed. London: Allen and Co., 1843.

Muscovite-Western Commercial Relations / Ed. by R. Hellie // Readings in Russian Civilization. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1970. P. 63–92.

Olearius A. The Travels of Olearius in 17th-Century Russia / Transl. and ed. by Samuel H. Baron. Stanford, CA: Stanford University Press, 1967.

Olearius A. Voyages and Travells of the Ambassadors sent by Frederick Duke of Holstein, to the Great Duke of Muscovy, and the King of Persia, begun in the year 1633 and finished in 1639 / Transl. by John Davies. 2nd ed. corrected. London: John Starkey, and Thomas Basset, 1669.

Polo M. The Book of Ser Marco Polo, the Venetian: in 2 vols / Ed. and transl. by H. Yule. London: J. Murray, 1875.

Postlethwayt M. The Universal Dictionary of Trade and Commerce. 4th ed. N. Y.: A. M. Kelley, 1971.

Russia at the Close of the Sixteenth Century, comprising the treatise «Of the Russe Common Wealth» by Dr. Giles Fletcher and «The Travels of Sir Jerome Horsey» / Ed. by E. Bond. London: Hakluyt Society, 1856.

Strahlenberg J. P. An historico-geographical description of the north and eastern parts of Europe and Asia, but more particularly of Russia, Siberia, and Great Tartary; both in their ancient and modern state: together with an entire new polyglot-table of the dialects of 32 Tartarian nations, and a vocabulary of the Kalmuck-Mungalian tongue. London: W. Innys and R. Manby, 1738.

The Charge of Companies of Merchants More Equally Born by Impositions on Trade Than Fines for Admissions. n. p., 1690s // The Making of the Modern World: http://www.gale.com/ModernEconomy/http://galenet.galegroup.com/servlet/MOME?af=RN&ae=U100310938&srchtp=a&ste=14; http://ezproxy.library.tufts.edu/login?url=http://galenet.galegroup.com/servlet/MOME?af=RN&ae= U100310938&srchtp=a&ste=14&locID=mlin_m_tufts.

The Course of the Tare of Cloth in Holland. 1627: http://gateway.proquest.com.ezp-prod1.hul.harvard.edu/openurl?ctx_ver=Z39.88-2003&res_id=xri:eebo&rft_id=xri:eebo:image:177900:2.

The «Domostroi»: Rules for Russian Households in the Time of Ivan the Terrible / Ed. and transl. by C. J. Pouncy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994.

The History of Bukhara / Transl. and ed. by R. N. Frye. Cambridge, MA: The Mediaeval Academy of America, 1954.

The Life of Archpriest Avvakum by Himself // Medieval Russia’s Epics, Chronicles, and Tales / Ed. by S. A. Zenkovsky. N. Y.: Meridian, 1963. P. 320–370.

The Method of Preparing Tar in Russia, with Remarks // The Boston News-Letter. 1720. February 15–22. P. 1.

To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion / Ed. and transl. by B. Dmytryshyn, E. A. P. Crownhart-Vaughan, T. Vaughan. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia, 1558–1700. Portland, OR: Oregon Hist. Soc. Press, 1985.

Voltaire. History // Philosophical Dictionary. 2nd ed. London: J. and H. L. Hunt, 1824. Vol. 4. P. 48–74.

Voltaire. Relation de la mort du Chevalier de la Barre. n. p., 1766.

Witsen N. Noord en Oost Tartarye. Amsterdam: [N. Witsen], 1692. Reprint: 1705.

Yermak’s Campaign in Siberia / Ed. by T. Armstrong. London: Hakluyt Societ, 1975.

ИСТОРИОГРАФИЯ

Абрамов Н. А. Озеро Нор-Зайсан с его окрестностями // Вестник Императорского русского географического общества. 1856. Ч. 18. С. 213–230.

Агеева О. Г. Купечество и социальная праздничная культура русских столиц петровского времени // Менталитет и культура предпринимателей России XVII–XIX вв. / Отв. ред. Л. Н. Пушкарев. М.: ИРИ, 1996. С. 24–42.

Агзамова Г. А. Среднеазиатские центры торговли и пути, связующие их с Россией (вторая половина XVI – первая половина XIX в.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ташкент, 1990.

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира Москвы во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012.

Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. (Из истории формирования русской буржуазии). М.: Наука, 1988.

Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири во второй половине XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1957. Т. 59. С. 255–309.

Александров В. А. Роль крупного купечества в организации пушных промыслов и пушной торговли на Енисее в XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 71. С. 158–195.

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг в конце XVII в. // К вопросу о первоначальном накоплении в России (XVII–XVIII вв.): сб. статей / Под ред. Л. Г. Бескровного и др. М.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 422–464.

Александров В. А. Сибирские торговые люди Ушаковы в XVII в. // Русское государство в XVII веке / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 131–150.

Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. Новосибирск: Наука, 1991.

Александров В. А., Чистякова Е. В. К вопросу о таможенной политике в Сибири в период складывания всероссийского рынка (вторая половина XVII в.) // Вопросы истории. 1959. № 2. С. 132–143.

Андреев А. И. Труды Г. Ф. Миллера о Сибири // Миллер Г. Ф. История Сибири. М.: Вост. лит., 1999. Т. 1. С. 66–149.

Андриевич В. К. Сибирь в царствование императрицы Екатерины II (1762–1796). Красноярск: Тип. Кудрявцева, 1889. Ч. 2.

Анисимов Е. В. Петр Великий: личность и реформы. СПб.: Питер, 2009.

Аполлова Н. Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI – первой половине XIX в. М.: Наука, 1976.

Арсюхин Е. Сибирское ханство: Темная история: http://archeologia.narod.ru/ tum/tum.htm.

Архангельский С. И. Дипломатические агенты Кромвеля в переговорах с Москвой // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1939. Т. 5. С. 118–140.

Архив гостей Панкратьевых XVII – начала XVIII вв. / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Т. 1.

Аршакуни О. К. Гражданская архитектура Пскова: По материалам исследований Ю. П. Спегальцева. Л.: Лениздат, 1975.

Базилевич К. В. К вопросу об изучении таможенных книг XVII в. (Проблема внутренней критики источника) // Проблемы источниковедения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. 2. С. 71–90.

Базилевич К. В. Крупное торговое предприятие в Московском государстве в первой половине XVII в. Л.: Изд-во АН СССР, 1933.

Базилевич К. В. Элементы меркантилизма в экономической политике правительства Алексея Михайловича // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1940. Вып. 41. С. 1–34.

Байкова Н. Б. Роль Средней Азии в русско-индийских торговых связях. Ташкент: Наука, 1964.

Бакиева Г. Т., Квашнин Ю. Н. Некоторые особенности традиционной культуры бухарцев Западной Сибири // Человек: Его биологическая и социальная история: Труды Международной конференции, посвященной 80-летию академика РАН В. П. Алексеева (Четвертые Алексеевские чтения). М.; Одинцово: Одинцовский гуманитарный институт, 2010. С. 225–229.

Бакланова Н. А. Ян де-Грон, прожектер в московском государстве XVII века // Ученые записки Института истории РАНИОН. М.: РАНИОН, 1929. Т. 4. С. 109–122.

Баландин С. Н. Начало русского каменного строительства в Сибири // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 174–196.

Балкашин Н. Н. Торговое движение между Западной Сибирью, Среднею Азиею и Китайскими владениями // Записки Западно-Сибирского отдела Императорского русского географического общества. Омск, 1881. Кн. 3. С. 1–32.

Бартольд В. В. Сочинения. Т. III. Работы по исторической географии. М.: Наука, 1965.

Бахрушин С. В. Научные труды: Очерки по истории ремесла, торговли, и городов Русского централизованного государства XVI – начала XVII в.: в 4 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952–1959.

Башкатова З. В. Город Тара и его торговля в XVII в. // Таможенные книги сибирских городов XVII века. Вып. 1: Сургут и Тара / Гл. ред. Д. Я. Резун. Новосибирск: РИПЭЛ плюс, 1997. С. 67–72.

Башкатова З. В. Пушная торговля города Тары в середине XVII в. // Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в.: сб. научных статей / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Б. и., 1987. С. 86–99.

Белич И. В. К истории о Сабанаке Кульмаметеве в «Родословной истории о татарах» Абул-Гази // Третьи Чукмалдинские чтения: писатель и проблемы авторского права: материалы научно-практической конференции. Тюмень: Титул, 2012. С. 55–62.

Бойко В. П. П. П. Шихов // Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири: в 4 т. / Гл. ред. Д. Я. Резун, Д. М. Терешков. Новосибирск: РИПЭЛ, 1998.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена / Пер. Л. Е. Куббеля. М.: Прогресс, 1988.

Булатов В. Н., Минаева Т. С., Петров О. В., Санников Л. И. История Архангельской таможни XVI–XX вв. Архангельск: ПГУ, 2001.

Булгаков М. Б. Торговое движение по Окско-Московской речной системе в середине XVII в. // Промышленность и торговля в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Наука, 1983. С. 201–219.

Бустанов А. К. Священные родословные и межрегиональные связи мусульман Северной Евразии: история семьи Шиховых в XVII–XX вв. // Суфизм и мусульманская духовная традиция: тексты, институты, идеи и интерпретации. СПб.: Петербургское востоковедение, 2015. С. 106–125.

Бустанов А. К. Суфийские легенды об исламизации Сибири // Тюркологический сборник. 2009–2010. Тюркские народы Евразии в древности и Средневековье / Ред. кол.: С. Г. Кляшторный, Т. И. Султанов, В. В. Трепавлов. М.: Вост. лит., 2011. С. 33–78.

Бустанов А. К. Фамильная хроника сибирских сайидов: Шаджара Рисаласи (текст, перевод, комментарии) // Ислам в современном мире: внутригосударственный и международно-политический аспекты. 2009. № 1–2. С. 45–61.

Бустанов А. К., Белич И. В. К наследию сибирских суфиев // Интеграция археологических и этнографических исследований: сб. научных трудов / Гл. ред. Н. А. Томилов; отв. ред.: К. Н. Тихомиров, М. Н. Тихомирова, С. С. Тихонов. Омск: Наука, 2010. С. 211–216.

Бустанов А. К., Корусенко С. Н. Родословные сибирских бухарцев: Шиховы // Археология, этнография и антропология Евразии. 2014. Вып. 4 (60). С. 136–145.

Буцинский П. Н. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. Харьков: Тип. губернского правления, 1889. Репринтное издание: Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999.

Валк С. Н. Инна Ивановна Любименко // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков (Труды ЛОИИ). М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Вып. 2. С. 483–487.

Введенский А. А. Дом Строгановых в XVI–XVII вв. М.: Соцэкгиз, 1962.

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов // Труды Вятской ученой архивной комиссии 1905 года. Вятка: Губернская типография, 1905. Вып. 5–6. С. 232–237.

Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири (XVII в.). Екатеринбург: Развивающее обучение, 1998.

Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М.: Наука, 1975.

Веселовский С. Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. М.: Наука, 1978.

Вилков О. Н. К истории застройки Тобольска конца XVI–XVII вв. // Известия СО АН СССР. Серия общественных наук. 1969. № 6. Вып. 2. С. 71–79.

Вилков О. Н. О строительстве Тобольска // Известия СО АН СССР. 1969. Вып. 1 (151). С. 70–79.

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990.

Вилков О. Н. Пушной промысел в Сибири // Наука в Сибири. 1999. 19 ноября. № 45 (2231).

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири в XVII в. М.: Наука, 1967.

Вилков О. Н. Тобольск – центр таможенной службы Сибири в XVII в. // Города Сибири: экономика, управление и культура городов Сибири в досоветский период / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1974. С. 131–168.

Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири в XVII в. // Городская культура Сибири: история, памятники, люди: сб. научных статей / Под ред. Д. Я. Резуна. Изд-во Новосиб. ун-та, 1994. С. 8–24.

Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века // Известия СО АН СССР. Серия общественных наук. 1968. № 6. Вып. 2. C. 91–97.

Вилков О. Н. Транзит «русских» товаров через Тобольск в Сибирь в XVII в. // Известия СО АН СССР. 1966. № 9. Вып. 3. С. 113–126.

Власть в Сибири. XVI – начало XX века. Межархивный справочник / Сост. М. О. Акишин, А. В. Ремнев. Новосибирск: Сова, 2002.

Гейман В. Г. О хозяйстве боярина Б. И. Морозова // Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. / Отв. ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1933. С. LXX–LXXXIII.

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов и их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, вероисповеданий и других достопамятностей: в 4 ч. СПб.: АН, 1799. Ч. 2. О народах татарского племени и других не решенного еще происхождения Северных Сибирских. Атлас Азиатской России / Под общ. рук. Г. В. Глинки, текст ред. И. И. Тхоржевский, общ. ред. карт М. Цветкова. СПб.: Изд. Переселенческого управления, 1914. Т. 1.

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России конца XVII – начала XVIII в. М.: Изд-во МГУ, 1982.

Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества в XVI – первой четверти XVIII в. Из научного наследия / Сост. Н. В. Козлова, В. Н. Захаров, И. Е. Тришкан. М.; СПб.: АЛЬЯНС-АРХЕО, 2012.

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. М.: Памятники исторической мысли, 1998. Т. 1.

Голикова Н. Б. Численность, состав и источники пополнения гостей в конце XVII —первой четверти XVIII в. // Русский город. Исследования и материалы / Под ред. В. Л. Янина, Н. И. Насонкина. М.: Изд-во МГУ, 1986. Вып. 8. С. 83–114.

Голикова Н. Б. Формы землевладения и землепользования гостей и гостиной сотни в конце XVI – начале XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России: к юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994. С. 23–56.

Головачев П. М. Томск в XVII веке. М.: Русская скоропечатня, 1903.

Головачев П. М. Тюмень в XVII веке. М.: Типо-литогр. т-ва И. Н. Кушнерев и К°, 1903.

Гоношилов В. В. От Ямышева – к славе! // Омская правда – Намедни. 2009. 8 июля. С. 7: http://91.144.189.235/fulltext/SG57.pdf.

Города Сибири: Экономика, управление и культура городов Сибири в досоветский период / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1974.

Городская культура Сибири: История, памятники, люди: сб. научных статей / Отв. ред. Д. Я. Резун. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1994.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. СПб.; М.: Тип. М. О. Вольфа, 1880–1881.

Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М.: Наука, 1964. С. 206–242.

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М.: Наука, 1987.

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992.

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары в России XVII века: сб. документов / Сост. и авт. введ. А. В. Демкин. М.: ИРИ, 1992.

Довнар-Запольский М. В. Торговля и промышленность // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 312–341.

Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 78–108.

Енин Г. П. Воеводская таможенная пошлина в XVII в. // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв.: сб. материалов международной научной конференции / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Изд-во С.‐Петербургского ун-та, 2001. С. 248–255.

Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII веке: содержание населением уезда государственного органа власти. СПб.: Изд-во Рос. нац. б-ки, 2000.

Забелин И. Е. История города Москвы: неизданные труды. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003.

Заозерская Е. И. Царская вотчина XVII в.: из истории хозяйственной и приказной политики царя Алексея Михайловича. 2‐е изд. М.: Соцэкгиз, 1937.

Заозерский А. И. Московский посад при Петре I // Вопросы истории. 1947. № 9. С. 19–35.

Захаров В. Н. Торговля западноевропейских купцов в России в конце XVII – первой четверти XVIII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1985. Т. 112. С. 177–214.

Зияев Х. Узбеки в Сибири, XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1968.

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью в XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1983.

Иванцова Г. И., Долгушина Е. И., Перминова Е. А. Тюменская таможня: прошлое и настоящее / Сост. Г. И. Иванцова и др. Ред. О. В. Трофимова. Тюмень: Изд-во ГАТО, 1998.

Ислам в Российской империи (законодательные акты, описания, статистика) / Сост. и автор вводной статьи, коммент. и приложений Д. Ю. Арапов. М.: Академкнига, 2001.

История городов Сибири досоветского периода (XVII – нач. XX в.) / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1977.

История Москвы: в 6 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952.

История предпринимательства в России. Кн. 1. От Средневековья до середины XIX в. / Отв. ред. А. В. Семенова. М.: РОССПЭН, 2000.

Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Этнополитическая история татар (III – середина XVI вв.). Казань: Школа, 2007.

Кабо Р. М. Города Западной Сибири: Очерки историко-экономической географии (XVII – первая половина XIX вв.). М.: Географгиз, 1949.

Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя: циклы русской истории. М.: Алгоритм, 2009.

Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш как зона политического и хозяйственного взаимодействия народов в XVII в. // Гуманитарные науки в Сибири. 2010. № 2. С. 32–35.

Каталог собрания славяно-русских рукописей П. Д. Богданова / Сост. И. А. Бычков. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1891. Вып. 1.

Катанов Н. Ф. О религиозных войнах шейха Багауддина против инородцев Западной Сибири // Ежегодник Тобольского губернского музея. Тобольск, 1904. Т. XIV. С. 133–146.

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII века (по материалам внутренних таможен). М.: Изд-во АН СССР, 1949.

Квецинская Т. Е. Ремесла Верхотурья в XVII в. // История городов Сибири досоветского периода (XVII – начало XX в.) / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1977. С. 104–116.

Кирпичников А. Н. Россия XVII века в рисунках и описаниях голландского путешественника Николааса Витсена. СПб.: Славия, 1995.

Клюева В. П. Бухарцы в системе экономических отношений сибирского города начала XVIII в. // Проблемы взаимодействия человека и природной среды. Тюмень: Изд-во Ин-та проблем освоения Севера СО РАН, 2001. Вып. 2. С. 70–72.

Клюева В. П. Использование генеалогических данных при изучении социальной истории (на примере выявления родственных связей сибирских бухарцев кон. XVII – нач. XVIII вв.) // Вторые Родословные чтения. Тюмень: Вектор Бук, 2002.

Клюева В. П. Механизм принятия российского подданства выходцами из Средней Азии (конец XVIII в.) // Проблемы взаимодействия человека и природной среды. Тюмень: Изд-во Ин-та проблем освоения Севера СО РАН, 2002. Вып. 3.

Ключевский В. О. Курс русской истории. М.: Соцэкгиз, 1937. Ч. 2.

Козинцева Р. И. Участие казны во внешней торговле России // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1973. Т. 91. С. 267–337.

Козлова Н. В. Духовные гостей Михаила Шорина (1711 г.) и Алексея Филатьева (1731 г.) // Очерки феодальной России: сб. статей / Отв. ред. С. Н. Кистерев. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Вып. 5. С. 188–203.

Козлова Н. В. «На чьей опеке… должны быть воспитаны…» Опека и попечительство в среде московских купцов в XVIII веке // От древней Руси к России Нового времени: сб. статей к 70-летию Анны Леонидовны Хорошкевич / Сост. А. В. Юрасов; ред. В. Л. Янин. М.: Наука, 2003. С. 341–358.

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII веке (20‐е – начало 60‐х годов). М.: Археографический центр, 1999.

Копылов А. Н. Домашнее и школьное образование в Сибири XVII–XVIII вв. // Известия СО АН СССР. Серия общественных наук. 1966. № 5. Вып. 2. С. 86–93.

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. // Русское государство в XVII веке: Новые явления в социально-экономической и культурной жизни / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 330–370.

Копылова С. К датировке каменного строительства в Тюменском Троицком монастыре // Материалы научной конференции, посвященной 100-летию Тобольского историко-архитектурного музея-заповедника / Отв. ред. П. И. Рощевский. Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1975. С. 101–108.

Корусенко С. Н. Землевладение и землепользование бухарцев в Сибири: генеалогический ракурс // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4–3 (64). С. 98–102.

Корусенко С. Н. О складывании системы землевладения и землепользования бухарцев в Сибири // Традиционные знания коренных народов Алтае-Саян в области природопользования. Барнаул: ARТИКА, 2009. С. 39–45.

Корусенко С. Н. Сибирские бухарцы в XVII–XIX вв. // Западная Сибирь и сопредельные территории: Демографические и социально-исторические процессы (XVIII–XX вв.): Материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 90-летию доктора исторических наук, профессора А. Д. Колесникова / Отв. редакторы: Н. В. Кабакова, А. А. Козлова, А. А. Крих. Омск: Изд-во СибАДИ, 2009. С. 88–97.

Корусенко С. Н. Сибирские бухарцы: динамика численности и расселение (XVII–XX вв.) // Проблемы истории, филологии, культуры. 2008. № 22. С. 485–491.

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях. СПб.: Изд. Николая Тиблена, 1862.

Крайковский А. В. Торговля солью на Русском Севере в 1630‐х – 1650‐х годах: Дисс. канд. ист. наук. СПб., 2005.

Курилов В. Н. Участие служилых людей в становлении г. Тюмени как торгово-промышленного центра в XVII в. // Города Сибири: экономика, управление и культура городов Сибири в досоветский период / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1974. С. 76–85.

Курлаев Е. А., Манькова И. Л. Освоение рудных месторождений Урала и Сибири в XVII веке: у истоков российской промышленной политики. М.: Древлехранилище, 2005.

Курц Б. Г. Город Верхотурье в XVII в. // Юбилейный сборник: Историко-этнографический кружок при университете Св. Владимира. Киев: Тип. 2‐й артели, 1914.

Курц Б. Г. Государственная монополия в торговле России с Китаем в первой половине XVIII в. Киев: Б. и., 1929.

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения в XVI, XVII и XVIII столетиях. Днепропетровск: Гос. изд-во Украины, 1929.

Ленхофф Г. Д., Мартин Дж. Б. Торгово-хозяйственный и культурный контекст «Хожения за три моря» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993. T. XLVII. С. 95–126.

Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века / Отв. ред. А. Я. Дегтярев. М.: Изд-во МГУ, 1996.

Любомиров П. Г. Очерки по истории русской промышленности XVII, XVIII и начала XIX века. М.: Госполитиздат, 1947.

Макаров И. С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде с XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1945. Т. 1. С. 193–219.

Макаров И. С. Пушной рынок Соли Вычегодской в XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1945. Т. 14. С. 148–169.

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. М.: Сотрудник школ, 1905.

Мерзон А. Ц. Таможенные книги: Учебное пособие по источниковедению истории СССР. М.: Б. и., 1957.

Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого в период складывания всероссийского рынка (XVII век). М.: Изд-во АН СССР, 1960.

Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. 2‐е изд. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1905.

Миронов Б. Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л.: Наука, 1981.

Мирошниченко Е. А. Купцы-старообрядцы в городах Европейской России в середине XVIII века. Из истории российского предпринимательства // Отечественная история. 2006. № 5. С. 28–39.

Москва. Купечество. Торговля: XV – начало ХX века / Сост. А. Р. Андреев. М.: Крафт+, 2007.

Муратова С. Р. На страже рубежей Сибири // Национальные культуры региона. Научно-методический и репертуарно-информационный альманах. Тюмень, 2007. Вып. XVI. С. 32–46.

Никитин Н. И. Служилые люди в Западной Сибири XVII века. Новосибирск: Наука, 1988.

Никитин Н. И. Торги и промыслы служилых людей Западной Сибири в XVII в. // Промышленность и торговля в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Наука, 1983. С. 7–20.

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1904. Кн. 1 (208). Ч. 3. С. 1–21.

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа, 1592–1768: в 4 т. М.: Университетская типография, 1895–1901.

Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев (1638–1671 гг.): Новые данные и пересмотр старых. СПб.: Тип. Балашева, 1890.

Орехов А. М. Товарное производство и наемный труд в промышленности по переработке животного сырья в Нижнем Новгороде XVII в. // Русское государство в XVII веке: Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 75–109.

Орленко С. П. Выходцы из Западной Европы в России XVII века: Правовой статус и реальное положение. М.: Древлехранилище, 2004.

Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири в XVII в.: Учеб. пос. Красноярск: Изд-во Краснояр. пед. ин-та, 1974.

Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в.: Учеб. пос. Красноярск: Б. и., 1972.

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией / Под ред. Н. И. Веселовского. Т. 3. Царствование Михаила Федоровича (продолжение). СПб.: Скоропечатня П. О. Яблонского, 1898.

Перхавко В. Б. История русского купечества. М.: Вече, 2008.

Перхавко В. Б. Купчихи допетровской России. М.: Русское слово, 2004.

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006.

Перхавко В. Б. Первые московские купцы // Преподавание истории в школе. 1994. № 2. С. 4–6.

Перхавко В. Б. Средневековое русское купечество. М.: Кучково поле, 2012.

Перхавко В. Б. Торговый мир средневековой Руси. М.: Academia, 2006.

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. (опыт изучения общественного строя и сословных отношений в Смутное время). М.: Соцэкгиз, 1937.

Поздеева И. В., Пушков В. Я., Дадыкин А. В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры, 1652–1700: исследования и публикации / Под ред. И. В. Поздеевой. М.: Наука, 2011. Кн. 2.

Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска Вологодской губернии. Т. 1. С 1570 по 1800 год. Великий Устюг: Типо-скоропечатня П. Н. Лагирева, 1897.

Потанин Г. Н. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией в XVIII столетии // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1868. Кн. 2. Апрель – июнь. М., 1868. Раздел 5: Смесь. С. 21–113.

Потанин Г. Н. Привоз и вывоз товаров г. Томска в половине XVII столетия // Вестник Русского географического общества. 1859. Т. XXVII. Отд. 2. С. 125–144.

Празднование 450-летия напечатания «Апостола» Ивана Федорова и Петра Мстиславца, выставка в Российской государственной библиотеке, Москва, Россия. 13 марта – 1 апреля 2014 г.: https://www.rsl.ru/ru/events/afi sha/vistavki/apostol.

Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси, IX–XVII века. Екатеринбург: Демидовский институт, 1997.

Преображенский А. А., Тихонов Ю. Итоги изучения начального этапа складывания всероссийского рынка // Вопросы истории. 1961. № 4. С. 80–109.

Промышленность и торговля в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Наука, 1983.

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации Западной Сибири (конец XVI–XVII вв.). СПб.: Алетейя, 2010.

Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в.: Региональный аспект предпринимательства традиционного типа. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1999.

Раздорский А. И. Торговля Курска в XVII веке: По материалам таможенных и оброчных книг города / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.

Рахимов Р. Х. Астана в истории сибирских татар: мавзолеи первых исламских миссионеров как памятники историко-культурного наследия. Тюмень: Печатник, 2006.

Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. Новосибирск: Кн. изд-во, 1989.

Репин Н. Н. Торговля России с европейскими странами на отечественных судах (конец XVII – середина 60‐х годов XVIII в.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1987. Т. 112. С. 141–176.

Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. 16. Западная Сибирь: Тобольская и Томская губернии / Под ред. В. П. Семенова; под общ. рук. П. П. Семенова и В. И. Ламанского; сост. И. П. Толмачев и др. СПб.: А. Ф. Девриен, 1907.

Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3.

Русское государство в XVII веке: Новые явления в социально-экономической, политической и культурной жизни: сб. статей / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

Савич Н. Г. Из истории русско-немецких культурных связей в XVII в. (немецко-русский словарь-разговорник Г. Невенбурга 1629 г.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1972. Т. 102. С. 246–286.

Севастьянова С. К. Материалы к «Летописи жизни и литературной деятельности патриарха Никона». СПб.: Дмитрий Буланин, 2003.

Седов П. В. Подношения в московских приказах XVII в. // Отечественная история. 1996. № 1. С. 139–149.

Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе: специфика универсального. М.: Изд. дом Марджани, 2009.

Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725): Историко-правовой очерк. Новосибирск: Сибвузиздат, 2002.

Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун‐та, 1996.

Сибирские города XVII – начала ХX века / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981.

Скалон В. Н. Русские землепроходцы XVII века в Сибири. 2‐е изд. Новосибирск: Сова, 2005.

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск: Наука, 1982.

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела Москвы XV – середины XVIII века: сб. статей / Отв. ред. И. А. Бондаренко. М.: Изд-во ЛКИ, 2008.

Смирнов П. П. Города Московского государства в первой половине XVII века. Киев: Тип. А. И. Гроссман, 1917. Т. 1. Вып. 1–2.

Смирнов П. П. Посадские люди Московского государства // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 85–111.

Смирнов П. П. Экономическая политика Московского государства в XVII в. // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: Изд. кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 369–410.

Соколовский И. Р. Реформирование в условиях отсутствия рациональной политики: Чем в действительности были торговые уставы 1653 и 1667 гг. Доклад, представленный на конференции «Феномен реформ в Европе и России начала Нового времени (XVI–XVIII вв.)» (Европейский университет в Санкт-Петербурге, 15–16 марта 2012 г.).

Соколовский И. Р. Служилые «иноземцы» в Сибири XVII века (Томск, Енисейск, Красноярск). Новосибирск: Сова, 2004.

Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. // Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. 20. Дополнительные работы разных лет / Отв. ред. И. Д. Ковальченко. М.: Мысль, 1996. С. 504–516.

Статистический ежегодник. М.: Росстат, 2009.

Суворов Н. И. Новооткрытые исторические документы (1702 и 1711 гг.) // Вологодские епархиальные ведомости. 1872. № 4. С. 121–127.

Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л.: ОГИЗ, 1935.

Сытин П. В. Из историй московских улиц (очерки). 3‐е изд. М.: Московский рабочий, 1958.

Тимошина Л. А. Воеводское и таможенное управление в первой половине XVII в. (на примере городов Устюжской четверти) // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв.: сб. материалов международной научной конференции / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Изд-во С.‐Петербургского ун-та, 2001. С. 255–261.

Тихонов Ю. А. Проблема формирования всероссийского рынка в современной советской историографии // Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма: сб. статей / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1970. С. 200–223.

Тихонов Ю. А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI в. до 60‐х годов XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1955. Т. 53. С. 258–290.

Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Б. и., 1987.

Торговля и предпринимательство в феодальной России: К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994.

Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв.: сб. материалов международной научной конференции / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Изд-во С.‐Петербургского ун-та, 2001.

Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность: 1762–1796 гг.: в 3 кн. Кн. 3. Тюменские рукописные деловые тексты 1762–1796 гг. в аспектах лингвистики и документоведения: лингвистический анализ текста. Тюмень: Изд-во Тюмен. гос. ун-та, 2001.

Тюменский уезд в XVII–XVIII вв. Обзор фонда-комплекса Тюменской приказной избы и воеводской канцелярии / Сост. И. И. Каплун, Д. И. Копылова, Т. Д. Рожкова. Тюмень: Облстатуправление, 1969.

Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею в XVI–XVII вв. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 2‐е изд.: М.: Университетская типография, 1889. Кн. 3 (146). (июль – сентябрь 1888 г.). С. 1–62.

Усманов М. А., Шайхиев Р. А. Образцы татарских народно-краеведческих сочинений по истории Западной и Южной Сибири // Сибирская археография и источниковедение. Новосибирск: Наука, 1979. Вып. 3. С. 85–103.

Устюгов Н. В. Научное наследие: Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. М.: Наука, 1974.

Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской в XVII веке. М.: Изд-во АН СССР, 1957.

Устюгов Н. В. Экономическое развитие Русского государства в XVII в. и проблема складывания всероссийского рынка // Устюгов Н. В. Научное наследие. Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. М.: Наука, 1974. С. 18–74.

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI веке. М.: Госкультпросветиздат, 1956.

Филиппов А. М. Новые данные о посольстве Сеиткула Аблина // Советское китаеведение. 1958. № 2. С. 135–137.

Флоря Б. Н. Привилегированное купечество и городская община в Русском государстве (вторая половина XV – начало XVII вв.) // История СССР. 1977. № 5. С. 145–161.

Флоря Б. Н. Рецензия на кн.: Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. М., 1998 Т. 1 // Отечественная история. 2001. № 2. С. 181.

Хитров А. К истории г. Ирбита и Ирбитской ярмарки. Ирбит: Тип. А. А. Дробинина, 1872.

Ходарковский М. Горький выбор: верность и предательство в эпоху российского завоевания Северного Кавказа / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

Ходарковский М. Степные рубежи России: как создавалась колониальная империя, 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в.: в 2 ч. / Отв. ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1933.

Цыпуштанов В. А. История Ленвенской церкви: https://web.archive.org/web/ 20141205043923/http://lenva.ru/istoriya-lenvenskoj-cerkvi/.

Черепнин Л. В. И. В. Сталин о русском феодализме // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1952. Вып. 156. С. 3–18.

Чернышов А. В. Старообрядчество и старообрядцы Западной Сибири (XVII–XXI вв.): Аннотированные библиография и источниковедческий обзор, документы. Тюмень: Рутра, 2006.

Чимитдоржиев Ш. Б. Из истории русско-монгольских экономических связей XVII в. // История СССР. 1964. № 2. С. 151–156.

Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987.

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времян до ныне настоящаго и всех преимущественных узаконений по оной государя императора Петра Великаго и ныне благополучно царствующей государыни императрицы Екатерины Великия. СПб.: Университетская типография, 1785. Т. 3. Ч. 1.

Чулошников А. Торговля Московского государства с Средней Азией в XVI–XVII веках // Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР / Под ред. А. Н. Самойловича (Труды Историко-археографического института и Института востоковедения. Материалы по истории народов СССР). Вып. 3. Ч. 1. Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII вв. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 61–88.

Шамин С. М. Куранты XVII столетия: Европейская пресса в России и возникновение русской периодической печати. М.: Альянс-Архео; СПб.: Контраст, 2011.

Шахеров В. П. Городские промыслы и ремесло южной части Восточной Сибири в конце ХVII – начале XIX в. // Современное историческое сибиреведение ХVII – начала ХХ вв.: к 60-летию проф. В. А. Скубневского / Отв. ред. Ю. М. Гончаров. Барнаул: Аз Бука, 2005. C. 163–180.

Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве // Историография, источниковедение, история России X–XX вв.: сб. статей в честь Сергея Николаевича Кистерева / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 399–416.

Шумилов М. М. Торговля и таможенное дело в России: становление, основные этапы развития (IX–XVII вв.). СПб.: Дмитрий Буланин, 2006.

Экономическая история России с древнейших времен до 1917 г.: энциклопедия: в 2 т. / Под ред. В. В. Алексеева и др. М.: РОССПЭН, 2008–2009.

Юхт А. И. Русско-восточная торговля в XVII–XVIII вв. и участие в ней индийского купечества // История СССР. 1978. № 6. С. 42–56.

Abramov A. The Lake Nor-Zaisan and Its Neighbourhood / Transl. by J. Michell // The Journal of the Royal Geographical Society. 1865. Vol. 35. Р. 58–69.

Adams J. The Familial State: Ruling Families and Merchant Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005.

Anisimov E. A. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion in Russia. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993.

Archer I. W. Responses to Alien Immigrants in London, c. 1400–1650 // Le migrazioni in Europa, secc. XIII–XVIII / A cura di Simonetta Cavaciocchi. Firenze: Le Monnier, 1994. P. 755–774.

Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize: State Monopolization of Russian Export Commodities under Mikhail Fedorovich // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y., 2004. P. 175–202.

Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English in the First Half of the Seventeenth Century // Slavic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3. P. 401–447.

Bagrow L. Semyon Remezov, Siberian Cartographer // Imago Mundi. 1954. Vol. 11. Р. 111–125.

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.

Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. N. Y.: Cambridge University Press, 2008.

Barnett V. Tugan-Baranovsky, the Methodology of Political Economy, and the «Russian Historical School» // History of Political Economy. 2004. Vol. 36. № 1. Р. 79–101.

Baron S. H. Explorations in Muscovite History. Brookfield, England: Routledge, 1991.

Baron S. H. Muscovite Russia: Collected Essays. London: Variorum Reprints, 1980.

Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. 1988. Vol. 14. № 1. P. 3–21.

Bassin M. Geographies of Imperial Identity // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. by D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. P. 45–63.

Bassin M. Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. 1991. Vol. 96. № 3. P. 763–794.

Beardwood A. Alien Merchants in England, 1350 to 1377: Their Legal and Economic Position. Cambridge, MA: Mediaeval Academy of America, 1931.

Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009.

Bentley J. H. Old World Encounters: Cross-Cultural Contacts and Exchanges in Pre-Modern Times. N. Y.: Oxford University Press, 1993.

Bernstein L. Russian Eighteenth-Century Merchant Portraits in Words and Oil // Slavic and East European Journal. 2005. Vol. 49. № 3. Р. 407–429.

Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment, Y. Slezkine. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1993.

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia, 1733–1743. Fairbanks, AK: Alaska Limestone Press, 1989.

Blum J. Lord and Peasant in Russia, from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961.

Boeck B. J. Containment vs. Colonization // Peopling the Periphery / Ed. by N. Breyfogle, A. Schraeder, W. Sunderland. N. Y.: Routledge, 2007. Р. 41–60.

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. N. Y.: Cambridge University Press, 2009.

Booze Blamed for Early Deaths of Young Men // Moscow News. 2007. June 15. Lexis/Nexis database.

Boterbloem K. Moderniser of Russia, Andrei Vinius, 1641–1716. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2013.

Braddick M. J. The Nerves of State: Taxation and the Financing of the English State, 1558–1714. N. Y.: Manchester University Press, 1996.

Braudel F. Civilisation matérielle, économie et capitalisme XVe – XVIIIe siècle. Vol. 2. Les jeux de l’échange. Paris: Armand Colin, 1979. Английский перевод: Braudel F. The Wheels of Commerce, 15–18th Century / Transl. by Siân Reynolds. N. Y.: Harper & Row, 1982.

Brewer J. The Error of Our Ways: Historians and the Birth of Consumer Society // Cultures of Consumption. Working Paper Series 8. 2004. June.

Brewer J. The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Boston: Harvard University Press, 1989.

Brumfield W. C. A. History of Russian Architecture. N. Y.: University of Washington Press, 1993.

Brunelle G. K. The New World Merchants of Rouen, 1559–1630. Kirksville, MO: Sixteenth Century Journal Publishers, 1991.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Burke P. Towards a Social History of Early Modern Dutch. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2006.

Burton A. Bukharan Trade, 1558–1718. Bloomington, IN: Indiana University, 1993.

Burton A. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic, and Commercial History, 1550–1702. Surrey, UK: Palgrave Macmillan, 1997.

Bushkovitch P. Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardians in the Russian Boyar Elite, 1560–1700 // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1–2. P. 9–30.

Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants in Sixteenth-Century Russia // Slavic Review. 1978. Vol. 37. № 3. P. 381–398.

Bushkovitch P. The Legacy of Seventeenth-Century Reform in Petrine Times // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 447–461.

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980.

Bustanov A. K. The Book Culture of Siberian Muslims. Moscow: Mardjani Publ. House, 2013.

Bustanov A. K. Notes on the Yasavῑya and Naqshbandῑya in Western Siberia in the 17th – Early 20th Centuries // Islam, Society, and States across the Qazaq Steppe (18th – Early 20th Centuries) / Ed. by Niccolò Pianciola, Paolo Sartori. Vienna: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2013. P. 69–94.

Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families: The Descendants of Sayyid Ata // Journal of Islamic Manuscripts. 2011. Vol. 2. № 1. P. 70–99.

Bustanov A. K., Korusenko N. K. Genealogy of the Siberian Bukharians: The Imyaminov Clan // Archeology, Ethnology and Anthropology of Eurasia. 2010. Vol. 38. № 2. P. 97–105.

Chartier R. Histoire des mentalités // The Columbia History of Twentieth-Century French Thought / Ed. by L. D. Kritzman, B. J. Reilly. N. Y.: Columbia University Press, 2007. P. 54–58.

Childs W. Commerce and Trade // The New Cambridge Medieval History / Ed. by C. Allmand. Cambridge, UK, 1998. Vol. 7. Р. 145–160.

Christian D. Silk Road or Steppe Roads?: The Silk Roads in World History // Journal of World History. 2000. Vol. 11. № 1. Р. 1–26.

Coleman D. C. Mercantilism Revisited // Historical Journal. 1980. Vol. 23. Р. 773–791.

Collins D. Subjugation and Settlement in Seventeenth- and Eighteenth-Century Siberia // The History of Siberia / Ed. by Alan Wood. N. Y.: Routledge, 1991. Р. 36–56.

Constable O. R. Housing the Stranger in the Mediterranean World: Lodging, Trade and Travel in Late Antiquity and the Middle Ages. N. Y.: Cambridge University Press, 2003.

Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA: Belknap Press: An Imprint of Harvard University Press, 2004.

Crean J. F. Hats and the Fur Trade // Canadian Journal of Economics and Political Science. 1962. Vol. 28. № 3. Р. 373–386.

Crummey R. O. The Formation of Muscovy, 1304–1613. N. Y.: Routledge, 1987.

Curto D. R., Molho А. Commercial Networks in the Early Modern World. EUI Working Paper HEC No. 2002/2. San Domenico, Italy, 2002: http://cadmus.eui.eu/ bitstream/handle/1814/61/HEC02-02.pdf?sequence=1.

Dahlmann D. Sibirien: Vom 16. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Munich: Ferdinand Schöningh, 2009.

Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

Daniel W. Entrepreneurship and the Russian Textile Industry: From Peter the Great to Catherine the Great // Russian Review. 1995. Vol. 54. № 1. Р. 1–25.

Darnton R. The Great Cat Massacre and Other Episodes in French Cultural History. N. Y.: Basic Books, 1984.

Davies B. L. The Politics of Give and Take: Kormlenie as Service Remuneration and Generalized Exchange, 1488–1726 // Culture and Identity in Muscovy 1359–1584 / Ed. by A. M. Kleimola, G. Lenhoff. Moscow: Itz-Garant Publishers, 1997. Р. 39–67.

