Ларри Лофтис

Дочь часовщика. Как видеть свет в кромешной тьме

Посвящается Стиву Прайсу —

настоящему Касперу тен Буму

Осмеливаясь делать то, что правильно, а не то, что хочется, мужественно хватаясь за любую возможность, а не трусливо сомневаясь – свобода приходит только через поступки, а не через бесплотные мысли.

Не бойтесь ничего, выходите навстречу буре и действию, уповая на Бога, чьим заповедям вы верно следуете; и ликующая свобода с радостью примет ваш дух.

– Дитрих Бонхёффер

Larry Loftis

THE WATCHMAKER’S DAUGHTER

The Watchmaker’s Daughter

Copyright © 2023 by Larry Loftis

All rights reserved.

© Ноури Е.В., перевод с английского, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

ИМЕНА ПЕРСОНАЖЕЙ

Пролог

Лейтенант Ханс Рамс являл собой фигуру чрезвычайно представительную.

Красивый и широкоплечий, в безукоризненной немецкой форме, он напоминал выточенную из мрамора статую, а прямая осанка и невозмутимое выражение лица не оставляли сомнений в том, что перед собеседником образцовый офицер СС. При этом он был не просто тюремным военным следователем: он был судьей, который здесь и сейчас единолично определял судьбу Корри.

По сути, Рамс выступал и судьей, и присяжными, и палачом в одном лице. Одним взмахом руки он мог отправить кого угодно на виселицу или в концентрационный лагерь.

Корри стояла перед его рабочим столом и смотрела на разложенные документы – свои личные бумаги. Между ними лежали ее собственной рукой написанные заметки о различных подпольных мероприятиях, продовольственные карточки, в которых содержались имена и адреса друзей, евреев и участников Сопротивления. Гестапо обнаружило их во время обыска в Бейе и, по-видимому, только что передало в тюрьму.

«Объясните мне, что это за записи», – потребовал Рамс.

Сердце Корри бешено колотилось. Помимо прямого доказательства ее участия в нескольких тяжких преступлениях, эти бумаги подвергали смертельной опасности каждого, чье имя упоминалось в списках. Обнаружь их гестапо, подпольщики будут арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, наверняка расстреляны; евреев отправят в лагеря смерти. Могла ли она сказать лейтенанту, что не имеет отношения к этим документам? Нет, это означало бы определенный конец: для нее и для всех остальных.

– Не могу.

Глава 1

Часовых дел мастера

Тик-так, тик-так…

Успокаивающий звук, ритмичный и предсказуемый. Магазин Виллема тен Бума на Бартельёрисстраат, 19 в Харлеме, Голландия, был небольшим и уютным, а повсюду тикающие часы, казалось, приглашали любого гостя к неторопливой беседе и ненавязчивой дружбе. Он арендовал это помещение в 1837 году и устроил там свою часовую мастерскую, категорически отказавшись трудиться с отцом над продажей садового оборудования.

Как и в большинстве зданий в городе, на первом этаже располагался магазин, а на втором и третьем этажах жила семья хозяина.

В 1841 году Виллем женился на Гертруде ван Гог, а три года спустя в Бейе, как прозвали резиденцию тен Бумов, состоялся необычный разговор. Местный голландский реформатский священник Доминик Виттевен однажды обратился к Виллему со своеобразным вопросом: «Вы же знаете, что Священные Писания велят нам молиться за мир в Иерусалиме и благословлять евреев?» На тот момент вопрос звучал действительно странно – мало кто из голландских христиан слышал о молитве за Израиль, – но Виллем согласился молиться. «Я всегда любил древний народ Божий, – ответил он Виттевену. – Им мы обязаны нашей Библией и нашим Спасителем».

После этого простого обещания Виллем начал приглашать в свой дом друзей – помолиться за Иерусалим и евреев. Никто из них тогда и не предполагал, что эта невинная традиция обратится в наследие, передаваемое детям и внукам.

В 1856 году Гертруда умерла от туберкулеза, а два года спустя Виллем женился на Элизабет Белл. Год спустя у них родился первенец, Каспер. Мальчик несколько лет проучился у своего отца в семейном магазине, а когда ему исполнилось восемнадцать, открыл собственный часовой магазин в Рапенбурге, еврейском квартале Амстердама. Его хорошо приняли соседи; он же просто восхищался ими.

«Сколько я себя помню, – рассказывал он позднее, – портрет Исаака да Косты[1] всегда висел в нашей гостиной. Этот Божий человек всем сердцем переживал за Израиль, за свой собственный народ! Он оказал сильнейшее влияние на нашу семью».

Каспер часто участвовал в еврейских ритуалах по субботам и святым дням, изучал с ними Талмуд и был приятно удивлен, когда они попросили именно его разъяснить исполнение ветхозаветных пророчеств в Новом Завете.

В возрасте двадцати пяти лет Каспер женился на молодой голландке по имени Корнелия Луитинг, дома ее называли Кор. В 1885 году у них родился первый ребенок, Элизабет (Бетси), за которой в следующем году последовал мальчик, Виллем. В 1890 году у них родилась еще одна дочь, Арнольда Джоанна (Нолли), а 15 апреля 1892 года – третья дочь, недоношенный, болезненный ребенок.

Назвали ее Корнелия Арнольда Джоанна – Корри.

Кор писала в своем дневнике с тоской и надеждой: «Господь даровал нам очень маленького, слабого ребенка – Корри. Такая бедняжечка, на вид как мертвая, до синевы бледная – я никогда не видела более жалкого зрелища. Никто и не думал, что она выживет».

Но девочка пошла на поправку. Ей было всего шесть месяцев, когда умер дедушка Виллем. Тот изначально планировал, что Каспер продолжит семейное ремесло, и вот после его смерти Каспер и Кор отправились в Харлем, чтобы встать во главе осиротевшего часового магазина.

Каспер умело подхватил дело своего отца, принялся оттачивать навыки часового мастерства. В своем магазинчике Бейе Каспер повесил над рабочим столом гравюру голландского художника, изображающую часовщика.

Гравюра «Часовщик»

Подпись гласила:

«Народные промыслы / Часовщик»

Нужно быть готовым к тому, что наше жизненное время не бесконечно.

О, смертный, приведи в порядок душу свою,

Пока твои часы еще идут;

Ибо, когда маятник остановится, отмерив короткий век нашей жизни,

Ты нигде и никому не сможешь заплатить, чтобы завести маятник снова —

ни произведением искусства, ни деньгами, ни уважением.

Каспер за работой в магазинчике Бейе

Текст достоверно отражал смысл жизни Каспера тен Бума.

Он надеялся передать ремесло своему сыну, но незадолго до своего восемнадцатилетия Виллем заявил отцу, что не хочет продолжать семейное дело и что чувствует призвание быть пастором. Несмотря на разочарование, Каспер проявил понимание и благословил сына поступать в Лейденский университет изучать теологию. Совершенно неожиданно двенадцатилетняя Корри объявила своему отцу, что часовщиком хочет стать она. Возблагодарив Бога за то, что семейному делу не дадут пропасть, Каспер с радостью взялся за ее обучение.

Семья тен Бум в 1902 году. Слева направо: Бетси, Нолли, Каспер, Виллем, Кор и Корри

Виллем завершил богословское образование в 1916 году и, в конечном итоге, согласился на должность в церкви в Зуйлене, живописном городке на окраине Утрехта. К его удивлению, приходское руководство разрешило ему один день в неделю продолжать учебу в знаменитом местном университете. Виллем сразу же погрузился в тему, которая его очаровывала и беспокоила одновременно: антисемитизм. Эта зараза уже довольно заметно пустила корни в Германии и Франции и представляла собой довольно срочный и жизненно-важный научный интерес. «Я с самого начала увлекся изучением антисемитизма, – сказал он однажды своей невесте Тине ван Вин, – но теперь, когда я действительно вник в тему, я просто одержим. Я не могу отказаться и бросить заниматься ею. Еврейский вопрос не дает мне покоя. Это явление чрезвычайно опасно. Антисемитизм возымеет последствия, которые затронут весь мир».

Виллем и не подозревал, насколько пророческими окажутся его слова.

Корри, тем временем, усердно училась, работала и превратилась в умелую помощницу своего отца. В мастерской у нее был свой верстак, и Каспер требовательно ожидал от девочки пунктуальности, прилежности и усердия. Однако в не менее обязательном порядке он также учил ее надежде на лучшее и вере в добро. К тому моменту его официально признали лучшим часовщиком Голландии, и однажды он сказал Корри: «Дочка, я верю, что ты станешь более талантливым мастером, чем твой отец».

Дети тен Бум в 1910 году: Нолли, Корри, Виллем, Бетси

Шли годы, Корри страстно желала научиться большему и приставала к Касперу: «Папа, а ведь, когда приносят сломанные часы, мне приходится спрашивать тебя или кого-то другого, в чем проблема. Не пригодится ли мне больше информации о том, как часы устроены изнутри?»

Однако в то время школы часового дела существовали только в Швейцарии, а Каспер не мог себе позволить отправить Корри туда учиться.

Тем не менее, он и Корри постоянно помнили о такой возможности и надеялись, что как-нибудь да смогут найти деньги.

Их мечта вскоре сбылась. Корри вычитывала одну из статей своего отца для еженедельного журнала «Часовщик». Статья была посвящена одним необычным часам – без сомнения, одним из самых дорогих в мире – они были изготовлены на заказ для императора Австрии. Тот, к несчастью, отрекся от престола и больше не мог позволить себе выкупить такую дорогую вещь. Уникальность этих выполненных из тяжелого золота карманных часов заключалась в том, что они играли мелодию швейцарской народной песенки – «Ranz des Vaches», «Баллада о корове». Каспер завершил статью словами поздравления, адресованными «счастливчику» – часовому мастеру, пожеланием рано или поздно продать свое имперское произведение искусства.

Несколько дней спустя один из постоянных клиентов магазина пришел к ним со необычным запросом: «Я хотел бы иметь часы, которых больше ни у кого нет», – заявил мужчина. «Не знаете, возможно ли найти такие? Цену плачу любую».

Каспер посоветовал часы Ranz des Vaches и назвал их цену, отметив, что они находятся в Швейцарии. Мужчина сразу же решился на покупку, сказав, что на этой неделе собирается в Швейцарию и сам заберет часы. Комиссионных Каспера от продажи хватило на оплату обучения Корри и последующую стажировку аж на двух швейцарских часовых заводах.

Каспер и магазин тен Бумов, приблизительно 1905 год

Дочь часовщика стала полноценным самостоятельным специалистом.

Закончив обучение в Швейцарии, Корри вернулась домой, чтобы снова помогать отцу в магазине. 17 октября 1921 года умерла мать Корри, Кор. Каспер был убит горем, и Корри записала его слова, произнесенные при прощании с женщиной, которую он так любил.

«Это самый печальный день в моей жизни. Благодарю тебя, Господь, за то, что ты подарил ее мне».

В том же году Корри стала первой лицензированной женщиной-часовщиком в Голландии. Пришло время взять бразды правления делом тен Бумов в свои руки.

Виллем, тем временем, продолжал проповедовать и писать об антисемитизме, и в 1925 году Голландское общество Израиля предложило ему возможность приобщиться к специальной миссии, работать с евреями в Амстердаме. В рамках подготовки к этой должности общество предложило Виллему взять отпуск на год для учебы в Институте Иудаизма в Лейпциге. Виллем мгновенно согласился и, оказавшись в Германии, начал исследования для получения докторской степени. В течение последующих трех лет он вдохновенно трудился над докторской диссертацией на тему «Зарождение современного расового антисемитизма во Франции и Германии».

В те самые годы, пока Виллем писал в Лейпциге диссертацию, Адольф Гитлер готовился опубликовать свое собственное сочинение: антисемитский трактат «Майн Кампф»[2]. И хотя Виллем не знал о книге Гитлера, он видел достаточно, чтобы понять, что беда не за горами. В письме к жене Тине он писал: «Подозреваю, что через несколько лет нас ждут такие погромы, которые людям пока и не снились. Бесчисленное множество евреев перейдут границу с востока в поисках убежища в нашей стране. Мы должны подготовиться к такой ситуации».

В 1928 году, спустя всего два года после издания второго тома Гитлеровской «Майн Кампф» и всего за 5 лет до его восхождения к власти, Виллем защитил и опубликовал свою диссертацию по антисемитизму. Молодой голландский ученый, получивший образование и опубликовавший свой труд в Германии, мужественно бросил вызов системе прямо в сердце самого чудовища, что и послужило началом долгой, страшной войны между тен Бумами и нацистами.

Завершив учебу, Виллем начал проповедовать евреям. Несколько дней в неделю он лично посещал еврейский квартал Амстердама, одних вовлекая в дискуссии, другим предлагая Библии. И в типичной для представителя семьи тен Бумов манере он открыл свой дом для всех нуждающихся. Проект назывался Теодотион – дар Божий. Через несколько коротких лет этот самый дом начнет спасать жизни евреев.

Доктор наук Виллем тен Бум

30 января 1933 года президент Германии Пауль фон Гинденбург – под давлением советников своего кабинета и вопреки здравому смыслу[3] – назначил Адольфа Гитлера канцлером Германии. Королева Вильгельмина, наблюдавшая за ситуацией из Нидерландов, знала, что это назначение сулит неприятности.

«Старый президент Гинденбург все еще формально находился у руля, – вспоминала она, – но Муссолини уже показал нам, как быстро фашистские силы могут добраться до официальной власти. Я не сомневалась, что Гитлер вскоре установит диктатуру».

Придя к власти, Гитлер, не теряя времени, начал преследовать евреев. 1 апреля он объявил однодневный бойкот еврейским предприятиям. По всей стране нацистские солдаты SА[4] физически не пускали потенциальных покупателей в еврейские магазины. Однако многие немцы тогда возмутились и отказались подчиниться. Например, в Берлине некая Юлия Бонхёффер – девяностолетняя бабушка лютеранского пастора Дитриха Бонхёффера – прорвалась через нацистский кордон, чтобы совершить покупку в еврейском магазине.

Этот однодневный бойкот оказался всего лишь разминкой. Шесть дней спустя нацистское правительство запретило евреям работать на всех государственных должностях, включая школы и университеты, что привело к увольнению всех профессоров-евреев. Кроме того, евреям было запрещено заниматься юриспруденцией или медициной. В общей сложности было принято около сорока двух законов, направленных на дискриминацию евреев. В следующем году было принято еще девятнадцать таких законов, а в 1935 году – еще двадцать девять. Так называемые Нюрнбергские законы, акты 1935 года, лишили немецких евреев гражданства, запретили им вступать в брак с арийцами и даже объявили вне закона внебрачные связи между евреями и неевреями.

В марте следующего года Гитлер приказал своим войскам занять Рейнланд, область, граничащую с рекой Рейн, которую Германия потеряла во время Первой мировой войны. Это был акт агрессии, но международное сообщество – неохотно и пассивно выступающее против возвращения страной своих бывших земель – в большинстве своем хранило молчание. На дипломатической арене Гитлер старался сохранять всеобщее спокойствие, например, Министерство иностранных дел Германии неоднократно заверяло правительство Нидерландов, что Рейх будет уважать их нейтралитет.

Тем летом 1936 года Берлин принимал Олимпийские игры, и Гитлер, желая продемонстрировать лучшие результаты Германии, временно ослабил преследование евреев. Однако после игр, когда большая часть международной прессы покинула страну, нацистские атаки усилились. Теперь евреям запрещалось останавливаться в гостиницах, посещать рестораны или магазины, принадлежащие неевреям, или даже сидеть в парках, отведенных для арийцев.

Нацисты не ограничились преследованием евреев; они охотились и за христианами. В 1937 году они арестовали Мартина Нимеллера, влиятельного берлинского пастора и главу антинацистской конфессиональной церкви. Его преступление, согласно их обвинению, заключалось в «злонамеренных нападениях на государство». Он был оштрафован, получил тюремный срок, но затем освобожден. Однако, услышав новость об освобождении Нимеллера, Гитлер лично приказал повторно арестовать его, и того отправили в концентрационный лагерь Заксенхаузен[5].

В самой Голландии, однако, до поры все было относительно нормально. В 1937 году кронпринцесса Юлиана вышла замуж за Бернхарда Липпе-Бистерфельда, принца из Германии (в других местах, видимо, подходящих принцев не нашлось). В том же году тен Бумы отпраздновали столетнюю годовщину своего часового бизнеса. Корри гордилась тем, что ее профессиональная родословная восходит к дедушке Виллему, который первым открыл часовую мастерскую в Бейе. Жизнь в Харлеме была мирной, но не прошло и года, как все изменилось.

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию, и около 183 000 австрийских евреев подверглись тем же преследованиям, что и евреи в Германии. К лету того года большинство еврейских предприятий в Рейхе было захвачено немцами.

Осень, казалось, принесла проблеск надежды. 29 сентября премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен и премьер-министр Франции Эдуард Даладье встретились с Гитлером в Мюнхене и подписали соглашение, признающее аннексию Германией Судетской области Чехословакии. По прибытии в Лондон Чемберлен объявил, что Мюнхенское соглашение обеспечило «мир на наш оставшийся век».

Однако в Нидерландах королева Вильгельмина считала иначе. «Главный вопрос заключался в том, чем национал-социализм обернется для остальной Европы», – писала она позднее. «К весне 1938 года, когда Гитлер вторгся в Австрию, ответ для меня окончательно прояснился. Политика Германии приведет к европейской катастрофе».

«Овладев Австрией, Гитлер начал сеять смуту в Чехословакии, жадность Гитлера до чужих земель оказалась неуёмной. Для меня уже стало очевидным, что Гитлер пойдет и дальше, что для него достижение одной цели означало только то, что он мог начать работать над реализацией своего следующего территориального пожелания и что он вовлечет в свою игру всю Европу, как только сочтет, что для этого настало время. Звучит увертюра к вероломному нападению на нашу собственную страну».

Игнорируя Мюнхенское соглашение, Гитлер продолжал свирепые преследования евреев. Менее чем через месяц после подписания соглашения, 28–29 октября, восемнадцать тысяч немецких евреев были арестованы, загнаны в вагоны для скота и отправлены к польской границе. В числе депортированных оказалась и семья Гриншпан, только что высланная из Ганновера. Когда поезд прибыл на польскую границу, Берта Гриншпан отправила письмо своему семнадцатилетнему брату Гершелю, который жил в Париже. Услышав о подобном обращении с его семьей – особенно о перевозе в Польшу без еды и воды – мальчик пришел в ярость.

Утром 7 ноября Гершель купил пистолет и направился в немецкое посольство. Он попросил о встрече с послом Йоханнесом фон Вельцеком, но дипломат выскользнул из здания, не встретившись с ним. Гершель настоял на встрече с тем, кому он мог бы передать важный документ, и его провели в кабинет Третьего Секретаря, Эрнста фом Рата.

Когда фом Рат попросил показать документ, Гершель крикнул: «Вы грязный бош и вот, от имени двенадцати тысяч преследуемых евреев, ваш документ!»

Гершель выстрелил пять раз, три раза промахнулся, но две пули попали фом Рату в живот. Гершель был арестован, а фом Рат срочно доставлен в больницу. Событие вызвало возмущенную реакцию общественности, наподобие той, что последовала за убийством эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году[6].

Когда весть о расстреле достигла Берлина, министр пропаганды Йозеф Геббельс превратил подвернувшуюся возможность в основание для новой волны преследования евреев. Он приказал всем газетам не только осветить произошедшее, но и вынести эту новость как основную на все передовицы. «Все немецкие газеты должны опубликовать масштабный репортаж о покушении на жизнь Третьего Секретаря посольства Германии в Париже, – проинструктировал он. – Новость необходимо подробно представить на самой первой странице каждой газеты. Редакторы должны лично объяснить читателям, что это покушение на убийство злонамеренно совершено евреем и должно иметь самые серьезные последствия для евреев в Германии».

Редакторы выполнили директиву Геббельса. В довершение, 9 ноября в Мюнхене, в девять часов вечера, известие о смерти фом Рата дошло лично до Гитлера. Кризис достиг своего апогея. Власти официально разрешили проводить демонстрации против еврейских домов и предприятий, полиции было приказано не вмешиваться. Примерно три часа спустя начальник гестапо Генрих Мюллер разослал приказ в полицейские участки по всей стране: «Вскоре по всему Рейху пройдут организованные акции против евреев, особенно против их синагог. В ход мероприятия не вмешиваться, приготовиться к аресту от 20 000 до 30 000 евреев по всей стране».

В течение часа детальные инструкции были спущены в подразделения СА. В Кельне, например, им было приказано поджечь все синагоги в четыре часа утра, а через два часа после этого последовали нападения на еврейские магазины и дома.

Разрушения, проделанные гитлеровскими нацистами в ту ночь, известную как Хрустальная, Ночь разбитого стекла, носили масштабный характер. К вечеру 10 ноября, когда погромы утихли, было сожжено около двух тысяч синагог, разорены почти семьдесят пять сотен еврейских предприятий, убиты по меньшей мере девяносто шесть евреев, а еще тридцать тысяч арестованы и отправлены в концентрационные лагеря. Когда голландцы услышали эту новость, общественная реакция оказалась неоднозначной: некоторые выразили протест, другие выступили с предупреждениями, многие предпочли не знать об ужасах Хрустальной ночи, в то время как те, кто знал, предполагали, что такие зверства никогда не дойдут до Нидерландов.

Тем не менее добросердечные голландские граждане, преисполненные сострадания, пожертвовали 400 000 гульденов в рамках общенационального сбора в помощь евреям, бежавшим в Голландию.

Тем временем, дела в Бейе шли своим чередом, часовой магазин продолжал расти. Чтобы справляться с потоком клиентов, Каспер нанял мужчину по имени господин Инеке для помощи в ремонте часов и женщину по имени Дженни ван Данциг для помощи в продажах. Кроме того, тен Бумы сотрудничали с поставщиками в Германии, Каспер и Корри регулярно обменивались с ними корреспонденцией и материалами. Однако на последних неделях 1938 года Корри заметила необычную тенденцию: в случаях, когда поставщиком выступала еврейская компания, корреспонденция теперь возвращалась с пометкой «Адрес не найден».

Глава 2

Гитлерюгенд

Странным совпадением можно считать тот факт, что весной 1939 года в Харлем приехал молодой немец, чтобы учиться у Каспера тен Бума, лучшего часового мастера Голландии.

Германия годом ранее аннексировала Австрию и Чешские Судеты[7], а Адольф Гитлер, казалось, был одержим желанием захватить еще больше территории.

Тем не менее тен Бумы не посчитали такой визит необычным: Каспер на тот момент пользовался известностью во многих странах Европы, а в магазине тен Бумов на протяжении многих лет служило множество немецких подмастерьев.

Однако на этот раз все вышло по-другому. Отто Альтшулер, высокий красавец, обратился в Бейе – как мы помним, так назывался часовой магазин семьи тен Бумов – по рекомендации уважаемой в Берлине фирмы. Он представился отличным сотрудником и довольно обходительно побеседовал с Каспером, которого все называли Опа (дедушка), а вот Корри с самого начала заподозрила в Отто что-то странное. Будучи опытным часовщиком, она на тот момент давно уже стала главной помощницей своего отца и очевидной наследницей бизнеса, а потому всегда лично тесно взаимодействовала с подмастерьями.

Первый тревожный звоночек раздался тогда, когда Отто однажды с гордостью объявил, что он член Гитлерюгенда. Сам по себе этот факт ничего не значил для тен Бумов, но у любого жителя Германии такой сотрудник уже однозначно вызвал бы тревогу. Нацистская организация Гитлерюгенд была основана в 1922 году. Туда принимались мальчики в возрасте от четырнадцати до восемнадцати лет. Согласно дословному предписанию самого Гитлера, члены организации должны были быть «стройными и подтянутыми, быстрыми, как борзые псы, крепкими, как дубленная кожа, и твердыми, как фирменная сталь». 1 декабря 1936 года фюрер издал закон, запрещающий все вне-нацистские молодежные организации. В законе говорилось: «Вся немецкая молодежь в рейхе должна быть организована в рамках Гитлерюгенда. Немецкая молодежь, помимо воспитания в семье и школах, должна получать физическое, интеллектуальное и моральное образование в духе национал-социализма».

Прежде всего Гитлерюгенд служил пропагандистским инструментом для внушения молодым умам основ нацистской идеологии. Перевоспитание нового поколения начиналось задолго до подросткового возраста. Уже в возрасте шести-десяти лет мальчики проходили обучение в специальной организации, по окончанию которой их принимали в Гитлерюгенд. Там им выдавали тетради успеваемости, чтобы фиксировать их успехи в реализации нацистских идеалов. В десять лет каждый мальчик держал экзамен по легкой атлетике, выживанию в марш-броске в условиях дикой природы и по истории нацизма. Если он сдавал экзамен, то переходил в Jungvolk (организация «Молодой народ»), где давал следующую клятву:

В присутствии этого кровавого знамени, которое олицетворяет нашего фюрера, я клянусь посвятить всю свою энергию и силы спасителю нашей страны, Адольфу Гитлеру. Я страстно желаю отдать за него свою жизнь, да поможет мне Бог.

Девочки тоже не исключались из процесса идеологической обработки.

В возрасте от десяти до четырнадцати лет они зачислялись в организацию под названием Jungmaedel («Молодые девушки»).

Как и мальчишки, они совершали длительные походы на природу и посещали занятия по национал-социалистической идеологии, а в дополнение к этому, их настраивали на то, что рано или поздно их миссия будет заключаться в материнстве: стране нужны были здоровые и сильные дети-нацисты. В возрасте четырнадцати лет девочки переходили в Bund Deutscher Maedel («Союз немецких девушек»), на следующий этап идеологической обработки.

Когда мальчикам исполнялось четырнадцать лет, их принимали непосредственно в Гитлерюгенд, и, прослужив в организации до восемнадцати лет, они переходили на службу в немецкую армию. С самого начала целью организации было превратить мальчиков в военизированных уличных головорезов, подобных бандитам СА. Они обучались обращению с винтовками и пулеметами и в обязательном порядке посещали месячный военный лагерь. Неудивительно, что Гитлерюгенд принял равноправное с СА участие в организации ужасов Хрустальной ночи.

Родителям, которые отговаривали детей вступать в Гитлерюгенд, угрожали тюрьмой и обещали забрать их мальчиков в детские дома. Угрозы сработали: к концу 1938 года в Гитлерюгенде состояли почти восемь миллионов человек. Тем не менее около четырех миллионов молодых людей уклонились от такой чести, поэтому в марте 1939 года Рейх принял закон, принуждающий всех мальчиков обозначенного возраста к вступлению в Гитлерюгенд по аналогии с обязательным вступлением в армейские ряды в возрасте восемнадцати лет.

Шли дни, и тен Бумы заметили, что Отто не похож на предыдущих немецких подмастерьев. Началось все с тонкой критики голландского народа и их производств, за которой последовало такое его заявление: «Мир еще узнает, на что способны немцы».

Вскоре после этого Отто заявил Корри, что Ветхий Завет есть не что иное, как еврейская «Книга лжи».

Опа, однако, не придавал подобным заявлениям особого значения. «Его просто неправильно научили», – говорил он Корри. «Наблюдая за нами, видя, как мы любим эту книгу и какие мы честные люди, он поймет свою ошибку».

Однако зловещая сторона Отто по-настоящему проявилась несколько недель спустя. Настал день, когда хозяйка дома, в котором Отто снимал комнату, зашла в Бейе, чтобы сообщить тен Бумам новости об их молодом немецком сотруднике. Тем утром она меняла простыни на кровати Отто и нашла у него под подушкой нож с изогнутым десятидюймовым лезвием.

И снова Опа нашел для Отто оправдание. «Мальчик, вероятно, просто напуган, – сказал Каспер. – Он один в незнакомой стране. Вероятно, Отто купил нож, чтобы защитить себя при необходимости».

Корри долго обдумывала ситуацию. Отто действительно был один, и он не говорил по-голландски. Кроме Каспера, Бетси и Корри, которые знали немецкий, ему и поговорить-то было не с кем. Возможно, отец прав.

Однако со временем Корри заметила кое-что еще. Отто откровенно холодно и неуважительно обращался с господином Кристоффельсом – пожилым джентльменом, которого Oпa нанял для помощи в ремонте. Конечно, это можно было списать на невоспитанность, но все-таки Корри упомянула об этом своему брату Виллему, когда тот однажды гостил у них. Виллем только отмахнулся и заявил, что сестра выдает желаемое за действительное. «Он намеренно так себя ведет, – сказал он. – Все потому, что Кристоффельс стар. А ничто старое не имеет никакой ценности для государства. Пожилых людей, как известно, труднее заставить думать по-новому. Германия систематически учит неуважению к старости».

Услышав дискуссию, Опа возразил, что с ним лично Отто всегда был вежлив, а ведь он намного старше господина Кристоффельса.

«Ты другое дело, отец, – сказал Виллем. – Ты начальник, представитель другого уровня системы, в которой играет роль уважение к авторитету. Устранить нужно старых и слабых».

Корри и Опа только и могли, что покачать головами. Да можно ли вообще вообразить такую гнусную идеологию?

Через несколько дней сомнениям пришел конец. Однажды утром мистер Кристоффельс, спотыкаясь, вошел в магазин с окровавленной щекой и порванной курткой. На нем не было шляпы, поэтому Корри выбежала на улицу, чтобы подобрать ее. Корри пошла по тропинке, по которой старик пришел на работу, и заметила группу людей, которые, казалось, с кем-то разговаривали. Она спросила одного из прохожих, что произошло, и он рассказал, что, когда Кристоффельс свернул за угол в переулок, Отто поджидал его там. Он напал на бедолагу, прижал старика к стене здания, лицом к кирпичам. Корри была потрясена; ее худшие опасения насчет Отто оправдались.

Впервые за более чем шестьдесят лет работы Касперу пришлось уволить сотрудника. Он попытался объяснить Отто, почему его поведение было неподобающим, но каменное лицо Отто не дрогнуло. Опа объявил, что его работа окончена, и Отто спокойно, не говоря ни слова, собрал свои инструменты.

Уходя, у двери Отто обернулся, и Корри вздрогнула. Это был самый зловещий и презрительный взгляд, который она когда-либо видела.

Глава 3

Гонения

В Берлине время имело решающее значение. С того дня, как в 1933 году Гитлер пришел к власти, немецкие военные лидеры замышляли покончить с ним – либо через убийство, либо через арест и суд. В 1938 году в так называемый Заговор Остера[8] с целью свержения или убийства Гитлера были вовлечены многие высшие руководители немецкой армии, Вермахта. Однако из-за ряда логистических проблем заговор провалился. Начиная с осени 1939 года генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, постоянно приходил на встречи с Гитлером с заряженным пистолетом в кармане, полный решимости застрелить фюрера. К сожалению, он так никогда и не смог этого сделать. В конце концов он понял, что он армейский офицер, а не наемный убийца, и предпочел передать грязную работу кому-то другому.

После неудавшегося переворота лидеры Вермахта оказались в затруднительном положении. Гитлер потребовал, чтобы они вторглись в Польшу, что они и сделали 1 сентября 1939 года. Франция и Англия немедленно объявили войну Германии, тем самым начав Вторую мировую войну.

Теперь, в первые месяцы 1940 года, Гитлер требовал большего, приказав генералам подготовиться к вторжению в Норвегию, Данию, Бельгию и Нидерланды.

Убежденные офицеры-антинацисты знали, что это их последний шанс; пришел решающий момент – либо убить фюрера, либо саботировать его планы. Полковник Ганс Остер[9], помощник начальника Абвера адмирала Вильгельма Канариса, считал, что если западные страны смогут организовать надежную оборону, то авторитет Гитлера окажется подорван, что облегчит осуществление переворота. Идея возникла у Гальдера в конце 1938 года[10]; доверенное лицо Остера, голландский военный атташе в Берлине, майор Гийсбертус Якобус Сас, согласился обеспечивать надежный канал передачи информации.

Остер расценивал свои действия как запасной план по уничтожению Гитлера. Основным планом при этом считалась попытка государственного переворота, но на каждом шагу генералы Вермахта, очевидно, упускали хорошую возможность.

Итак, время неумолимо уходило в песок, часы продолжали тикать.

3 апреля 1940 года Остер сообщил Сасу, что Германия планирует вторгнуться в Данию и Норвегию через шесть дней, 9 апреля. Он попросил Саса не только предупредить датчан и норвежцев, но и уведомить британцев. Кроме того, он попросил своего друга Йозефа Мюллера передать эту информацию Ватикану. Однако своевременное предупреждение роли не сыграло: Вермахт успешно вторгся в обе страны.

Теперь Остер больше, чем когда-либо, был полон решимости помешать вторжению в Голландию. 9 мая он поужинал с Сасом, после чего они вместе поехали в штаб вооруженных сил, где Остер надеялся узнать о новостях. Голландец ждал в машине, пока Остер метался по штабу, выясняя подробности. Через двадцать минут он вернулся, расстроенный.

«Мой дорогой друг, – сказал он Сасу, – теперь все действительно плохо, свинья [Гитлер] отправилась на Западный фронт, теперь все определенно кончено. Я надеюсь, что мы снова встретимся после этой войны».

Сас немедленно уведомил Гаагу специальным сообщением для Министерства обороны: «Завтра на рассвете. Держитесь». Затем он предупредил своего друга Жоржа Гетальса, бельгийского военного атташе.

К этому моменту предыдущие многократные предупреждения Саса о «страшном волке», который скоро нападет – все они были неточными – утомили голландских и бельгийских генералов на местах. Одно только вторжение в Голландию планировалось, а затем отменялось двадцать девять раз. Генерал Х. Г. Винкельман, голландский главнокомандующий, настолько устал от этих панических выкриков, что прямо заявил Сасу, что его источник информации (Остер) не что иное, как «жалкий лгун». Вот почему Нидерланды и Бельгия в значительной степени проигнорировали последнее предупреждение от Остера и Саса – они скептически предположили, что это очередная ложная тревога.

В три часа ночи 10 мая немецкая восемнадцатая армия пересекла Эйссель, оборонительную линию Голландии. На рассвете Люфтваффе отправили тысячу сто самолетов бомбить аэродромы и высадили две воздушно-десантные дивизии в Южной Голландии. Генерал Винкельман располагал всего двадцатью шестью бронемашинами, танков у него не было. Немцы подъехали к границе на 141 танке. Голландские военно-воздушные силы тоже значительно уступали немецким: у них было всего сто тридцать два исправных истребителя, и только семьдесят два из них были современными[11].

План Гитлера состоял в том, чтобы высадить воздушно-десантные войска на трех аэродромах, окружить Гаагу, захватить столицу, саму королеву Вильгельмину и ее кабинет.

К его удивлению, Голландия начала оказывать стойкое сопротивление.

* * *

Корри подскочила в своей постели, разбуженная оглушительными взрывами. Бомбы! Удар за ударом, такой силы, словно снаряды падали по соседству. Она поняла, что немцы бомбят аэропорт Схипхол, расположенный всего в восьми километрах от их дома. Она вбежала в комнату Бетси и обнаружила, что сестра проснулась, бледная, и дрожит. Так они и просидели некоторое время, крепко цепляясь друг за друга после каждого взрыва, озарявшего окно мерцающим красным пожаром.

«Господи, дай нам сил, – молились они. Дай нам сил помочь остальным, избавь нас от страха. Позволь нам довериться Тебе».

Разгневанная тем, что Гитлер нарушил свое обещание уважать нейтралитет Нидерландов, голландская королева Вильгельмина обратилась к подданным по радио, призвав свой народ сохранять стойкость.

Из своего бомбоубежища в Гааге она позвонила королю Англии, чтобы попросить о помощи. Британцы уже предоставили Голландии некоторое количество войск, но их было совершенно недостаточно для противодействия вторжению.

В первые часы военного нападения немецкие воздушно-десантные подразделения захватили ряд ключевых мостов, но не аэродромы в Гааге. Голландская пехота, эффективно применив артиллерию, выбила два полка Вермахта из этих стратегических районов. В Роттердаме немецкие подразделения – одно из которых высадилось на реку Нью Маас с помощью гидросамолетов – также столкнулись с жестким сопротивлением.

Однако утром 12 мая ситуация начала меняться: бронетанковая дивизия Восемнадцатой армии прорвала линию Греббе – передовую линию обороны в центральной Голландии. В тот же день Девятая танковая дивизия пересекла мосты в Мердейке и Дордрехте и дошла до Нью Мааса. Однако голландцы перекрыли немцам въезд в Роттердам, заблокировав мосты на северных концах.

На рассвете 14 мая Винкельман сообщил королеве Вильгельмине, что Гаага находится под угрозой и что ей нужно бежать. Вместе со своими главными советниками она направилась к Голландскому заливу, где ее группа поднялась на борт британского эсминца, направлявшегося в Англию. Как впоследствии оказалось, они скрылись как раз вовремя.

На следующее утро, 14 мая, раздраженный Гитлер в нетерпении выслал директиву своим генералам: «Сила сопротивления голландской армии оказалась сильнее, чем ожидалось. Политические, а также военные соображения требуют, чтобы это сопротивление было сломлено немедленно».

В качестве победной тактики Гитлер решил применить террористическую бомбардировку Роттердама. Он предположил, что голландцы наверняка вспомнят о судьбе, постигшей Варшаву предыдущей осенью[12].

Тем же утром немецкий офицер с белым флагом в руках в одиночку пересек Роттердамский мост. Его послание состояло в том, что Роттердам должен сдаться, иначе его разбомбят. Голландцы немедленно начали переговоры, отправив своего офицера в немецкий штаб, развернутый рядом с мостом, чтобы обсудить условия. Однако, пока голландский офицер направлялся обратно по мосту, чтобы передать немецкие требования, в воздухе уже находились истребители Люфтваффе.

Вторжение Германии в Нидерланды и Бельгию. Снимки любезно предоставлены журналом Life, 27 мая 1940 года. Харлем находится в 16 км к западу от Амстердама

Несколько часов спустя центр Роттердама лежал в руинах. Город сдался, и в сумерках того же вечера генерал Винкельман приказал своим войскам сложить оружие. На следующее утро, 15 мая, он подписал официальную капитуляцию. Число погибших в городе составило двадцать одну сотню, еще двадцать семь сотен были ранены, и более семидесяти восьми тысяч человек остались без крова.

В Харлеме тен Бумы впали в уныние.

«Самым неприятным моментом этих ужасных пяти дней, – вспоминала Корри, – стал отъезд королевской семьи: королева Вильгельмина уплыла в Англию, а кронпринцесса Юлиана – в Канаду. Тогда мы окончательно осознали, что наше дело безнадежно. Я не такой уж сентиментальный человек, но услышав о том, что королевская семья покидает страну, мое сердце дрогнуло, и я заплакала. Королева защищала голландский народ – мы любили ее».

Получив контроль над страной, Гитлер назначил ярого нациста, доктора Артура Зейсс-Инкварта, рейхскомиссаром Нижних земель. Зейсс-Инкварт, венский юрист, на вид довольно обходительный мужчина, страстно желал объединения Австрии и Германии. После того как в марте 1938 года это наконец произошло, Гитлер назначил его австрийским канцлером, а затем, в следующем месяце – рейхсканцлером. В октябре 1939 года, после успешного вторжения Германии в Польшу, Зейсс-Инкварт стал там заместителем генерал-губернатора.

Теперь, после оккупации Нидерландов, Гитлер перевел опытного Зейсс-Инкварта на новую должность. В помощь Зейсс-Инкварту, на должность верховного руководителя СС и полиции, а также главы всех вооруженных войск СС, Гитлер назначил другого австрийца, Ханнса Альбина Раутера. Будучи младшим по званию после Зейсс-Инкварта в гражданской администрации, Раутер занимал более высокое звание в СС и подчинялся непосредственно рейхсфюреру, главе СС, Генриху Гиммлеру.

Раутер имел внушительную фигуру, рост и суровый вид, отличался железной дисциплиной и непреклонным характером. Он был безжалостным фанатиком и радикальным нацистом.

По-видимому, чтобы усыпить бдительность своих пленников, Зейсс-Инкварт и Раутер решили внедрять свое правление террора медленно и постепенно. Поначалу создалось впечатление, что оккупация носит совершенно дружественный характер. В конце концов, Гитлер видел в голландцах собратьев-арийцев[13] и уважал их право на процветание и культурное наследие. В знак доброй воли Зейсс-Инкварт освободил всех голландских военнопленных, захваченных во время четырехдневной войны.

В следующем месяце Герман Геринг пообещал голландцам, что их уровень жизни не упадет ниже, чем у немецких соседей, и какое-то время местные магазины действительно испытывали невероятный прилив покупателей: немецкие солдаты щедро тратили деньги, и оккупация поначалу показалась большинству не такой уж и трагедией. Корри вспоминала о резком подъеме продаж в первые месяцы после вторжения нацистов: «Солдаты часто посещали наш магазин: они получали хорошую зарплату, и часы они очень любили, предпочитали их остальным сувенирам. Я слушала, как они взволнованно обсуждали свои покупки – как будто молодежь, предвкушая, собирается в отпуск. Как правило, они выбирали женские часы для матерей и возлюбленных, ждущих их дома. По правде говоря, магазин никогда не приносил столько денег, как в тот первый год войны».

Одиннадцатилетняя девочка из Анхема Адриантье Хепберн-Растон, позже известная по всему миру как актриса Одри Хепберн, также вспоминала то время: «Немцы были вежливы и старались завоевать наши сердца. Первые несколько месяцев мы не совсем понимали, что произошло, я была совсем ребенком, только начала ходить в школу».

Однако медовый месяц оккупации через полгода закончился.

12 сентября королева Вильгельмина передала по Би-би-си еще одно послание своим соотечественникам, в котором говорилось: «Нацию, обладающую жизненной силой и решимостью, нельзя завоевать просто силой оружия. … Проявления беспрецедентного единства и независимости придают нам уверенности в будущем, которое, согласно Божьей воле, ждет всех нас: в будущем свободной и независимой страны».

Подобно премьер-министру Уинстону Черчиллю для британцев, королева подала голландцам проблеск надежды. Перед лицом грядущих бед люди отчаянно нуждались во вдохновении и мужественном напутствии.

В следующем месяце Зейсс-Инкварт объявил, что еврейские государственные служащие и профессора должны быть отстранены от своих должностей. Сразу же начались студенческие протесты, сначала в Делфтском технологическом университете, затем в Лейденском университете и других крупных институтах. Студенты начали бойкотировать занятия, Делфт и Лейден временно закрылись.

Чтобы противостоять восстанию, нацисты провели в университетах общенациональные рейды, арестовывая как студентов, так и профессоров. Акции стали знаковой предтечей грядущих событий, и многие другие профессионалы евреи – врачи, юристы и архитекторы – ушли со своих постов.