Davies B. L. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London: Routledge, 2007.

Davies R. W. Revisions in Economic History: XIV. Russia in the Early Middle Ages // Economic History Review. 1952. New Series 5. № 1. Р. 116–127.

Dechene L. Habitants and Merchants in Seventeenth-Century Montreal / Transl. by L. Vardi. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992.

De Divitiis G. P. English Merchants in 17th c. Italy / Transl. by S. Parkin. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997.

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade, 1497–1795 // Global Connections and Monetary History, 1470–1800 / Ed. by D. O. Flynn. Burlington, VT: Aldershot, 2003. Р. 35–105.

De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years // Journal of Interdisciplinary History. 2009. Vol. 40. № 2. Р. 151–194.

De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 1976.

De Vries J. The Limits of Globalization in the Early Modern World // Economic History Review. 2010. Vol. 63. № 3. Р. 710–733.

Dewey H. W. Stevens К. В. Muscovites at Play: Recreation in Pre-Petrine Russia // Canadian-American Slavic Studies. 1979. № 1–2. Р. 189–203.

Di Salvo M. The «Italian» Nemetskaia Sloboda // Slavonic and East European Review. 2010. Vol. 88. № 1–2. P. 96–109.

Donnelly A. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740. New Haven, CT: Yale University Press, 1968.

Druhe D. N. Russo-Indian Relations, 1466–1917. N. Y.: Vantage Press, 1970.

Dukes P. Russia on the Eurasian Frontier and Early Modern Empire // The Place of Russia in Europe and Asia / Ed. by G. Szvák. Budapest: East European Monographs, 2001. P. 13–24.

Dunning Ch. James I, the Russian Company, and the Plan to Establish a Protectorate over North Russia // Albion. 1989. Vol. 21. P. 206–226.

Duplessis R. S. Review of The Early Modern European Economy, by Peter Musgrave // Journal of Economic History. 2000. Vol. 60. № 3. P. 877–878.

Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800 / Ed. by M. Prak. N. Y.: Routledge, 2001.

Eisenstadt S. N., Roniger L. Patrons, Clients and Friends: Interpersonal Relations and the Structure of Trust in Society. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1984.

Emerson R. W. Self-Reliance (1841) // Essays: First Series. Boston, 1857.

Emmons T. Kliuchevsky and His Pupils // Modern Russian Historiography / Ed. by A. G. Mazour. Westport, CT: Praeger, 1975. P. 118–145.

Engels F. The Condition of the Working-Class in England in 1844. London, 1892. [Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. 2‐е изд. М.: Политиздат, 1955. Т. 2. С. 231–517.]

Esper T. Russia and the Baltic, 1494–1558 // Slavic Review. 1966. Vol. 25. № 3. Р. 458–474.

Etkind A. Barrels of Fur: Natural Resources and the State in the Long History of Russia // Journal of Eurasian Studies. 2011. Vol. 2. № 2. Р. 164–171.

Ex Tempore: Orientalism and Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. Р. 691–728.

Feshbach M. A Country on the Verge // The New York Times. 2006. May 31.

Findlay R., O’Rourke К. Н. Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millenium. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

Fisher R. The Russian Fur Trade, 1550–1700. Berkeley, CA: University of California Press, 1943.

Fletcher J. The Mongols: Ecological and Social Perspectives // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1986. 46. № 1. Р. 11–50.

Foltz R. C. Religions of the Silk Road. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999.

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. N. Y.: Cambridge University Press, 1992.

Foust C. Muscovite and Mandarin: Russia’s Trade with China and Its Setting. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1969.

Foust C. Rhubarb: The Wondrous Drug. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

Foust C. Russian Expansion to the East through the Eighteenth Century // Journal of Economic History. 1961. Vol. 21. № 4. Р. 469–482.

Frank A. G. ReOrient: From the Centrality of Central Asia to China’s Middle Kingdom // Rethinking Central Asia: Non-Eurocentric Studies in History and Social Structure, and Identity / Ed. by K. A. Erturk. Reading, UK: University of Utah Press, 1999. P. 11–38.

Frank A. G. ReOrient: Global Economy in the Asian Age. Berkeley, CA: University of California Press, 1998.

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufiism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. N. Y.: Brill, 2013.

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Boston: Brill, 1998.

Frank A. J. The Siberian Chronicles and the Taybughid Biys of Sibir // Papers on Inner Asia. 1994. Vol. 27.

Frank A. J. Varieties of Islamicization in Inner Asia: The Case of the Baraba Tatars, 1740–1917 // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 2–3. Р. 245–262.

Frank A. J. The Western Steppe: Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea // Cambridge History of Inner Asia / Ed. by N. DiCosmo, A. J. Frank, P. B. Golden. N. Y., 2009. P. 237–259.

Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. N. Y.: Routledge, 1996.

Frick D. Kith, Kin, and Neighbors: Communities and Confessions in 17c. Wilno. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013.

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Chicago: Quadrangle Books, 1972.

Fuller W. C. Strategy and Power in Russia, 1600–1914. N. Y.: Free Press, 1992.

Fund W. West Siberian Broadleaf and Mixed Forests // Encyclopedia of Earth. 2014.

Gelder M. van. Library of Economic History. Vol. 1. Trading Places: The Netherlandish Merchants in Early Modern Venice. Boston: Brill, 2009.

Gentes A. Exile to Siberia, 1590–1822. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2008.

Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror: Four Lectures in Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

Gerschenkron A. Russia: Patterns and Problems of Economic Development, 1861–1958 // Gerschenkron A. Economic Backwardness in Historical Perspective: A Book of Essays. Cambridge, MA, 1962. P. 119–151.

Gibson J. R. Feeding the Russian Fur Trade: Provisionment of the Okhotsk Seaboard and the Kamchatka Peninsula. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 1969.

Gladwell M. Outliers: The Story of Success. N. Y.: Back Bay Books, 2008. [Гладуэлл М. Гении и аутсайдеры. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2021.]

Glete J. War and the State in Early Modern Europe: Spain, the Dutch Republic and Sweden as Fiscal-Military States, 1500–1660. London; N. Y.: Routledge, 2002.

Goffmann D. The Ottoman Empire and Early Modern Europe. N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

Golden P. B. Central Asia in World History. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

Goldstein D. Gastronomic Reforms under Peter the Great: Toward a Cultural History of Russian Food // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2000. Neue Folge 48. № 4. P. 481–510.

Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1998. Vol. 41. № 3. P. 249–284.

Gommans J. The Horse Trade in Eighteenth-Century South Asia // Journal of Economic and Social History of the Orient. 1994. Vol. 37. № 3. Р. 228–250.

Graham S. Boris Godunof. New Haven, CT: Ernest Benn Limited, 1933.

Halperin Ch. Muscovy as a Hypertrophic State: A Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. Р. 501–507.

Hamamoto M. Conversion of Muslim Elites to Orthodoxy Christianity in Seventeenth-Century Russia. Paper presented at annual convention of the Association for Slavic, East European and Eurasian Studies (ASEEES), Los Angeles, CA, November 18–20, 2010.

Hansen V. Silk Road: A New History. N. Y.: Oxford University Press, 2012.

Haugh A. M. Indigenous Political Culture and Eurasian Empire: Russia in Siberia in the Seventeenth Century. PhD diss., University of California, Santa Cruz, 2005.

Hayek F. A. The Use of Knowledge in Society // American Economic Review. 1945. Vol. 35. № 4. Р. 519–530.

Hellie R. Great Wealth in Muscovy: The Case of V. V. Golitsyn and Prices of the 1600–1725 Period // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. Р. 226–270.

Hellie R. Slavery in Russia, 1450–1725. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

Hellie R. The Economy and Material Culture of Muscovy, 1600–1725. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1999.

Henshall N. The Myth of Absolutism: Change and Continuity in Early Modern European Monarchy. N. Y.: Routledge, 1992.

Hirschman A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

Hittle M. J. The Service City: State and Townsmen in Russia, 1600–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

Hodai B. Buying Influence: How the American Legislative Exchange Council Uses Corporate-Funded «Scholarships» to Send Lawmakers on Trips with Corporate Lobbyists: https://www.alecexposed.org/w/images/f/fa/BUYING_INFLUENCE_Main_Report.pdf.

Hodai B. Legislative Laundry. Investigative Report on the Mechanics of the ALEC Scholarship Fund: https://www.prwatch.org/news/2011/08/10945/%E2%80%9C legislative-laundry%E2%80%9D-investigative-report-mechanics-alec-scholarship-fund.

Hopkirk P. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia. N. Y.: Kodansha International, 1990.

Hosking G. A. Patronage and the Russian State // Slavic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 2. Р. 301–320.

Hosking G. A. Russia: People and Empire, 1552–1917. London: Harvard University Press, 1997.

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries, 800–1800. World Economic History / Ed. by Charles Wilson. London: Weidenfeld and Nicolson, 1977.

Howell M. C. Commerce before Capitalism in Europe, 1300–1600. N. Y.: Cambridge University Press, 2010.

Hughes L. Attitudes towards Foreigners in Early Modern Russia // Russia and the Wider World in Historical Perspective: Essays for Paul Dukes / Ed. by C. Brennan, M. Frame. Gordonsville, VA: Palgrave Macmillan, 2000. Р. 1–23.

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, CT: Yale University Press, 1998.

IMF World Economic Outlook. World GDP Ranking 2014: http://knoema.com/nwnfkne/world-gdp-ranking-2014-data-and-charts.

India and Central Asia: Commerce and Culture, 1500–1800 / Ed. by S. C. Levi. N. Y.: Oxford University Press, 2007.

Islam in Post-Soviet Russia: Public and Private Faces / Ed. by H. Pilkington, G. Yemelianova. N. Y.: Routledge, 2003.

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade, 1585–1740. N. Y.: Clarendon Press, 1989.

Jones R. A «Havoc Made among Them»: Animals, Empire, and Extinction in the Russian North Pacific, 1741–1810 // Environmental History. 2011. Vol. 16. № 4. P. 585–609.

Jones R. E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2013.

Kagarlitsky B. Empire of the Periphery: Russia and the World System / Transl. by R. Clarke. Ann Arbor, MI: Pluto Press, 2008.

Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout: An Economic History of Eighteenth-Century Russia / Ed. by R. Hellie. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1985.

Kaiser D. H. Naming Cultures in Early Modern Russia // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. P. 276–283.

Kaplan S. Provisioning Paris: Merchants and Millers in the Grain and Flour Trade during the Eighteenth Century. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

Keenan E. L. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 2. P. 115–181.

Khazeni A. Through an Ocean of Sand: Pastoralism and the Equestrian Culture of the Eurasian Steppe // In Water on Sand: Environmental Histories of the Middle East and North Africa / Ed. by A. Mikhail. N. Y.: Oxford University Press, 2013. P. 133–158.

Khodarkovsky M. Bitter Choices. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2011.

Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and People, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.

Khodarkovsky M. «Not By Word Alone»: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 1996. Vol. 38. № 2. P. 267–293.

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002.

Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992.

Kilian J. M. Allies and Adversaries: The Russian Conquest of the Kazakh Steppe. PhD diss., George Washington University, 2013.

Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996.

Kivelson V. A. «Between All Parts of the Universe»: Russian Cosmographies and Imperial Strategies in Early Modern Siberia and Ukraine // Imago Mundi. 2008. Vol. 60. Pt. 2. P. 166–181.

Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006.

Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // The Eurasian Context of the Early Modern History of Mainland South East Asia, 1400–1800. Special issue. Modern Asian Studies. 1997. Vol. 31. № 3. P. 635–663.

Kivelson V. A. Muscovite «Citizenship»: Rights without Freedom // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. P. 465–489.

Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings: Which Truth about Muscovy? // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 3. № 3. P. 487–499.

Kliuchevsky V. O. A Course in Russian History: The Seventeenth Century / Transl. by N. Duddington with an introduction by A. J. Rieber. N. Y.: Routledge, 1994.

Kollmann N. Sh. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Kollmann N. Sh. Corruption and Codification: Policing Officialdom in the Early Modern Russian Empire. Invited paper for the conference «Law and Transformation in the Russian and Ottoman Empires», Istanbul, June 16–19, 2005.

Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. [Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016.]

Kollmann N. Sh. Kinship and Politics: The Making of the Muscovite Political System, 1345–1547. Stanford: Stanford University Press, 1987.

Kollmann N. Sh. Muscovite Russia, 1450–1598 // Russia: A History / Ed. by Gregory L. Freeze. N. Y.: Oxford University Press, 1997. P. 27–54.

Kollmann N. Sh. The Concept of Political Culture in Russian History // A Companion to Russian History / Ed. by A. T. Gleason. Oxford, UK: Blackwell Publishing Ltd, 2009. P. 89–104.

Kotilaine J. T. A Muscovite Economic Model. NCEEER working paper. Washington, DC, 2004.

Kotilaine J. T. Artisans: The Prokofiev Family // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 188–197.

Kotilaine J. T. Competing Claims: Russian Foreign Trade via Arkhangel’sk and the Eastern Baltic Ports in the Seventeenth Century // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 2. P. 279–311.

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 137–166.

Kotilaine J. T. Quantifying Arkhangel’sk’s Exports in the 17th Century // Journal of European Economic History. 1999. Vol. 28. № 2. P. 276–292.

Kotilaine J. T. Review of Tamozhennye knigi goroda Velikie Luki 1669–1676 gg., Tamozhennye knigi sibirskikh gorodov XVII veka // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. № 3. P. 655–663.

Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 85–101.

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade and Economic Expansion in the Seventeenth Century: Windows on the World. Boston: Brill, 2005.

Kotilaine J. T. When the Twain Did Meet: Foreign Merchants and Russia’s Economic Expansion in the Seventeenth Century. PhD diss., Harvard University, 2000.

Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. N. Y.: Oxford University Press, 2001.

Kotkin S. Defining Territories and Empires: From Mongol Ulus to Russian Siberia, 1200–1800 // Slavic Research Center, Sapporo, 1996: http://src-h.slav.hokudai.ac.jp /sympo/Proceed97/Kotkin3.html.

Kotkin S. Mongol Commonwealth? Exchange and Governance across the Post-Mongol Space // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 3. Р. 487–513.

LaFraniere S. The Cashless Society: Bartering Chokes Russian Economy. Washington Post. September 3. 1998. Р. A1.

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943.

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier, to 1750. Montreal: Queen’s Press, 1973.

Lapidus I. M. A History of Islamic Societies. 2nd ed. N. Y.: Cambridge University Press, 2002.

Laqueur T. W. The Enlightenment: Daring to Know and Its Difficulties // History 5 Lecture. ITunes audio. 2010. October 5. Berkeley, CA: https://itunes.apple.com/us/itunes-u/history-5-001-fall-2010-uc/id391536406?mt=10.

LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire in Russia’s Eastern Theater, 1650s–1840s // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 3. P. 581–608.

LeDonne J. Proconsular Ambitions on the Chinese Border // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1. P. 31–60.

LeDonne J. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

Lehovich D. V. The Testament of Peter the Great // American Slavic and East European Review. 1948. Vol. 7. № 2. P. 111–124.

Lenhoff G. Rus-Tatar Princely Marriages in the Horde: The Literary Sources // Russian History. 2015. Vol. 42. P. 16–31.

Lenhoff G. D., Martin J. B. The Commercial and Cultural Context of Journey Across Three Seas of Afanasii Nikitin // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 1989. Bd. 37. P. 321–344.

Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1999. 42. № 4. P. 519–548. Reprinted in: India and Central Asia: Commerce and Culture, 1500–1800 / Ed. by S. C. Levi. N. Y., 2007. P. 93–122.

Levi S. C. The Ferghana Valley at the Crossroads of World History: The Rise of Khoqand, 1709–1822 // Journal of Global History. 2007. Vol. 2. P. 213–232.

Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia and Its Trade, 1550–1900. Boston: Brill Academic Pub, 2002.

Levin E. Plague deniers: The Challenge of Evidence of the Black Death from Russia. Paper presented at ASEEES, New Orleans, LA, November 15–18, 2012.

Lieberman V. B. Beyond Binary Histories: Re-imagining Eurasia to c. 1830. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1999.

Lloyd T. H. Alien Merchants in England in the High Middle Ages. Sussex, UK: Harvester Press, 1982.

Longworth P. Alexis: Tsar of All the Russias. London: F. Watts; First Edition, 1984.

Love R. S. «A Passage to China»: A French Jesuit’s Perceptions of Siberia in the 1680s // French Colonial History. 2003. Vol. 3. P. 85–100.

Mahan A. T. The Influence of Sea Power on History, 1660–1783. Boston: Dover Publications, 1890.

Malikov Y. A. Formation of a Borderland Culture: Myths and Realities of Cossack-Kazakh Relations in Northern Kazakhstan in the Eighteenth and Nineteenth Centuries. PhD diss., University of California, Santa Barbara, 2006.

Mancall M. Russia and China: Their Diplomatic Relations to 1728. N. Y.: Harvard University Press, 1971.

Mann Ch. C. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus. N. Y.: Vintage, 2005.

Marshall P. J. Europe and the Rest of the World // The Short Oxford History of Eighteenth-Century Europe, 1688–1815 / Ed. by T. C. W. Blanning. N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 218–246.

Martin J. Medieval Russia, 980–1584. N. Y.: Cambridge University Press, 1995.

Martin J. Muscovite Frontier Policy: The Case of the Khanate of Kasimov // Russian History. 1992. Vol. 19. № 1. P. 169–179.

Martin J. Muscovite Travelling Merchants: The Trade with the Muslim East (15th and 16th cc.) // Central Asian Survey. 1985. Vol. 4. № 3. P. 21–38.

Martin J. Muscovy’s Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du monde russe et soviétique. 1984. Vol. 24. № 4. P. 459–470.

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’ // Sibérie II: Histoire, cultures, literature, questions Sibériennes. Paris: Institut d’études slaves, 1999. P. 67–79.

Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols, 13th–14th Centuries // Cahiers du monde russe et soviétique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 401–421.

Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2004.

Martin R. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012.

Matthee R. P. Anti-Ottoman Politics and Transit Rights: The Seventeenth-Century Trade in Silk between Safavid Iran and Muscovy // Cahiers du monde russe. 1994. Vol. 35. № 4. P. 739–761.

Matthee R. P. The Politics of Trade in Safavid Iran: Silk for Silver, 1600–1730. N. Y.: Cambridge University Press, 1999.

Maxwell M. J. Afanasii Nikitin: An Orthodox Russian’s Spiritual Voyage in the Dār al-Islām, 1468–1475 // Journal of World History. 2006. Vol. 17. № 3. P. 243–266.

McNeill W. H. Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1964.

McNeill W. H. The Rise of the West: A History of the Human Community. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1963.

Melikishvili A. Genesis of the Anti-Plague System: The Tsarist Period // Critical Reviews in Microbiology. 2006. Vol. 32. Р. 19–31.

Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012.

Merchant Moscow: Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie / Ed. by J. L. West, I. A. Petrov. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

Mill J. S. The Principles of Political Economy, with some of their applications to social philosophy. 7th ed. London: Longmans, 1909. First published 1848. Bk. 5. Chapter 2: «On the General Principles of Taxation».

Miller D. Monumental Building as an Indicator of Economic Trends in Northern Rus’ in the Late Kievan and Mongol Periods, 1138–1462 // American Historical Review. 1989. Vol. 94. P. 360–390.

Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004.

Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait // Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500 – Present / Ed. by W. Sunderland, S. Norris. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2012. P. 47–56.

Monahan E. Locating Rhubarb: Early Modernity’s Relevant Obscurity // Early Modern Things: Objects and Their Histories, 1500–1800 / Ed. by P. Findlen. London: Routledge, 2013. P. 227–251.

Monahan E. Regulating Virtue and Vice: Controlling Commodities in Early Modern Siberia // Tobacco in Russian History and Culture / Ed. by M. Romaniello, T. Starks. N. Y.: Routledge, 2009. P. 61–82.

Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State in Western Siberia, 1644–1728. PhD diss., Stanford University, 2007.

Monahan E. Uraisko Kaibulin: Bukharan in a Borderland // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 222–229.

Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made. N. Y.: Routledge, 1999.

Morgan D. The Mongols. N. Y.: B. Blackwell, 1986.

Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 4. P. 918–920.

Murchison R. I. The Geology of Russia in Europe and the Ural Mountains. London: J. Murray, 1845. Vol. 1.

Musgrave P. The Early Modern European Economy. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999.

Naumov I. V. The History of Siberia / Ed. by David N. Collins. N. Y.: Routledge, 2006.

Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe // States, Societies, Cultures: East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski / Ed. by J. Duzinkiewicz. N. Y.: Ross Pub Inc, 2004. P. 653–682.

Ogilvie S. C. Institutions and European Trade: Merchant Guilds, 1000–1800. N. Y.: Cambridge University Press, 2011.

Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century // Scandinavian Economic History Review. 1955. Vol. 3. № 2. P. 123–155.

Ostrowski D. Golden Horde // Encyclopedia of Russian History. N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. Vol. 2. P. 571–573.

Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History, 1450–1800. Unpublished manuscript, 2013.

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998.

Ostrowski D. The Façade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563.

Ostrowski D. Toward the Integration of Early Modern Russia into World History // Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History, 1200–1860 / Ed. by Ch. Witzenrath. Aldershot, UK: Routledge, 2015. P. 105–144.

Pearson M. N. The Portuguese in India. Cambridge: Cambridge University Press, 1987.

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2005.

Perrie M. Popular Revolts // The Cambridge History of Russia / Ed. by M. Perrie. N. Y.: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 600–617.

Pettigrew W. A. Free to Enslave: Politics and the Escalation of Britain’s Transatlantic Slave Trade, 1688–1714 // William and Mary Quarterly. 2007. Vol. 64. № 1. P. 3–38.

Ping-ti Ho. The Salt Merchants of Yang-chou: A Study of Commercial Capitalism in Eighteenth-Century China // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1954. 17. № 1–2. P. 130–168.

Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y.: Penguin Book, 1974. [Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. В. Козловского. М.: Захаров, 2012.]

Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. N. Y.: Cambridge University Press, 2006.

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000.

Poe M. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003.

Poe M. The Truth about Muscovy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 473–486.

Poe M. What Did Russians Mean When They Called Themselves «Slaves of the Tsar»? // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. P. 585–608.

Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000.

Pomeranz K. Social History and World History: From Daily Life to Patterns of Change // Journal of World History. 2007. Vol. 18. № 1. P. 69–98.

Portraits of Old Russia. Imagined Lives of Ordinary People, 1300–1745 / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011.

Potter C. J. Payment, Gift or Bribe? Exploring the Boundaries in Pre-Petrine Russia // In Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Ed. by S. Lovell, A. Bedeneva, A. Rogachevskii. N. Y.: St. Martin’s Press, 2000. Р. 20–34.

Pozdeeva I. V. The Activity of the Moscow Printing House in the First Half of the Seventeenth Century // Solanus. 1992. Vol. 6. P. 27–55.

Pravilova E. Rivers of Empire: Geopolitics, Irrigation, and the Amu Darya in the Late 19th Century // Cahiers d’Asie centrale. 2009. Vol. 17. № 18. P. 255–287.

Price J. M. The Map of Commerce, 1683–1721 // The New Cambridge Modern History / Ed. by J. S. Bromley. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1970. P. 834–873.

Pritsak O. The Origin of Rus’ // Russian Review. 1997. Vol. 36. № 3. P. 249–273.

Raffensberger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Ransel D. A Russian Merchant’s Tale: The Life and Adventures of Ivan Alekseevich Tolchënov, Based on His Diary. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2008.

Reed B. W. Talons and Teeth: Country Clerks and Runners in the Qing Dynasty. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000.

Religion and Culture in Early Modern Russia and Ukraine / Ed. by S. H. Baron, N. Sh. Kollmann. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 1997.

Rieber A. The Comparative Ecology of Complex Frontiers // Imperial Rule / Ed. by A. Miller, A. J. Rieber. N. Y.: Central European University Press, 2005. P. 177–208.

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Charlotte, NC: University of North Carolina Press, 1982.

Risso P. Merchants and Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder, CO: Routledge, 1995.

Romaniello M. P. Captain John Elton and the Anglo-Russian Competition over Iran in the Eighteenth Century. Unpublished paper presented at the University of New Mexico. Albuquerque, NM. March 26, 2015.

Romaniello M. P. Controlling the Frontier: Monasteries and Infrastructure in the Volga Region, 1552–1682 // Central Asian Survey. 2000. Vol. 19. № 3–4. P. 429–443.

Romaniello M. P. «In Friendship and Love»: Russian Travels to Muslim Lands in the Early Modern Era // Historical Yearbook. 2009. Vol. 6. P. 111–122.

Romaniello M. P. Secular Conquests, Sacred Spaces: Transforming Orthodoxy on the Russian Frontier. Paper presented at the annual meeting of the American Historical Association (AHA), Boston, MA, January 6–9, 2011.

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire, 1552–1671. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2012.

Romaniello M. P. The Profit Motive: Regional Economic Development in Muscovy after the Conquest of Kazan’ // Journal of European Economic History. 2004. Vol. 33. № 3. P. 663–685.

Romaniello M. P. «Through the Filter of Tobacco: The Limits of Global Trade in the Early Modern World» // Comparative Studies in Society and History. 2007. Vol. 49. № 4. P. 914–937.

Rorlich A.‐A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986.

Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990. P. 351–370.

Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World: in 3 vols. Oxford, UK: Clarendon Press, 1959.

Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, UK: Clarendon Press, 1926.

Rothschild E. A Horrible Tragedy in the French Atlantic // Past & Present. 2006. Vol. 192. P. 67–108.

Rowland D. Architecture and Dynasty: Boris Godunov’s Uses of Architecture, 1584–1605 // Architectures of Russian Identity, 1500 to the Present / Ed. by J. Cracraft, D. Rowland. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 34–47.

Rowland D. Did Muscovite Literary Ideology Place Limits on the Power of the Tsar (1540s – 1660s)? // Russian Review. 1990. Vol. 49. P. 125–155.

Russia Engages the World, 1453–1825 / Ed. by C. H. Whittaker. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003.

Russia Takes Shape: Patterns of Integration from the Middle Ages to the Present / Ed. by S. Bogatyrev. Helsinki: Academia Scientiarum Fennica, 2004.

Sanders T. J. Historiography of Imperial Russia: The Profession and Writing of History in a Multinational State by Thomas Sanders (1999-11-02). N. Y.: Routledge, 1999.

Schama S. The Embarrassment of Riches: An Interpretation of Dutch Culture in the Golden Age. N. Y.: Vintage, 1997.

Shaw D. J. B. Geographical Practice and Its Significance in Peter the Great’s Russia // Journal of Historical Geography. 1996. Vol. 22. № 2. P. 160–176.

Sili S. Conceptions of the Conquest of Siberia in Russian and Soviet Historiography // New Directions and Results in International Russistics / Ed. by G. Szvák. Budapest: Magyar Ruszisztikai Intézet, 2005. P. 74–82.

Sladkovskii M. I. History of Economic Relations between Russia and China. Jerusalem: Daniel Davey & Co, 1966. Reprint: New Brunswick, NJ: Routledge, 2008.

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994.

Slezkine Y. The Jewish Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Slezkine Y. Naturalists v. Nations: Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and People, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 27–57.

Slezkine Y. Savage Christians or Unorthodox Russians: The Missionary Dilemma in Siberia // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment, Y. Slezkine. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1993. P. 15–32.

Slezkine Y., Diment G. Introduction // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment, Y. Slezkine. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1993. P. 1–14.

Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / Ed. by E. Cannan: in 2 vols. London: Methuen & Co., 1904. Original publication, 1776.

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: A. Strahan, 1790. Original publication, 1759.

Soucek S. History of Inner Asia. N. Y.: Cambridge University Press, 2000.

Spock J. The Parfiev Family: Northern Free Peasants // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 233–242.

Steensgaard N. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1974. Originally published as: Steensgaard N. Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century. Copenhagen: Studentlitteratur, 1973.

Stevens C. B. Trade and Muscovite Economic Policy toward the Ukraine: The Movement of Cereal Grains during the Second Half of the 17c. // Ukrainian Economic History: Interpretive Essays / Ed. by I. S. Koropeckyj. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991. P. 172–185.

Sunderland W. Empire in Boris Mironov’s Sotsial’naia Istoriia Rossii // Slavic Review. 2001. Vol. 60. № 3. P. 571–578.

Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: Space, People, Power / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2007. P. 33–66.

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Sykes P. A. A History of Persia. London: Macmillan and Company, limited, 1915. Vol. 2.

Szeftel M. The History of Suretyship in Old Russian Law // Russian Institutions and Culture up to Peter the Great. London: Variorum Reprints, 1975. P. 841–866.

Takeda J. Between Commerce and Crown: Marseille and the Early Modern Mediterranean. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2011.

The General Crisis of the Seventeenth Century / Ed. by L. Smith, G. Parker. London: Routledge, 1997.

The Political Economy of Merchant Empires: State Power and World Trade, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991.

The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990.

The Rise of the Fiscal State in Europe, c. 1200–1815 / Ed. by R. Bonney. N. Y.: Clarendon Press, 2000.

Thrupp S. L. Aliens in and around London in the Fifteenth Century // Studies in London History Presented to Philip Edmund Jones / Ed. by A. E. J. Hollaender, W. Kellaway. London: Hodder and Stoughton, 1969. P. 251–272.

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in Late Imperial and Early Soviet Periods. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

Tomilov N. A., Frank A. J. Ethnic Processes within the Turkic Population of the West Siberian Plain (Sixteenth – Twentieth Centuries) // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 2–3. P. 221–232.

Tolmacheva M. The Early Russian Exploration and Mapping of the Chinese Frontier // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 41. № 1. P. 41–56.

Trevor-Roper H. The Crisis of the Seventeenth Century: Religion, the Reformation and Social Change. Indianapolis, IN: Harper & Row, 1968.

Trivellato F. The Familiarity of Strangers: The Sephardic Diaspora, Livorno, and Cross-Cultural Exchange in the Early Modern Period. New Haven, CT: Yale University Press, 2009.

Unkovskaia M. V. Brief Lives: A Handbook of Medical Practitioners in Muscovy, 1620–1701. London: The Wellcome Trust, 1999.

Veluwenkamp J. W., Veenstra J. Early Modern English Merchant Colonies: Contexts and Functions // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 11–31.

Vinkovetsky I. Russian America: An Overseas Colony of a Continental Empire, 1804–1867. N. Y.: Oxford University Press, 2011.

Vinogradoff P. Villainage in England: Essays in English Mediaeval History. Oxford: Oxford University Press, 1892.

Volkonskii S. Pictures of Russian History and Russian Literature. Boston: Lamson, Wolffe, 1898.

Wallace D. M. Russia. Illinois, 2006. Originally published in 2 vols. London: Cassell, 1905.

Wallace D. M. Russia on the Eve of Revolution. N. Y.: Vintage Books, 1961.

Wallerstein I. The Modern World-System. Vol. 1. Capitalist Agriculture and the Origins of the World-Economy in the Sixteenth Century. N. Y.: Academic Press, 1974; reprint: Berkeley, 2011.

Werth P. W. Coercion and Conversion: Violence and the Mass Baptism of the Volga Peoples, 1740–55 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 3. P. 543–569.

White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. N. Y.: Cambridge University Press, 1991.

Widmer E. The Russian Ecclesiastical Mission in Peking during the Eighteenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976.

Willan T. S. The Early History of the Russia Company. Manchester, UK: Manchester University Press, 1956.

Willan T. S. The Muscovy Merchants of 1555. Manchester, UK: Manchester University Press, 1953.

Wills J. E. European Consumption and Asian Production in the Seventeenth and Eighteenth Centuries // Consumption and the World of Goods / Ed. by J. Brewer, R. Porter. N. Y.: Psychology Press, 1993. P. 133–147.

Wilson C. H. Trade, Society and the State // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 4. The Economy of Expanding Europe in the Sixteenth and Seventeenth Centuries / Ed. by E. E. Rich, C. H. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1967. P. 487–576.

Winkler M. Another America: Russian Mental Discoveries of the North-west Pacific Region in the Eighteenth and Early Nineteenth Centuries // Journal of Global History. 2012. Vol. 7. P. 27–51.

Witzenrath Ch. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725: Manipulation, Rebellion and Expansion into Siberia. N. Y.: Routledge, 2007.

Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

Woodruff D. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

Yakobson S. Early Anglo-Russian Relations (1553–1613) // Slavonic and East European Review. 1935. Vol. 13. № 39. P. 597–610.

Yi Eunjeong. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul: Fluidity and Leverage. Leiden: Brill, 2003.

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

воевода – военачальник, должностное лицо, совмещавшее административные и военные функции в управлении административно-территориальной единицей

гости – привилегированная торговая корпорация, существовавшая до появления купеческих гильдий

гостиная сотня – привилегированная корпорация русского купечества, вторая по значимости после гостей

гостиный двор – рынок, комплекс зданий для торговли и хранения товаров

гость – купец высочайшего ранга. Этот статус предоставлялся царем индивидуально и налагал на его обладателя как привилегии, так и обязательства

дань – термин, первоначально применявшийся к натуральным или денежным поборам, которые выплачивали киевским князьям, и сохранившийся в старой России, когда дань превратилась в регулярно выплачиваемый налог (данные деньги)

двадцатая, десятая – ставки налога в 1/20 и 1/10

китайка – очень тонкая шелковая, позднее хлопчатобумажная ткань, ввозившаяся из Китая

кормление – система, позволявшая древнерусским и российским должностным лицам получать личное вознаграждение (сбор натурой и деньгами) от подотчетных им жителей. Формально отменена в 1555 году, но не сразу исчезла из русской административной культуры

купчина, государев купчина – иностранный купец или отечественный торговый представитель государства

мыт – пошлина за провоз товаров

оброк – налог в пользу государства, в том числе арендная плата за землю или лавку на государственном гостином дворе

посад – торгово-ремесленный квартал

приказы – административно-судебные учреждения центрального и местного управления

приказчик – агент

промышленники – лица, занимающиеся меховым промыслом

разночинец – лицо, не имеющее четкого социального положения

рублевая пошлина – основа косвенного налогообложения в России

суконная сотня – третий класс привилегированного купечества

таможня – государственное учреждение, ответственное за регулирование и налогообложение товаров, перевозимых по территории Российской империи и через государственную границу. Слово происходит от тюркского «тамга» («печать»), указывавшего при монгольской власти на выплату пошлины за торговую деятельность

тягло – прямой налог, денежный или натуральный, который платили русские горожане и крестьяне в XV–XVIII веках

ушкуйники – новгородские охотники на пушного зверя и торговцы пушниной в XIV–XV веках

целовальник – помощник таможенного чиновника

ям – государственная почтовая станция

ярлык – льготная грамота монгольских ханов подвластным им светским и церковным владыкам

ясак – тюркское слово, означающее дань мехами, собираемую с коренных народов Сибири

СОКРАЩЕНИЯ

АИ – Акты исторические, собранные и изданные археографической комиссиею: в 5 т. СПб.: Тип. Экспедиции заготовления Государственных бумаг, 1841–1842

ДАИ – Дополнение к актам историческим: в 12 т. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии, 1846–1872

ИРИ – Институт российской истории РАН

ЛОИИ – Ленинградское отделение института истории АН СССР

ПСЗ – Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое: в 40 томах с 10 дополнительными томами указателей. СПб.: Тип. II отделения С. Е. И. канцелярии, 1838

ТКСГ – Таможенные книги Сибирских городов: в 6 вып. / Гл. ред. Д. Я. Резун. Новосибирск: РИПЭЛ плюс, 1997–2001

Эрика Монахан

СИБИРСКИЕ КУПЦЫ

Торговля в Евразии раннего Нового времени

Научный редактор Н. Суворова

Дизайнер обложки Д. Черногаев

Корректоры С. Крючкова, О. Семченко

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229-91-03

e-mail: real@nlobooks.ru

1

Willan T. S. The Muscovy Merchants of 1555. Manchester, UK: Manchester University Press, 1953.

2

Выражаю благодарность Грегу Афиногенову, обратившему на это мое внимание.

3

Гейман В. Г. О хозяйстве боярина Б. И. Морозова // Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. / Отв. ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1933. С. LXX–LXXXIII.

4

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России конца XVII – начала XVIII в. М.: Изд-во МГУ, 1982. С. 161.

5

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992. С. 11; Захаров В. Н. Торговля западноевропейских купцов в России в конце XVII – первой четверти XVIII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1985. Т. 112. С. 177–214. Как сообщает Мария Арель, в первой половине XVII века в Москве жили тридцать восемь «московских иностранцев», европейских купцов, обратившихся в православие. См.: Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English in the First Half of the Seventeenth Century // Slavic and East European Review. 1999. Vol. 77. № 3. P. 407.

6

Родес И. Состояние России в 1650–1655 гг. по донесениям Родеса / Пер. Б. Г. Курца. М.: Синодальная типография, 1914. С. 149.

7

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев: Тип. И. И. Чоколова, 1915. С. 88.

8

ДАИ. Т. 3. № 44. С. 150–151 (26 августа 1658 г.).

9

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. М.: Памятники исторической мысли, 1998. Т. 1. С. 113, 148, 171, 206.

10

Соловьева Т. Б., Володихин Д. М. Состав привилегированного купечества России в первой половине 17 века (по материалам росписей гостей, гостиной и суконной сотен). М.: Мосты, 1996. С. 3.

11

ПСЗ-I. Т. 2. № 864. С. 307–310 (3 мая 1681 г.).

12

Смирнов П. П. Посадские люди Московского государства // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 91.

13

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа, 1592–1768: в 4 т. М.: Университетская типография, 1895–1901. Т. 4. С. 81.

14

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade and Economic Expansion in the Seventeenth Century: Windows on the World. Boston: Brill, 2005. P. 203.

15

Мерзон А. Ц. Таможенные книги: Учебное пособие о источниковедении истории СССР. М.: Б. и., 1957.

16

Единственные известные мне сохранившиеся купеческие архивы до XVIII века – архивы семей Строгановых и Панкратьевых. Источники просто не позволяют создать такие труды, как: Rothschild Е. The Inner Life of Empire. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2011, или The Self-Perception of Early Modern Capitalists / Ed. M. C. Jacob, C. Secretan. N. Y.: History, 2008.

17

Glete J. War and the State in Early Modern Europe: Spain, the Dutch Republic and Sweden as Fiscal-Military States, 1500–1660. London; N. Y.: Routledge, 2002; The Rise of the Fiscal State in Europe, c. 1200–1815 / Ed. by R. Bonney. N. Y.: Clarendon Press, 2000; Brewer J. The Sinews of Power: War, Money, and the English State, 1688–1783. Boston: Harvard University Press, 1989.

18

Howell M. C. Commerce before Capitalism in Europe, 1300–1600. N. Y.: Cambridge University Press, 2010. P. 1.

19

Дальняя торговля даже в древние времена не сводилась к предметам роскоши. Хлеб и сушеная рыба путешествовали на дальние расстояния, часто выполняя роль балласта на кораблях. Но в раннее Новое время число тех, кто участвовал в дальней торговле, значительно выросло. De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade, 1497–1795 // Global Connections and Monetary History, 1470–1800 / Ed. by D. O. Flynn. Burlington, VT: Aldershot, 2003. Р. 35–105. В особенности см.: Р. 91–92.

20

Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. Vol. 13. № 4. P. 918–920.

21

В советское время, безусловно, существование в Российской империи мусульман не игнорировалось. Публиковались бесценные сборники документов, посвященные Центральной Азии (Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. М.: Изд-во АН СССР, 1932. Т. 3. Ч. 1: Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в XVI–XVII веках; Русско-монгольские отношения, 1685–1691: сборник документов в 4 т. / Сост. Г. И. Слесарчук. М.: Восточная литература РАН, 2000). В западном исследовательском сообществе тему конфессиональной сложности Московии задал Эдуард Кинан в своей диссертации: Keenan E. Muscovy and Kazan’, 1445–1552: A Study in Steppe Politics. PhD diss., Harvard University, 1965. Работа Дональда Островского (Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998), начатая задолго до 1991 года, обращалась к наследию монгольского ига в русской истории, и ее подход предвосхищал будущий расцвет постсоветских работ по роли ислама в истории России.

22

Большинство этих трудов географически сфокусировано на Кавказе и поволжских татарах, а хронологически – на XIX столетии и более позднем времени. Моя книга является продолжением исторических трудов Ланцева, Фишера, Пирса и Хиттла, писавших несколько десятилетий назад. Исключение – история коренных народов Сибири Форсайта: Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. N. Y.: Cambridge University Press, 1992.

23

Стивен Коткин призывает ученое сообщество выйти за рамки идентичности. См.: Kotkin S. Mongol Commonwealth? Exchange and Governance across the Post-Mongol Space // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2007. Vol. 8. № 3. P. 487–531. См. также дискуссию: Ex Tempore: Orientalism and Russia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2000. Vol. 1. № 4. P. 691–727.

24

Morrison A. The Pleasures and Pitfalls of Colonial Comparisons. P. 933.

25

Pipes R. Russia under the Old Regime. N. Y.: Penguin Book, 1974. Русский перевод: Пайпс Р. Россия при старом режиме / Пер. В. Козловского. М.: Захаров, 2012.

26

Keenan E. L. Muscovite Political Folkways // Russian Review. 1986. Vol. 45. № 2. P. 132, 145.