Евреям, конечно, были уготованы многочисленные испытания. В 1941-м году Зейсс-Инкварт ввел новую политику: все еврейские граждане Нидерландов должны были иметь при себе удостоверение личности, помеченное большой буквой J (первая буква слова Jew – евреи). Вскоре после этого им было приказано носить на рукавах одежды желтую звезду Давида. Каспер тен Бум был настолько потрясен масштабом проводимого террора, что встал в очередь на получение Звезды Давида. По его мнению, для него это был единственный способ выразить протест против несправедливости; он решил страдать вместе со своими еврейскими братьями[14].

Однако, что поразило всех голландцев больше всего, так это нормирование продуктов питания и других товаров. Десятилетиями голландцы не знали отказа в экспортном масле, сыре, фруктах и овощах. Теперь Зейсс-Инкварт перенаправлял весь продовольственный экспорт и большую часть отечественной продукции напрямую в Германию. Корри вспоминала, как получала продовольственные карточки, которые в течение первого года оккупации можно было использовать для покупки продуктов питания и товаров, которые пока что можно было найти в магазинах. Однако каждую неделю в газетах появлялось новое объявление о том, на что еще можно обменять продовольственные талоны.

Другой новостью стало отсутствие достоверных новостей. Зейсс-Инкварт контролировал газеты лично, а это означало, что в них издавалась только немецкая пропаганда. «Длинные восторженные отчеты об успехах немецкой армии на различных фронтах, – вспоминала Корри, – и восхваления немецких лидеров, осуждение предателей и саботажников, призывы к единству “северных народов”».

Без честных газет голландцам оставался только один источник внешних новостей: радио. Каждую неделю они подключались к Би-би-си, чтобы услышать сообщение от изгнанной королевы. Немецкие оккупанты, разумеется, хорошо знали о повстанческих настроениях, транслируемых Би-би-си, поэтому они объявили радио вне закона; теперь каждый гражданин должен был сдать все имеющиеся радиоприемники нацистским властям. Как и многие другие, тен Бумы не собирались лишать себя объективной информации и обращений королевы.

Петеру, сыну Нолли, пришла в голову идея. Поскольку в семье было два радиоприемника, они решили послушно сдать один из них и спрятать другой, чтобы слушать новости по нему. На лестничной клетке, в нише прямо над комнатой Каспера, Петер вставил радио поменьше и заменил платы. Другой же радиоприемник Корри отнесла в универмаг Вроом и Дреесманн, где происходила всеобщая конфискация.

«Это единственное радио, которое у вас есть?» – спросил ее армейский служащий.

«Единственное».

Немец взглянул на лежащую перед ним бумагу. «По тому же адресу проживает тен Бум Каспер и тен Бум Элизабет. У кого-нибудь из них есть приемник»?

Корри выдержала его взгляд и ответила: «Нет».

Когда она вышла из здания, ее начала бить дрожь. В тот день она солгала впервые в жизни.

Дома они с Бетси по очереди каждый вечер слушали бесплатные голландские передачи; пока одна склонялась над радиоприемником, другая как можно громче играла на пианино. Новости, однако, были ужасными: немецкие наступления повсюду увенчались успехом. И это беспокоило британцев больше всего. Немцы восстановили аэродромы Голландии, поврежденные бомбами, и теперь использовали их в качестве передовых баз для нападений Люфтваффе на Англию.

Ночь за ночью Корри лежала в постели, дрожа от звука бомбардировщиков Люфтваффе, направляющихся на запад. Вскоре, однако, и британцы возобновили нападения на Германию. Часто немецкие истребители перехватывали самолеты Королевских военно-воздушных сил (RAF) над Харлемом, и однажды ночью воздушный бой разгорелся прямо над Бейе. Через окно не было видно самих самолетов, но огненная полоса трассирующих пуль не оставляла сомнений в драматичности творившегося.

С наступлением лета 1941 года голландское правительство в изгнании работало над созданием собственной сети вещания на Нидерланды. 28 июля радио Оранье передало свое первое сообщение, и королева Вильгельмина в своем выступлении в выражениях не стеснялась. Вместо того чтобы называть оккупантов немцами, она выбрала слово moffen, старое голландское этническое ругательство, означающее немытый отсталый народ.

Оценив эффективность радиоканалов Би-би-си и Оранье, Зейсс-Инкварт поспешил издать приказ «Меры по защите населения Нидерландов от недостоверной информации». В нем говорилось, что голландцев необходимо защищать от «ложных новостей» и что отныне официально санкционированы будут только нацистские радиостанции. Как и ожидалось, закон гласил, что любой, кого поймают за прослушиванием Би-би-си или радио Оранье, будет сурово наказан.

Семья Корри не собирались подчиняться и просто настраивали радио на более приглушенный звук. Проблемы с продовольствием не прекращались. 22 июня Германия вторглась в CCCР, и сотни тысяч немецких солдат, маршировавших на восток, нуждались в ежедневных пайках, а это означало, что еще больше продуктов из Нидерландов отправлялись Вермахту.

Днем, когда позволяла погода, Корри гуляла с отцом по окрестностям, и с каждым днем она видела все больше свидетельств расистского террора.

На витринах магазинов, ресторанов, театров и даже концертных залов были вывешены плакаты с надписью: Евреи не обслуживаются. В парках таблички предупрежда- ли еще лаконичнее: Евреям вход запрещен.

Когда лето сменилось осенью, Корри отметила для себя череду совсем тревожных событий. Сначала за сданными в ремонт часами перестали возвращаться владельцы. Затем в квартале, где жила Нолли, внезапно опустел целый дом. Вскоре после этого другой часовой магазин – принадлежавший еврею, которого Корри знала, как господина Кана – однажды утром просто не открылся. Однажды Опа постучал в их дверь, желая поинтересоваться, не заболел ли его коллега, но ему никто не ответил. В последующие дни проходящих мимо дома тен Бумов неизменно встречали темные окна и закрытые ставни.

Несколько недель спустя, когда Корри и ее отец прогуливались по Гроте Маркт в центре Харлема, они наткнулись на кордон полиции и солдат. Приблизившись, они наблюдали поразительное зрелище: бесчисленное множество мужчин, женщин и детей, со Звездой Давида на одежде, загоняли в кузов грузовика.

«Отец, – закричала Корри. – Посмотри, что делают с этими бедными людьми!».

Наконец полицейский кордон разомкнулся, и грузовик проехал сквозь него. Опа кивнул: «Несчастные люди.»

Корри взглянула на отца и увидела, что он смотрит не на отъезжающий грузовик, а на солдат.

«Мне жаль и немцев тоже, Корри. Они коснулись зеницы Божьего ока»[15].

В течение следующих нескольких дней Корри обсуждала с отцом и Бетси, что они могли бы сделать, чтобы помочь своим еврейским соседям. Спрятать их в Бейе казалось самым очевидным решением, но жилое пространство было ограничено, не было никаких тайников или помещений, которые под них годились. Риск был реальным и серьезным: всех, кого ловили за укрывательством евреев, отправляли в тюрьмы или концентрационные лагеря.

Пока они раздумывали, Виллем уже все сделал. Вскоре после оккупации он устроил тайник под полом в своем кабинете. Когда гестапо приходило с произвольными обысками, все евреи, которых он укрывал, проскальзывали в специальное секретное место.

За кулисами мировой битвы британцы делали все, что могли, чтобы помочь своим голландским союзникам. Периодические воздушные бои Королевских ВВС над Голландией не оказали существенного влияния на ход войны, но у британцев было секретное оружие: Управление специальных операций. Это государственное учреждение было создано в 1940 году для того, чтобы заполнять пустоты. В отличие от МИ-6, профессиональной организации, которая занималась иностранным шпионажем, УСО было поручено выполнять грязную работу: вооружать бойцов Сопротивления, проводить диверсии (особенно на мостах, железнодорожном полотне и на немецких складах боеприпасов), контрразведку и даже заказные убийства. Короче говоря, директива Уинстона Черчилля относительно УСО заключалась в том, чтобы «поджечь Европу». Все его агенты были обучены убивать с использованием любого оружия, включая ножи, или даже голыми руками. По этой причине их окрестили шпионами, коммандос или просто «нерегулярными бойцами с Бейкер-стрит».

Немцы называли их «террористами».

Почти во всех случаях, когда УСО искало оперативников для выполнения заданий на оккупированных территориях, они вербовали местных граждан, которые говорили на языке без акцента и которые досконально знали конкретный район, куда их направляли. Государственное учреждение добилось значительных результатов во Франции, и теперь Лондон хотел повторить успех в Нидерландах. В сентябре над территорией Голландии они сбросили на парашютах двух агентов, за которыми 6 ноября последовали Тис Таконис, эксперт по саботажу, и Х.М.Г. Лауверс, его радист.

Радисты, прошедшие сложнейшую подготовку в области кодов и беспроводных устройств, отвечали за организацию поставок оружия бойцам Сопротивления и служили лучшим источником информации для Лондонского управления, собирая ее из сообщений очевидцев.

Два агента, заброшенные в сентябре, провели операцию в разной степени удовлетворительно: в то время как в феврале 1942 года один вернулся в Англию с полезной информацией, другой «пропал без вести» в море. Тем временем Таконис и Лауверс развернули операции в Арнеме и Гааге, соответственно.

18 марта, после немногим более четырех месяцев секретной беспроводной связи, Лондон получил от Лауверса запрос о переброске другого агента, что, по словам голландского отделения УСО, они готовы сделать немедленно.

Только это сообщение переслал вовсе не сам Лауверс.

Глава 4

«Рацциас»

В 1942 году в Гааге также успешно злодействовал хитрый офицер контрразведки Абвера майор Герман Гискес. Один из его агентов – человек по имени Риддерхоф – управлял транспортной службой, которая могла предоставить грузовики для доставки грузов, заказанных Лондоном. Совершенно случайно Риддерхоф познакомился с Таконисом и через него узнал о Лауверсе и его радиооборудовании, а также об их совместных планах. Вся эта информация поступила непосредственно к Гискесу, который незамедлительно начал операцию под названием «Северный полюс».

6 марта, во время подключения Лауверса к лондонскому офису, хозяин дома сообщил ему, что снаружи стоят четыре черные машины. Лауверс немедленно попытался скрыться с тремя зашифрованными, но не отправленными сообщениями в кармане. Люди Гискеса арестовали его прямо на улице, а улики в кармане не оставили ему шансов на алиби. Немцы также арестовали владельца дома, в котором Лауверс снимал комнату, и его жену, конфисковали радиооборудование. Как правило, захваченным во время Второй мировой войны шпионам предоставлялся выбор: работа на врага или казнь[16].

Если агент выбирал первое, похитители «обыгрывали» или «включали» его радио, как это называлось. Это означало, что агент соглашается отправлять сообщения в Лондон (или, наоборот, в Берлин в случае захваченных немецких шпионов), продиктованные его похитителями, не раскрывая, что он был захвачен врагом. На такой случай УСО предусмотрело специальные процедуры: у каждого радиста имелся набор заранее спланированных многоуровневых проверок безопасности.

Они помогали убедиться, что агент не был скомпрометирован; если специальные кодовые слова отсутствовали при передаче сообщений, Министерство внутренних дел понимало, что агент был арестован и радио теперь работает на врага.

Лауверс честно следовал протоколу УСО и пропустил в своих сообщениях, надиктованных Гискесом, все необходимые коды безопасности. Лондон, к несчастью, проигнорировал предупреждение, предположив, что Лауверс проявил небрежность или поспешил. С этого момента голландский отдел УСО начал систематически высылать Гискесу спецагентов, каждый из которых прыгал с парашютом прямиком в объятия ожидающих немецких солдат[17].

Нацистские тиски начали сжиматься и в Харлеме вокруг семьи тен Бумов. В воскресенье Корри, Бетси и Опа отправились на службу в Голландскую реформатскую церковь в Вельсене, где восемнадцатилетний сын Нолли, Петер, играл на органе. Орган Вельсена был одним из лучших в Голландии, и Петер удостоился этой чести, конкурируя с сорока более опытными музыкантами и победив. Церковь была заполнена до отказа, и тен Бумы втиснулись на одну из последних свободных скамей. Внимая звукам своего инструмента, Петер погрузился в печальные мысли. На этот самый день, 10 мая, пришлась двухлетняя годовщина оккупации. «В тот момент во мне восстал патриотический дух, – вспоминал он, – и я решил, что именно в это воскресное утро просто необходимо что-то сделать, чтобы продемонстрировать, что в душе мы все еще настоящие голландцы, сделать что-то, чтобы выразить нашу надежду на победу, веру в то, что придет день, когда мы снова станем свободным народом».

Восемнадцатилетний Петер ван Верден за органом. На стене справа от него изображение Иоганна Себастьяна Баха, набожного христианина, который часто подписывал свои ноты “S.D.G.” – Soli Deo Gloria (“Единому Богу Слава”).

Когда служба закончилась, вместо того чтобы сыграть традиционный церковный гимн, он настроил инструмент на полную громкость и начал играть «Вильгельмус», национальный гимн Нидерландов.

Собравшаяся паства зашумела. Все в церкви знали, что недавний указ Зейсс-Инкварта объявлял исполнение или пение «Вильгельмуса» преступлением. Опа, которому на тот момент было восемьдесят два года, первым поднялся на ноги. За ним последовали другие. Внезапно откуда-то позади раздался голос, начавший петь слова. Потом еще один. И еще один. Через несколько секунд вся церковная паства стояла, гордо и вызывающе распевая запрещенный гимн.

Многие плакали.

Корри запомнила и впоследствии живо описала этот момент: «Мы пели не таясь, воспевали наше единство, нашу надежду, нашу любовь к королеве и стране. В эту годовщину поражения на мгновение почти показалось, что мы победили».

Тен Бумам пришлось дожидаться Петера после службы возле боковой двери церкви; казалось, добрая половина прихожан хотела лично обнять его, пожать руку или похлопать по спине. По мере того, как Корри обдумывала сложившуюся ситуацию, она все больше впадала в уныние. Гестапо скоро услышит о произошедшем, и что тогда? Петера наверняка арестуют, возможно, накажут и всех остальных, кто спел гимн.

Корри и не подозревала, что недавно назначенный нацистами мэр Вельсена лично присутствовал на службе, решив проверить, соблюдает ли церковь новый закон.

На следующее утро Петер проснулся от того, что кто-то трясет его. «Петер! Проснись, – кричала Коки, его младшая сестра. – Пожалуйста, Петер, проснись!»

Петер открыл глаза. «Э-э? В чем дело?… О, это ты. Ну же, я еще немного посплю, ладно?»

Коки снова встряхнул его. «Послушай меня. Ты должен встать – сию же минуту. Полиция приехала! Они внизу. Петер! Ты меня слышишь? Внизу полиция, и они говорят, что забирают тебя в тюрьму!»

Петер спустился с ней вниз, где голландские офицеры спокойно объявили, что он арестован.

«Это из-за Вильгельмуса», – прошептала Коки.

Полицейские позволили Петеру вернуться в комнату и взять смену одежды. Пока он собирался, в дверях появилась мать.

«Петер, – мягко сказала Нолли, – тебе предстоит опасное испытание. Мы не знаем, что произойдет и куда они собираются тебя отвезти. Но я знаю, сынок, что, если Господь с тобой, нам вообще ничего не нужно бояться. Давай на минутку опустимся на колени».

Нолли начала молиться, но сердце Петера было далеко. Да, он вырос в христианской семье и играл на органе в церкви, но в глубине души он считал, что религия предназначена для пожилых людей, особенно женщин. Религия была не для него. Во всяком случае, не в его восемнадцать лет.

Когда они спустились вниз, офицеры окружили Петера по бокам и увели его без дальнейших обсуждений.

В полицейском участке его отвели в холодную, серую комнату для допросов. Один за другим различные немцы – скорее всего, гестаповцы – снова и снова задавали ему одни и те же вопросы. Очевидно, они считали его важным оперативником Сопротивления, возможно, даже лидером. Пока он обдумывал свою ситуацию в перерывах между вопросами, он услышал нечто невероятное: снаружи уличный музыкант играл тот самый знаменитый голландский гимн. Измученный парень мысленно пропел слова к звучащей мелодии:

О, окружи нас Своей благодатью, Господь Иисус, навсегда

И атаки врага никогда не причинят нам вреда.

Вошел другой офицер, нарушив кратковременную передышку Петера, и отвел его во вторую комнату для дальнейших вопросов. Потом еще один. Наконец охранник выпустил его в маленький дворик, который, по-видимому, был внешней камерой предварительного заключения. В углу сгрудились несколько евреев в окружении немецких охранников. Через некоторое время подъехал грузовик, и всем было приказано сесть в кузов. Когда Петер занял свое место, вошел молодой офицер и объявил, что того, кто скажет хоть слово, застрелят.

Они без происшествий прибыли в пункт назначения – Амстердамскую тюрьму, и Петер получил свое личное имущество: одеяло, чашку, вилку и ложку. Затем его отвели в маленькую камеру, в которой находились еще двое: подрядчик, обвиняемый в шпионаже, и гангстер, арестованный за кражу со взломом. «Умный Мэлс», как его называли сокамерники, регулярно демонстрировал свой талант профессионального преступника, воруя хлеб по всей тюрьме, когда их выпускали прогуляться по территории. Позже Петер узнал, что он прожил тяжелую жизнь, более трети которой провел за решеткой.

* * *

В среду утром, когда Корри и ее отец устанавливали в мастерской верстаки, в комнату ворвалась Коки.

«Опа! Тетя Корри! Они пришли за Петером! Они забрали его!»

Коки не знала, куда увезли Петера, и только в субботу Корри выяснила, что он был заключен в тюрьму в Амстердаме.

Две недели Корри ждала и волновалась. Никаких известий о Петере не поступало, наоборот – произошла еще одна неприятность. Однажды вечером, незадолго до наступления в восемь вечера комендантского часа, она услышала стук в дверь. Она открыла и увидела женщину в меховом пальто – необычном облачении для лета – сжимающую в руках чемодан.

«Меня зовут Клеермейкер», – сказала женщина. – Я еврейка». Корри пригласила ее войти и представила своему отцу и Бетси. История госпожи Клеермейкер прозвучала очень знакомо. Несколько месяцев назад арестовали ее мужа, сын ее прятался. Раньше семья владела магазином одежды, но СД приказала ей закрыть его, и женщина боялась возвращаться в свою квартиру, которая находилась прямо над магазином. По ее словам, она слышала, что семья тен Бумов давно поддерживает евреев.

«В этом доме, – подтвердил Опа, – Божьим людям всегда рады».

«У нас наверху есть четыре пустые кровати, – добавила Бетси. Ваша проблема будет заключаться исключительно в том, чтобы выбрать, в какой из них спать!»

Две ночи спустя, тоже около восьми вечера, Корри услышала еще один стук в дверь магазина. Она открыла и обнаружила пожилую еврейскую пару, напуганную до смерти, держащую в трясущихся руках свои последние пожитки. Они рассказали ту же историю, и Корри приютила их.

Она знала, что поступает опасно и буквально рискует жизнями своих близких. У тен Бумов теперь укрывались три еврея, а их Бейе располагался всего в полуквартале от полицейского управления Харлема. На следующий день она навестила Виллема и попросила совета и помощи. Она рассказала ему о евреях и спросила, сможет ли он найти для них укромное место где-то за городом.

«Сделать это становится все труднее, – ответил брат. – Люди остро ощущают нехватку продовольствия, даже на фермах. У меня все еще есть адреса проверенных людей, несколько. Но они никого не возьмут без продуктовых карточек».

«Без продуктовых карточек!? Но евреям не выдают продовольственных карточек!»

Виллем на мгновение задумался. «Я знаю. И продовольственные карточки нельзя подделать. Они слишком часто перевыпускаются, и подделку слишком легко заметить».

«Так как же, ради всего святого, они собирались получить продовольственные карточки?» – спросила Корри.

«Их нужно украсть».

Слово «украсть» застряло в сознании Корри. «Тогда, Виллем, не мог бы ты украсть… я имею в виду… не мог бы ты достать три украденные карточки?»

Виллем покачал головой. По его словам, гестапо следило за ним днем и ночью. «Для вас будет гораздо лучше найти свои собственные источники. Чем меньше контакта со мной – чем меньше связи вообще с кем-нибудь – тем лучше».

Корри ехала домой на поезде и ломала голову, пытаясь придумать решение. На ум пришло только одно имя: Фред Коорнстра, который раньше работал в коммунальной компании и каждый месяц настраивал в Бейе электрический счетчик. Насколько она помнила, теперь он работал в Продовольственном отделе, в том самом месте, где раздавали продовольственные карточки.

В тот же вечер после ужина встревоженная Корри пошла к нему, совсем без уверенности в том, что Фред ее не выдаст. В краткой беседе она рассказала, как сначала приютила трех евреев и что в день их разговора пришли еще двое – всем нужны были продовольственные карточки. «Есть ли какой-нибудь способ раздобыть дополнительные карточки? Взять больше, чем отчитаться?»

Фред покачал головой. По его словам, каждая карточка имела номер и учитывалась, номера по нескольку раз перепроверялись. Он на мгновение задумался и выдал идею.

«Если только… если только не произойдет чрезвычайной ситуации. В прошлом месяце Продовольственный отдел в Утрехте ограбили, это может повториться… в полдень, к примеру, …когда там находимся только мы с регистратором, и нас найдут связанными и с кляпом во рту…»

Корри ждала, пока Фред обдумывал, как можно подостовернее обставить преступление.

«Сколько вам нужно?» – наконец спросил он.

«Сто».

* * *

В Амстердамской тюрьме томился Петер. Ночи были долгими, и когда он лежал на своем тонком соломенном матрасе, его мысли снова и снова возвращались к семье. Он думал о своих родителях, братьях и сестрах, вспоминая, как они выглядели, сидя за обеденным столом. Каждую ночь его мысли непременно прерывались плачем другого заключенного. Петер знал, что на рассвете этот человек будет казнен.

«Тюремное заключение при нацистском режиме за политическое преступление, как ничто иное, способно настроить тебя на серьезные размышления, – вспоминал он о том времени. – По мере того как ночь за ночью я мучительно размышлял, слыша крик обреченных, по мере того как каждый день мы слышали по трубам[18] новости о молодых людях, которых вытаскивали из камер и расстреливали прямо на улицах в качестве возмездия и демонстрации силы, опасность моего положения заставляла меня переосмыслить свою веру».

Словно в знак поддержки, на следующий день он получил посылку из дома. В ней лежала чистая одежда, носовой платок и маленький кусочек мыла. В носке также оказалось спрятанное карманное издание Нового Завета. Даже не верилось, что его не нашли и не изъяли во время осмотра, но теперь благодарному Петеру было что почитать. Он читал и перечитывал страницы такой значимой для них всех книги, пока не пришел момент, когда, к его удивлению, Священные Писания ожили.

«Внезапно мне показалось, что текст представлял собой письмо, адресованное лично мне, – писал он позже. – В нем были слова подбадривания и помощи, в которых я очень нуждался, справляясь с ежедневными трудностями. Христос, о котором говорилось в Евангелиях, больше не казался предметом агиографии – Он стал совершенно реальным персонажем, моим другом. Я начал понимать, что Иисус Христос умер не только за мир в целом, но и что Он отдал Свою жизнь за меня тоже. Он принял мученическую смерть, чтобы я, благодаря доверию к Нему, смог иметь вечную жизнь».

Петер молился, и его настроение сразу же поднималось. «Внутри я чувствовал себя свободным, почти легким, даже радостным. Обстоятельства больше не приводили меня в бешенство. Я оказался в тюрьме, чтобы найти Христа, верного своего Друга».

* * *

Через неделю после разговора к Корри пришел сам Фред Коорнстра. Потрясенная Корри уставилась на его обведенные зеленовато-фиолетовыми тенями глаза и лопнувшую распухшую губу.

Прежде чем она успела что-либо прокомментировать, Фред пояснил: «Мой друг очень глубоко вжился в роль».

Он положил на стол папку из плотной бумаги, в которой было ровно сто продовольственных карточек, добавив, что он сможет доставать по сто таких каждый месяц. Корри была в восторге – у сотен евреев появился шанс на спасение, – но было слишком рискованно забирать карточки у него дома каждый месяц. Она предложила Фреду приходить в Бейе в своей старой униформе смотрителя электрических счетчиков. В конце концов, счетчик находился внутри дома, так он смог бы спокойно отдавать ей карточки вне посторонних глаз. Фред согласился, и Корри нашла место на лестнице, где он мог бы прятать карточки, «проверяя счетчики».

Несколько ночей спустя Корри приняла еще четырех евреев: женщину с тремя детьми. Позже тем же вечером, когда комендантский час уже давно миновал, в дверь магазина снова позвонили. Предположив, что другому еврею рассказали о Бейе, Корри бросилась вниз. В дверях стоял ее племянник Кик, сын Виллема.

«Съездим кое-куда на велосипеде, – сказал он. – Хочу познакомить тебя кое с какими людьми».

«Сейчас? После комендантского часа?»

Кик промолчал, и Корри ничего не оставалось, как принести свой неутомимый велосипед. Они покатили по темным улицам, затем переехали канал, и Корри поняла, что они находятся в пригороде Эрденхаут. Кик подвел ее к дому, окруженному деревьями, у двери их ждала молодая девушка-прислуга. Кик внес оба велосипеда внутрь и поставил их в прихожей рядом с бесчисленным множеством других.

Дойдя до гостиной, Корри встретила старого своего друга по прозвищу Пиквик, он приветствовал их с чашкой кофе в руках. Настоящее имя этого человека было Герман Слуринг, и он был одним из лучших клиентов часового ателье тен Бумов. Этот сказочно богатый господин купил самые дорогие часы, продававшиеся у Бейе, и часто по-дружески гостил у них, предаваясь долгим неспешным беседам. На столетнюю годовщину их магазина он прислал мастерам огромный букет цветов и даже лично посетил семейное застолье.

Все в семье любили его и ласково называли либо «Дядя Герман» (так особенно часто называл его Петер), либо «Пиквик», прозвище, которое Корри и Бетси дали ему после того, как случайно заметили, что он похож на знаменитого персонажа романа Чарльза Диккенса на наброске, сделанном иллюстратором в их книге.

Невысокий, толстый, лысый и косоглазый, Пиквик был невзрачен на вид, но, по сути, он был безукоризненным джентльменом, добрым и щедрым христианином, больше всего на свете любившим детей.

Он начал представлять Корри и Кика другим гостям, и Корри сразу поняла, что перед ней находились участники подпольного Сопротивления; всех и каждого звали «госпожа Смит» или «господин Смит». Она узнала, что руководство Сопротивления работало в контакте с британским и голландским освободительными движениями, сражавшимися в других городах, а сам Пиквик, похоже, отвечал за ячейку в Харлеме.

Несколько мгновений спустя он уже представил Корри группе как «руководителя операции здесь, в этом городе»; до этого момента Корри просто считала, что посильно помогала своим еврейским соседям.

Одного за другим Пиквик представил остальных собравшихся, каждый из которых обладал особым мастерством или совершил нечто знаменательное: один умел подготовить фальшивые документы, удостоверяющие личность; другой мог достать автомобиль с государственными номерами; третий мастерски подделывал подписи.

Корри поняла, что перешла Рубикон: теперь она была частью Голландского сопротивления.

Тем временем в Амстердаме тринадцатилетняя еврейская девочка по имени Анна Франк 12 июня, в свой день рождения, завела дневник. В Амстердаме проживало самое большое еврейское население в стране, и нацисты в первую очередь нацелились на него. В своей первой записи в дневнике Анна вспоминала о лавине преследований, начатых нацистами:

«Наша свобода теперь строго ограничена серией антиеврейских декретов: евреи обязаны носить желтую звезду; евреям предписано сдать велосипеды; евреям запрещено пользоваться трамваями; евреям запрещено ездить в автомобилях, даже своих собственных; евреи обязаны делать покупки исключительно с 3 до 5 часов вечера; евреи должны посещать только принадлежащие евреям парикмахерские и салоны красоты; евреям запрещается выходить на улицы с 8 часов вечера до 6 часов утра; евреям запрещается посещать театры, фильмы или любые другие места развлечений; евреям запрещается пользоваться плавательными бассейнами, теннисными кортами, хоккейными полями или любыми другими спортивными площадками; евреям запрещается заниматься греблей; евреям запрещается участвовать в любых публичных спортивных мероприятиях; после 8 часов вечера евреям запрещается сидеть у себя в саду или на участках своих друзей; евреям запрещается ходить в гости к христианам; евреи должны посещать только еврейские школы».

Однако, как вскоре выяснила Анна, голландских евреев ожидали гораздо большие ужасы.

* * *

15 июня Петера освободили из тюрьмы. Ничего особенного – несколько коротких формальностей, и он вернулся на улицы Амстердама. Однако в его церкви все изменилось. Проповеди с кафедры стали расплывчатыми и короткими. Работы он лишился: из-за необходимости в дополнительном количестве электричества для движения поездов его должность органиста упразднили. Другое изменение, которое он заметил, заключалось в том, что еды с каждым днем становилось все меньше; о нормальной еде уже даже не шло и речи. Основные продукты питания – хлеб и картофель – теперь было невозможно найти, и голландцы были вынуждены есть то, что все еще было доступно: цветы. Луковицы тюльпанов, например, отваривали или обжаривали и использовали вместо картофеля.

Петер также обнаружил, что преследование евреев усилилось: теперь каждого еврея, схваченного нацистами, перевозили в концентрационный лагерь и казнили. Он не был евреем, но находился под прицелом новой нацистской программы «раззия». Из-за нехватки рабочей силы в Германии – военная служба была обязательной для всех взрослых мужчин – в стране нуждались в рабочих на фабриках. Таким образом, немцы начали совершать набеги на районы оккупированных территорий и отправлять схваченных молодых людей в Германию на принудительные работы. Однако у Петера было свидетельство, подтверждающее, что он работал в церковной организации, что освобождало его от «квалификации» на такую работу. Во всяком случае, пока, так он надеялся.

Неделю спустя он посетил конференцию христианских служащих в соседнем городе Хилверсюм. Когда он выходил из здания, его схватили двое полицейских. Они сообщили ему, что он арестован, и Петеру стало понятно, что он снова попал в переделку. Он попытался протестовать, заявив, что у него есть освобождение от перевозки в Германию, но один из офицеров прервал его.

«Побереги силы. Объяснишься в другом месте».

Ту ночь Петер провел в грязной, сырой камере с несколькими пьяницами.

Утром его отвели в кабинет немецкого коменданта. На вопрос, почему он еще не уехал в Германию работать на фабрике, Петер ответил, что он проповедник и поэтому освобожден от такого «призыва».

«Чем ты можешь это доказать?»

Петер достал из бумажника церковное свидетельство и показал ему.

Офицер взглянул на него и рассмеялся. «Мы больше не верим этим вашим сертификатам. Здесь, в Голландии, похоже, каждый мальчишка считает себя священником. Более того, сынок, по мне так ты вообще не похож на проповедника. Ты слишком молод. Я, пожалуй, отправлю тебя в Германию, чтобы ты нормально работал вместе с остальными».

Глава 5

Уход под воду

Петер знал, что у него есть лишь один шанс, думать нужно было быстро. В Амстердамской тюрьме пришлось несладко, но он также знал, что, если он попадет на немецкие фабрики, домой он никогда не вернется.

«Погодите минутку, господин офицер, – сказал он. – У меня есть другие доказательства того, что я проповедник».

«Это какие же?»

«Уделите всего пять минут вашего времени, послушайте, как я расскажу вам о Евангельском послании. Тогда вы поймете, правду я вам говорю или нет».

Командир откинулся на спинку стула и смотрел на него, казалось, несколько дней. Он подозвал другого офицера, они кратко переговорили, о чем – Петер расслышать не смог. Внезапно немец раздраженно поднял глаза и указал на дверь.

«Воооон отсюда!»

Петер поспешил исчезнуть, прежде чем удача изменит ему.

Однако «рацциас» продолжались с нарастающей суровостью. Немецкие солдаты вылавливали парней на всех ключевых городских локациях – без лишних вопросов они просто арестовывали их и отправляли в Германию. Теперь выходить на улицу стало опасно, удостоверение церковнослужителя больше не помогало. Каждый раз выходя из дома, он одевался в сестринскую одежду. Удивительно, но шарфы и юбки сработали: несколько раз солдаты даже свистели ему вслед.

Однако шли дни, и теперь даже маскарадного костюма стало недостаточно: «агенты-вербовщики» гестапо без предупреждения совершали набеги на дома, хватая всех обнаруженных парней. На данный момент альтернативы не осталось: Петеру пришлось «уйти под воду».

Голландцев, которым приходилось исчезать и прятаться то тут, то там, как это делали евреи, прозвали ондердуйкерами (Onderduikers)[19]. Евреи тоже старались не «выплывать на поверхность», ведь последствия их поимки были радикально иными. Для голландцев-неевреев арест означал тяжелый принудительный труд; для еврея арест означал смерть.

Начиная с января 1941 года немцы проводили регулярную перепись населения на всех оккупированных территориях и отлавливали евреев для депортации в Германию. Перепись еврейского населения снабдила нацистов необходимыми документами для последующих облав: они начались следующим же летом. В июне 1942 года Центральное управление, занимавшееся организацией депортаций, объявило, что начиная с 14 июля все евреи будут отправляться под надзором полиции в Германию на работы. Однако мало кто послушался приказа, поэтому в тот же день немцы совершили налет на дома в Амстердаме, арестовав и удерживая в качестве заложников около семисот пятидесяти евреев. Репрессии возымели желаемый эффект: в течение следующих двух недель около шести тысяч евреев «добровольно» отправились в Вестерборк, транзитную станцию на северо-востоке Нидерландов, которую нацисты использовали в качестве перевалочного пункта для дальнейшего распределения людей в концентрационные лагеря.

Одной из таких семей, попавших в водоворот репрессий, была семья Анны Франк. 9 июля Анна описала в дневнике, как складывалась ситуация для скрывавшихся евреев: «Мама разбудила нас в половине шестого. Мы вчетвером были завернуты во столько слоев одежды, что казалось, будто мы собираемся провести ночь в холодильнике. … Ни один еврей в нашей ситуации не осмелился бы уйти из дома с чемоданом, полным одежды и вещей. На мне, например, были надеты две майки, три пары трусов, платье, а поверх него юбка, куртка, плащ, две пары чулок, тяжелые ботинки, шапка, шарф и многое другое.

«Разобранные кровати, продукты для завтрака на столе, фунт мяса для кошки на кухне – все это создавало впечатление, что мы уезжали в спешке. Но мы больше не переживали, что подумают люди. Мы просто хотели выбраться оттуда, убежать и добраться до безопасного места. Ничто другое не имело значения».

Семья Анны Франк нашла убежище в офисном здании ее отца на улице Принсенграхт, 263. Нестандартная планировка комнат позволяла им прятаться на верхних этажах. На первом этаже располагался склад: различные кладовые, мастерские и фрезеровальные комнаты. В углу здания располагался офис, через который можно было попасть на второй, третий и четвертый этажи. На втором уровне располагались три офиса, на третий этаж вела лестница: там было еще несколько небольших комнат и ванная. На четвертом этаже находились две крошечные комнаты и мансарда. Именно в этих комнатах на третьем и четвертом этажах укрылась семья Франк.

Их семье повезло, что у них нашлось, где укрыться, но теснота помещения и сам режим заточения переносились очень тяжело. «Невозможность выйти на улицу расстраивает меня до степени, которую я не могу выразить словами, – написала Анна в своем дневнике 28 сентября, – и я живу в постоянном ужасе, представляя себе, что наше укрытие обнаружат и нас застрелят».

Действительно, любой, кто оказался бы на третьем этаже здания, легко обнаружил бы их укрытие. Чтобы чуть больше обезопасить себя, у входа поставили встроенный книжный шкаф; если нажать или потянуть в нужном месте, он распахивался. Они называли свой новый дом «Убежищем».

* * *

В то же время Одри Хепберн описывала происходящее в Анхеме: «Мы с мамой шли на станцию[20], чтобы сесть на поезд, и я видела грузовики для скота, заполненные евреями… ужаснее зрелища и представить себе нельзя… Я смотрела, как семьи с маленькими детьми, с младенцами, загоняли в вагоны для скота – составы состояли из больших вагонов, сколоченных из деревянных досок с небольшой открывающейся дверцей наверху, а на платформе солдаты подгоняли к ним все новые и новые еврейские семьи с маленькими детьми, со скудными узелками с пожитками в руках. Многие семьи разлучали прямо на платформе: «Мужчины в один вагон, а женщины в другой». Затем они забирали детей и младенцев и помещали их в третий вагон».

Эти младенцы и их судьба скоро привлекут внимание Корри тен Бум.

Тем временем в Делфте, маленьком городке примерно в 48 километрах к югу от Харлема, высокий восемнадцатилетний юноша прибыл в кампус Делфтского технологического университета. Его звали Ганс Поли. После первых налетов в 1941 году и вплоть до сентября 1942 года нацисты в основном игнорировали колледжи. Для всех, кроме евреев, университеты служили, пожалуй, последним безопасным убежищем. Скоро не останется и его. Ганс заметил, что, хотя внешне все казалось нормальным, студенты и преподаватели держались из последних сил.

Нацистский комиссар Зейсс-Инкварт на самом деле планировал взяться за голландские университеты, просто отвлекся на первоочередную задачу: поимку евреев. Он рьяно организовывал рейды по еврейским кварталам Амстердама: только в сентябре были арестованы тысячи человек.

Анна Франк записывала в своем дневнике шокирующие новости, поступавшие в «Убежище»: «Множество наших еврейских друзей и знакомых увезли, – написала она 9 октября. – Гестапо обращается с ними очень грубо и перевозит их в вагонах для скота в Вестерборк… Людей практически не кормят, не говоря уже о питье: вода доступна только один час в день, а на несколько тысяч человек приходится только один туалет и раковина. Мужчины и женщины спят в одной комнате, а женщинам и детям бреют головы. Мы предполагаем, что большинство из них погибли. Английское радио сообщает, что их травят газом».

Но это было еще не все. Чтобы подавить акты саботажа против немецких властей, гестапо начало чудовищные репрессии. «Уважаемых горожан, – писала Анна, – держат в плену в ожидании казни. Если гестапо не может найти диверсанта, они выбирают любых пятерых заложников и ставят их к стене».

В Лондоне королева Вильгельмина, убитая горем после сообщений о творящихся бесчинствах, 17 октября выступила по радио с обращением: «С пристальным вниманием и глубокой тревогой я слежу за растущими трудностями и страданиями, за горем, постигшим тысячи моих людей в тюрьмах и концентрационных лагерях… Я всем сердцем разделяю ваше негодование и скорбь по поводу судьбы наших еврейских соотечественников; и вместе со всем моим народом я воспринимаю это бесчеловечное обращение, это систематическое истребление граждан, которые веками жили с нами на нашей любимой родине, как преступление против лично нас с вами».

В последующие недели преследование усилилось. 19 ноября Анна Франк записала в своем дневнике: «Ночь за ночью по улицам курсируют зеленые и серые военные машины. Военные стучат в каждую дверь, спрашивая, живут ли там евреи. Если их обнаруживают, то всю семью немедленно забирают. Вырваться из их лап невозможно, остается только до поры до времени скрываться. Они часто ходят со списками, предлагают награду, определенную сумму за голову… Вечерами, когда темно, я часто вижу длинные очереди хороших, ни в чем не повинных людей, плачущих детей, бредущих по улицам – ими командует горстка военных, они запугивают и избивают евреев до тех пор, пока те практически не падают замертво. Никому нет пощады. Больные, старики, дети, грудные младенцы и беременные женщины – все они строем направляются навстречу своей смерти».

В начале декабря распространились слухи о том, что нацисты вскоре возобновят рейды и массовые аресты начнутся во всех голландских университетах. Почувствовав надвигающуюся опасность, Делфтский университет объявил, что рождественские каникулы начнутся раньше срока, якобы «из-за нехватки угля для отопления помещений».

Во время каникул Ганс решил покинуть Делфт и найти убежище у родственников в Зееланде, в юго-западной части Голландии. Эта наименее населенная провинция в Нидерландах наверняка привлекла бы внимание немцев в последнюю очередь. Приехав туда, молодой человек влюбился в красивую семнадцатилетнюю девушку по имени Миес. Она жила в соседнем городке и ответила юноше взаимностью. Каждый вечер Ганс встречал ее на вокзале, чтобы проводить домой после учебы в местном педагогическом колледже. Они решили пожениться, хотя вероятность успеха такого мероприятия была нулевой.

После Нового года зло, происходящее в Амстердаме, нарастало с каждым днем. Зейсс-Инкварт не только возобновил рейды по всему городу – он предпринимал особые усилия по розыску и депортации сирот, стариков и больных.

* * *

Ежедневно выглядывая в свое окошко, Анна Франк наблюдала свой самый страшный кошмар. 13 января 1943 года она написала: «Снаружи творятся ужасные вещи. В любое время дня и ночи бедных беспомощных людей вытаскивают из домов, семьи разрываются на части, мужчины, женщины и дети разлучены. Дети приходят домой из школы и обнаруживают, что родители исчезли. Женщины возвращаются из магазинов к опечатанным дверям, целые семьи исчезают средь бела дня. Христиане в Голландии также живут в страхе, потому что их сыновей принудительно отправляют в Германию. Все донельзя напуганы».

Помимо нацистов, голландцы боролись с другой напастью. С наступлением зимы исчезли продукты питания – людям остались сахарная свекла, луковицы тюльпанов и, в лучшем случае, один-два ломтика хлеба в день. Семьям не хватало средств, чтобы прокормить себя, не говоря уже о незнакомцах, умоляющих их об укрытии. В голландских домах не было ни электричества, ни тепла.

Жизнь в Нидерландах стала холодной, жалкой и опасной.

Однажды утром в начале февраля господин Кристоффельс не пришел к совместному утреннему чтению Библии, да и позже не явился на работу. Корри связалась с его квартирной хозяйкой, и ее сердце разбилось от полученных новостей: старик замерз насмерть в своей постели.

После успешной облавы на евреев Зейсс-Инкварт обратил свое внимание на голландцев-неевреев. Когда студенты вернулись в кампусы на зимний семестр, нацисты набросились и на них. 6 февраля гестапо начало общенациональные рейды по университетам, арестовав десятки тысяч студентов. Выбор, предоставленный молодым людям, состоял в том, чтобы либо подписать клятву верности националистской партии, либо отправляться в Германию на принудительные работы.

Чтобы избежать подписания клятвы, Ганс решил не возвращаться в Делфт. «Битва против национал-социализма вершилась не только с оружием в руках, – объяснял он, – это была идеологическая, религиозная битва».

* * *

24 апреля Корри, Бетси и Опа собрались вокруг своего маленького радиоприемника, чтобы послушать обращение королевы Вильгельмины из Лондона. Зная, что ее слова дойдут до Гитлера, Ее Королевское высочество не стеснялась в выражениях: «Я хочу выразить горячий протест против хитро организованной и постоянно расширяющейся охоты, которую немецкие орды при содействии национал-предателей проводят по всей стране. В нашем языке не хватает слов, чтобы описать ваши позорные нападения».

Ближе к концу месяца – крайнему сроку подачи заявлений о желании произнести клятву верности Рейху – нацисты объявили, что студенты, которые не подписали таковой, должны зарегистрироваться для депортации в Германию. Чтобы обеспечить соблюдение требований, Ханнс Раутер, верховный главнокомандующий гестапо, пообещал арестовать родителей не явившихся.

Ганс знал, что нацисты будут проверять не только дома родителей, но и родственников. Ему пришлось искать другое место, чтобы спрятаться. Таким местом оказалось Бейе. Мать Ганса знала Корри по церковному приюту для детей-инвалидов и обратилась к ней за помощью в сложившемся затруднительном положении Ганса.

«Он может пожить с нами, пока мы не найдем для него более подходящего места», – заверила Корри.

Описание убежища – дом, где жили две женщины за пятьдесят и их отец за восемьдесят – не показалось Гансу особенно привлекательной перспективой, но выбирать было не из чего. Они договорились, что юноша прибудет в Бейе на второй неделе мая.

С целью помочь скрывающимся голландцам и евреям в поиске убежища в конце 1942 года появился довольно необычный союз. Госпожа Хелена Т. Кейперс-Ритберг, домохозяйка и мать пятерых детей, объединила усилия с преподобным Ф. Сломпом, кальвинистским пастором, которого изгнали с кафедры за антинацистские проповеди и противоправную деятельность. Именно эти такие разные люди сформировали подпольную организацию под названием Landelijke Organisatie voor Hulp aan Onderduikers[21], сокращенно LO, которая быстро распространилась по всей Голландии. Благодаря связям преподобного Сломпа в Реформатской церкви, в ряды ЛО вступило множество набожных кальвинистов, движимых религиозными убеждениями и чувством мужественного самопожертвования.

Отделение ЛО в Харлеме возглавлял и курировал никто иной, как дядя Герман – веселый пухлый Пиквик.

Работа, проводимая ЛО, носила деликатный характер: им приходилось наводить связи между теми, кто скрывался, и принимающими семьями, у большинства из которых просто не хватало места для размещения всей еврейской семьи целиком. Когда размеры дома позволяли принять вторую семью, это обычно означало, что евреям приходилось жить в подвалах или потайных комнатах на верхнем этаже. Когда речь шла о младенцах и детях, ЛО пыталась разместить их в деревнях в северо-восточных провинциях. Часто именно ЛО платили принимающим семьям за питание ребенка.

Жители сельской местности охотно принимали скрывающихся взрослых, поскольку те могли помогать семье, выполняя физическую работу. Такое трудоустройство можно было легко объяснить даже агентам гестапо. При этом независимо от местонахождения принимающей семьи скрывающимся строго запрещалось рассказывать членам своей семьи о новом убежище и, конечно же, навещать родных. Те, кто предоставлял кров и убежище, серьезно рисковали, потому что, если беглеца поймают, его могут пытать и заставить выдать имена тех, кто помогал ему, вплоть до их связей с ЛО. В конце концов гестапо прокладывало себе путь вверх по цепочке связей и находило руководителя сопротивленцев.

Так произошло и с госпожой Кейперс-Ритберг. Весной ее арестовали и отправили в немецкий концентрационный лагерь, где она погибла.

Глава 6

Келья ангелов

13 мая 1943 года, сразу после захода солнца, но до наступления комендантского часа, Ганс Поли направился по закоулкам к магазину Бейе. Подойдя ко входу в переулок тен Бумов, он нажал на звонок – дверь открыла женщина средних лет.

«Добро пожаловать! Входи, быстро. Я тетя Кеес[22], и я очень надеюсь, что тебе у нас понравится».

Корри повела его наверх по лестнице в главную гостиную, где Бетси шила, а Опа грелся у угольной плиты.

«Отец, это Ганс. Он поживет у нас некоторое время».

Ганс посмотрел на пожилого господина. Его волосы и борода были белоснежными, он смотрел на гостя поверх очков в позолоченной оправе.

«Что ж, мой мальчик, мы рады, что ты доверился нам и согласился на наше убежище, но всецело полагаться мы должны только на поддержку нашего Небесного Отца. Мы очень надеемся, что наш Господь благословит твое у нас пребывание. Садись сюда».

Прежде чем занять свое место, Ганс представился женщине, которая шила.

«Называй меня тетей Беп», – ответила Бетси.

Ганс сразу понял, что все, кто попадал в Бейе, считались одной большой семьей, а Корри и Бетси объявлялись всеобщими тетушками.

«Мы не сможем предложить тебе много в плане общения с людьми твоего возраста, – добавила Бетси, – но мы, безусловно, поладим». Ганс сел, и Опа начал расспрашивать. Он попросил Ганса рассказать о себе, своем прошлом, своих убеждениях и о том, почему ему пришлось прятаться. Ганс объяснил теперешнюю ситуацию в университетах и рассказал, как и почему ему приходится скрываться. Опа кивнул, подтвердив, что и у него несколько собственных внуков находятся в таком же затруднительном положении. Он также сказал, что служил председателем правления начальной и старшей школы Дрееф и что в прошлом году они получили письменное указание, требующее от правления под присягой подтвердить, что у них нет учеников-евреев. Он убедил остальных членов правления игнорировать приказ.

Закончив расспросы, Опа взглянул на часы: четверть десятого. «Дети, старику пора ложиться спать. Произнесем же наши вечерние молитвы. Пожалуйста, Беп, подай мне Библию».

Он начал читать из Псалма 121: «Откуда приходит моя помощь? Моя помощь исходит от Господа, Творца неба и земли»… Завершив чтение, Каспер начал молиться, прося Бога защитить пропавших друзей, своих внуков, и даже саму королеву. «Мы просим Твоего особого благословения для нашей любимой королевы Вильгельмины, – молился он, – на чьи плечи Ты возложил такое тяжелое бремя. Будь ее силой, чтобы она смогла направлять нас согласно Твоей воле».

Опа удалился на покой, а Корри повела Ганса вверх по короткому пролету изогнутых ступенек, объясняя, что здание имеет сложную планировку, потому что изначально на этом месте стояло два дома. Когда они проходили по коридору, Ганс заметил несколько дверей, ведущих в крошечные комнаты, а затем дверь в конце коридора. Корри открыла эту дверь, и Ганс поразился, увидев меблированную комнату, занимавшую всю ширину дома. Под круто наклоненной крышей стояли две кровати и несколько искусно вырезанных комодов.

«Держись подальше от окон», – предупредила Корри. «Как видишь, висит тюль, но соседи не должны заметить ничего необычного. Кроме того, ты не должен появляться в магазине и мастерской, расположенной прямо за ним. В этой комнатке чувствуй себя как дома, можешь делать все, что хочешь. Я надеюсь, Ганс, тебе у нас понравится».

Корри указала на кровати: «Возможно, скоро здесь придется разместить других гостей, так что одиночество твое временно». Затем она повела его обратно по коридору и открыла дверь в небольшое помещение, где над белой эмалированной раковиной был установлен водопроводный кран. «Здесь можно помыться. Ничего особенного, но на какое-то время придется обойтись этим».

Ганс ответил, что ему много раз приходилось ночевать на природе и что по сравнению с прошлыми нынешние условия кажутся ему просто прекрасными. «Я чрезвычайно благодарен вашей семье за то, что вы согласились принять меня и пойти на такой серьезный риск».

В тот вечер, лежа в постели, Ганс слушал перезвон колоколов Дамиаты, старинной церкви Святого Баво. В верхней части дома, где ему придется провести неизвестно сколько времени, казалось, что колокола звонили прямо над его головой. Мелодия была хорошо знакома каждому жителю Харлема, она чудесным образом утешала Ганса, смягчая осознание того факта, что его свободная жизнь закончилась.

Он вспомнил о Миес, мысленно рассказывая ей о своем новом доме, а потом крепко заснул.

Утром Корри провела ему полноценную экскурсию по Бейе. Учитывая возраст здания, в нем не было ни центрального отопления, ни даже ванн и душевых кабин. Имелись только две угольные печи – одна в гостиной, а другая в прихожей – и два туалета – один на втором этаже и один в подвале. Имелся кран с холодной водой, который Корри показала ему накануне вечером, и больше ничего; «ванной» называли таз для умывания и кувшин для воды.

Тем не менее здесь царили тепло и счастье, которых по тем временам немного осталось в голландских домах. Позже в тот же день Ганс познакомился с остальными членами «семьи»: господином Инеке, который помогал Касперу и Корри в магазине; Дженни ван Данциг, жизнерадостной женщиной за тридцать, которая помогала с продажами; и даже со Сноетье, кошкой тен Бумов. Черная как ночь Сноетье бродила по дому. Во время трапез она пробиралась к обеденному столу за подачками. Осторожно переступая с одного плеча на другое, она обходила сидящих за столом, пока не набирала достаточно объедков для своего собственного ужина.

В тот вечер у тен Бумов появился еще один гость: Хансе Франкфорт-Израэлс. Женщина попросила называть ее Теа, и история ее уместилась в один вечер: она и ее муж были евреями и работали в «Хет Апелдорнше Бош», приюте для умственно отсталых евреев. В январе, по ее словам, немцы совершили налет на это заведение и начали пинать и избивать пациентов. «Немцы вывели этих бедных людей на улицу и с криками и палками погнали их через ворота к железнодорожным вагонам, предназначенным для перевозки скота. Их запихнули внутрь, как животных, и увезли в Германию. Большинство их них погибло еще до того, как вагоны пересекли границу».

Пока они разговаривали, Ганс взглянул на Бетси и заметил слезы в ее глазах. Корри, однако, слушала, сжав кулаки.

Теа объяснила, что они с мужем сразу же сбежали и с тех пор прячутся. Чтобы найти место для ночлега, им пришлось разделиться. Она не получала от него вестей уже несколько недель.

Одновременно с Гансом и Теей в Бейе появились первые два постоянных беженца: голландец и еще одна еврейская женщина. Корри намеревалась поселить у себя всех, кого потребуется, особенно евреев.

В воскресенье, 18 мая, обитатели Бейе отпраздновали восемьдесят четвертый день рождения Опы. Днем на праздник пришли Нолли и ее муж Флип, а также Виллем. Когда все расположились в гостиной, Корри спросила Виллема, не сможет ли он найти ферму, где Ганс смог бы спрятаться и одновременно физически помочь по хозяйству добропорядочной деревенской семье. Виллем ответил, что хлопоты кажутся ему преждевременными, ведь никто не поинтересовался пожеланиями Ганса, но Корри быстро разубедила его.

«Это еще не все», – сказала она. – Я все думаю о том, что рассказала нам Теа. Наш еврейский народ будет все больше нуждаться в убежище. Всегда легче найти голландцев, которые предоставят дом неевреям, чем евреям. Мы же готовы помочь евреям, поэтому давайте приютим как можно больше людей».

Никто не стал спорить с доводами Корри, и Виллем пообещал подумать, что можно сделать.

* * *

В тот же день Анна Франк записала в своем дневнике, как несколькими ночами ранее она была свидетельницей воздушного боя, развернувшегося высоко в небе, и летчикам союзников пришлось прыгать с парашютом со своего горящего самолета. Позже она узнала, что это были канадцы и что пятеро членов экипажа благополучно спаслись. Пилот, однако, сгорел заживо, и гестапо сразу же схватило еще четырех военных.

Рано утром опасность подошла пугающе близко, и Анна написала: «Прошлой ночью пушки производили такой шум, что мама закрыла окно. За этим последовал громкий хлопок, который прозвучал так, как будто прямо рядом с моей кроватью упала зажигательная бомба. – Огонь! Огонь! – закричала я. Я думала, что комната в любой момент может вспыхнуть пламенем».

Такие сцены, описанные Анной, повторялись регулярно, в Амстердаме и Харлеме.

* * *

Ганс, тем временем, привык к размеренной жизни у тен Бумов. Они с Корри вставали первыми и завтракали вместе около половины восьмого. Опа и Бетси спускались вниз около половины девятого, ели, а потом Опа занимал свое место у плиты или в мастерской. Корри уже давно взяла на себя основную работу по изготовлению и ремонту часов, и Ганс восхищался ее мастерством.

«А теперь посмотри на это, – сказала она однажды утром, поигрывая старыми часами на цепочке, и включила Би-би-си. – с первым ударом часов Биг-Бен будет ровно 8:00 утра. В этот момент дня, ровняясь на эти основные часы, я всегда засекаю возможное расхождение в секундах». Корри посмотрела на секундную стрелку и, когда раздался первый удар лондонских часов, подсчитала, что часы на цепочке отстали всего на три секунды. «В течение дня, – добавила она, – эта разница послужит стандартом для всех остальных часов, продающихся в магазине и сданных в ремонт. Так начинается каждое мое рабочее утро». Ганс мысленно подсчитывал, что Корри сейчас пятьдесят один год, из которых более тридцати лет она занималась этим ремеслом. Как и ее отцу, ей нравились сложные задачи часового дела и ремонта, и она очень гордилась своей работой. Теперь ее новой страстью стало спасение еврейских жизней.

В конце мая Ганс обнаружил, чем он сможет помогать своим спасителям, не выходя из дома. Каждую неделю его мать заходила в Бейе, чтобы принести чистую одежду, последние новости и – самое главное – письма от Миес. Однажды он нашел в своей посылке экземпляр «Вильгельмуса», голландского национального гимна. Распространение этого текста, его продажа или приобретение были объявлены вне закона.

Ганс просиял и показал его Корри. Опа взглянул на текст и сказал: «Я думаю, мой мальчик, всем нам не повредило бы прочитать этот гимн вслух». Ганс прекрасно понимал, что Опа, как и все остальные, конечно, знали слова наизусть, но обретение запрещенного текста можно было считать маленьким праздником. «Гимну более четырехсот лет, – вспоминал Ганс, – он был написан, когда Вильгельм Оранский боролся за свободу вероисповедания в Нидерландах, находившихся под властью Испании. Теперь эти старинные слова приобрели новое и очень личное значение для каждого из нас. Вильгельм глубоко верил, что Всемогущий оправдает народную борьбу и принесенные жертвы, и эти слова перекликаются с нашей собственной ситуацией».

Но Богу, величайшему из Повелителей, я обязан повиновением, в первую очередь и в последнюю очередь, ибо такова воля справедливости.

Ганс прикрепил бумажку с текстом гимна к наклонной крыше над своей кроватью, в голову ему пришла идея. Да, снаружи показываться ему было нельзя, но он мог помочь другим способом, изнутри. Он вспомнил, что мать передавала ему свою пишущую машинку, и теперь он решил, что его посильным вкладом в общее дело может стать набор подпольных текстов. У Сопротивления была в распоряжении активная сеть для распространения новостей и листовок со словами ободрения; призыв всегда был одним и тем же: «Размножьте текст и передайте дальше!» Он поделился этой идеей с Корри, и примерно через день она пришла к нему с первым заданием. По ее словам, клиент, работавший в ратуше, пришел к ней с просьбой отремонтировать часы и рассказал, как нацисты потребовали от персонала предоставить адреса молодых людей, которых они порекомендовали бы к отправке на немецкие заводы. Она протянула Гансу бумагу. «Вот прощальное обращение, – сказала она, – голландского правительственного чиновника, который подал в отставку, потому что не желал мириться с тем, как немцы обращаются с его согражданами, особенно, евреями. Я подумала, что текст подойдет для копирования, и одолжила его на денек».

Ганс пробежал текст глазами:

«Я чувствую необходимость кратко объяснить вам, моим сотрудникам, причины, послужившие мотивом для подачи в отставку 12 сентября 1940 года. В этот день мне стало ясно, что так называемая Арийская декларация станет в нашей стране обязательной. Это означает, что при рассмотрении заявлений или планировании перемещения персонала мы будем обязаны выяснять, имеет ли то или иное лицо еврейское происхождение. Как бы ни было дорого мне мое призвание, из-за этих насаждаемых мер я считаю своим долгом подать в отставку, поскольку моя совесть как христианина и как голландца никогда не позволит мне задать человеку этот вопрос…»

Ганс знал, что этот человек был абсолютно прав в том, что за его будущее теперь никто не мог ручаться. Нацистские репрессии против подобных деклараций были суровыми, как и наказания за их копирование или распространение. Ганс заверил Корри, что напечатает несколько экземпляров, чтобы мужчина мог раздать их своим коллегам.

8 июня гестапо провело новые рейды по всей Голландии; на следующий день сотни молодых голландцев отправлялись в Германию. Возросшая опасность привела в дом тен Бумов третью гостью, вторую еврейку: Мэри ван Италли. Эта миниатюрная женщина 42-х лет была дочерью профессора Амстердамского университета, и ее история потрясала воображение посильнее, чем история Теи. Она рассказала тен Бумам, что, когда немцы начали преследовать голландских евреев, ее родители покончили с собой, чтобы не попасть в лагерь смерти, подобный Аушвицу. К ее чести, несмотря на травму, Мэри сохранила позитивное отношение к жизни и оптимистичный настрой. Она верила, что добро и истина в конечном счете восторжествуют, и хорошо поладила со всеми жителями Бейе. Вскоре после прибытия Мэри Корри приняла еще двух голландских беженцев: Хенка Весселса и Лендерта Кипа. Никто не спрашивал их возраста, но Хенк выглядел на восемнадцать, а Лендерт на двадцать пять. У Хенка было лицо мальчика из церковного хора, чему соответствовал и его тихий и жизнерадостный нрав. Лендерт был его полной противоположностью – он казался зрелым, озорно улыбался, был разговорчив и самоуверен. Их занятия совсем не соответствовали внешним проявлениям: застенчивый «мальчик-хорист» на самом деле работал юристом, а «самоуверенный повеса» – школьным учителем.

У тен Бумов теперь проживали пять беженцев – Ганс, Теа, Мэри, Хенк и Лендерт – и все вместе они обсуждали, как лучше спрятаться в этом старом доме. Ганс подумал, что хорошим потайным местом может послужить чердак; он исследовал покрытое пылью пространство и заключил, что чердачная дверь слишком бросается в глаза, поэтому он заколотил оригинальный люк и пропилил новый, в менее очевидном месте. Однако, когда они протестировали его во время аварийной тренировки, стало ясно, что чердак не сработает; требовалось слишком много времени, чтобы поднять всех наверх и закрыть люк.

Однако и у Корри появилась идея: «Я спрошу Пиквика. Я уверена, что он знает кого-нибудь, кто сможет нам помочь».

Через несколько дней в Бейе появился архитектор. Как и большинство работников Сопротивления, он называл себя «господин Смит». Оказалось, что он отвечал за безопасность всех укрытий борцов Сопротивления в Харлеме, и теперь пришел проверить дом Бейе. Корри показала ему укромное местечко на лестничной клетке, где можно спрятать продовольственные карточки, и господин Смит одобрил его. Затем она объяснила ему систему оповещения: если на окне столовой висела деревянная табличка «Alpina Watches», входить было безопасно; в противном случае – нет. За окном прикрепили зеркало, которое показывало, кто приближается; в случае появления гестапо или полиции дверь между магазином и домом запиралась на ключ, что давало беженцам ценное дополнительное время на поиск укрытий. Смит поднялся наверх и поразился эксцентричной планировке дома, кривым стенам и неправильному уровню пола. «Госпожа тен Бум, если бы все дома были построены так, как этот, вы бы видели перед собой менее нервозного человека».

Корри провела гостя на верхний этаж.

«То что надо! – воскликнул Смит. – Укрытие должно располагаться как можно выше, это дает людям наилучшие шансы добраться до него, пока внизу идет обыск.»

«Но… это моя спальня».

Смит проигнорировал ее замечание и начал передвигать мебель и измерять длину стен. Через несколько минут он указал на заднюю часть ее спальни. «Вот здесь нужно сделать фальшивую стену!»

План дома, на котором видны все потайные места в доме.

Карандашом он набросал линию примерно в полуметре от стены. «Одного слоя кирпичей будет достаточно. Фальшивый шкаф слева перед стенкой и раздвижная панель в задней части шкафа должны отлично сработать. Моя дорогая, получится просто великолепно. Я буду гордиться этой конструкцией так же, как и всеми теми прекрасными домами, которые я построил за свою жизнь».

В течение следующих двух дней в дом приходили рабочие с инструментами, спрятанными в газетах, и кирпичами, спрятанными в портфелях. В мгновение ока у Корри в спальне выросла кирпичная стена, которую тут же покрыли штукатуркой. На одном конце фальшивая стена заканчивалась деревянным бельевым шкафом, который обеспечивал вход в потайное помещение. На нижней полке находилась выдвижная потайная панель – шедевральная конструкция – метр в ширину и полметра в высоту. Ее установили в плотно прилегающие пазы так, чтобы при закрытии не появлялось трещин или швов. Противовес и колесо позволяли детали легко перемещаться, а на дно был нанесен тонкий слой резины, чтобы замаскировать шум при закрытии дверцы.

На стену и шкаф был нанесен свежий слой краски, и когда она высохла, Корри разложила на полках постельное белье и полотенца. Внизу, перед раздвижной панелью, она разместила две большие коробки для шитья. Работа была настолько профессиональной, что краска и шпаклевка выглядели оригинально, в комплекте со следами грязи, водяными разводами, сколами и отслаивающейся лепниной. Глядя на фальшивую стену в комнате, где она прожила пятьдесят лет, Корри даже не могла себе представить, что она изначально, при постройке дома около ста пятидесяти лет назад не была частью первоначального замысла.

Господин Смит пришел на заключительную инспекцию несколько дней спустя и дал Корри советы по безопасности и сохранению жизни беженцев. «Держите внутри кувшин с водой, – велел он. – Меняйте воду раз в неделю. Сухари и витамины хранятся неограниченно долго. В любое время, когда в доме присутствуют посторонние, все вещи, кроме одежды на человеке, должны храниться в потайной комнате».

Он постучал по стене над шкафом и восхитился конструкцией. «Пусть Гестапо обыскивает хоть целый год. Они никогда ничего не найдут».

Когда тайник был готов, Корри и беженцы дали ему название: engelen den – «Келья ангелов». Лендерт, электрик-любитель, подключил к дому сигнализацию, чтобы дать беженцам больше времени подняться наверх до прибытия гестапо. На верхней площадке лестницы был установлен зуммер, который могли слышать все проживающие в доме. Затем он разместил кнопки для включения зуммера в разных местах по всему дому: под подоконником столовой, в коридоре на первом этаже, рядом с входной дверью Бейе, под окнами одной спальни, за прилавком магазина и по одной на каждом рабочем станке.

В субботу, 26 июня, Корри решила, что пришло время для проверки системы. Без предупреждения, ночью, она активировала звонок, и беженцы выскочили из кроватей, пробежали по коридору и спрятались в укрытии. Когда панель закрылась, она поставила перед ней коробки для шитья, а затем посмотрела на часы.

Три минуты двадцать восемь секунд.

Господин Смит посоветовал свести время эвакуации до одной минуты, но это казалось невозможным. Корри созвала беженцев, объявила время и сказала им, что нужно сократить его до полутора минут.

«Давайте пройдемся по всем действиям, – сказал Лендерт, – и посмотрим, на чем можно сэкономить время».

Слева: Шкаф для белья с закрытой нижней раздвижной панелью.

Справа: Шкаф с открытой раздвижной панелью

Больше всего ценных секунд уходило на переворачивание матрасов – на случай, если офицеры гестапо начнут щупать, теплые ли они, – и размещение всех в секретном помещении.

Чтобы сэкономить время на заправке одной кровати и размещении одного человека, Ганс предложил переселиться в Келью ангелов. «Так придется эвакуировать на одного человека меньше», – сказал он. – Я мог бы также хранить ваши вещи, чтобы каждому было легче заползать внутрь без поклажи».

Тренировочная эвакуация, июнь 1943 года. Теа помогает Мэри выбраться из тайного входа в Келью ангелов

Корри понравилась эта идея, и она добавила, что на репетициях будет осматривать комнаты каждого. Оставленный предмет одежды, письмо, даже пепел от сигареты могут выдать гестапо весь план. Она обошла дом и обнаружила первое нарушение в комнате Ганса. «Тебе придется снять фотографию невесты со стены», – сказала она. Гансу очень не хотелось убирать образ Миес из своего ежедневного обзора, но тетушка Кеес была права, и он убрал фотографию. Корри сообщила всем, что скоро проведет еще одну незапланированную проверку и что на этот раз их задачей станет уложиться в девяносто секунд.

Нацисты, тем временем, продолжали бесчинствовать, похищая все больше и больше молодых парней. В доме Флипа и Нолли знали, что Петер и его братья постоянно подвергаются опасности ареста, но у них не было целого дома, где можно было бы построить фальшивую стену. Вместо этого они перестроили свою кухню, чтобы использовать в качестве укрытия небольшой картофельный погреб под полом. Они расширили люк и прикрыли его ковриком, поверх которого поставили кухонный стол. Не идеально, но лучше, чем ничего.

В один прекрасный день Корри, Бетси и Опа зашли к Нолли отпраздновать день рождения Флипа. Пиквик прислал щедрый подарок: полкило английского чая. Когда они приехали, Нолли и Флипа еще не было дома, а Коки убиралась наверху в спальне. Когда она открыла окно, чтобы вытряхнуть тряпку для пыли, она заметила группу солдат, окруживших квартал и перебегающих от дома к дому. Рацциас! Она сбежала вниз и нашла своего брата.

«Петер, поторопись! Прячься! Немцы приближаются. Скорее беги на кухню!»

Коки поднял крышку люка, и Петер спрыгнул внутрь. Корри и Бетси помогли с ковриком и столом, а затем все трое поспешили накинуть скатерть и расставить пять столовых приборов. Мгновение спустя нацисты вышибли входную дверь. Из своего укрытия в подвале Петер услышал над собой резкий топот кожаных сапог.

«Есть ли в доме мужчины?» – потребовал немец.

Корри взглянула на племянницу и внутри ее все сжалось: несмотря на обстоятельства, Коки учили никогда, ни за что не лгать.

«Да, господин офицер, – ответила она, – один прячется под столом».

Глава 7

Младенцы

Петер ахнул и съежился в темноте, его сердце колотилось так громко, что казалось, что немцы точно услышат.

Прежде чем Корри успела вмешаться, солдат схватил угол скатерти и рванул его наверх. Коки расхохоталась, и солдаты уставились на нее.

«Шутки неуместны», – рявкнул один из них.

С этими словами немцы развернулись и вышли. Так Петер чудом увернулся от еще одной пули.

В следующую ночь в Бейе сработала сигнализация, разбудив Ганса в Келье ангелов. Вскочив, он отбросил одеяла в сторону и поднял панельную дверь. Теа прибежала первой и теперь заползала в темное пространство со своей ночной сумкой. Ганс помог ей, приговаривая: «Залезайте до конца, до стены». Следующая с сумкой забралась Мэри.

«Двигайтесь дальше, пока не нащупаете Тею», – прошептал Ганс.

Мгновение спустя в убежище влез Лендерт со своим портфелем, за ним последовал Хенк. Когда ноги Хенка освободили вход, Ганс опустил панель. За ней он слышал, как Корри задвигает коробки для шитья. Несколько мгновений все молчали, прислушиваясь. Без света в Келье ангелов царила кромешная тьма, пятеро человек стояли плечом к плечу, мысленно преодолевая клаустрофобию.

Так, наверное, чувствуешь себя в гробу.

«Подвинься немного вот сюда, – сказал Ганс Хенку. – Если они будут стрелять по стенам, то, по крайней мере, они не попадут в тебя».

Мэри стояла позади Ганса, дрожа у него на плече. «Ганс, прекратите ради Бога, не говорите таких вещей. Я знаю, что вы правы, но слушать невозможно».

Все некоторое время прислушивались, но ничего не слышали, пока перед Бейе не остановилась машина. Минуту или около того спустя автомобиль отъехал. «А ведь у нас здесь нет никакой еды, – заметил Лендерт. – это мы упустили из виду!»

В комнате Корри послышались шаги – все замерли. Кашель, чихание, сопение выдали бы их присутствие. Они подождали несколько мгновений, каждый медленно вдыхал и выдыхал затхлый воздух.

«Ну все, друзья, можно выходить, – объявила Корри. – На этот раз две минуты четыре секунды».

Ганс и остальные вздохнули с облегчением, но на лице каждого отражались страдание и испуг. Они знали, что такие репетиции носили отнюдь не игровой характер и что они не только не уложились в 90 секунд, но и забыли запастись едой.

Все спустились вниз за горячим шоколадом, напряженные и расстроенные. Впервые в жизни Ганс по-настоящему испугался; женщины были бледны и жались друг к другу.

* * *

Вскоре после этой репетиции Корри выяснила страшную информацию. В еврейском детском саду в Амстердаме нацисты планировали убить по меньшей мере сотню малышей, их родителей, скорей всего, уже забрали в концентрационные лагеря. Исполненная отвращения и ужаса, Корри страстно желала найти способ предотвратить трагедию.

Креше (ясли), как называлось это детское учреждение, располагалось через дорогу от Голландского Шоубурга, бывшего театра, который немцы использовали в качестве депортационного центра для отправки евреев в Вестерборк. Голландский Шоубург и ясли были тесно связаны: в первом содержались взрослые евреи, а во втором – младенцы и маленькие дети.

Однако сокрытие младенцев прямо под носом у нацистов было легче вообразить, чем осуществить. Одержимые организованностью немцы вели подробные списки, с именами каждого ребенка, поступающего в центр или покидающего его.

Однако на местах, в самих зданиях, нашлись люди, придумавшие план. Вальтер Зюскинд, тридцатипятилетний еврей, управляющий голландским театром Шоубург, начал с того, что поручил Феликсу Хальверстаду, сотруднику театра, проверить бухгалтерию в обоих учреждениях. Затем Зюскинд привлек Генриетту Энрикес Пиментель, шестидесяти шестилетнюю еврейку – директора Креше.

Побег планировалось провести в два этапа. Во-первых, Феликс планировал внести изменения в документы яслей, исключить имена вывезенных малышей. Немцы, решив просмотреть записи, не должны были найти никаких следов того, что эти дети когда-либо числились в учреждении. Во-вторых, Вальтер с Генриеттой должны был координировать транспортировку младенцев. План рискованный – немецкие охранники в голландском Шоубурге, расположенном через дорогу, постоянно следили и за яслями.

Охранников нужно было отвлечь, нужны были люди, которые могли бы нести младенцев. Корри рассказала об этом Гансу и другим жителям Бейе, помочь вызвались все.

«Мы спасем их», – сказал один из парней. А на вопрос, как именно, предложили следующее: «Мы их украдем».

Смелость и отвага молодых людей произвели впечатление на Корри, но она знала, что ни один из живущих у нее парней не мог даже спокойно выйти из дома. Совершенно неожиданно, несколько дней спустя в Бейе появилась группа молодых немецких солдат и попросила о помощи. Корри даже не знала, как они узнали о тен Бумах и их работе.

«Мы больше не хотим служить Адольфу Гитлеру, – признался один из них. – мы отказываемся убивать еврейский народ. Вы можете нам помочь?»

Приближение немецких солдат средь бела выглядело опасным, но Корри пошла на риск и пригласила их войти. Этим немцам тоже нужно было спрятаться, совершенно так же, как евреям и беглым голландцам. Корри не могла поверить в свою удачу.

Она пообещала им помощь, но взамен попросила уступить им на время военную форму.

Солдаты с готовностью согласились; они хотели смешаться с толпой, им все равно понадобилась бы гражданская одежда. Корри собрала рубашки и брюки для каждого, а немецкую форму передала своим голландским парням: теперь они могли появиться в яслях на правах солдат Вермахта.

Тем не менее выполнить план по спасению детей было сверх сложно. Вальтер, Феликс и Генриетта надеялись на помощь семнадцатилетней медсестры Бетти Гудсмит-Одкерк: они планировали тайно вывезти детей в рюкзаках, коробках, хозяйственных сумках или корзинах для белья, сопроводить их в убежище неподалеку, где они могли бы разместиться хотя бы на несколько часов. Генриетта заручилась помощью Йохана ван Хульста, директора Реформированного педагогического колледжа, расположенного по соседству, который согласился временно спрятать детей в своем здании. Затем, согласно плану, он должен был связаться с членами подполья, чтобы те перевезли детей на поезде или трамвае в пригороды Лимбург или Фрисланд, где их ожидали принимающие семьи.

Храбрые «солдаты» Корри обеспечили сопровождение.

Все сто детей были спасены[23].

* * *

В понедельник, 28 июня, Корри ворвалась в мужскую комнату в семь утра с песней «Проснись и пой». Наступил день рождения Ганса, и Корри запланировала небольшой праздник. Все постояльцы спустились вниз на завтрак и спели голландскую песню, традиционно посвящаемую именинникам «Lan zal hij leven». Тен Бумы подарили Гансу книгу, а под вечер трогательный подарок пришел от родителей: те вручили ему письмо от Миес. Обмен письмами навлекал риск привлечь внимание гестапо, поэтому они договорились о том, чтобы писать друг другу не чаще раза в месяц. Тем не менее каждое письмо ценилось, как благословение. «Слова ее поддержки вселяли в меня новую уверенность и надежду», – вспоминал Ганс.

Вскоре после домашнего праздника в магазине зазвонил телефон, и Корри сняла трубку.

«У меня есть мужские часы, и похоже они сломались, – сказал звонивший. – Мы не можем найти специалиста, который мог бы их починить. К тому же, у них очень старомодный циферблат».

Корри сразу распознала заранее проработанный код: звонивший пытался найти укрытие для еврея, чьи черты лица выдавали его. «Пришлите часы, – сказала она, – и я посмотрю, как мы можем помочь вам в нашей мастерской».

В семь вечера в переулке раздался звонок в дверь. Корри пригласила стоявшие перед ней «поломанные часы» войти и отметила их «старомодные» черты лица: чуть за тридцать, худой, лысеющий, с оттопыренными ушами и маленькими очками. Она закрыла дверь, а человек вежливо поклонился и достал трубку из кармана пальто.

«Прежде всего я вынужден спросить, – можно ли мне оставить при себе моего хорошего друга, эту курительную трубку? Мейера Мосселя и его трубку нелегко отделить друг от друга. Но если вы, добрая госпожа, возражаете и не готовы жертвовать чистотой своих штор, я, конечно, распрощаюсь с моим другом и сопутствующим ему никотином».

Корри рассмеялась. «Конечно, трубку можно оставить! Мой отец курит сигару – если только находит таковую, по нашим-то временам».

«Ох уж эти нынешние времена… Чего и ожидать, если мы под гнетом этих варваров!»

Корри повела его наверх в столовую, и, прежде чем она открыла рот, чтобы представить собравшихся, Моссель выпалил: «Это ваш отец? А ведь будь он евреем, он был бы настоящим патриархом».

«Послушайте, господин, – ответил Опа, – может быть, мы и дети Божьи по милости Его, но именно вы сын Его избранного народа по праву рождения».

Познакомившись, Моссель немного рассказал собравшимся о своей биографии, о том, как служил кантором[24] еврейской общины в Амстердаме. «Теперь же, – завздыхал он, – где моя Тора?…Где моя паства?» По его словам, большая часть его семьи была арестована, а жена и дети скрываются на ферме в северной Голландии. Владельцы фермы отказались принять его «по очевидным причинам», добавил он, намекая на свои особенности внешности.

Вскоре Моссель расчувствовался и пустился в душераздирающие жалобы, выплескивая свое горе. «Вы спросите, почему я не пошел в Йодсе Шоубург[25], когда пришла повестка? Почему моя семья не поехала? Я вам объясню, почему. Моя единственная цель в жизни – петь хвалу Адонаю, Господу. Я иегуда, еврей. Само это слово означает человека, который восхваляет Адоная. Могу ли я восхвалять Господа, если они убьют меня? Тогда я стал бы мучеником, да, но может ли мученик петь хвалу Адонаю? Вот так я, несчастный, и оказался здесь во власти вашей милости!»

Затем Моссель повернулся к Опа: «Вы позволите мне молиться и восхвалять Господа в этом доме?»

Прежде чем Опа успел ответить, Корри сказала: «Конечно, у нас в доме молитва только приветствуется». Затем она сказала ему, что он может спать в мужской комнате с Гансом, Лендертом и Хенком, и предупредила, что кошерной еды они гарантировать в Бейе не смогут.

«Выбирая между голодной смертью и поддержанием жизни во имя восхваления Господа, я могу выбрать, не сомневаясь: ваша еда благословение для меня, мадам!»

Корри кивнула. «Только, пожалуйста, перестаньте называть меня мадам. Все здесь зовут меня тетей Кеес». Она спросила, какое обращение предпочитает он сам, на что Моссель пожал плечами. Его звали Мейер, напомнил он, но, возможно, следует называть себя как-то по-другому? «Кодовое имя, что-то вроде Уинстон или Вольфганг?»

После нескольких предложений Моссель повернулся к Гансу. «Насколько я понимаю, сегодня ваш день рождения. Не могли бы вы оказать мне услугу и придумать мне подходящее имя?»

Ганс, не колеблясь, предложил: «Господин Моссель, мы будем называть вас Йоси».

«Йоси, Йоси, – повторил Моссел. – Где вы взяли это имечко?» «О, это просто что-то вроде ласкательного имени для самого младшего члена семьи у голландцев. В моем доме – и в домах моих друзей – все называют младших братьев Йоси».

Моссел кивнул. «Хорошо, пусть будет Йоси». Он повернулся к Бетси: «Моя госпожа, позвольте мне представиться. Я Йоси. Позвольте выразить мою непреходящую благодарность за то, что вы приняли меня в своем доме».

Бетси улыбнулась. «Добро пожаловать, Йоси. Пусть ваше пребывание окажется для всех нас счастливым. И, пожалуйста, зовите меня тетя Беп».

Еды в Харлеме было крайне мало, и, когда однажды Корри и Бетси заметили в газете талон на свиную колбасу, все очень обрадовались: тен Бумы неделями не видели мяса. Однако Корри задалась вопросом – несмотря на его предыдущие заверения, – согласится ли Йоси есть такую некошерную пищу.

Когда пришло время ужина, Бетси достала из духовки запеканку из свинины и картофеля. «Йоси, день испытания настал». Она положила ему на тарелку изрядную порцию, и еврей не смог устоять перед ароматом вкусного горячего блюда.

Смакуя первый кусочек свинины, он кивнул. «Конечно, в Талмуде есть положение о свинине. И я пойду и напомню себе о нем… как только закончится ужин».

Однако в одном вопросе Йоси не поступился своими принципами. Несколько вечеров спустя, когда Корри готовила горячий шоколад, Лендерт случайно упомянул, что подслушал, как Нолли сказала, что, если бы ее спросили, укрывает ли она еврея, она бы призналась. По ее мнению, Девятая заповедь не давать ложных показаний против ближнего не оставляла ей альтернативы. Она считала, что Бог в полной мере способен позаботиться о ситуации, возникшей из-за ее следования заповедям.

Услышав замечания Лендерта, Йоси взвился: «Скажи мне, что я не расслышал вас правильно, – кричал он. – Скажи мне, что я неправильно понял. Правильно ли я расслышал, что эта женщина скорее пожертвует жизнями людей, чем солжет?!»

Прежде чем Лендерт успел ответить, вмешалась Корри. «Ш-ш, тише, тише, Йоси, пожалуйста, присядь, и давай поговорим об этом».

«О чем тут говорить? На карту поставлены жизни, и вы хотите меня в чем-то уговорить?»

«Ты знаешь Божью заповедь, – сказала Корри. – Евреям запрещено лгать, так же, как и нам…»

«Да, да, я так и знал». Раздраженный, Йоси начал урок истории Ветхого Завета, напомнив Корри о Раав и еврейских повитухах – все они лгали, чтобы почтить дело Божье. Корри молчала, пока Йоси не закончил свою лекцию.

«Но мы теперь здесь, под вашей крышей. Мы доверили вам наши жизни, тетя Кеес. Я требую, чтобы вы пообещали, что не предадите нас, что не сделаете этого добровольно. Если я не смогу доверять вам, я должен найти другое укромное место».

Корри и Йоси сели за обеденный стол, и Корри взяла его за руки: «Йоси, я обещаю, мы не предадим никого из вас, по нашей воле этого точно не случится».

Обе стороны понимали, что выражение «по нашей воле» звучало по меньшей мере расплывчато, но Йоси смягчился. «Спасибо вам, тетя Кеес. Я доверяю всем вам».

Размышляя позже об этом инциденте, Ганс записал: «Многие голландские христиане столкнулись с радикальными переменами в те летние месяцы 1943 года. До тех пор ложь, воровство, убийство и шантаж считались преступлениями перед Богом и перед голландским обществом. Но нашу страну, да и всю нашу цивилизацию захватил демонический режим, зло как оно есть, и нам пришлось выбирать: следовать ли их жестоким указаниям или страдать от последствий своего честного выбора; помогать нуждающимся или безразлично стоять на обочине. Как бы долго человек ни пытался избежать выбора… момент истины, наконец, наступит».

Это страшное время проверило на честность каждого члена семьи тен Бум, еще и по нескольку раз.

Сын Нолли Петер, например, всегда шел навстречу опасности и с радостью принимал ее последствия. Поскольку украденные продовольственные карточки Корри не могли накормить всех евреев в ее районе, Петер искал другой способ помочь. Без карточек еду для евреев приходилось покупать на черном рынке, но на какие деньги?

Однажды, играя дома на пианино, он подумал: а ведь можно было бы устроить благотворительный концерт для семьи и знакомых, чтобы собрать деньги для евреев? Он предложил эту идею своим родителям, и они одобрили ее. Флип и Нолли, однако, предупредили, что такое мероприятие довольно опасно, потому что никакие публичные концерты – или даже массовое собрание – не могли проводиться без получения специального разрешения от нацистских властей. У Петера и на это нашелся ответ: устроим частный концерт в секретном месте.

У него был друг, которому принадлежало небольшое подходящее помещение, и, конечно же, тот разрешил им воспользоваться. С помощью своих родителей Петер разослал несколько секретных приглашений родственникам и друзьям. Когда наступил день концерта, он надел одежду своей сестры поверх своей собственной и направился в зрительный зал. Проскользнув внутрь через заднюю дверь, он снял женские вещи, вышел на сцену и улыбнулся.