27

Kollmann N. Sh. The Concept of Political Culture in Russian History // A Companion to Russian History / Ed. by A. T. Gleason. Oxford, UK: Blackwell Publishing Ltd, 2009. P. 89–104; Rowland D. Did Muscovite Literary Ideology Place Limits on the Power of the Tsar (1540s–1660s)? // Russian Review. 1990. Vol. 49. P. 125–155; Poe M. The Truth about Muscovy // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 473–486; Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings: Which Truth about Muscovy? // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. P. 487–499. По выступает против того, что он называет «Гарвардской школой», – взглядов Коллманн, Кивельсон и других. Martin R. A Bride for the Tsar: Bride Shows and Marriage Politics in Early Modern Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois University Press, 2012.

28

Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012 (на рус.: Коллманн Н. Ш. Преступление и наказание в России раннего Нового времени. М.: Новое литературное обозрение, 2016); Eadem. By Honor Bound: State and Society in Early Modern Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999; Kivelson V. A. Autocracy in the Provinces: The Muscovite Gentry and Political Culture in the Seventeenth Century. Stanford, CA: Stanford University Press, 1996; Eadem. Muscovite «Citizenship»: Rights without Freedom // Journal of Modern History. 2002. Vol. 74. P. 465–489; Eadem. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006; Ostrowski D. The Façade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563.

29

Другой влиятельный текст, подчеркивающий физическую бедность Московии, – Keenan E. L. Muscovite Political Folkways. P. 115–181, особенно P. 121.

30

Blum J. Lord and Peasant in Russia, from the Ninth to the Nineteenth Century. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1961; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout: An Economic History of Eighteenth-Century Russia / Ed. by R. Hellie. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1985; Kotilaine J. T. Quantifying Arkhangel’sk’s Exports in the 17th Century // Journal of European Economic History. 1999. Vol. 28. № 2. P. 276–292; Foust C. Muscovite and Mandarin: Russia’s Trade with China and Its Setting. Chapel Hill, NC: University of North Carolina Press, 1969; Kotilaine J. T. Competing Claims: Russian Foreign Trade via Arkhangel’sk and the Eastern Baltic Ports in the Seventeenth Century // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 2. P. 279–311; Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe, N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 137–166; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Jones R. E. Bread upon the Waters: The St. Petersburg Grain Trade and the Russian Economy, 1703–1811. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press, 2013. См. также: Hellie R. The Economy and Material Culture of Muscovy, 1600–1725. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1999; Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize: State Monopolization of Russian Export Commodities under Mikhail Fedorovich // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 167–193.

31

Наиболее влиятельные формулировки см.: Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror: Four Lectures in Economic History. Cambridge: Cambridge University Press, 1970.

32

Витсен Н. Северная и Восточная Тартария, включающая области, расположенные в северной и восточной частях Европы и Азии: в 3 т. / Пер. В. Г. Трисман. Амстердам: Pegasus, 2010. Т. 2. С. 1019.

33

Hellie R. Great Wealth in Muscovy: The Case of V. V. Golitsyn and Prices of the 1600–1725 Period // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. Р. 226–270.

34

Vinogradoff P. Villainage in England: Essays in English Mediaeval History. Oxford: Oxford University Press, 1892; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Roman Empire. Oxford, UK: Clarendon Press, 1926; Rostovtzeff M. I. The Social and Economic History of the Hellenistic World. Oxford, UK: Clarendon Press, 1959.

35

Экономист М. И. Туган-Барановский (1865–1919) был политиком-марксистом, стремившимся соединить кантовскую этику с материалистическим подходом. Направление его мысли, по-видимому, предвосхищало Франкфуртскую школу, сложившуюся много десятилетий спустя. См.: Barnett V. Tugan-Baranovsky, the Methodology of Political Economy, and the «Russian Historical School» // History of Political Economy. 2004. 36. № 1. Р. 79–101. В этом же ключе можно рассмотреть труды С. Ф. Платонова, Е. Д. Сташевского, П. Н. Милюкова и Ю. В. Готье.

36

Emmons T. Kliuchevsky and His Pupils // Modern Russian Historiography / Ed. by A. G. Mazour. Westport, CT: Praeger, 1975. P. 118–145; Sanders T. J. Historiography of Imperial Russia. N. Y.: Routledge, 1999.

37

См.: Черепнин Л. В. И. В. Сталин о русском феодализме // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1952. Вып. 156. С. 3–18. Эта статья являет собой тревожный эпизод, показывающий, как ученые вынужденно превращались в сикофантов, восхваляющих теории Сталина. Черепнин избежал вопросов об интерпретации своего текста, нанизав несколько цитат из И. В. Сталина на с. 13.

38

Один из бесчисленных примеров см.: Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990. С. 1. Он детализирует хронологию складывания рынка по отраслям: соль в 1640‐х годах, металл в 1660‐х, юфть и вино в конце XVII – начале XVIII века.

39

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России первой половины XVIII века (по материалам внутренних таможен). М.: Изд-во АН СССР, 1949.

40

См.: Bassin M. Geographies of Imperial Identity // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. by D. Lieven. P. 45–63. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. Р. 48.

41

В числе редких исключений: Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина в Сибири и Китае // Труды Института истории РАНИОН. М.: Институт истории РАНИОН, 1926. Вып. I. С. 355–390; Базилевич К. В. Крупное торговое предприятие в Московском государстве в первой половине XVII в. Л.: Изд-во АН СССР, 1933; а также труды Александрова. Более подробно о советских трудах, посвященных купцам, см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State in Western Siberia, 1644–1728. PhD diss., Stanford University, 2007. P. 32–38, 81–85.

42

Бахрушин С. В. К вопросу о предпосылках всероссийского рынка // Бахрушин С. В. Научные труды: Очерки по истории ремесла, торговли и городов Русского централизованного государства XVI – начала XVII в.: в 4 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952–1959 Т. 1. С. 23–326; Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России; Преображенский А. А., Тихонов Ю. Итоги изучения начального этапа складывания всероссийского рынка // Вопросы истории. 1961. № 4. С. 80–109; Тихонов Ю. А. Проблема формирования всероссийского рынка в современной советской историографии // Актуальные проблемы истории России эпохи феодализма: сб. статей / Отв. ред. Л. В. Черепнин. М.: Наука, 1970. С. 200–223; Устюгов Н. В. Экономическое развитие Русского государства в XVII в. и проблема складывания всероссийского рынка // Устюгов Н. В. Научное наследие. Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. М.: Наука, 1974. С. 18–74; Миронов Б. Н. Внутренний рынок России во второй половине XVIII – первой половине XIX в. Л.: Наука, 1981.

43

Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in «Early Modern» Russia // Baron S. H. Muscovite Russia: Collected Essays. London: Variorum Reprints, 1980. P. 321–326; Gerschenkron A. Europe in the Russian Mirror. P. 119–151; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout. Барон согласился, что в XVII веке сложился всероссийский рынок.

44

Baron S. H. Entrepreneurs and Entrepreneurship in Sixteenth-Seventeenth Century Russia // Baron S. H. Explorations in Muscovite History. Brookfield, England: Routledge, 1991. P. 27–58.

45

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity in Russian Foreign Trade // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 155.

46

Мало какие недавние труды обращаются к социальной и культурной стороне сибирской экономической жизни в раннее Новое время. Существующие работы по экономической истории в основном ограничиваются анализом товаров и цен. Историки, сосредоточившиеся на сибирской социальной жизни, уделяли первоочередное внимание военным и администраторам. Антропологи уделили местному населению больше внимания, чем историки.

47

Третий привилегированный класс купцов, суконные сотни, не удостоился подробного исследования Голиковой или Барона. По всей видимости, в конце XVII века эта группа была включена в состав гостиной сотни.

48

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации.

49

Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества в XVI – первой четверти XVIII в. М.; СПб.: АЛЬЯНС-АРХЕО, 2012. Т. 2.

50

Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994; Архив гостей Панкратьевых XVII – начала XVIII вв. / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Т. 1; Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество в XVIII веке (20‐е – начало 60‐х годов). М.: Археографический центр, 1999; Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы / Сост. Н. В. Козлова. М.: Изд-во МГУ, 2002.

51

Привилегированное купечество России во второй половине XVI – первой четверти XVIII в.: сб. документов / Сост. Т. Б. Соловьева, Т. А. Лаптева. М.: РОССПЭН, 2004; Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006; Перхавко В. Б. Первые московские купцы // Преподавание истории в школе. 1994. № 2. С. 4–6; Перхавко В. Б. Торговый мир средневековой Руси. М.: Academia, 2006; Перхавко В. Б. История русского купечества. М.: Вече, 2008.

52

Ransel D. A Russian Merchant’s Tale. Bloomington, IN, 2008; Bernstein L. Russian Eighteenth-Century Merchant Portraits in Words and Oil // Slavic and East European Journal. 2005. Vol. 49. № 3. Р. 407–429.

53

Исключения: Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары в России XVII века. М.: ИРИ, 1992; Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их приказчики в России в XVII в. М.: Б. и., 1992; Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 85–101. Это наблюдение не относится к многочисленным трудам, посвященным торговле России с иностранными государствами.

54

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Charlotte, NC: University of North Carolina Press, 1982.

55

Musgrave P. The Early Modern European Economy. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999. P. 114.

56

Duplessis R. S. Review of The Early Modern European Economy, by Peter Musgrave // Journal of Economic History. 2000. Vol. 60. № 3. P. 877–878.

57

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Р. 25; Postlethwayt M. The Universal Dictionary of Trade and Commerce. 4th ed. N. Y.: A. M. Kelley, 1971. Эта книга, впервые вышедшая в 1766 году, была переводом французского руководства, опубликованного при поддержке государства веком раньше: Savary J. Le parfait négociant, ou Instruction générale pour ce qui regarde le commerce des marchandises de France et des pays étrangers. Paris: Louis Billaine, 1675.

58

Ping-ti Ho. The Salt Merchants of Yang-chou: A Study of Commercial Capitalism in Eighteenth-Century China // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1954. Vol. 17. № 1–2. P. 130–168.

59

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1955.

60

Adams J. The Familial State: Ruling Families and Merchant Capitalism in Early Modern Europe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2005; Dechene L. Habitants and Merchants in Seventeenth-Century Montreal / Transl. by L. Vardi. Montreal: McGill-Queen’s University Press, 1992; Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. XV–XVIII вв. Т. 2. Игры обмена / Пер. Л. Е. Куббеля. М.: Прогресс, 1988. C. 591.

61

Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. // Соловьев С. М. Сочинения: в 18 кн. Кн. 20. Дополнительные работы разных лет / Отв. ред. И. Д. Ковальченко. М.: Мысль, 1996. С. 508.

62

См. несколько статей из числа собранных Бароном в двух сборниках: Baron S. H. Explorations in Muscovite History; Baron S. H. Muscovite Russia.

63

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

64

Тексты, сознательно помещающие Московию в более широкий контекст, см.: Russia Engages the World, 1453–1825 / Ed. by C. H. Whittaker. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2003; Kotilaine J., Poe M. Modernization in the Early Modern Context // Modernizing Muscovy. P. 1–7; Poe M. The Russian Moment in World History. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2003; Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя: циклы русской истории. М.: Алгоритм, 2009; Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History, 1450–1800. Unpublished manuscript, 2013.

65

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. London: A. Strahan, 1790. Original publication, 1759; Smith A. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations / Ed. by E. Cannan. London: Methuen & Co., 1904. Original publication, 1776. Попытки определить капитализм и составить его хронологию наполняют целые библиотеки.

66

Mill J. S. The Principles of Political Economy, with Some of Their Applications to Social Philosophy. 7th ed. London: Longmans, 1909 (1-е изд. – 1848).

67

Smith A. The Theory of Moral Sentiments. Part 1. Chapter 1. «On Sympathy».

68

Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения: в 50 т. Изд. 2‐е. М.: Политиздат, 1955. Т. 2. С. 290.

69

Hirschman A. O. The Passions and the Interests: Political Arguments for Capitalism before Its Triumph. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1997.

70

См.: Takeda J. Between Commerce and Crown: Marseille and the Early Modern Mediterranean. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2011. P. 5–7. Chapter 2.

71

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Chicago: Quadrangle Books, 1972.

72

Trevor-Roper H. The General Crisis of the Seventeenth Century: Religion, Reformation, and Social Change. Indianapolis, IN: Harper & Row, 1967; The General Crisis of the Seventeenth Century / Ed. by L. Smith, G. Parker. London: Routledge, 1997; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years // Journal of Interdisciplinary History. 2009. Vol. 40. № 2. Р. 151–194.

73

The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990; The Political Economy of Merchant Empires / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1991; Lieberman V. B. Beyond Binary Histories: Re-imagining Eurasia to c. 1830. Ann Arbor, MI: University of Michigan Press, 1999.

74

Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2000. Важное замечание: специалисты по экономическому развитию времен холодной войны дискутировали о жизненном уровне.

75

De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 189–190, 194.

76

Бен Файн называет это «горизонтальным пониманием». См.: Brewer J. The Error of Our Ways: Historians and the Birth of Consumer Society // Cultures of Consumption. Working Paper Series 8. 2004. June.

77

См.: De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century after 50 Years. Р. 186; Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1998. Vol. 41. № 3. P. 249–284.

78

Kotilaine J. T. Review of Tamozhennye knigi goroda Velikie Luki 1669–1676 gg., Tamozhennye knigi sibirskikh gorodov XVII veka // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. № 3. P. 655–663.

79

Классическую формулировку тезиса об упадке см.: Steensgaard N. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1974. Первоначально эта книга была опубликована под названием: Steensgaard N. Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century. Copenhagen: Studentlitteratur, 1973. Нильс Стенсгор отстаивал первенство английской и голландской морской торговли по сравнению с торговлей вразнос или аристократической и вымогательской португальской компанией. Следует отметить, что первые рецензенты сочли его монографический труд вызывающим и высокоинтеллектуальным, но критиковали европоцентризм авторского подхода и не были вполне убеждены его доводами. См. рецензии: Digby S. Review of Carracks, Caravans and Companies: The Structural Crisis in the European-Asian Trade in the Early 17th Century, by N. Steensgaard // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. University of London. 1975. Vol. 38. № 1. P. 198–200; Lehman F. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade. by Niels Steensgaard // Pacific Affairs. 1975. Vol. 48. № 3. P. 436–437; Busch B. C. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. The East India Companies and the Decline of the Caravan Trade, by Niels Steensgaard // Middle East Journal. 1975. Vol. 29. № 3. P. 367–368.

80

Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1990. P. 351–370; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade // Journal of the Economic and Social History of the Orient. 1999. Vol. 42. № 4. P. 519–548. Reprinted in: India and Central Asia: Commerce and Culture, 1500–1800 / Ed. by S. C. Levi. N. Y.: Oxford University Press, 2007. P. 93–122.

81

Яркие возражения против тезиса об упадке см.: Frank A. G. ReOrient: From the Centrality of Central Asia to China’s Middle Kingdom // Rethinking Central Asia: Non-Eurocentric Studies in History and Social Structure, and Identity / Ed. by K. A. Erturk. Reading, UK: University of Utah Press, 1999. P. 11–38.

82

См.: Ostrowski D. Toward the Integration of Early Modern Russia into World History // Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History / Ed. by Ch. Witzenrath. Aldershot, UK: Routledge, 2015.

83

Происхождение фразы неизвестно. Ее приписывают Николаю Гоголю и историку Н. М. Карамзину.

84

Musgrave P. The Early Modern European Economy. P. 99.

85

Dunning Ch. James I, the Russian Company, and the Plan to Establish a Protectorate over North Russia // Albion. 1989. Vol. 21. P. 206–226.

86

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations // Baron S. H. Muscovite Russia.

87

См.: LeDonne J. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. N. Y.: Oxford University Press, 1997.

88

См., например: Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State: Russian Autocracy in Comparative Perspective // The Eurasian Context of the Early Modern History of Mainland South East Asia, 1400–1800. Special issue. Modern Asian Studies. 1997. Vol. 31. № 3. P. 635–663.

89

Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

90

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade.

91

Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2002. Русский перевод: Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800 / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2019.

92

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. N. Y.: Cambridge University Press, 2009.

93

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire, 1552–1671. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 2012.

94

Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010; Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. N. Y.: Cambridge University Press, 2008. P. 3–27.

95

Памятники сибирской истории XVIII века. 1700–1713. СПб.: Типография Министерства внутренних дел, 1885. Кн. 1. Репринтное издание: Гаага, 1969–1970. № 12. С. 55–68. Особенно см.: С. 68.

96

Еще до создания Сибирского приказа все присоединенные территории Сибири входили в состав Тобольского разряда, существовавшего до создания Сибирской губернии (1708), то есть являлись отдельной военно-административной единицей со своим разрядным воеводой. Тобольский разряд подчинялся до 1637 года приказу Казанского дворца. – Примеч. науч. ред.

97

Pomeranz K. Social History and World History: From Daily Life to Patterns of Change // Journal of World History. 2007. Vol. 18. № 1. P. 87.

98

Смирнов П. П. Города Московского государства в первой половине XVII века. Киев: Тип. А. И. Гроссман, 1917. Т. 1.

99

ПСЗ-I. № 1654. С. 494. Новоторговый устав 1667 года.

100

Martin J. Medieval Russia, 980–1584. N. Y.: Cambridge University Press, 1995. Р. 295.

101

Sunderland W. Taming the Wild Field. P. 227. Это наблюдение дополняет историографию более поздних периодов, утверждающую, что, как бы парадоксально это ни звучало, если вспомнить, какую роль национализм сыграл в российской и советской истории, строительство русской нации осталось незаконченным проектом. См.: Hosking G. A. Russia: People and Empire, 1552–1917. London: Harvard University Press, 1997; Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. N. Y.: Oxford University, 2001.

102

Tolz V. Russia’s Own Orient: The Politics of Identity and Oriental Studies in Late Imperial and Early Soviet Periods. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 24.

103

LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire in Russia’s Eastern Theater, 1650s–1840s // Cahiers du monde russe. 2006. Vol. 47. № 3. P. 607. В унисон с этим звучит фраза Дэниэла Нексона, назвавшего державу Габсбургов не империей, а «сравнительно конфедеративной династической агломерацией». Цит. по: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment in Early Modern Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2012. Р. 20.

104

Hosking G. The Freudian Frontier. Times Literary Supplement, March 10, 1995. Цит. по: Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations. N. Y.: Cambridge University Press, 2006. Р. 250.

105

Смирнов П. П. Экономическая политика Московского государства в семнадцатом веке // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: Изд. кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 404.

106

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. Эту тему ранее раскрыла И. И. Любименко. См.: Валк С. Н. Инна Ивановна Любименко // Вопросы экономики и классовых отношений в Русском государстве XII–XVII веков. Труды ЛОИИ. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1960. Вып. 2. С. 485.

107

Kivelson V. A. On Words, Sources, Meanings. P. 496.

108

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries, 800–1800. World Economic History / Ed. by Charles Wilson. London: Weidenfeld and Nicolson, 1977. P. 18.

109

Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. N. Y.: Routledge, 1996. Монеты происходили из городов Фризии и Мааса, возможно, и из других мест. Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. Р. 51.

110

Esper T. Russia and the Baltic, 1494–1558 // Slavic Review. 1966. Vol. 25. № 3. Р. 458–462.

111

Martin J. Muscovite Travelling Merchants: The Trade with the Muslim East (15th and 16th cc.) // Central Asian Survey. 1985. Vol. 4. № 3. P. 34.

112

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980.

113

См.: Бартольд В. В. Сочинения. Т. III. Работы по исторической географии. М.: Наука, 1965. С. 90.

114

To Siberia and Russian America: Three Centuries of Russian Eastward Expansion / Ed. and transl. by B. Dmytryshyn, E. A. P. Crownhart-Vaughan, T. Vaughan. Vol. 1. Russia’s Conquest of Siberia, 1558–1700. Portland, OR, 1985. № 113. С. 441.

115

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire: Exploration and Conquest on the Russian Open Frontier, to 1750. Montreal: Queen’s Press, 1973. Р. 190; Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов XVII века на северо-востоке Азии: сб. документов / Сост. Н. С. Орлова. Под ред. А. В. Ефимова. М.: Географгиз, 1951. С. 167–180 (на с. 167–180 находятся документы № 41–54); Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев (1638–1671 гг.): Новые данные и пересмотр старых. СПб.: Тип. Балашева, 1890. С. 1, 16.

116

Davies R. W. Revisions in Economic History: XIV. Russia in the Early Middle Ages // Economic History Review, New Series. 1952. Vol. 5. № 1. Р. 116–127.

117

Kivelson V. A. Merciful Father, Impersonal State. P. 635. См. дискуссию между Маршаллом По и Кивельсон в: Poe M. The Truth about Muscovy. P. 473–499.

118

Goldstone J. The Problem of the «Early Modern» World.

119

Martin J. Medieval Russia. P. 62–76; Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’.

120

Martin J. Medieval Russia. P. 14–16, 68–70.

121

Raffensberger C. Reimagining Europe: Kievan Rus’ in the Medieval World. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012. P. 47.

122

Davies R. W. Revisions in Economic History. Р. 123.

123

Martin J. Medieval Russia. P. 152, 167.

124

Ключевский В. О. Курс русской истории. М.: Соцэкгиз, 1937. Ч. 2. C. 253–255.

125

Polo M. The Book of Ser Marco Polo, the Venetian / Ed. and transl. by H. Yule. London: J. Murray, 1875. Vol. 2. P. 418.

126

Перхавко В. Б. История русского купечества. Глава 3. С. 76, 91.

127

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 203–205.

128

Martin J. The Land of Darkness and the Golden Horde: The Fur Trade under the Mongols, 13th–14th Centuries // Cahiers du monde russe et soviétique. 1978. Vol. 19. № 4. P. 401–421.

129

Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Р. 131.

130

Вельтман А. Ф. Московские городские ряды и Гостиный двор // Москва. Купечество. Торговля: XV – начало ХX века / Сост. А. Р. Андреев. М.: Крафт+, 2007. С. 86.

131

Интерпретации, считающие торговые интересы главной причиной московской экспансии в Сибирь, см.: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’ // Sibérie II: Histoire, cultures, littérature, questions sibériennes. Paris: Institut d’études slaves, 1999. P. 67–79; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade; Foust C. Russian Expansion to the East through the Eighteenth Century // Journal of Economic History. 1961. Vol. 21. № 4. Р. 469–482.

132

Martin J. Treasure in the Land of Darkness: The Fur Trade and Its Significance for Medieval Russia. N. Y.: Cambridge University Press, 2004.

133

Martin J. Muscovite Travelling Merchants. P. 25.

134

Исхаков Д. М., Измайлов И. Л. Этнополитическая история татар. Казань: Школа, 2007.

135

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока в XVI веке. М.: Госкультпросветиздат, 1956.

136

Christian D. Silk Road or Steppe Roads?: The Silk Roads in World History // Journal of World History. 2000. Vol. 11. № 1. Р. 1–26; Hansen V. Silk Road: A New History. N. Y.: Oxford University Press, 2012. Р. 10.

137

Ленхофф Г. Д., Мартин Дж. Б. Торгово-хозяйственный и культурный контекст «Хожения за три моря» Афанасия Никитина // Труды Отдела древнерусской литературы. T. XLVII. СПб.: Дмитрий Буланин, 1993. С. 95–126.

138

Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. М.; Л.: ОГИЗ, 1935. С. 42–45; Crummey R. O. The Formation of Muscovy, 1304–1613. N. Y.: Routledge, 1987.

139

Ленхофф и Мартин поднимают этот вопрос, а Мэри Джейн Максвелл его исследует в своей статье: Maxwell M. J. Afanasii Nikitin: An Orthodox Russian’s Spiritual Voyage in the Dār al-Islām, 1468–1475 // Journal of World History. 2006. Vol. 17. № 3. P. 243–266.

140

Ср.: Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. М.: Гослитиздат, 1960.

141

Foltz R. C. Religions of the Silk Road. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1999.

142

Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia, by Josafa Barbaro and Ambrogio Contarini. London: Hakluyt Society, 1873.

143

Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe // States, Societies, Cultures East and West: Essays in Honor of Jaroslaw Pelenski / Ed. by J. Duzinkiewicz. N. Y.: Ross Pub Inc, 2004. P. 653.

144

Довнар-Запольский М. В. Торговля и промышленность // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 331.

145

См.: Ostrowski D. Interconnections: Russia in World History. Chapter 4.

146

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 55.

147

Флоря Б. Н. Привилегированное купечество и городская община в Русском государстве (вторая половина XV – начало XVII вв.) // История СССР. 1977. № 5. С. 149.

148

Martin J. Medieval Russia. P. 319–329. В своей книге «Странствующие московские купцы» (Martin J. Muscovite Travelling Merchants) Мартин пришла к выводу, что развитие государственной торговли между Россией и Османской империей повредило частной торговле.

149

Герберштейн С. Записки о Московии / Пер. с нем. А. И. Малеина, А. В. Назаренко. М.: Изд-во МГУ, 1988.

150

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations.

151

Бахрушин С. В. Иван Грозный // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. II. С. 309–311; Martin J. Muscovite Travelling Merchants. Р. 34; Noonan T. S., Kovalev R. K. «The Furry 40s»: Packaging Pelts in Medieval Northern Europe. Р. 653.

152

Bushkovitch P. Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardians in the Russian Boyar Elite, 1560–1700 // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1–2. P. 9–30.

153

Лицевой летописный свод XVI века / Пер. Е. Н. Казаковой. Кн. 23, 1557–1567 гг. М.: Фирма «АКТЕОН», 2010. Кн. 23, 98, 101, 102.

154

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9.

155

Bond E. A. Russia at the Close of the Sixteenth Century. London: Routledge, 2010. P. XIV–XX. Есть версия, что торговля оружием началась по английской инициативе: Yakobson S. Early Anglo-Russian Relations (1553–1613) // Slavonic and East European Review. 1935. Vol. 13. № 39. P. 597–610.

156

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 71; Matthee R. P. Anti-Ottoman Politics and Transit Rights: The Seventeenth-Century Trade in Silk between Safavid Iran and Muscovy // Cahiers du monde russe. 1994. Vol. 35. № 4. P. 739–761.

157

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока. С. 67.

158

Romaniello M. P. «In Friendship and Love»: Russian Travels to Muslim Lands in the Early Modern Era // Historical Yearbook. 2009. Vol. 6. P. 113; Matthee R. P. Anti-Ottoman Politics and Transit Rights. P. 746. Мартин сообщает, что первое посольство в Персию состоялось в 1588 году. Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 75.

159

См. письма в: Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen / Ed. by E. D. Morgan, C. H. Coote: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1886. Vol. 2. P. 384–406. Цитата: P. 389.

160

Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 147.

161

Baron S. H. Muscovy and the English Quest for a Northeastern Passage to Cathay (1553–1584) // Baron S. H. Explorations in Muscovite History.

162

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. P. 194.

163

Willan T. S. The Early History of the Russia Company. Manchester, UK: Manchester University Press, 1956.

164

Арель считает, что голландская победа была не такой уж решительной. См.: Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English. P. 401–447.

165

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity. P. 572–574.

166

Baron S. H. The Muscovy Company, the Muscovite Merchants and the Problem of Reciprocity. P. 572.

167

Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century // Scandinavian Economic History Review. 1955. Vol. 3. № 2. P. 123–155.

168

Gelder M. van. Library of Economic History. Trading Places: The Netherlandish Merchants in Early Modern Venice. Boston: Brill, 2009. Vol. 1.

169

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade, 1585–1740. N. Y.: Clarendon Press, 1989.

170

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Chapter 1.

171

Baron S. H. Ivan the Terrible, Giles Fletcher, and the Muscovite Merchantry // Baron S. H. Muscovite Russia; Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations. Ходарковский (Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 64) и Ледонн (LeDonne J. The Russian Empire and the World. Р. XV. P. 368) признают отсутствие у российского руководства ясно сформулированной стратегии.

172

Kollmann N. Sh. Muscovite Russia, 1450–1598 // Russia: A History / Ed. by Gregory L. Freeze. N. Y.: Oxford University Press, 1997. P. 27–54. См. также: Ostrowski D. The Façade of Legitimacy: Exchange of Power and Authority in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 2002. Vol. 44. № 3. P. 534–563; Henshall N. The Myth of Absolutism: Change and Continuity in Early Modern European Monarchy. N. Y.: Routledge, 1992.

173

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 26–63; Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development in «Early Modern» Russia // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 321–336.

174

Я использую термин «активизм» вместо «меркантилизм». Меркантилизм в первую очередь ассоциируется с аккумуляцией драгоценных металлов и положительным балансом торговли. Хотя Московия действительно имела в XVII веке положительный баланс торговли, в Сибири государство было больше заинтересовано добиваться регулярных визитов иностранных купцов, которые привозили бы товары в Российскую империю.

175

Русский архив. 1864. Т. 2. С. 750–751. Цит. в: Ostrowski D. The Façade of Legitimacy. P. 562.

176

Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 324.

177

Сергей Богатырев описывает Московию как государство активизма, хотя использует иной фокус зрения. См.: Bogatyrev S. Localism and Integration in Muscovy // Russia Takes Shape: Patterns of Integration from the Middle Ages to the Present / Ed. by S. Bogatyrev. Helsinki: Academia Scientiarum Fennica, 2004. P. 103.

178

Смирнов П. П. Экономическая политика в XVII в. // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев: кн. маг. Н. Я. Оглоблина, 1912. Т. 3. С. 404.

179

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства в XVI и XVII столетиях. СПб.: Изд. Николая Тиблена, 1862. C. 56; Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири в XVII в. М.: Наука, 1967. С. 170; Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 76–77; Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier: Views of Siberia and the Far East in Pre-Petrine Russia // Journal of Historical Geography. 1988. Vol. 14. № 1. P. 3–21. Бассин придает чрезмерное значение пушнине.

180

Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden. P. 97, 99.

181

Stevens C. B. Trade and Muscovite Economic Policy toward the Ukraine: The Movement of Cereal Grains during the Second Half of the 17 c. // Ukrainian Economic History: Interpretive Essays / Ed. by I. S. Koropeckyj. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1991. P. 172–185.

182

LeDonne J. The Russian Empire and the World. P. 23–24, 348.

183

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 706. Л. 11–13.

184

Когда в августе 1998 года российский дефолт по государственным долговым обязательствам привел к финансовому кризису, одним из открытий во время изучения последствий стало то, насколько большая часть российской экономики функционирует на основе бартера. От мелких взаиморасчетов и зарплат на фабриках до масштабных транзакций республиканского уровня платежи натурой были столь масштабны, что глубоко поразили наблюдателей. Принимая это во внимание, мы, однако же, не обязаны предполагать преемственность: Московия XVII века была высокомонетизированной страной. Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 2. О бартерной экономике в современной России см.: LaFraniere S. The Cashless Society: Bartering Chokes Russian Economy // Washington Post. 1998. September 3. Р. A1; Woodruff D. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1999.

185

Недавнее рассуждение на тему меркантилизма см.: Findlay R., O’Rourke К. Н. Power and Plenty: Trade, War, and the World Economy in the Second Millennium. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007. Chapter 5.

186

Wilson C. H. Trade, Society and the State // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 4. The Economy of Expanding Europe in the Sixteenth and Seventeenth Centuries / Ed. by E. E. Rich, C. H. Wilson. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1967. P. 487–576, 496–497.

187

Ibid. P. 505.

188

Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize. Р. 186, 197; Longworth P. Alexis: Tsar of All the Russias. London: F. Watts; First Edition, 1984. P. 27.

189

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 3.

190

De Divitiis G. P. English Merchants in 17th c. Italy / Transl. by S. Parkin. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1997. Chapter 1.

191

Ibid.

192

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 145; Bushkovitch P. The Merchants of Moscow, 1580–1650. N. Y.: Cambridge University Press, 1980. P. 159.

193

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 145; Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants in Sixteenth-Century Russia // Slavic Review. 1978. Vol. 37. № 3. P. 381–398.

194

Милюков П. Н. Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформа Петра Великого. 2‐е изд. СПб.: Тип. М. М. Стасюлевича, 1905. С. 74, 115–117.

195

Braddick M. J. The Nerves of State: Taxation and the Financing of the English State, 1558–1714. N. Y.: Manchester University Press, 1996. Следует отметить, что значительная часть английских таможенных пошлин попала под контроль парламента только после 1660 года.

196

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Р. 2–4.

197

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения в XVI, XVII и XVIII столетиях. Днепропетровск: Гос. изд-во Украины, 1929. С. 10. С. 12, примечание 3.

198

Romaniello M. P. «In Friendship and Love». P. 8.

199

В отличие от России, «основная масса доходов государства Великих Моголов происходила от доходов с земли… Не более пяти процентов доходов были доходами с таможен». Pearson M. N. The Portuguese in India. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. Р. 27.

200

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов. С. 160–174; Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. P. 78, 91–96; Romaniello M. P. «In Friendship and Love». P. 117.

201

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока.

202

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 5.

203

To Siberia and Russian America. P. LX.

204

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае («Роспись» И. Петлина и статейный список Ф. И. Байкова). М.: Наука, 1966. Хотя иногда утверждают, что Иван IV направил посольство в Китай (Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 142. Примечание 1), Курц обнаружил, что это ошибка, начало которой положил Карамзин, ошибочно отнесший экспедицию Петлина к 1567‐му, а не к 1618 году. Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 20–21.

205

Грамота томскому воеводе И. Ф. Шаховскому, 7 мая 1620 г. // Русско-монгольские отношения / Сост. Г. И. Слесарчук и др.: в 4 т. М.: Вост. лит., 1959–2000. Т. 1. 1607–1636. № 44. С. 97–99; To Siberia and Russian America. № 34. P. 99.

206

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 77–101; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы: в 2 т. / Сост. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Ред. С. Л. Тихвинский. М.: Наука, 1969–1972. № 85, 86.

207

Чимитдоржиев Ш. Б. Из истории русско-монгольских экономических связей XVII в. // История СССР. 1964. № 2. С. 151–156; Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР / Под ред. А. Н. Самойловича // Труды Историко-археографического института и Института востоковедения. Материалы по истории народов СССР. Вып. 3. Ч. 1. Торговля с Московским государством и международное положение Средней Азии в 16–17 вв. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 64; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. № 86. С. 217; № 87. С. 219; Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Cambridge, MA: Belknap Press, 2005. P. 105.

208

Русская историческая библиотека: в 39 т. СПб.-Л.: Тип. В. С. Балашева и К, 1872–1929. СПб., 1894. Т. 15. С. 1–85; Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею в XVI–XVII вв. // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 2‐е изд. Кн. 3 (146) (июль – сентябрь 1888 г.). М., 1889. С. 1–62; Romaniello M. P. «In Friendship and Love».

209

Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 56.

210

Avril P. Voyage en divers États d’Europe et d’Asie, entrepris pour découvrir un nouveau chemin à la Chine. Paris: C. Barbin, J. Boudot, G. et L. Josse, 1693. P. 143.

211

О «меркурианстве» см.: Слёзкин Ю. Эра Меркурия: евреи в современном мире. М.: Новое литературное обозрение, 2005. Глава 1.

212

Один из многочисленных примеров: Наказ Пазухиным // Русская историческая библиотека. Т. 15. С. 20.

213

Жалованная грамота царя Ивана Васильевича Якову и Григорию Строгановым об освобождении на 20 лет от разных податей и повинностей их земель и людей на Тахчеях и на Тоболе, 30 мая 1574 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937. Т. 1. Приложение. Грамоты 1556–1635 гг. Грамота № 5. С. 340.

214

РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 153–257.

215

Памятники дипломатических и торговых сношений Московской Руси с Персией / Под ред. Н. И. Веселовского. Т. 3. Царствование Михаила Федоровича. СПб.: Скоропечатня П. О. Яблонского, 1898. C. 650–654.

216

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century; Yi Eunjeong. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul: Fluidity and Leverage. Leiden: Brill, 2003. P. 167–168. Отдельное жилье для иностранцев было обыкновенной практикой в Средневековье и раннее Новое время. См.: Constable O. R. Housing the Stranger in the Mediterranean World: Lodging, Trade and Travel in Late Antiquity and the Middle Ages. N. Y.: Cambridge University Press, 2003. Позднее эта практика распространилась и на Московское государство. См.: Baron S. H. The Origins of Seventeenth-Century Moscow’s Nemeckaja Sloboda // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 1–17.

217

Musgrave P. The Early Modern European Economy.

218

Ледонн тоже признал эту проблему. LeDonne J. Proconsular Ambitions on the Chinese Border // Cahiers du monde russe. 2004. Vol. 45. № 1. P. 53.

219

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. C. 56; Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia and Its Trade, 1550–1900. Boston, 2002. Р. 233. Желание соединить Россию с рынками Индии стояло за неудачной попыткой Петра I завоевать Центральную Азию. См.: Druhe D. N. Russo-Indian Relations, 1466–1917. N. Y.: Vantage Press, 1970.

220

Включен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов.

221

Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 196; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 15, 88–90.

222

De Vries J. The Limits of Globalization in the Early Modern World // Economic History Review. 2010. Vol. 63. № 3. Р. 710–733.

223

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. P. 153. Table 10. Всего тюков – 1500. См.: Matthee R. P. The Politics of Trade in Safavid Iran: Silk for Silver, 1600–1730. N. Y.: Cambridge University Press, 1999.

224

Подробнее о попытках государства заработать на ревене см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 9. Больше об использовании ревеня и о торговле им в раннее Новое время см.: Monahan E. Locating Rhubarb: Early Modernity’s Relevant Obscurity // Early Modern Things: Objects and Their Histories, 1500–1800 / Ed. by P. Findlen. London: Routledge, 2013. P. 227–251. См. также: Foust C. Rhubarb: The Wondrous Drug. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1992.

225

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. Chapter 4.

226

Козинцева Р. И. Участие казны во внешней торговле России // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1973. Т. 91. С. 267–337.

227

Fisher R. The Russian Fur Trade, 1550–1700. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Chapter 5. P. 79 (цитата).

228

Опубликованный учебник сообщает, что «государство обладало монополией на пушной промысел». Naumov I. V. The History of Siberia / Ed. by David N. Collins. N. Y.: Routledge, 2006. Р. 227. См. также: Mancall M. Russia and China: Their Diplomatic Relations to 1728. N. Y.: Harvard University Press, 1971. Р. 178; Etkind A. Barrels of Fur: Natural Resources and the State in the Long History of Russia // Journal of Eurasian Studies. 2011. Vol. 2. № 2. Р. 164–171.

229

Главное отличие заключалось в том, что в Западной Европе региональные пошлины вводили гильдии и/или городские власти, иногда при поддержке государства. В России их вводила центральная власть, часто направлявшая таможенные доходы на оплату местных государственных расходов.

230

О российском таможенном управлении: Тихонов Ю. А. Таможенная политика Русского государства с середины XVI в. до 60‐х годов XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. 53. С. 258–290; Раздорский А. И. Торговля Курска в XVII веке: По материалам таможенных и оброчных книг города / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 11–57; Шумилов М. М. Торговля и таможенное дело в России: становление, основные этапы развития (IX–XVII вв.). СПб.: Дмитрий Буланин, 2006.

231

Экономическая история России с древнейших времен до 1917 г.: энциклопедия: в 2 т. / Под ред. В. В. Алексеева и др. М.: РОССПЭН, 2008. Т. 1. С. 406; Т. 2. М.: РОССПЭН, 2009. С. 844.

232

Базилевич К. В. К вопросу об изучении таможенных книг XVII в. // Проблемы источниковедения. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1936. Вып. 2.

233

Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants. P. 381–398.

234

Мерзон А. Ц. Таможенные книги: Учебное пособие по источниковедению истории СССР. М.: Б. и., 1957. С. 11. В то время как рублевая пошлина была основой косвенного налогообложения (то есть налогов на покупки, а не прямых налогов с индивидуума или с имущества) в Центральной России, десятинный сбор играл аналогичную роль в Сибири.

235

Тихонов Ю. А. Таможенная политика. С. 333–346.

236

ПСЗ-I. Т. 1. № 107. С. 302–305 (25 октября 1653 г.); Базилевич К. В. К вопросу об изучении таможенных книг. С. 71–89.

237

ПСЗ-I. Т. 1. № 408. С. 677 (22 апреля 1667 г.).

238

Остается неясным, существовал ли когда-либо в Европейской России десятинный сбор. У этого налога были древние корни. Начиная с VIII столетия его собирали в прикаспийских землях; византийский император, вероятно, взимал в черноморском порту Херсонесе десятипроцентный налог с товаров. См.: Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’. Р. 10, 42. Церковная десятина была традиционно десятипроцентным налогом, который церковь часто собирала в средневековых европейских общинах, но в Киеве и некоторых других древнерусских городах государство предоставляло церкви доход, собранный в каждую десятую неделю. См.: Мерзон А. Ц. Таможенные книги. С. 11. Когда Москва распространила свою власть на Сибирь, где она начала собирать коммерческие налоги уже в XVI веке, она воспроизвела существующую инфраструктуру, что привело к созданию в Сибири внутренних таможен. Сложно представить, откуда мог прийти ставший стандартным десятинный сбор, если не из Европейской России.

239

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. М.: Русское слово, 2006. С. 331. В 1679–1680 годах доход от таможен и кабаков составлял 53,5% дохода Российского государства. Иванцова Г. И., Долгушина Е. И., Перминова Е. А. Тюменская таможня: прошлое и настоящее / Отв. ред. О. В. Трофимова. Тюмень: Изд-во ГАТО, 1998. С. 4; Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. Р. 159.

240

Bushkovitch P. Taxation, Tax Farming, and Merchants. P. 381.

241

Kotilaine J. T. Mercantilism in Pre-Petrine Russia. P. 143–174; Arel M. S. The Arkhangel’sk Trade, Empty State Coffers, and the Drive to Modernize; Базилевич К. В. Элементы меркантилизма в экономической политике правительства Алексея Михайловича // Ученые записки МГУ. М.: Изд-во МГУ, 1940. Вып. 41. С. 1–34.

242

Масштабная дискуссия на эту тему: Coleman D. C. Mercantilism Revisited // Historical Journal 1980. Vol. 23. Р. 773–791. Недавние исследования на тему меркантилизма см.: Findlay R., O’Rourke К. Н. Power and Plenty. Chapter 5; Early Modern Capitalism: Economic and Social Change in Europe, 1400–1800. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2007.

243

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 498.

244

Ibid. P. 543.

245

De Vries J. The Economy of Europe in an Age of Crisis, 1600–1750. N. Y.: Cambridge University Press, 1976. Р. 236.

246

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 498.

247

Бакланова Н. А. Ян де-Грон, прожектер в Московском государстве XVII века // Ученые записки Института истории РАНИОН. М.: РАНИОН, 1929. Т. 4. С. 117; Смирнов П. П. Экономическая политика в XVII в.

248

Wilson C. H. Trade, Society and the State. P. 497, 505.

249

Goffmann D. The Ottoman Empire and Early Modern Europe. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. Р. 177.

250

Baron S. H. A. L. Ordin-Nashchokin and the Orel Affair // Baron S. H. Explorations in Muscovite History.

251

Про Антона Лаптева рассказывали, что это был ярославский купец, отправившийся в Голландию продавать свои товары. Голландцы сговорились и отказались покупать его товары, как бы дешево он их ни предлагал. Тогда он вернулся в Архангельск, голландцы последовали за ним и немедленно купили товар по наивысшей указанной им цене, тем самым показывая, что России не следует посягать на их доходы от транспортировки товаров. См.: Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. С. 515.

252

Репин Н. Н. Торговля России с европейскими странами на отечественных судах (конец XVII – середина 60‐х годов XVIII в.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1987. Т. 112. С. 142.

253

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 206–207; Daniel W. Entrepreneurship and the Russian Textile Industry: From Peter the Great to Catherine the Great // Russian Review. 1995. Vol. 54. № 1. Р. 1–25; Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development.

254

Иллюстрацию этой динамики см.: Kotilaine J. T. Artisans: The Prokofiev Family // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 188–197.

255

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 458.

256

Marshall P. J. Europe and the Rest of the World // The Short Oxford History of Eighteenth-Century Europe, 1688–1815 / Ed. by T. C. W. Blanning. N. Y.: Oxford University Press, 2000. P. 229–230.

257

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. М.: Сотрудник школ, 1905.

258

Ogilvie S. C. Institutions and European Trade: Merchant Guilds, 1000–1800. N. Y.: Cambridge University Press, 2011.

259

Childs W. Commerce and Trade // The New Cambridge Medieval History / Ed. by C. Allmand. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1998. Vol. 7. Р. 145–160; Musgrave P. The Early Modern European Economy. Р. 51–53.

260

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade.

261

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’.

262

Аввакум. Житие протопопа Аввакума. С. 87.

263

Россия. Полное географическое описание нашего отечества. Т. 16. Западная Сибирь: Тобольская и Томская губернии / Под ред. В. П. Семенова; под общ. рук. П. П. Семенова и В. И. Ламанского; сост. И. П. Толмачев и др. СПб.: А. Ф. Девриен, 1907. Хорошее описание сибирской географии см.: Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made. N. Y.: Routledge, 1999.

264

Fund W. West Siberian Broadleaf and Mixed Forests // Encyclopedia of Earth. 2014.

265

Christian D. Silk Road or Steppe Roads?

266

Атлас Азиатской России / Под общ. рук. Г. В. Глинки, текст ред. И. И. Тхоржевский, общ. ред. карт М. Цветкова. СПб.: Изд. Переселенческого управления, 1914. Т. 1. С. 81.

267

Mann Ch. C. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus. N. Y.: Vintage, 2005.

268

Collins D. Subjugation and Settlement in Seventeenth- and Eighteenth-Century Siberia // The History of Siberia / Ed. by Alan Wood. N. Y.: Routledge, 1991. Р. 45.

269

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 1. 1700–1713. № 31. С. 128–129.

270

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию (1558–1560 гг.) / Пер. Ю. В. Готье // Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. М.: Соцэкгиз, 1938. С. 169.

271

Historia de Sibiria. История о Сибири // Титов А. Сибирь в XVII веке: сб. старинных русских статей о Сибири и прилежащих к ней землях. М.: Г. Юдин, 1890. С. 132 (латинский оригинал). С. 181 (русский перевод).

272

Tomilov N. A., Frank A. J. Ethnic Processes within the Turkic Population of the West Siberian Plain (Sixteenth – Twentieth Centuries) // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 2–3. P. 221–232.

273

The History of Bukhara / Transl. and ed. by R. N. Frye. Cambridge, MA: The Mediaeval Academy of America, 1954; Foltz R. C. Religions of the Silk Road. Р. 89–110.

274

Bahadir Ebülgâzî. A General History of the Turks, Moguls, and Tatars, Vulgarly Called Tartars. Together with a Description of the Countries they Inhabit: in 2 vols. London: Printed for J. and J. Knapton, J. Darby, A. Bettesworth et al. 1730. Абульгази-хан был ханом Хорезма.

275

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 13, 107–109.

276

Morgan D. The Mongols. N. Y.: B. Blackwell, 1986. P. 40–44. 204–205; Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009. P. 191–194.

277

Golden P. B. Central Asia in World History. N. Y.: Oxford University Press, 2011. P. 91.

278

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 109.

279

Morgan D. The Mongols. P. 141–144; Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. P. 189.

280

Bustanov A. K. Notes on the Yasavῑya and Naqshbandῑya in Western Siberia in the 17th – Early 20th Centuries // Islam, Society, and States across the Qazaq Steppe (18th – Early 20th Centuries) / Ed. by Niccolò Pianciola, Paolo Sartori. Vienna: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2013. P. 69–94; Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity among the Tatars and Bashkirs of Russia. Boston: Brill, 1998. Р. 73; Lapidus I. M. A History of Islamic Societies. 2nd ed. N. Y.: Cambridge University Press, 2002. Р. 342.

281

Foltz R. C. Religions of the Silk Road. Р. 90–130.

282

Beckwith Ch. Empires of the Silk Roads. P. 196.

283

Martin J. Medieval Russia. P. 155.

284

О том, почему «Золотая Орда» – ошибочное название, см.: Ostrowski D. Golden Horde // Encyclopedia of Russian History. N. Y.: Macmillan Reference USA, 2004. Vol. 2. P. 571–573.

285

Frank A. J. The Western Steppe: Volga-Ural Region, Siberia and the Crimea // Cambridge History of Inner Asia / Ed. by N. DiCosmo, A. J. Frank, P. B. Golden. N. Y.: Cambridge University Press, 2009. P. 237–259; Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации с древнейших времен и до XX века / Отв. ред. А. Я. Дегтярев. М.: Изд-во МГУ, 1996. С. 434.

286

Martin J. Medieval Russia. P. 218. По мнению Мартин, Тохтамыш бежал в Тюмень. Фрэнк пишет, что в 1427 году столицей стала Чинги-Тура, что означает «десять тысяч». Я предполагаю, что он имеет в виду не основание города, а придание ему столичного статуса. Frank A. J. The Western Steppe. P. 251.

287

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. Новосибирск: Наука, 1982. С. 99; Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 153–162.

288

Русские впоследствии «основали» Тюмень в 1586 году на месте Чинги-Туры, а Тобольск – слегка вниз по течению от Искера. Г. Ф. Миллер сообщил, что руины Искера располагались в 16 км от Тобольска.

289

Лицевой летописный свод. Кн. 23, 99, 101.

290

To Siberia and Russian America. № 3 (Грамота 1574 г.).

291

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 67.

292

Чулошников А. Торговля Московского государства с Средней Азией в XVI–XVII веках // Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Л.: Изд-во АН СССР, С. 61–88: http//kungrad.com/history/doc/torg/3/.

293

Frank A. J. The Western Steppe. P. 252–253. О возможных попытках Кучума по набору исламских кадров см.: Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года / Под ред. С. О. Шмидта. М.: Вост. лит., 1960. С. 93–94; Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families: The Descendants of Sayyid Ata // Journal of Islamic Manuscripts. 2011. Vol. 2. № 1. P. 81.

294

Москва со свойственной ей ориентацией на монгольские/азиатские образцы последовала тюркскому обычаю и назвала эту дань ясак.

295

Скрынников Р. Г. Сибирская экспедиция Ермака. С. 98.

296

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 1.

297

Martin J. Treasure in the Land of Darkness.

298

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 67. Выражаю благодарность Мэтью Романьелло, указавшему, что нет данных, которые бы недвусмысленно доказывали, что это событие имело место.

299

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

300

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 69.

301

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 67–79.

302

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 82.

303

Brumfield W. C. A. History of Russian Architecture. N. Y.: University of Washington Press, 1993. P. 244, 246. Fig. 309.

304

Жалованная грамота царя Ивана Васильевича Григорию Строганову о финансовых, судебных и торговых льготах на пустые места по реке Каме, 4 апреля 1558 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 2. С. 330–335.

305

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 86.

306

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

307

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 5. С. 332–334; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 89.

308

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 2. С. 325–327.

309

Некоторые ученые называют 1581 год годом завоевания. Frank A. J. The Western Steppe. Р. 250; Yermak’s Campaign in Siberia / Ed. by T. Armstrong. London: Hakluyt Societ, 1975. P. 7, 70.

310

Miller G. F., Pallas P. S. Conquest of Siberia by Chevalier Dillon, and the history of the transactions, wars, commerce &c. &c. carried on between Russian and China, from the earliest period. 2nd ed. London: Allen and Co., 1843. P. 20; Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 78, 90, 103; Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 68. Хотя я согласна с мнением Дженет Мартин, что торговля была важным соображением для Ивана IV, я скептично отношусь к мысли, что он вначале был противником завоевания. В своем письме от 16 ноября 1581 года Иван IV критиковал Строгановых за экспедицию Ермака, но не потому, что он был противником агрессивных действий в регионе (см. письма 1572 и 1574 годов), а потому, что он не одобрял использование Строгановыми людских ресурсов в этом конкретном случае: он был недоволен тем, что они отправили войско на восток, когда ситуация к западу, в Пермском крае, была в высшей степени нестабильной. См.: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 7. С. 335–336.

311

Есиповская летопись. Основная редакция // Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. Ч. 1. Группа Есиповской летописи. М.: Наука, 1987. Глава 24. С. 63.

312

Miller G. F., Pallas P. S. Conquest of Siberia by Chevalier Dillon. P. 23. Строгановская летопись сообщает, что Ермак заночевал «на перекопи», то есть у канала, соединяющего две части реки. Строгановская летопись по Толстовскому списку // Сибирские летописи. СПб.: Тип. И. Н. Скороходова, 1907. Глава 29. С. 81.

313

Некоторые эпизоды завоевания Сибири Ермаком, а также последующие события излагаются в Есиповской и Строгановской летописях по-разному. См.: Yermak’s Campaign in Siberia. Chapter 20, 25, 27, 28, 30.

314

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 2. С. 327.

315

Там же. № 5. С. 334.

316

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. P. 198. Голландские экспедиции состоялись в 1593–1596 годах.

317

Baron S. H. Muscovy and the English Quest for a Northeastern Passage to Cathay. P. 13; Dahlmann D. Sibirien: Vol. 16. Jahrhundert bis zur Gegenwart. Munich: Ferdinand Schöningh, 2009. Р. 57–59.

318

Грамота царя Ивана Васильевича в слободку на Каме Якову и Григорию Строгановым о посылке ратных людей для приведения к покорности черемисов и других народов, производивших грабежи по реке Каме, 6 августа 1572 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 4. С. 338–339.

319

Graham S. Boris Godunof. New Haven, CT: Ernest Benn Limited, 1933. Р. 22.

320

Тюмень (1586), Тобольск (1587), Лозьва (1590), Пелым (1593), Березов (1593), Тара (1594), Сургут (1594), Нарым (1595–1596), Верхотурье (1598).

321

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 8–9; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade.

322

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire.

323

Martin J. Medieval Russia. P. 316.

324

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. С. 12.

325

Павел Иовий Новокомский. Книга о посольстве Василия, великого государя Московского / Пер. А. И. Малеина // Герберштейн С. Записки о московитских делах; Павел Иовий Новокомский. Книга о московитском посольстве. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1908. С 276. Цит. в: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 69.

326

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9.

327

Вилков О. Н. Пушной промысел в Сибири // Наука в Сибири. 1999. 19 ноября. № 45 (2231).

328

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’; Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 95.

329

Родес И. Состояние России. С. 163–167.

330

Архангельский С. И. Дипломатические агенты Кромвеля в переговорах с Москвой // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1935. Т. 5. С. 139–140.

331

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 248.

332

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 17.

333

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 108, 116; Павлов П. Н. Пушной промысел в Сибири XVII в. Красноярск: Б. и., 1972; Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири в XVII в. Красноярск: Изд-во Краснояр. пед. ин-та, 1974.

334

Вилков О. Н. Пушной промысел в Сибири.

335

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 250.

336

Early Voyages and Travels to Russia and Persia by Anthony Jenkinson and Other Englishmen / Ed. by E. D. Morgan, C. H. Coote: in 2 vols. London: Hakluyt Society, 1886. Vol. 1. P. LXV.

337

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. Р. 67.

338

Martin J. Muscovy’s Northeastern Expansion: The Context and a Cause // Cahiers du monde russe et soviétique. 1984. Vol. 24. № 4. P. 459–470.

339

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 190–191.

340

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. Р. 408.

341

В XVI веке Флетчер писал, что лучшие соболя происходят с Русского Севера. Но вскоре после этого они вымерли. Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 9; Родес И. Состояние России. С. 161; Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 36, 472.

342

Башкатова З. В. Пушная торговля города Тары в середине XVII в. // Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Б. и., 1987. С. 87.

343

Vinkovetsky I. Russian America: An Overseas Colony of a Continental Empire, 1804–1867. N. Y.: Oxford University Press, 2011. Р. 71. Мэтью Романьелло подчеркивает это в своей рецензии: Romaniello M. Review of Vinkovetsky Ilya, Russian America: An Overseas Colony of a Continental Europe, 1804–1867, H-empire, H-Net Reviews: https://www.h-net.org/reviews/showrev.php?id=33342.

344

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 120–121.

345

Прибыльные дела сибирских воевод и таможенных голов XVII – начала XVIII вв. / Сост. М. О. Акишин. Новосибирск: Изд-во СО РАН, «филиал Гео», 2000. С. 52.

346

Оглоблин Н. Н. Семен Дежнев.

347

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 11.

348

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 332.

349

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 106.

350

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 226. Этот вывод показывает эволюцию взглядов Джорджа Ланцева. В монографии 1943 года он описывает таможенное управление как способ «отнять у частных торговцев самый ценный мех», потому что государство не могло надеяться эксплуатировать «сибирские ресурсы пушнины исключительно в своих собственных интересах». Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 132–133.

351

To Siberia and Russian America. P. XXXVI.

352

Вместо слов «завоевание» или «аннексия» российская историография, как правило, описывает установление российского владычества в Сибири при помощи эвфемизма «освоение».

353

Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел: в 6 т. М.: Тип. Н. С. Всеволожского, 1813–1894. Т. 2. № 65. С. 129.

354

Рынок в Тюмени были построен лишь в 1600 году. Можно только представить себе, насколько сложно было воеводам регламентировать торговое пространство до постройки рынка. Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. Новосибирск: Кн. изд-во, 1989. С. 269–274.

355

Грамота на Тюмень воеводе князю Григорию Долгорукому с товарищами о торговле бухарцев и ногайцев в Тюмени, 31 августа 1596 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 150–151.

356

Грамота на Тюмень воеводе князю Григорию Долгорукому с товарищами о торговле бухарцев и ногайцев в Тюмени, 31 августа 1596 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 150–151. Цит. в: Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью в XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1983. С. 27.

357

Грамота из Приказа Казанского дворца тарскому воеводе И. В. Масальскому, 27 февраля 1608 г. // Русско-монгольские отношения. Т. 1. № 3. С. 24–25. Возможно, непосредственной причиной этого приказа стала нехватка необходимых товаров. К этому времени бухарцы уже облагались пошлинами, но в случае суровой нужды пошлины могли не взиматься.

358

Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 78–108.

359

Русско-монгольские отношения. Т. 1. № 3, 4. С. 24–30; Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия. С. 104; Башкатова З. В. Город Тара и его торговля в XVII в. // Таможенные книги сибирских городов XVII века. Вып. 1: Сургут и Тара / Гл. ред. Д. Я. Резун. Новосибирск: РИПЭЛ плюс, 1997. С. 69.

360

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 492 (1698 г.).

361

Башкатова З. В. Город Тара и его торговля. С. 69.

362

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 207.

363

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. // Русское государство в XVII веке / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 359.

364

Кафенгауз Б. Б. Очерки внутреннего рынка России. С. 194–199.

365

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 2.

366

Представления этого движения как линейного ошибочно. По словам Шери Вудворт, это скорее напоминало большой водоворот. См.: H-net Early Slavic discussion board, 3 ноября 2011 года: http://h-net.msu.edu/cgi-bin/logbrowse.pl ?trx=vx&list=h-earlyslavic&month=1111&week=a&msg=3aZFBizPqg0tj32ewSpKOA &user=&pw=.

367

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. СПб.: при Имп. Академии наук, 1756. С. 2. Исключение из правила см.: Gommans J. Review of «Indian Merchants and Eurasian Trade, 1600–1750», by Stephen F. Dale. Cambridge, 1994 // Journal of Economic and Social History of the Orient. 1997. Vol. 40. № 1. P. 142–143.

368

Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century. P. 149.

369

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары. С. 3.

370

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. P. 46.

371

Price J. M. The Map of Commerce, 1683–1721 // The New Cambridge Modern History / Ed. by J. S. Bromley. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1970. P. 841–842.

372

Kotilaine J. T. When the Twain Did Meet: Foreign Merchants and Russia’s Economic Expansion in the Seventeenth Century. PhD diss., Harvard University, 2000. P. 50.

373

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 198.

374

Чулошников А. Торговля Московского государства с Средней Азией в XVI–XVII веках // Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. C. 81.

375

Родес И. Состояние России. С. 169; Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 208; Crean J. F. Hats and the Fur Trade // Canadian Journal of Economics and Political Science. 1962. Vol. 28. № 3. Р. 374–377.

376

Boterbloem K. Moderniser of Russia, Andrei Vinius, 1641–1716. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2013. Р. 169.

377

Олеарий А. Описание путешествия в Московию / Пер. А. М. Ловягина. Смоленск: Русич, 2003. С. 137.

378

The Method of Preparing Tar in Russia, with Remarks // The Boston News-Letter. 1720. February 15–22. P. 1.

379

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade.

380

В 2009 году продажи минерального сырья (то есть в первую очередь нефти и газа) составили 69,7% российского экспорта. Статистический ежегодник. М.: Росстат, 2009. С. 702.

381

Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. Екатеринбург: Демидовский институт, 1997. С. 11.

382

Rorlich A.‐A. The Volga Tatars: A Profile in National Resilience. Stanford, CA: Hoover Institution Press, 1986.

383

Martin J. Medieval Russia. P. 320.

384

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. С. 10.

385

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 89.

386

Martin J. Medieval Russia. P. 320.

387

Материалы по истории Татарской АССР: Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1648 г. / Ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1932. С. 72–201.

388

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 34.

389

Там же. С. 34, 36. Если бы дочь не была русской, ей пришлось бы обратиться в православие, чтобы выйти замуж. Некоторые купцы оброка не платили.

390

Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1646 г. С. 197.

391

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 168–169.

392

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 10, 17, 17 об., 23 (Тобольская таможенная книга, 1652/1653 гг.); Кн. 892. Л. 43, 53, 54, 113, 120 (Тобольская таможенная книга, 1686 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381. Л. 71.

393

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81.

394

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. № 18. С. 112–113.

395

Там же. № 19, 21. С. 113–114, 116–122.

396

Rowland D. Architecture and Dynasty: Boris Godunov’s Uses of Architecture, 1584–1605 // Architectures of Russian Identity, 1500 to the Present / Ed. by J. Cracraft, D. Rowland. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2003. P. 34–47.

397

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 254.

398

Sunderland W. Taming the Wild Field.

399

Байкова Н. Б. Роль Средней Азии в русско-индийских торговых связях. Ташкент: Наука, 1964.

400

Фехнер М. В. Торговля Русского государства со странами Востока. С. 7.

401

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 199.

402

Rowland D. Architecture and Dynasty: Boris Godunov’s Uses of Architecture. P. 199; Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России. С. 159–208.

403

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России. С. 159–208.

404

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 18.

405

Савич Н. Г. Из истории русско-немецких культурных связей в XVII в. (немецко-русский словарь-разговорник Г. Невенбурга 1629 г.) // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1972. Т. 102. С. 246–286.

406

Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade.

407

Юхт А. И. Русско-восточная торговля в XVII–XVIII вв. и участие в ней индийского купечества // История СССР. 1978. № 6. С. 42–56.

408

Там же. С. 49–50.

409

Котиляйне высказывает сходное мнение по поводу архангельской и балтийской торговли. По его данным, они действовали не в ущерб друг другу; торговля становилась активнее на обоих направлениях. См.: Kotilaine J. T. Competing Claims.

410

В более поздних работах Ланцев сам отказался от этой позиции.

411

Строгановская хроника сообщает, что до того, как царь поручил сбор дани воеводам, короткое время ее собирали братья Семен, Максим и Никита Строгановы. To Siberia and Russian America. № 5. P. 23. NB: В Восточной Сибири главы таможенных постов обычно принимали участие в сборе ясака.

412

Boeck B. J. Containment vs. Colonization // Peopling the Periphery / Ed. by N. Breyfogle, A. Schraeder, W. Sunderland. N. Y.: Routledge. 2007. Р. 41–60.

413

Rothschild E. A Horrible Tragedy in the French Atlantic // Past & Present. 2006. Vol. 192. P. 67–108.

414

Этот тезис осторожно продвигает Майкл Хиттл. Hittle M. J. The Service City: State and Townsmen in Russia, 1600–1800. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979.

415

Hansen V. Silk Road: A New History.

416

См. пост Шери Вудворт от 3 ноября 2011 года: H-net Early Slavic discussion board: http://h-net.msu.edu/cgi-bin/logbrowse.pl?trx=vx&list=h-earlyslavic&month= 1111&week=a&msg=3aZFBizPqg0tj32ewSpKOA&user=&pw= (дата обращения 1 января 2023 года).

417

Arel M. S. Masters in Their Own House: The Russian Merchant Elite and Complaints against the English.

418

Демкин А. В. Западноевропейские купцы и их товары. С. 88.

419

А также склады продовольствия и оружия.

420

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 118.

421

Копылова С. К датировке каменного строительства в Тюменском Троицком монастыре // Материалы научной конференции, посвященной 100-летию Тобольского историко-архитектурного музея-заповедника / Отв. ред. П. И. Рощевский. Свердловск: Сред.-Урал. кн. изд-во, 1975. С. 101–108.

422

История Москвы: в 6 т. М.: Изд-во АН СССР, 1952. Т. 1. С. 355.

423

Это звучит неожиданно, но этимологически Китай-город не имеет никакого отношения к Китаю. Слово «китай» может относиться к толстым стенам, первоначально окружавшим его. Другая гипотеза заключается в том, что оно происходит от слова «кита», означавшего сплетенную солому, из которой делались корзины для товаров.

424

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела Москвы XV – середины XVIII века: сб. статей / Отв. ред. И. А. Бондаренко. М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 53. Посольский двор не совпадал с Посольским приказом, находившимся внутри Кремля. См. описание Адамом Олеарием его аудиенции у царя. Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Кн. 1. С. 54–57.

425

Цит. в: Di Salvo M. The «Italian» Nemetskaia Sloboda // Slavonic and East European Review. 2010. 88. № 1–2. P. 96. Note 3.

426

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела. С. 35.

427

Там же. С. 53.

428

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 118.

429

Goldstein D. Gastronomic Reforms under Peter the Great: Toward a Cultural History of Russian Food // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2000. Bd. 48. № 4. P. 485.

430

О разных формах рабства см.: Hellie R. Slavery in Russia, 1450–1725. Chicago: University of Chicago Press, 1982.

431

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. С. 177.

432

Там же. С. 176, 203.

433

Коллинс С. Нынешнее состояние России, изложенное в письме к другу, живущему в Лондоне. Сочинение Самуила Коллинса, который девять лет провел при Дворе московском и был врачом царя Алексея Михайловича / Пер. П. Киреевского М.: Университетская типография, 1846. Переиздание: М.: Рита-Принт, 1997. С. 18.

434

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 2.

435

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 117 (ссылка на Матвея из Мехова).

436

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth.

437

В 2008 году ВВП Москвы составлял 321 миллиард долларов: http://www.ukmediacentre.pwc.com/imagelibrary/downloadMedia.ashx?MediaDetailsID=152 (дата обращения 1 января 2023 года). В 2008 году ВВП России составлял 1299,705 миллиарда долларов: http://www.tradingeconomics.com/charts/russia-gdp.png?s=wgdpruss.

438

Baron S. H. Who Were the Gosti? // Baron S. H. Muscovite Russia.

439

Олеарий А. Описание путешествия в Московию.

440

Флоря Б. Н. Привилегированное купечество и городская община.

441

Разведкой полезных ископаемых занимались Строгановы, как указано в первой главе. «Служебная книга Сибири» Ремезова содержит изображение Нерчинских серебряных рудников в начале XVIII века. Репринтное изображение: История предпринимательства в России. Кн. 1. От средневековья до середины XIX в. / Отв. ред. А. В. Семенова. М.: РОССПЭН, 2000. Иллюстрация без номера в середине книги. См. также: Курлаев Е. А., Манкова И. Л. Освоение рудных месторождений Урала и Сибири в XVII веке. М.: Древлехранилище, 2005.

442

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 10. С. 12, примечание 3.

443

Баландин С. Н. Начало русского каменного строительства в Сибири // Сибирские города XVII – начала XX века / Отв. ред. А. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1981. С. 174–196; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. Р. 100.

444

Карпини Д. П. История монгалов; Рубрук Г. Путешествие в Восточные страны / Пер. А. И. Малеина. М.: Географгиз, 1957.

445

Haugh A. M. Indigenous Political Culture and Eurasian Empire: Russia in Siberia in the Seventeenth Century. PhD diss., University of California, Santa Cruz, 2005.

446

Целью моего рассказа о взаимном расположении кочевых народов является желание помочь схематическому представлению, но границы между евразийскими кочевниками были текучими. Кроме того, кочевники внутренней Евразийской степи так много смешивались друг с другом, что их часто называют тюрко-монгольскими народами. Описание народов, живших в Западной Сибири на момент русского завоевания, см.: Любавский М. К. Обзор истории русской колонизации. С. 433–435.

447

Труды Мэтью Романьелло, демонстрирующие, что Восточная Сибирь восприняла табачные продукты и способы использования табака из Китая, а Западная Сибирь – с Ближнего Востока, служат дополнительным доказательством того, как торговля обуславливала различия между Западной и Восточной Сибирью.

448

Иоганн Кильбургер сообщил, что дорога от Москвы до Тобольска составляет 2750 верст (1823 мили). Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 203.

449

Кашлык и Сибирь – альтернативные названия Искера.

450

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. Р. 112. Более подробно об иерархии сибирских городов см.: Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 34–46.

451

Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири в XVII в. // Городская культура Сибири: история, памятники, люди: сб. научных статей / Под ред. Д. Я. Резуна. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1994. С. 12.

452

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 81; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 4.

453

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. № 13. С. 354–371.

454

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации Западной Сибири, конец XVI–XVII вв. СПб.: Алетейя, 2010. С. 214. Если смотреть государственные документы с 1638 по 1658 год, из двадцати лет восемнадцать омрачены слухами о нападениях.

455

Там же. С. 250–251.

456

Там же. С. 255.

457

Башкатова З. В. Город Тара и его торговля. С. 68; Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 186; Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века.

458

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. Челобитье о часовщике // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. М., 1904. Кн. 1 (208). Ч. 3. С. 8.

459

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации. Глава 1.

460

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 161. А. В. Семенова считает, что направление было обратным: русские сначала шли в Сибирь северным «Черезкаменным» путем, а позднее, в XVII веке, начали чаще ходить через Соликамск, Верхотурье, Тюмень и Тобольск. История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 113. Это изменение вписывается в идею, что восточные товары становились все более важны и меха не были единственной причиной сибирской торговли. Ланцев утверждает, что вся торговля шла через Верхотурье. В своей главе, посвященной финансам, он пишет, что государство приказало закрыть все другие дороги, чтобы направить поток товаров в Верхотурье. Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 133; ПСЗ-I. Т. 3. № 1518. С. 206–207 (21 сентября 1695 г.).

461

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. С. 39. О сдвиге к югу: Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 166, 171.

462

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 250; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. С. 39–41, 45.

463

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 106.

464

To Siberia and Russian America. № 53. P. 172.

465

Россия. Полное географическое описание. Т. 16. С. 57.

466

Квецинская Т. Е. Ремесла Верхотурья в XVII в. // История городов Сибири досоветского периода (XVII – начало XX в.) / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1977. С. 106.

467

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia, 1733–1743. Fairbanks, AK: Alaska Limestone Press, 1989. P. 78.

468

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 1.

469

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. P. 77.

470

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 327.

471

Квецинская Т. Е. Ремесла Верхотурья. С 105.

472

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 364–367.

473

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 39. С. 164–165.

474

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 10, 137.

475

Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. C. 88.

476

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. Документы второго тома свидетельствуют о постоянном беспокойстве по поводу проблемы безопасности.

477

Ходарковский М. Степные рубежи России. Глава 1.

478

Бахрушин С. В. Пути в Сибирь в XVI–XVII вв. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 85.

479

Witzenrath Ch. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725: Manipulation, Rebellion and Expansion into Siberia. N. Y.: Routledge, 2007.

480

Hittle M. J. The Service City: State and Townsmen in Russia.

481

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000. P. 29.

482

Sunderland W. Taming the Wild Field.

483

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 79.

484

ДАИ. Т. 8. № 50. С. 214–216; Moon D. The Russian Peasantry. P. 49.

485

Грамоты 1558, 1568 и 1574 годов запрещали Строгановым принимать к себе людей, зарегистрированных как налогоплательщики в русских городах. Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамоты № 2, 3, 5. С. 325–330, 332–334. Недавние исследования об обращении с беглыми крепостными в Донской и Казанской землях см.: Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

486

О самосожжении: Чернышов А. В. Старообрядчество и старообрядцы Западной Сибири (XVII–XXI вв.): Аннотированные библиография и источниковедческий обзор, документы. Тюмень: Рутра, 2006. С. 56–86.

487

Актовые источники по истории России и Сибири XVI–XVIII вв. в фондах Г. Ф. Миллера. Описи копийных книг. Т. 1 / Отв. ред. Н. Н. Покровский. Новосибирск: Сиб. хронограф, 1993. С. 7–16, 147.

488

Müller G. F. Travels in Siberia. P. 80; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири в конце XVI – начале XVIII в. Новосибирск: Наука, 1990. C. 91.

489

Davies R. W. Revisions in Economic History. Р. 45; Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. С. 124.

490

Шахеров В. П. Городские промыслы и ремесло южной части Восточной Сибири в конце ХVII – начале XIX в. // Современное историческое сибиреведение ХVII – начала ХХ вв. Барнаул: Аз Бука, 2005. C. 162.

491

Бахрушин С. В. Вопрос о присоединении Сибири в исторической литературе // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 33.

492

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Berkeley, CA: University of California Press, 1943. Р. 62.

493

Хитров А. К истории г. Ирбита и Ирбитской ярмарки. Ирбит: Тип. А. А. Дробинина, 1872. С. 2.

494

Наказ 1691 года березовскому воеводе вновь подчеркивает, что коренных жителей ни в коем случае нельзя продавать в рабство. Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 1. Закон 1825 года предлагал чиновникам покупать женщин из коренного населения, чтобы обеспечивать мужчин женами. Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. P. 114.

495

Наименование «сибиряк» используется для определения разных категорий населения, включая как коренные народы Сибири («сибирский инородец»), так и поселенцев из Европейской России (сибиряк – старожил). Для областников сибиряки – это особый областной тип (в перспективе – нация) с территориальной (надэтнической и наднациональной) идентичностью. Потомки смешанных браков преимущественно переходили в категорию отца (по конфессиональному и сословному статусу), редко выделялись в особую сословную категорию (например, креолы Русской Америки). Этнолокальные группы (карымы, гураны, якутяне) свидетельствовали о незавершенных процессах «обинородчивания» пришлого населения и русификации местного коренного. – Примеч. науч. ред.

496

Эта проблема не ограничивалась Сибирью. Население Московского государства, по оценкам исследователей, составляло в 1640‐х годах семь миллионов, а правительственных служащих – всего 1611 человек. Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1996. С. 11.

497

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 4. С. 338–339.

498

Соколовский И. Р. Служилые «иноземцы» в Сибири XVII века (Томск, Енисейск, Красноярск). Новосибирск: Сова, 2004.

499

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 295. С. 449 (1631 г.); № 324. С. 479 (1634 г.).

500

Эта картина очень напоминает описание Казанской области Романьелло. См.: Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. Chapter 4.

501

По словам Крижанича, калмыки желали хороших отношений с русскими, но это было через десятилетия после продолжительных столкновений, задокументированных в царских грамотах: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение.

502

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 114. Использование иностранных наемников на государственной службе было стандартной практикой в раннее Новое время. В 1690‐х годах английская армия почти на четверть состояла из иностранцев. См.: Соколовский И. Р. Служилые «иноземцы» в Сибири. С. 183. Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

503

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 222. Л. 49 (Записка от ницынского приказчика Григория Барыбина верхотурскому воеводе, июль 1652 г.). Земли к югу от реки Исети считались запретными. Эта территория находится далеко к западу от Барабинской степи, но лишь слегка к западу от торгового пути в Центральную Азию по реке Ишим и в целом в зоне его досягаемости.

504

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 81. Русский стрелец торговал одеждой в Барабинской степи в 1674/75 году. Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 77.

505

РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 210–217.

506

РГАДА. Ф. 214. Стб. 348. Ч. 1. Л. 60.

507

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. С. 296–299.

508

Русско-монгольские отношения. Т. 2. № 97. С. 297.

509

Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. P. 316–323.

510

Недавняя монография, посвященная изучению конфликта двух самоидентификаций: Ходарковский М. Горький выбор. Верность и предательство в эпоху российского завоевания Северного Кавказа / Пер. А. Терещенко. М.: Новое литературное обозрение, 2016.

511

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography.

512

В постсоветское время воеводское управление было реабилитировано. Книга, прославляющая воевод как строителей империи: Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири (XVII в.). Екатеринбург: Развивающее обучение, 1998.

513

Енин Г. П. Воеводская таможенная пошлина в XVII в. // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв.: Сб. материалов международной научной конференции / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Изд-во С.‐Петербургского ун-та, 2001. С. 248–255.

514

Полное собрание русских летописей. Т. 36. Сибирские летописи. М.: Наука, 1987. С. 158–160; Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири. С. 181.

515

Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. Новосибирск: Наука, 1991. С. 112, 125–126.

516

Wolff L. Inventing Eastern Europe: The Map of Civilization on the Mind of the Enlightenment. Stanford, CA: Stanford University Press, 1994.

517

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 158 (1666 и 1672 гг.). О транспортировке вина в Сибирь см.: СПбИИ РАН. Ф. 28. Д. 920, 921, 928, 931 (1660 и 1661 гг.).

518

Тюменский уезд в XVII–XVIII вв. Обзор фонда-комплекса Тюменской приказной избы и воеводской канцелярии / Сост. И. И. Каплун, Д. И. Копылова, Т. Д. Рожкова. Тюмень: Облстатуправление, 1969. С. 103.

519

Османское государство считало учреждение и поддержание морального порядка важнейшей обязанностью тех, кто регламентирует торговлю. См.: Yi Eunjeong. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul. Р. 167–168.

520

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 297. С. 451.

521

Там же. № 118. С. 274.

522

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 29. Л. 1 (1646 г.).

523

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 28. Л. 1 (1604 г.).

524

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 940 (1661 г.). Распределение хлеба было важной темой для советских источников. На английском языке эта тема хорошо раскрыта в кн.: Gibson J. R. Feeding the Russian Fur Trade: Provisionment of the Okhotsk Seaboard and the Kamchatka Peninsula. Madison, WI: University of Wisconsin Press, 1969.

525

О рынке хлеба в Париже см.: Kaplan S. Provisioning Paris: Merchants and Millers in the Grain and Flour Trade during the Eighteenth Century. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1984.

526

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 357. С. 501; № 386. С. 545.

527

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 291.

528

Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия. С. 103.

529

О строительстве рынков см.: РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 188. Л. 31–32; Д. 360. Л. 1; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 25. Л. 1.

530

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 11, 22, 93. С. 182, 193, 255; Торговля городов Сибири конца XVI – начала XX в. / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Б. и., 1987.

531

Я не встретила упоминаний о бухарцах, живших в Верхотурье. Наказ Бориса Годунова от 1600 года предусматривал построение в Верхотурье рынка, чтобы не было торгов вдоль реки, в домах или в юртах. Это означает, что поблизости жили либо татары, либо бухарцы. Епанчин, база правившего ранее татарского князя, находился к востоку у реки Туры. См.: Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары. С. 156.

532

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 68.

533

Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири. С. 176; Bagrow L. Semyon Remezov, Siberian Cartographer // Imago Mundi. 1954. Vol. 11. Р. 111–125; Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings. P. 133.

534

Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. C. 62.

535

Вершинин Е. В. Воеводское управление в Сибири. С. 220–221.

536

Потанин Г. Н. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией в XVIII столетии // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1868. Кн. 2. Апрель – июнь. М., 1868. Раздел 5: Смесь. С. 72–73; Strahlenberg J. P. An historico-geographical description of the north and eastern parts of Europe and Asia, but more particularly of Russia, Siberia, and Great Tartary; both in their ancient and modern state: together with an entire new polyglot-table of the dialects of 32 Tartarian nations, and a vocabulary of the Kalmuck-Mungalian tongue. London: Innys a. Manby, 1738. P. V. До получения дворянства фамилия Страленберга была Табберт.

537

Крестьянина звали Левка Бабинов. Возможно, он был потомком Артемия Бабинова, построившего первую русскую дорогу в Сибирь. Скалон В. Н. Русские землепроходцы XVII века в Сибири. 2‐е изд. Новосибирск: Сова, 2005. С. 237.

538

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. С. 268. Это очень похоже на то, что происходило в Казани. См.: Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

539

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. С. 404.

540

К 1616 году в Сибири было основано четырнадцать таможен: в Тюмени (1586), Тобольске (1587), Лозьве (1590), Пелыме (1593), Березове (1593), Таре (1594), Сургуте (1594), Нарыме (1595/96), Верхотурье (1598), Туринске (1600), Мангазее (1600/01), Кетске (1602), Томске (1604), Новой Мангазее (1607). До нас дошли таможенные книги двенадцати из этих четырнадцати городов, построенных к 1616 году, но самые ранние уцелевшие записи относятся к 1628/29 году. Сибирский приказ вообще не содержит таможенных книг Лозьвы и Новой Мангазеи. Что до других городов, существуют данные, что сбор таможенных пошлин функционировал до 1616 года во всех них, кроме Кетска и Нарыма. Но, исходя из их местонахождения и дат основания, я позволю себе предположить, что кетская и нарымская таможни к 1616 году тоже функционировали.

541

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 2. С. 106–113. Следует отметить, что Соликамск, хотя и был включен в этот список из тридцати одного населенного пункта, находился не в Сибири. Кроме того, стоит обратить внимание на то, что архив Сибирского приказа упоминает пятнадцать монастырей в Сибири. Список неполон, но важно, что записей, связанных с таможнями, больше, чем записей, связанных с монастырями. См.: Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 316–317.

542

По поводу Ирбита см.: Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 6. По озеру Ямыш см. главу 5 настоящей книги.

543

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 17. Л. 38 (1658 г.).

544

Мерзон А. Ц. Таможенные книги. Историк Раймонд Фишер называет этот сбор «tithe» (десятиной), отличая его от таможенной пошлины. Этот термин подходит в том смысле, что tithe исторически относится к одной десятой доле чего-то, но значение этого старинного термина включает в себя ежегодные и религиозные обязанности, что неприменимо к сибирскому десятинному сбору.

545

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 331–332. Эти инструкции посылались из Посольского приказа, который осуществлял частичное руководство Сибирью в конце XVI века. В конечном счете бóльшая часть управления Сибирью – но так и не все управление целиком – сосредоточилось в Сибирском приказе.

546

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 348–357.