Перед ним сидела аудитория из примерно ста гостей, практически все, кто получил приглашения, пришли. Он занял свое место за роялем и начал концерт. Несколько минут спустя из главного входа в аудиторию донесся звук ударов, а затем двери распахнулись.

Десяток немецких солдат ворвались внутрь, наставив на сидящих винтовки, и кто-то позади Петера похлопал его по руке. Он обернулся и увидел немецкого офицера, держащего в руках одно из приглашений. «Все присутствующие арестованы! – крикнул мужчина. – пройдите в дальний угол и передайте свои удостоверения личности офицеру».

Толпа бросилась к дверям, но солдаты охраняли каждый выход.

Петер поморщился. Похоже, через двадцать четыре часа он будет на фабрике в Германии. Направляясь к офицеру на опознание личности, он краем глаза заметил в углу неохраняемую дверь. Она была сделана из темного дерева, на ней был изображен белый крест, поэтому, скорее всего, немцы не подумали, что это выход. Вспомнив, как Мэлс «сбился с пути», когда пошел воровать хлеб, Петер как можно невиннее направился к двери.

Казалось, никто не заметил его, когда он открыл ее и скользнул в кромешную тьму. Он ощупью добрался до лестничного пролета, ведущего вниз. Внизу его глаза привыкли к темноте, и он понял, что находится в подвале.

Подвал без выхода.

Увидев печь у стены, он прислонился к ней, присев на корточки, и стал ждать. Он знал, что через несколько минут немцы обыщут каждую дверь и обнаружат его.

Наверху царил хаос, солдаты швыряли стулья и поднимали мебель.

«Где этот ван Верден?» – крикнул кто-то.

* * *

Тем временем в Бейе Корри ждал очередной сюрприз. Посреди ночи она проснулась от того, что кто-то сильно тряс ее.

«Сколько евреев вы здесь спрятали?» – рявкнул мужчина. Все еще не придя в себя со сна, Корри выпалила:

«Четверых!»

Глава 8

Террор

Зная, что спастись вряд ли удастся, Петер ждал неизбежного.

Через несколько минут дверь подвала со скрипом отворилась, затем послышались шаги вниз по ступенькам.

«Петер?»

Он выдохнул и встал; голос принадлежал его другу, хозяину здания.

«Беги отсюда быстро, сынок. Солдаты ушли».

К счастью, Петер забрал свой маскарадный костюм в подвал, поэтому он быстро повязал шарф своей сестры вокруг головы, надел ее куртку и убежал.

Получается, он увернулся от целых двух пуль за два месяца.

* * *

Корри открыла глаза. Тряс ее вовсе не агент гестапо, а Лендерт. Ранее вечером Ганс, Хенк и другие беженцы заметили, что Корри рассчитывала время их перемещения в Келью ангелов и успешно организовывала репетиции, но ее саму никто не проверял. Поскольку она была их первой линией обороны, ее реакция на любой рейд должна быть безупречной.

«Я этим займусь», – сказал Лендерт, и его грубое обращение со спящей Корри доказало, что ей тоже нужно работать над своим поведением. «Надо, чтобы меня проверили еще раз, – сказала она после эксперимента. – Я должна безупречно правильно отреагировать».

С тех пор Лендерт, Ганс и Хенк начали по очереди будить ее посреди ночи с таким же вопросом. После нескольких таких попыток она довела сонный ответ возмущенной невинности до совершенства.

А для беженцев Корри продолжала проводить рейдовые проверки, пока все не добрались до Кельи ангелов в рамках нового рекордного времени: семьдесят секунд. Сочетание знака «Alpina» на двери, системы сигнализации и скорости эвакуации в тайник превратили Бейе в практически неприступную крепость. Однако друзей ждали дальнейшие испытания.

В начале июля гестапо усилило рейды и аресты. Корри и ее беженцы знали, что опасность возрастает, но они исчерпали все свои защитные меры.

Вечером 5 июля Ганс, Лендерт, Хенк и Йоси разговаривали в мужской комнате, помогали Лендерту выполнять математические задания. Незадолго до полуночи перед зданием Бейе остановилась машина с немецкими солдатами. Кто-то включил свет, и Ганс помчался по коридору в женскую комнату, чтобы предупредить:

«Тревога! Вокруг немцы!»

Женщины тоже побежали, шум разбудил Корри. Ганс прошептал ей о немцах, и она приготовила раздвижную панель. После того, как все набились в Келью ангелов, Корри закрыла панель, поставила коробки для шитья на место и стала ждать. Она слышала немецкие голоса, но в дверь Бейе никто не постучал. Она спустилась в гостиную и выглянула в щель между шторами на окне.

Немецкий армейский грузовик.

Все в Келье ангелов смотрели на часы. Прошло тридцать минут, а они не слышали ничего, что указывало бы на налет.

Наконец, кто-то вошел в комнату, они услышали голос Корри: «Там так и стоит немецкий армейский грузовик, скорее всего, что-то случилось с двигателем… Побудьте внутри, пока они не уедут, просто на всякий случай».

Только в два часа ночи, когда армейский грузовик был отбуксирован, Корри открыла панель и выпустила всех наружу.

Очередная репетиция пошла всем на пользу, в свете еще и свежих слухов о том, что в ближайшие выходные немцы планируют массовые аресты в Харлеме.

В пятницу, 9 июля, начались неприятности. Весь день немецкие солдаты и армейские грузовики разъезжали взад и вперед перед Бейе. Зрелище действовало на нервы, поскольку гестапо почти всегда проводило рейды за пределами Амстердама. Почему же Вермахт явился сюда? Ганс, Лендерт и Хенк решили на всю ночь дежурить. По очереди стоя у окна, каждый из них наблюдал за улицами в течение двух с половиной часов. Последняя вахта Ганса началась в половине пятого утра, а час спустя мимо промчались немецкие солдаты на мотоциклах и патрульных машинах. Он передал сообщение остальным, а затем вернулся на свой пост.

Бетси спустилась вниз и приготовила всем завтрак, а в восемь Ганс доложил, что Дженни, продавщица магазина, мчится к Бейе на своем велосипеде. Корри поспешила к задней двери, и не успела она открыть ее, как Дженни выдохнула:

«Италия. Освободили Италию!»

В то утро проверяя сообщение Дженни, друзья подключили новости по Би-би-си и услышали, что освобождена Сицилия, не материковая Италия. Немного разочаровывающие новости, но, по крайней мере, союзники добились прогресса хоть где-то.

Через неделю в Бейе появились еще два голландских оппозиционера: Хенк Видейк и Йоп. При росте метр девяносто для Хенка в доме не оказалось подходящей кровати, поэтому он спал на матрасе на полу. Большие опасения вызывала мобильность этого великана: все задавались вопросом, сможет ли он протиснуться через вход в крошечную Келью ангелов. Он согласился тренироваться до победного, но все пребывали в постоянном беспокойстве.

Семнадцатилетний Йоп служил подмастерьем в часовом магазине тен Бумов. Он ежедневно приезжал на работу из пригорода, и в двух случаях ему чудом удалось избежать ареста в ходе акции «рацциас». После второго такого случая родители подростка спросили, сможет ли он остаться в Бейе пожить, и тен Бумы согласились.

Однако вновь прибывшие принесли с собой дополнительный риск для всего мероприятия. Келья ангелов была рассчитана на восьмерых – текущее число беженцев, – провести всех через секретный вход за семьдесят секунд казалось теперь практически невозможным. И все же Корри не хотела никому отказывать.

В моменты покоя, передышек между предполагаемыми набегами все страдали от одиночества и скуки. Никто из беглецов не мог выйти на улицу, провести время на крыше, все без исключения тосковали по близким.

Чтобы скоротать время, они однажды решили, что каждый человек должен поделиться со всей группой своим талантом или знаниями по какому-либо предмету. Так, они сменяли друг друга бесконечными вечерами: Ганс рассказывал друзьям об астрономии и созвездиях; Хенк Весселс развлекал собравшихся фокусами; Лендерт повествовал о современной голландской литературе; а Мэри читала лекции об итальянской культуре и языке. Поскольку Мэри также обладала прекрасным голосом и играла на фортепиано, она устроила настоящий хор, научив собравшихся петь трогательные произведения Шуберта, Бетховена, Брамса и Баха. У Йоси оказался на удивление сильный голос, способный заставить стекла дребезжать.

Одна Теа по началу не нашлась, каким талантом она смогла бы поделиться. «Вы все так много знаете, вы такие одаренные люди, – сказала она однажды вечером. – Боюсь, что я не умею ничего такого, чего не умел бы любой из вас…»

Однако мгновенно выяснилось, что Теа смогла бы поделиться со всеми ценными навыками оказывать первую медицинскую помощь. На час гостиная Бейе превратилась в полевой госпиталь, и все попрактиковались в наложении повязок на воображаемые раны.

Парни дома Бейе. Слева направо: Лендерт, Хенк Видейк, Хенк Весселс, Ганс

Воскресными вечерами Петер приходил к теткам в гости и никогда не упускал случая устроить для собравшихся концерт, сыграть всеми любимый гимн и произведения собственного сочинения.

Напряжение их скованного положения неизменно возвращалось в понедельник.

Тен Бумы и «постоянные» квартиранты Бейе, июль 1943 года.

Спереди, слева направо: Мэри, Бетси, Опа, Корри, Теа. Сзади, слева направо: Хенк Видейк, Лендерт, Йоси, Хенк Весселс, Ганс

Однажды днем собравшиеся в столовой на обед услышали скребущийся звук в окно. «Не оборачивайтесь, – сказал побледневший Нильс, работник подполья, гостивший у них в тот день. – Кто-то смотрит в комнату из-за занавески».

Корри не могла в это поверить. Они находились на втором этаже, и чтобы заглянуть в комнату снаружи не было ни уступа, ни балкона.

«Человек стоит на лестнице, – добавил Нильс, – он якобы моет окно». «Я никого не вызывала и услуги такой не заказывала», – сказала Бетси.

В этот момент мужчина выглянул из-за кружевных занавесок и помахал всем рукой.

Все замерли. Скорее всего снаружи висел агент гестапо или подосланный информатор, и он точно увидел всю комнату тен Бумов со всей кучей народа. Йоси помахал в ответ и сказал себе под нос: «Друзья, продолжаем есть, как будто все нормально. Через несколько минут споем: “С днем рождения!”»

Когда перепуганные беженцы спели песню, мойщик окон, все еще висевший на окне, засмеялся и снова помахал рукой.

Корри, которой надоела неопределенность, спустилась на улицу и вышла в переулок.

«Что вы там делаете? – спросила она, вглядываясь в мужчину. – Мы не заказывали помывку окон. Видите ли, у нас небольшое семейное торжество!»

Мужчина вытащил из кармана бумагу. «Разве это не адрес семьи Койперс?»

Корри покачала головой. «У Койперсов была кондитерская через дорогу, – сказала она ему. – Заходите, отобедайте с нами».

Мужчина отказался, взял лестницу и ведро и перешел через улицу под пристальным взглядом Корри.

До конца дня ничего не произошло, но загадка, связанная с этим странным человеком, омрачила целый вечер. В такие моменты беженцы, пытаясь справиться с психологическим давлением, поднимались на крышу, чтобы подышать свежим воздухом и полюбоваться пейзажем. Прогулочное пространство было небольшим – 2 метра на 6, – но оно служило такой необходимой отдушиной и утешением.

Позже Ганс вспоминал, какую передышку давало это маленькое местечко: «Часто я ходил туда почистить ведро картошки, а закончив работу, ложился на спину, смотрел, как проплывают облака, и предавался мечтам. Я тосковал по свободе, по широко распахнутому небу и мягкому послеполуденному свету, который косо падал на просторные поля. Я также тосковал по своей любви, такой дорогой, но такой недосягаемой. Мы стремились к совместному будущему, а на деле нас ждали такие вот неопределенные, мрачные дни. В сумерках, после ужина и мытья посуды, когда небо темнело и медленно появлялись звезды, некоторые из нас тихо сидели на крыше, единственном месте, в которое можно было выйти из тюрьмы нашего призрачного существования».

Однако крыша служила не просто местом отдыха; она также стала чем-то вроде консультационного центра: беженцы слушали истории друг друга и предлагали утешение, совет или соболезнования. Вечером 18 июля Ганс поднялся на крышу и увидел невероятную картину: под гул бесчисленных бомбардировщиков Королевских ВВС, направляющихся на Амстердам или Германию, на озаряемом огнем небе сверкал темный крест римско-католической церкви на Нью-Груэнмаркт. «Два луча прожектора вспыхнули на юго-востоке, – вспоминал он, – лучи света искали друг друга, стремились пересечься, почти игриво выплясывая на фоне ночного неба».

В одиннадцать часов зазвонил колокол на старой церкви Святого Баво, и Ганс поднял глаза к небу. Восхищаясь Большой Медведицей, Орионом и семью Плеядами, он начал думать о Миес – обдумывая их ситуацию. Дверь на крыше открылась.

Беженцы Бейе дышат свежим воздухом и принимают солнечные ванны на крыше, занимаясь домашними делами. Слева направо: Мэри, Лендерт, Хенк Весселс, Ханс, Йоси и Теа

Появилась Мэри и сказала, что ей просто необходимо с кем-нибудь обсудить сложившуюся ситуацию. Ганс с сочувствием послушал, как девушка описывала свою любовь – итальянца по имени Антонио Санзо. По ее словам, они познакомились в начале 1930-х годов, когда отдыхали в Риме. У него была многообещающая карьера в Римском Банке, и они обручились. Однако в 1938 году фашистский диктатор Бенито Муссолини объявил вне закона браки между итальянцами и евреями, поэтому они отложили свадьбу до тех пор, пока ситуация не изменится.

Она сказала Гансу, что не видела Антонио целый год. «Я не знаю, где он, в армии ли он и жив ли вообще. Скорее всего, для него слишком опасно общаться с еврейкой. Я не знаю, стоит ли мне пытаться передать ему сообщение. Ганс, я не знаю, что делать. Иногда я чувствую такое отчаяние… Сегодня, например, годовщина нашей помолвки».

«Вот это да, – сказал Ганс, – почему же вы не рассказали нам раньше? Разве мы не готовы разделить печали друг друга так же, как и наши радости?»

«Но ведь никто из нас не может ничего сделать!»

«Я, конечно, не знаю. У меня нет решения вашей проблемы, Мэри, но послушайте, почему бы вам не написать совершенно невинное письмо своему возлюбленному? По крайней мере, оно подскажет ему, что вы все еще живы. Мы могли бы попросить Кика тен Бума, когда он в следующий раз приедет в гости, отправить письмо где-нибудь подальше от Харлема. Его можно было бы подписать «Мэри ван Италли».

Она улыбнулась: «Вы действительно думаете, что это сработает?»

«Почему нет? Просто позаботьтесь о том, чтобы никто не смог отследить, что вы здесь». Обнадеженная Мэри обещала, что попробует последовать совету.

Концерт в Бейе. Слева направо: (за фортепиано) Дженни ван Данциг, Йоси, Мэри, господин де Фриз (играет на скрипке), Бетси, Хенк Видейк, Мирьям де Йонг, Корри, Опа. Надпись на обороте гласит, что фотография, возможно, была сделана Гансом Поли

Вместе с тем в окрестностях Харлема ситуация ухудшилась. На следующий день Ганс узнал, что арестованы друзья его родителей вместе с девятью евреями, которых они приютили. Беженцы в Бейе волновались, но Корри заверила всех, что ангелы защищают их дом.

В тот же самый день Анна Франк записывала то, что происходило с бомбардировщиками Королевских ВВС, которых Ганс слышал накануне вечером: «В воскресенье север Амстердама подвергся сильной бомбардировке, – записала она в своем дневнике. – По-видимому, там было много разрушений. Целые улицы лежат в руинах, и им потребуется некоторое время, чтобы откопать из завалов все тела погибших.

На данный момент по новостям докладывают о двухстах убитых и бесчисленном множестве раненых; больницы не справляются. Нам рассказывают о детях, одиноко ищущих в тлеющих руинах своих мертвых родителей. Меня до сих пор бросает в дрожь при воспоминании о глухом, отдаленном гуле, который означал приближающееся разрушение».

По иронии судьбы, именно девятнадцатого числа Гитлер встречался с Муссолини в Северной Италии, настаивая на том, чтобы итальянцы нарастили свои военные усилия.

Пока они совещались, семьсот бомбардировщиков союзников сбросили на Рим 1100 тонн бомб. Муссолини был арестован своими же людьми шесть дней спустя.

Союзники продолжали натиск, не сдавались. 27 июля Королевские ВВС разбомбили Гамбург, сбросив на город 2300 тонн зажигательных бомб. В результате пожара погибло 40 000 жителей. Два дня спустя на город было сброшено еще 2300 тонн взрывчатки.

Всего в июле бомбардировочное командование Королевских ВВС прицельно сбросило 16 000 тонн бомб на территории Германии, Франции и Норвегии, а Восьмые военно-воздушные силы США добавили еще 3600 тонн взрывчатки.

Бейе, однако, продолжал функционировать в полную силу. Ближе к концу месяца Лендерт и Хенк Весселс съехали на другую конспиративную квартиру, и Корри взяла к себе элегантного и безукоризненно одетого еврея, господина де Фриза. Через несколько дней приехал сын Виллема Кик с двумя друзьями. Узнав, что эти трое активно участвуют в подпольной деятельности, гестапо устроило налет на их квартиру, но им удалось сбежать. Поскольку все кровати в Бейе были заняты, они согласились спать на полу в гостиной. Рассчитанная на семь человек Келья ангелов, однако, исчерпала себя: туда можно было в случае крайней необходимости втиснуть еще одного, но не троих. Кик и его друзья решили, что, если начнется налет, они побегут на крышу и будут прыгать от дома к дому, чтобы спастись.

Как и ожидалось, рейды и преследования продолжались, особенно в Амстердаме. В Бейе пришли слухи о том, что нацисты регулярно отправляют евреев в Польшу, что гестапо продолжает массовые аресты восемнадцатилетних и девятнадцатилетних парней и что захваченных в плен голландских участников Сопротивления казнят.

В Харлеме гестапо продолжало искать любую зацепку о том, какие местные жители прячут евреев, и при таком рвении им часто улыбалась удача.

Утром 14 августа они арестовали Нолли.

Глава 9

Сопротивление

В тот день Корри обедала в столовой. За окном по переулку напротив Бейе расхаживала подозрительная одинокая фигура. Вариантов было два: либо это член организации Сопротивления, либо человек из гестапо.

Она подошла к окну, чтобы получше рассмотреть незнакомца, и отодвинула занавеску. Таинственной личностью оказалась Катрин, горничная Нолли и Флипа. Корри бросилась вниз по лестнице и распахнула дверь в переулок.

«Катрин! – позвала она, и затащила ее в дом. – Что ты здесь делаешь? Чего просто так на улице болтаешься?»

«Она сошла с ума! – сказала горничная, начиная всхлипывать. – Ваша сестра сошла с ума!»

«Нолли? Да что такое случилось?»

«К нам приходили немцы! СД! Я не знаю, что они знали и кто им что сказал. Ваша сестра и Аннализе сидели в гостиной, я все слышала!»

Именем Аннализе звали одну из двух евреек, которых на тот момент скрывали ван Вердены. Корри начало трясти. «Что они сказали?»

«Она так им и ответила, ваша сестра! Немцы указали на Аннализе и спросили: Она еврейка? И ваша сестра ответила: Да.»

Корри вздрогнула. Произошло именно то, чего в свое время опасался Йоси. Почему Нолли не могла солгать, хотя бы один столь необходимый раз? Теперь сестра и еврейка – возможно, обе женщины, которых они скрывали, – несомненно, брошены в тюрьму.

«Что потом?»

«Я не знаю! Я убежала через заднюю дверь!»

Флип на тот момент был в отъезде, рассказывала Катрин, а Петер сбежал через крышу. Затем она подтвердила опасения Корри: арестовали не только Аннализе, но и другую женщина, проживавшую с семьей.

Корри бросилась в магазин и заперла входную дверь, велев Дженни открывать ее только для покупателей. Она оповестила всех своих постояльцев, и Ганс начал обзванивать подпольные контакты. «Держитесь подальше от нас в течение нескольких дней, – предупреждал он, – у нас здесь вспышка гриппа. Ждите, пока мы не поправимся». Зная, что Пиквик когда-то жил в Голландской Ост-Индии и помнит язык, Ганс передал ему сообщение на малайском. Бейе отключил телефоны, и беженцы, включая Тею и Мэри, посменно дежурили по ночам, патрулируя улицы из окна.

Амстердам

Нолли скорчилась в полицейском фургоне в маленьком темном отсеке, переживая о том, куда ее везут. По мере движения фургона узкий луч света залил стену их клетушки, первого места предварительного заключения. Достав карандаш, которым она собирала волосы, она написала на стене фургона: «Иисус – Победитель!» На первый взгляд, совершенно детский поступок, но вдруг именно эта надпись подбодрит следующего пленника.

Когда они прибыли в полицейский участок, Нолли втолкнули в кромешно-темную подвальную камеру. Нацисты, по-видимому, верили, что темнота напугает пленников и сделает их более послушными. Нолли покоряться или пугаться не собиралась, а потому начала петь.

«Как вы можете петь?» – спросил голос из темноты. Прежде чем Нолли успела ответить, женщина заплакала.

«А вы не падайте духом! – сказала ей Нолли. – Господь все еще правит миром! Мы не одиноки».

В воскресенье в Бейе заглянул проверенный голландский полицейский и сообщил, что Нолли в полицейском участке и ее допрашивают. По его словам, учитывая ее связь с евреями и вероятность разглашения имен под пытками, подполье рассматривает возможность осуществления рейда по ее освобождению.

Обитатели Бейе содрогнулись. Гестапо не остановилось бы ни перед чем, и мысль о том, что Нолли раскроет информацию о них, легла на всех тяжелым грузом. Все собрались в гостиной, чтобы обсудить наилучший план действий, и беженцы согласились: им придется немедленно уехать. В то утро, один за другим, они бежали, кто куда.

Ганс забрал Мэри к себе домой, Йоси и Теа спрятались дома у друзей, а Хенк на время поселился у родственников.

Во вторник Мэри ненадолго прокралась обратно в Бейе и растрогалась тем, что услышала. Отдельно друг от друга, Опа, Корри и Бетси сказали ей, что очень скучают по всем и хотят, чтобы они вернулись как можно скорее.

Однако Ганс и остальные знали, что возвращаться пока слишком рискованно; Мэри и Теа решили курсировать в качестве курьеров, осторожно добывая новости, передавая с места на место сообщения и просьбы.

Через неделю после ареста Нолли пришло известие, что гестапо совершило налет на дом де Левов, которых знали и тен Бумы и семья Поли. Немцы арестовали и саму семью, и девятнадцать евреев, которых они прятали. Хуже того, некоторые из арестованных евреев лично знали Йоси, и то, что он скрывается в Бейе. Это происшествие отложило возвращение еще на две недели.

24 августа Нолли перевели в федеральную тюрьму в Амстердаме. Такие новости были особенно тревожными, потому что тюрьмы СС находились под контролем немцев, а это означало, что гестапо будет допрашивать ее днем и ночью. Истории подпольщиков, прошедших через тюремные пытки, наводили ужас: некоторым заключенным гестапо предлагало свободу в обмен на информацию; другим они угрожали арестом супругов, детей и родителей; если же психологическое давление не возымело действия – гестапо прибегало к пыткам.

Вне себя от волнения и бешенства, Корри затеяла кампанию по освобождению своей сестры: она обратилась за помощью ко всем, кого знала – полицейским, солдатам, подпольщикам. Оказалось, что Пиквик давно придумал решение получше. По его словам, немецкий врач, который руководил тюремной больницей, имел возможность выписать пациента по медицинским показаниям.

Корри раскопала его домашний адрес и явилась без предупреждения. Горничная впустила ее, и Корри подождала несколько минут в фойе, в сопровождении трех доберманов. Когда доктор спустился, Корри решила начать издалека, про собак, очевидно, хобби этого человека.

Доктор, действительно, с удовольствием пустился в детали этой темы, и Корри поделилась, что ее любимая порода – это бульдог.

«Люди этого не признают, – ответил врач, – но бульдоги очень ласковые».

После десятиминутной разминки Корри перешла к делу. «Знаете ли, моя сестра совершенно случайно попала в тюрьму здесь, в Амстердаме. Мне подсказали обратиться к вам, доктор… дело в том, что она очень слаба здоровьем…»

«Как ее зовут?»

«Нолли ван Верден».

Доктор проверил свои записи. «Да, вижу в списках, недавнее поступление… Расскажите мне что-нибудь о ней. Почему она в тюрьме?» Корри сказала, что Нолли арестовали за укрывательство еврея, но она является матерью шестерых детей, и, если она останется в заключении, дети станут обузой для государства».

«Что ж, посмотрим, что можно сделать».

Он проводил Корри до двери без дальнейших комментариев.

Неделя превратилась в две, ждать стало совсем невыносимо.

Она вернулась в дом доктора.

«Как поживают ваши собаки?» – спросила она с порога.

«Госпожа тен Бум, вы, кажется, сомневаетесь в том, что я готов помочь вашей сестре. Пожалуйста, предоставьте дело мне».

Корри оставалась непреклонной. «Я все понимаю, доктор, но если она не вернется в течение недели, я приду снова, чтобы, как минимум, поинтересоваться о здоровье ваших собак».

В начале сентября союзники начали бомбардировки северной Франции, Бельгии и юго-западной Голландии. Восьмого сентября капитулировала Италия[26], а пять дней спустя, 13 сентября, Нолли отпустили из тюрьмы. Вернувшись в Бейе, она объявила, что одной из еврейских женщин, которых приютили ван Вердены, тоже удалось спастись; подпольщики совершили успешный налет на грузовик, который вез ее в Амстердам.

Семья тен Бум со своими «гостями», сентябрь 1943 года. Первый ряд: Хенк Видейк, Мирьям, отец Хенка Весселса. Второй ряд: Опа, Ганс, Мэри. Стоят: «Фердонк», тетушка Кеес, господин Инеке, Дженни ван Данциг, тетя Беп, Йоси

На следующей неделе Ганс, Мэри, Остин и Хенк вернулись в Бейе. Теа нашла себе новое место, и вместо нее быстро поселили восемнадцатилетнюю Мирьям де Йонг. Ко всеобщему удивлению, оказалось, они хорошо знакомы с Йоси.

«Ну, что ж, – сказал он, когда Бетси начала их знакомить, – мы ждем Мессию, а посмотрите, кто появился вместо него. Взгляните, разве это не очаровательная Мирьям, дочь моих хороших друзей?»

«Господин Моссель, я никак не ожидала встретить вас при таких обстоятельствах. Теперь, когда вы рядом, я уже чувствую себя, как дома».

Йоси сиял. «Это Мирьям де Йонг, дочь одного из самых важных людей в нашем мишпохе[27] в Амстердаме».

Мирьям быстро стала неотъемлемой частью семьи Бейе, особенно близко они поладили с Каспером Бомом. Однажды вечером, завершив вечер молитвой, Опа вверил Мирьям и ее семью заботе Господа.

«Спасибо», – прошептала Мирьям ему на ухо, целуя его на ночь.

Радость, которая пришла с новой жилицей Мирьям, однако, быстро померкла после дурных утренних новостей. Член подпольной организации сообщил, что отец Хенка Весселса был арестован гестапо вместе с еврейской женщиной и ребенком, которых он прятал. Так, жители Бейе приняли на себя еще один удар. Семья Весселсов и тен Бумов состояли в одной сети Сопротивления и регулярно обменивались адресами, информацией и продовольственными карточками.

В тот же непростой день подоспел другой курьер с еще худшими новостями: накануне вечером родителей Мирьям тоже задержали во время рейда в Амстердаме. Новость прозвучала ошеломляюще: свидетели подтвердили, что обнаруженных евреев доставили прямо на железнодорожную станцию и погрузили в вагоны для скота, направлявшиеся в Польшу. Родители Мирьям, скорее всего, погибнут в течение нескольких ближайших дней. Бетси, Ганс и Мэри были на кухне, готовили обед и тоже случайно услышали новости.

Корри предложила не рассказывать Мирьям о ее родителях, только о рейде в целом.

Как и следовало ожидать, Мирьям и без рассказов предположила худшее.

После обеда Опа взял ее за руку и начал читать Псалом 22: «Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной».

Мирьям плакала, а Опа продолжал читать и сжимать ее руку. Закончив, он положил обе руки поверх рук Мирьям и помолился за нее и всех обездоленных, проживавших в Бейе.

Позже в тот же день, когда Ганс и Мирьям мыли посуду, сообщили, что мать Хенка тоже арестовали во время рейда. «И он еще не знает, – сказала Мирьям, – что его родители находятся в руках гестапо».

Ганс молча спрятал глаза. Мирьям беспокоилась о Хенке и его семье и не знала, что ее собственные родители давно арестованы и их ожидает худшая участь. Ганс собрался с мыслями и повернулся к девушке.

«Мы не знаем, где наши родители, и не знаем, что с нами будет. Вы не представляете, благополучно ли доберетесь до своего нового места, а я, может быть, и не догадываюсь, что меня арестуют сегодня вечером. Ситуация для всех крайне ненадежная. Но не забывайте текст, который Опа читал нам после обеда. Мы никогда не остаемся одни, Мирьям. Наш Бог не оставит нас даже в этой долине смерти. Мы действительно должны доверять Ему, потому что сами больше не можем ни на что повлиять».

Бетси, которая слушала речь Ганса из гостиной, вошла в кухню и обняла Мирьям. «Вот и ответ», – сказала она им обоим. «Если вы доверяете Ему, Бог будет с вами, куда бы вам ни пришлось пойти или что бы ни пришлось сделать. Опа всегда учил нас, что Бог добавляет нам больше сил, когда бремя несчастий становится больше. Он перенесет нас на своих могучих крыльях, если потребуется, прямо в Свои объятия».

Всем поселенцам пригодилось в ту ночь много веры и надежды: им снова пришлось уехать из дома из-за предупреждения о рейде. Мирьям планировала вернуться в дом семьи Миннема в Хеемстеде, Йоси намеревался спрятаться у Вермееров, а Ганс и Мэри решили вернуться к его родителям.

Выбрав подходящий момент, Корри потихоньку рассказала Мирьям о ее родителях. Девушка восприняла информацию стойко, молча поднялась наверх, чтобы побыть одной. Зная, что Мэри пережила то же горе, Корри попросила ее пойти в комнату Мирьям и попробовать утешить ее.

Через некоторое время они спустились, и Мирьям поцеловала всех на прощание. Когда она добралась до Опы, она упала в его объятия, рыдая.

Опа отнесся к девушке, как к собственной дочери: «Да благословит тебя Бог, дитя мое».

Продолжали поступать предупреждения о рейдах вблизи Бейе, поэтому в течение двух недель беженцы пережидали до лучших времен в своих временных жилищах. Из разных мест они получали новости и репортажи: новые рейды гестапо в Харлеме, массовые аресты в Амстердаме, слухи о вторжении союзников. Ежедневные оповещения о воздушных налетах подтверждали, что союзники действительно посылали на немецкие заводы больше самолетов.

В начале октября поступили сокрушительные новости: в отместку за убийство двух агентов гестапо нацисты казнили девятнадцать участников подпольного Сопротивления из Харлема.

Десять дней спустя были расстреляны еще 140 человек.

Глава 10

Начальник полиции

В середине октября Ганс, Мэри и Йоси вернулись в Бейе, а Мирьям нашла другой дом, хозяину ее временного пристанища пришлось временно скрываться. По словам одного из беженцев, пока они отсутствовали, гестапо совершило налет на ферму, где до того убили печально известного нацистского полицейского. По слухам, завязалась перестрелка, арестовали около пятидесяти евреев. Воодушевленные успехом, немцы запланировали новые налеты.

Сидя у своих родителей, Ганс размышлял об ужасе, который наводило на него и всех остальных гестапо, о своем бессилии и желании что-либо сделать. Совершенно случайно он познакомился с беглыми голландцами, которые сформировали свою собственную группу Сопротивления, и решил присоединиться к ним.

Наказанием за такую деятельность была смерть.

Вскоре после этого Ганс отдал подпольщику свое удостоверение личности, чтобы внести необходимые изменения. Договорились поправить дату рождения и род занятий. Гансу Поли, двадцатичетырехлетнему помощнику священника Голландской реформатской церкви Харлема, с ожидаемым со дня на день сертификатом, было бы легче избежать ареста[28]. Получив поддельные документы, он сообщил о своем решении Корри, поскольку это могло повлиять на безопасность тен Бумов и тех, кого они скрывали. К его удивлению, Корри попросила его остаться жить и работать в Бейе, дать ей возможность помогать. Ганс выяснил, что ему поручена роль курьера и задача распространять сообщения и продовольственные карточки. А поскольку Бейе входило в сеть Сопротивления, Корри попросили следить за регулярным притоком посетителей из зоны риска и их потребностями.

Несколько дней спустя Ганс узнал, что его отец – лидер Сопротивления – чудом избежал казни. Оперативная группа господина Поли собиралась регулярно; они называли свои встречи «Обмен». 13 октября коллега по подпольной организации попросил его посетить собрание группы в Хорне, примерно в 32-х километрах к северу от Амстердама. Зная, что многолюдное собрание сопряжено с ненужным риском, господин Поли отказался. Интуиция не подвела его: гестапо было заранее предупреждено о встрече и совершило налет. Хуже того, всех схваченных подпольщиков казнили.

Несколько ночей спустя, когда тен Бумы собрались за ужином, в дверь магазина позвонили. Кто бы это мог быть после комендантского часа? Интересно, подумала Корри, какого это смельчака так поздно к ним занесло…

Она поспешила вниз по лестнице к входной двери и прислушалась. «Кто там?»

«Вы помните меня?» – спросил мужчина по-немецки. Корри повторила вопрос.

«Старый друг пришел в гости. Откройте дверь!»

Корри отперла дверь и, приоткрыв ее, обнаружила немецкого солдата. Прежде чем она успела нажать на кнопку внутренней сигнализации, мужчина ворвался внутрь. Когда он снял шляпу, Корри узнала незваного гостя, и сердце ее сжалось:

«Отто!»

Прошло почти пять лет с тех пор, как она в последний раз видела своего нацистского подмастерье.

«Капитан Альтшулер. Наши позиции немного поменялись местами, мисс тен Бум, не так ли?»

Корри не увидела на форме Отто ничего, указывающего на офицерское звание, но промолчала.

«А местечко все такое же душевное…» Отто потянулся к выключателю, но Корри остановила его.

«Не нужно включать свет! У нас в магазине и так светло!»

«Что ж, давайте поднимемся наверх, поболтаем об ушедших временах. У вас еще работает тот старик, что чистил часы?»

«Господин Кристоффельс? Он умер прошлой зимой, замерз».

«Тем лучше! А как насчет благочестивого читателя Библии?»

Корри начала медленно двигаться к торговому прилавку. Девяти скитальцам, проживающим в Бейе, сейчас придется втиснуться в Келью ангелов, Отто определенно начнет рыскать вокруг. «С отцом все в порядке, спасибо», – сказала она, незаметно нажимая тревожную кнопку за стойкой.

Отто резко обернулся. «Что это было?»

«О чем вы?»

«Я про звук! Я слышал жужжание.»

«А я ничего не слышала».

Отто направился прямиком в заднюю часть магазина, намереваясь подняться наверх, Корри бросилась перед ним. В столовой Опа и Бетси заканчивали трапезу.

«Отец! Бетси!» – Корри начала говорить еще в коридоре. – Даю вам три… нет, даже шесть попыток угадать, кто к нам пришел!»

Отто оттолкнул ее в сторону и вошел. Он поставил себе стул и сел за стол. «Ну что ж! Все произошло именно так, как я и предсказывал, не так ли?»

«Похоже на то», – ответил Опа.

Корри попросила Бетси налить Отто чаю, и тот, отпив глоток, сразу отметил: «Где вы взяли настоящий чай? В Голландии больше ни у кого нет чая».

Корри поморщилась от такой оплошности; чай им поставлял Пиквик, а сам он доставал его неведомыми простым смертным путями. «Если вам так интересно, то нас угостил один немецкий офицер. Но на этом история заканчивается».

Отто, казалось, купился на эту ложь, но задержался еще, очевидно, выискивая информацию о тен Бумах, подозревая их в помощи евреям и беглым голландцам. Через пятнадцать минут он взял свою шляпу и ушел, очевидно, довольный тем, что достаточно их унизил.

Угроза чудом миновала на этот раз, но опасность подстерегала тен Бумов каждый новый Божий день. Каждый арест, каждый налет, каждый посетитель повышали вероятность того, что гестапо их обнаружит.

На последней неделе октября в Бейе появились два новых гостя: Нел, молодая женщина, на которую охотилось гестапо, и Ронни Газан[29], еврей, который к тому моменту находился в бегах уже четырнадцать месяцев. Пара сразу же вписалась в общую атмосферу. Нел, хрупкая трудолюбивая женщина, всегда готовая помочь с чем-угодно, заняла место Теи. Ронни производил неизгладимое впечатление. Он появился в галстуке-бабочке и продемонстрировал изысканные манеры. Красивый и спокойный мужчина тоже предлагал помощь в любое время. Помимо прочего Ронни поладил с Йоси, они развлекали собравшихся историями и еврейскими шутками.

Тем временем Ганс, отчаянно стремившийся помочь Сопротивлению, стал беспокойным и раздраженным. Его фальшивые документы, удостоверяющие личность, так еще не прибыли, вдобавок он скучал по Миес; последние шесть месяцев они общались исключительно через письма, и он страстно желал ее увидеть. У Миес приближался день рождения, и однажды вечером Ганс написал ей письмо с поздравлениями. Мэри, с которой Ганс чаще других разговаривал о Миес, тоже написала девушке письмо; они решили отправить их в одном конверте.

Миес и Ганс

Когда Ганс спустился вниз, Корри спросила, чем он занимался наверху, и, узнав, что он писал Миес письмо, выразила желание присоединиться к поздравлениям: «Идея замечательная! Я бы тоже хотела написать ей пару строк!»

Корри набросала в блокноте:

Дорогая Миес,

Я с нетерпением жду возможности познакомиться с Вами поближе. Вам повезло с парнем, только не говорите ему, что я Вам прямо так и написала! Мы все его очень любим. Примите мои наилучшие пожелания ко дню рождения. Да благословит Вас Бог крепким здоровьем и усердием в учебе, никогда не забывайте о своей принадлежности к миру Христа.

Теплый привет от тети Кеес

Затем блокнот взял Ронни, добавил пожелания от себя и передал его Бетси, которая тоже поздравила Миес и передала блокнот Опе, который закончил словами «Я также присоединяюсь к самым искренним поздравлениям». Затем Опа извинился и поднялся наверх. Через несколько минут он вернулся и протянул Гансу брошюру.

«Воспоминания старого часовщика», Каспер тен Бум.

«Вот, мой мальчик, отправь это своей девушке, скромный сувенир от старика твоей невесте».

Ганс взглянул на брошюру и очень растрогался. Книжица называлась Herinneringen van een Oude Horlogemaker (Воспоминания старого часовщика, Каспера тен Бума). Он написал ее в 1937 году к столетию их семейного часового магазина. Ганс подбирал слова благодарности. Этот добросердечный старик, которого он так любил и уважал, всегда знал, как поддержать словом и делом в самый необходимый момент.

«Мы тебя очень любим, – добавил Опа, – поэтому и ее мы тоже любим, пусть об этом скажет вот такой хотя бы скромный жест».

Ганс, как и другие гости дома, ежедневно убеждался в глубокой, неизменной и безусловной любви, царящей в семье тен Бумов.

Бейе, тем временем, изо всех сил старались помочь подполью. Они официально вступили в Landelijke Organizatie, которая теперь считалась общенациональной сетью. Продовольственные карточки – а их нужно было гораздо больше, чем та сотня, которую Корри получила от мужественного господина Коорнстры, – возглавляли список потребностей, за ними следовали дома, где можно было укрыть беглецов. Ганс взял проблему продовольственных карточек на себя, в то время как Корри искала приют для всех нуждающихся. Однако найти продовольственные талоны оказалось чрезвычайно трудно. Немцы тщательно следили за их распространением, и у подполья остался только один способ получить достаточное количество: совершать набеги на распределительные центры – добывать их силой оружия.

В ноябре только в Северной Голландии такие рейдерские группы украли немцев 317 000 новых талонов на питание. Получив новую партию, подполье рассылало курьеров в разные районы для распространения среди нуждающихся. Риск осуществления таких налетов был достаточно велик, но нацистские репрессии были еще хуже. Теперь, чтобы противостоять рейдам и бесчисленному количеству спрятанных евреев и голландцев на нелегальном положении, гестапо стремилось любыми способами, угрозам и пытками, выявить причастных к ним. Неумолимый темп, в котором они работали, и психологическое давление взяли свое, у Корри не осталось сил. Она до такой степени закружилась, управляясь в магазине и с беженцами, разыскивая новые дома, что начала терять свои записи, содержащие имена и адреса работников Сопротивления.

Первое правило шпионажа – ничего не записывать на бумаге, но у Корри не было профессиональной подготовки. Обнаружь ее записи гестапо, это означало бы верную смерть для всех, кто был замешан в происходящем.

21 ноября Ганс наконец получил свое поддельное удостоверение личности. Работа выглядела безупречно; чернила выглядели, как оригинальные, ни малейших следов подделки. Теперь вместе со свидетельством о профессиональном духовенстве новое удостоверение личности при аресте добавляло Гансу дополнительный уровень защиты.

Корри, не теряя времени, воспользовалась новым статусом Ганса; она немедленно отправила его раздавать продовольственные карточки и сообщения. Несмотря на свое новое алиби, он отправлялся на курьерские пробежки в женском костюме. Вскоре миссии стали более опасными: Гансу приходилось сопровождать беженцев в новые безопасные дома или предупреждать соседние районы о готовящихся рейдах гестапо. Со временем Ганс нашел регулярное место встречи с другими курьерами – фойе дома престарелых Броуверсхофье.

Ганс стал настоящим оперативником Сопротивления.

Однажды в конце ноября он привел в Бейе сбитого британского пилота. Дженни, вышедшая к ним навстречу, не узнала гостей и нажала на тревожный звонок, Корри бросилась вниз.