547

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 381. Л. 18 об. Десятая пошлина на разнообразные покупки на рынке составила 28 алтын, меньше 1 рубля (33 алтына = 1 рубль). См.: Там же. Л. 18.

548

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 381.

549

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 342.

550

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 490–417 (12 ноября 1698 г.).

551

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в.

552

Акты исторические, собранные и изданные археографической комиссиею: в 5 т. СПб.: Тип. Экспедиции заготовления Государственных бумаг, 1841–1842. Т. 4. № 8. С. 32–35 (1646 г.).

553

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в.

554

Краткое рассуждение на тему отличия государства Нового времени от государства раннего Нового времени см.: Musgrave P. The Early Modern European Economy. Р. 88–89.

555

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 2. С. 326–327.

556

Там же. Грамота № 5. С. 334.

557

Там же. Грамота № 17.

558

См.: Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century; Yi Eunjeong. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul.

559

ПСЗ-I. Т. 1. № 81. С. 268 (1652 г.).

560

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 339–340.

561

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 492 (12 ноября 1698 г.).

562

Такие финансовые инновации, как личный чек и электронные платежи, напоминают нам, что валюты – изобретение человека и некоторые из них устаревают.

563

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 3–5.

564

ПСЗ-I. Т. 10. № 7955. С. 959–960 (20 ноября 1739 г.). Решение по делу тринадцати бурят, которые, за неимением соболя, обратились с прошением разрешить им выплатить ясак деньгами. Было решено, что они должны выплатить ясак другими мехами.

565

Burton A. The Bukharans: A Dynastic, Diplomatic, and Commercial History, 1550–1702. Surrey, UK: Palgrave Macmillan, 1997. P. 501.

566

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 365.

567

О земельных реформах см.: ПСЗ-I. Т. 1. № 85 (приказ 1652 года всем иностранцам продать свои дома в Москве); История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 123.

568

ПСЗ-I. Т. 1. Главы 1–25.

569

Признаю, что внутренняя политика, определявшая московскую стратегию, у меня практически не рассмотрена. Исследование этих вопросов см.: LeDonne J. Proconsular Ambitions on the Chinese Border; Соколовский И. Р. Реформирование в условиях отсутствия рациональной политики: чем в действительности были торговые уставы 1653 и 1667 гг. Доклад, представленный на конференции «Феномен реформ в Европе и России начала Нового времени (XVI–XVIII вв.)». Европейский университет в Санкт-Петербурге. 15–16 марта 2012 г.

570

ПСЗ-I. Т. 1. № 107. С. 302–305 (25 октября 1653 г.).

571

ПСЗ-I. Т. 1. № 408. С. 677–691.

572

Управление Сибирью вначале в основном находилось в ведении приказа Казанского дворца и Посольского приказа, но к середине XVII века оно в значительной степени сосредоточилось в Сибирском приказе, который существовал с 1637 по 1710 и с 1730 по 1753 год, хотя многие другие отделы продолжали принимать участие в сибирских делах.

573

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 360–361.

574

Там же. С. 338.

575

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 207.

576

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 359.

577

Там же. С. 361–365.

578

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 490–517 (12 ноября 1698 г.).

579

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 170.

580

Александров В. А. Роль крупного купечества в организации пушных промыслов и пушной торговли на Енисее в XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1962. Т. 71. С. 167; Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири. С. 11.

581

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 65.

582

РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 326. Пушнина, о которой речь: лисы чернобурые бесценны.

583

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 105; ДАИ. Т. 4. С. 365. В 1635 году в окрестностях Перми было запрещено ставить ловушки на бобра и выдру. В 1664 году было запрещено покупать или выращивать лисят в окрестностях Тобольска.

584

Павлов П. Н. Промысловая колонизация Сибири. С. 11.

585

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 359 (1 сентября 1697 г.).

586

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 361.

587

Серов Д. О. Строители империи. С. 18.

588

Таможенное управление состояло из таможенного головы и его помощников. Вопрос о том, кто будет ведать сибирскими доходами, был, что не удивительно, спорным. Пытаясь воспрепятствовать казнокрадству воевод, в 1630‐х годах московские власти приняли решение, что таможенный голова будет напрямую подотчетен Москве. Эта мера не поборола казнокрадство. Улучшила ли она положение или нет, неясно. См.: Тимошина Л. А. Воеводское и таможенное управление в первой половине XVII в. (на примере городов Устюжской четверти) // Торговля, купечество и таможенное дело в России в XVI–XVII вв.: Сб. материалов международной научной конференции / Отв. ред. А. П. Павлов. СПб.: Изд-во С.‐Петербургского ун-та, 2001. С. 255–261.

589

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 257.

590

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 264. Л. 1 (без даты).

591

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 841. Л. 2; Д. 1144. Л. 1 (по крайней мере 1705–1707 гг.).

592

См.: Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 10–20, 61–98.

593

Примеры государственных путешествий, которые совершали привилегированные купцы гостиной сотни: РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Ч. 3. Стб. 64.3 (1647 г.); СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 863. Л. 5 (1660 г.). Примеры государственных командировок непривилегированных купцов: РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Стб. 54.5. Л. 149 (экспедиция за горностаем в Ирбит в 1698 году, которую возглавил непривилегированный купец).

594

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

595

Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в XVII в. Ч. 2. С. 153–175.

596

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 271. Л. 1 (1684/1685 г.).

597

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России. С. 172. См.: ПСЗ-I. Т. 1. Уложение.

598

Работы, проницательно анализирующие имперские идеологии России в XVIII веке: Slezkine Y. Naturalists v. Nations: Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and People, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 27–57; Sunderland W. Taming the Wild Field; Jones R. A «Havoc Made among Them»: Animals, Empire, and Extinction in the Russian North Pacific, 1741–1810 // Environmental History. 2011. Vol. 16. № 4. P. 585–609.

599

Дженкинсон Э. Путешествие в Среднюю Азию. С. 80.

600

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 118.

601

Макаров И. С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде с XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1945. Т. 1. С. 203–204.

602

Бахрушин С. В. Русское продвижение за Урал // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. Ч. 1. С. 140–141.

603

Ремезов С. У. Хорографическая книга. Л. 8 об.; Remezov Chronicle. Plate 1 // Yermak’s Campaign in Siberia. P. 88.

604

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 5–10.

605

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. № 18. С. 112–113.

606

Агзамова Г. А. Среднеазиатские центры торговли и пути, связующие их с Россией (вторая половина XVI – первая половина XIX в.): Автореф. дисс. … канд. ист. наук. Ташкент, 1990.

607

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009. С. 18.

608

Там же.

609

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 211.

610

Avril P. Voyage en divers États d’Europe et d’Asie, entrepris pour découvrir un nouveau chemin à la Chine. Paris: C. Barbin, J. Boudot, G. et L. Josse, 1693. P. 144–145.

611

Rieber A. The Comparative Ecology of Complex Frontiers // Imperial Rule / Ed. by A. Miller, A. J. Rieber. N. Y.: Central European University Press, 2005. P. 179. Книга Макнила (McNeill W. H. Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1964) не говорит о роли кочевников в геополитике Евразийской степи.

612

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. Об участии кочевников в евразийской торговле лошадьми см.: Khazeni A. Through an Ocean of Sand: Pastoralism and the Equestrian Culture of the Eurasian Steppe // In Water on Sand: Environmental Histories of the Middle East and North Africa / Ed. by A. Mikhail. N. Y.: Oxford University Press, 2013. P. 133–158.

613

Наказ русскому послу Пазухину в 1669 году предупреждал его не идти через степь от Астрахани до Бухары без калмыцкого эскорта, потому что иначе он будет ограблен. Русская историческая библиотека. Т. 15. С. 21. Malikov Y. A. Formation of a Borderland Culture: Myths and Realities of Cossack-Kazakh Relations in Northern Kazakhstan in the Eighteenth and Nineteenth Centuries. PhD diss., University of California, Santa Barbara, 2006. P. 280–290.

614

РГАДА. Ф. 214. Оп. 1. Кн. 1398. Л. 224–293 (Верхотурская таможенная книга, 1704–1705 гг.).

615

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 555а. Л. 1 (1653 г.).

616

ПСЗ-I. Т. 3. № 873. С. 320 (1681, Наказ большой московской таможне).

617

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 262 (1704 г.).

618

Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века // Известия СО АН СССР. Серия общественных наук. 1968. № 6. Вып. 2. C. 93; Вилков О. Н. О строительстве Тобольска // Известия СО АН СССР. 1969. Вып. 1 (151). С. 74–78; ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 240. Л. 1–20.

619

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 312. Ч. 3. Л. неизвестен (1688 г.).

620

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 297; Вилков О. Н. Торговые помещения городов Сибири. С. 9.

621

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 295.

622

Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века. C. 93.

623

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 240. 20 листов (1747 г.).

624

Баландин С. Н. Начало русского каменного строительства в Сибири.

625

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 378. Л. 1 (1658 г.); Д. 872 (1704 г.).

626

Там же. Д. 3843. Л. 1–4.

627

Там же. Д. 262. Л. 3 об. – 4.

628

Там же. Д. 39. Л. 7 (1704 г.).

629

Кабо Р. М. Города Западной Сибири: Очерки историко-экономической географии (XVII – первая половина XIX вв.). М.: Географгиз, 1949.

630

Неизвестный англичанин // Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей XIII–XVII вв.: Введение, тексты и комментарии. 2‐е изд. Иркутск: ОГИЗ, 1941. С. 352. Цит. в: Burton A. The Bukharans. P. 515.

631

Вилков О. Н. Торговые помещения Тобольска XVII века. C. 93.

632

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 37.

633

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 898. Л. 1–3 (1660 г.); ПСЗ-I. Т. 2. № 679.

634

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 150. Ч. 3. Л. 430–432 (1669 г.).

635

Бродель Ф. Игры обмена. С. 67–72.

636

Введенский А. А. Дом Строгановых. М., 1962. С. 218.

637

Курилов В. Н. Участие служилых людей в становлении г. Тюмени как торгово-промышленного центра в XVII в. // Города Сибири: экономика, управление и культура городов Сибири в досоветский период / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1974. С. 76–85; Никитин Н. И. Торги и промыслы служилых людей Западной Сибири в XVII в. // Промышленность и торговля в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Наука, 1983. С. 7–20; Кабо Р. М. Города Западной Сибири. С. 57.

638

Это наблюдение созвучно мнению многих советских исследований, прилагавших исключительные усилия, чтобы обратить особое внимание на низшие слои населения. См.: Шунков В. И. Труды С. В. Бахрушина по истории Сибири // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. Ч. 1. С. 9; Вилков О. Н. Транзит «русских» товаров через Тобольск в Сибирь в XVII в. // Известия СО АН СССР. 1966. № 9. Вып. 3. С. 113–126; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 3–10.

639

Свечи: ГУТО ГАТ. Ф. 166. Оп. 1. Д. 118. Л. 1–8 (1740‐е гг.); мясник: СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Экз. 17. Л. 25 (1658 г.).

640

Точнее, 19 рублей 13 алтына 2 гривны. См.: ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 381. Л. 28. В Сибири XVII века дом или очень хороший конь стоили около пяти рублей.

641

Goldstein D. Gastronomic Reforms under Peter the Great. P. 485.

642

Пример того, как шестьдесят один служилый человек и казак договариваются о перевозке рыбы (осетров и стерлядей) на сумму более 200 рублей, см.: РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 107 об. – 109.

643

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Приложение. Таблица 7. 1678 г. Работорговля и русские пленные в Средней Азии: http://kungrad.com/history/doc/torg/11-2/. Некоторых рабов их бухарские хозяева отпустили на свободу.

644

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Ч. 1. С. 380–385. Приложение. Отдел II. Таблица 1. Тарская таможня. Ввоз ясыря в 1644–1646 годах.

645

Выражаю благодарность Джорджу Чжицзяню Цайо, высказавшему мне это предположение.

646

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 3. № 139. С. 355.

647

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 121.

648

Несколько примеров в хронологическом порядке: РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 39–45 (1633–1635 гг.); Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 178 (1647/1648); РГАДА. Ф. 214. Стб. 462. Л. 175–184 (1650‐е гг.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381. Л. 95 об., 98, 126 (1662/1663 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Д. 387 (1672 г.); Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 4, 36, 40 сл. (1672/1673 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. 187. Оп. 2. Д. 52. Л. 3 (1676 г.); Таможенные книги сибирских городов. Вып. 2. С. 71, 74 (1697/1698 г.); РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 611. Л. 174 (1699 г.); Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 8.

649

Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Ил. 6: http://kungrad.com/history/doc/torg/17/. Ясырь, насильственно удерживаемый раб, находится в другой категории, чем холоп, раб договорный.

650

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 172.

651

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 3. Д. 1987, 2092, 2241 (1780–1783 гг.).

652

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2219. Л. 1–6 (1782 г.).

653

Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia. P. 114.

654

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 220. Л. 1.

655

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1638. Л. 2 (1700–1710).

656

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 220. Л. 1 (24 апреля 1674 г.).

657

Презентация куратора Музея водки, Санкт-Петербург, сентябрь 2004 г.

658

Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait // Russia’s People of Empire: Life Stories from Eurasia, 1500–Present / Ed. by W. Sunderland, S. Norris. Bloomington, IN: Indiana University Press, 2012. P. 53.

659

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 318. Л. 1. Пелагею называют приводная жена. Седьмой час в ноябре, вероятно, был поздним вечером, потому что русские отсчитывали часы от рассвета.

660

ГБУТО ГАТО. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1126. Л. 1.

661

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 297 (Тара).

662

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 30. Л. 1–4 (1657 г.).

663

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 30. Л. 1–4.

664

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. Пункт. 29. С. 372 (Наказ ближнему боярину князю Черкасскому, назначенному в Тобольск воеводой, 1 сентября 1594 г.).

665

Schama S. The Embarrassment of Riches: An Interpretation of Dutch Culture in the Golden Age. N. Y.: Vintage, 1997.

666

Ковалевский А. П. Книга Ахмеда Ибн-Фадлана о его путешествии на Волгу в 921–922 гг. Харьков: Изд-во Харьков. гос. ун-та, 1956. С. 142.

667

В «Истории Бухары» Наршахи бухарцы описываются как самые чистоплотные из всех мусульман. The History of Bukhara. Р. 22.

668

Если считать, что «узбеки» и «бухарцы» – эквивалентные друг другу термины. Chardin J. Travels in Persia, 1673–1677. London: Argonaut Press, 1927. Reprint: N. Y.: Dover Publications, 1988. P. 89. Один итальянский путешественник XVII столетия согласился бы с этим; он писал о «нечистых» узбеках, что «самым привлекательным считается самый засаленный из них». Lev S. C. The India Diaspora in Central Asia. Р. 146. Венецианский путешественник Контарини тоже счел персидских мусульман весьма чистыми по сравнению с многочисленными грязными христианами в Восточной Европе. См.: Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia. Р. 131. Более подробно об общих местах у путешественников раннего Нового времени см.: Wolff L. Inventing Eastern Europe.

669

См. ил. 7, слева от овала.

670

Примеры убитых купцов: Роспись кому имянем и за какую вину какое наказание было с приезду в Тоболеск воевод князя Петра Ивановича Пронского, да Федора Ивановича Ловчикова, да дьяков Ивана Трофимова да Ондрея Галкина / Сообщение М. А. Липинского // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1883. Январь – март. Кн. 1. С. 29 (1642 г.); Burton A. The Bukharans. P. 510; Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 22–23, 37 (1625 г.); Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. № 4. С. 331 (1572 г.).

671

ДАИ. Т. 4. № 7, 20. Воспроизводится в: To Siberia and Russian America. № 87. P. 322.

672

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 15. Л. 93 (1688 г.).

673

РГАДА. Ф. 214. Стб. 124. Л. 424; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 258, 304; Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого в период складывания всероссийского рынка (XVII век). М.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 136; Соловьева Т. Б., Володихин Д. М. Состав привилегированного купечества России. С. 36.

674

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 207. Л. 2 (Тюменский посадский человек Василий Истомин, 1735–1738 гг.).

675

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 104.

676

Кошелек был важнейшим имуществом купца. Один из них был украден у Бориса Пикалева, агента Никитина, в 1698 году. РГАДА. Ф. 214. Стб. 1698. Л. 32.

677

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 235.

678

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 1634. Л. 1–6 (1676–1680 гг.).

679

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1121. Л. 4 (1700 г.).

680

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1741. Л. 1–2 (1726 г.).

681

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Картон 21. № 37. Л. 1–9 (1674 г.).

682

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 197. Л. 1–2; Акты исторические. Т. 3. № 184. С. 335–342 (1635 г.); ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. Пункт 21. С. 357 (1697 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 142. Л. 17 (1750 г.).

683

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 1741. Л. 1–2 (1726 г.).

684

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 1267. Л. 1–12; РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 3.

685

РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 40.

686

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 202.

687

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 31. Д. 1367. Л. 32.

688

Документ о том, чтобы вся торговля шла только на гостином дворе: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 197 (1627 г.). Список всех проезжающих через него торговцев: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1140 (1665 г.). Доклад о торговцах, тайно пробирающихся мимо таможенного поста ночью: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1582 (1669 г.).

689

ПСЗ-I. Т. 1. № 107. С. 303; Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 142.

690

Таковы были стандартные указания в инструкциях (наказах) сибирским воеводам, часто повторявшиеся в государственной корреспонденции. Вот несколько примеров: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 863. Л. 8 (1660 г.); Д. 1140. Л. 1–8 (1665 г.); РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 30. Л. 249, 271 (1684 г.); ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 349. Л. 3 (1749 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 142. Л. 24–27 (1750 г.).

691

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Картон 20. № 32. Л. 6 (1672 г.); ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 349. Л. 1, 2, 3, 4 об. (1749 г.).

692

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 153 (1730 г.); Д. 2024 (1768 г.); ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 2361. Л. 4 (1751 г.); Д. 2814. 2 л. (1769 г.).

693

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1582. Л. 4 (1669 г.).

694

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 114 (1662 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И–47. Оп. 1. Д. 381 (1662/1663 гг.); Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Приложение. Таблица 6 (1671–1672). На Руси князь Дмитрий Михайлович Алачев продавал товары вдоль дороги в 1643/44 году. РГАДА. Ф. 214. Стб. 134. Л. 21; Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 337.

695

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 238. С. 389.

696

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 184. Л. 3 об. 1 пуд = 16,38 кг; 62 пуда = 1015,5 кг ревеня.

697

Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера. С. 106.

698

Неизвестный англичанин // Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей XIII–XVII вв. С. 352. Цит. в: Burton A. The Bukharans. P. 515.

699

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 12, 25.

700

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 218. Л. 1.

701

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 188. Л. 132, 132 об. (1671 г.); СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Картон 20. № 32. Л. 6 (1672 г.); Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 12–13; Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири во второй половине XVII в. // Исторические записки. М.: Изд-во АН СССР, 1957. Т. 59. С. 255–309.

702

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 478. Л. 5 (1648 г.).

703

Акты исторические. Т. 3. № 184. С. 335 (1635 г.).

704

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 301. Л. 88–105.

705

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Стб. 304. Ч. 1. Л. 65 (1671 г.).

706

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 347. Л. 72–78.

707

Енин Г. П. Воеводская таможенная пошлина. С. 251.

708

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Стб. 15. Л. 101–102 (1664 г.).

709

Бахрушин С. В. Путь в Сибирь в XVI–XVII вв. С. 83.

710

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 76; ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 508 (12 ноября 1698 г.).

711

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Стб. 257. Ч. 1. Л. 314–318 (1685 г.); Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 76. Государство также стремилось предупредить нежеланное движение вражеских войск и беглых крепостных крестьян.

712

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. Глава 1. Государство использовало эти же методы с целью контроля мореплавания на Балтике. См.: Ohberg A. Russia and the World Market in the Seventeenth Century. Р. 156.

713

Кабо Р. М. Города Западной Сибири. С. 88.

714

Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей XIII–XVII вв. С. 207; Baron S. H. Thrust and parry: Anglo-Russian relations in the Muscovite north // Baron S. H. Explorations in Muscovite History. P. 19–40.

715

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 297. Ч. 1. Л. 26, 26 об. (1652 г.).

716

Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири.

717

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 347. Л. 72–78.

718

См. также: Kollmann N. Sh. Corruption and Codification: Policing Officialdom in the Early Modern Russian Empire. Invited paper for the conference «Law and Transformation in the Russian and Ottoman Empires», Istanbul, June 16–19, 2005; Halperin Ch. Muscovy as a Hypertrophic State: A Critique // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. Vol. 3. № 3. Р. 501–507.

719

Базилевич К. В. Элементы меркантилизма в экономической политике правительства Алексея Михайловича. С. 9.

720

ПСЗ-I. Т. 3. № 1443 (Наказ таможенному голове города Верхотурья). Особенно с. 133–140; № 1518. С. 206–207 (21 сентября 1695 г.); № 1598. С. 335–375, особенно с. 349, 357–359; № 1654. С. 508 (12 ноября 1698 г.); Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 363–368.

721

Kollmann N. Sh. Corruption and Codification.

722

Halperin Ch. Muscovy as a Hypertrophic State: A Critique. P. 503.

723

Демонизация провинциальных воевод была стандартной процедурой в имперской и советской историографии. Недавние труды, написанные в рамках постсоветского поиска прошлого, которым россияне могли бы гордиться, подчеркивают энергичность пограничных руководителей и их достижения. См.: Власть в Сибири. XVI – начало XX века. Межархивный справочник / Сост. М. О. Акишин, А. В. Ремнев. Новосибирск: Сова, 2002.

724

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Р. 117–118.

725

Акты исторические. Т. 5. С. 62–63.

726

РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 27 (январь 1656 г.).

727

Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 81; ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 349 (1697 г.).

728

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1311. Л. 1–3 (1667 г.).

729

РГАДА. Ф. 214. Стб. 892. Л. 126 (1653 г.); Стб. 301. Л. 37, 39, 47 об. (1652/1653 г.); СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 17 об., 32 (1661 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. (1727 г.); Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 52 (1675 г.); РГАДА. Ф. 214. Стб. 755. Л. 65 (1705 г.); Булгаков М. Б. Торговое движение по Окско-Московской речной системе в середине XVII в. // Промышленность и торговля в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Отв. ред. А. А. Преображенский. М.: Наука, 1983. С. 209.

730

Довнар-Запольский М. В. Торговля и промышленность. С. 325. Примеры представителей государственных элит, вовлеченных в торговлю, – боярин Иван Васильевич Морозов (Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого. С. 571); бояре Борис и Глеб Ивановичи Морозовы (СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 717. Л. 1; Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 15; РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 328; Бахрушин С. В. Торговые крестьяне в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. 2. С. 125); боярин Никита Иванович Романов (РГАДА. Ф. 214. Стб. Кн. 301. Л. 74–89 об.); князь Иван Прозоровский (РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 71); боярин князь Дмитрий Михайлович Пожарский (Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого. С. 326); князь Юрий Иванович Пожарский (Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 1, 30, 39, 52. Там же. Вып. 3. С. 71); князь Борис Александрович Репнин и боярин Михаил Михайлович Салтыков (Головачев П. М. Тюмень в XVII веке. М.: Русская скоропечатня, 1903. Кн. 170. С. 137–151); источники по поводу канцлера (дьяка) Михаила Ерофеева (РГАДА. Ф. 214. Стб. 153. Л. 233). В южной степи, по словам Сандерленда, среди тех, кто поступал в казаки, было много торговых агентов бояр, бежавших из‐за обвинений в нарушениях. Sunderland W. Taming the Wild Field. Р. 23.

731

Власть в Сибири. XVI – начало XX века. С. 196.

732

Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 13. А еще была приграничная торговля, которую вели казаки и которую никогда не удастся подсчитать. «Живущие здесь казаки очень разбогатели на торговле, так как они имеют право беспошлинно торговать с Китаем», – писал Бранд. Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай / Пер. М. И. Казанина. М.: Наука, 1967. С. 158.

733

Несколько примеров: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1234. Л. 3–5 (1658 г.); Д. 1086. Л. 5–6.

734

Акты исторические. Т. 4. № 8. С. 32–35 (1646 г.).

735

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 706. Л. 11–13 (1657 г.).

736

Там же. Картон 18. № 12. Л. 4–5 (1670 г.).

737

Там же. Д. 299. Л. 1 (1667 г.).

738

Интереснейшее исследование, посвященное дарам в европейском торговом обществе раннего Нового времени, см.: Howell M. C. Commerce before Capitalism in Europe. Chapter 3. Gift Work. P. 145–207.

739

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М.: Наука, 1987; Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII веке: содержание населением уезда государственного органа власти. СПб.: Изд-во Рос. нац. б-ки, 2000.

740

СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 492. Л. 1–8.

741

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 248.

742

Lantzeff G. V. Siberia in the Seventeenth Century. Р. 131.

743

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 64. С. 191.

744

Там же.

745

Там же. № 69. С. 201–203.

746

Социологическое исследование вопроса доверительных отношений и покровительства см.: Eisenstadt S. N., Roniger L. Patrons, Clients and Friends: Interpersonal Relations and the Structure of Trust in Society. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 1984.

747

Hosking G. A. Patronage and the Russian State // Slavic and East European Review. 2000. Vol. 78. № 2. Р. 301–320.

748

Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири. С. 270.

749

Седов П. В. Подношения в московских приказах XVII в. // Отечественная история. 1996. № 1. С. 139–149; Bogatyrev S. Localism and Integration in Muscovy. P. 59–127.

750

Примеры: СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 1234. Л. 1–5 (1666 г.); Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 39. С. 164–165; Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 3. С. 172–174, 321–324.

751

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 323. Л. 75, 77–78. Этническое происхождение Собонака Абезкаева в документе не указано, но в документе 1696 года его называют служилым татарином. См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 841. Л. 1. В других документах его называют бухарцем.

752

РГАДА. Ф. 214. Стб. 755. Л. 54 (1705 г.).

753

Ирбит, видимо, отличался нестрогим контролем за соблюдением правил. Fisher R. The Russian Fur Trade. P. 173.

754

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 322. Л. 75.

755

Чтобы сравнить с тем, как с подобными трудностями справлялись в Китае, см.: Reed B. W. Talons and Teeth: Country Clerks and Runners in the Qing Dynasty. Stanford, CA: Stanford University Press, 2000. Выражаю благодарность Мэтью Соммерсу за эту ссылку.

756

Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII веке; Potter C. J. Payment, Gift or Bribe? Exploring the Boundaries in Pre-Petrine Russia // In Bribery and Blat in Russia: Negotiating Reciprocity from the Middle Ages to the 1990s / Ed. by S. Lovell, A. Bedeneva, A. Rogachevskii. Р. 20–34. N. Y.: St. Martin’s Press, 2000; Davies B. L. The Politics of Give and Take: Kormlenie as Service Remuneration and Generalized Exchange, 1488–1726 // Culture and Identity in Muscovy 1359–1584 / Ed. by A. M. Kleimola, G. Lenhoff. Moscow: Itz-Garant Publishers, 1997. Р. 39–67.

757

Енин Г. П. Воеводское кормление в России в XVII веке.

758

Glete J. War and the State in Early Modern Europe.

759

РГАДА. Ф. 214. Стб. 134. Л. 116, 194.

760

Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 87. С. 218–220.

761

Крайковский А. В. Торговля солью на Русском Севере в 1630‐х – 1650‐х годах: Дисс. канд. ист. наук. СПб., 2005. Глава 3.

762

РГАДА. Ф. 214. Кн. 1398. Л. 394 об.

763

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 12–13.

764

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 373 (1697 г.).

765

Выражаю благодарность Е. В. Анисимову из Петербургского института истории, поделившемуся со мной этой фразой.

766

Emerson R. W. Self-Reliance (1841) // Essays: First Series: https://emersoncentral.com/texts/essays-first-series/self-reliance/.

767

См. обсуждение составного суверенитета в кн.: Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 8–11.

768

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building.

769

РГАДА. Ф. 214. Стб. 535. Л. 218; Акты исторические. Т. 5. С. 137–138; Русско-монгольские отношения. Т. 3. № 117. С. 232–236; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 143, 288–289 (Ф. 214. Стб. 535. Л. 187–203).

770

Müller G. F. Travels in Siberia. P. 81.

771

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 86, 90.

772

Абрамов Н. А. Озеро Нор-Зайсан с его окрестностями // Вестник Императорского русского географического общества. 1856. Ч. 18. С. 216.

773

Иртыш составляет 2640 миль [4248 км], Миссисипи – 2320 миль [3770 км]. Часто длину этих рек измеряют не отдельно, а в составе речных систем Миссури – Миссисипи и Иртыш – Обь. Обе эти речные системы относятся к числу десяти самых длинных в мире.

774

Другие ученые отметили то же самое касательно Центральной Азии и Ферганской долины. См.: Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 9–11; Levi S. C. The Ferghana Valley at the Crossroads of World History: The Rise of Khoqand, 1709–1822 // Journal of Global History. 2007. Vol. 2. P. 214.

775

Знакомство с темой кочевой торговли хорошо начать с кн.: Christian D. Silk Road or Steppe Roads?

776

Müller G. F. Travels in Siberia. P. 81.

777

Абрамов Н. А. Озеро Нор-Зайсан с его окрестностями. С. 219. Исток Нижнего Иртыша и озеро Нор-Зайсан находились еще в пределах Китайского государства, когда казаки стали заниматься рыбной ловлей на озере. Бахрушин С. В. Пути в Сибирь в XVI–XVII вв. С. 93.

778

Сотни тысяч калмыков-буддистов переселились из своих родных краев на запад, к Волге, примерно в 1630‐х годах, только чтобы вернуться назад, в значительно меньшем числе, в правление Екатерины II (1762–1796).

779

Сам Миллер не посетил ее, но послал ассистента нарисовать ее. Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 81.

780

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции при всех портах и границах от древних времян до ныне настоящаго и всех преимущественных узаконений по оной государя императора Петра Великаго и ныне благополучно царствующей государыни императрицы Екатерины Великия. СПб.: Университетская типография, 1785. Т. 3. Ч. 1. С. 18.

781

Bell J. Travels from St. Petersburg, in Russia, to Diverse Parts of Asia: in 2 vols. Glasgow: Foulis, 1763. Vol. 1. P. 193; Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 81.

782

Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 81.

783

Abramov A. The Lake Nor-Zaisan and Its Neighbourhood. Р. 64.

784

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 179.

785

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. Глава 2; Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia.

786

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 87–91.

787

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009. С. 16; Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. P. XX. Чулков утверждал, что эти бухарцы были рабами.

788

Хамар-Табан (Хабар-Асу) – (бурят. Хамар дабаан, хамар – «нос» или hамар – «орех», дабаан – «перевал, хребет») – горный хребет на юге Восточной Сибири в Южном Прибайкалье, большей частью в пределах Республики Бурятия, Россия. Эмель – по всей видимости, река в Казахстане (70 км) и Синьцзян-Уйгурском автономном районе КНР. – Примеч. науч. ред.

789

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 87, 90.

790

Исключением является кн.: Аполлова Н. Г. Хозяйственное освоение Прииртышья в конце XVI – первой половине XIX в. М.: Наука, 1976.

791

Образцы бесед: Актовые источники по истории России и Сибири. № 132, 139, 159, 160.

792

Этот вопрос хорошо развивает Толмачева: Tolmacheva M. The Early Russian Exploration and Mapping of the Chinese Frontier // Cahiers du monde russe. 2001. Vol. 41. № 1. P. 41–56.

793

РГАДА. Ф. 214. Стб. 535. Л. 216.

794

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария // Записки Императорского русского географического общества. Т. 10. Вып. 1. СПб., 1882. Спафарий спустился по Иртышу, потом по Оби, потом поднялся по реке Кети, через Енисейск, и, наконец, покинул территорию России в Селенгинске и отправился по суше на юг, в Китай.

795

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1882. С. 41.

796

Оригинал доклада (статейного списка) до нас не дошел. Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. Глава 2.

797

Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 115. Уже потерянный статейный список 1666 года.

798

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 1. С. 51–64, 301–304. Описывая эти документы, Оглоблин не упоминает о мечетях. Это не является окончательным свидетельством, что дозорные книги о мечетях не упоминают, но Оглоблин обычно обращал внимание на такие вещи.

799

Bell J. Travels from St. Petersburg. Vol. 1. Chapter 2.

800

Андреев А. И. Труды Г. Ф. Миллера о Сибири // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. М., 1999.

801

Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 79.

802

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009. С. 13–17.

803

Бахрушин С. В. Путь в Сибирь в XVI–XVII вв. С. 93.

804

Гоношилов В. В. От Ямышева – к славе! // Омская правда – Намедни. 2009. 8 июля. С. 7: http://91.144.189.235/fulltext/SG57.pdf.

805

Чулков сообщил, что калмыки называли озеро Ямыш, а русские – Ямышев. Когда в Русском Туркестане были прочерчены национальные границы, озеро Ямыш оказалось в Казахстане. В постсоветский период оно было переименовано в озеро Калатуз, что по-казахски означает «много соли».

806

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита, 2009. С. 17.

807

Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш как зона политического и хозяйственного взаимодействия народов в XVII в. // Гуманитарные науки в Сибири. 2010. № 2. С. 32.

808

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009. С. 17.

809

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire.

810

Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 127.

811

Омская крепость была перенесена на небольшое расстояние в 1768 году.

812

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Стб. 22. Л. 49.

813

Актовые источники по истории России и Сибири. № 115, 164. О нестабильности в Барабинской степи см.: Русско-монгольские отношения. Т. 3. № 94. С. 297–312.

814

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 307, 309, 371. С. 462–464, 466, 521; Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации. С. 266–268.

815

Я здесь использую общий термин, потому что на фоне сохранения этой тенденции господствующие группы в Южной Сибири сменяли друг друга.

816

Вилков О. Н. Очерки социально-экономического развития Сибири. C. 106, 186. См. также: Gommans J. The Horse Trade in Eighteenth-Century South Asia // Journal of Economic and Social History of the Orient. 1994. Vol. 37. № 3. Р. 228–250; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade. Р. 102.

817

Эти тенденции повлияли на формулировку Ходарковского, объясняющую, «почему мир был невозможен». См.: Ходарковский М. Степные рубежи России. Глава 1.

818

Об отношениях между Россией и степью: Khodarkovsky M. Where Two Worlds Met: The Russian State and the Kalmyk Nomads, 1600–1771. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1992; Ходарковский М. Степные рубежи России. Главы 1, 3.

819

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. № 13. С. 352.

820

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции. С. 73, 436, 525. Чулков сообщает, что от Тары до Ямышевска 708 верст (754 км).

821

Акты исторические. Т. 5. № 288. С. 520–532; документ 1751 года представляет собой перечень соленых озер. См.: Пространство Северного Казахстана и Сибири в исторической ретроспективе XVIII в. (по документальным публикациям Г. Н. Потанина). Томск: Изд-во Томск. гос. ун-та, 2013. № 116. С. 133–134.

822

Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 81.

823

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции. С. 525–526.

824

Там же. С. 436.

825

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 31.

826

Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 33; Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации. С. 211, 218.

827

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 256. Л. 1 (в июне 1671 года корабль, плывший под парусами, прибыл в Тюмень с Ямыша). См. также: Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 78.

828

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита: Экспресс-издательство, 2009. С. 17.

829

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 100. С. 221–222. Цит. в: Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 33. Это замечание подразумевает, что в 1609 году состоялась экспедиция за солью.

830

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 107.

831

Спафарий, не поднимавшийся по Иртышу, отметил, что вокруг Ямыша хорошие урожаи. Это означает, что кто-то поблизости от Ямыша занимался земледелием.

832

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 65.

833

Русская историческая библиотека. СПб.: Тип. В. С. Балашева и К°, 1884. Т. 8. С. 335–343, 376–378; Бахрушин С. В. Воеводы Тобольского разряда в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 257; Международные отношения в Центральной Азии XVII–XVIII вв.: Документы и материалы. Кн. 1 / Отв. ред. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. М.: Наука, 1989. № 17. С. 70–71; Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 31–33.

834

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 324. С. 479.

835

Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции. С. 436.

836

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита, 2009. С. 17.

837

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. Грамота № 324. С. 479.

838

White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. N. Y.: Cambridge University Press, 1991.

839

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 107.

840

По всей видимости, доступ был полностью или частично перекрыт в 1609 и 1610 годах, около 1621 года и в некоторые годы цинско-джунгарских войн 1688–1696 и 1752–1760 годов. Бухарцы сообщили, что не торговали там в 1691 году. ДАИ. Т. 10. № 80. С. 369.

841

Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 35.

842

Акты исторические. Т. 5. № 288. С. 520–532.

843

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 135 (латинский оригинал). С. 185 (русский перевод). Цит. в: Кабо Р. М. Города Западной Сибири. С. 69; Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 33; To Siberia and Russian America. № 113. P. 437.

844

Пузанов В. Д. Военные факторы русской колонизации. С. 218, 237.

845

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 2. С. 22–23, 37; Burton A. The Bukharans. P. 510.

846

Bagrow L. Semyon Remezov, Siberian Cartographer. Р. 112.

847

ДАИ. Т. 10. № 80. Пункт 13. С. 375. О заложниках: Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 35–36.

848

Струве К. В., Потанин Г. Н. Поездка по Восточному Тарбагатаю летом 1864 года Карла Струве и Григория Потанина // Записки Императорского русского географического общества. Т. 1. СПб., 1867. С. 478–479.

849

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 378. С. 527–528.

850

Множество подробностей такого рода можно найти в документах. См.: Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 16.

851

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 135–136 (латинский оригинал). С. 185–186. Цит. в: Кабо Р. М. Города Западной Сибири. С. 69; Каменецкий И. П., Резун Д. Я. Озеро Ямыш. С. 33.

852

Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь до границ Китая. Чита, 2009. С. 17.

853

В Сибири товары, привезенные из Западной Европы через Россию, такие как зеркала, очки, иглы и английское сукно, называли «русскими» товарами.

854

Чимитдоржиев Ш. Б. Из истории русско-монгольских экономических связей. С. 153. О табачной торговле в раннее Новое время см.: Romaniello M. P. Through the Filter of Tobacco: The Limits of Global Trade in the Early Modern World // Comparative Studies in Society and History. 2007. Vol. 49. № 4. P. 914–937.

855

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века. С. 3–7.

856

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 75.

857

Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. IV. С. 210.

858

Хозяйство крупного феодала-крепостника XVII в. / Отв. ред. С. Г. Томсинский. Л.: Изд-во АН СССР, 1933. Глава 1. С. 251.

859

Русско-монгольские отношения. Т. 3. С. 233.

860

РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 18.

861

Там же. Стб. 892. Л. 44.

862

Там же. Оп. 5. Д. 841. Л. 4.

863

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 65.

864

Вызывает некоторое удивление тот факт, что подобным учетом занимался человек из таможни, а не из воеводской избы. В конце концов, таможенники Западной Сибири, как правило, не участвовали в сборе ясака, который находился в ведении воеводы. Таможенники более активно участвовали в сборе ясака в Восточной Сибири. Тимошина Л. А. Воеводское и таможенное управление.

865

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 75. Автор благодарит Петра Прудовского за уточнение оригинала цитаты на русском.

866

Там же.

867

Там же. С. 81.

868

Там же. С. 73–74 (Тарская таможенная книга, 1674/1675 г.).

869

РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 18.

870

Там же. Л. 106.

871

См.: Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века.

872

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 207.

873

Оглоблин Н. Н. Бытовые черты начала XVIII века.

874

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. Глава 2.

875

РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 63, 103. Документ указывает, что в посольстве было не 73, а 273 человека.

876

Там же. Л. 122. Федор Шульгин выдвинул эти обвинения в своем статейном списке (докладе), поданном по окончании экспедиции.

877

Там же. Стб. 935. Л. 2.

878

Там же. Л. 122.

879

РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 14.

880

Слово «грек» в России раннего Нового времени применялось в отношении православных нерусских, которые могли происходить из Причерноморья, Османской империи, Балкан или собственно Греции (хотя и необязательно).

881

РГАДА. Ф. 214. Стб. 935. Л. 2.

882

Там же. Л. 123. «А такова де образца не бывает што в неволю товарам цена поставить». За два дня до отправления Федор послал двух гонцов к главе бухарского контингента, чтобы задать вопрос о том, какие дела они ведут с Кульмаметевым.

883

Там же.

884

О структуре торговли: Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. Глава 3.

885

В марте 1730 года тобольский бухарец Шаим Шамурзин сообщил о получении товаров с таможенными документами, выданными в Семипалатинске. ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 153. 2 листа. Струве К. В., Потанин Г. Н. Поездка по Восточному Тарбагатаю. С. 523.

886

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 9. См. напоминание нерчинскому воеводе от 1697 года, что бухарцы должны на деле платить десятинный сбор. Акты исторические. Т. 5. С. 473.

887

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 368.

888

Сбор пошлин на этих постах происходил с 1730 или 1731 года. Изменился их статус.

889

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 99.

890

Экономическая история России. Т. 2. С. 847–848; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout. P. 100, 215–231; Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia. Р. 239; Idem. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade. Р. 524.

891

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 211.

892

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 80.

893

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 200. См.: Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 227, 448.

894

Выделение «китайцев» как категории с определенными характеристиками в раннее Новое время непросто. Но поскольку русские, привычные к многочисленным идентичностям соседей, живших на пограничье их территории, использовали эту категорию, я воспользуюсь их терминологией.