Корри сочувствовала бедственному положению военного, но недавний нацистский указ перевел помощь сбитым пилотам союзников в разряд тяжких преступлений, за которые казнили безо всякого суда. Помощь пилоту добавляла всему предприятию слишком много риска. Посовещавшись с Гансом, они позвонили единственному человеку, у которого всегда было решение любой проблемы: Пиквику. Через несколько минут Ганс и пилот выехали в Эрденхаут, пригород Харлема.

Адрес, который дал им Пиквик, находился на старом теннисном корте, рядом с которым располагалось здание клуба; дверь держалась не заперта. Незаметно вести пилота через весь город, будь то днем или ночью, было очень рискованно, и даже если дорогу туда они преодолели бы благополучно, Гансу пришлось бы снова проделать весь путь обратно в Бейе. Они без происшествий добрались до Эрденхаута и нашли место, о котором упоминал Пиквик. Ганс оставил там летчика на ночь. Он обещал, что на следующий день за ним придет другой союзник, заберет его и проведет к линии эвакуации, которая вела в Бельгию, Францию, а затем в безопасное место в Испании.

После каждой успешной миссии подполье расширяло круг обязанностей Ганса. Однажды они попросили его проследить за агентом гестапо, записать его регулярные встречи и остановки. Сопротивление, как впоследствии узнал Ганс, планировало убийство этого человека.

Несколько дней спустя они дали ему пистолет.

Положение в Харлеме становилось отчаянным, и доступных работников Сопротивления привлекали к прямой вооруженной конфронтации с немцами. В конечном счете это означало, что их привлекали к убийству, притом что простое обладание огнестрельным оружием каралось смертью.

Ганс согласился на задание и воспринял риск как часть своих обязанностей. Он спрятал пистолет в доме своих родителей – в книжном шкафу в прежней своей комнате.

В декабре отпраздновали очередной день рождения в крепости Бейе, на этот раз продавщицы магазина Дженни ван Данциг. Целых двенадцать лет Дженни проработала в часовом магазине тен Бумов, и Корри, Бетси и Опа искренне пожелали сделать для нее особенный праздник. В обычные рабочие дни Дженни приходила в магазин к восьми часам, но в этот день тен Бумы попросили ее прийти в девять. Когда она появилась, все приветствовали ее песней, а Бетси удивила ее букетом хризантем.

Затем наступила очередь Каспера. Он начал с воспоминаний о том дне, когда Дженни впервые пришла к ним на работу, и о том, как тен Бумы полюбили ее. Затем он вручил ей благодарственный сертификат, подарок и обнял ее. Дженни расплакалась: как и все остальные, она любила старика.

За кофе со сладостями Опа сообщил Дженни, что они дарят ей дополнительный выходной.

Достоинство и доброта старого Каспера, его спокойствие и забота располагали к нему всех, кто оказывался рядом. 23 декабря он отправил письмо Бобу ван Вердену, одному из сыновей Нолли.

Мой горячо любимый внук…

Снаружи продолжает бушевать война. Мы, как и большинство, потрясены всевозможными печальными и тревожными слухами, мы, как и все, очень устали.

С другой стороны, внутри нашего тесного круга, в нашем доме, мы находим великое множество поводов для радости. Могущественное и необъяснимое провидение защищает наш дом и благословляет всех, кто в него попадает.

Мы с твоими тетями в добром здравии, и у нас достаточно еды, и мне не на что жаловаться. Единственное, о чем я жалею, это то, что я не могу как раньше подолгу работать над своими часами. Я слишком слаб, чтобы много работать, мои руки не слушаются меня, как раньше. Но, в конце концов, я провел в своем магазине всю жизнь, и новая жизнь, которой я сейчас живу, имеет свои плюсы.

Каждый новый день своей жизни я принимаю как незаслуженный подарок. Я только надеюсь, что смогу дожить до освобождения нашего народа, лично лицезреть новую жизнь нашего отечества. В любом случае, мне есть за что быть благодарным! Я наслаждаюсь Божьей милостью, и будущее видится мне совершенно ясно.

С приближением Рождества Ганс тоже получил особый подарок: известие о приезде Миес. Они планировали, что на время каникул она остановится в Харлеме у его родителей, но каждый день будет проводить с ним. Он встретил ее на вокзале и представил жителям Бейе.

«Мы так много слышали о вас, – сказала ей Корри, – что давно считаем вас членом своей семьи».

Ганс провел Миес экскурсию по старому дому. От ее внимания не ускользнула ни одна деталь: тяжелые пурпурные шторы, солнечные часы и, самое главное, большая фотография дедушки Виллема тен Бума. Наверху он показал ей мужскую комнату и Келью ангелов, где ему предстояло провести не одну последующую ночь.

Бейе, Рождество 1943 года. Слева направо: Ганс, Миес, неизвестная, неизвестный, господин Хишемеллер, Йоси, Нел, неизвестная

Гансу понравился трогательный семейный праздник на Рождество. «Мы все вместе разделили благую весть, – вспоминал он, – молились и пели гимны, праздновали приход света в этот темный мир, просили о мире на земле, доброте по отношению к людям, в то время как вокруг нас бушевала война, в то время как все потеряли так много дорогих людей, и в то время как мы имели все основания опасаться за свои собственные жизни».

После ужина Корри прочитала рассказ Толстого о деревенском сапожнике Авдеиче[30]. Идея произведения лежала на поверхности: Бог там, где царит любовь. Затем Мэри сыграла на пианино, отвлекая собравшихся хоть на время от грустных дум.

Когда праздник закончился, Ганс отвез Миес обратно на станцию, поцеловал ее на прощание и с колотящимся сердцем наблюдал, как ее машущая рука исчезает вместе с поездом.

Январь 1944

С наступлением Нового года гестапо все ближе подбиралось к Бейе. Ближе к концу января верный родине голландский полицейский зашел в их магазин и сообщил Корри, что тем же вечером нацисты запланировали налет на дом в Эде, где собирались подпольщики.

Он спросил, есть ли у Корри кто-нибудь, кто мог бы пойти туда и предупредить семью.

Корри ответила, что у нее нет свободных курьеров, но Йоп, который слышал весь разговор, предложил свою помощь.

«Тогда торопись, парень, – сказал офицер. – Времени не осталось».

Он дал Йопу адрес, Корри помогла ему переодеться в женскую одежду. Учитывая расстояние, поездка в пригород Эде и обратно занимала весь день, Йоп должен был вернуться к семи часам вечера, к комендантскому часу.

Семь часов наступили и прошли, но мальчик так и не вернулся.

Примерно через неделю Корри получила письмо от начальника полиции Харлема. Сообщение состояло из одного предложения: «Жду вас в своем офисе сегодня после обеда».

Корри предположила худшее. Она была уверена, что ее работа по размещению и укрывательству беженцев, а также ее участие в краже и присвоении продовольственных карточек разоблачены. Она сообщила об этом работникам Сопротивления, находившимся на тот момент в доме, и те тихо один за другим ушли. Постоянные поселенцы подготовили дом к обыску, например, опустошили мусорные корзины. Корри собрала и сожгла компрометирующие бумаги.

Теперь настало время выйти судьбе навстречу. Она приняла ванну, а затем собрала в сумку то, что Нолли порекомендовала взять с собой в тюрьму: Библию, расческу, зубную щетку, мыло, карандаш, иголку с ниткой. Она надела несколько слоев одежды, обняла Опу и Бетси, а затем отправилась на встречу в полицейский участок.

Войдя, она показала письмо начальника дежурному полицейскому, и тот отвел ее в нужный кабинет. За столом сидел лысеющий мужчина с рыжевато-седыми волосами.

«Госпожа тен Бум. Добро пожаловать», – поприветствовал он ее.

Полицейский закрыл дверь и пригласил Корри присесть. «Я о вас все знаю, – сказал он. – Я знаю все о вашей работе».

Корри напряглась. «Вы имеете в виду часовое дело? Тогда, скорее, мы говорим о работе моего отца, не о моей собственной».

«Нет, я говорю сейчас о совсем другой деятельности».

«Тогда вы имеете в виду мою работу с умственно отсталыми детьми? Я готова рассказать вам в подробностях, одну минуту…»

«Нет, госпожа тен Бум. Я не это имею в виду. Другую работу».

Полицейский улыбнулся, Корри вымученно улыбнулась в ответ.

«Итак, госпожа тен Бум, у меня есть к вам просьба».

Он поднялся со своего места, обошел стол, сел на край и сообщил шепотом, что и сам работает с подпольем.

Корри молчала, пытаясь сохранять спокойствие. Именно так гестапо заманивало людей в ловушку.

В полицейском управлении обнаружился предатель, который сливал информацию в гестапо, продолжил офицер: «У нас нет ресурсов, чтобы с ним разобраться на месте».

Корри старалась не показывать никаких эмоций. Она лихорадочно размышляла, что лучше ответить, и снова решила промолчать.

«Какая у нас есть альтернатива? – спросил полицейский. – Мы не можем его арестовать – все тюрьмы теперь контролируются немцами. Но если он останется на свободе, погибнут многие достойные люди. Вот почему я подумал, госпожа тен Бум, не знаете ли вы, по своей работе, кого-нибудь, кто мог бы…»

«Убить его?»

«Да».

Глава 11

Миссия

Голландские патриоты называли ее «Ликвидация».

Сначала лидеры подполья расходились во мнениях относительно того, оправдана ли такая крайняя мера, но нежелание прибегать к физической ликвидации этих злодеев слабело по мере усиления жестокости немецкой полиции. В первые месяцы 1943 года Сопротивление сосредоточилось на опасных предателях – голландцах, которые предпочли связаться с НСД[31] – начиная с убийства генерала Хендрика Сейффардта, номинального командира голландского подразделения СС на восточном фронте. Следующим стал Херманнус Рейдон, генеральный секретарь Департамента Пропаганды и Искусств НСД, а затем Ф. Э. Постхума, член Государственного Политического Секретариата НСД. Позже в том же году группы Сопротивления убили несколько немецких агентов, а также членов НСД более низкого ранга. В период с февраля по сентябрь они ликвидировали около сорока национал-социалистических лидеров, включая начальников полиции в Неймегене и Утрехте[32].

Корри откинулась на спинку стула. Она оказалась в ситуации, которую шахматисты называют «цугцванг»: любой ее последующий ход возымеет разрушительные последствия. Сейчас можно признать свое активное участие в работе подполья, и, если полицай работал на гестапо, она в тот же день окажется в тюрьме. С другой стороны, если сейчас перед ней действительно сидит патриот своей страны и она согласится помочь ему, она становится соучастницей убийства. Учитывая мастерство гестапо в проведении пыток с целью выбивания признаний у работников Сопротивления, Корри находилась на волосок от собственной смерти, ведь ее помощь в проведении такой операции будет очень легко установить.

Она посмотрела полицейскому в глаза. «Господин офицер, я всегда верила, что моя роль заключается в том, чтобы спасать жизни, а не отнимать их. Я понимаю всю сложность ситуации, в которой вы оказались, и у меня есть предложение. Вы верите в Бога?»

«Кто же по нынешним временам в него не верит?»

«Тогда давайте сейчас вместе помолимся, чтобы любовь Бога дошла до сердца этого человека, и он перестал предавать своих соотечественников». Мужчина согласился, и Корри искренне помолилась о том, чтобы голландец-предатель осознал не только свою исключительность в глазах Бога, но и ценность каждого человека. Когда она закончила, полицейский поблагодарил ее, и она вернулась в Бейе с нетронутой сумочкой, собранной на случай тюремного заключения.

Она избежала ареста, но как надолго? Если даже начальник полиции Харлема знал, чем она занималась, то кто этого не знал?

Ответ нашелся, когда она узнала, что Йопа арестовали во время его последнего курьерского задания. Гестапо уже ожидало парня, к тому моменту, когда он прибыл в Эде по указанному адресу. Привычный риск навис над домом Бейе: если гестапо начнет пытать мальчика, он, скорее всего, заговорит. Как минимум, они выяснят, где он работает.

Несколько дней спустя еще одно предупреждение принес Кик, сын Виллема. Они с Корри сидели и разговаривали на лестнице, раздался звонок в дверь, и Кик заметно испугался.

«Чего ты боишься?» – спросила Корри.

На тот момент она и не подозревала, что Кик был давно и глубоко увлечен делом Сопротивления, тесно сотрудничал с британской армией. Чтобы помочь сбитым пилотам Королевских ВВС, он построил хижину в лесу и прятал там всех, кого удавалось спасти.

«Тетя Корри, вы в гораздо большей опасности, чем вы думаете».

«Кик, разве ты не веришь, что Господь и его ангелы защищают нас?»

Кик пожал плечами. «Когда да, когда нет».

В довершении всего, в январе в Бейе появились еще двое беженцев. Дом был переполнен до предела, но Корри не умела отказывать страждущим. Мета и Паула Монсанто, две сестры, лютеранки по вероисповеданию, еврейки по происхождению, были знакомы Корри по церковной общине. Сестры сбежали после того, как голландский полицейский предупредил их, что они находятся в списке подлежащих аресту гестапо. Корри пригласила их в дом тен Бумов.

Мета, которую все называли «тетя Марта», худая, тихая и скромная женщина, была примерно того же возраста, что Корри и Бетси. Как и в тен Бумах, в ней жила непоколебимая вера в Бога, она была услужливой и доброй. Она нашла симпатию и понимание даже у Йоси, который считал еврейских христиан отступниками.

Паула, с другой стороны, была полной противоположностью сестры; она говорила, что думала, и не скрывая расстраивалась по поводу потери своей свободы. Тем не менее она тоже нашла со всеми общий язык.

Разговор в гостиной Бейе, январь 1944 года

Слева направо: Йоси, неизвестный, Мэри, Ганс, господин де Фриз, Нел

С прибытием сестер Монсанто шлюзы прорвало. Казалось, все, кому нужно было спастись, не представляли себе лучшей крепости, чем Бейе. «Наш приют приобрел известность и, словно огонь во тьме, согревал тех, кто отчаянно нуждался в ночлеге, еде, талонах или деньгах, – вспоминал о том времени Ганс. – дом был переполнен, но тен Бумы никогда никого не прогоняли, ведь людям больше некуда было податься. Казалось, каждый день я отводил еще одного странника в новое укрытие».

В дни, когда тен Бумы не пристраивали людей, они занимались поиском и распределением продовольственных карточек. Ганс все глубже погружался в деятельность подполья. Поскольку Харлем отчаянно нуждался в большом количестве продовольственных карточек, Сопротивление запланировало очередной вооруженный налет на распределительный центр. Ганс – вместе с другими оперативниками – участвовал в «сухих» разведывательных вылазках, исследовал пути отхода и разрабатывал план ограбления. Однако в последнюю минуту рейд отменили.

Ганс так никогда и разобрался, почему планы так часто менялись именно за одиннадцать часов до начала операции. Казалось, вся деятельность подполья осуществлялась спонтанно.

Утром 14 января Корри позвонила брату. К ее удивлению, ответил мужской голос, который принадлежал не Виллему и не Кику. Она пробормотала слова приветствия, и тут ее осенило. Гестапо. Она позвонила во время рейда.

Не представившись, она швырнула трубку и побежала наверх.

«Скорее прячьте свои вещи в тайник, – велела она Гансу, Йоси и остальным гостям. – Сидите наверху, будьте готовы бежать в любой момент».

Мужчины поспешили перенести свои вещи в Келью ангелов, а Корри поспешила предупредить женскую половину дома. Она не беспокоилась о том, что звонок отследят – насколько ей было известно, гестапо не имело необходимого для этого оснащения, но они часто проводили одновременные налеты на дома родственников.

Более двенадцати часов все ждали наверху, готовые в любой момент спрятаться в Келье ангелов, но ничего не произошло. Виллем, как они потом узнали, убедил гестапо в собственной невиновности.

В январский разгар напряженности, вызванной слухами, налетами и воздушными тревогами, семью Бейе порадовало приятное событие: жена Йоси, Дора, родила третьего сына. Счастливый Йоси отскакивал от стен, распевал дифирамбы, декламировал отрывки из Ветхого Завета и молился за свою семью. Навестить Дору самостоятельно он не мог, поэтому умолял Ганса пойти вместо себя. Ганс не пришел в восторг от этой идеи – он достаточно часто подвергал себя опасности в рамках подпольной деятельности, – но Бетси и Мэри уговорили его.

Так опытный курьер Ганс, нагруженный цветами и благословениями, отправился в путь. В тот раз он выполнил миссию и вернулся в Бейе без происшествий, но каждая такая вылазка резко повышала риск ареста.

В последний день месяца он получил последний недостающий конспирационный документ: свидетельство о том, что он трудоустроен пастором в государственной реформатской церкви Голландии. Теперь, вооруженный профессиональными полномочиями и фальшивым удостоверением личности, Ганс чувствовал, что сможет взяться за более опасную работу. Такой возможности долго ждать не пришлось.

5 февраля, 1944

Ганс почувствовал, что кто-то трясет его. Он проспал не больше нескольких часов, и паутина сна рассеивалась с трудом.

«Ганс, Ганс, проснитесь! – трясла его Корри. – Одевайтесь и спускайтесь вниз. Нужно отправиться на срочное задание. Я приготовлю вам чай и бутерброды, пока вы собираетесь».

Ганс оделся и спустился по темной лестнице. Пока он завтракал, Корри рассказала подробности задания. По ее словам, прошлой ночью гестапо совершило налет на дом госпожи ван Аш. Среди ее вещей они нашли адрес подпольщика из Соеста, которого звали ван Рийн, и гестапо планировало арестовать его тем же утром, если только Гансу не удастся предупредить его первым.

Улица Вредехофстраат 23, Соест, где гестапо арестовало Ганс

«Нужно успеть на первый поезд до Амстердама, – сказала она. – Давайте помолимся за ваше благополучное возвращение».

Корри прочла быстро молитву и дала Гансу адрес ван Рийна. Можно добраться до этого человека по темноте, если успеть на четырехчасовой поезд на Амстердам. Ганс успел на нужный поезд, но из Амстердама в Соест не оказалось никакого транспорта до шести утра.

К тому времени уже рассвело.

Ничего не оставалось делать, кроме как ждать. Когда он, наконец, добрался до Соеста, он увидел двух мужчин в плащах, по-видимому, местных жителей. Он спросил у них дорогу к Вредехофстраат, улице, на которой жил ван Рийн, и они указали ему правильное направление. Примерно через пятнадцать минут он уже звонил в дверь этого человека. Ван Рийн открыл дверь – все еще в пижаме.

«Кто ты такой? В чем дело?»

Ганс передал ему новости от Корри. Пока они разговаривали, вышла жена ван Рийна и заплакала. Он еще раз подчеркнул, что мужчине нужно немедленно уехать, и пожелал ему удачи.

Когда Ганс спускался по подъездной дорожке, перед ним возникли две фигуры: те самые мужчины в плащах.

«Стой, где стоишь! – рявкнул один из них. – Гестапо! Кто вы такой и что вы здесь делаете так рано в субботу утром?»

«Я принес этим людям вести от их родственников в Амерсфорте».

Агенты гестапо на это не купились. Они подвели Ганса обратно к двери и постучали в нее. После допроса ван Рийна они арестовали обоих мужчин и надели на них наручники. Рыдающая госпожа ван Рийн причитала, что у ее мужа больное сердце, умоляла их не забирать его, напуганная женщина также признала, что Ганс пришел, чтобы предупредить их об аресте.

Планам пришел конец.

На обратном пути в Харлем Ганс отчаянно придумывал себе алиби: самую правдоподобно-наглую историю. Агенты представились фамилиями Уилльямс и Смит, при этом один из них начал играть роль «хорошего полицейского». По его словам, он пользовался неограниченным влиянием в штаб-квартире гестапо, и начал предлагать Гансу свободу в обмен на «сотрудничество». Сотрудничество означало подробнейший рассказ о том, как он оказался втянут в это происшествие и кто дал ему это поручение.

«Я, разумеется, ожидаю от вас правды, – сказал Уилльямс, – ведь священнослужителям лгать не полагается».

Ганс не придумал, как избежать вовлечения в историю Корри и всех обитателей Бейе, и решил тянуть время: «Мне нечего сказать».

Уилльямс усмехнулся: «Ты, конечно, запоешь по-другому, когда мы начнем настоящую проработку. Лучше тебе подумать дважды, пока я все еще могу тебе помочь. Когда они доставят тебя в штаб-квартиру в Нассауплейн, я больше ничего не смогу для тебя сделать».

Ганс промолчал, и мужчина перестал его уговаривать.

Пока агенты сопровождали его в полицейский участок Харлема и в камеру, Ганс обдумывал, какую можно рассказать историю. Возможно, он смог бы оградить от последствий тен Бумов, но вот как защитить родителей? Хуже того, если агенты обыщут дом его родителей, они наверняка найдут пистолет, который он спрятал за книгами на одной из полок в своей комнате.

Он тут же вспомнил: владение огнестрельным оружием каралось смертью.

Час спустя Уилльямс вернулся, чтобы отвезти его в штаб-квартиру гестапо. Ганс знал, что его ждет. Нассауплейн выполняла в Харлеме ту же роль, что и Принц-Альбрехт-штрассе в Берлине: камера пыток для получения признаний и контактов.

Приковав Ганса наручниками к себе, Уилльямс сопроводил его в здание. Он привел его в большую пустую комнату с балконом – первый пункт допросов. За длинным столом сидел агент Смит, изучая какие-то бумаги.

«А, вот и наш проповедник!»

Уилльямс вывел Ганса на балкон, снял с себя наручник и затем приковал Ганса к батарее центрального отопления.

«Ты знаешь, когда я позвонил, чтобы проверить его документы, удостоверяющие личность, – говорил Смит через плечо, – оказалось, что эти идиоты из отдела регистрации граждан уже уехали на выходные».

Ганс вздохнул с облегчением. Если бы сотрудники мэрии оказались на месте, реестр показал бы, что фактический день рождения Ганса отличался от указанного в поддельных документах и что в карточку внесли изменения.

Через некоторое время Уилльямс вернулся и завел Ганса обратно в главную комнату. Он приковал его руки наручниками к стулу, и агенты приступили к работе. Снова и снова они спрашивали Ганса, кто он на самом деле, откуда получил задание предупредить ван Рийна, с какими работниками подполья он в контакте, каков его подпольный адрес, какую именно работу он выполняет на Сопротивление и как долго. Очень скоро Уилльямс и Смит пришли в раздражение от безразличных ответов Ганса и перешли к крикам и угрозам.

Ганс чувствовал, что придуманная им история не возымела никакого эффекта, но решил помурыжить агентов как можно дольше; каждая выигранная минута могла дать его родителям или тем, кто прятался в Бейе, время сбежать, когда они узнают, что он арестован.

Тем временем, началось представление. Один из агентов щелкнул выключателем, и мощный свет ударил Гансу в глаза, ослепив его. При выключенном потолочном освещении в комнате было темно, если не считать прожектора, направленного на лицо допрашиваемого. Вопросы посыпались молниеносно.

Кто ты такой на самом деле? Кто тебя завербовал?

Кто руководит твоей незаконной деятельностью?

Кто послал тебя предупредить ван Рийна?

Кто еще связан с вами?

Где находится ваша подпольная штаб-квартира?

Несмотря на голод, усталость и головокружение, Ганс придерживался своих уклончивых ответов.

Разочарованные агенты предупредили Ганса, что его будут пытать и что его родственников арестуют. Предполагая эффективность такого давления, Уилльямс и Смит поочередно засыпали Ганса все новыми и новыми вопросами. Тот продолжал тянуть время, несмотря на осознание того, что пытки – и, возможно, смерть – ждали его теперь в очень обозримом будущем.

Он беззвучно помолился о помощи, и его тут же осенила идея. В подходящий момент он притворился, что не выдерживает, рушится под давлением, и начал умолять агентов остановиться. Уилльямс и Смит, застигнутые врасплох, перестали задавать вопросы. Однако свою придуманную историю он предъявил им под светом лампы на лице.

У него был друг, рассказывал он агентам, к которому он обратился в декабре по поводу участия в подпольной деятельности. По неизвестным ему причинам этот человек так и не вышел с ним на связь. Затем прошлой ночью кто-то позвонил в его дверь, и когда открыл, он нашел за дверью записку с просьбой предупредить ван Рийна. Он сказал, что заучил адрес наизусть, а затем сжег записку.

Агенты сразу же спросили у него имя его контактного лица, и Ганс ответил по сценарию: Эверт ван Лейенхорст. Лейенхорст, на самом деле, был подпольщиком, но Ганс знал, что гестапо казнили его еще в декабре, таким образом поиски Уилльмса и Смита зашли в тупик. Агенты задали еще несколько вопросов, но Ганс продолжал кружиться в рамках своей истории и настаивать, что больше ничего не знает.

«Вы понимаете, что сейчас мы поедем к тебе домой, чтобы подтвердить эти показания?» – спросил Смит.

Ганс кивнул, Уилльямс отвел его обратно на балкон, приковал там наручниками к трубам отопления – и два агента удалились.

«Так начался самый темный час в моей жизни», – вспоминал Ганс.

«Я знал, что любая версия, изложенная моими родителями, может разоблачить мои показания и уличить меня во лжи. Я точно знал, что они обыщут жилище в поисках компрометирующих материалов, найдут мой пистолет, и наступит конец всему, потому что владение оружием неизменно означало расстрел. Я исчерпал свои возможности. Тень смерти пала на меня».

За несколько минут Ганс потерял всё: Миес, родителей, своё будущее. Страх и тоска охватили его, и он просил Бога не оставить его во время последовавших за этим испытаний. После молитвы на него спустилось поразительное спокойствие и уверенность.

«Покой, охвативший меня, укротил непреодолимый ужас и гнев на самого себя, бурлившие внутри. Что бы ни случилось потом, я принадлежал Ему и предавал себя в Его руки, чувствовал себя в безопасности. Никто больше не мог причинить мне боль. Я почувствовал, что меня освободили от забот и агонии и поставили на высокую скалу, где никакая мирская сила не могла дотянуться до меня. Я по-прежнему был прикован наручниками к батарее, но чувствовал себя окрыленным, более свободным, чем когда-либо прежде».

Тем временем, тен Бумы, Корри и ее поселенцы бросились в бой. Когда Ганс не вернулся, они заподозрили арест, и начали готовиться к немедленному налету. В очередной раз они очистили дом от компрометирующих бумаг и личных вещей гостей. Йоси, Мэри, тетя Марта и Ронни разбежались по другим домам, а тен Бумы сделали все возможное, чтобы магазин и дом снова выглядели «нормально».

В тот день днем к Корри зашел ее приятель, голландский полицейский, и сообщил, что Ганс действительно арестован и находится в полицейском участке. Корри, Бетси и Опа завершили подготовку к налету гестапо, теперь уверенные в том, что он, несомненно, состоится.

Уилльямс и Смит вернулись за Гансом только поздно вечером. Ганс измучился ожиданием: арестованы ли его родители? Возможно, в этот самый момент их привезли в тюрьму Харлема.

Уилльямс снял с него наручники и отвел обратно к столу в главной комнате для допросов.

«Наверное, ты знаешь, что мы там нашли, – сказал Смит. – Равно, как и то, что тебя теперь ждет».

Глава 12

Шестьсот Гульденов

Ганс молча взглянул на Смита, принимая свою судьбу, как свершившийся факт. Его путь подошел к концу. Его казнят, а что хуже всего, он никогда не узнает, что случилось с его родителями. Или Миес.

Он вознес краткую молитву: «Боже, не оставь меня, дай мне сил!»

Смит поставил портфель на стол и достал то, что они нашли во время обыска: несколько подпольных газет и походный нож.

Ганс недоверчиво посмотрел на эти предметы: ему не верилось в собственную удачу. Документы, конечно, означали тюремный срок или концентрационный лагерь, но не казнь. Как же они пропустили мой пистолет? – думал он. Разве они не обыскали книжный шкаф?

На самом деле немцы обыскали и книжный шкаф. В нем было двадцать четыре полки, и они выбросили книги с двадцати одной из них. Его пистолет остался за одной из трех нетронутых полок.

Сердце Ганса переполнилось благодарностью. Бог действительно уберег его от рва со львами. Однако перед агентами гестапо он изобразил раскаяние и склонил повинную голову.

«Признание твоих родителей подтверждает твою историю, – сказал Уилльямс. – Это облегчает нам задачу».

Для Ганса такое решение означало двойную победу: ни его родителей, ни тен Бумов не арестуют по его вине. С ликующим сердцем он поплелся за агентами обратно в полицейский участок.

* * *

В воскресенье утром Ганс услышал шаги, приближающиеся к его камере. Он никого не увидел, только услышал тихий голос: «Ганс, привет тебе от тети Кеес».

Ганс замер. Это ловушка? Зачем Корри рисковать своей жизнью, передавая ему привет?.. Если бы голос принадлежал женщине, работающей на гестапо и он принял бы привет, это, наверняка, привело бы к аресту Корри, Бетси и Каспера. Он решил перестраховаться.

«Я не представляю, о ком вы говорите».

Голос раздался снова: «Она спрашивает, может ли она что-нибудь для тебя сделать».

Мысли Ганса лихорадочно метались. Если речь действительно о Корри, зачем ей нужно было передавать привет через кого-то? Почему она сама не пришла, если знает, где я? В этом не было никакого смысла.

«Оставьте меня в покое!»

Шаги удалились.

Во второй половине дня появились Смит и Уилльямс, они отвели его обратно в комнату для допросов на Нассауплейн. Снова и снова они проверяли его версию, пытаясь найти какие-либо несоответствия. Он повторил то, что уже сказал им, и в конце концов агенты окончательно удовлетворились; они вернули его в полицейский участок.

Примерно через час Ганс снова услышал голос, шепот незнакомки.

Он размышлял о том, что могло быть известно гестапо. Насколько он мог судить, ни тен Бумы, ни Бейе еще не были замешаны в этом разбирательстве или разоблачены. Он молча ждал, и мягкий голос продолжил разговаривать с ним. Он не мог точно определить, была ли эта женщина сама Корри, но говорящая упоминала подпольные имена и подробности, которые могла знать только Корри или работник подполья. И все же Ганс решил не рисковать.

«Скажи им, пусть не беспокоятся обо мне, – сказал он. – Я в порядке, но хорошо бы дедушка помолился за меня».

Шаги удалились.

С этого момента Ганс остался один, терзаемый чередующимися надеждой, отчаянием, страхом и одиночеством. Его постоянно грызла мысль о том, что из-за его опасных решений гестапо может допрашивать или даже пытать родителей, Корри и Миес.

Несколько дней спустя упала следующая капля: схватили сына Виллема, Кика.

Вскоре после этого охранник сообщил Гансу, что его переводят в тюрьму, что он с облегчением воспринял как победу. Если бы арестовали родителей, Корри или Миес, рассуждал он, они бы оставили его в участке для дальнейших допросов. Гестапо, по-видимому, закрыло его дело.

Чего он не мог знать на тот момент, так это того, что перед гестапо стояли более значимые задачи, чем разбираться с горсткой выскочек какого-то голландского Сопротивления. С того момента, как в 1933 году Гитлер пришел к власти, немецкие военные лидеры не оставляли попыток покончить с ним – либо путем убийства, либо путем ареста и суда. В 1938 году в так называемый Заговор Генералов с целью свержения или убийства Гитлера были вовлечены высшие руководители немецкой армии. Они дважды пытались убить Гитлера в марте 1943 года, и еще шесть раз в период с сентября 1943 по январь 1944 года.

Однако теперь, к началу февраля 1944 года, заговорщики набрали значительную скорость и организованность. Даже при том, что трое гражданских участников заговора – пастор Дитрих Бонхеффер, адвокат Ханс фон Донаньи и дипломат доктор Йозеф Мюллер – были арестованы десятью месяцами ранее, гестапо не располагало конкретными доказательствами проработки заговора с целью покончить с фюрером. У них имелись подозрения в отношении генерала Ганса Остера, адмирала Вильгельма Канариса, второго человека в Абвере. Понимая, что гестапо может в любой момент совершить налет на его офис, Остер успел уничтожить компрометирующие документы. В декабре 1943 года гестапо вынудило его подать в отставку и поместило под домашний арест.

Сам Канарис, один из активных участников заговора, также попал под подозрение гестапо, но не был арестован. Таким образом, заговор военачальников набирал обороты[33].

В январе 1944 года заговорщики активизировали свое самое мощное оружие: на их сторону встал фельдмаршал Эрвин Роммель – самый популярный человек в Германии. В том же месяце он был назначен командующим группой армий «Б» на западе, ему было поручено сорвать высадку союзников во Франции. В рамках своей новой должности Роммель проводил много времени с двумя старинными друзьями, генералом Александром фон Фалькенхаузеном, назначенным военным губернатором на территории Бельгии и северной Франции, и генералом Карлом-Генрихом фон Штюльпнагелем, военным губернатором Франции. Оба генерала поддерживали антигитлеровский заговор и уговаривали Роммеля присоединиться к ним.

Ближе к концу февраля Роммель принимал у себя дома в Херлингене другого своего друга, доктора Карла Штрёлина, мэра Штутгарта. Штрёлин, один из заговорщиков, сообщил Роммелю, что несколько руководящих армейских офицеров на востоке предложили арестовать Гитлера и заставить его объявить по радио, что он отрекся от власти. Роммель сказал, что идея ему нравится, но Штрёлин хотел большего.

«Вы единственный, – сказал он фельдмаршалу, – кто может предотвратить гражданскую войну в Германии. Вы должны дать движению свое имя».

Роммель задумался на несколько мгновений, после чего согласился: «Я считаю своим долгом прийти на помощь Германии». Однако он выступал против прямого убийства Гитлера, подчеркивая, что Вермахт должен арестовать фюрера и судить его за преступления против своего собственного народа и тех, кто находится на оккупированных землях.

В Германии, как и во всех оккупированных странах, казалось, загорелся фитиль.

* * *

В Арнеме Одри Хепберн и ее семья в тревоге ожидали, когда немцы реквизируют их дом; те уже захватили более сотни вилл в районе Арнем-Велп.

Однажды немецкие солдаты действительно постучали в их дверь, но не для того, чтобы заселиться, а для того, чтобы разместить у них на чердаке радиостанцию. Одри и ее семья облегченно вздохнули, ведь без дома они не остались, в то же время, теперь солдаты намеревались в любое время заявляться без приглашения.

Третья неделя февраля принесла в города Арнем, Неймеген, Харлем и Амстердам пугающее, но вдохновляющее зрелище. Начиная с 20 февраля Стратегические военно-воздушные силы США совместно с командованием бомбардировочной авиации Королевских ВВС Великобритании начали операцию «Аргумент», более известную как «Большая неделя» – шестидневную серию бомбардировок, имевших целью вывести из строя немецкую авиационную промышленность, включая пилоты-истребители. Днем над Европой летали около 3800 бомбардировщиков США в сопровождении истребителей, а ночью на их место вставали 2351 бомбардировщиков Королевских ВВС.

Поскольку база истребителей Люфтваффе располагалась недалеко от дома Одри в Велпе, она и ее семья стали непосредственными свидетелями самых жестоких воздушных боев за все время войны. В Харлеме жители Бейе также наблюдали бесчисленные волны самолетов союзников над головой, сопровождаемые либо немецкими зенитками, либо истребителями. Каждый день с неба падали пылающие американские, британские и немецкие самолеты, за которыми часто тянулся парашют. Двадцать третьего числа из-за ненастной погоды американские бомбардировщики по ошибке разбомбили город Неймеген, в результате чего погибло около двухсот мирных жителей.

Но, в целом, кампанию можно было считать успешной: к концу недели ВВС США и RAF сбросили почти 20 000 тонн бомб на немецкие заводы по производству истребителей и боеприпасов, уничтожив почти 40 процентов всего воздушного флота. За месяц они уничтожили 434 пилота вражеских истребителей. При этом союзники также понесли ужасные потери – немцы сбили более четырехсот самолетов, парашютные экипажи которых были либо захвачены фашистами, либо спрятаны голландским подпольем.

Многие из раненых пилотов оказались в больнице Велпа – недалеко от того места, где жила Одри, – и она превратилась во временный штаб Сопротивления. Оказалось, что все врачи, работающие там, прятали у себя дома евреев[34]. Одним из таких врачей, особенно активно участвующих в подполье, был тридцатидевятилетний доктор Хендрик Виссер’т Хофт, которому начала помогать четырнадцатилетняя Одри. Поначалу ей доверяли самые мелкие поручения, но вскоре, когда ей исполнилось 15 лет, Одри решила сделать более серьезный вклад в Сопротивление. Профессионально владея искусством балета, Одри начала давать частные танцевальные представления в близлежащих домах, жертвуя вырученные средства на нужды Сопротивления.

* * *

26 февраля в Бейе было относительно спокойно. Даже слишком тихо для таких обстоятельств. Но вот вернулись несколько постоянных гостей – Йоси, Мэри, Ронни и Марта, и дом снова превратился в центр Сопротивления.

Однажды днем несколько подпольщиков, среди них Рейноут Сьерцема (работавший под псевдонимом «Арнольд»), лидер Сопротивления Харлема, встретились в гостинице Бейе, чтобы обсудить дальнейшие планы. Во время разговора в комнату ворвалась Корри.

«Послушайте, у нас закончились деньги. А есть люди, которые отчаянно в них нуждаются. Давайте вместе помолимся о том, чтобы эти деньги нашлись!»

Удивленные участники Сопротивления посмотрели друг на друга. Обычно они решали проблемы другими способами. И все же они находились в Бейе, и Корри имела право помогать по-своему, особым образом. Все послушно склонили головы.

«Мы – Твои слуги и выполняем эту работу во имя Твое, – молилась Корри. – Если мы не сможем сделать необходимого из-за нехватки денег, пострадает Твой промысел, Господи».

Пока Корри молилась, раздался звонок в дверь, и Марта вышла, чтобы открыть. Корри закончила молитву, и Марта вернулась, держа в руках брошенный перед дверью конверт.

В нем было пятьсот гульденов.

Утром 28 февраля, в холодный и пасмурный день, Корри лежала в постели больная гриппом, у нее болело все, что могло болеть – голова, суставы, горло. Йоси, Мэри и Теа вошли к ней в комнату, чтобы положить в Келью ангелов постельное белье и пижамы. Когда они ушли, Корри попыталась снова заснуть, но появилась Бетси с горячим чаем.

«Прости, что бужу тебя, Корри. Но в магазин пришел человек, который настаивает на разговоре с тобой лично».

«И как он представился?»

«Он только сказал, что он из Эрмело. Я никогда раньше его не видела».

Корри села, отхлебнула чаю, оделась и направилась вниз. Уже на верхней площадке лестницы она почувствовала головокружение и ухватилась за поручень. Так, едва переступая, она добралась до магазина и увидела невысокого рыжеватого мужчину.

«Госпожа тен Бум!»

Корри попыталась встретиться с ним взглядом, но он смотрел на ее рот. «Чем могу помочь? Вы пришли по поводу часов?»

«Нет, – сказал он, – по гораздо более серьезному поводу!»

Корри снова попыталась поймать его взгляд, но теперь он кружил вокруг ее лица.

«Госпожа тен Бум, моя жену арестовали в Алкмаре. Видите ли, мы прятали евреев. Если она не выдержит допросов, на карту будут поставлены жизни нескольких человек».

«И чем же я могу вам помочь?»

«Мне нужно шестьсот гульденов. В полицейском участке Эрмело есть человек, которого можно подкупить за эту сумму».

История казалась странной. Города Алкмар и Эрмело находятся примерно в 113 км друг от друга. Если его жену арестовали в Алкмаре, как мог помочь полицейский из Эрмело?

«Я бедный человек, – продолжал он, – и мне сказали, что у вас есть нужные контакты».

«Контакты?»

Мужчина ничего не ответил, и Корри спросила, может ли он предоставить рекомендации, чтобы убедиться, что она может ему доверять[35].

В случае незнания кодовых слов можно было сослаться на названия дружественных подпольных организаций. От мужчины, стоявшего перед ней, Корри не услышала ни того, ни другого.

Рекомендаций у просителя не оказалось. «Госпожа тен Бум! Это вопрос жизни и смерти! Если я не выкуплю жену прямо сейчас, ее отвезут в Амстердам, и тогда будет слишком поздно».

Корри раздумывала над его словами. Если его жену поймали за укрывательство евреев, ее отвезут в Амстердам, а когда она окажется там, будет действительно слишком поздно. Она велела ему вернуться через полчаса, пообещав найти необходимую сумму.

Мужчина поблагодарил ее, и Корри отправила курьера в банк, чтобы снять со счета шестьсот гульденов. Отдав поручения, она начала медленно подниматься обратно по лестнице. Теперь высокая температура превратилась в холодный озноб. Она разделась, выпила лекарство и забралась обратно в постель. В очередной раз ее вынудили принять поспешное решение, чтобы помочь подполью, и теперь она хотела просто поспать. Завтра новый день, думала Корри, и нужно будет где-то раздобыть продовольственные карточки. Хотя бы сегодня Корри сделала все, чтобы спасти жену этого человека.

Но все, что он сказал ей, было ложью.

Глава 13

В ловушке

ЗЗЗЗЗСТ. ЗЗЗЗЗСТ. ЗЗЗЗЗСТ.

Тревожный звук домашней сигнализации, один жужжащий звук за другим.

Балансируя между сном и реальностью, Корри услышала шорох одежды, а затем шепот: «Быстрее! Быстрее!»

Она села на кровати и обнаружила, что мимо нее бегут ее поселенцы. Марта и Ронни уже заползали в Келью ангелов, в дверях появился Йоси. Его лицо было пепельно-серым, трубка и пепельница дребезжали в руке. Мэри, влетевшая следом, протолкнула его вперед, за ней последовали два гостивших в Бейе агента Сопротивления, Арнольд и Ханс[36]. Она лихорадочно сосчитала в уме – шесть – и закрыла раздвижную панель. Внизу она услышала, как хлопнули двери, по лестнице застучали шаги.

Оглядев комнату, она заметила свой портфель, в котором были документы с именами и адресами подпольщиков. Схватив его, она рванула раздвижную дверь, швырнула его внутрь и снова захлопнула дверь. Ее «тюремная сумка» лежала рядом с ней, именно ее Корри бросила перед входом в тайник, скинула домашний халат и прыгнула в постель.

Секундой позже дверь ее спальни распахнулась. «Имя!?» – взревел высокий, грузный мужчина.

На нем была синяя форма, и Корри предположила, что он из гестапо. «Что?» – спросила она, поднимаясь.

«Назовите свое имя!»

«Корнелия тен Бум».

«У нас здесь еще одна, Уилльямс», – крикнул мужчина в сторону двери. Он снова повернулся к Корри. «Вставайте и одевайтесь немедленно!» Корри потянулась за одеждой, мужчина просмотрел свои записи. «Значит, главарь этого притона – вы! Где вы прячете евреев?»