895

Питер Пердю включает монголов в число торговых посредников. См.: Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 143, 205.

896

Например, таможенные книги 1704 года отмечают людей, приехавших с Ямыша в Тюмень, но не в Тобольск. См.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 1376. Л. 1035–1059 (Тобольск, 1704 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 29. Л. 1–12; Д. 36. Л. 16; Д. 39. Л. 1–9 (Тюмень, 1704 г.); Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 168, 172. С 1672 по 1700 год в Тару прибыло девять караванов из Средней Азии. Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия. С. 105; Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 50.

897

Тюмень: ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 29. Л. 1–12; Д. 36. Л. 16; Д. 39. Л. 1–9. Тобольск: РГАДА. Ф. 214. Стб. 1376. Л. 1035–1059. Недостаточное количество сохранившихся таможенных книг не позволяет осуществить систематическую проверку этой гипотезы.

898

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 83.

899

Копылов А. Н. Таможенная политика в Сибири в XVII в. С. 363–365.

900

Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в.: Региональный аспект предпринимательства традиционного типа. Барнаул: Изд-во Алт. ун-та, 1999. С. 185. Таблица 38. Годовой оборот в Тобольске составлял 76 700 рублей, в Кяхте – 33 200 рублей. Наивысший оборот был в Иркутске: 115 700 рублей.

901

Экономическая история России. Т. 1. С. 403.

902

О Кяхте: Sladkovskii M. I. History of Economic Relations between Russia and China. Jerusalem, 1966. Reprint: New Brunswick, NJ: Routledge, 2008. P. 53; Foust C. Muscovite and Mandarin. Р. 47.

903

Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade.

904

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 186. Л. 1.

905

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 87–88.

906

Курилов В. Н. Участие служилых людей в становлении г. Тюмени. С. 81.

907

Миллер Г. Ф. Известие о песошном золоте в Бухарии, о чиненных для оного отправлениях и о строении крепостей при реке Иртыше, которым имена: Омская, Железенская, Ямышевская, Семипалатная и Усть-Каменогорская // Сочинения и переводы, к пользе и увеселению служащие (Генварь. С. 3–54; февраль. С. 99–136). СПб.: При Имп. Академии наук, 1760.

908

Там же. С. 480.

909

Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 17.

910

См.: Бахрушин С. В. Русское продвижение за Урал; Donnelly A. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740. New Haven, CT: Yale University Press, 1968. О строительстве крепости в 1715 году: Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 2. 1714–1724. № 39. С. 138–141.

911

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 83–94; LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire. Подробное описание Иртышской линии и последующих сибирских линий см.: Муратова С. Р. На страже рубежей Сибири // Национальные культуры региона. Научно-методический и репертуарно-информационный альманах. Вып. XVI. Тюмень, 2007. С. 32–46.

912

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia.

913

Эта интерпретация в большой степени опирается на: Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 34, 44, 61–66, 236.

914

Davies B. L. Warfare, State and Society on the Black Sea Steppe, 1500–1700. London, 2007. О Большой засечной черте: глава 2. О Белгородской засечной черте: глава 3.

915

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 10, 39.

916

Симбирск находится чуть более чем в 60 верстах к югу от Тетюшей, восточной оконечности Арзамасской засечной черты. Murchison R. I. The Geology of Russia in Europe and the Ural Mountains. London: J. Murray, 1845. Vol. 1. P. 244.

917

Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 21.

918

Sunderland W. Taming the Wild Field.

919

Бахрушин С. В. Русское продвижение за Урал. С. 159.

920

Kotkin S. Defining Territories and Empires: From Mongol Ulus to Russian Siberia, 1200–1800 // Slavic Research Center, Sapporo, 1996: http://src-h.slav.hokudai.ac.jp/sympo/Proceed97/Kotkin3.html; Бахрушин С. В. Енисейские киргизы в XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. III. С. 176–224.

921

Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 19.

922

Ibid. P. 251–268.

923

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 81, 94; LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire; Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество. С. 178; Malikov Y. A. Formation of a Borderland Culture: Myths and Realities of Cossack-Kazakh Relations. P. 309–317; Kilian J. M. Allies and Adversaries: The Russian Conquest of the Kazakh Steppe. PhD diss., George Washington University, 2013.

924

Anisimov E. A. The Reforms of Peter the Great: Progress through Coercion. Armonk, NY: M. E. Sharpe, 1993. P. 144–166.

925

LeDonne J. Building an Infrastructure of Empire. Р. 585.

926

Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 77, 84, 87. 24 января сто семнадцать проезжавших через Ямыш бухарцев покинули его, чтобы отправиться в Центральную Азию.

927

Муратова С. Р. На страже рубежей Сибири.

928

Евсеев Е. Н. Тара в свои первые два столетия. С. 102.

929

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 6, 82; Foust C. Russian Expansion to the East. P. 469–479.

930

Выражаю благодарность Майклу Флаеру, сообщившему мне об этом реликварии. См.: Merchant Moscow: Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie / Ed. by J. L. West, I. A. Petrov. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998. P. 72. Fig. 5.1.

931

Московские гости построили деревянную церковь для монастыря Иоанна Златоуста вблизи московского посада примерно в 1413 году. Иван III перестроил ее в камне в честь завоевания Новгорода в 1479 году. Забелин И. Е. История города Москвы: неизданные труды. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 2003. С. 286; Сыроечковский В. Е. Гости-сурожане. С. 39. В 1480‐х годах московский гость Василий Бобр (который, как можно предположить по его имени, нажил богатство на торговле бобровыми шкурами) построил кирпичную церковь Святой Варвары, давшую имя улице Варварка неподалеку от Красной площади. Забелин И. Е. История города Москвы. С. 287. Московские и новгородские гости совместно финансировали строительство каменной церкви Святых Бориса и Глеба в Новгороде в 1536 году. Бахрушин С. В. Москва как ремесленный и торговый центр // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. I. С. 160. В XVII веке гости Никитников, Босов и Олисов построили церкви в Москве и/или своих родных городах (Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. С. 158, 161–162). Семьи Усовых – Грудцыных, Никитниковых, Кирилловых и Светешников имели в домах частные часовни (Архив гостей Панкратьевых. С. 15; Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 370). О раннем строительстве в северной Руси см.: Miller D. Monumental Building as an Indicator of Economic Trends in Northern Rus’ in the Late Kievan and Mongol Periods, 1138–1462 // American Historical Review. 1989. Vol. 94. P. 360–390.

932

Словарь архитекторов и мастеров строительного дела. С. 54.

933

Сытин П. В. Из историй московских улиц (очерки). 3‐е изд. М.: Московский рабочий, 1958. С. 100.

934

Это было обыкновенной практикой. Агент Филатьевых Дмитрий Константинов, отправляясь на Восток торговать, оставлял предметы на хранение в подвале тобольской церкви. См.: ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 1267.

935

Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 4.

936

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 242.

937

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 85.

938

Kaiser D. H. Naming Cultures in Early Modern Russia // Harvard Ukrainian Studies. 1995. Vol. 19. P. 276–283. Еще одна сложность с фамилиями состоит в том, что иногда в документах значится фамилия, а иногда отчество (например, Филатов – «сын Филата»). Не всегда можно понять, о чем идет речь. Как правило, человек более низкого ранга записывается с именем и отчеством, но без фамилии.

939

Сытин П. В. Из историй московских улиц. С. 99; Перхавко В. Б. История русского купечества. С. 227; Веселовский С. Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. М.: Наука, 1978. C. 32.

940

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты в Московском государстве XVI–XVII вв. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 11. Устюг находился вблизи устья реки Юг. Река Юг впадала в Сухону, которая в свою очередь впадала в Вычегду, а та – в Северную Двину, важнейшую торговую магистраль.

941

Платонов С. Ф. Очерки по истории Смуты. С. 18; Spock J. The Parfiev Family: Northern Free Peasants // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 233–235.

942

Fuhrmann J. T. Origins of Capitalism in Russia. P. 46.

943

Соловьева Т. Б., Володихин Д. М. Состав привилегированного купечества России. С. 36; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 252.

944

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 80.

945

Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого. С. 325; Таможенная книга города Вологды 1634–1635 гг.: сб. научных трудов / Отв. ред. М. Я. Волков. М.: Институт истории АН СССР, 1983. С. 30.

946

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 99. Даниил Панкратьев был гостем с 1642 по 1654 год. Возможно, он стал жертвой чумы.

947

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. P. 113; Мерзон А. Ц. Таможенные книги. С. 55. Мерзон называет Богдана «гостем». Бушкович считает его членом гостиной сотни.

948

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 416.

949

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 85.

950

По данным Барона, он в 1662 году был гостем. Н. Б. Голикова считает, что он был всего лишь членом гостиной сотни с 1659 по 1673 год. Baron S. H. Who Were the Gosti? P. 27. Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 312.

951

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 100. Возможно, Микляев был в родстве со Стояновым.

952

Русско-шведские экономические отношения в XVII веке / Сост. М. Б. Давыдова и др. М.: Изд-во АН СССР, 1960. № 207 (29 июня 1673 г.); № 230 (7 сентября 1676 г.).

953

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 130.

954

Хотя Голикова писала, что единственным исключением был Герман Судовщиков, возможно, что один из сыновей Остафия Филатьева или оба этих сына тоже составляли исключение потому, что нет данных, которые бы однозначно подтверждали их принадлежность к гостиной сотне.

955

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 98, 104.

956

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 115.

957

РГАДА. Ф. 214. Стб. 153. Л. 343.

958

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг в конце XVII в. // К вопросу о первоначальном накоплении в России XVII–XVIII вв.: сб. статей / Под ред. Л. Г. Бескровного и др. М.: Изд-во АН СССР, 1958. С. 433.

959

Мерзон А. Ц. Таможенные книги. С. 55 (Сольвычегодск, 1647 г.).

960

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 433.

961

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 83 об., 85 об., 89, 92, 95, 99 об.; Базилевич К. В. Крупное торговое предприятие в Московском государстве в первой половине XVII в. Л.: Изд-во АН СССР, 1933. С. 9, 23.

962

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 255; РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 51 об., 72 об., 73 (1652 г.); ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1774 (1656–1660 гг.). Л. 83; Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 51, 72. С. 176–177, 209; ДАИ. Т. 3. № 9.

963

Полное собрание русских летописей. Т. 37. Устюжские, вологодские летописи, XVI–XVIII вв. Л.: Наука, 1982. С. 140. Его брата Афанасия иногда называли Запись.

964

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 38. С. 161–163.

965

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 39. С. 164–165.

966

Там же. № 41. С. 167–168.

967

Там же. № 52. С. 177. Письмо ссылается на челобитную 1641 года.

968

Акты исторические. Т. 3. № 229; История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 121.

969

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 41. С. 167–168.

970

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 66. Приказчик Василия Федотова Максим Федотов, вероятно его родственник, работал в его лавке в Тобольске с сентября по декабрь 1652 года. Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 60. С. 186–188.

971

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 51, 72. С. 176–177, 209.

972

Там же. № 64. С. 191.

973

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 98, 103, 141.

974

Полное собрание русских летописей. Т. 37. С. 140.

975

Меликишвили называет цифру в 200 тысяч. Melikishvili A. Genesis of the Anti-Plague System: The Tsarist Period // Critical Reviews in Microbiology. 2006. Vol. 32. Р. 21; Levin E. Plague deniers: The Challenge of Evidence of the Black Death from Russia. Paper presented at ASEEES, New Orleans, LA, November 15–18, 2012.

976

Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества. С. 254.

977

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 249, 145.

978

Там же. С. 98, 104, 210–211. Гости В. И. Юрьев и Д. Г. Панкратьев скончались в 1654 году. Семья Никитниковых, трое из представителей которой стали гостями в первой половине XVII столетия, в 1654 году пресеклась.

979

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 113, 148, 171, 199. С 1710 по 1711 год корпорация потеряла семь членов, сократившись с тридцати двух до двадцати пяти человек (или на 21,8%). С 1634 по 1636 год она сократилась с двадцати семи до восемнадцати человек (падение численности на 33,3%). С 1678 по 1679 год она сократилась с пятидесяти четырех до сорока семи человек (падение численности на 12,9%).

980

Levin E. Plague deniers: The Challenge of Evidence of the Black Death from Russia.

981

Севастьянова С. К. Материалы к «Летописи жизни и литературной деятельности патриарха Никона». СПб.: Дмитрий Буланин, 2003. С. 90.

982

Там же. С. 144.

983

Там же. С. 162.

984

Early Voyages and Travels to Russia and Persia. Vol. 2. P. 312. Русский перевод: Известия англичан о России во второй половине ХVI в. (Ченслер, Дженкинсон, Рандольф, Баус) / Пер. С. М. Середонина // Чтения в Императорском обществе истории и древностей российских. М.: Университетская типография, 1884. Октябрь – декабрь. Кн. 4. С. 76.

985

Wallace D. M. Russia. Illinois, 2006. P. 186.

986

Два придворных врача, Остер фон Розенберг и Сэмюэл Коллинс, были, по всей видимости, наняты для московского двора иностранными купцами, соответственно Джоном Хебдоном и фон Хорном. См.: Unkovskaia M. V. Brief Lives: A Handbook of Medical Practitioners in Muscovy, 1620–1701. London: The Wellcome Trust, 1999. P. 23, 25.

987

Действительно, этот вопрос получил особое внимание в историографии, посвященной московским купцам.

988

Gost’ Afanasii Olisov’s Reply to the Government Inquiry of 1704 // Baron S. H. The Fate of the Gosti. P. 511–512.

989

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 138.

990

Там же; Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. С. 151.

991

Русско-монгольские отношения. Т. 3. № 92. С. 196.

992

Собрание государственных грамот и договоров. Т. 4. № 81. С. 277–279.

993

Армяно-русские отношения в XVII веке: сб. документов. Т. 1 / Под ред. В. А. Парсамяна. Ереван: Изд-во АН АрмССР, 1953. № 37. С. 129–142.

994

Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества XVIII в. Из истории формирования русской буржуазии. М.: Наука, 1988. С. 42.

995

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 146.

996

Русско-индийские отношения в XVII веке: сб. документов / Сост. Т. Д. Лавренцова и др. М.: ИВЛ, 1958. № 225. VII. С. 330–333.

997

ПСЗ-I. Т. 2. № 1015 (26 мая 1683 г.).

998

Примерами служат челобитные от гостей Надея Светешникова, Василия Усова, Василия Гусельникова и Михаила Ерофеева. См.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 53. Л. 771; Стб. 153. Л. 233–241; Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 65. С. 192–193; Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 3. С. 151.

999

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 109 (1681–1683 гг.); Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 3. С. 153, 233.

1000

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 168.

1001

Александров В. А. Народные восстания в Восточной Сибири. С. 179.

1002

Поздеева И. В., Пушков В. Я., Дадыкин А. В. Московский печатный двор – факт и фактор русской культуры. 1652–1700 годы: исследования и публикации / Под ред. И. В. Поздеевой. Кн. 2. М., 2011. С. 448. Май 7191 года, продажа 86 стоп бумаги по 27 алтын за стопу = 66 рублей 22 алтына. Выражаю благодарность Валерию Перхавко, поделившемуся со мною этой ссылкой.

1003

Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait. Р. 48; Устюгов Н. В. Научное наследие. Экономическое развитие, классовая борьба и культура в Русском государстве в XVII в. Народы Средней Азии и Приуралья в XIII–XVIII вв. С. 60.

1004

ДАИ. Т. 10. № 80. С. 369. По словам Вилкова, в 1688–1696 годах из‐за войны империи Цин с Монголией китайские товары почти не доходили до Ямыша. Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 199.

1005

Widmer E. The Russian Ecclesiastical Mission in Peking during the Eighteenth Century. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1976. Р. 28.

1006

Русско-монгольские отношения. Т. 3. № 92. С. 196.

1007

РГАДА. Ф. 214. Стб. 892. Л. 56 (1686/1687 г.).

1008

Там же. Л. 44 об., 45, 56.

1009

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 57.

1010

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 452.

1011

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 1. № 13 (май 1700 г.). С. 68, 73–74.

1012

ПСЗ-I. Т. 1. № 1. Глава 6. С. 8.

1013

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 201. См.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 935.

1014

Более подробно о сибирских операциях Филатьева см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Р. 143–146.

1015

Опись РГАДА сообщает, что в 1671 году жалованную грамоту получил гость Остафий Филатьев. См.: РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Ч. 4. Стб. 190. Л. 104–105. Я читала опись, а не сам документ, поэтому опираюсь на исследование Голиковой, которая сообщает, что Остафий Филатьев получил статус гостя в 1658 году. Агенты Филатьева: Сава Бушковский (РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 124 (май 1680 г.)), Элфим Петров (РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 124 (май 1680 г.)), Афанасий Якимов (РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 155 об. (май 1687 г.)), Григорий Михайлов Кочетов (РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 35), Федор Григорьев сын Кочетов (РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 35), Андрей Казанин (РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 90), Максим Протасов (РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 90). «Люди» Филатьева: Григорий Филотпов (?) (РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 124 (май 1680 г.)), Борис Прокопев (РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 155 об. (май 1687 г.)), Гришка Федоров и неназванный человек (Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 2. С. 49), Петр Иванов сын (РГАДА. Библиотека московской синодальной типографии / старопечатные книги. Апостол. № 8. Л. 1–6).

1016

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1128. Л. 35, 64, 100 (после смерти Г. Р. Никитина).

1017

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 611. Л. 74.

1018

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 259. Л. 147. Это челобитная от агента в 1677/78 году.

1019

Открытия русских землепроходцев и полярных мореходов. № 181. С. 467.

1020

Русско-монгольские отношения. Т. 4. № 98. С. 261.

1021

Там же. № 106. С. 273.

1022

Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска Вологодской губернии с 1570 по 1800 год. Великий Устюг, 1897. Выражаю благодарность Юлии Страздыне из Лальского историко-краеведческого музея, поделившейся со мной этой информацией.

1023

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 29 (Книга главы Тюменской таможни Третьяка Штильника, 1661 г.).

1024

Мерзон А. Ц., Тихонов Ю. А. Рынок Устюга Великого. С. 254, 300.

1025

Примеры этого имеются в операциях Панкратьевых и Шабабиных. Бахрушин С. В. Агенты русских торговых людей XVII в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. II. С. 134–153.

1026

Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait; Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина.

1027

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 341, 370.

1028

Kaiser D. H. Naming Cultures in Early Modern Russia.

1029

РГАДА. Библиотека московской синодальной типографии / старопечатные книги. № 8. Л. 1–6. Я благодарю Валерия Перхавко и Евгения Рычаловского за помощь в поиске этих данных.

1030

Празднование 450-летия напечатания «Апостола» Ивана Федорова и Петра Мстиславца, выставка в Российской государственной библиотеке, Москва, Россия. 13 марта – 1 апреля 2014 г.: https://www.rsl.ru/ru/events/afisha/vistavki/apostol.

1031

Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait. Р. 54.

1032

Бродель Ф. Игры обмена. См.: Curto D. R., Molho А. Commercial Networks in the Early Modern World. EUI Working Paper HEC No. 2002/2. San Domenico. Italy. 2002: http://cadmus.eui.eu/ bitstream/handle/1814/61/HEC02-02.pdf?sequence=1.

1033

Василий Григорьевич Шорин был членом гостиной сотни с 1626 по 1641 год и гостем с 1641 по 1680 год. Семен Филиппович Задорин был членом гостиной сотни с 1646 по 1651 год и гостем с 1651 по 1655 год.

1034

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 83 об., 85, 93 (Тобольская таможенная книга, 1652/1653 г.).

1035

Орехов А. М. Товарное производство и наемный труд в промышленности по переработке животного сырья в Нижнем Новгороде XVII в. // Русское государство в XVII веке / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 75–109.

1036

РГАДА. Ф. 214. Стб. 806. Л. 54.

1037

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 131.

1038

Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Р. 120.

1039

Козлова Н. В. Духовные гостей Михаила Шорина (1711 г.) и Алексея Филатьева (1731 г.) // Очерки феодальной России / Отв. ред. С. Н. Кистерев. М.: Эдиториал УРСС, 2001. Вып. 5. С. 190, 192.

1040

Власть в Сибири. XVI – начало XX века. С. 196. Когда в 1666 году И. Ф. Голенищев-Кутузов скончался, место якутского воеводы занял его сын. Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. С. 113.

1041

Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. С. 137.

1042

Там же. С. 137–140. В письме упоминаются и другие купцы, с которыми вел дела якутский воевода, в том числе Осколков и П. Шульгин.

1043

В 1690‐х годах Восточной Сибирью правили Гагарины. Иван Михайлович Гагарин был якутским воеводой, Иван Петрович – иркутским, Матвей Петрович – нерчинским. В 1721 году Матвей Петрович был казнен за свои злоупотребления. Он мог быть хуже других воевод, а мог и не быть; расследование показало, что с 1694 по 1697 год якутские воеводы И. М. Гагарин и М. А. Арсеньев прикарманили у служилых людей почти 17 тысяч рублей. История Гагариных в Сибири имеет глубокие корни. Тобольский воевода князь Г. И. Гагарин умер между 1615 и 1620 годами. (Примеч.: по данным М. Г. Спиридова (Сокращенное описание служеб благородных российских дворян, расположенное по родам их, с показанием, от кого те роды начало свое получили, или откуда какие родоначальники выехали… М.: Унив. тип., 1810. Ч. 2. С. 128), Гагарин Григорий Иванович «в 1616 году января с 24 числа вторым воеводою в Тобольск, где в сию же зиму умер».) Его место занял его сын Д. Г. Гагарин. Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. С. 113, 136, 139.

1044

РГАДА. Ф. 214. Стб. 153. Л. 343.

1045

Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве // Историография, источниковедение, история России X–XX вв.: сб. статей в честь Сергея Николаевича Кистерева / Сост. Л. А. Тимошина. М.: Языки славянских культур, 2008. С. 399–416.

1046

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 142. Десять из сорока трех гостей были крупными землевладельцами в начале XVIII века. Ср. значительно меньшие оценки Голиковой по концу XVII века: Голикова Н. Б. Формы землевладения и землепользования гостей и гостиной сотни в конце XVI – начале XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. К юбилею профессора русской истории Нины Борисовны Голиковой / Под ред. Л. А. Тимошиной и др. М.: Археографический центр, 1994.

1047

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1398. Л. 298 об.

1048

Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской в XVII веке. М.: Изд-во АН СССР, 1957. С. 145.

1049

Архив гостей Панкратьевых. № 18, 20, 39, 44, 63, 73, 86, 91, 93, 98, 115, 120.

1050

Там же. № 18. С. 43. Заголовок документа № 18 указывает, что пьяная (незаконная) сделка произошла в 1654 году. Но сам документ такой информации не содержит. Более того, документ называет Остафия гостем, хотя он получил этот статус лишь в 1658 году. Он также именует Д. Г. Панкратьева дьяком. В 1654 году Панкратьев из дьяка стал гостем. Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 251.

1051

Архив гостей Панкратьевых. № 86, 91. С. 115.

1052

Там же.

1053

Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской. С. 267.

1054

Там же. С. 145; Цыпуштанов В. А. История Ленвенской церкви: https://web.archive.org/web/20141205043923/http://lenva.ru/istoriya-lenvenskoj-cerkvi/.

1055

Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской. С. 29, 114–115.

1056

Там же. С. 115–122.

1057

ДАИ. Т. 3. № 44. С. 150–151 (26 августа 1648 г.); ПСЗ-I. Т. 2. № 864. С. 307–310 (Похвала царя Федора купцам по заключении Бахчисарайского мирного договора 1681 года, окончившего русско-турецкую войну).

1058

ПСЗ-I. Т. 2. № 1233. С. 846 (17 января 1687 г.); Голикова Н. Б. Формы землевладения и землепользования гостей и гостиной сотни. С. 35.

1059

Армяно-русские отношения. № 41 (1676 г.); ПСЗ-I. Т. 2. № 1015 (26 мая 1683 г.); Продолжение древней российской вивлиофики. СПб.: Б. и., 1786. Т. 1. Репринтное издание: Париж, 1970. С. 185; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 465. У Филатьевых был один агент из Калуги, поэтому можно предположить, что их торговые операции распространялись в юго-западном направлении. РГАДА. Библиотека московской синодальной типографии / старопечатные книги. № 8. Л. 1–6 («Апостол»).

1060

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России во времена Ваньки Каина. М.: Молодая гвардия, 2012. Глава 2.

1061

Одиозный Назар Чистой, добившийся зачисления в гости троих своих сыновей, был забит насмерть разъяренной толпой.

1062

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России. С. 111.

1063

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 436; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 490–491.

1064

Устюгов Н. В. Солеваренная промышленность Соли Камской. С. 316.

1065

Армяно-русские отношения. № 66–68. С. 184–191.

1066

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 1495. Л. 15; Ф. Лефорт: сб. материалов и документов / Сост. Т. А. Лаптева, Т. Б. Соловьева. М.: Древлехранилище, 2006. С. 392.

1067

Богдан купил пушнину в Сольвычегодске, а на следующий год отправился представлять царя в Варшаве.

1068

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1698. Л. 78.

1069

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 226; Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait. Р. 54–55.

1070

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 1495. Л. 15.

1071

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1398. Л. 298 об. Этот Яков был, вероятно, родственником покойного Гаврилы Романова Никитина. Если это так, возможно, что после позорной смерти Г. Р. Никитина его родственники вернулись на более надежную службу Филатьевых.

1072

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 599. Л. 11.

1073

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 4. С. 106.

1074

Там же. С. 182.

1075

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 68.

1076

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 496–501.

1077

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 68.

1078

Письма и бумаги Императора Петра Великого: в 12 т. / Отв. ред. А. А. Преображенский. СПб.: Государственная типография, 1887. Т. 1. № 17.

1079

Александров В. А., Покровский Н. Н. Власть и общество: Сибирь в XVII в. С. 140.

1080

Там же.

1081

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. С. 104; Власть в Сибири. С. 201–203; Серов Д. О. Строители империи. С. 225.

1082

Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725): историко-правовой очерк. Новосибирск: Сибвузиздат, 2002. С. 13. Подробнее о казни Гагарина и о петровских «зрелищах страдания» см.: Kollmann N. Sh. Crime and Punishment. P. 403–415.

1083

Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев Москвы. С. 521.

1084

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества. С. 42–45.

1085

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 493. Table 2.

1086

Ibid. P. 489.

1087

Козлова Н. В. Духовные гостей Михаила Шорина и Алексея Филатьева. С. 192, 196–197; Козлова Н. В. «На чьей опеке… должны быть воспитаны…» Опека и попечительство в среде московских купцов в XVIII веке // От древней Руси к России Нового времени: К 70-летию Анны Леонидовны Хорошкевич: сб. статей / Сост. А. В. Юрасов; ред. В. Л. Янин. М.: Наука, 2003. С. 349–358.

1088

Завещание Василия Филатьева // Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев. № 3. С. 198. Федотов-Чеховский А. А. Акты, относящиеся до гражданской расправы древней России. Киев: Тип. И. и А. Давиденко, 1860. Т. 1. С. 382.

1089

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, CT, 1998. Р. 253.

1090

Письма и бумаги Императора Петра Великого. Т. 7. № 2298. С. 91 (6 марта 1708 г.).

1091

Агеева О. Г. Купечество и социальная праздничная культура русских столиц петровского времени // Менталитет и культура предпринимателей России XVII–XIX вв.: сб. статей / Отв. ред. Л. Н. Пушкарев. М.: ИРИ, 1996. С. 24–42.

1092

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 493, 499, 508.

1093

История предпринимательства в России. Кн. 1. С. 146; Булатов В. Н., Минаева Т. С., Петров О. В., Санников Л. И. История Архангельской таможни XVI–XX вв. Архангельск: ПГУ, 2001. С. 19; Голикова Н. Б. Привилегированное купечество в структуре русского общества. С. 180.

1094

Письма и бумаги Императора Петра Великого. Т. 4. № 1475. С. 494 (резолюция на докладе Ф. А. Головина, 29 марта 1701 г.); Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 508.

1095

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 508.

1096

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество. С. 46.

1097

ПСЗ-I. Т. 13. № 10164 (20 декабря 1753 г.). Сибирская таможня сохранилась.

1098

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество. С. 46–47, 191.

1099

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. P. 185.

1100

De Vries J. Connecting Europe and Asia: A Quantitative Analysis of the Cape Route Trade. Р. 88–91.

1101

См.: Veluwenkamp J. W., Veenstra J. Early Modern English Merchant Colonies: Contexts and Functions // Merchant Colonies in the Early Modern Period / Ed. by V. Zakharov, G. Harlaftis, O. Katsiardi-Hering. London: Routledge, 2012. P. 11–31; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century. P. 188.

1102

Pettigrew W. A. Free to Enslave: Politics and the Escalation of Britain’s Transatlantic Slave Trade, 1688–1714 // William and Mary Quarterly. 2007. Vol. 64. № 1. P. 3–38.

1103

Рисунки указывают на то, что речь шла не просто о крыше. Поверх каменных зданий купеческих домов XVII века в Пскове сооружался дополнительный верхний этаж, деревянный. См.: Аршакуни О. К. Памятники 3-го периода развития архитектуры жилых зданий XVII века // Гражданская архитектура Пскова. Л.: Лениздат, 1975.

1104

Витсен Н. Путешествие в Московию, 1664–1665. Дневник / Пер. В. Г. Трисман. СПб.: Симпозиум, 1996. С. 161.

1105

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 136.

1106

Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве. С. 408–411.

1107

Заозерская Е. И. Московский посад при Петре I // Вопросы истории. 1947. № 9. С. 21–22.

1108

Baron S. H. Vasilii Shorin: Seventeenth-Century Russian Merchant Extraordinary // Baron S. H. Muscovite Russia. P. 508.

1109

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 370.

1110

Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве. С. 410.

1111

Chartier R. Histoire des mentalités // The Columbia History of Twentieth-Century French Thought / Ed. by L. D. Kritzman, B. J. Reilly. N. Y.: Columbia University Press, 2007. P. 54–58. О культуре гостей см.: Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. С. 179.

1112

Флоря Б. Н. Рецензия на кн.: Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации России XVI – первой четверти XVIII в. Т. 1. М., 1998 // Отечественная история. 2001. № 2. С. 181.

1113

В двух случаях купцы получили в качестве особой привилегии компенсацию в 100 рублей за бесчестье: 1) Строгановы и 2) Томас Келлерман. Смирнов П. П. Посадские люди Московского государства. С. 91; Baron S. H. Who Were the Gosti? P. 20.

1114

Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.). М.: Наука, 1964. С. 206–242; Бахрушин С. В. Московское восстание 1648 г. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. II. С. 84–89.

1115

ПСЗ-I. Т. 1. № 1. Глава 17. Статья 45; Голикова Н. Б. Формы землевладения и землепользования гостей и гостиной сотни. С. 26–45.

1116

Curto D. R., Molho А. Commercial Networks in the Early Modern World; Brunelle G. K. The Merchants of Rouen, 1559–1630. Kirksville, MO: Sixteenth Century Journal Publishers, 1991. Р. 139; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century. P. 172; Mahan A. T. The Influence of Sea Power on History, 1660–1783. Boston, 1890. P. 54; Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество. С. 139.

1117

См.: Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 87, 98, 103, 124, 290, 316; Голикова Н. Б. Численность, состав и источники пополнения гостей в конце XVII – первой четверти XVIII в. // Русский город. Исследования и материалы / Под ред. В. Л. Янина, Н. И. Насонкина. М.: Изд-во МГУ, 1986. Вып. 8. С. 112. Примеч. 86. С. 120; Baron S. H. Who Were the Gosti? P. 34; Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М.: Наука, 1975. C. 176.

1118

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 124; Baron S. H. Vasilii Shorin: Seventeenth-Century Russian Merchant Extraordinary. P. 524. Назар Чистой стал гостем в 1620/21 году. К 1647 году он был думным дьяком. Вскоре он погиб страшной смертью: во время Московского восстания 1648 года разъяренная толпа вытащила его из потайного места в доме, где он прятался под копченым салом, на улицу и забила насмерть. Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 371.

1119

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 379.

1120

Поздеева И. В., Пушков В. Я., Дадыкин А. В. Московский печатный двор. С. 398. Инфляция, наступившая из‐за порчи монеты государством, затрудняет измерение цен в начале 1660‐х годов.

1121

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 379.

1122

The «Domostroi»: Rules for Russian Households in the Time of Ivan the Terrible / Ed. and transl. by C. J. Pouncy. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. P. 11. Footnote 15.

1123

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 379.

1124

Pozdeeva I. V. The Activity of the Moscow Printing House in the First Half of the Seventeenth Century // Solanus. 1992. Vol. 6. P. 54.

1125

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 143–144, 158, 220.

1126

Там же.

1127

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 379.

1128

Кирпичников А. Н. Россия XVII века в рисунках и описаниях голландского путешественника Николааса Витсена. СПб.: Славия, 1995. С. 13.

1129

Postlethwayt M. The Universal Dictionary of Trade and Commerce. Book 1. Chapter 4.

1130

Ping-ti Ho. The Salt Merchants of Yang-chou.

1131

Перхавко В. Б. История русского купечества. С. 226, 372. Перхавко отмечает, что у него было немного книг.

1132

Перхавко В. Б. Первые московские купцы. С. 4–6.

1133

Там же.

1134

См.: Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 275; Perrie M. Popular Revolts // The Cambridge History of Russia / Ed. by M. Perrie. N. Y.: Cambridge University Press, 2006. Vol. 1. P. 604, 612; Baron S. H. Who Were the Gosti? P. 35.

1135

Fletcher G. Of the Russe Common Wealth. Р. 149.

1136

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 52.

1137

Коллинс С. Нынешнее состояние России. C. 37.

1138

Baron S. H. The Fate of the Gosti. P. 208.

1139

Изучая выборку из шестнадцати гостей, действовавших в Сибири, если мы спишем со счетов карьеры Кирилла Босова и Василия Гусельникова, прервавшиеся из‐за чумы, а также Дмитрия Данилова, которая остается неясной, средняя продолжительность карьеры тринадцати гостей составляет чуть более сорока двух лет. Даже если мы исключим из нашей выборки Андрея Лузина, чья исключительная по продолжительности карьера (семьдесят пять лет) может вызвать сомнения, средняя длительность карьеры все равно составит более сорока лет. Анализ возрастов бояр, представляющий подобную же картину долговечности, см.: Kollmann N. Sh. Kinship and Politics: The Making of the Muscovite Political System, 1345–1547. Stanford: Stanford University Press, 1987. Appendix 1. P. 191–198.

1140

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 138.

1141

Коллинс С. Нынешнее состояние России. С. 5.

1142

Feshbach M. A Country on the Verge // The New York Times. 2006. May 31; Booze Blamed for Early Deaths of Young Men // Moscow News. 2007. June 15. Lexis/Nexis database.

1143

ПСЗ-I. Т. 8. № 5300. С. 61–62 (30 июня 1728 г.).

1144

Козлова Н. В. Духовные гостей Михаила Шорина и Алексея Филатьева. С. 188–203. См. также: Городская семья XVIII века: Семейно-правовые акты купцов и разночинцев. С. 25, 124–127, 521–523; Козлова Н. В. «На чьей опеке… должны быть воспитаны…». С. 344.

1145

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России. Примечание 224.

1146

Козлова Н. В. Российский абсолютизм и купечество. С. 138; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 201.

1147

Любомиров П. Г. Очерки по истории русской промышленности XVII, XVIII и начала XIX века. М., 1947. С. 42; Аксенов А. И. Генеалогия московского купечества. С. 42.

1148

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России. С. 1; Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. СПб.: Тип. М. О. Вольфа, 1880. Т. 1. С. 166. Благодарю Наталью Вадимовну Козлову, поделившуюся со мной этой информацией.

1149

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России. Примечание 237.

1150

Мирошниченко Е. А. Купцы-старообрядцы в городах Европейской России в середине XVIII века. Из истории российского предпринимательства // Отечественная история. 2006. № 5. С. 35.

1151

ПСЗ-I. Т. 2. № 906. С. 367 (28 декабря 1681 г.); Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве. С. 414.

1152

Акельев Е. Повседневная жизнь воровского мира России. Примечания 211, 223, 227, 237.

1153

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 201.

1154

Шахова А. Д. Дворы торговых людей Панкратьевых и Филатьевых в Москве. С. 414.

1155

Продолжение древней российской вивлиофики. Т. 1. С. 177–178. Выражаю благодарность Майклу Флаеру и Полу Бушковичу за помощь с этим переводом.

1156

Любомиров П. Г. Очерки по истории русской промышленности. С. 112, 117, 570.

1157

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 208–213.

1158

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1. 1 десятина = 1,0925 га.

1159

Baron S. H. The Origins of Seventeenth-Century Moscow’s Nemeckaja Sloboda.

1160

Единственные работы, в которых идет речь об этой семье: Клюева В. П. Использование генеалогических данных при изучении социальной истории (на примере выявления родственных связей сибирских бухарцев кон. XVII – нач. XVIII вв. // Вторые Тюменские родословные чтения: материалы и тезисы докладов. Тюмень, 2002; Клюева В. П. Бухарцы в системе экономических отношений сибирского города начала XVIII в. // Проблемы взаимодействия человека и природной среды. Тюмень: Изд-во Ин-та проблем освоения Севера СО РАН, 2001. Вып. 2. С. 70–72. Выражаю признательность Вере Клюевой за ее великодушную помощь в настоящем исследовании.

1161

Проследить семью, не принадлежавшую к элите, на протяжении нескольких поколений до того, как закрепилось использование фамилий, было непростым предприятием. История семейных землевладений, составленная при Екатерине II (ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228), позволяет связать воедино шесть поколений семьи Шабабиных.

1162

Классические взгляды развивает Нильс Стенсгор: Steensgaard N. The Asian Trade Revolution of the Seventeenth Century. Оспаривают этот взгляд Россаби и Леви: Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade.

1163

См.: Islam in Post-Soviet Russia: Public and Private Faces / Ed. by H. Pilkington, G. Yemelianova. N. Y.: Routledge, 2003. Хотя наука опровергла подобные концепции, это заявление продолжают повторять в том числе и работы ученых, которые удостаивают прошлые века лишь поверхностного внимания.

1164

Обнаруженные в ходе археологических раскопок погребальные обычаи Самарканда в XII веке указывают на исламизацию, предшествовавшую монгольскому завоеванию. См.: Bustanov A. K. The Book Culture of Siberian Muslims. Moscow: Mardjani Publ. House, 2013. Р. 84. О современных миссионерах-салафитах см.: Ibid. P. 184.

1165

Потомки Саида связывали себя с пророком Мухаммедом. Быть потомком ходжей тоже было престижно, и некоторые бухарцы, в том числе, видимо, и Шабабины, на это претендовали. Электронная переписка с Альфридом Бустановым, 20 февраля 2013 года.

1166

Bustanov A. K. The Book Culture of Siberian Muslims. С. 86–182. Многие рукописи не датированы. Бустанов датирует одну рукопись (№ 29. P. 127–128), догматический текст на арабском языке, написанный в Бухаре, XVII веком, девять рукописей датируются XVIII веком, шестнадцать – XIX веком, четырнадцать – XX веком, две датировать не получилось.

1167

См.: Бустанов А. К., Корусенко С. Н. Родословные сибирских бухарцев: Шиховы // Археология, этнография и антропология Евразии. 2014. Вып. 4 (60); Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families. P. 70–99; Bustanov A. K., Korusenko S. N. Genealogy of the Siberian Bukharians: The Imyaminov Clan // Archeology, Ethnology and Anthropology of Eurasia. 2010. Vol. 38. № 2. P. 97–105; Бустанов А. К. Фамильная хроника сибирских сайидов: Шаджара Рисаласи (текст, перевод, комментарии) // Ислам в современном мире. 2009. № 13–14. С. 45–61; Корусенко С. Н. Сибирские бухарцы в XVII–XIX вв. // Западная Сибирь и сопредельные территории: демографические и социально-исторические процессы (XVIII–XX вв.): материалы Всероссийской научно-практической конференции, посвященной 90-летию доктора исторических наук, профессора А. Д. Колесникова. Омск, 2009. С. 88–97. Портреты Сеиткула Аблина и Сейдяша Кульмаметева см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 7. О Сабанаке Кульмаметеве, многократно упоминающемся в сибирских таможенных книгах, см.: Белич И. В. К истории о Сабанаке Кульмаметеве в «Родословной истории о татарах» Абул-Гази // Третьи Чукмалдинские чтения: писатель и проблемы авторского права: материалы научно-практической конференции. Тюмень: Титул, 2012 С. 55–62.

1168

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 4, 16 (Перепись юртовских владений, Тюмень, конец XVIII века).

1169

О попытках московских властей создать свою империю как физическое и духовное православное пространство см.: Rowland D. Did Muscovite Literary Ideology Place Limits on the Power of the Tsar (1540s–1660s)? // Russian Review. 1990. Vol. 49. P. 125–155; Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings; Romaniello M. P. Secular Conquests, Sacred Spaces: Transforming Orthodoxy on the Russian Frontier. Paper presented at the annual meeting of the American Historical Association (AHA), Boston, MA, January 6–9, 2011.

1170

РГАДА. Ф. 214. Стб. 301. Л. 67–71.

1171

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 271. Л. 1.

1172

Бахрушин С. В. Воеводы Тобольского разряда в XVII в. С. 266.