«Я не понимаю, о чем вы говорите».

Мужчина рассмеялся. «О подпольных организациях вы, конечно, тоже ничего не знаете. Ну мы еще посмотрим!»

Корри натянула одежду прямо поверх пижамы, мужчина снова залаял. «Где находится ваша секретная комната?»

И снова Корри изобразила полное неведение.

«Ну ничего. Мы знаем, что у вас в этом доме спрятаны евреи, и мы их из-под земли достанем. Мы обыщем этот дом, вывернем все наизнанку. Мы будем охранять дом, пока эти ваши крысы не сдохнут от голода и превратятся в мумии!»

Корри решила было прихватить свою тюремную сумку, но, поскольку та лежала аккурат перед секретной дверью, она решила не привлекать к ней лишнего внимания. Она вышла из комнаты без всего, готовая встретиться лицом к лицу с опасностью, которая, как она прекрасно знала, давно уже висела над их домом. Все еще ощущая слабость после перенесенного гриппа, женщина начала осторожно спускаться по лестнице. Однако агент гестапо толкнул ее сзади, и она, споткнувшись, пошла побыстрее.

Спустившись вниз, Корри обнаружила в гостиной массу народа: Опа, Бетси, Виллем, Нолли, господин Инеке и Дженни ван Данциг, а также гости, пришедшие к Виллему изучать Библию. Уилльямс, агент гестапо, который накануне допрашивал Ганса Поли, увлеченно рылся в серебре и драгоценностях, вываленных на обеденный стол.

Взглянув направо, Корри заметила, что знак «Alpina watch» – условный код дома Бейе, обозначавший для работников Сопротивления, что «внутри все чисто», так и висел на окне. Притворившись, что споткнулась, Корри сбила табличку с подоконника. Уилльямс услышал, как она упала на пол, и подошел.

«Это был сигнал, не так ли?» Он вернул табличку на окно.

Ловушка осталась открытой.

Агент, который привел Корри вниз, подсказал Уилльямсу: «По моей информации, именно она лидер всей группировки».

Уилльямс взглянул на Корри и обратился к подельнику: «Ты знаешь, что делать, Каптейн».

Каптейн схватил Корри за руку и потащил ее вниз по ступенькам, ведущим в магазин. У входной двери караулил солдат, Каптейн приказал Корри снять очки. Когда она это сделала, он прижал ее к стене.

«Говори, где евреи?»

«Здесь нет никаких евреев».

Каптейн ударил Корри по лицу. «Где ты прячешь продовольственные карточки?»

«Я не знаю, о чем вы».

Каптейн ударил ее снова, сильнее. Колени Корри подогнулись. Она взяла себя в руки и попыталась опереться на астрономические часы, но прежде, чем она успела произнести хоть слово, он начал снова и снова бить ее по лицу.

«Где евреи?» Еще удар.

«Показывай секретную комнату!»

Корри чувствовала вкус крови во рту. После перенесенной болезни и безжалостных ударов она настолько ослабела, что почти потеряла сознание. В ушах у нее звенело, из последних сил она вскрикнула: «Господь Иисус, защити меня!»

Занесенная для еще одного удара рука Каптейна остановился в воздухе: «Если ты еще раз произнесешь это имя, я убью тебя!»

Голова Корри раскалывалась, она пыталась удержаться на ногах. Каптейн отказался от дальнейшей «беседы», пробормотав что-то о «тощем», который после поговорит эффективнее. Он затолкал ее обратно вверх по лестнице и усадил на стул в столовой. Затем Каптейн схватил Бетси и вывел из комнаты ее.

Наверху Корри слышала стук и царапанье: агенты гестапо обыскивали дом. Затем раздался звонок во входную дверь. Уилльямс побежал вниз, чтобы открыть, и Корри услышала обмен репликами. «Вы слышали? – спросила женщина. – они взяли Оома Германа!»

Корри откинулась на спинку стула. Пиквик. Схвачен руководитель харлемского подполья и близкий друг семьи Тен Бумов.

Уилльямс подыграл, вынудив женщину сообщить подробности, затем надел на нее наручники и отвел наверх.

В этот момент в комнату, спотыкаясь, вошла Бетси. Ее губы распухли, на щеке расплывался синяк.

«Тебя били?» – спросила Нолли с другого конца комнаты. «Да, – ответила Бетси, вытирая кровь с губы, – и мне так жаль человека, который это сделал».

«Арестованным запрещено переговариваться!» – крикнул Каптейн.

Мгновение спустя другой немец принес из магазина коробку с часами, принадлежащими евреям, а затем по лестнице спустились еще два агента, с радио, хранившемся под лестницей.

«Какие перед нами законопослушные граждане, а!» – Каптейн ухмыльнулся. «Старик! – сказал он, указывая на Опу. – я вижу, ты веришь в Библию. Скажи мне, что там сказано о подчинении власти?»

Опа знал, что он имел в виду наставление Павла Римлянам[37] о повиновении руководящим органам, но в книге содержались и другие наставления.

«Бойтесь Бога, почитайте королеву».

«Это неправда; в Библии этого не сказано».

«Да нет же, так и написано Бойтесь Бога и почитайте короля, просто в нашем случае это королева».

В этот момент в холле зазвонил телефон. Уилльямс дернул Корри за запястье и потащил ее к аппарату. «Ответьте!» – скомандовал он, держа телефон между ее и своим ухом.

Корри постаралась произнести как можно более сухо: «Резиденция и магазин тен Бумов».

«Госпожа тен Бум, – выпалил звонивший, – вы в ужасной опасности! Арестовали Германа Слуринга! Они все знают! Будьте очень осторожны!»

Не успел абонент повесить трубку, как телефон зазвонил снова. Уилльямс продолжал держать Корри и телефон, и женщина повторила сухое приветствие.

«Оом Герман доставлен в полицейский участок, – произнес звонивший. – Это означает, что они в курсе всего».

Корри повесила трубку, и Уилльямс вернул ее в столовую. Другой агент гестапо, которого Корри раньше не видела, вошел и сказал: «Мы обыскали все помещение, Уилльямс. Если здесь и есть потайная комната, то ее построил сам дьявол».

Уилльямс пристально посмотрел на Бетси, затем на Опу, затем на Корри. «Здесь есть потайная комната. И там сейчас кто-то прячется, это понятно и так. Ну ладно. Охрана будет стоять вокруг дома ровно до тех пор, пока все не превратятся в мумии».

Уилльямс приказал всем подняться на ноги, ввели Виллема и тех, кто обсуждал Писание в кабинете. Уилльямс сообщил, что присутствующие арестованы и все вместе отправятся в полицейский участок на Смедестраат, примерно в ста шагах от Бейе.

Выйдя на улицу на пронизывающий холод, Корри задрожала и так тряслась всю дорогу в участок. Внутри, в вестибюле, толпилось множество немецких солдат, очевидно, ожидающих перевода арестованных в тюрьму. Уилльямс загнал их группу в большую комнату, которая когда-то использовалась как гимнастический зал, и велел им сесть на разбросанные повсюду маты. Корри вглядывалась в разные группы арестованных вокруг себя и узнала нескольких своих соседей, но Пиквика в помещении не было.

* * *

«Кто здесь?» – спросил голос в темноте.

Один за другим Марта, Мэри, Йоси, Ронни, Арнольд и Ханс прошептали свои имена. Через несколько мгновений они проверили свои припасы, но те оказались жалкими – одеяла, простыни и несколько крекеров. Ни воды, ни еды. Они попытались устроиться поудобнее, но пространство тайника было настолько тесным, что двоим пришлось стоять, пока остальные четверо сидели.

Так они и маялись, меняясь местами в течение нескольких часов. Вскоре обнаружилась еще одна непредусмотренная деталь: после стольких репетиций, десятки раз отработанных сценариев, никому и в голову не пришло, что, если придется сидеть взаперти в течение нескольких часов, нужно было продумать вопрос с туалетом.

С наступлением ночи воцарилось отчаяние. Как они вообще выберутся отсюда? Корри, Бетси, Опа и все, кто был в доме во время налета, были арестованы, а никто другой не знал, что кто-то прячется в Келье ангелов.

В один прекрасный момент в дверь переулка Бейе раздался звонок, и не простой, а зашифрованный: три коротких звонка означали, что пришел проверенный, осведомленный подпольщик. Каждый человек, позвонивший таким образом, мгновенно попадал в лапы поджидавшего гестапо, но предупредить своих было некому.

Петер отпустил дверной звонок и отступил в тень.

Мужчина с низким голосом открыл дверь и пригласил его войти. Петер не знал этого человека, но работники Сопротивления и до этого часто открывали входную дверь. Мужчина повел его вверх по лестнице в гостиную. В большинстве случаев, навещая родных, Петер заставал тен Бумов и нескольких евреев за чтением или слушанием радио. Однако сейчас перед ним сидела группа незнакомцев. Один за другим присутствующие представились членами подполья. Они пригласили Петера сесть и присоединиться к беседе.

«У нас очень печальные новости, – сказал один из них. – Часть тайной организации разоблачена, на многих объектах наши планы расстроены. Нацисты узнали о нашей работе, и, что еще хуже, схватили дядю Германа».

Петер оглядел комнату. Казалось, все смотрели на него, ожидая какого-то ответа. Что-то было не так. Он вспомнил, что они даже не проверили его как члена подполья на кодовые слова. Он ничего не ответил и никак не отреагировал.

«Мы должны что-то сделать и немедленно! – добавил другой. – Что вы думаете о захвате тюрьмы, в которой содержится дядя Герман?»

Петер продолжал хранить молчание.

«Есть только одна загвоздка, – сказал первый говорящий, поворачиваясь к Петеру. – Нам не хватит оружия, чтобы успешно справиться с таким опасным предприятием. Возможно, вы могли бы помочь с этим?»

Петер продолжал играть роль: «Я прошу прощения, сэр. Вы уверены, что не произошло какого-то недоразумения? Я помощник священника. Если бы я мог помочь вам с чем-то в рамках своих обязанностей, я рад быть полезным. Мне действительно жаль, что я не понимаю, о чем речь. А теперь, если вы меня извините, я должен идти. У меня еще дела».

Петер поднялся и направился к двери, перед ним мгновенно оказался мужчина с револьвером наготове.

«Я думаю, тебе лучше присесть, парень. Ты арестован».

Петер сел и поморщился, услышав, как снова и снова секретным кодом звонят в дверь Бейе – сейчас еще больше подпольщиков попадутся в лапы гестапо. Позже тем же вечером его и несколько других членов Сопротивления доставили в полицейский участок. Оглядевшись, он увидел Опу, Корри, Бетси, Виллема, а затем еще около тридцати своих друзей, которых схватили во время рейда в Бейе. Еще один взгляд, и он вздрогнул: арестовали даже его мать.

«Давайте здесь потише!» – крикнул голландский полицейский. Он наклонился и еле заметно сказал что-то Виллему, а затем снова рявкнул: «Туалеты на заднем дворе. Выходить можно только по одному и под конвоем».

Виллем подошел к Корри и присел рядом. «Он говорит, что в туалетах можно смыть компрометирующие бумаги, если достаточно хорошо измельчить».

Корри проверила свои карманы, но нашла только несколько клочков бумаги и немного денег в бумажнике.

Один за другим люди направлялись наружу. Для Хенка ван Риссена, лидера подполья, арестованного в ходе рейда, очередь могла наступить слишком поздно. Его карманы были набиты записками участников Сопротивления, при этом, очень удивительно, что его не обыскали сразу же в Бейе. Оказавшись в туалете, он закрыл за собой дверь и начал сбрасывать контрабанду в унитаз. Ее оказалось так много, что унитаз засорился. Он несколько раз спустил воду, чтобы прочистить слив.

Когда он вышел, полицейский поинтересовался, успел ли он от всего избавиться. Поняв, что офицер был верным голландцем, Хенк при нем же проверил свои карманы и обнаружил, что он забыл одну бумажку – с шуткой о Гитлере.

«Давайте мне быстро, – сказал офицер, – я сам выброшу».

Хенк поспешно отдал бумажку, следующим на очереди в мужской туалет оказался Петер. Он закрыл за собой дверь и заметил, что некоторые бумаги Хенка всплыли на поверхность. Он снова попытался смыть, но ничего не получалось, поэтому он протолкнул их рукой.

Поздно вечером того же дня, прежде чем все попытались уснуть, Опа собрал возле себя тен Бумов и попросил у одного из охранников Библию, которую они забрали у Виллема. Охранник вернул книгу, и Опа поручил Виллему прочитать вслух Псалом 90.

«Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: “Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!”»

Когда Виллем закончил, Опа помолился, такой же спокойный и умиротворенный, каким был всегда. Он просил Бога оставаться рядом с каждым из своих детей, предвидя, что вскоре их разлучат.

Корри, однако, оставалась потрясенной и безутешной. В конце концов, они старались на благо Господа, так где же теперь были их ангелы-покровители? Она начала плакать, и Бетси, сидевшая рядом с ней, напомнила ей, что Бог действительно защищает тех, кто верит в Него, но Его покровительство касается их душ, а не их земной жизни или физического благополучия. Бетси заверила Корри, что Бог пребудет с ними – даже в самом глубоком аду – и даст им мужество встретиться лицом к лицу с тюрьмой.

Затем Бетси помолилась за Корри и за всех причастных.

* * *

Шестеро пленников сидели и стояли в своем тайнике; дважды прозвучал перезвон колоколов церкви Святого Баво: два часа ночи, из-за голода и тесноты никто не смог уснуть.

Откуда-то из глубины дома послышались немецкие голоса.

Несколько мгновений спустя немцы вошли в комнату Корри и начали колотить по всему: по стенам, по полу и, наконец, по их фальшивому бельевому шкафу. Секундой позже шестеро бедолаг услышали самый страшный звук, который они только могли себе представить.

Раскалывающееся дерево.

Глава 14

Благословенная семья

Треск дерева означал только одно: гестаповцы рылись в бельевом шкафу. Все, кто находился в Келье ангелов, затаили дыхание. Они не знали глубины дерева в передней части шкафа; стоило немцам попытаться открыть панельную дверь, и все будет кончено.

Йоси начал молиться вполголоса на иврите: «Я буду уповать на Адонаи, и никто не сможет причинить мне вред…»

Кто-то зажал ему рот.

«Замолчи, Йоси! – прошептал голос. – Так ты выдашь нас». Они молча ждали, пока снаружи ломали деревянные панели. Вход в Келью ангелов пока остался нетронутым. Через несколько минут они поняли, что гестапо разбивает пол в комнате Корри. Пока их это не касалось, но надолго ли? Когда немцы поймут, что под полом ничего нет, дело, скорее всего, дойдет до бельевого шкафа.

* * *

На следующее утро с первыми лучами солнца узникам, сгрудившимся в спортзале, принесли булочки. Той ночью поспать удавалось урывками, и Корри то и дело пыталась подремать, прислонившись спиной к стене. В полдень в комнату вошли солдаты и приказали всем встать. По словам немецкого офицера, вся арестованная группа должна была сесть в автобус, ожидающий у входа.

Бельевой шкаф с дырой в кирпичной стене, открывающей Келью ангелов

Снаружи вокруг полицейского участка собралась большая группа жителей Харлема. Корри, Бетси и Опа шли вместе, и когда толпа увидела «Великого старика», прокатился гул вздохов, шепота и рыданий. Перед арестованными стоял заведенный зеленый автобус, сзади находились солдаты. Корри и Бетси подхватили Опу за руки, чтобы помочь ему спуститься по ступенькам участка, и замерли.

Спотыкаясь, мимо них – окруженный двумя солдатами – прошел Пиквик. Он был без пальто и шляпы, лицо покрыто синяками и засохшей кровью.

* * *

Двигаясь по проходу в автобусе, Петер нашел Пиквика и сел рядом с ним. Даже просто находиться рядом с другом и единомышленником показалось облегчением, но человеку, которого он всегда знал как жизнерадостного дядю Германа, сейчас было совсем не до веселья. Пиквик положил свою руку, полную сопричастности и уверенности, на руку Петера.

«Петер, мне пришлось несладко. Они только и делали, что били меня; ты знаешь, как они любят это дело. В конце концов я настолько измучился, что в минуту своей слабости помолился, чтобы Господь дал мне умереть. Правда я сразу вспомнил, что таких молитв, нам, христианам, произносить не положено, и я попросил Господа простить меня за эту слабость».

Говоря, Пиквик повернулся к Петеру. Его лицо было настолько обезображено, что его практически было не узнать. Герман потянулся за чем-то в кармане, и когда он разжал руку, Петер ахнул.

На ладони лежали несколько зубов дяди Германа.

Корни остались целы.

* * *

В Бейе положение шестерых попавших в ловушку стало совершенно невыносимым. На второй день заточения Келья ангелов больше походила на карцер. Все хотели пить и есть, но хуже всего переносилось отсутствие удобств. Чтобы жидкость не просачивалась через пол и стены, они мочились на разорванные в клочья простыни. Для прочего нашлось маленькое ведерко, Ронни умудрился и его случайно опрокинуть. Вонь стояла тошнотворная.

Напряжение и страх довели тревогу до опасного уровня, только Йоси и Марта успокаивали своих друзей. «Если доверяешь Всевышнему, – уговаривали они, – Он будет всегда с тобой и защитит твою душу».

Тем не менее мысль беспрестанно кружилась в голове у каждого: как долго они смогут продержаться?

* * *

Корри, Бетси, Опа, Нолли и Петер смотрели в окна, и скоро поняли, что автобус выезжает из Амстердама на юг, скорее всего, в тюрьму, но куда именно?

Через два часа они прибыли в Гаагу, и автобус остановился перед новым зданием. Среди заключенных ходили слухи, что именно там располагалась штаб-квартира гестапо, центральный комитет, отвечавший за работу нацистской партии по всей Голландии. Все вышли, и Корри заметила, что Пиквика с ними уже не было.

«Alle Nasen gegen die Mauer! – крикнул кто-то. – Всем встать лицом к стене».

Тен Бумы подчинились и повернулись лицом к серой каменной стене, какой-то сердобольный солдат подал Опе стул. Прошло несколько часов, а группа арестованных так и стояла на одном месте, не двигаясь и не разговаривая.

«Петер, помолись за меня! – попросила стоящая рядом с сыном Нолли. – Мне кажется, я не могу больше стоять».

Стоя лицом к стене, Петер потянулся, взял мать за руку и начал молиться.

«Мне получше, – сказала она мгновение спустя. – Слава Тебе, Господи».

Ближе к вечеру охранник загнал их в комнату для обработки, и Корри заметила, что документами занимались все те же Уилльямс и Каптейн. К ним одного за другим подводили заключенных, а те по седьмому кругу задавали стандартные вопросы: имя, адрес, род занятий. Зафиксированные ответы каждого арестованного Уилльямс или Каптейн диктовали третьему человеку, набиравшему данные на пишущей машинке.

Надзиравший за помещением офицер гестапо увидел Опу и обратился к коллегам.

«Вы только посмотрите на этого старика! Его точно нужно было привозить сюда? Эй ты, старик! – Виллем помог Опе добраться до стола, за которым сидел благодушно настроенный офицер. – Я бы хотел отправить тебя домой, старина. Я поверю тебе на слово, если ты пообещаешь, что больше не доставишь никаких неприятностей».

«Я с радостью пойду домой, – спокойно ответил Опа, – и завтра снова открою двери своего дома любому нуждающемуся человеку, который постучится в них».

Агент гестапо нахмурился. «Пошел в строй! Быстро проваливай!»

Обработка данных арестованных продолжалась до позднего вечера, после чего всех препроводили в кузов большого армейского грузовика. Опа был слишком слаб, чтобы взобраться на кузов грузовика, двоим солдатам пришлось поднимать его.

К тому времени, как они добрались до места назначения – тюрьмы Схевенинген – уже стемнело. За автобусом захлопнулись огромные железные ворота, процедура повторилась – внутри всем велели встать лицом к стене. Корри держалась поближе к отцу, которому снова разрешили сесть на стул.

Наклонившись вперед, она поцеловала его в лоб. «Да пребудет с тобой Господь, отец». «И с тобой, дочь моя».

У Опы был совершенно ангельский вид, и Корри вспомнила недавний разговор ее отца с кем-то, кто предупреждал его об укрывательстве евреев. «Если вы будете упорствовать… вы в конечном итоге окажетесь в тюрьме, а в вашем деликатном состоянии вам такого никогда не пережить».

«Если мне суждено умереть в тюрьме, – ответил тому человеку Опа, – я сочту за честь отдать свою жизнь за древнейший Божий народ».

Как раз в этот момент Корри услышала, как охранники распределяют семью тен Бумов по камерам: Бетси – в 314, Корри – в 397, Опу – в 401, а Нолли – не сказали, в какую.

«Женщины-заключенные, следуйте за мной!» – раздался резкий голос.

Бетси взяла Корри за руку, и они вместе пошли за охранником по длинному коридору, в конце которого стоял еще один стол для допросов. Здесь тюремный служащий забрал оставшиеся личные вещи, и Корри пришлось отдать свои часы и бумажник с деньгами. Охранник указал на золотое кольцо, подарок матери, которое Корри носила всю жизнь – она отдала и его тоже.

Затем другой охранник повел арестованных по коридору и зачитал по списку, какую камеру займет каждый из них. Бетси завели одной из первых, дверь захлопнулась прежде, чем Корри успела попрощаться с сестрой. Следующей была Нолли.

Очередь продолжалась, добрались до 397-й камеры.

«Тен Бум, Корнелия».

Корри вошла в маленькую камеру, где уже на соломенных циновках сидели три женщины, еще одна полулежала на одинокой койке.

«Этой уступите раскладушку, – сказал охранник. – Она больна».

«Нам не надо здесь больных!» – крикнула одна из заключенных.

Проигнорировав замечание, охранник закрыл дверь.

«Простите меня, я вынуждена потеснить вас в этом и без того ограниченном пространстве», – сказала Корри своим сокамерницам.

Удивительно, но женщины проявили внимательность: поделились хлебом и водой, позволили ей занять раскладушку. Корри поела, а затем повалилась на лежанку, плотно завернувшись в пальто, и мгновенно заснула.

В промежуточной зоне своей очереди ждали Петер и Опа. Предполагая, что его будут обыскивать, Петер беспокоился о тайно пронесенном карманном Новом Завете. Он понимал, что не сможет взять книгу в камеру, но и не хотел расставаться с единственной драгоценной вещью, которая была ему так нужна в неволе. Пока охранник был занят другим заключенным, Петер сунул руку в задний карман и вырвал из Библии несколько страниц. Внимание охранника все еще было приковано к чему-то другому, поэтому Петер смял страницы в комок и, притворившись, что чешет ногу, засунул комок себе в ботинок.

Через несколько минут он услышал, как объявили его имя, и быстро помолился: «О Господи, пусть они забудут про мои туфли».

Охранник обыскал каждый из его карманов, вывернув их наизнанку. Вытащив Новый Завет, офицер усмехнулся и швырнул книгу в угол.

Затем он приковал Петера цепью к другому заключенному, и они двинулись по коридору вслед за охранником. Прежде чем они подошли к камере, Петер увидел Опу – старик сидел так умиротворенно, точно дома в своем любимом кресле, – и потянул за цепь, чтобы попросить другого заключенного вместе подойти к нему.

Петер поцеловал деда в макушку и прошептал: «Я пойду в свою камеру. Еще увидимся, дедушка».

Каспер взглянул на внука со спокойной улыбкой. «Да пребудет с тобой Бог, мой мальчик. Посмотри, как Бог благословляет всю нашу семью!»

Петеру пока не совсем удавалось увидеть в тюремном заключении Божье благословение, но это, скорее всего, потому что он все еще учился у Великого старика из Харлема. В тот прискорбный момент все, на чем сосредоточились его мысли, – это комок в ботинке, на который было больно наступать. Когда он наконец пришел в свою камеру, и охранник закрыл за ним дверь, Петер снял обувь, чтобы выяснить, какие страницы ему удалось урвать. Расправив листы, он обнаружил, что ему достались первые двенадцать глав Книги Деяний. Уместно, подумал он, ведь именно в этом разделе содержались истории о преследованиях христиан первого века, когда они жили среди людей, презиравших их веру.

Наступила очередь Опы, и охранник отвел его в камеру 401. Как и у Корри, его сокамерники сразу поняли, с каким вдохновленным спокойствием им придется соседствовать. Каспер тен Бум воспринимал тюрьму подобно мосту и говорил о смерти как о «возвращении домой».

Среда, 1 марта, 1944

Магазин Бейе, Харлем

Пойманная в ловушку шестерка дошла до предела человеческих возможностей. Они находились в заточении уже три дня. Они были голодны, обезвожены, недосыпали и мучились клаустрофобией, в их маленькой коробке воняло, как в подземной канализации. Пришло время что-то предпринять. Еще немного в этой адской дыре, и все погибнут.

Евреи хотели попытаться сбежать. Согласно плану, они должны были подняться на крышу и совершить прыжок с Бейе на водосточный желоб соседнего дома, длиной в 2,5 метра. Арнольд усомнился, смогут ли женщины совершить такой прыжок, и предлагал ждать и надеяться на помощь подполья, которая может подоспеть в любой момент.

Несчастные пришли к компромиссу, решив, что, если помощь не прибудет до вечера, они рискнут, когда стемнеет.

В половине пятого того же дня они услышали шаги, поднимающиеся сначала по лестнице, затем в комнату Корри. Все молчали, и вдруг раздался стук, только неясно, где именно – по фальшивой стене или по бельевому шкафу. Затем раздался голос:

«Сьерцема… Сьерцема!»

Глава 15

Тюрьмы

Узники взволнованно перешептывались. Таинственный посетитель назвал настоящую фамилию Арнольда, Сьерцема, не псевдоним, который он использовал для подпольной работы. Но те, кто был сейчас по другую стороне стены, могли быть как их спасителями, так и агентами гестапо, которые подкупили или пытали кого-то, чтобы узнать настоящее имя Арнольда. Если сохранить молчание, все еще можно попробовать выбраться ночью, притом что прыжок на крышу соседнего дома будет, скорее всего, шумным, а некоторые и вовсе могут упасть и разбиться. Что ни выбрать, риск был высок.

«Мне кажется, на этот раз это наши», – прошептал Арнольд. Он нутром чувствовал, что голос исходил от товарища.

Он поднял панельную дверь.

Снаружи стояли двое полицейских.

Офицеры наклонились, чтобы взглянуть в темноту через дверь, но отпрянули от вони. Арнольд узнал в одном из них человека по имени Ян Оверзет[38], антинацистского голландца, и выполз наружу. Один за другим за ними последовали остальные. Полицейские предупредили их, что необходимо молчать, поскольку внизу так и стояли на карауле солдаты гестапо.

Офицеры всех напоили, и Йоси – после первого же жадного глотка – громогласно начал восхвалять Бога.

«Йоси, пожалуйста, – зашикали на него. – Не подставляй нас после всего, что мы пережили».

Полицейские собрали узников поближе и объяснили дальнейший план действий.

Они намеревались вывести Арнольда и Ганса на крышу, чтобы те перепрыгнули на соседний дом и спустились через слуховое окно на чердак. Оказавшись внутри, они должны будут спуститься на первый этаж и выйти на улицу через пустой магазин.

Офицеры предложили остальным дождаться темноты и попытаться всем вместе выскользнуть через боковую дверь, не выдав своего присутствия охране. Как только евреи окажутся снаружи, подпольщик отведет их в новые укрытия. Если охранники услышат и попытаются их остановить, полицейские применят свое оружие.

С этими словами голландцы сопроводили Арнольда и Ханса на крышу, откуда те благополучно спрыгнули и начали эвакуацию. Тем временем евреи сидели в комнате Корри, молясь, чтобы план сработал. Минуты тянулись, как дни, но все молчали и отчаянно надеялись.

Они прождали два часа. Наконец, в семь часов полицейские вернулись и объявили, что пора выдвигаться. Один за другим Йоси, Мэри, Марта и Ронни на цыпочках спустились по лестнице к выходу из переулка. Пока все шло хорошо.

Они медленно открыли дверь и выскользнули к ожидающим их верным подпольщикам.

Наконец, они были свободны.

* * *

На рассвете Корри проснулась оттого, что охранница загремела металлическими тарелками, наполненными какой-то жидкой кашицей. Корри было так нехорошо после болезни, что она отдала свою порцию одной из других женщин.

Где-то в середине утра охранница вернулась, чтобы забрать «санитарное ведро» и налить в таз для умывания чистой воды. Когда та ушла, Корри решила познакомиться с сокамерницами, немного узнать о каждой.

Самая младшая – девушке было всего семнадцать – оказалась баронессой. Чтобы побороть скуку, она часами ходила взад и вперед по тесной камере.

Другая женщина провела в тюрьме Схевенинген целых два года и знала это место во всех подробностях. Она могла определить по шагам, кто шел по коридору, и точно знала, сколько раз соседних заключенных вызывали на допросы.

Корри немало удивилась, обнаружив, что одной из ее новых приятельниц оказалась австрийка, прежде служившая в Вермахте. Однако немецкими тюрьмами и концентрационными лагерями управлял не Вермахт, а нацистская партия Гитлера. Таким образом, все охранники и персонал тюрьмы были членами СС – импровизированной политической полиции, презираемой профессиональными военными.

Этот разговор навел Корри на мысли о своей семье и друзьях. Всю первую неделю в тюрьме она постоянно беспокоилась о своем отце, Бетси, Виллеме и Пиквике, об отце особенно. Сможет ли он вообще есть тюремную пищу? Ее собственное состояние тоже ухудшилось, перенесенный грипп, похоже, дал осложнения: ей было трудно сидеть в течение дня, в голове стучало, болели суставы, она начала кашлять кровью.

Петер, Опа, Бетси, Нолли, Флип и Ганс тем временем томились в своих собственных камерах. Как и остальные, Петер был окружен четырьмя холодными серыми стенами, но зато через окно наверху он мог смотреть на маленький кусочек неба. Некоторое время он тяжело переживал сложившееся положение, пока однажды днем не заметил, что солнце садилось под таким углом, что его лучи падали прямо к нему камеру. Он достал вырванные из Книги Деяний страницы и начал читать при свете.

Он поражался тому, как мужественно первые христиане ожидали знака свыше. Когда сошел Святой Дух, они уверенно провозгласили Евангелие окружающим. Петер понял, что в чередовании между ожиданием и действием и есть вселенский баланс.

«В тишине моей одинокой камеры, – вспоминал он, – я ожидал Господа. Я молился о том, чтобы Он дал знак, как мне поступить».

Из головы не выходили выдержки из Евангелия от Луки 14:33, и Петер днями раздумывал над текстом: «Так и всякий из вас, кто не оставит всего, что имеет, не сможет быть моим учеником».

Всего. Это уже чересчур. Мог ли он оставить свой дом, своих родителей и все, что ему было дорого, если таково требование Господа?

Он подошел к моральному выбору, о котором писал Дитрих Бонхеффер в своей книге 1937 года «Цена ученичества»: «Когда Христос призывает человека, – писал Бонхеффер во времена борьбы с нацистами, – Он велит ему прийти и умереть».

Как и Бонхеффер, Петер присоединился к Сопротивлению, чтобы бороться с Гитлером, и оба они оказались в тюрьмах СС. А еще, помимо цели, их с пастором объединял один и тот же источник силы и освобождения: вера во Христа.

В своей камере Петер опускался на колени у табурета и молился: «Господи, чего бы Ты ни захотел, куда бы Ты ни захотел, когда бы Ты ни захотел – я пойду».

Поднимаясь после молитвы, Петер чувствовал себя неописуемо счастливым. Он вспомнил отрывки из Библии, описывающие, как Павел и Сайлас[39] пели в тюрьме, и тоже решил петь.

Тюрьма Амстелвенсевег

В Амстердаме Ганс Поли пытался справиться с бытовыми неудобствами: в камере их было четверо, а коек было только три, поэтому он спал на полу на соломенном матрасе. Тюремного питания было недостаточно: завтрак состоял из хлеба и воды, обед – либо из тушеных овощей, либо из жидкой овсяной каши, а ужин – из четырех тонких ломтиков хлеба. Чтобы унять голод, он пил как можно больше воды.

К счастью, каждую вторую пятницу Красный Крест привозил каждому заключенному коричневый бумажный пакет с пшеничным или ржаным хлебом, сыром или маслом, шоколадом или конфетами и сигаретами. «Эти передачи стали самыми яркими моментами моего пребывания в этой тюрьме, – писал он позже, – они творили чудеса с нашим моральным духом. Много раз я благословлял Красный Крест за этот бесценный и понятный символ надежды».

Тюрьма Схевенинген

8 марта Корри вызвали на первый допрос, но вопросы оказались немногочисленными и чисто символическими, и вскоре она вернулась в камеру. Тем временем хрупкое здоровье Каспера тен Бума ухудшалось с каждым часом. Его разум начал блуждать, и сокамерники запросили медицинскую помощь. На следующий день тюремный персонал, наконец, отвез его в клинику Рамар, но к моменту прибытия он уже был без сознания. На носилках в коридоре больницы Опа с честью отдал свою жизнь за евреев.

Каспер тен Бум, Великий Старик Харлема, умер 9 марта 1944 года.

Его похоронили в безымянной могиле на кладбище Лоосдуинен[40].

В следующий за тем вторник охранники заметили ухудшение состояния Корри и объявили, что ее переводят в «консультационное бюро». Через несколько минут ее, вместе с двумя другими больными заключенными, вывели на улицу к ожидающей машине, для транспортировки в Гаагу. Водитель остановился у офисного здания, и охранник провел их в помещение, похожее на медицинскую клинику.

Корри спросила медсестру за стойкой регистрации, может ли она вымыть руки, и женщина провела ее по коридору, а затем последовала за ней в туалет.

«Быстро скажите, могу я чем-нибудь помочь вам?»

Корри попросила мыло, зубную щетку и Библию.

«Я постараюсь», – ответила женщина.

После недолгого ожидания Корри осмотрел врач и объявил, что у нее предтуберкулезный плеврит[41] с выпотом[42]. Он сделал записи и положил руку ей на плечо.

«Я надеюсь, что этим диагнозом я оказываю вам добрую услугу». Корри предположила, что выданный документ служил направлением в больницу.

Когда она уходила, медсестра подбежала и сунула ей в руку маленький сверток. Вернувшись в свою камеру, Корри обнаружила в пакете два куска мыла и четыре книги Евангелия.

Два дня спустя вечером пришел охранник. «Тен Бум, Корнелия. Собирайтесь на выход».

Облегченно обрадовавшись тому, что поедет в больницу, Корри схватила пальто и попрощалась со своими сокамерницами. Охранник повел ее по коридору, но не к главному входу. Они подошли к пустой камере, и охранник жестом велел ее войти.

Номер 384. Одиночное заключение.

Корри огляделась. Камера, такая же, как и та, которую она покинула, состояла из четырех холодных серых каменных стен и койки, но здесь везде ощущался ледяной сквозняк, очевидно, из-за надвигающейся снаружи непогоды. Подойдя к койке, она отметила, что от нее чем-то воняет, и предположила, что плесенью. Не снимая пальто, она села и потянулась за одеялом.

Нет, здесь, очевидно кого-то рвало.

Немедленно почувствовав тошноту, Корри бросилась к ведру у двери, чтобы выплюнуть подступившее к горлу. В этот момент верхний свет погас, и в камере стало совсем темно.

Добро пожаловать в нацистскую тюрьму.

Утром у Корри поднялась температура, и она не могла есть. В течение трех дней санитары приносили ей еду в кровать, но аппетита не прибавилось.

Однажды медсестра принесла ей лекарство, и Корри спросила: «Можно ли мне узнать, жив мой отец?»

«Я не знаю, – ответила та, – и даже если бы знала, мне все равно не разрешили бы вам сказать».

Через несколько минут после ее ухода дверь распахнула вахтмейстерша[43].

«Если ты когда-нибудь снова осмелишься спросить медперсонал[44] о другом заключенном – о медицинской помощи, пока находишься здесь, можешь забыть».

Это переносилось труднее всего – ненависть. Все последующие дни Корри пыталась наладить контакт с этой женщиной, но безрезультатно. «Казалось, она была напрочь лишена человеческих чувств, – вспоминала Корри, – по сути своей, жесткой, враждебной и злой. Эти женщины, сотрудницы тюрьмы, были предельно черствыми и жестокими, а ведь они были единственными человеческими существами, которых я видела. Почему они всегда огрызались на нас? Я всегда желала им доброго утра, но все, казалось, мгновенно отлетало от их непробиваемой брони из ненависти».

Чтобы справиться со скукой и беспокойством, Корри начала петь. Притом что тюремные правила запрещали пение. Когда охранница услышала ее, она пригрозила Корри лишением единственного теплого блюда в день, что означало, что дневной рацион сведется к маленькому кусочку хлеба.

Что хуже – постоянный голод или вонь от грязного одеяла и подушки? Казалось, что даже соломенный матрас начал разлагаться. Примерно четыре раза за ночь Корри вставала, чтобы поправить солому, но из прогнившей постилки поднималась пыль, что вызывало у нее кашель с кровью.

Однако, несмотря на жуткие условия, у этой камеры было одно явное преимущество перед предыдущей: окно. На нем было семь железных прутьев, и оно было расположено слишком высоко, чтобы что-то разглядеть снаружи, но через него был виден квадратик неба. В пасмурные дни облака играли оттенками белого, розового и золотого, и Корри часами смотрела, как эти красавцы проплывают мимо. Оно казалось кусочком рая, и, если ветер дул с запада, доносилось немножко звуков моря.

Скоро ее болезнь немного отступила, и она начала читать Евангелие, которое помогло воспринять лишение свободы в несколько ином свете. Возможно ли, думала она, что война, тюрьма и ее страдания в камере были частью Божьего плана? Жестокость и преследования, о которых она читала на страницах Священного Писания, были ли и они образцом Божьей деятельности и замысла? «Мы все учимся, – почти столетие назад писал Святой Спургеон, – и наш великий Учитель записывает для нас много великолепных уроков на доске страданий».

И все же происходящее казалось ей странным. Оглядывая свою камеру, Корри задавалась вопросом, как теперь вообще можно вообразить победу и свободу.

Нолли тоже читала. Она тайком, спрятав в волосах, пронесла в свою камеру двенадцатую главу Послания к Евреям. Корри вдохновляли Евангелие и Книга Деяний Петра, а настроение Нолли поднималось от знаменитого отрывка из Послания к Евреям: «Посему и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, свергнем с себя всякое бремя и запинающий нас грех и с терпением будем проходить предлежащее нам поприще, взирая на начальника и совершителя веры Иисуса, Который, вместо предлежавшей Ему радости, претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел одесную престола Божия. Помыслите о Претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими».

Когда Петер не читал, он старался извлечь максимальную пользу из своего пустого времяпрепровождения. Однажды его внимание привлек случайно найденный в камере кусок металла, отражающий солнечные лучи – оказался старый ржавый гвоздь. Оторвав его от цемента, он начал каждый день царапать им стену. Вскоре он вырезал цитату из Послания к Римлянам 8:31: «Zo God voor ons is, wi ezal tegen ons zijn?» Если Бог за нас, то кто может быть против нас?

Ночью, когда охранники редко и неохотно проверяли камеры, он гвоздем рыл небольшое отверстие в полу под своим столом. Через некоторое время пол закончился, Петер увидел свет с другой стороны и наклонился, чтобы посмотреть, до чего он дорыл.

На него смотрел чей-то глаз.

Глава 16

Лейтенант Рамс

Человека из камеры снизу звали Джерард, его обвиняли в шпионаже, преступлении, караемом смертной казнью. Он знал, что его скоро казнят, и Петер начал с удвоенным рвением делиться с ним Евангелием. Вскоре Петер начал сворачивать страницы в форме соломинок и передавал их вниз.

«Таким образом и многими другими разнообразными способами, – позднее вспоминал он, – Слово Божье путешествовало по безнадежной тюремной тьме. Оно несло силу и помощь отчаявшимся, уверенность сомневающимся и будило веру в охваченных страхом сердцах».

Тюрьма Амстелвенсевег

Ближе к концу марта Гансу Поли велели собрать свои вещи: его переводили. Когда охранники собрали заключенных и пригнали их на железнодорожную станцию, пошел слух о пункте назначения: Амерсфорт.

Ганс съежился. Амерсфорт, в транзитном лагере гестапо, печально известном голодом и зверствами, заключенных заставляли стоять на улице по стойке смирно в течение нескольких часов, независимо от погоды. Были истории и похуже. Охранники СС завели себе забаву заставлять заключенных ползти на животе, пока сами они прыгали им на спины и колотили прикладами винтовок. Любой, кого ловили при попытке к бегству или уличали в нарушении тюремных правил, отправлялся в одиночное заключение в «Бункер» – темную, как ночь, камеру под землей. Здесь людей держали в полной темноте месяц, два месяца, даже три месяца[45].

Однако у Ганса на уме были дела посрочнее. Он заранее написал два письма – одно Миес и одно родителям, – наконец-то пришел момент попробовать их отправить. Когда поезд замедлил ход, приближаясь к переезду, он выбросил конверты в окно в надежде, что кто-нибудь найдет и доставит их по адресу.

Прибыв на станцию Амерсфорт, Ганс в числе остальных направился к тюрьме. Место выглядело зловеще: двойной забор из колючей проволоки, сторожевые вышки с пулеметами, прожекторами, патрулирующие солдаты с собаками.

«Йоханнес Поли!» – крикнул кто-то.

Ганс шагнул вперед, и охранник сунул ему в руку полоску ткани с номером. С этого момента Ганса Поли превратился в заключенного под номером 9238.

Тюрьма Схевенинген

11 апреля Корри отправила домой письмо, адресованное «Нолли и всем друзьям»[46].

«Я в порядке, – писала она. – У меня тяжелый плеврит, но сейчас состояние значительно улучшилось, за исключением того, что я еще кашляю. Я чудесным образом приспособилась к этой одинокой жизни, и я постоянно общаюсь с Богом».

Не зная, что ее отец уже умер, Корри писала: «Труднее всего – постоянно переживать за Бетси, и особенно за отца. Еще я очень беспокоюсь о часах наших клиентов (евреях в Келье ангелов), оставленных в пустом доме. Только Спаситель отводит все мои тревоги, страх, тоску по дому. Даже доктор сказал мне на осмотре: “Вы всегда на удивление жизнерадостны”. Я пою про себя почти все дни напролет, ведь нам действительно есть за что благодарить Создателя – просторная камера, три бутерброда от Красного Креста, дополнительные полтарелки каши, Господь никогда не оставляет нас!»