1173

Bushkovitch P. Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardians in the Russian Boyar Elite. P. 16.

1174

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity. P. 29.

1175

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 83–84; Ides E. Y. Dreijährige Reise nach China, von Moscau ab zu lande durch groß Ustiga, Siriania, Permia, Sibirien, Daour und die große Tartaren. Frankfurt, 1707. S. 28.

1176

Писцовые книги города Казани, 1565–1568 и 1646 г. Бухарские купцы торговали в Нижнем Новгороде в XIV веке, но они, вероятно, приезжали туда напрямую из Центральной Азии. Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею. С. 6.

1177

Об этом сообщил Радлов. Бартольд дистанцировался от этого сообщения. Нынешние ученые допускают, что это было реальное историческое событие. См.: Frank A. J. The Western Steppe. Р. 252–253. Об указаниях на переписку между Абдуллой II и Кучумом в российских архивах см.: Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года. С. 94; Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families. P. 81. Зияев (Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 22) цитирует русскую копию письма (РГАДА. Ф. 131. Оп. 1. Д. 1. Ф. 3), написанную в 1570‐х годах ханом Абдуллой Бухарским Кучуму и упоминающую его просьбу прислать ученых людей из Бухары. Священные генеалогии сибирских бухарцев восходят к союзу между потомками пророка Мухаммеда через святого Сейид-Ата и дочерью Кучума. Таким образом, у них оказывается двойная легитимность, исламская и Чингизидская.

1178

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 176–177. Указ датируется 31 августа 1596 года. Чимги или Чинги-Тура на реке Тура (теперь археологический памятник «Царево (малое) городище» располагается на территории Тюмени) был Тайбугидской столицей Сибирского ханства. Его основал Шибанид в начале 1420‐х годов, но впоследствии заняла соперничающая династия Тайбугидов (не относившихся к Чингизидам). Мамет из рода Тайбугидов вскоре после 1493 года основал новую столицу, Сибирь (Искер в русских источниках), находившуюся немного к югу от Тобольска на реке Иртыш. Согласно Кунгурской летописи, именно этот город брал Ермак.

1179

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 2. С. 325–328 (хартия 1558 г.); № 17. С. 357 (Наказ Федору Елецкому и голове Василию Хлопову, назначенным в город Тару).

1180

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. № 2–5. С. 325–335.

1181

Грамота на Тюмень воеводе князю Григорию Долгорукому с товарищами о торговле бухарцев и ногайцев в Тюмени, 31 августа 1596 г. // Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 150–151. Цит. в: Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 27.

1182

Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. С. 272. Кроме периодов суровой нужды, когда сбор налогов приостанавливался, бухарцы к 1607 году уже были обложены пошлинами. Русско-монгольские отношения. Т. 1. № 3. С. 25.

1183

Цит. в: Корусенко С. Н. Сибирские бухарцы: динамика численности и расселение (XVII–XX вв.) // Проблемы истории, филологии, культуры. 2008. № 22. С. 486. Корусенко называет дату 1645 год, что неверно, если дата 3 ноября 7153 года верна (дата в документе верная, переведена С. Н. Корусенко неправильно).

1184

Там же. С. 488.

1185

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1–16; РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 60–61; Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 208; Чимитдоржиев Ш. Б. Россия и Монголия. М.: Наука, 1987. С. 198; Буцинский П. Н. Заселение Сибири и быт первых ее насельников. Харьков: Тип. губернского правления, 1889. Репринтное издание: Тюмень: Изд-во Ю. Мандрики, 1999. Т. 1. С. 111. Возможно, бухарцы жили в Кузнецке и Казани.

1186

Зияев Х. Узбеки в Сибири, XVI–XIX вв. Ташкент: Фан, 1968. С. 18–19. Упадок Бухары при династии Аштарханидов, возможно, помог убедить жителей Центральной Азии, что Российская империя – страна благодеяний и возможностей. Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia: Sufiism, Education, and the Paradox of Islamic Prestige. N. Y.: Brill, 2013. Р. 3–5.

1187

Зияев Х. Узбеки в Сибири. С. 19; Клюева В. П. Механизм принятия российского подданства выходцами из Средней Азии (конец XVIII в.) // Проблемы взаимодействия человека и природной среды. Тюмень: Изд-во Ин-та проблем освоения Севера СО РАН, 2002. Вып. 3. С. 64.

1188

Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs, ihrer Lebensart, Religion, Gebräuche, Wohnungen, Kleidung und übrigen Merckwürdigkeiten. Sankt-Peterburg: Kayserl, 1776–1780. Bd. 2. S. 144–145. Русский перевод: Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. В 4 частях. СПб.: АН, 1799. Т. 2. С. 75.

1189

В настоящее время «Ембаево» пишут через «м», тогда как в документах раннего Нового времени его писали через «н».

1190

Бакиева Г. Т., Квашнин Ю. Н. Некоторые особенности традиционной культуры бухарцев Западной Сибири // Человек: Его биологическая и социальная история: труды междунар. науч. конф., посв. 80-летию академика РАН В. П. Алексеева. М.; Одинцово: Одинцовский гуманитарный институт, 2010. С. 225–229.

1191

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 65; Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. С. 269–274; Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в XVII в. С. 165.

1192

Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families. P. 70–99; Bustanov A. K., Korusenko S. N. Genealogy of the Siberian Bukharians.

1193

Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building. P. 246.

1194

Как правило, в своих челобитных бухарцы именуют себя царскими сиротами, в то время как представители военных элит (и, в некоторых случаях, те, кто непосредственно служит царю) именуют себя царскими холопами. Кроме того, в случае с бухарцами часто используется отчество с уточняющим словом сын, а не с окончанием на -вич: «Иван Федоров сын Шмаков» является человеком низшего класса, а «Иван Федорович Шмаков» обладает более высоким статусом.

1195

Жители юрт иногда владели землей, не прилегавшей к их юртам. ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228.

1196

Там же.

1197

Бахрушин С. В. Сибирские служилые татары в XVII в. С. 165. Как пишет Бартольд, «сарт» можно понять как «узбек».

1198

Аллен Фрэнк писал, что эта семья происходила из Бухары и переехала в Ургенч, прежде чем отправиться жить в Сибирь. Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. Chapter 2.

1199

Soucek S. History of Inner Asia. N. Y.: Cambridge University Press, 2000. Р. 177–178.

1200

РГАДА. Ф. 214. Стб. 348. Ч. 1. Л. 60.

1201

Там же. Л. 59, 61.

1202

Там же. Л. 60, 60 об.

1203

Миллер Г. Ф. Описание о торгах Сибирских. С. 11.

1204

Бакиева Г. Т., Квашнин Ю. Н. Некоторые особенности традиционной культуры бухарцев Западной Сибири. С. 226.

1205

ГБУТО ГАТО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 8. Л. 50–52.

1206

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 60.

1207

Арсюхин Е. Сибирское ханство: Темная история: http://archeologia.narod.ru/tum/tum.Htm.

1208

Frank A. J. The Western Steppe. Р. 252.

1209

Бакиева Г. Т., Квашнин Ю. Н. Некоторые особенности традиционной культуры бухарцев Западной Сибири; Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs. Bd. 2. S. 153.

1210

Так считают Бакиева и Квашнин: Бакиева Г. Т., Квашнин Ю. Н. Некоторые особенности традиционной культуры бухарцев Западной Сибири. «Вестник Императорского русского географического общества» за 1858 год (Вып. 23) упоминает «татар и бухарцев», но начиная с 1854 года подсчитывает их в демографической таблице вместе. Пример того, как в русских документах бухарцев называют татарами: РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 70.

1211

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1.

1212

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 38. Л. 3 (1643 г.); РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 65; РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 67; Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 4. С. 176–177; Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 195; Резун Д. Я., Васильевский Р. С. Летопись сибирских городов. С. 269–274.

1213

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 3. С. 85–90.

1214

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 15, 67. О семье Шиховых см.: Бустанов А. К., Корусенко С. Н. Родословные сибирских бухарцев: Шиховы.

1215

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 70.

1216

РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 67.

1217

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 126. Л. 1; РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 61.

1218

Burton A. The Bukharans. P. 407.

1219

О ревене см.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Р. 351–378; Monahan E. Regulating Virtue and Vice: Controlling Commodities in Early Modern Siberia // Tobacco in Russian History and Culture / Ed. by M. Romaniello, T. Starks. N. Y.: Routledge, 2009. P. 61–82; Monahan E. Locating Rhubarb.

1220

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 373. Из текста чувствуется, что государство прекрасно понимало: никого не будут казнить за контрабанду ревеня.

1221

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 126. Л. 1.

1222

РГАДА. Ф. 214. Оп. 3. Стб. 414. Л. 1–5.

1223

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 126. Л. 1.

1224

РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 171.

1225

РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 61, 63, 93, 98. Складывается впечатление, что Сеитов в один и тот же временной интервал переходил из одной группы бухарцев в другую. Это может означать, что его ролью было наблюдение за ними или обеспечение им эскорта. О размытых границах между государственной и частной торговлей см.: Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 455.

1226

РГАДА. Ф. 214. Стб. 414. Л. 58. Короткое время, прошедшее между приездом отца и сына, может указывать, что сын по какой-то причине задержался.

1227

РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 153–257.

1228

Китай тоже платил ежедневные субсидии иностранным купцам. См.: Сказания русского народа, собранные И. П. Сахаровым. СПб.: Тип. Сахарова, 1849. Т. 2.

1229

О величине субсидий на питание см.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 499. Л. 159.

1230

Там же. Л. 109–111.

1231

Там же. Л. 108.

1232

Poe M. What Did Russians Mean When They Called Themselves «Slaves of the Tsar»? // Slavic Review. 1998. Vol. 57. № 3. P. 585–608; Kivelson V. A. Muscovite «Citizenship»: Rights without Freedom.

1233

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 874. Л. 1.

1234

Müller G. F. Travels in Siberia. Р. 75.

1235

РГАДА. Ф. 214. Стб. 462. Л. 236–237. Опубл.: Литературные памятники Тобольского архиерейского дома XVII века / Сост. Е. К. Ромодановская, О. Д. Журавель. Новосибирск: Сиб. хронограф, 2001. С. 308.

1236

Там же.

1237

Там же. Обратим внимание, что русские в Холмогорах выдвигали похожие жалобы против голландского протестанта Михаэля Мейера в 1663 году. См.: Орленко С. П. Выходцы из Западной Европы в России XVII века: Правовой статус и реальное положение. М.: Древлехранилище, 2004. С. 113–114.

1238

Для Аблина это было частью полосы невезения; всего двумя месяцами раньше его ограбили на обратном пути из Китая. К счастью, его связи позволили ему взять взаймы у такого важного человека, как боярин Б. И. Морозов. См.: Хозяйство крупного феодала-крепостника. С. 251.

1239

РГАДА. Ф. 214. Стб. 582. Л. 20–24: https://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVII/1660-1680/Sibirsk_videnija/text.htm.

1240

К вышеперечисленному можно добавить такие случаи. В 1670 году Ермамет Тачкалов организовал коллективную челобитную, протестуя против того, что некоторые русские не пускают бухарцев и татар к местному источнику. СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 348. Л. 1. 2 октября 1725 года отставной казак Никифор Вязьмин обвинил бухарца Шадру Утякова и его друга в том, что 13 сентября 1725 года они напали на него и ограбили. Вязьмин обходил свои поля вдоль реки Эстру, когда к нему подошел Шадра Утяков, схватил его за голову, сбил с ног и начал бить. Шадра ограбил его, унеся серебряный крест стоимостью в три рубля с полтиной. ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 1744. Л. 12 об.

1241

Описание возможного путешествия см.: Monahan E. Uraisko Kaibulin: Bukharan in a Borderland // Portraits of Old Russia / Ed. by D. Ostrowski, M. Poe. Armonk, NY: Routledge, 2011. P. 222–229.

1242

Trivellato F. The Familiarity of Strangers: The Sephardic Diaspora, Livorno, and Cross-Cultural Exchange in the Early Modern Period. New Haven, CT: Yale University Press, 2009. Chapter 3.

1243

Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography.

1244

Неизвестный англичанин // Алексеев М. П. Сибирь в известиях западно-европейских путешественников и писателей XIII–XVII вв. С. 349.

1245

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 139–140 (латинский оригинал). С. 191 (русский перевод). В 1662 году татарина и русского высекли за ограбление могил. Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. С. 480. Ограбление могил случалось столь часто, что сибирский губернатор князь А. М. Черкасский задавал вопрос, может ли он покупать для государства золото, выкопанное из могил. Чулков М. Д. Историческое описание российской коммерции. С. 258. Миллер грабил могилы в поисках этнографических артефактов. См.: Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. Р. 79, 83.

1246

Бухарское ханство включало в себя значительную часть современного Узбекистана. Если сделать скидку на текучесть наименований и приравнять узбеков к бухарцам, общие места касательно чистоты сходятся в замечании персидского шаха Сулеймана I, что московиты – это «франкские узбеки». Шарден замечает по этому поводу, что он «таким образом намекал, что среди как магометан нет народа столь неприятного, столь плохо образованного, столь смехотворного, как узбеки (которые суть татары, живущие вдоль реки Окс), так среди европейцев нет ни одного народа, который бы равнялся с московитами в этих мерзких качествах». Chardin J. Travels in Persia. P. 89. Один итальянский путешественник XVII столетия согласился бы с этим; он писал о «нечистых» узбеках: «самым привлекательным считается самый засаленный из них». Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia. Р. 146. Венецианский путешественник Контарини счел персидских мусульман весьма чистыми по сравнению с многочисленными грязными христианами в Восточной Европе. См.: Barbaro G., Contarini A. Travels to Tana and Persia. Р. 131. Более подробно об общих местах у путешественников раннего Нового времени см.: Wolff L. Inventing Eastern Europe.

1247

Такие замечания оставлял Витсен (и другие). Витсен рассматривал вероятность того, что бухарцы происходят от евреев. См.: Витсен Н. Северная и Восточная Тартария. Т. 1. С. 467. Исключение составлял Крижанич, написавший, что бухарцы «умеют удивительным образом вводить… в обман неопытных или неосторожных покупателей» драгоценных камней. Он рассказывает, как один немецкий солдат в Тобольске купил алмазы у бухарцев, а потом пригласил к себе в гости Асбакея, видного тобольского бухарца, чтобы тот проверил его покупку. Сняв с пальца кольцо, Асбакей достал из него небольшой алмаз, которым он поскреб купленные камни и объявил солдату, что тот купил простое стекло. Обманутый солдат подал на продавца в суд, но проиграл дело, потому что продававший алмазы бухарец заявил на самого солдата в том, что он подменил настоящие камни фальшивыми. Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 138–139 (латинский оригинал). С. 188–189 (русский перевод). Если эта история, о которой мы узнаем только у Крижанича, произошла на самом деле, то те факты, что арбитром, определившим истину, выступил бухарец, а обвиненный в мошенничестве бухарец выдвинул контробвинение и сумел отстоять себя, демонстрируют высокий статус сибирских бухарцев, в значительной степени подтверждающийся государственными документами.

1248

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 84.

1249

Потанин Г. Н. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией. С. 72–73. О Страленберге см.: Bustanov A. K. The Book Culture of Siberian Muslims. Р. 17.

1250

Frank A. J. The Siberian Chronicles and the Taybughid Biys of Sibir // Papers on Inner Asia 27. Bloomington, IN, 1994. P. 5; Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 208; Бустанов А. К., Белич И. В. К наследию сибирских суфиев // Интеграция археологических и этнографических исследований: сб. научных трудов / Отв. ред. К. Н. Тихомиров, М. Н. Тихомирова, С. С. Тихонов, Н. А. Томилов. Омск: Наука, 2010.

1251

Frank A. J. The Siberian Chronicles; Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 208. Витсен был в Москве, но «посещал» Сибирь только посредством чужих рассказов. Он жадно собирал рассказы других путешественников и всяческую информацию о «Тартарии» и впоследствии опубликовал ее под названием «Северная и Восточная Тартария».

1252

Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs. Bd. 2. S. 154.

1253

О бухарцах: Витсен Н. Северная и Восточная Тартария. Т. 2. С. 948. О русских: Витсен Н. Путешествие в Московию. С. 75.

1254

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 136 (латинский оригинал). С. 186 (русский перевод).

1255

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 87. Перевод исправлен по изданию: Brand A. Neu-vermehrte Beschreibung seiner großen chinesischen Reise, welche er anno 1692 von Moscau aus über Groß-Ustiga, Siberien, Dauren und durch die große Tartarey bis in Chinam und von da wieder zurück. Lübeck: In Verlag Peter Böckmanns, 1734. S. 57–58.

1256

Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов: их житейских обрядов, обыкновений, одежд, жилищ, упражнений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей. СПб., 1799. Ч. 2. О народах татарского племени и других не решенного еще происхождения Северных Сибирских. С. 80.

1257

Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia. Р. 146.

1258

Ранняя смерть не может послужить объяснением неучастия потенциально старшего брата в семейных предприятиях с 1658 по 1685 год, когда он получил с местного монастыря шестнадцать лошадей (СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 785. Л. 1). Кроме того, единственное упоминание о Ешке датируется 1688 годом, когда он и Ашмен купили по лошади у местного тюменского крестьянина (СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 80. Л. 5 об.; Зияев Х. Экономические связи Средней Азии с Сибирью. С. 66). Неизвестно, чем он занимался в годы, когда в документах наблюдается лакуна: руководил кожевенной мануфактурой в Тюмени, работал в магазине в Пекине или учился в медресе в Бухаре.

1259

Более подробно о Сеиткуле Аблине см.: Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 32–33; Демидова Н. Ф., Мясников В. С. Первые русские дипломаты в Китае. С. 89–94; Филиппов А. М. Новые данные о посольстве Сеиткула Аблина // Советское китаеведение. 1958. № 2. С. 135–137. О бухарцах на дипломатической службе в 1622 году: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 205. С. 354–355.

1260

О службе бухарцев см.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 36, 65; Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 27. В этой публикации, заполненной разными написаниями одних и тех же имен, упомянут Ишменяша Бабин [sic] как целовальник на Тобольской таможне в 1672/73 году. Это был Ашмен Шабабин.

1261

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 52. Л. 1. В других случаях Ашмен Шабабин именуется Усманом и Османко. В данном случае он записан как Османко. Я полагаю, что это один человек.

1262

РГАДА. Ф. 214. Стб. 1398. Л. 434 об.

1263

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Д. 139. Л. 7.

1264

О землевладении бухарцев см.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 925. Л. 59 – 64 об.; Стб. 81. Л. 50–61, особенно Л. 59; ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1–8; Корусенко С. Н. Землевладение и землепользование бухарцев в Сибири: генеалогический ракурс // Известия Алтайского государственного университета. 2009. № 4–3 (64). С. 98–102; Корусенко С. Н. О складывании системы землевладения и землепользования бухарцев в Сибири // Традиционные знания коренных народов Алтае-Саян в области природопользования: мат-лы Всерос. науч.-прак. конф. Барнаул: ARТИКА, 2009. С. 39–45.

1265

Река Пышма находится немного южнее Туры и течет параллельно ей. Она поворачивает на север и впадает в Туру незадолго до слияния Туры и Тобола. ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1.

1266

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 355. Напоминание митрополита Павла, что ему дважды приказывали способствовать переходу в православие, указывает, что он не получил особой институциональной поддержки в этом предприятии.

1267

ПСЗ-I. Т. 4. № 1946. С. 226 (11 октября 1703 г.).

1268

Там же. С. 226–227. См. четвертую главу настоящей книги о споре по поводу гостиного двора в нижней части Тобольска.

1269

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 355.

1270

ПСЗ-I. Т. 3. № 1209. С. 816 (17 сентября 1686 г.).

1271

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 355–356.

1272

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 3–8 об.

1273

Там же. Л. 1; Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность: 1762–1796 гг. Тюмень, 2001. Кн. 1. С. 29.

1274

Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность. Кн. 1. С. 29.

1275

Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность. Кн. 1. С. 21, 29, 30, 36.

1276

Там же. № 34–42. С. 29–30.

1277

ПСЗ-I. Т. 3. № 1626. С. 446–447 (28 марта 1698 г.).

1278

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1.

1279

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Д. 301. Л. 1.

1280

Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 210; Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею. С. 6; РГАДА. Ф. 214. Стб. 462. Л. 175–178; РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 39; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 521; Ф. 187. Оп. 1. Д. 387 (1672 г.); Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 36, 40; ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381; Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. С. 380–385; Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 178.

1281

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 135–136 (латинский оригинал). С. 186 (русский перевод).

1282

О системе поруки см.: Szeftel M. The History of Suretyship in Old Russian Law // Russian Institutions and Culture up to Peter the Great. London, 1975. P. 844–845.

1283

ГБУТО ГАТО. Ф. 45. Д. 2. Л. 5 об. (Книга поручных записей и росписей, 15 листов).

1284

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1156. Л. 1.

1285

Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 2. № 48. С. 221.

1286

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1121. Л. 4.

1287

Там же. Л. 1–15.

1288

ПСЗ-I. Т. 3. № 1474. Пункт 13. С. 160–161 (30 августа 1693 г.).

1289

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 36, 37; ПСЗ-I. Т. 3. № 1626. С. 446–447; Burton A. The Bukharans. P. 535.

1290

ПСЗ-I. Т. 3. № 1626. С. 446–447 (28 марта 1698 г.).

1291

ПСЗ-I. Т. 4. № 1946. С. 226 (11 октября 1703 г.).

1292

Там же.

1293

Памятники сибирской истории XVIII века. Кн. 1. № 12. С. 67; Актовые источники по истории России и Сибири. Кн. 3. Опись спискам Тобольского архива. № 55. С. 179–181.

1294

Виллард Сандерленд призвал ученых изучать отношения между имперскими общинами. Sunderland W. Empire in Boris Mironov’s Sotsial’naia Istoriia Rossii // Slavic Review. 2001. Vol. 60. № 3. P. 571–578. Р. 578.

1295

Выражаю признательность Кавусу Барги из отдела Ближнего Востока библиотеки им. Грина Стэнфордского университета за оказанную мне помощь в чтении тюркского письма в нескольких документах.

1296

Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 212. Тот факт, что русская администрация прежде не делала таких наблюдений, заставляет предположить, что число грамотных татар выросло.

1297

В то время как бухарцы создали школы в мечетях, у русских не было другой образовательной инфраструктуры, кроме частных учителей, пока Черкасский не основал в Тобольске две школы (первая, согласно Витсену, была основана в 1701 году. Витсен Н. Северная и Восточная Тартария. Т. 2. С. 947). В этих школах детей тобольской знати и дворянства учили славянской грамматике, латыни, арифметике, геометрии, фортификации и артиллерии (Власть в Сибири. С. 181). А. А. Виниус, возглавлявший в 1695–1703 годах Сибирский приказ, способствовал ввозу в Сибирь книг по грамматике (Копылов А. Н. Домашнее и школьное образование в Сибири XVII–XVIII вв. // Известия СО АН СССР. Серия общественных наук. 1966. № 5. Вып. 2. С. 87). До этого русские могли только нанять частных учителей. Федор Дрягин, посадский человек из Устюга, работавший в 1620–1630‐х годах агентом Панкратьевых, был таможенным головой в Верхотурье (Архив гостей Панкратьевых. С. 13). Дрягин нанял человека, не имеющего четкого социального положения (гулящего человека), чтобы он научил четверых его детей чтению, письму и пению церковных молитв (СПбИИ РАН. Ф. 28. Оп. 1. Д. 492. Л. 20).

1298

По словам Фрэнка, у сибирских татар были свои собственные истории, восходившие примерно к X веку и впервые записанные в XVII веке, в период экономического роста и расцвета бухарцев в Сибири.

1299

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 83.

1300

См.: Катанов Н. Ф. О религиозных войнах шейха Багауддина против инородцев Западной Сибири // Ежегодник Тобольского губернского музея. Т. XIV. Тобольск, 1904. С. 133–146; Бустанов А. К. Суфийские легенды об исламизации Сибири // Тюркологический сборник. 2009–2010. Тюркские народы Евразии в древности и Средневековье / Ред. кол.: С. Г. Кляшторный, Т. И. Султанов, В. В. Трепавлов. М.: Вост. лит., 2011. С. 33–78. Особенно с. 44–50, 59. Другие историки обратили на это внимание. Потанин Г. Н. О караванной торговле с Джунгарской Бухарией; Бахрушин С. В. Сибирь и Средняя Азия. С. 212; Burton A. The Bukharans. P. 502.

1301

Усманов М. А., Шайхиев Р. А. Образцы татарских народно-краеведческих сочинений по истории Западной и Южной Сибири // Сибирская археография и источниковедение. Новосибирск: Наука, 1979. С. 85–103; Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе: специфика универсального. М.: Изд. дом Марджани, 2009.

1302

Введение в эту тему: Bentley J. H. Old World Encounters: Cross-Cultural Contacts and Exchanges in Pre-Modern Times. N. Y., 1993; Risso P. Merchants and Faith: Muslim Commerce and Culture in the Indian Ocean. Boulder, CO, 1995.

1303

Полное собрание русских летописей. Т. 36. С. 319; Frank A. J. The Western Steppe. Р. 253; Frank A. J. The Siberian Chronicles. Р. 18–20; Burton A. The Bukharans. P. 557; Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 100.

1304

ПСЗ-I. Т. 1. № 1. С. 156 (Уложение. Глава XXII. Статья 24); Kollmann N. Sh. Crime and Punishment. P. 352.

1305

ПСЗ-I. Т. 8. № 5333 (12 сентября 1728 г.). Пункт 19. С. 100.

1306

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. P. 50.

1307

Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. P. 69.

1308

Frank A. J. Varieties of Islamicization in Inner Asia: The Case of the Baraba Tatars, 1740–1917 // Cahiers du monde russe. 2000. Vol. 41. № 2–3. Р. 252; Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. P. 50.

1309

Андриевич В. К. Сибирь в царствование императрицы Екатерины II (1762–1796). Ч. 2. Красноярск: Тип. Кудрявцева, 1889. С. 99.

1310

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1 об. О сравнительной долговечности купцов см.: Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. P. 15. Имя Шабы Ашменева записывается по-разному. В некоторых государственных документах он записан как Шаба Ашменев Шабабин. См.: ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1763, опубликовано в: Памятники тюменской деловой письменности. 1762–1796 гг. / Сост. О. В. Трофимова. Кн. 2. Тюмень: Изд-во Тюмен. гос. ун-та, 2002. № 338. С. 519. В большинстве таможенных записей он значится как Шаба Ашменев, что отличается от формы, в которой обычно записывались имена его отца и его сына. В российских таможенных книгах, составленных русскими чиновниками, имена пяти рассматриваемых поколений записаны как: Сеитов – Шабабин – Ашменев – Шабин – Шабабин. Возможная гипотеза: Шабабиными звали представителей первого поколения, родившегося в Сибири, а окончательно это имя стало фамилией лишь в четвертом поколении.

1311

Fletcher J. The Mongols: Ecological and Social Perspectives // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1986. Vol. 46. № 1. Р. 17.

1312

РГАДА. Ф. 214. Кн. 1398. Л. 405.

1313

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Д. 40. Л. 4 (здесь его имя было записано как Шабу).

1314

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 308. Л. 2. Выражаю благодарность Вере Клюевой за эту ссылку.

1315

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 2. Как мы увидели на примере Филатьевых, у богатых купцов были долгие карьеры. Ермамет Тачкалов, родственник Шабы Ашменева, тоже долго оставался при делах.

1316

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1233. Л. 1, 1 об.; ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. Л. 35. Д. 166. Л. 9.

1317

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. Л. 21, 38; ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 166. Л. 9.

1318

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. Л. 21. Екатеринбург был основан в 1723 году и назван в честь второй жены Петра I Екатерины I.

1319

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. Л. 21. 1 аршин = 28 дюймов = 71 см.

1320

Там же. Л. 25 об.

1321

Там же. Л. 30.

1322

Там же. Л. 26.

1323

Там же. Д. 166. Л. 9.

1324

ДАИ. Т. 11. С. 235–238. Бухарский караван доехал до Иркутска. ДАИ. Т. 4. С. 352. Бухарцы в Томске.

1325

Во многих советских текстах царила странная смесь из марксизма и национализма и буржуазные историки подвергались критике за преувеличение роли бухарцев в сибирской экономике. См.: Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 9–15.

1326

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1233. Л. 1.

1327

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1233. Л. 1–1 об.

1328

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 134. Л. 1.

1329

Бродель Ф. Игры обмена. С. 376.

1330

Hansen V. Silk Road: A New History. Р. 10.

1331

Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 136 (латинский оригинал). С. 186 (русский перевод). В Индии Великих Моголов характеристики узбеков (бухарцев) обратные: там они описываются как грязные и не заслуживающие доверия. Levi S. C. The India Diaspora in Central Asia. Р. 146.

1332

Эти продукты питания время от времени появляются в русских таможенных книгах. Наблюдения о бухарцах, занимающихся сельским хозяйством, см.: РГАДА. Ф. 214. Стб. 535. Л. 218; Спафарий Н. Г. Путешествие через Сибирь от Тобольска до Нерчинска и границ Китая русского посланника Николая Спафария в 1675 году. Дорожный дневник Спафария. СПб.: Тип. В. Киршбаума, 1882. С. 16; Black J. L., Buse D. K. G. F. Müller and Siberia. P. 81; Балкашин Н. Н. Торговое движение между Западной Сибирью, Среднею Азиею и Китайскими владениями // Записки Западно-Сибирского отдела Императорского русского географического общества. Омск, 1881. Кн. III. С. 1–32, особенно C. 2; Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs. Bd. 2. S. 147–148.

1333

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 30, 54, 73, 157, 186. Выражаю благодарность Вере Клюевой за эти ссылки.

1334

Там же. Д. 66. Л. 8.

1335

Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. С. 526, 535.

1336

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 38. Л. 3 (1643 г.).

1337

РГАДА. Ф. 214. Стб. 134. Л. 196.

1338

РГАДА. Ф. 214. Стб. 81. Л. 63.

1339

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 2.

1340

Там же. Д. 5. Л. 3 об. Выражаю благодарность Вере Клюевой за эту ссылку.

1341

Выражаю благодарность Альфриду Бустанову, обратившему на это мое внимание.

1342

ГБУТО ГАТО. Ф. 181. Оп. 1. Д. 52. Л. 1. Заметим, что к концепции «чести», общепринятой в социальной жизни России раннего Нового времени, обращается лицо, не имеющее российского подданства. См.: Kollmann N. Sh. By Honor Bound.

1343

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1 об. Категория «разночинцы» была эклектичной, на что указывает само ее название, означающее «принадлежащие к разным чинам».

1344

Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 133. С. 256–257.

1345

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 2 об.

1346

Там же. Д. 38. Л. 1 (1643 г.).

1347

Там же. Д. 1763. Л. 85. Опубликовано в: Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 338. С. 519.

1348

Ислам в Российской империи (законодательные акты, описания, статистика) / Сост. и автор вводной статьи, коммент. и приложений Д. Ю. Арапов. М.: Академкнига, 2001. С. 26–40. О парадоксальном развитии кампаний по обращению в православие при Петре см.: Slezkine Y. Savage Christians or Unorthodox Russians: The Missionary Dilemma in Siberia // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment, Y. Slezkine. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1993. P. 15–32.

1349

Hamamoto M. Conversion of Muslim Elites to Orthodoxy Christianity in Seventeenth-Century Russia. Paper presented at annual convention of the Association for Slavic, East European and Eurasian Studies (ASEEES), Los Angeles, CA, November 18–20, 2010. Эта политика была смягчена в 1730–1740‐х годах.

1350

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 39. Л. 7.

1351

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 38. Л. 1.

1352

Головачев П. М. Тюмень в XVII веке. С. 70.

1353

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 36. Л. 3 об. (1704 г.).

1354

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 149. Л. 1–15.

1355

1 пуд = 16,38 кг.

1356

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 139. Л. 1. В этой книге даты не упорядочены.

1357

Там же. Д. 2024. Л. 1.

1358

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity. P. 29. Ревизионистскую точку зрения см.: Werth P. W. Coercion and Conversion: Violence and the Mass Baptism of the Volga Peoples, 1740–55 // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2003. Vol. 4. № 3. P. 543–569.

1359

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity. P. 29. Об обращении в православие см.: Khodarkovsky M. «Ignoble Savages and Unfaithful Subjects»: Constructing Non-Christian Identities in Early Modern Russia // Russia’s Orient: Imperial Borderlands and People, 1700–1917 / Ed. by D. R. Brower, E. J. Lazzerini. Bloomington, IN: Indiana University Press, 1997. P. 9–26.

1360

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1 об.

1361

Frank A. J. Islamic Historiography and «Bulghar» Identity. P. 2, 115, 117.

1362

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 772. Л. 1–69; Ф. 661. Оп. 1. Д. 10. Л. 1–5: указ Анны Иоанновны о том, чтобы не крестить персов насильно. ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 772. Л. 8: указ о том, что никого нельзя крестить против воли.

1363

Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 2. Приложение 85.

1364

Форма его имени, Сеит Шабин сын Шабабин, частично проливает свет на его статус. Использование имени, отчества и фамилии было закреплено за людьми сравнительно высокого статуса. Использование суффикса -вич после имени отца вместо «сын» было зарезервировано за людьми еще более высокого ранга. Таким образом, патриарх семьи Шабабиных, видимо, пользовался уважением как глава своей общины, но его статус был недостаточно высоким, чтобы наделить его отчеством на -вич.

1365

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1877.

1366

Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 89. С. 197–198 (публикация ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 86. Л. 8 – 8 об.).

1367

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Д. 134. Л. 19 об.

1368

Такие имена дети получали, если рождались примерно в одно и то же время в разные годы, потому что детей обычно называли по имени ближайшего святого из святцев.

1369

Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность. Кн. 1. С. 15.

1370

Там же. С. 19.

1371

Там же. С. 18.

1372

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 1 об. 15 июня 1763 года он купил 20 десятин пастбищ и 1500 десятин земли у ручья, впадающего в озеро Андреевское у татар Кучки и Мулая Еманаевых.

1373

Там же. 17 сентября 1765 года он купил 162 десятины пахотной земли и пастбищ на северном берегу Туры у тюменского бухарца Исзы Ермаметева.

1374

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 2. 15 июня 1776 года он купил 18 десятин пахотной земли у Казаровского юрта у мещанина Петра Прасолова.

1375

Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. С. 508.

1376

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 4, 16.

1377

Там же. Д. 1763. Л. 85–86 (опубликовано в: Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 121).

1378

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 1763. Л. 85–86 (опубликовано в: Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 121).

1379

Там же. Л. 85 об. (опубликовано в: Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 121).

1380

Разгон В. Н. Сибирское купечество в XVIII – первой половине XIX в. С. 508.

1381

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2228. Л. 2.

1382

Трофимова О. В. Тюменская деловая письменность. Кн. 1. С. 44, 51; Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 41. С. 102–103.

1383

Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 41. С. 102–103.

1384

Андриевич В. К. Сибирь в царствование императрицы Екатерины II. С. 98. См.: ПСЗ-I. Т. 18. № 13336 (20 августа 1767 г.).

1385

Памятники тюменской деловой письменности. Кн. 2. № 279. С. 451–452 (публикация ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 5248. Л. 1).

1386

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 2024. Л. 1.

1387

Lenhoff G. Rus-Tatar Princely Marriages in the Horde: The Literary Sources //Russian History. 2015. Vol. 42. P. 16–31; Martin J. Muscovite Frontier Policy: The Case of the Khanate of Kasimov // Russian History. 1992. Vol. 19. № 1. P. 169–179; Bushkovitch P. Princes Cherkasskii or Circassian Murzas: The Kabardians in the Russian Boyar Elite; Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire; Hamamoto M. Conversion of Muslim Elites.

1388

Georgi J. G. Beschreibung aller Nationen des Russischen Reichs. Bd. 2. S. 154. Георги И. Г. Описание всех обитающих в Российском государстве народов. Т. 2. С. 82.

1389

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. P. 1–22.

1390

Тезис об упадке хорошо изложен в статьях Скотта Леви и Мориса Россаби: Rossabi M. The «Decline» of the Central Asian Caravan Trade; Levi S. C. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade.

1391

Повествования об исламизации Сибири рассказывают, что ученые миссионеры из Центральной Азии, «открывшие регион», иногда погибали мученической смертью. Могилы этих мучеников стали святынями, о которых заботились семьи знатного происхождения, чья роль хранителей гробницы способствовала возрастанию их престижа. См.: Bustanov A. K. The Sacred Texts of Siberian Khwaja Families; Бустанов А. К. Суфийские легенды об исламизации Сибири; Bustanov A. K. The Book Culture of Siberian Muslims. Воспроизведение и перевод одного рассказа из Тюменской области см.: Бустанов А. К. Приложение 3: Рукопись из деревни Карагай Вагайского района Тюменской области // Селезнев А. Г., Селезнева И. А., Белич И. В. Культ святых в сибирском исламе. С. 193–206.

1392

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 1–33 (Тюменская таможенная книга, 1661–1662 гг.).

1393

Суконной сотне не уделяется особого внимания здесь, потому что ее представители редко появлялись в Сибири. По одной теории, суконниками первоначально называли купцов, которые торговали с Европой. В последней четверти XVII века суконная сотня была включена в состав гостиной сотни. См.: Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 328.

1394

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 297, 381, 443. О женщинах: Перхавко В. Б. Купчихи допетровской России. М., 2004. С. 148–151.

1395

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации; Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 5.

1396

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 427. Александров насчитывает семь государственных караванов в период с 1689 по 1697 год. Курц называет восемь государственных караванов, шесть из которых были отправлены до Кяхтинского договора 1727 года, причем четыре, по всей видимости, вели купцы гостиной сотни. Курц Б. Г. Государственная монополия в торговле России с Китаем в первой половине XVIII в. Киев, 1929. Если к ним добавить караваны Идеса и Ланге, их общее число достигнет пятнадцати.

1397

Вилков О. Н. Транзит «русских» товаров через Тобольск в Сибирь. Это было в целом верно для сибирской торговли на протяжении большей части XVII века, но неверно для документированной китайской торговли в 1690‐х годах, где доминировали гости.

1398

Макаров И. С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде.

1399

Я в большом долгу перед Юлией Страздыней из Лальского историко-краеведческого музея за ее щедрую помощь в поисках информации о семье Норицыных. В электронной переписке она поделилась со мной информацией из лальских переписных книг, напечатанных в кн.: Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска, из Великоустюгского государственного архива (Ф. 27. Оп. 1. Д. 9), метрических книг Воскресенского собора в Лальске, а также собственными знаниями.

1400

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 2. С. 92.

1401

Электронное письмо от Юлии Страздыни, 10 февраля 2015 года.

1402

Макаров И. С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде. С. 212.

1403

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 182, 192.

1404

Александров В. А. Роль крупного купечества в организации пушных промыслов. С. 183.

1405

Макаров И. С. Волостные торжки в Сольвычегодском уезде. С. 206.

1406

Там же.

1407

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 3. С. 100.

1408

Переписные книги 1682 г. // Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска. Электронное письмо от Юлии Страздыни, 10 февраля 2015 года.

1409

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 3. С. 92, 100.

1410

Переписные книги 1682 г. // Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска. Электронное письмо от Юлии Страздыни, 10 февраля 2015 года. Брата, о котором идет речь, звали Степан Микифоров Больший. Русские обычно называли своих детей по ближайшему святому в календаре, и дети, родившиеся в одно и то же время года, могли оказаться тезками.

1411

Переписные книги 1682 г. // Пономарев И. С. Сборник материалов по истории города Лальска. Электронное письмо от Юлии Страздыни, 10 февраля 2015 года.

1412

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 599. Л. 26; РГАДА. Ф. 214. Кн. 892; Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 45, 48, 63.

1413

Вилков О. Н. Ремесло и торговля Западной Сибири. С. 252.

1414

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 599. Л. 26.

1415

Выражаю благодарность за эту информацию Юлии Страздыне.

1416

РГАДА. Ф. 159. Оп. 5. Д. 290. Л. 2.

1417

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 841. Л. 3.

1418

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 38. Л. 1–7. Это было немного ниже средних цен. См.: Hellie R. The Economy and Material Culture of Muscovy. P. 40–46.

1419

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 3. С. 91, 100.

1420

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 599. Л. 7.

1421

Бахрушин С. В. Торговые крестьяне в XVII в. С. 118–134.

1422

Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development. P. 335.

1423

Электронная переписка с Юлией Страздыней, 3 марта 2015 года.

1424

Бахрушин С. В. Торги гостя Никитина. С. 226–251; Monahan E. Gavril Romanov Nikitin: A Merchant Portrait.

1425

См.: Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 3. С. 195, 341–342; Т. 4. С. 61, 78–85, 87, 91, 95.

1426

РГАДА. Ф. 214. Стб. 134. Л. 51; РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 26. Л. 26 (1644 г.).

1427

Таможенные книги Московского государства XVII в. / Под ред. И. А. Яковлева. Т. 1. Северный речной путь: Устюг Великий, Сольвычегодск, Тотьма в 1633–1636 гг. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950. С. 200.

1428

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1. Л. 1.

1429

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 314.

1430

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 26 (1661/1662 гг.); Д. 21. Л. 1–21 (1662/1663 гг.). Другим потенциальным родственником был некто Иван Гостев из Бобровского, который осенью 1635 года на устюжской таможне продал хмель и рожь устюжской таверне и Игнатию Кабакову.