«Жизнь здесь течет в рамках совсем другого измерения, – написала она в заключение. – Беспрестанно приходится пробираться чрез время. Я даже удивлена, что ко всему до такой степени привыкла. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне. Иногда сумерки сгущаются, но Спаситель дарует Свой свет, и это всегда чудо».

В тот же день Бетси написала письмо дочери Нолли, Коки. «На меня обрушился поток больших вод, – писала она племяннице, – но я не отчаиваюсь ни на мгновение. Господь теперь так близок ко мне, как никогда прежде в моей жизни. Даже в те первые ужасные дни я с первого момента почувствовала Его близость, я смогла приспособиться к своей камере и тюремной жизни. Я хорошо сплю и ни разу не простудилась. Поначалу, из-за нервозности, мой желудок не принимал тюремной пищи. Я почти ничего не могла есть и некоторое время голодала. Через месяц такого поста я обратилась к врачу, и теперь мне дают вкусную кашу, все наладилось. Я очень скучаю по тебе и жду новостей от Виллема, Петера [и] Корри».

15 апреля Корри исполнилось пятьдесят два года. Все эти годы ее день рождения всегда сопровождался праздником в кругу семьи. В этом году она встречала новый год своей жизни в одиночной камере. Ни семьи, ни друзей. Никакого торта. Никаких подарков. Никакого пения. Только четыре серые стены и тишина.

Письмо Корри Нолли от 11 апреля 1944 года

Корри решила устроить праздник сама себе. Она начала петь детскую песенку «Невеста харлемского дерева», но почти сразу же кто-то постучал в ее дверь.

«Ну-ка тихо там! Одиночные заключенные должны отбывать наказание в тишине!»

Письмо Бетси своей племяннице Коки от 11 апреля 1944 года

Этот запрет казался Корри особенно болезненным; в течение пятидесяти лет она жила в Бейе, всегда полном шума, песен и смеха. Однако сегодня ее день рождения пройдет в тишине. Два дня спустя она, тем ни менее, получила самый роскошный подарок, впервые с момента ареста ей разрешили принять душ. Душевая комната оказалась просторной, и даже при том, что и здесь строго соблюдалась тишина, Корри наслаждалась даже тем, что просто видела живых людей и новые лица.

«Душ… был великолепен, – вспоминала она, – теплая чистая вода омывала воспаленную кожу, струйки воды сбегали по спутанным волосам. Я вернулась в свою камеру с новым решением: в следующий раз, когда мне разрешат принять душ, я возьму с собой три моих Евангелия. Нехорошо единолично располагать таким богатством». Неделю спустя Корри получила второй ценный подарок: прогулку на свежем воздухе. Прошло целых девять недель с тех пор, как она последний раз дышала свежим воздухом и стояла под солнечным светом, и она воспользовалась возможностью по максимуму. Когда охранница открыла ворота, Корри прошла через них, впитывая цвета так быстро, как только могла – цветущие красные кусты, яркие первоцветы, ослепительно голубое небо.

Однако, пока она прогуливалась по своей дорожке, ее внимание привлекла продолговатая траншея в конце сада. Она дошла до нее и поняла, что это была свежевырытая могила. Сердце упало. За ямой зловеще вырисовывалась высокая каменная стена с осколками стекла по верху. Она огляделась вокруг и поняла, что эта стена окружала весь сад.

Потом она почувствовала особый запах. Сожженные кости. Она вспомнила, что Кирк рассказывал, что в Схевенингене было аж три крематория. Внезапное понимание происходящего внезапно ударило в ее сознание зловонием. Секундой позже она услышала за стеной оглушительный грохот пулемета.

Все стало ясно. Схевенинген был городом осужденных мертвецов.

В голову пришел фрагмент из Бытия 5:24: «И ходил Енох с Богом». В конце концов, она была не одна; с ней был Господь. Не обращая внимания на жуть вокруг себя, Корри продолжила прогулку, сосредоточившись на красоте кустов, цветов и неба. Она думала, что-то, что она впитывала вокруг себя, можно сравнить между собой: земля была похожа на тюремный сад, а небеса – на свободную природу, полную света и жизни.

* * *

Последние дни апреля принесли тен Бумам первые хорошие новости. Виллема, Нолли и Флипа выпустили из Схевенингена, а Петеру, Корри и Бетси назначили встречу с офицером, который мог бы поспособствовать их освобождению.

Однажды утром охранник проводил Петера в небольшой кабинет, где его ждал немец в военной форме высокопоставленного офицера. Его звали лейтенант Ханс Рамс, он выполнял роль тюремного следователя (судьи). Петер сразу понял степень власти этого человека: именно Рамс определял, освободят ли того или иного заключенного или отправят в концентрационные лагеря.

«Он запросто мог бы оказаться на глянцевой обложке американского журнала, – описывал его впоследствии Петер. – Он был, действительно, красивым мужчиной, с правильными чертами лица и светлыми волосами. У него были сильные руки, широкие плечи и массивное телосложение, как у настоящего атлета».

«Присядь, пожалуйста», – попросил Рамс глубоким, приятным голосом. Он предложил Петеру рассказать, что произошло в ночь его ареста, и тот объяснил, что он просто пришел навестить своего дедушку. Однако, внутри Бейе, вместо семьи оказалась группа гестаповцев; они арестовали его и отвезли в тюрьму.

Рамс выдержал пронзительный взгляд Петера, казалось, проникавший ему в самую душу. «Вы знали, что ваш дедушка укрывал в своем доме евреев?»

Петер молился о мудрости. Солгать на эту тему будет очень непросто.

«Что я точно знал, так это то, что в доме моего дедушки дверь всегда была открыта для любого, кто нуждался в помощи. Он помогал любому, будь то немец или голландец, нацист или еврей просто потому, что считал это своим долгом христианина».

«Ты тоже христианин?»

«Да, сэр, конечно».

Рамс покачал головой. «Никак не могу я понять вас. Какой смысл вы находите в том, чтобы быть, как ты называешь «христианами»? Я признаю, что вы хорошие люди. Многие из вас пожертвовали ради других самым дорогим. Но вы просто посмотрите на результаты своих действий. В конце концов, вы же и пострадали от дел рук своих. Возьмем, к примеру, случай вашей семьи. Твой дедушка, твоя мать, твои тетки – все они оказались в тюрьме. Ты все еще считаешь, что быть христианином имеет какой-то смысл?»

Петер улыбнулся. Он-то думал, что допрос будет касаться его участия в содействии сокрытию евреев, но теперь перед ним открывалась уникальная возможность, какая выпадает только раз в жизни.

«Мы и не надеемся, что у нас будет легкая жизнь здесь, на земле, – начал он объяснять Рамсу. – Нигде в Библии Бог не обещал, что все в жизни будет легко и гладко. Неприятности происходят только для того, чтобы подтвердить волю Божью и испытать, укрепить нас перед новыми испытаниями, ожидающими нас впереди. Мы с нетерпением ждем того дня, когда Иисус Христос придет снова. Он обещал установить свое царство, а пока в наших сердцах царит мир, который Он дарует нам, и мы можем быть счастливы даже во времена страданий и преследований, потому что у нас есть уверенность в спасении, которая приходит с верой и принятием Христа как нашего личного Спасителя».

Рамс выглядел озадаченным. Очевидно, он действительно услышал идею Евангелия в первый раз, и у него возникло много вопросов. Подробно и страстно они обсуждали, во что верят христиане и почему.

Незаметно пролетело несколько часов.

«Вы действительно, на полном серьезе верите, что Христос придет снова?» – спросил Рамс.

«Да, сэр, безусловно верю!»

«Как думаешь, застану ли я Его появление?»

«Я не могу обещать наверняка. В Библии сказано, что мы не можем знать заранее час или день этого события; но в книге также много пророчеств о многих вещах, которым мы являемся свидетелями в наши дни, предсказания сбываются по мере того, как сегодня творится история. А если бы Спаситель действительно пришел со дня на день, вы были бы готовы к этому?»

Вопрос застал Рамса врасплох, нервным жестом руки он сменил тему.

Петер и Рамс так долго разговаривали, что охраннику пришлось прервать их, чтобы принести лейтенанту обед.

Рамс указал на Петера: «Принесите еще порцию для заключенного».

Петер соскучился по вкусной еде, и пока Рамс без энтузиазма ковырялся в своей тарелке, они вели непринужденную беседу.

«Кажется, я не особо хочу есть, не хочешь доесть то, что у меня осталось?»

Петер не мог поверить своей удаче. После месяцев на голодном пайке перед ним вдруг оказались аж две тарелки питательной и вкусной пищи. Пока Петер стремительно поглощал содержимое обеих тарелок, Рамс повернулся к пишущей машинке и начал печатать доклад. «Времени почти не осталось, – сказал он. – Быстро продиктуй мне свою историю».

Петер тут же покончил со стручковой фасолью и картофелем и еще раз рассказал свою невинную историю. Рамс без единого возражения напечатал рассказ в точности так, как описал Петер.

В тот же день Петера выпустили из тюрьмы Схевенинген.

Следующими по списку на разговор к лейтенанту Рамсу были сестры тен Бум, начиная с Корри. Целых два месяца она переживала в ожидании допроса, ведь он неизбежно привел бы к подробному признанию в том, как она прятала евреев и беглых голландцев, крала продовольственные карточки и учила бесчисленные имена подпольщиков.

Холодным утром, под моросящий дождь она оделась и последовала за охранницей по длинным коридорам к внутренним воротам тюрьмы. Здесь другой охранник провел ее вдоль ряда небольших комнат, построенных вдоль внешней стены, в кабинет.

За письменным столом ее встретил молодой, но очень респектабельный офицер.

«Я лейтенант Рамс, – представился он, выдвинул стул для Корри и закрыл дверь. – Вам не кажется, что в кабинете холодно? Минуту, я разведу огонь. Вы больны, нельзя допустить, чтобы вы снова простудились».

Рамс голыми руками полез в маленькое ведерко для угля и бросил несколько кусков в пузатую печку. «Я надеюсь, что на эту весну таких промозглых дней, как сегодня, уже достаточно».

Подозревая, что доброта немца ничто иное, как ловушка, Корри молилась, чтобы Бог вложил ей в уста нужные слова.

Однако вместо того, чтобы углубиться в допрос, прежде чем перейти к делу, Рамс, казалось, хотел просто поболтать о пустяках, возможно, из вежливости. Они поговорили о цветах, выяснилось, что Рамс лично посадил тюльпаны у тюремной стены. «Лучшее, что я когда-либо выращивал, – похвастался он. – мы дома всегда держим голландские луковицы». Все в этом человеке казалось спокойным и честным, но Корри продолжала беспокоиться, не могла до конца поверить в эту мягкость.

«А теперь расскажите мне, – сказал он, – чем именно вы занимались. Возможно, я смогу что-то сделать для вас, возможно, даже очень многое. Но для этого вы не должны ничего скрывать от меня».

Рамс расспросил о ее причастности к Сопротивлению и о том, какую роль в подпольной системе играл дом и магазин Бейе. Через несколько минут Корри поняла, что гестапо считало Бейе штаб-квартирой для тех, кто совершал налеты на продовольственные пункты. Почти час лейтенант задавал прямые вопросы по этому поводу, но Корри искренне не знала деталей, и это, казалось, убедило его в ее невиновности.

«Чем еще вы занимались, госпожа тен Бум? Что еще вам есть мне рассказать?»

«Чем еще я занималась?.. О, вы имеете в виду… вы хотите знать о моей работе в церкви для умственно отсталых людей!»

Прежде чем Рамс успел ответить, Корри погрузилась в подробный рассказ о своей работе с инвалидами Харлема.

«Разве это не пустая трата времени? – спросил он. – Безусловно, гораздо важнее обратить в веру нормального человека, чем слабоумного».

Рамсу внушили национал-социалистическую философию о том, что пожилых, слабых и неполноценных следует отставлять в сторону, избавляться от них как можно скорее. Корри ухватилась за эту идею.

«Могу говорить с вами откровенно, лейтенант Рамс?»

«Этот допрос, госпожа тен Бум, основан на предположении, что вы окажете мне такую честь».

Корри сглотнула и ринулась вперед: «У Господа Иисуса иные стандарты, не то, что у людей. Библия описывает Его как Бога, обладающего великой любовью и милосердием, в частности ко всем потерянным и презираемым, ко всем, кто ничтожен, слаб и беден. Возможно, в Его глазах умственно неполноценный человек имеет большую ценность, чем вы или я. Для него ценна каждая человеческая душа».

Рамс минуту сидел молча, размышляя, а затем встал. «На сегодня хватит».

На следующее утро Рамс зашел в камеру Корри и повел ее не в свой кабинет, а в сад. «Вам, очевидно, не хватает солнечного света, – сказал он. – Мы можем продолжить допрос и здесь, внутри сидеть не обязательно».

Корри, тронутая его добротой, наблюдала, как Рамс в задумчивости прислонился к стене.

«Я не спал всю ночь, – признался он, – думал о том, что вы сказали мне об Иисусе. Расскажите мне о нем еще».

Ситуация изменилась, подумала Корри. Кажется, немецкий судья, обладающий божественной властью отпускать людей на свободу или отправлять их на виселицу, исчез. Сейчас перед ней стоял мужчина – просто обычный мужчина, – который впервые столкнулся со своим собственным духовным бесплодием.

«Иисус Христос – это Свет, – сказала она, – пришедший в мир для того, чтобы каждый, кто верит в Него, вышел из тьмы. Есть ли тьма в вашей жизни?»

Рамс кивнул. «В моей жизни царит великая тьма. Когда я ночью ложусь спать, я не смею даже думать о том моменте, когда придется просыпаться утром. Проснувшись же, я боюсь наступившего дня. Я ненавижу свою работу. У меня в Бремене жена и дети, но я даже не знаю, живы ли они. Кто знает, возможно, прошлой ночью они погибли под бомбами».

«За ними ежеминутно присматривает Господь, лейтенант Рамс. Иисус – повсеместный свет, свет, который может сиять даже в такой тьме, как ваша».

Рамс пробормотал это так тихо, что Корри едва расслышала: «Что вы можете знать о такой тьме, как моя…»

Они вернулись в камеру Корри, и Рамс задал еще один вопрос. «Я не могу понять, как вы можете верить, что Бог есть, ибо если он есть, то почему Он допустил, чтобы вы, такая храбрая женщина, сидела в тюрьме?»

«Бог никогда не ошибается, – ответила Корри. – Есть многое, чего мы еще очень долго не поймем. Но мне это не важно. Значит, на то воля Божья, чтобы я какое-то время побыла с Ним наедине». Примерно через день Рамс вызвал Корри на еще одно собеседование, на этот раз в свой кабинет. К ее удивлению, у него не было ни одного вопроса о ее причастности к укрывательству евреев или оказанию помощи подполью. Вместо этого он хотел узнать о ее детстве, ее родителях и родственниках.

Она сказала ему, что ее отец совсем недавно умер в Схевенингене, и Рамс пришел в ярость; в досье об этом ничего сказано не было. Корри спросила, почему ее поместили в одиночную камеру, и он зачитал ей ответ: «Состояние заключенного заразно для других».

«Но я больше не заразна! Мне давно существенно лучше, а моя родная сестра находится так близко. Лейтенант Рамс, если бы я только могла один раз увидеть Бетси! Просто поговорить с ней несколько минут».

Рамс раздумывал над ее просьбой, и Корри видела сострадание и боль в его глазах. «Госпожа тен Бум, возможно, я кажусь вам могущественным человеком… Да, я ношу униформу, у меня есть определенная власть над теми, кто находится под моим началом. Но я и сам человек подневольный, дорогая леди из Харлема, заключенный в тюрьме посильнее этой».

Позже на неделе Рамс вызвал Корри на еще одну встречу, снова, чтобы поговорить о духовных вопросах. Он никак не мог понять, почему христиане соглашаются страдать. «Как вы можете верить в Бога? – допытывался он. – Какой Бог позволил бы этому старику умереть здесь, в Схевенингене?»

Корри вспомнила, что говорил ее отец о таких трудных вопросах: «Некоторые знания слишком тяжелы… их невозможно вынести… твой Отец Небесный возьмет их на себя, пока ты не сможешь нести это бремя», – но прежде чем она успела ответить ему, вошел охранник.

Рамс встал.

«Заключенная тен Бум завершила дачу показаний, – сказал он охраннику, – отведите ее в камеру».

Когда Корри проскользнула мимо Рамса к двери, он сказал себе под нос: «Медленно идите по коридору F».

Глава 17

Кости

Корри послушно пошла за охранником, и когда они свернули в коридор F, перед ней оказалась камера Бетси. Сестра стояла спиной к коридору среди нескольких женщин, но Корри увидела ее, и этого было достаточно.

Несколько дней спустя лейтенант Рамс пригласил к себе Бетси. Поскольку про работу подполья она уже рассказала все то немногое, что знала, теперь он решил побеседовать с ней о христианской вере, удовлетворить свое духовное любопытство. После нескольких вопросов и ответов Бетси сказала: «Господин Рамс, несомненно, очень важно говорить об Иисусе, но еще важнее поговорить непосредственно с Ним. Вы не будете возражать, если я помолюсь прямо здесь вместе с вами?»

Рамс кивнул и склонил голову.

Он вызывал ее к себе в кабинет еще четыре раза, и с каждым разом они все больше сближались в молитве. Независимо друг от друга Петер, Корри и Бетси увидели воочию: Бог работал над сердцем этого человека. А что касается Рамса, то ему тоже некуда было деться. В его обязанности входил допрос всех узников тюрьмы Схевенинген, и все члены семьи тен Бумов предстали перед ним вместе с Богом. С каждым следующим допросом их слова все больше не давали ему покоя, удивляли и обнадеживали его.

Возможно, в том, во что они верили, и было что-то истинное.

* * *

Однажды утром он в очередной раз вызвал Корри на допрос. На его рабочем столе были разложены документы – ее личные бумаги. Между ними лежали ее собственной рукой написанные заметки о различных подпольных мероприятиях, продовольственные карточки, в которых содержались имена и адреса друзей, евреев и участников Сопротивления. Гестапо обнаружило их во время обыска в Бейе и, по-видимому, только что передало в тюрьму.

«Объясните мне, что это за записи», – потребовал Рамс.

Сердце Корри бешено колотилось. Помимо прямого доказательства ее участия в нескольких тяжких преступлениях, эти бумаги подвергали смертельной опасности каждого, чье имя упоминалось в списках. Обнаружь их гестапо, подпольщики будут арестованы и отправлены в концентрационные лагеря, наверняка, расстреляны; евреев отправят в лагеря смерти. Могла ли она сказать лейтенанту, что не имеет отношения к этим документам? Бессмысленно. Это определенно конец: для нее и для всех остальных.

«Не могу».

Рамс несколько мгновений молча смотрел на бумаги.

Затем он наклонился вперед, сгреб их в кучу, открыл дверцу печи и бросил их в огонь.

Корри потеряла дар речи. Рамс бескорыстно, не подчинившись своим прямым обязанностям, пощадил ее жизнь и жизни бесчисленного множества других людей. Пока она со слезами на глазах наблюдала, как пламя пожирает «преступления и грехи», приписываемые ей гестапо, на ум пришло послание к Колоссянам 2:14: «Истребив учением бывшее о нас рукописание, которое было против нас, и Он взял его от среды и пригвоздил ко кресту».

Третьего мая Корри получила письмо от Нолли[47]:

«Как же мы были счастливы получить твое письмо. Прочитав, что тебя держат в одиночной камере, я так расстроилась. Дорогая Корри, я должна сказать тебе нечто очень печальное. Будь сильной, хорошо? 10 марта[48] наш дорогой отец отправился на Небеса. Он прожил в тюрьме всего 9 дней, похоронен в Лоосдуинене. Вчера я забрала его вещи из Схевенингена. Я знаю, что Господь поможет тебе вынести эту новость».

Корри разрыдалась. Не то чтобы смерть отца стала неожиданностью, но потеря человека, который был духовным якорем клана тен Бумов почти шестьдесят лет, разбила ее сердце. Корри нажала на кнопку экстренного вызова, и через минуту появилась охранница по имени Мопье, более-менее благодушная женщина.

«Пожалуйста, побудьте со мной хоть несколько минут, – взмолилась Корри. – Я только что получила известие о том, что мой отец скончался. Пожалуйста, не оставляйте меня одну».

Мопье велела ей подождать и вернулась с успокоительным, от которого Корри отказалась. Мопье сидела рядом с Корри молча, не знала, что сказать. Наконец, она решила напомнить Корри, что тен Бумы оказались в тюрьме за противоправные действия. «О чем тут так плакать и убиваться, – добавила она. – Надо радоваться, что отец прожил так долго. Моему вот отцу было всего пятьдесят шесть лет, когда он умер».

Поддержка от Мопье исходила никакая, но в чем-то она была права: Корри должна быть благодарна за те долгие годы, которые она провела со своим отцом.

На следующий день Корри написала письмо Нолли, выразив свои эмоции по поводу потери.

«Его смерть оставила огромную брешь в моем сердце, – писала она. – Господь смилуется надо мной, зная, как я любила отца и как стремилась помочь ему во всем. То, что я получила от своего отца, ничем нельзя заменить. Это такое благословение, такой подарок, что мы осознанно и постоянно наслаждались временем в его обществе, в течение стольких лет! Я страшно горевала в течение нескольких дней, но теперь прошло, настолько добр ко мне Спаситель! Он не только помогает мне нести мое бремя, но и несет меня саму».

Вскоре после этого до Бетси тоже дошли новости о том, что Виллема, Флипа и Петера освободили, и она написала письмо Нолли от себя:

«Со мной все в порядке, – писала она сестре. – Моя душа умиротворена».

Она рассказала Нолли о допросах лейтенанта Рамса: «Это был не допрос, а потрясающее свидетельствование, повествование о мотивах наших действий. Благодаря этим встречам я могу постоянно свидетельствовать о любви и искуплении нашего Спасителя, что я также всегда делаю в камере».

«Я слышала, что Петер и Виллем свободны и что отец окончательно скинул с себя земные тревоги 10 марта… Я тоскую по тебе, по свободе и по работе. Я сплю так, как никогда в жизни не спала. Мы очень сдружились с женщинами из моей камеры, одну за другой я их всех пригласила к нам домой в гости».

* * *

Тем временем в Амерсфорте Ганс Поли тоже более-менее приспособился к тюремной жизни. Его обрили наголо, он жил в одной из десяти тюремных казарм, в каждой из которых находилось около шестисот человек – все на голодном пайке. Каждое утро половину заключенных отправляли в город на принудительные работы на фабрике, остальные оставались в лагере для уборки территории или службы в ремонтной мастерской.

Все бы ничего, но три аспекта жизни в тюрьме казались Гансу особенно трудными. Первым был заместитель командира СС по имени Коталла, который каждое утро проводил перекличку. Его прозвали «палач Амерсфорта», он регулярно пинал заключенных в пах и, прогуливаясь вдоль рядов, с упоением кричал и запугивал людей.

«Заключенные, глаза налево! Всем смотреть вперед! Считать вслух!» – придумывал он различные издевательства.

Второй бедой было невыносимое зловоние. Каждое утро воздух наполняла вонь от кипятящегося на плите белья – не столько для стирки, сколько для уничтожения вшей. По пятницам Красный Крест привозил еду, и голодные заключенные либо объедались, либо давились слишком быстро. Неудивительно, что каждое субботнее утро в уборных воняло рвотой и фекалиями.

Однако самым тревожным из всех был пронзительный звук автоматов на рассвете: расстрельные операции.

Тем не менее среди ужаса и лишений лагерь получил необычное благословение в лице женщины, которую заключенные называли «Ангел Амерсфорта». Госпожа Лоес ван Оверим, командир местного подразделения Красного Креста, каждую пятницу раздавала продуктовые наборы. Она лично следила за распределением пищи, чтобы охранники ничего не конфисковали. Более того, путем запугивания, угроз или шантажа она умела договариваться с комендантом СС. Она регулярно проверяла лагерь на предмет гигиены и имела доступ ко всем заключенным, включая тех, кто находился в лазарете. Не в ее силах было предотвратить казни или регулярные побои, но именно ее усилиями удавалось сократить степень насилия и голода в этом страшном месте.

* * *

Ближе к концу мая охранница отперла дверь камеры Корри и впустила лейтенанта Рамса. Корри хотела поприветствовать его приятной улыбкой и словом, но Рамс казался очень озабоченным.

«Пройдемте в мой офис. Пришел нотариус».

«Нотариус?»

«Для оглашения завещания вашего отца. Согласно закону, вся семья должна присутствовать при вскрытии конверта».

Корри последовала за Рамсом по коридору, озадаченная комичной ситуацией: неужели нацисты хоть на йоту заботились о том, что там гласил голландский закон о завещаниях. Ей не приходилось прежде иметь дел с такой процедурой, и ее отец никогда прежде не упоминал об этом. И почему это губы лейтенанта Рамса были так жестко сжаты…

Охранник проводил их до внутреннего двора, а затем ушел в другом направлении. Рамс вывел Корри на яркий солнечный свет, а затем, пройдя мимо четырех дверей, открыл пятую.

Сердце Корри подпрыгнуло. Перед ней стояли Виллем, Тина, Бетси, Нолли и Флип.

Виллем добрался до нее первым и крепко обнял. «Корри! Корри! Сестренка!»

Он не называл ее так уже пятьдесят лет. Нолли и Бетси присоединились к объятиям, Корри была поражена внешним видом Виллема: его лицо было изможденным, желтым и измученным. Выяснилось, что двое из восьми человек, находившихся в его камере, умерли от желтухи, и ее брат выглядел соответствующе.

Бледная отощавшая Бетси тоже выглядела неважнецки.

Корри оглянулась на Рамса, который, казалось, весь погрузился в личные мысли, уставившись на незажженную плиту. И снова она поразилась доброте и щедрости этого немца. Гестапо никогда бы не допустило такого воссоединения семьи, и серьезное выражение лица Рамса, пока он забирал ее из камеры, как оказалось, разыгрывалось исключительно для охраны.

Нолли незаметно вложила в руку Корри маленькую Библию в маленьком мешочке с завязкой, чтобы его можно было повесить на шею. Корри быстро накинула его через голову и спрятала под блузку.

Виллем подошел ближе и прошептал, что беженцев, оказавшихся в ловушке в Келье ангелов, спасли верные голландские полицейские. Он добавил, что подполье нашло для евреев новые укрытия, и Корри спросила: «А теперь? С ними сейчас все в порядке?»

Виллем остановился и посмотрел Корри в глаза. «С ними все в порядке, Корри, со всеми, кроме Мэри». Мэри ван Италли арестовали на улице.

Лейтенант Рамс подал голос: «Время вышло».

В кабинет вошел нотариус и начал зачитывать завещание Опы. Единственным значимым имуществом, которым владел Каспер, был Бейе, который он оставил Корри и Бетси. В нем говорилось, что любые деньги, полученные от продажи часового бизнеса или дома, будут распределены так, как решат Корри и Бетси. Когда нотариус закончил, в комнате воцарилась тишина, и Виллем начал молиться.

«Господь Иисус, мы славим Тебя за эти моменты, проведенные вместе под защитой этого хорошего человека. Как мы можем отблагодарить его? У нас нет возможности оказать ему какую-либо услугу. Господь, позволь нам разделить это наследие нашего отца и с ним тоже. Возьми его самого и его семью под Свою постоянную опеку».

Вернувшись в свою камеру, Корри записала свои чувства в блокнот.

«Теперь я действительно знаю, что значит возлагать свои тревоги на Господа, когда я думаю об Отце. Есть ли еще будущее у Бейе здесь, на земле, или мы все движемся прямо к возвращению Христа? Скоро ли мы умрем? Как это чудесно – знать, что наше будущее обеспечено, знать, что нас ждут Небеса. Иногда мне жалко себя, особенно ночью, когда очень сильно болит рука, из-за плеврита, но потом я вспоминаю о том, как Иисус страдал за меня, и тогда мне становится стыдно от своей слабости».

Несколько дней спустя у двери ее камеры появилась новая главная охранница, а у Корри появился дополнительный повод для беспокойства. Ходили слухи, что эта женщина, прозванная заключенными «генеральша», служила начальницей тюрьмы в Берлине, а затем еще одной тюрьмы в Осло. По-видимому, теперь ее перевели в Схевенинген – «навести порядок».

«Генеральша» отличалась высоким ростом, несгибаемой осанкой, холодными и пронизывающими глазами на жестоком неумолимом лице. Корри казалось, что эта женщина была самым зловещим человеком, которого она когда-либо видела.

Корри следовала обычному протоколу – вскакивала и стояла по стойке смирно, – пока генеральша осматривала ее камеру. Не говоря ни слова, та сорвала самодельный абажур с лампы Корри, а затем перешла к маленьким судочкам, которые Корри передали посылкой из дома. Один за другим генеральша переворачивала их вверх дном – очевидно, в поисках чего-то запрещенного, – вываливая на стол витамины, печенье и помазку для бутербродов. Опасаясь гнева офицерши, Корри сама перевернула банку яблочного варенья.

Затем генеральша осмотрела кровать Корри: стянула одеяло, заглянула под матрас, чудом не обнаружив евангельских отрывков, которые Корри там спрятала. Затем, по-прежнему не говоря ни слова, генеральша развернулась на каблуках и ушла.

В последующие дни генеральша говорила мало, разве что отдавала резкие, язвительные команды. В камере неподалеку от своей Корри слышала, как генеральша кричала на пожилую женщину за то, что та при проверке камеры не успела предусмотрительно вскочить.

«Для меня так и осталось загадкой, было ли в этой немке что-то хорошее, – вспоминала Корри, – что-то человеческое».

* * *

«Собираем вещи! – прогремел однажды утром приказ. – Приготовиться к эвакуации!»

Корри воспряла духом. Эвакуация? Может быть, союзники подошли близко, возможно, они даже освободят заключенных? В конце концов, на дворе 6 июня, и, возможно, американской или британской дивизии удалось провести успешную операцию в Голландии. Корри никак не могла знать о высадке десанта в день «Д», но поведение перепуганных тюремщиков наводило на мысль, что немцам был отдан срочный приказ о дислокации.

Она собрала свои немногочисленные пожитки и села ждать на койку. Прошел час. Два. Три. Только ближе к вечеру внезапно начался переполох. Двери камер с грохотом распахнулись, и охранницы принялись за работу.

«Все на выход! Бегом! Выходим молча!»

Кто-то открыл ее дверь, Корри вышла в коридор и впервые увидела женщин из соседних камер.

«Союзники», – беззвучно одними губами произнесли они все.

Охранники выстроили заключенных в шеренги по пять человек и начали загонять всех в ожидающие автобусы и фургоны. Корри оказалась в третьем автобусе и искала глазами Бетси, но безуспешно. Внутри автобуса не оказалось сидений, всем пришлось стоять, окна были закрашены, чтобы никто не мог выглянуть наружу. По салону пронесся шепот, что их наверняка повезут в Германию.

Примерно через час колонна транспортных средств прибыла к месту назначения: железнодорожной станции в пригороде Гааги. Все вышли и выстроились в шеренги. На другом конце платформы Корри наконец увидела Бетси, но не смогла привлечь ее внимание. Заключенные стояли в строю в течение нескольких часов, поезд прибыл уже далеко за полночь.

Пока группу рассаживали по вагонам, Корри держалась в стороне, чтобы дождаться Бетси и сесть с ней вместе. Все получилось, они нашли места рядом, и когда локомотив тронулся, взялись за руки и заплакали. Как бы плохо все ни вышло, Корри была благодарна за воссоединение с родным человеком, ближе которого у нее всю жизнь не было.

Двенадцать часов Корри просидела рядом с сестрой. В четыре часа утра поезд наконец остановился в Вугте, городке на юге Голландии, примерно в шестидесяти милях от Гааги. Повсюду царил хаос, охранников не хватало, чтобы справиться с толпой. В суматохе и темноте нескольким заключенным удалось бежать.

Немцы начали кричать, ругаться и пихать высаживающихся женщин, поспешно погоняя их к новому месту назначения. Позже Корри записала то, что увидела и пережила в тот день:

«Перед нами встал стеной лес, полный солдат в касках и с автоматами, нацеленными на нас. На заключенных направили множество прожекторов, деревья, каски и оружие были освещены, как днем. Все это напоминало фильм ужасов. После долгого ожидания нам приказали выстроиться рядами по пять человек и бежать вперед… Нас погнали сквозь темноту. Вокруг оглушающая ругань, ярость и вопли. Один солдат толкнул в спины тех нескольких женщин, которые попробовали обойти большую лужу. О, это была кошмарная ночь…»

И это был, действительно, кошмар. В отличие от Схевенингена, старинной голландской тюрьмы, Вюгт, концентрационный лагерь, был построен нацистами специально для политических заключенных и евреев.

Охранники отвели всех сто пятьдесят женщин в большое помещение за пределами лагеря, где те прождали еще двенадцать часов – к тому времени прошло двадцать четыре часа с тех пор, как кто-либо из них ел или спал. Солдаты разбили их на группы по двадцать человек, чтобы принять душ. Немцы беззастенчиво глазели на обнаженные тела, пока женщины раздевались, и Корри с Бетси пришли в отчаяние.

«О Господи, только не это».

После того, как помылись несколько групп, солдаты поняли, что халатов для заключенных недостаточно, и остановили процедуру. Как раз в этот момент к Корри подошла молодая еврейская девушка.

«Давайте обнимемся, – попросила она. – Мне так страшно». Корри так и сделала, а Бетси помолилась за нее.

Затем солдаты отвели всех в 4-й барак, расположенный за пределами основной территории, но правила и мероприятия совпадали с теми, по которым жили и умирали внутри самого концентрационного лагеря. Перекличка началась в пять утра следующего дня, и Корри вздрогнула, услышав пронзительный знакомый голос, выкрикивающий приказы.

Генеральша.

Она с еще большим рвением, чем в Схевенингене, взялась за наведение порядков. Своим жестоким нравом и безжалостными наказаниями она держала заключенных в постоянном состоянии страха. Чтобы усугубить их страдания, генеральша заставляла их часами стоять в строю по стойке смирно. Во время одной из утренних перекличек потеряла сознание беременная женщина, упала на землю, ударившись головой о скамейку. Генеральша и бровью не повела, продолжая зачитывать имена.

Через 9 дней, проведенных в бараке 4, во время переклички Корри и Бетси в числе десятка других заключенных, вызвали вперед. Генеральша дала им несколько бланков для заполнения и велела через три часа явиться в административный барак.

«Вы свободны! – сказал им за завтраком работник столовой. – Эти розовые бумажки означают освобождение!»

Корри и Бетси не могли в это поверить. Как, свободны?

Посещение административного барака, как они выяснили в девять, представляло собой лабиринт бесконечных процедур: штамповка бланков, перемещение из кабинета в кабинет, допросы и снятие отпечатков пальцев. На это ушло несколько часов, и Корри заметила, что число заключенных в их группе достигло сорока или пятидесяти. Они прошли в другой офис, где им возвратили ценные вещи – Корри вернули часы «Альпина» и кольцо ее матери – а затем группа вышла наружу, через круглые ряды колючей проволоки, прямо в лагерь. За столом регистрации им приказали сдать только что полученные личные вещи.

Корри поняла, что, конечно, ни о какой свободе можно было не мечтать; из тюремных заключенных они переходили в документально подтвержденный статус лагерных рабов. Солдаты снова собрали их вместе и строем повели по улице, вдоль которой стояли казармы. Корри схватила Бетси за руку, когда их группа добралась до неказистого серого здания. Их новый дом.

Внутри обстановка была очень похожа на барак, в котором их поселили за пределами лагеря – одна большая комната со столами и скамейками, – но здесь также располагались двухъярусные кровати. Однако сесть никому не разрешили: еще один офицер начал проверять у всех документы.

Корри уже достаточно настоялась на ногах за этот бесконечный день. «Бетси, как думаешь, надолго это все?»

«Возможно, надолго, сестра, на очень долгое время. Возможно, на много лет. Но мы живы, что может быть лучше?»

Корри посмотрела на сестру. «О чем ты говоришь?»

«Эти молодые женщины. Та девушка в казарме. Корри, если людей можно научить ненавидеть, то их можно научить и любить! Мы должны пройти свой путь, ты и я, независимо от того, сколько времени это займет».

Корри только головой покачала. Сестра ее – возможно, действительно ангел – носила на себе любовь к людям, как ожерелье, не снимая. Ей пришло в голову, что Бетси теперь заняла место духовного лидера и наставника вместо почившего отца.

Под духовным руководством Бетси официально началось христианское служение сестер тен Бум в концентрационном лагере. Корри так описывала в дневнике понимание своей миссии: «Теперь мы вынуждены выживать в окружении множества людей. Нам приходится разделять с ними горе, и мы также имеем честь помогать и подбадривать своих новых друзей».

Поначалу заключенным весь день нечего было делать, многие ворчали, препирались и жаловались. У Бетси нашлось нужное лекарство: сообщество поддержки».

«Тот, кто хочет присоединиться к нашему сообществу, – сказала она Корри, – должен пообещать сделать все возможное, чтобы не ворчать, не жаловаться и не говорить плохо о ком-либо, а только подбадривать других. При этом мы должны принять послушание и подчиняться всем приказам дежурных по коридору».

Вскоре у них собралась небольшая группа единомышленников: женщины молились, чтобы атмосфера в их бараке улучшилась.

Через несколько дней пришел врач, чтобы осмотреть заключенных. Он поставил Корри неутешительный диагноз: «У вас туберкулез; с этого момента вы должны соблюдать постельный режим».

Чего Корри не знала, так это того, что такое предписание часто означало билет в один конец – в газовые камеры.

Глава 18

Госпожа Хендрикс

Поскольку нацистская доктрина не терпела больных и слабых, многие концентрационные лагеря считали туберкулез достаточным основанием для казни человека. Соблюдали ли этот принцип в Вюгте, еще предстояло выяснить. На следующее утро после переклички Корри отправилась к генеральше. Она доложила о рекомендациях врача и спросила, можно ли ей лечь поближе к окну.

«Отправитесь на работы, как обычно, – отрезала генеральша, – усердный труд избавит от любого туберкулеза».

Корри, по правде говоря, сомневалась в диагнозе, но бессердечный ответ генеральши задел ее. Ненависть охранников СС казалась ей необъяснимой и выходила за рамки здравого смысла. И все же, хотя казалось, что нацистскому рвению уничтожить их всех было бесполезно сопротивляться, за кулисами был человек, который делал все возможное, чтобы освободить ее.

Лейтенант Рамс.

20 июня Нолли отправила Корри письмо поддержки: «После того, как мы все вместе встретились в Схевенингене, нотариус и еще несколько человек отправились повидаться с адвокатами, которые сейчас ведут ваше дело, и в результате с нашего дома и магазина сняли арест».

Что еще более важно, писала Нолли, 9 июня ей позвонил Рамс и уведомил семью о том, что он все еще работает над делом Корри и что он отправил в вышестоящие инстанции запрос, который может привести к ее освобождению. Несколько дней спустя он позвонил снова, чтобы сообщить Нолли, что не смог найти человека, который непосредственно занимался делом Корри, но повторил, что его письмо с просьбой об освобождении ушло ближайшей почтой.

Нолли напомнила сестре, что провидение благоволит им. «Однажды ты писала: «Я не останусь здесь ни на минуту дольше, чем того хочет Бог». Я думаю, что ты еще послужишь благословением и утешением для других страждущих, или, возможно, Господь хочет научить чему-то тебя саму».

Корри знала, что Нолли была права, и ей было приятно узнать, что лейтенант Рамс пытается освободить ее, и, может быть, Бетси тоже.

Тем временем Корри и Бетси научились из последних сил находить радость в мелочах – совместной прогулке между увешанными колючей проволокой стен, в куске хлеба, подаренном товарищем по заключению, в ярком небе. Однажды в воскресенье к ним подошла девушка и пригласила их на богослужение – какой приятный сюрприз! «Церковь», небольшой участок травы между бараками, вдохновила сестер тен Бум на молитву с единоверцами.

«Служба» началась с того, что одна женщина прочитала отрывок из Библии, а затем вторая прочитала проповедь. Потом они вместе спели псалмы и одна из верующих пригласила Корри завершить церемонию произнесением слов благодарности.

«Когда я молилась, – вспоминала позднее Корри, – мое сердце наполнила великая радость. Как чудесно было всем вместе поговорить с Господом, выразить нашу общую потребность в Нем! Никогда прежде я не молилась так, как сейчас. В сердцах молящихся было столько горя, им пришлось расстаться с мужьями, детьми и близкими, над нашими головами постоянно нависала страшная угроза. И мы говорили с Тем, кто понимал, знал и любил нас. На Него мы возлагали все наши тяготы».

Корри руководила службой в следующее воскресенье, а также координировала работу дискуссионной группы по вечерам.

Бетси, тем временем, старалась обращать внимание на все. 30 июня она записала в своем дневнике: «Вчера я была одарена множеством благословений… Я сходила к врачу и стоматологу. Ян угостил меня бутербродом с беконом, маслом и сыром от Красного Креста… Вечерние молитвы Корри пользуются в Филипсе большой популярностью[49]. Вместе мы любуемся красотой природы, небом. Погода холодная. И это прекрасно. Каждый день немного светит солнце. Мы получаем от него удивительную силу для нашей суровой жизни. Я мучаюсь от недоедания, и Корри приносит мне теплое пюре “Филипс”, и я ем его, пока мы стоим на перекличке».

Две недели спустя Корри отправила сестре Нолли и другим членам семьи письмо, полное энергии и радости:

«У нас с Беп все хорошо. Жизнь тяжелая, но полезная для здоровья, так что, пожалуйста, не убивайтесь из-за того, что мы здесь. Мы сами приняли этот крест. Мы пребываем в школе Божьей и многому учимся. В десять раз лучше, чем сидеть без дела в тюремной камере. Беп быстро стареет, но сохраняет мужество на своем пути. Мы так счастливы быть вместе, особенно когда скучаем по отцу. Легкие больше не болят. Напишите нам, как дела у детей…

Мы жаждем свободы, но при этом необычайно окрепли духом… На перекличке часто прилетает жаворонок и поет в небе над нашими головами, помогая нам войти в рабочее настроение. Среди нас настоящие праведники. Великую печаль мы переносим с Божьей помощью».

В другом письме, адресованном всем вернувшимся домой, Корри пишет о другой стороне их с Бетси мытарств: «Иногда ночью мы слышим стрельбу в казармах. Мы знаем, что она означает. И тогда мы молимся за погибших, а также за тех, кто окажется следующим в очереди. За последние несколько дней многое случилось. Нескольких мужчин ни с того ни с сего вывели из строя во время переклички и через несколько минут расстреляли… Госпожа Бойлу, например, работает со мной на одной фабрике. Она великолепный человек, настоящая аристократка. Она потеряла всех. Нацисты застрелили двоих ее сыновей».