1431

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 26.

1432

Там же.

1433

Вилков О. Н. Тобольск – центр таможенной службы Сибири в XVII в. // Города Сибири: экономика, управление и культура городов Сибири в досоветский период / Отв. ред. О. Н. Вилков. Новосибирск: Наука, 1974. С. 136.

1434

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381. Л. 110.

1435

Там же.

1436

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 15 (крестьянин боярина Морозова проехал через таможню 12 декабря), 24, 25 об., 26, 29.

1437

Изученные таможенные книги, не исчерпывающие существующие источники, в хронологическом порядке: Головачев П. М. Тюмень в XVII веке. Кн. 97. Кн. 170; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–3; Оп. 2. Д. 17. Л. 1–25; РГАДА. Ф. 214. Кн. 301. Л. 1–100; ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 378. Л. 1; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 1–33; ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 381. Л. 1–127; Таможенные книги сибирских городов: в 4 т.; РГАДА. Ф. 214. Кн. 588. Л. 1–14; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 52. Л. 1–8; РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 120–133; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 80. Л. 1–8; РГАДА. Ф. 214. Кн. 1398. Л. 224–462; Стб. 1376. Л. 1035–1059; ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Оп. 1. Д. 88. Л. 1–9; Д. 139. Л. 1–23; Д. 29. Л. 1–12; Д. 36. 16 листов; Д. 37. Л. 1–10; Д. 38. Л. 1–44; Д. 39. Л. 1–9; Д. 40. Л. 1–6; Д. 134. Л. 1–38.

1438

СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 20. Л. 26.

1439

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 446.

1440

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 50–51. Голикова отметила, что он вошел в состав корпорации в 1676 году, но в своей декларации в Тюменской таможенной книге за 1672/73 год он уже указан как купец гостиной сотни.

1441

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 331; Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 83, 98. Вып. 3. С. 72, 106.

1442

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 86.

1443

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. Т. 3. С. 73.

1444

Там же. Т. 4. С. 106.

1445

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 124.

1446

РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 56 об.

1447

Там же. Л. 82 об.

1448

Изотько от Изот (от греч. Зотик) использовалось у русских, поэтому мог быть и родным сыном, и крестным сыном. – Примеч. науч. ред.

1449

РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 119 об. Возможно, это другое написание имени Зоцея Григорьева, и этот человек работал на Илью Гостева, выполняя самые различные роли.

1450

Там же. Л. 129.

1451

Там же. Л. 131 об.

1452

Там же. Л. 204.

1453

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 443.

1454

Мои данные не содержат полной стоимости этих поставок.

1455

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 1. Д. 187. Л. 11, 49 об., 67 об., 77, 95, 109 об.

1456

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 1. С. 98; Вып. 3. С. 72; Вып. 4. С. 27–75; СПбИИ РАН. Ф. 187. Оп. 2. Д. 52. Л. 4; РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 67 об., 88 об.; Ф. 1111. Оп. 2. Д. 611. Л. 52; Акты исторические. Т. 5. № 268.

1457

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов // Труды Вятской ученой архивной комиссии 1905 года. Вятка: Губернская типография, 1905. Вып. V–VI. С. 235.

1458

Там же. С. 234.

1459

Там же. С. 234–236.

1460

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 438. Сноска 48. Он цитирует Ф. 214. Кн. 588. Таможенные книги сибирских городов. Вып. 2, 3, 4. Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 337, 374. Голикова пишет, что Спиридон Лянгусов из города Хлынова был в гостиной сотне с 1682 по 1713 год. Историк Курц назвал Спиридона Лягусова [sic] гостем в 1700 году, но исследование Голиковой не упоминает, что он достиг этого ранга. Курц Б. Г. Государственная монополия в торговле России с Китаем. С. 1.

1461

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 338.

1462

Там же. С. 337.

1463

Бычков И. А. Каталог собрания славяно-русских рукописей П. Д. Богданова. СПб.: Тип. В. С. Балашева, 1891. Вып. 1.

1464

Таможенные книги сибирских городов. Вып. 2. С. 50; Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов. С. 234.

1465

РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 11.

1466

Там же. Л. 89.

1467

Там же. Л. 105.

1468

Там же. Л. 111. Седелейка была калмыцкая девушка, которую он купил в 1674 году. См. выше.

1469

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов. С. 235.

1470

РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 99–101 об., 110, 128 об., 142.

1471

Там же. Л. 202 об.

1472

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 427, 439.

1473

Акты исторические. Т. 5. № 268. С. 499.

1474

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов. С. 235.

1475

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 459.

1476

ДАИ. Т. 10. № 67. С. 284–285 (8 и 15 февраля 1697 г.).

1477

Там же. С. 286 (23 марта 1697 г.).

1478

Акты исторические. Т. 5. № 268. С. 491.

1479

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 428; Оглоблин Н. Н. Обозрение столбцов и книг Сибирского приказа. Т. 2. С. 76.

1480

Русско-китайские отношения в XVIII веке: материалы и документы в двух томах / Сост. Н. Ф. Демидова, В. С. Мясников. Ред. С. Л. Тихвинский. М.: Наука, 1978. Т. 2. № 41. С. 590.

1481

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 428.

1482

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 457. Л. 167.

1483

Там же. Л. 167–168. 27 ноября 1699 года глава верхотурской таможни Шишелов принес требуемый документ верхотурскому воеводе. Как сообщает Голикова, Григорий Тимофеевич Боков числился в гостиной сотне с 1681 по 1713 год, но не стал гостем. Его брат Савва Тимофеевич Боков был членом гостиной сотни с 1681 по 1696 год, а затем стал гостем. Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 369.

1484

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 599. Л. 76; Акты исторические. Т. 5. № 268. С. 499.

1485

Widmer E. The Russian Ecclesiastical Mission. P. 31–32.

1486

Ibid. P. 20.

1487

Ibid. P. 25.

1488

ДАИ. Т. 10. № 67. С. 292–293 (Показание русских купцов Ивана Саватеева с товарищами, о пребывании их по торговым делам в столичном китайском городе Пекине).

1489

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов. С. 236.

1490

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 458.

1491

Подобное долгожительство не было редкостью среди купеческой элиты. См.: Monahan E. Trade and Empire: Merchant Networks, Frontier Commerce and the State. Chapter 4. P. 387.

1492

Дэвид Рэнсел считает, что сердце купца Толченова было разбито смертью дочери. См.: Ransel D. A Russian Merchant’s Tale. Р. 128.

1493

Верещагин А. С. Купчина гостиной сотни Спиридон Лянгусов. С. 236. Этот доклад содержит противоречивую информацию: он сообщает, что Федот умер в 1731 году в возрасте двадцати семи лет, но вместе с этим утверждает, что в 1710 году Федоту было пятнадцать лет, а в 1721 году – двадцать шесть. Если вторые два утверждения верны и Федот умер в 1731 году, ему было 37 лет на момент смерти.

1494

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 389. Более подробно об Иване Прокофьевиче см.: Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1; Суворов Н. И. Новооткрытые исторические документы (1702 и 1711 гг.) // Вологодские епархиальные ведомости. 1872. № 4.

1495

По данным Голиковой (Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 333), он был членом гостиной сотни с 1683 по 1684 год. Тобольская таможенная книга 1686 года отмечает его как члена гостиной сотни, что позволяет нам продлить срок его членства в корпорации. См.: РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 57 об.

1496

В 1686, 1687 годах. РГАДА. Ф. 214. Кн. 892. Л. 57, 57 об., 166, 166 об.; Таможенные книги сибирских городов. Вып. 4. С. 58; Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 333.

1497

Русско-китайские отношения в XVIII веке: материалы и документы. Т. 1. № 13. С. 58.

1498

ГБУТО ГАТО. Ф. И-29. Д. 139. Л. 12. Подробнее см.: Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг.

1499

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 325.

1500

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 1495. Л. 45–46. Например, Семен Луляков был отправлен в государственную поездку.

1501

Акты исторические. Т. 5. № 217. С. 372–373.

1502

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 1106. Л. 1. Автор и редакция искренне благодарят Петра Прудовского и Виктора Борисова за уточнение текста оригинала архивного источника.

1503

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. Д. 1106. Л. 2 об. – 3.

1504

Там же.

1505

Bell J. Travels from St. Petersburg. Vol. 1. P. 185.

1506

Александров В. А. Сибирские торговые люди Ушаковы в XVII в. // Русское государство в XVII веке / Отв. ред. Н. В. Устюгов. М.: Изд-во АН СССР, 1961. С. 131–150.

1507

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 143–144.

1508

Александров В. А. Русско-китайская торговля и Нерчинский торг. C. 439.

1509

Там же. С. 436–437.

1510

ГУТО ГАТ. Ф. 156. Оп. 1. Д. 2345. Л. 1–5.

1511

Бойко В. П. П. П. Шихов // Краткая энциклопедия по истории купечества и коммерции Сибири: в 4 т. / Гл. ред. Д. Я. Резун, Д. М. Терешков. С. 34.

1512

ПСЗ-I. Т. 3. № 1474. С. 160–167 (30 августа 1693 г.). О торговле казаков в Сибири: Никитин Н. И. Служилые люди в Западной Сибири XVII века. Новосибирск: Наука, 1988; Witzenrath Ch. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725.

1513

Gladwell M. Outliers: The Story of Success. N. Y.: Back Bay Books, 2008. Р. 35–68.

1514

Wallerstein I. The Modern World-System. Vol. 1: Capitalist Agriculture and the Origins of the World-Economy in the Sixteenth Century. N. Y.: Academic Press, 1974; reprint: Berkeley, 2011. P. 315.

1515

Christian D. Silk Road or Steppe Roads? Р. 10–14.

1516

Не лишенную провокационности разработку этого тезиса см.: Poe M. The Russian Moment in World History.

1517

Достоевский Ф. М. Дневник писателя // Собр. соч.: в 15 т. СПб.: Наука, 1995. Т. 14. С. 509.

1518

Работы, отвергающие этот общепринятый солецизм: Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’; Bassin M. Expansion and Colonialism on the Eastern Frontier; Boeck B. J. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building; Winkler M. Another America: Russian Mental Discoveries of the North-west Pacific Region in the Eighteenth and Early Nineteenth Centuries // Journal of Global History. 2012. Vol. 7. P. 27–51.

1519

Костомаров Н. И. Очерки торговли Московского государства. С. 56; Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею. С. 1–62; Материалы по истории Узбекской, Таджикской и Туркменской ССР. Т. 3. Ч. 1. С. 66, 157–159, 211, 226–228, 234–236, 262–268, 274–276, 319–324; Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 93. С. 228; Балкашин Н. Н. Торговое движение между Западной Сибирью, Среднею Азиею и Китайскими владениями; Dukes P. Russia on the Eurasian Frontier and Early Modern Empire // The Place of Russia in Europe and Asia / Ed. by G. Szvák. Budapest: East European Monographs, 2001. Р. 13–24; Druhe D. N. Russo-Indian Relations, 1466–1917. Р. 24–30.

1520

Malikov Y. A. Formation of a Borderland Culture: Myths and Realities of Cossack-Kazakh Relations; Fuller W. C. Strategy and Power in Russia, 1600–1914. N. Y.: Free Press, 1992; Ходарковский М. Степные рубежи России. Главы 1, 3, 4; Sunderland W. Taming the Wild Field.

1521

Идес И., Бранд А. Записки о посольстве в Китай. С. 79.

1522

Заозерский А. И. Царская вотчина XVII в. Из истории хозяйственной и приказной политики царя Алексея Михайловича. 2‐е изд. М.: Соцэкгиз, 1937.

1523

Kotilaine J. T. A Muscovite Economic Model. NCEEER working paper. Washington, DC, 2004. P. 24; Милюков П. Н. Государственное хозяйство России. С. 118.

1524

ПСЗ-I. Т. 1. № 107. С. 303 (25 октября 1653 г.); № 408. С. 677 (22 апреля 1667 г.); Т. 2. № 1015 (26 мая 1683 г.); Т. 3. № 1594. С. 357 (1 сентября 1697 г.); № 1654. С. 490–517 (12 ноября 1698 г.).

1525

РГАДА. Ф. 1111. Оп. 2. Д. 191. Л. 1; Burton A. The Bukharans. P. 482, 521.

1526

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 494.

1527

ПСЗ-I. Т. 3. № 1594. С. 359; Т. 13. № 10164. С. 947–953 (20 декабря 1753 г.).

1528

ПСЗ-I. Т. 3. № 1654. С. 492–494.

1529

О развитии торговли в Поволжье см.: Romaniello M. P. Controlling the Frontier: Monasteries and Infrastructure in the Volga Region, 1552–1682 // Central Asian Survey. 2000. Vol. 19. № 3–4. P. 429–443; Romaniello M. P. The Profit Motive: Regional Economic Development in Muscovy after the Conquest of Kazan’ // Journal of European Economic History. 2004. Vol. 33. № 3. P. 663–685.

1530

LeDonne J. Proconsular Ambitions on the Chinese Border. Р. 53; Musgrave P. The Early Modern European Economy. Р. 86–90.

1531

Wolff L. Inventing Eastern Europe; De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century. P. 180–194.

1532

Trivellato F. The Familiarity of Strangers: The Sephardic Diaspora, Livorno, and Cross-Cultural Exchange. Chapter 4.

1533

Musgrave P. The Early Modern European Economy. Р. 139.

1534

Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. Р. 153–154. На поставки персидского шелка в Европу влияли геополитика (русско-иранско-османские отношения) и обстоятельства торговли (соотношение между Ост-Индской и Московской компаниями, цена доставки).

1535

Martin J. Muscovite Travelling Merchants. Р. 24.

1536

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. С. 220.

1537

Bassin M. Geographies of Imperial Identity // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia, 1689–1917 / Ed. by D. Lieven. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2006. Р. 46.

1538

Burke P. Towards a Social History of Early Modern Dutch. Amsterdam: Amsterdam University Press, 2006. P. 14. Footnote 29.

1539

Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. P. 88–90; Anisimov E. V. The Reforms of Peter the Great. P. 255.

1540

Бахрушин С. В. Русское продвижение за Урал. С. 140. В другой своей статье (Бахрушин С. В. Предпосылки всероссийского рынка в XVI в. // Бахрушин С. В. Научные труды. Т. I. С. 46) Бахрушин писал: «C присоединением Казани и Астрахани в 1552–1556 гг. открылись торговые пути в прикаспийские страны и в Закавказье, в Шемаху и дальше в сторону Ирана. С другой стороны, Казань была связана „старой казанской дорогой“ через степи с Зауральем, с центральноазиатскими торговыми городами – Бухарой и Ургенчем».

1541

Бахрушин С. В. Русское продвижение за Урал. С. 140.

1542

Martin J. The Fur Trade and the Conquest of Sibir’. Р. 75; Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 451.

1543

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. С. 219.

1544

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 505–509.

1545

Ibid. P. 508.

1546

Экономическая история России. Т. 2. С. 404.

1547

См.: Sunderland W. Imperial Space: Territorial Thought and Practice in the Eighteenth Century // Russian Empire: People, Space, Power, 1700–1930 / Ed. by J. Burbank, M. von Hagen, A. Remnev. Indianapolis: Indiana University Press, 2007. P. 33–66. Джеймс Крэкрэфт пришел к выводу, что главным наследием Петра была его культурная революция. Cracraft J. The Petrine Revolution in Russian Culture. Cambridge, MA: Belknap Press: An Imprint of Harvard University Press, 2004.

1548

Призыв к более внимательному изучению экономической политики Петра см.: Bushkovitch P. The Legacy of Seventeenth-Century Reform in Petrine Times // Modernizing Muscovy: Reform and Social Change in 17c. Russia / Ed. by J. Kotilaine, M. Poe. N. Y.: RoutledgeCurzon, 2004. P. 447–461.

1549

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Т. XV. Цит. в: Анисимов Е. В. Петр Великий: личность и реформы. СПб.: Питер, 2009. С. 376.

1550

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. Р. 136.

1551

Голикова Н. Б. Очерки по истории городов России.

1552

Анисимов Е. В. Петр Великий: личность и реформы. С. 376.

1553

Foust C. Muscovite and Mandarin. P. 68. О коммерческих стратегиях Петра I: Anisimov E. V. The Reforms of Peter the Great. P. 244–268.

1554

Мельгунов П. П. Очерки по истории русской торговли IX–XVIII вв. С. 248–253; Kahan A. The Plow, the Hammer and the Knout.

1555

Kotilaine J. T. A Muscovite Economic Model. P. 23.

1556

ПСЗ-I. Т. 3. № 1706 (1600 г.). Петр стремился к формированию западной торговой компании в 1699 году и восточной в 1711 году. См.: Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 503.

1557

Kollmann N. Sh. Crime and Punishment. P. 194–196, 413.

1558

Halperin Ch. Muscovy as a Hypertrophic State: A Critique. P. 503.

1559

Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 13–18.

1560

Kliuchevsky V. O. A Course in Russian History: The Seventeenth Century / Transl. by N. Duddington with an introduction by A. J. Rieber. N. Y.: Routledge, 1994; Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 13.

1561

Lehovich D. V. The Testament of Peter the Great // American Slavic and East European Review. 1948. Vol. 7. № 2. P. 111–124.

1562

Цит. в: Sykes P. A. A History of Persia. London, 1915. Vol. 2.

1563

Avril P. Voyage en divers États d’Europe et d’Asie, entrepris pour découvrir un nouveau chemin à la Chine. Paris, 1693. P. 143–145.

1564

Международные отношения в Центральной Азии XVII–XVIII вв. Документы и материалы / Отв. ред. Б. П. Гуревич, В. А. Моисеев. М.: Наука, 1989. Кн. 1. № 8. С. 180.

1565

Бартольд В. В. Сочинения. Т. 3. С. 355–358; Pravilova E. Rivers of Empire: Geopolitics, Irrigation, and the Amu Darya in the Late 19th Century // Cahiers d’Asie сentrale. 2009. Vol. 17. № 18. P. 255–287.

1566

Так об этом рассказывает Питер Хопкирк: Hopkirk P. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia. N. Y.: Kodansha International, 1990.

1567

Perdue P. China Marches West: The Qing Conquest of Central Eurasia. Р. 100, 107.

1568

Frank A. J. Bukhara and the Muslims of Russia. P. 58–59.

1569

Международные отношения в Центральной Азии. № 8. С. 180; Malikov Y. A. Formation of a Borderland Culture: Myths and Realities of Cossack-Kazakh Relations. P. 286–291.

1570

Slezkine Y. Arctic Mirrors: Russia and the Small Peoples of the North. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1994. Chapters 1–2; Slezkine Y. Naturalists v. Nations: Eighteenth-Century Russian Scholars Confront Ethnic Diversity; Sunderland W. Imperial Space. P. 33–66.

1571

Bassin M. Geographies of Imperial Identity. Р. 46.

1572

Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings. Chapter 7.

1573

Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 93. С. 228 (10 октября 1657 г.).

1574

ГБУТО ГАТО. Ф. И-47. Оп. 1. Д. 28. Л. 1.

1575

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 332.

1576

White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region. P. 98.

1577

Hayek F. A. The Use of Knowledge in Society // American Economic Review. 1945. Vol. 35. № 4. Р. 519–530.

1578

Скотт Леви поднимает этот вопрос в своем труде: Levi S. C. The Ferghana Valley at the Crossroads of World History. P. 217.

1579

Преображенский А. А., Перхавко В. Б. Купечество Руси IX–XVII века. С. 144.

1580

Childs W. Commerce and Trade. Р. 154.

1581

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations; LeDonne J. The Russian Empire and the World. P. 18.

1582

Baron S. H. Thrust and parry: Anglo-Russian relations in the Muscovite north. P. 28.

1583

Русская историческая библиотека. СПб.: Тип. В. С. Балашева и К°, 1875. Т. 2. № 98. С. 273.

1584

Bushkovitch P. The Merchants of Moscow. P. 43–69; Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. Р. 44–47. Я благодарю Пола Бушковича, который привлек к этому мое внимание.

1585

Принимая во внимание методы, которыми пользовались голландцы, интересен вопрос, каким образом они заработали репутацию людей честных и прямодушных. См.: Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. С. 171–172; Poe M. A People Born to Slavery: Russia in Early Modern European Ethnography; Kotilaine J. T. A Muscovite Economic Model.

1586

Bernstein L. Russian Eighteenth-Century Merchant Portraits in Words and Oil. P. 407–408.

1587

Baron S. H. Plekhanov on Russian Capitalism and the Peasant Commune // Baron S. H. Muscovite Russia; Baron S. H. Plekhanov and the Origins of Russian Marxism // Ibid.; Baron S. H. Plekhanov’s Russia: The Impact of the West upon an «Oriental Society» // Ibid.; Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great; Baron S. H. Entrepreneurs and Entrepreneurship in Sixteenth/Seventeenth-Century Russia.

1588

Baron S. H. Ivan the Terrible, Giles Fletcher, and the Muscovite Merchantry.

1589

Кругооборот торговли и сети связей находились под постоянным надзором и господством цепких групп, которые их присваивали и в случае необходимости не давали ими пользоваться другим. Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 2. С. 141.

1590

Pettigrew W. A. Free to Enslave: Politics and the Escalation of Britain’s Transatlantic Slave Trade. P. 3–38.

1591

Bailyn B. The New England Merchants in the Seventeenth Century. P. 80–89.

1592

The Charge of Companies of Merchants More Equally Born by Impositions on Trade Than Fines for Admissions. n. p., 1690s // The Making of the Modern World: http://galenet.galegroup.com/servlet/MOME?af=RN&ae=U100310938&srchtp=a &ste=14; http://www.gale.com/ModernEconomy/%; http://ezproxy.library.tufts.edu/login?url=http:// galenet.galegroup.com/servlet/MOME?af=RN&ae=U100310938 &srchtp=a&ste=14&locID=mlin_m_tufts; Romaniello M. P. Captain John Elton and the Anglo-Russian Competition over Iran in the Eighteenth Century. Unpublished paper presented at the University of New Mexico. Albuquerque, NM. 2015. March 26.

1593

IMF World Economic Outlook. World GDP Ranking 2014: http://knoema.com/nwnfkne/world-gdp-ranking-2014-data-and-charts.

1594

Hodai B. Legislative Laundry. Investigative Report on the Mechanics of the ALEC Scholarship Fund: https://www.prwatch.org/news/2011/08/10945/%E2%80%9C legislative-laundry%E2%80%9D-investigative-report-mechanics-alec-scholarship-fund; Hodai B. Buying Influence: How the American Legislative Exchange Council Uses Corporate-Funded «Scholarships» to Send Lawmakers on Trips with Corporate Lobbyists: https://www.alecexposed.org/w/images/f/fa/BUYING_INFLUENCE_Main_Report.pdf.

1595

Baron S. H. The Weber Thesis and the Failure of Capitalist Development. P. 335.

1596

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 174.

1597

В Нижнем Новгороде в XVII веке была протестантская церковь. Hughes L. Attitudes towards Foreigners in Early Modern Russia // Russia and the Wider World in Historical Perspective: Essays for Paul Dukes / Ed. by C. Brennan, M. Frame. Gordonsville, VA: Palgrave Macmillan, 2000. Р. 3.

1598

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 174.

1599

Beardwood A. Alien Merchants in England, 1350 to 1377: Their Legal and Economic Position. Cambridge, MA: Mediaeval Academy of America, 1931; Lloyd T. H. Alien Merchants in England in the High Middle Ages. Sussex, UK: Harvester Press, 1982; Archer I. W. Responses to Alien Immigrants in London, c. 1400–1650 // Le migrazioni in Europa, secc. XIII–XVIII / A cura di Simonetta Cavaciocchi. Firenze: Le Monnier, 1994. P. 755–774; Thrupp S. L. Aliens in and around London in the Fifteenth Century // Studies in London History Presented to Philip Edmund Jones / Ed. by A. E. J. Hollaender, W. Kellaway. London: Hodder and Stoughton, 1969. P. 251–272.

1600

De Vries J. The Economic Crisis of the Seventeenth Century. P. 187.

1601

Trivellato F. The Familiarity of Strangers: The Sephardic Diaspora, Livorno, and Cross-Cultural Exchange.

1602

Frick D. Kith, Kin, and Neighbors: Communities and Confessions in 17c. Wilno. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2013.

1603

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 377–379.

1604

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. С. 143–144.

1605

Перхавко В. Б. Первые купцы российские. С. 379.

1606

Савич Н. Г. Из истории русско-немецких культурных связей. С. 250.

1607

Dewey H. W., Stevens К. В. Muscovites at Play: Recreation in Pre-Petrine Russia // Canadian-American Slavic Studies. 1979. № 1–2. Р. 189–203; Voltaire. Relation de la mort du Chevalier de la Barre. n. p., 1766. P. 1–20; Laqueur T. W. The Enlightenment: Daring to Know and Its Difficulties // History 5 Lecture. ITunes audio. 2010. October 5. Berkeley, CA: https://itunes.apple.com/us/itunes-u/history-5-001-fall-2010-uc/id391536406?mt=10.

1608

Volkonskii S. Pictures of Russian History and Russian Literature. Boston: Lamson, Wolffe, 1898. P. 79.

1609

Bond E. A. Russia at the Close of the Sixteenth Century. P. XVII.

1610

Marperger P. J. Moscowitischer Kauffmann. Das ist: Ausführliche Beschreibung der Commercien, welche in Moscau und andern Seiner Czaarischen Majestät Bothmäßigkeit unterworffenen Reichen u. Provincien <…> getrieben werden <…> Zum Beschluß aber ein klein Vocabularium oder Rußisches Wörter-Buch mit angehänget wird. Lübeck: Böckmann, 1705. S. 150.

1611

Dale S. Indian Merchants and Eurasian Trade. P. 85; Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 508.

1612

Pritsak O. The Origin of Rus’ // Russian Review. 1977. Vol. 36. № 3. P. 250.

1613

Martin J. Muscovite Travelling Merchants. Р. 25; Описи царского архива XVI века и архива Посольского приказа 1614 года. С. 98.

1614

Kotilaine J. T. Russian Merchant Colonies in Seventeenth-Century Sweden. P. 85–101.

1615

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great. P. 505.

1616

Голикова Н. Б. Привилегированные купеческие корпорации. С. 67.

1617

Houtte J. A. An Economic History of the Low Countries. P. 194.

1618

Baron S. H. Osip Nepea and the Opening of Anglo-Russian Commercial Relations.

1619

Крижанич сообщает, что голландцы плавали вдоль берега по Ледовитому океану. Historia de Sibiria. История о Сибири. С. 124 (латинский оригинал). С. 170 (русский перевод). Крижанич, возможно, имеет в виду три неудачные попытки найти северо-восточный проход в 1594–1596 годах, которые организовал предводитель голландских купцов Бальтазар де Мушерон. См.: Israel J. I. Dutch Primacy in World Trade. Р. 48. Стивен Барроу и Баренц тоже исследовали северный берег Азии в XVI веке, соответственно в 1556 и 1596 годах.

1620

Соловьев С. М. Московские купцы в XVII в. С. 515. О деле Лаптева см.: Muscovite-Western Commercial Relations / Ed. by R. Hellie // Readings in Russian Civilization. Chicago, IL: University of Chicago Press, 1970. P. 63–91; Сборник документов по истории СССР для семинарских и практических занятий (период феодализма). Ч. 4. XVII в. / Под ред. А. М. Сахарова. М.: Высшая школа, 1973.

1621

Kotilaine J. T. Russia’s Foreign Trade. P. 93.

1622

Kotilaine J. T. When the Twain Did Meet. P. 33. По мнению английских купцов, голландские злоупотребления ни в коей мере не ограничивались территорией России. Они обвиняли голландцев в несправедливом накладывании штрафов за бракованный товар на импорт английской ткани.

1623

Коллинс С. Нынешнее состояние России. C. 39.

1624

Там же. С. 38.

1625

Rieber A. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Р. 27.

1626

Daniel W. Entrepreneurship and the Russian Textile Industry. P. 25.

1627

Baron S. H. The Fate of the Gosti in the Reign of Peter the Great; Baron S. H. Who Were the Gosti?

1628

Bassin M. Visions of the Russian East in the Early Nineteenth Century // American Historical Review. 1991. Vol. 96. № 3. P. 763–794.

1629

Слова Михаила Бестужева в 1837 году. Цит. в: Bassin M. Visions of the Russian East. Р. 778.

1630

Об изгнании: Gentes A. Exile to Siberia, 1590–1822. N. Y.: Palgrave Macmillan, 2008. Об Аввакуме: Аввакум Петров. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное. История Евфимии Всеволожской напоминает о Золушке. Подходящих невест из региона собирали в Москву, чтобы царевич мог сделать свой выбор. Но, в отличие от принца из «Золушки», царевич не мог сделать свой выбор полностью самостоятельно. Россия. Полное географическое описание. Т. 16. С. 383. О царских браках: Martin J. A Bride for the Tsar.

1631

Полное собрание русских летописей. Т. 36. См. в первую очередь Есиповскую и Ремезовскую летописи. Кивельсон анализирует Ремезовскую летопись. См.: Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings. Р. 150–153.

1632

Slezkine Y. Arctic Mirrors. Даже Майкл Ходарковский, утверждающий, что обращение в православие «всегда» было важно государству, считает XVII век временем «благосклонного небрежения». Khodarkovsky M. «Not By Word Alone»: Missionary Policies and Religious Conversion in Early Modern Russia // Comparative Studies in Society and History. 1996. Vol. 38. № 2. P. 268. В Казани после завоевания государство тоже не усердствовало с насаждением православия. См.: Romaniello M. P. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of the Russian Empire. Chapter 4.

1633

Шамин С. М. Куранты XVII столетия: Европейская пресса в России и возникновение русской периодической печати. М.: Альянс-Архео; СПб.: Контраст, 2011. С. 171, примечание 71.

1634

Русско-китайские отношения в XVII веке: материалы и документы. Т. 1. № 72. С. 167 (Грамота царя Алексея Михайловича китайскому императору о посольстве Федора Байкова от 11 февраля 1654 года), «и великие их государства Росийские от года в год роспространялись, и многие окрестные великие государи христианские и мусульманские с ними, великими государи, ссылалися, а иные от них, великих государей, помощи искали, а они, великие государи цари и великие князи росийские, и отец наш великий государь многим великим государем и их государствам способствовали и помощь подавали». Письмо заимствовало фразеологию из предыдущей дипломатической корреспонденции. См. письмо царя Алексея Михайловича индийскому шаху в 1646 году. Уляницкий В. А. Сношения России с Среднею Азиею и Индиею. С. 22.

1635

Shaw D. J. B. Geographical Practice and Its Significance in Peter the Great’s Russia // Journal of Historical Geography. 1996. Vol. 22. № 2. P. 160–176; Kivelson V. A. Cartographies of Tsardom: The Land and Its Meanings. P. 24. Об отсутствии территориальных устремлений см.: Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 224–234; Sunderland W. Imperial Space; Sunderland W. Taming the Wild Field.

1636

Ходарковский М. Степные рубежи России. С. 64.

1637

Кучум отверг зависимость от Москвы, признанную его предшественником. Со своей стороны Иван IV поощрял Строгановых подстрекать данников Кучума к переходу под власть России и разрешил им военное вмешательство. См.: Миллер Г. Ф. История Сибири. Т. 1. Приложение. Грамота № 5. С. 332–334.

1638

Эта интерпретация, выдвинутая Иоганном Фишером в XVIII веке, привела в крайний энтузиазм националистических русских историков XIX века. См.: Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 778–782; Bassin M. Visions of the Russian East. Р. 778–782.

1639

См.: Yermak’s Campaign in Siberia; Slezkine Y., Diment G. Introduction // Between Heaven and Hell: The Myth of Siberia in Russian Culture / Ed. by G. Diment, Y. Slezkine. N. Y.: Palgrave Macmillan, 1993. P. 1–14; Sili S. Conceptions of the Conquest of Siberia in Russian and Soviet Historiography // New Directions and Results in International Russistics / Ed. by G. Szvák. Budapest: Magyar Ruszisztikai Intézet, 2005. P. 74–82.

1640

Аника Строганов интересовался поисками железной и медной руды; на протяжении всего XVII века документы свидетельствуют о непрестанных поисках залежей полезных ископаемых. Курлаев Е. А., Манкова И. Л. Освоение рудных месторождений Урала и Сибири; Lantzeff G. V., Pierce R. A. Eastward to Empire. P. 83.

1641

Курц Б. Г. Русско-китайские сношения. С. 10. С. 12, примечание 3.

Content

Эрика Монахан
Сибирские купцы. Торговля в Евразии раннего Нового времени

ВВЕДЕНИЕ

СИБИРСКИЕ КУПЦЫ

СИБИРСКИЕ КУПЦЫ В БОЛЕЕ ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

ИМПЕРСКАЯ И СОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

ПОСТСОВЕТСКАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

ИНТЕГРАЦИЯ РОССИИ В МИРОВУЮ ИСТОРИЮ: ИСТОРИЯ КАПИТАЛИЗМА И ВЗЛЕТА ЗАПАДА

ОБ ИМПЕРИИ

Часть первая. Торговля и империя

Глава 1 «РАДИ НАЖИВЫ И ЦАРЯ»: ТОРГОВЛЯ В РОССИИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

УХОД ОТ ДИХОТОМИИ «ВОСТОК – ЗАПАД»

ПЕРЕСМОТР МЕСТА РУСИ В МИРЕ

ТОРГОВЛЯ – СРЕДОТОЧИЕ МОСКОВСКОГО ГОСУДАРСТВА

ПУТЕШЕСТВИЕ АФАНАСИЯ НИКИТИНА В ИНДИЮ

ПОДЪЕМ МОСКОВИИ

ВОДОРАЗДЕЛ XVI ВЕКА

ГОСУДАРСТВО КОММЕРЧЕСКОГО АКТИВИЗМА

РОССИЙСКИЕ ДОХОДЫ

РАЗВИТИЕ ВОСТОЧНОЙ ТОРГОВЛИ

КУПЕЧЕСКИЕ ДИАСПОРЫ

ТОРГОВЛЯ ВОСТОКА С ЗАПАДОМ: МОСТ И СТОРОЖ

ГОСУДАРСТВЕННЫЕ МОНОПОЛИИ

НАЛОГООБЛОЖЕНИЕ – РАННЕЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ

ПРОТЕКЦИОНИЗМ

КОММЕРЧЕСКИЙ КОРПУС

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 2 СИБИРЬ В ЕВРАЗИЙСКОМ КОНТЕКСТЕ

ИСЛАМ В ЕВРАЗИИ

СИБИРЬ ВО ВРЕМЕНИ

СИБИРСКОЕ ХАНСТВО

ВХОДИТ МОСКОВИЯ

РОССИЙСКАЯ ЭКСПАНСИЯ В СИБИРЬ

ПУШНИНА В ШИРОКОМ КОНТЕКСТЕ

ИНСТРУМЕНТАЛИСТСКИЙ ПОДХОД К ТОРГОВЛЕ

СИБИРСКАЯ ЭКОНОМИКА

МЕСТО СИБИРСКОЙ ЭКОНОМИКИ В РОССИИ

ВОЛЖСКАЯ ТОРГОВЛЯ: КАЗАНЬ И АСТРАХАНЬ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ТОРГОВО-ОРИЕНТИРОВАННАЯ НЕ-ВПОЛНЕ-КОЛОНИЯ

Часть вторая. Пространства обмена: от центра к периферии

Глава 3 ПРОСТРАНСТВА ОБМЕНА: ГОСУДАРСТВЕННЫЕ СТРУКТУРЫ

УСТАНОВЛЕНИЕ РОССИЙСКОЙ ВЛАСТИ В ЗАПАДНОЙ СИБИРИ

РЕКИ, ФОРМИРУЮЩИЕ ИМПЕРИЮ

ЛЮДСКИЕ РЕСУРСЫ И ПОЛИТИКА: ВОВЛЕЧЕНИЕ И ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ

МИНИМАЛИСТСКИ-АКТИВИСТСКОЕ ГОСУДАРСТВО

СИБИРСКОЕ ТАМОЖЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ТАМОЖЕННЫЙ ПЕРСОНАЛ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 4 ПРОСТРАНСТВА ОБМЕНА: ВИДИМОЕ И НЕВИДИМОЕ

ТОРГОВЫЙ МИР СИБИРИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

МЕСТА ТОРГОВЛИ: ГОСТИНЫЙ ДВОР

КАЖДОДНЕВНАЯ ТОРГОВЛЯ

ЖИЗНЬ КУПЦА

ТАМ, ГДЕ ГОСУДАРСТВО НЕ УВИДИТ

СТОРОЖА СТОРОЖЕЙ

НЕФОРМАЛЬНЫЕ КАНАЛЫ ОБМЕНА

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 5 СВЯЗУЮЩЕЕ ЗВЕНО ЕВРАЗИЙСКОЙ ТОРГОВЛИ: ЯМЫШ-ОЗЕРО

ВДОЛЬ ИРТЫША

ОСОБЕННОСТИ ПРОСТРАНСТВА: ОТДАЛЕННОСТЬ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

ЗНАКОМСТВО С ИРТЫШОМ

ТОРГОВЛЯ И КОНФЛИКТ В СТЕПНОМ ПОГРАНИЧЬЕ

СОЛЬ И ПОЛИТИКА НА ЯМЫШ-ОЗЕРЕ

РУССКИЕ НА ЯМЫШЕВСКОМ РЫНКЕ

ПРИБЫЛЬ ЗА ГРАНИЦАМИ РОССИИ

СКАНДАЛ

ПОСТОЯННАЯ ТАМОЖНЯ В ЯМЫШЕВСКЕ

ЕВРАЗИЙСКАЯ ТОРГОВЛЯ: ПЕРЕМЕЩЕНИЕ, РОСТ

РАСШИРЕНИЕ ИМПЕРИИ: ИРТЫШСКАЯ ЛИНИЯ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Часть третья. Сибирские купцы

Глава 6 ЭЛИТЫ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ: СЕМЬЯ ФИЛАТЬЕВЫХ

РАННИЕ ФИЛАТЬЕВЫ

ОСТАФИЙ ИВАНОВИЧ ФИЛАТЬЕВ

ТОРГОВЛЯ С КИТАЕМ

ВНУТРИ СЕТИ ФИЛАТЬЕВЫХ

ИМУЩЕСТВО И «СОЛЯНЫЕ ВОЙНЫ»

СЛЕДУЮЩЕЕ ПОКОЛЕНИЕ ФИЛАТЬЕВЫХ: ВАСИЛИЙ И АЛЕКСЕЙ ОСТАФЬЕВИЧИ

ФИЛАТЬЕВЫ В ПЕТРОВСКУЮ ЭПОХУ

КУЛЬТУРА, КЛАСС: К ВОПРОСУ О СТАТУСЕ ГОСТЕЙ

СУДЬБЫ ФИЛАТЬЕВЫХ В ПОСЛЕПЕТРОВСКУЮ ЭПОХУ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 7 ТОРГОВЛЯ И ВЕРОИСПОВЕДАНИЕ: СЕМЬЯ ШАБАБИНЫХ

КТО БЫЛИ БУХАРЦЫ В СИБИРИ

ПОКОЛЕНИЕ 1: ШАБА СЕИТОВ (1652–1657)

ПОКОЛЕНИЕ 2: АШМЕН ШАБАБИН (1672–1704)

УСТУПКИ ИСЛАМУ, ПОИСК ДОХОДОВ

ПОКОЛЕНИЕ 3: ШАБА АШМЕНЕВ (1704–1762)

ПОКОЛЕНИЕ 4: СЕИТ ШАБИН СЫН ШАБАБИН (1742–1793)

КРЕЩЕНИЯ С ПОСЛЕДУЮЩИМ ОСПАРИВАНИЕМ

ПОКОЛЕНИЕ 5: СУЛЕЙМАН СЕИТОВ СЫН ШАБАБИН (1762–1768)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Глава 8 КУПЦЫ СРЕДНЕЙ РУКИ

ОТСУТСТВИЕ ИССЛЕДОВАНИЙ ОТСУТСТВУЮЩЕГО СРЕДНЕГО КЛАССА

СЕМЬЯ НОРИЦЫНЫХ

АНАТОМИЯ ГОСТИНОЙ СОТНИ

ГОСТЕВЫ

СПИРИДОН ЯКОВЛЕВ ЛЯНГУСОВ

ГОСТИНАЯ СОТНЯ И ГОСУДАРСТВЕННАЯ ТОРГОВЛЯ С КИТАЕМ

СИБИРЬ В ИМПЕРИИ: НЕ КАК ТРАНЗИТ, НО КАК МЕСТО

РАЗМЫШЛЕНИЯ О МОБИЛЬНОСТИ

ГОСУДАРСТВО КОММЕРЧЕСКОГО АКТИВИЗМА В ЕВРАЗИИ

РОССИЯ В МИРЕ

ПЕТР I И ТОРГОВЛЯ

ЭКОНОМИКИ РАННЕГО НОВОГО ВРЕМЕНИ

К ВОПРОСУ О РОССИЙСКОЙ «ОТСТАЛОСТИ»

К СТЕРЕОТИПАМ О РУССКИХ КУПЦАХ

БИБЛИОГРАФИЯ

СЛОВАРЬ ТЕРМИНОВ

СОКРАЩЕНИЯ

1