В глубине души Корри тосковала по дому, оплакивала смерть отца, а порой снова обретала надежду и радость. Через несколько дней после писем семье она написала в дневнике:

«Жарко, и одеяла ужасно колючие. Я закрываю глаза и мечтаю о кровати с простынями. Я мысленно иду по нашему дому в Бейе. Я поглаживаю перила у подножия лестницы. Потом я смотрю на портрет отца, и мои закрытые глаза наполняются слезами. Я снова думаю о тех 9 последних днях, которые отцу пришлось провести в камере, но быстро переключаюсь и погружаюсь в мысли о Небесной славе, которой он сейчас наслаждается. Я переполняюсь радостью. Мы встретимся снова в нужное, Богом определенное время».

* * *

Тем временем в Амерсфорте Ганс Поли получил неожиданное задание. В середине июля его попросили присоединиться к Schreibstube, администрации лагеря, для ведения учета заключенных и их перемещений. И хотя это была монотонная работа, такое отслеживание определяло критически-важное распределение продуктов питания и посылок Красного Креста. Личная выгода заключалась в том, что ему выдали униформу, пусть и коротко, но разрешили отрастить волосы и дали временную отсрочку от опасных ситуаций, происходящих вокруг ежедневно и беспрестанно. Казалось, это была самая безопасная работа в лагере.

Однажды, подсчитывая цифры, он обратил внимание на список заключенных, которых планировалось отправить в Германию на принудительные работы. Просматривая имена, он внезапно остановился. Там, среди других заключенных, которым выпал этот смертный приговор, была последняя фамилия, которую он ожидал увидеть: его собственная.

Поли, номер 9238.

Ганс поспешил в лазарет и объяснил свое затруднительное положение доктору Коистре, врачу и своему другу.

«Приходи в лазарет на осмотр к врачу завтра утром», – посоветовал Коистра.

Ганс понял, что врач постарается помочь. На следующее утро доктор Коистра заполнил бланк на подпись начальнику медицинской службы лагеря.

В нем говорилось, что у Ганса диагностирован туберкулез.

* * *

В Германии царил беспрецедентный хаос. 20 июля заговорщики, замышлявшие убийство Адольфа Гитлера, подошли предельно близко к своей цели, но бомба, которую офицер вермахта граф Клаус Шенк фон Штауффенберг подложил в Волчье логово Гитлера[50], оставила фюрера в живых. Практически каждый высокопоставленный генерал или фельдмаршал либо был вовлечен в заговор, либо дал явное или молчаливое одобрение[51], при этом организаторы, что неудивительно, были набожными христианами. Они считали своим долгом покончить со злом, унесшим жизни миллионов людей и приведшим их страну к разорению.

Среди заговорщиков были генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск; его предшественник генерал Людвиг Бек; генерал-майор Хеннинг фон Тресков, начальник оперативного отдела группы армий «Центр»; адмирал Вильгельм Канарис, глава Абвера; фельдмаршал Эрвин Роммель; и фон Штауффенберг, набожный католик.

Когда взрыв не смог убить или даже серьезно ранить Гитлера, гестапо начало безжалостное расследование, массовые пытки, направленные на поиск заговорщиков. Гнев и жажда мести иссякли вместе с убийством пяти тысяч немецких офицеров. Многие покончили с собой, в том числе двенадцать генералов и три фельдмаршала.

У Германии не осталось шансов спастись.

Союзники приближались к Парижу, а на востоке Вермахт неуклонно уступал натиску Красной армии. Теперь, когда Гитлер безраздельно контролировал вооруженные силы страны, Германия была обречена.

* * *

Корри, тем временем, пережила одни из самых унизительных и невыносимых моментов жизни в концентрационном лагере. Всего через три дня после провалившегося плана Вермахта она записала в дневнике текст под названием «Рынок рабов».

«Нам приказали предстать перед персоналом, ответственным за тюремную команду фабрики Филипс. Мы ждали в коридоре второго барака, чтобы выяснить, для какой работы нас выберут. Женщин помоложе уже распределили. Остались те, кому за 40, а некоторым даже за 50 и старше. Немцы презирают пожилых людей…

Вошла группа мужчин и поставила нас стоять в центре комнаты. Один из них – так называемый «оберкапо», условный начальник. У него мясистый рот, нижняя губа выступает вперед, придавая его лицу жестокое выражение. Он лично до смерти забил многих евреев. До войны он был профессиональным убийцей и сам был приговорен к шестнадцати годам тюрьмы.

Руководители фабрики определяли силу каждой из стоящих перед ними женщин, ее пригодность для тяжелой физической работы. Те, что помоложе, и те, кто казался чуть покрепче, ценились более высоко, чем старые и слабые заключенные.

Я внезапно почувствовала себя рабыней на невольничьем рынке[52], – продолжала Корри. – Они указали на меня и приказали выйти вперед. Легкая дрожь пробежала у меня по спине, и, тем не менее, мне кажется, что все происходящее со мной – совершенно нереально … этот момент на невольничьем рынке я запомню надолго».

Однако 27 июля Корри выдалось наблюдать нечто гораздо худшее. В дневнике она сделала запись под названием «Госпожа Хендрикс»: «В умывальной барака 42 лежит пакет с бутербродами. Госпожа Хендрикс приготовила их сегодня утром, чтобы подарить своему мужу, который работает в том же бараке, что и она. Она хрупкая женщина с необычным, тонким, интеллектуальным лицом. Она носит под сердцем своего первенца. Прошлой ночью ее мужа застрелили».

Глава 19

Упрощенное правосудие

С наступлением лета Корри и Бетси окончательно приспособились к рабской работе. Большинство женщин сортировали винты или собирали детали на фабрике Филипс, остальным поручали работу по дому, например, шитье. Тем не менее, независимо от места работы, опасность всегда висела в воздухе над ними. 28 июля Бетси написала в своем дневнике, что Корри на неделе поймали за разговором с работником, не являющимся заключенным, что строго запрещено. В ее тюремном досье была сделана соответствующая пометка, и сестры забеспокоились, что Корри отправят в бункер. На следующий день Корри вызвали в административный офис, но, к счастью, она получила только предупреждение.

Бетси также написала, что весь ее барак должен переселиться к заключенным по соседству, в барак 23B. Таким образом, сто шестьдесят женщин отныне были вынуждены делить одну комнату; атмосфера была удушающей. И все же, несмотря на трудности, она смогла написать: «Нас постоянно защищает необыкновенное Провидение, так что мы сможем выстоять, несмотря на тяготы».

Как правило, Корри отправляли на фабрику Филипс, в то время как Бетси обычно работала в швейной мастерской, штопая в день по сотне рубашек и маек. Фабрика, расположенная в отдельном здании внутри лагеря, от одного конца до другого была заставлена рабочими столами и скамейками. На столах лежали тысячи маленьких радиодеталей, каждому заключенному давалось индивидуальное задание.

В свой первый рабочий день Корри отмеряла маленькие стеклянные стержни и раскладывала их стопками по длине. Утомительная и отупляющая работа, но не изнурительная.

По крайней мере, на данный момент у Корри и Бетси была безопасная и легкая работа, и они привыкли к ежедневному распорядку дня.

Амстердам

В столице Нидерландов гестапо продолжало облавы на евреев, которым до сих пор удавалось избежать поимки. 4 августа большой седан припарковался перед домом 263 по улице Принсенграхт, где и находилась пристройка, в которой скрывалась семья Анны Франк. Офицер СС вместе с несколькими голландскими сотрудниками полиции безопасности вошел, обнаружил и арестовал восемь евреев, в том числе Отто и Эдит Франк и их дочерей Марго и Анну.

Все они были отправлены в концентрационные лагеря.

Вюгт

На второй неделе августа Корри отправила Нолли письмо, в котором рассказала о жизни в нацистском заключении. «Здесь много горечи и коммунизма[53], цинизма и глубокой скорби, – писала она. – Самое худшее для нас – это не то, от чего страдаем мы сами, а лицезрение тех страданий, которые происходят вокруг нас». Она заверила свою семью, что они с Бетси в хорошем настроении. Корри отметила, что, хотя волосы ее и поседели, она прибавила 10 кг веса. За гранью писем оставалось многое, чем она не делилась.

В личной записи на следующий день она кратко описала поведение тюремных проституток: «Симпатичные, но неописуемые лица, громкие голоса, дерзкие манеры: они, кажется, никогда и ничего не боятся. Пока все стоят в полной тишине, терпеливо слушая угрозы и ярость наших начальников, они выкрикивают дерзкие ответы. Они знают, что гарантом их личной безопасности выступают охранники – мужчины. На перекличку они являются последними».

Тюрьма Амерсфорта

15 августа, работая в административном офисе, Ганс наткнулся на список заключенных, подлежащих освобождению. Он не мог в это поверить, но перед ним снова возникла заветная фамилия: Поли, номер 9238. Доктор Коистра был прав; СС отказались впускать в Германию заключенных, больных туберкулезом, и вместо того, чтобы казнить Ганса за относительно незначительные проступки, они должны теперь выпустить его.

На следующий день, ровно через шесть месяцев после своего ареста, он вышел из лагеря свободным человеком.

Вюгт

На третий день работы Корри на фабрике Филипс к ее скамейке подошел бригадир заключенных по имени г-н Мурман. По его словам, до него дошли слухи, что Корри прошла весь конвейер, чтобы узнать, что в конечном итоге стало со сделанными ею маленькими стержнями. «Вы первая работница, которая когда-либо проявляла какой-либо интерес к тому, что мы здесь производим».

«Вы правы, мне очень интересно. Я часовщик по профессии».

Мурман на мгновение задумался, а затем сопроводил Корри в противоположный конец фабрики, где заключенные собирали переключатели. Мурман пообещал ей более интересную работу, впрочем, далеко не такую сложную, как ремонт часов. Тем не менее, Корри воспряла духом, и привычный одиннадцатичасовой рабочий день прошел быстрее.

Время от времени Мурман навещал ее. Он казался ей скорее старшим братом, чем начальником, часто давал советы, подбадривал отчаявшихся заключенных и находил более легкую работу для окончательно уставших. Его доброта и личное участие приобрело еще большее значение для Корри, когда она узнала, что на той же неделе, когда их с Бетси привезли в лагерь, его двадцатилетнего сына расстреляли. Ни разу она так и не увидела ни горечи, ни печали, ни трагедии в глазах этого человека. Он был настоящим патриотом.

Однажды он подошел к ее скамейке и посмотрел на ряд реле, которые она только что закончила. «Дорогая госпожа профессиональный часовщик! Неужели вы не помните, на кого вы работаете? Эти рации предназначены для вражеских истребителей!»

Корри наблюдала, как он начал портить ее работу, выдергивая провода из корпуса или выкручивая трубки из узлов. «Теперь можете припаять их обратно, не так правильно. И не так быстро! Вы превысили дневную норму, а еще нет полудня».

Полдень в лагере считался часом знаменательным. В отличие от тюрьмы Схевенинген, здесь действительно подавали обед – безвкусную кашу из пшеницы и гороха, – но тем не менее сытную и питательную. После еды у заключенных было полчаса, чтобы прогуляться по территории лагеря, подышать свежим воздухом и погреться под солнечным светом. В большинстве случаев Корри растягивалась у забора и пыталась уснуть. «Ветерок доносил сладкие летние запахи с ферм, раскинувшихся вокруг лагеря, – вспоминала она. – Иногда мне снилось, что мы с Карелом[54] идем рука об руку по проселочной дороге».

Спустя почти сорок лет Корри не забыла свою первую и единственную любовь.

Рабочий день заканчивался в шесть часов, проводилась еще одна перекличка, а затем заключенные тащились обратно в свои бараки. Бетси непременно поджидала Корри в дверях, однажды – с новостями от другой заключенной, ее коллеги по швейной комнате. Женщина была родом из Эрмело; она, ее муж и два ее брата были арестованы за помощь Сопротивлению. Женщина сказала Бетси, что их арестом они обязаны человеку, который обманул Корри, попросив шестьсот гульденов. Его звали Ян Фогель, и он с первого дня оккупации работал на гестапо, в конце концов объединив усилия с Уилльямсом и Каптейном.

Корри закипела от злости. «Пламя огня, казалось, запрыгало вокруг этого имени в моем сердце, – вспоминала она позже, – я подумала о последних часах отца, одинокого и растерянного, в больничном коридоре. О том, что так хорошо налаженная работа подполья так трагически оборвалась. Я подумала об арестованной на улице Мэри Италли. И я знала, что встань передо мной сейчас сам Ян Фогель, я смогла бы убить его».

В тот же вечер, когда женщины собрались на молитвенное собрание вокруг барачной койки, Корри попросила Бетси возглавить его, сказав, что у нее болит голова. Но страдала она скорее от душевной боли. В ту ночь ей не спалось. Теперь она могла связать имя – Ян Фогель – с предательством, которое привело к смерти ее отца и несчастьям ее семьи.

Несколько дней у Корри сводило живот, и однажды ночью она спросила Бетси, как та может оставаться такой умиротворенной. «Разве ты ничего не чувствуешь по поводу этого Яна Фогеля? Тебя это совсем не беспокоит?»

«О, да, Корри! Ужасно! Я исполнена сочувствия к нему с тех пор, как узнала о том, что он сделал – и молюсь за него всякий раз, когда его имя приходит мне на ум. Как ужасно он, должно быть, страдает!»

Так рассуждала Бетси, всегда являющая собой тихий и скромный пример смирения.

Казалось, она принадлежала к другому разряду существ. И чему именно учила Бетси? Что Корри была так же виновна в произошедшем, как и Ян Фогель? «Разве мы с ним не встанем вместе перед всевидящим Богом, обвиненные в одном и том же грехе убийства? – думала она. – Ибо я убила его своим сердцем и своим языком».

Осудив сама себя, она молилась, говоря Богу, что простила Яна Фогеля, и прося, чтобы и ее простили. «Я причинила ему большой вред, – продолжала она. – Благослови сейчас его и всю его семью».

В ту ночь она впервые за неделю спокойно выспалась.

Тем временем жизнь в концентрационном лагере продолжалась. Подъем – пять утра, перекличка – шесть утра. Если кто-то из заключенных не успевал вовремя отметиться накануне вечером или совершил какое-либо другое незначительное нарушение, весь барак поднимался с постели для переклички в три тридцать или четыре утра и часто часами стоял под дождем. В половине шестого завтрак состоял из черного хлеба и эрзац-кофе. После переклички, в шесть тридцать, они отправлялись на фабрику Филипс. По возвращении в свой барак, для выхода на улицу требовалось «разрешение на прогулку».

Еще внутри барака была уборная. В ней было десять туалетов, три из которых обычно не работали. «В лагере, – писала Корри в дневнике, – уборная – это место, где мы проводим наши самые интересные политические дискуссии, где мы встречаемся с приятелями, мы обмениваемся запрещенными новостями… В уборной рядом друг с другом сидят коммунисты, преступники, Свидетели Иеговы, реформированные христиане, либералы и проститутки».

При появлении охранников на фабрике, в бараке или уборной, раздавались кодовые слова «кучевые облака» или «нечем дышать», чтобы каждый успел притвориться занятым или спрятать запрещенные к хранению вещи.

Самым обескураживающим было суровое лагерное правосудие. «Человек, передавший новость или записку, – написала она в дневнике 19 августа, – будет расстрелян».

Немногим позже Корри и Бетси наблюдали первые признаки продвижения союзников к победе. В течение нескольких дней в лагере ходил слух, что отряд принцессы Ирен – подразделение голландских войск, бежавших в Англию до капитуляции Голландии, – приближается к Вугту. Вскоре после этого однажды ночью они проснулись от грохота тысяч самолетов над головой. Мгновение спустя бомбы взорвались совсем рядом с лагерем, очевидно, союзники нацелились на близлежащие мосты. Взрывы были настолько сильными, что заключенные сидели с открытыми ртами, чтобы защитить барабанные перепонки.

Затем, 23 августа, битва за небо развернулась прямо над лагерем. В обеденное время над головой пролетели сотни самолетов, к которым присоединился треск пулеметной очереди: на малой высоте разгорелся воздушный бой. Преисполненные надежды заключенные наблюдали за происходящим. Корри легла на землю, чтобы ничего не пропустить, и когда пули и осколки снарядов подняли вокруг нее пыль, она переместилась под прикрытие барака, но осталась снаружи, чтобы продолжить наблюдение. Другим повезло меньше: пять раненых женщин пришлось госпитализировать. Действительно, союзники наступали. 25 августа генерал Дитрих фон Хольтиц, пруссак, военный наместник в Париже, не подчинился Гитлеру и отказался разрушить город перед отступлением. Вместо этого он сдался и без битвы передал город силам Свободной Франции. За это его прозвали «Спасителем Парижа».

Но победы союзников имели печальные последствия для заключенных в концентрационных лагерях. Генрих Гиммлер, который руководил всеми лагерями, отдал приказ о массовых казнях – сначала приказали уничтожить больных и пожилых заключенных, затем здоровых – чтобы облегчить путь отступающим немцам.

Вугт тоже не пощадили. Утром 3 сентября, когда Корри работала на фабрике, заключенным приказали вернуться в свои бараки. Когда они вернулись в 35-й барак, Бетси поджидала сестру снаружи.

«Корри! Что происходит, ты знаешь? Мы свободны?»

«Нет. Еще нет. Я не знаю. Знаешь ли, Бетси, что-то мне совсем не по себе!»

Как раз в этот момент в соседнем мужском лагере загремел громкоговоритель. Как ни странно, мужчинам было приказано явиться на перекличку, а женщинам – нет. Заключенных начали вызывать из строя одного за другим. Женщины вокруг Корри – у многих из которых в мужском лагере находились мужья или родственники – вскакивали при звуке каждого имени.

Женщины забирались на скамейки или оконные рамы, чтобы посмотреть, что происходит.

«Я вижу своего мужа, – сказала одна из них с пепельно-серым лицом. – Как думаете, в последний раз?»

Прошло несколько мгновений, другая женщина комментировала происходящее: «Теперь мужчин вызывают вперед из разных групп, теперь они маршируют из ворот. Их, безусловно, перевозятся в Германию».

Мужчин было так много, что женщины слышали шарканье их шагов; через несколько минут все стихло.

Внезапно воздух пронзил винтовочный залп. Потом еще один. И еще один. Женщины в бараке начали плакать. Каждый выстрел означал смерть мужа, отца, сына или брата. Расстрел, казалось, длился бесконечно; стрельба закончилась только через два часа.

Эсэсовцы убили сто восемьдесят голландцев.

Глава 20

Равенсбрюк

Корри положила голову сестре на плечо.

«Бетси, это просто невыносимо. Почему, о Господь, почему Ты позволяешь этому случиться?»

Бетси не ответила, но казалась спокойной, ее лицо выглядело безмятежным. В ту ночь Корри не могла уснуть, но на душе у нее полегчало. «Бог не совершает ошибок, – заключила она. – Все выглядит как запутанный кусок вышивки, бессмысленный и уродливый. Но это оборотная сторона канвы. Когда-нибудь мы увидим лицевую сторону и будем поражены и благодарны».

Казалось, с каждой трагедией Корри становилась все больше похожей на свою сестру.

В шесть утра следующего дня охранники велели всем обитателям барака собрать свои личные вещи. У Корри и Бетси все еще были наволочки, которые они привезли из Схевенингена, и в них лежали те немногие личные вещи, которые у них были: зубные щетки, иголка с нитками, витаминное масло, которое они сохранили из посылки Красного Креста, и свитер. Как и раньше, Корри спрятала Библию в маленький мешочек на шнурке и повесила его на спину под одежду.

Снаружи заключенные собирали одеяла и маршем покидали лагерь. Когда они продвигались через лес по грунтовой дороге, Корри заметила, что Бетси тяжело дышит. Всякий раз, когда ей приходилось проходить даже небольшое расстояние, сестра тяжело и натужно дышала. Это вызвало у Корри серьезные опасения.

Корри подставила сестре плечо, и они вместе с остальными прошли еще пару сотен метров до железнодорожной станции. Прибыв на платформу, они обнаружили в своей группе по меньшей мере тысячу женщин. Впереди собрались заключенные мужского пола, определить их количество было трудно. Корри заметила транспорт: на этот раз их повезут не на пассажирском, а в грузовом поезде. На крышах нескольких товарных вагонов были установлены пулеметы. Солдаты начали открывать двери, но разглядеть, что находится внутри, было невозможно; в товарных вагонах не было ни освещения, ни окон.

Охранники подталкивали женщин вперед, Корри помогла Бетси подняться в вагон. Когда ее глаза привыкли к полумраку, она смогла разглядеть в углу большой ящик хлеба.

Их увозили в Германию.

В вагон заталкивали все новых и новых людей, сестры тен Бум оказались в самой задней части вагона, и Корри прикинула, что максимальное количество человек, которое можно здесь разместить, – это сорок. Однако охранники продолжали толкаться, ругаясь и крича, пока женщин не набилось человек восемьдесят. Дверь захлопнулась, и женщины начали плакать, некоторые потеряли сознание. Через несколько минут температура в товарном вагоне начала резко повышаться, запах давно не мытых тел наполнил стоячий воздух. Вагон был оборудован двумя небольшими вентиляторами с решетками, но их было недостаточно для проникновения свежего воздуха. Корри почувствовала тошноту.

«Ты знаешь, за что я очень благодарна сейчас? – внезапно спросила Бетси. – Я стою и радуюсь, что отец уже на небесах!»

Бетси. Только она могла найти повод для радости в такой момент.

Проходили часы, а поезд так и не тронулся с места. Некоторые женщины придумали схему, при которой некоторые могли сидеть, обхватив ногами стоящего спереди, в то время как другие лихорадочно пытались проделать отверстия в дереве, чтобы впустить воздух. Женщина, стоявшая рядом с Корри, нашла гвоздь и начала использовать его как кирку, чтобы проделать отверстие. В конце концов было проделано достаточно отверстий, чтобы впустить немного воздуха, и женщины начали по очереди стоять перед ними.

Однако в товарном вагоне не было туалетов, и вскоре вонь перевесила объем свежего воздуха, поступавшего через отверстия. У них также не было воды.

Поезд дернулся и пополз вперед. В течение дня и до вечера он регулярно останавливался на часовую стоянку, а затем снова двигался вперед. Корри и Бетси удалось сесть, опершись на спину соседей, и Корри почувствовала, как к ней тоже прислонилась женщина; она услужливо поменяла позу, чтобы Корри смогла вытянуть ноги. Они завязали разговор, и Корри узнала, что эта женщина была проституткой, которую арестовали за заражение немецкого солдата венерическим заболеванием.

Корри рассказала ей об Иисусе и сказала: «Если вам когда-нибудь понадобится моя помощь, приходите ко мне. Я живу…» Ее голос сорвался. Можно ли все еще назвать Бейе своим домом? Увидит ли она когда-нибудь своих родных?

Она откинулась назад, закрыла глаза и задремала. Ей снилось, что она находится в Бейе и слышит, как градины бьют в окна. Она проснулась от реального звука, похожего на удары града по товарному вагону.

«Это пули! – закричал кто-то. – Поезд под обстрелом!»

Немецкие пулеметы открыли ответный огонь, и Корри понадеялась, не спасает ли их случайно голландская армия. Пули продолжали попадать в поезд, и она потянулась к руке Бетси. Через несколько минут стрельба прекратилась, и поезд простоял неподвижно в течение часа, прежде чем снова тронуться в путь. Корри услышала, как в впередистоящем вагоне кто-то запел: «Прощайте, любимые Нидерланды, дорогое отечество, прощай».

Затем ее осенило – никто из ее семьи не знал, куда их с Бетси отправили. Она нашла маленький листок бумаги и написала на нем свои имена, добавив, что их везут в Германию. Она попросила нашедшего переслать записку Нолли, а затем просунула ее через щель в стене товарного вагона. Возможно, найдется добрый человек, который перешлет для них весточку.

Через некоторое время она снова задремала и проснулась на рассвете, когда кто-то объявил, что они проезжают через Эммерих, город на западном берегу Рейна.

Они въехали в Германию и были уже совсем недалеко от места назначения. На другой день женщины начали просить воды. На следующей остановке солдат передал им ведро, но заключенные, стоявшие ближе всех к двери, выпили всю воду, остальным не хватило. Вечером и на следующее утро охранники передали в товарный вагон еще воды, но каждый раз женщины, стоявшие у дверей, выпивали все. Шел третий день, а Корри и Бетси не получили ни капли. От жажды они начали бредить.

В следующий раз, когда поезд остановился, вода наконец добралась до конца, и Бетси поднесла кружку к губам Корри. Она пила жадно, глоток за глотком, а потом решила, что лучше приберечь немного на вечер. Мгновение спустя она снова начала бредить, ей казалось, что она в больнице.

«Сестра, пожалуйста, дайте мне немного воды», – шептала она.

Корри забылась и проснулась только утром четвертого дня. Поезд остановился в городке под названием Фюрстенберг, примерно в сорока милях к северу от Берлина. После значительной задержки дверь товарного вагона открылась, и заключенным было приказано выйти. Одна за другой женщины, спотыкаясь, ползли к выходу. Свежий воздух, солнечный свет, жизнерадостная зелень, открывшиеся перед ними, подняли им настроение. Спустившись с поезда, Корри увидела красивое голубое озеро, а на дальнем его берегу, среди платанов, маленькую церковь и аббатство.

После того, как все высадились, охранники крикнули им, чтобы они построились в шеренги по пять человек. Корри посмотрела на дюжину или около того солдат, охранявших тысячу женщин: большинству из них было немногим больше пятнадцати лет. Узницы находились в плачевном состоянии, ослабевшие, обезвоженные, так что сопротивляться не имело смысла. Женщины начали двигаться колонной, и когда дошли до озера, им выдали ведра, чтобы они смогли напиться озерной воды.

Корри вдоволь напилась и рухнула на сочную траву. Пока она любовалась на великолепное озеро и поля за ним, на ум пришло начало Псалма 22: «Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим».

Текст псалма был подходящим, поскольку Корри и Бетси предстояло пройти через долину смерти: Равенсбрюк. Самое страшное слово для женщин во всей Европе. Концентрационный лагерь для женщин-заключенных был печально известен жестокостью, безжалостностью тюремщиков и непрекращающимися казнями.

Через некоторое время мальчики-солдаты созвали женщин обратно в строй, и они снова пошли вперед. Около полутора километров они кружили вокруг озера, а затем начали подниматься на холм. Строй миновал несколько деревенских жителей, в основном семьи, и Корри обрадовалась виду маленьких детей, широко раскрытыми глазами разглядывающих их жалкое шествие. Взрослые, однако, – очевидно, им запретили разговаривать с заключенными, – старались смотреть в другую сторону.

Корри и Бетси поддерживали друг друга, карабкаясь на холм, и когда достигли вершины, увидели обескураживающее зрелище. Среди живописных окрестностей стояли бесконечные ряды серых бараков, окруженные высокой бетонной стеной со сторожевыми вышками. Ближе к краю из дымовой трубы поднимался сероватый дымок.

«Равенсбрюк», – донеслось с передней линии.

По группе разнеслась весть: они прибыли в ад.

Дошедших до лагеря женщин встречали распахнутые массивные железные ворота; они двинулись между рядами охранников СС. Миновав ворота, какая-то голландка начала петь:

Мы никогда не теряем мужества;

Мы высоко держим головы;

Они никогда не подавят нас,

хотя и очень хитры.

О да! О да! вы, настоящие голландки,

выше голову, выше голову, выше голову!

За процессией наблюдал не кто иной, как Фриц Сюрен, комендант лагеря. На первый взгляд он выглядел слишком молодым для такой должности – едва за тридцать – детское личико Сюрена и ясные голубые глаза никак не соответствовали степени его профессионального садизма.

«Я не понимаю этих голландцев, – заметил он стоявшему рядом помощнику. – Их трамбуют в товарные вагоны, три дня везут, как скот, и после этого они маршируют в мой лагерь с гордо поднятой головой и со словами “Мне совсем не больно; вам нас не подавить”».

Внутри Корри огляделась: высокие стены, сторожевые вышки и вездесущая колючая проволока, натянутая поверх каждой стены и на земле. Знаки с черепами и скрещенными костями через каждые несколько ярдов предупреждали о том, что провод находился под электричеством[55]. Унылые, серые бараки тянулись на километры вперед, между ними не было ничего, кроме песка или золы. Невероятно, но в лагере не было ни деревьев, ни кустарников, ни растений – ни единого намека на цвет.

Корри и несколько других заключенных заметили ряд кранов и бросились туда, чтобы попить и умыться. Через несколько секунд появилась команда охранников СС – женщин в темно-синей форме, которые кричали и размахивали палками. Никому не разрешается нарушать строй, кричали они, и Корри с остальными поспешили обратно к основной группе.

Охранники повели их по улице между казармами, отовсюду тянулись руки скелетов, выпрашивающих еду. Корри и другие женщины начали бросать им хлеб, который они сберегли в поезде, но охранники прогнали истощенных заключенных.

Пленниц Равенсбрюка морили голодом, это входило в план поддержания порядка.

Вскоре они оказались перед массивной брезентовой палаткой с разбросанной по полу соломой. Всем велели ждать, и Корри с Бетси опустились на землю, однако сразу же вскочили на ноги, почесываясь.

Вши! Блохи!

Они расстелили на зараженной соломе свое одеяло и сели на него. Чтобы уберечь головы от вшей, женщины передавали друг другу ножницы, чтобы подстричь волосы. Когда ножницы дошли до Корри, и она стригла волосы Бетси, та заплакала.

Через некоторое время охранники повели всех на песчаную площадку подальше от палатки и казарм. Им снова было велено построиться и ждать, но ближе к вечеру некоторые начали опускаться на землю. В сумерках охранники исчезли, и стало очевидно, что женщинам придется спать на земле под звездами. Корри и Бетси растянулись на голой земле и натянули на себя одеяло.

Корри несколько минут полюбовалась небом, творением Божьих рук, а потом они с Бетси задремали.

В полночь начался дождь.

Проснувшись, Корри и Бетси обнаружили, что лежат в лужах воды. Одеяло промокло насквозь, и пока они выжимали из него воду, охранник велел всем встать в очередь за эрзац-кофе. Каждому заключенному также дали по маленькому кусочку черного хлеба.

Вот и первый завтрак в Равенсбрюке.

На обед они получили половник супа из репы и маленькую вареную картофелину. Затем их снова построили на том же месте, где они спали. Если кому-то понадобилось сходить в туалет, нужно было попросить у охранника разрешения воспользоваться удобствами: вырытой неподалеку канавой.

Они прождали на улице нескольких часов; ближе к вечеру выяснилось, что им снова придется провести здесь ночь. Одеяло их не высохло, и Бетси начала кашлять.

На следующее утро у нее начались кишечные спазмы, и ей пришлось несколько раз просить разрешения воспользоваться «санитарными средствами». Потом они еще долго стояли без дела, ожидая новых приказаний. Наступил вечер, и женщины приготовились к своей третьей ночевке на улице, однако охранники повели их в центр обработки данных. Корри и Бетси медленно продвигались в очереди, ведущей к письменному столу: на нем росла куча личных вещей. Здесь каждая заключенная должна была отказаться от своего одеяла, наволочки и всех предметов, привезенных в лагерь. Корри посмотрела за следующий стол и ахнула. За вторым столом женщины раздевались – сбрасывали все до последней нитки – и голышом проходили мимо дюжины охранников-мужчин-эсэсовцев в душевую. На выходе им выдавали тюремную одежду, нижнюю рубашку и пару деревянных башмаков.

Бетси начала дрожать, лицо её посерело. Прижав сестру к себе, Корри взмолилась: «О Господи, защити нас от этого зла; Бетси этого не переживет».

Затем она спросила Бетси, готова ли она принести эту жертву, если Бог попросит. «Корри, я не могу этого сделать».

Корри снова помолилась, прося Бога дать сестре сил. Рядом с ними плакала пожилая женщина.

Через несколько секунд позади них прогремел голос: «У вас есть какие-либо возражения против сдачи одежды? Скоро мы покажем вам, голландцам, на что похож Равенсбрюк».

«Я не могу», – повторила Бетси.

Корри еще раз помолилась, и Бетси наконец сказала, что готова. Прежде чем настала их очередь раздеваться, Корри спросила охранника, где находятся туалеты.

Он кивнул в сторону душевых. «Сливные отверстия!»

Корри повела Бетси внутрь. «Быстро, снимай свое шерстяное нижнее белье». Бетси так и сделала, и Корри достала Библию, спрятанную у нее под платьем, завернула ее в обе пары нижнего белья и положила в угол. Она чувствовала, что им не выжить без своей Библии, и надеялась, что сможет прокрасться обратно после получения униформы и забрать книгу.

Они вернулись в строй, разделись и приняли душ. Получив лагерную одежду – каждый комплект был помечен крестом, – Корри вернулась туда, где спрятала Библию. Быстро надев мешочек на шею и спрятав под одеждой, она помолилась: «Господи, пошли Своих ангелов, желательно не прозрачных, чтобы они окружили меня; стража не должна меня увидеть».

На выходе охранники обыскивали всех заключенных, проверяли, не спрятали ли они что-нибудь под одеждой. Корри и Бетси наблюдали за руками, блуждающими по каждой женщине – спереди, сзади и по бокам. На женщине перед Корри охранник обнаружил шерстяной жилет, спрятанный под платьем, и заставил снять его.

Следующей была Корри. Она знала, что Библия заметно выпирает на спине, но уверенно шагнула вперед. И чудо произошло: охранники проигнорировали ее. Ее не обыскивали, ей ничего не сказали, она просто прошла мимо них. Позади нее охранник тщательно обыскал Бетси.

Однако снаружи женщины-охранницы обыскивали каждую во второй раз. И снова Корри оставалась спокойной и неторопливо прошла мимо: к ней никто не прикоснулся.

Затем они с Бетси направились в барак номер 8, карантинное здание. Внутри их ошеломило расположение спальных мест: двухъярусные кровати в три яруса высотой, по два в ширину, каждая кровать только полметра в ширину. Для одного человека вполне терпимо, но на каждой спаренной кровати приходилось ютиться пяти-семи женщинам. На назначенной им кровати в центре комнаты уже находились три женщины. Теперь их будет пятеро, и только три одеяла.

В ту ночь поспать не получилось, потому что соседи по койке не смогли договориться. Сначала они попробовали лечь вдоль, но соломенный матрас съехал с одной стороны, в результате чего те двое, кто оказался на краю, упали. Они решили спать валетом, и все равно получилось так тесно, что, если одна поворачивалась, остальным четверым приходилось делать то же самое.

«На выход!» – закричал в темноте охранник. – Всем выйти на перекличку!»

В половине пятого утра начинались ежедневные издевательства. В качестве первого признака обесчеловечивания, в лагерях СС имена заключенных заменяли на номера; Корри получила номер 66730[56].

Сначала, пока рабочие задания еще не распределили, группа Корри из нескольких сотен женщин часами стояла в строю. Часто они слышали душераздирающие вопли, доносившиеся из соседнего барака для отбывания наказания. Это здание было особенно отвратительным элементом Равенсбрюка, адом внутри самого ада.

Когда женщину уличали в каком-либо «серьезном» нарушении – степень серьезности определялась каждым отдельным охранником – ей приказывали в определенное время явиться в штрафной барак. Там провинившихся подводили к дыбе, фиксировали ноги в деревянных зажимах. Затем жертву перегибали через вешалку, пристегивали ремнями, а платье стягивали через голову. Голову накрывали одеялом, чтобы заглушить крики, считать удары приходилось тоже той, которую пороли. Обычное количество ударов плетью по голым ягодицам составляло двадцать пять. Если жертва не могла сосчитать удары, они считались за нее. Если во время экзекуции женщина теряла сознание, ей в лицо выливали ведро холодной воды, чтобы привести ее в чувство, и наказание продолжалось. Чтобы никому из охранников СС не приходилось лично участвовать в избиениях, дело поручалось другим заключенным, подкупленным сигаретами или едой.

Иногда избиения происходили во время переклички: до Корри и других заключенных доносился каждый крик, каждый вопль. С дрожащими руками по бокам – закрывать уши было запрещено – они переживали вместе с несчастными каждый удар. По окончании переклички все мчались обратно в барак, чтобы слышать поменьше этих невыносимых звуков[57].

При этом такого запугивания и ужаса тюремщикам казалось недостаточно, медицинские осмотры вносили в лагерный быт дополнительную ноту унижения. Каждую пятницу заключенных группами отводили в лазарет и приказывали раздеться. Пока они стояли обнаженными перед ухмыляющимися охранниками, осмотры проходили в виде конвейера: один врач осматривал горло каждой заключенной, другой заглядывал ей между пальцев, стоматолог осматривал зубы. Испытание было особенно болезненным для сестер тен Бум, но Корри находила утешение в том, что Иисус разделял их бремя, ведь он тоже висел обнаженным на кресте.

В то время, пока заключенные Равенсбрюка страдали физически и морально, союзники преодолевали собственные неудачи. 6 и 7 сентября сорок семь агентов SOE (УСО), захваченных после прыжков с парашютом в Голландии, были отправлены в концентрационный лагерь Маутхаузен и казнены. Затем, с 17 по 25 сентября, потерпел сокрушительный провал план британского фельдмаршала Бернарда Монтгомери «Маркет Гарден» – колоссальная по размаху операция по захвату мостов в Неймегене и Арнеме[58].

Спасения в скором времени ждать не приходилось.

Голландию ждали гораздо более серьезные последствия. В рамках операции «Маркет-Гарден» Лондон призвал голландцев нанести удар по железной дороге, чтобы подорвать транспорт Вермахта. Когда операция провалилась, немцы нанесли ответный удар, заблокировав поставки продовольствия с сельского востока Голландии на промышленный запад. У жителей Амстердама и Харлема исчезла еда. Из съедобного традиционно остались луковицы тюльпанов и сахарная свекла. Эта блокада длилась несколько месяцев и получила название Голодная Голландская зима.

В течение второй недели октября Корри, Бетси и другие женщины из их группы были переведены на постоянное место пребывания, в барак 28. Все окна там были разбиты и зашторены тряпками. Внутри находились около двухсот женщин, все они вязали.

В следующей, спальной, комнате стоял резкий запах, который Корри запомнила по поезду. Где-то в здании сломался водопровод, на каждой койке постельное белье было грязным и прогорклым.

Как и в бараке 8, кровати были расставлены по три в высоту, но их было больше – гораздо больше – втиснутых бок о бок и из конца в конец. Вместе они напоминали мышиный лабиринт. Женщина из того же барака нашла койку, которую должны были делить Корри и Бетси, и указала на средний ряд. Поскольку койки были сдвинуты, им пришлось переползти через несколько других кроватей, чтобы добраться до своей. Корри вскарабкалась наверх, Бетси последовала за ней.

«Блохи! – воскликнула Корри. – Это место кишит ими!»

Бетси помолилась, а затем попросила Корри достать Библию и прочитать вслух отрывок, который они изучали тем же утром, 1 Фессалоникийцам 5:14–18: «Умоляем также вас, братия, вразумляйте бесчинных, утешайте малодушных, поддерживайте слабых, будьте долготерпеливы ко всем. Смотрите, чтобы кто кому не воздавал злом за зло; но всегда ищите добра и друг другу и всем. Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Христе Иисусе».

По словам Бетси, эти слова должны были стать их ответом на новые условия. «Мы можем прямо сейчас начать благодарить Бога за все, что нам выпало в этом новом бараке!»

Корри огляделась вокруг и снова посмотрела на Бетси. «Например?»

«Например, за то, что нас распределили сюда вместе, а также за то, что ты держишь в своих руках».

Корри взглянула на свою Библию и согласилась. Действительно, стесненное размещение означало, что больше женщин услышат, когда Корри или Бетси читают Писание, или, возможно, смогут почитать сами. Корри поблагодарила за это Бога, а Бетси поблагодарила Его даже за блох.

Корри не могла поверить своим ушам. За блох? Здесь Бетси уже точно переборщила.

С наступлением вечера женщины из барака 28 начали возвращаться со своих рабочих заданий. Они входили сотнями – грязные, мокрые от пота. Их барак был рассчитан на четыреста человек, но поскольку постоянно привозили новых заключенных из Австрии, Польши, Франции и Бельгии, на тот момент в нем находились четырнадцать сотен. А для обслуживания всех обитателей барака имелось всего восемь туалетов, несколько из которых закрывались, как резервные.

Перед сном Корри и Бетси обнаружили, что кровать с ними разделят еще семь женщин. Тем не менее, все извлекли из этого максимум пользы и сумели немного поспать.

В то утро, в четыре часа утра, женщин разбудил пронзительный свист. Завтрак – небольшая порция хлеба и кофе – ждал их посреди комнаты. После этого, в четыре тридцать, все должны были выйти наружу на перекличку. Вместе с 35 000 других женщин из соседних казарм Корри и Бетси поспешили на улицу и встали в строй. Им зачитали номера заключенных и объявили распределение по рабочим бригадам. Сестрам тен Бум, как и тысячам других женщин, досталось худшее из зол: завод Сименс.

Охранники вывели их из лагеря и провели по дороге 2,5 км, до комплекса из мельниц и железнодорожных терминалов. Здесь Корри и Бетси приказали толкать массивную ручную тележку к железнодорожному разъезду, после чего выгружать тяжелые металлические пластины из товарного вагона, снова загружать их в тележку, а затем катить ее к приемным воротам на заводе. Работа изнурительная и для молодых физически здоровых людей; для двух же ослабленных пятидесятилетних сестер это была настоящая пытка.

Работать они должны были одиннадцать часов с перерывом на обед, в который выдавали одну вареную картошку и эрзац-суп. В казарму они вернулись в синяках, волдырях и кровоподтеках. Их распухшие ноги красноречиво свидетельствовали о том, какой это был каторжный труд. Условия в Равенсбрюке были настолько изнурительными, что согласно статистике и лагерной документации в нем ежедневно погибали по семьсот женщин.

Через несколько недель Корри поняла, что им с Бетси нужно срочно искать другую работу. От соседки по заключению она узнала, что можно попроситься в бригаду вязальщиц – женщин, которых она увидела за работой в первый день. И действительно, когда Корри и Бетси попросились туда, им выдали вязальные спицы и шерсть. Сестры принялись за работу, наступила спасительная передышка.

Несколько ночей спустя к их койке подошла тюремщица и сообщила, что утром им придется снова явиться на завод. «Но как же так, – возразила Корри. – Мы обе работаем над вязанием».

Тюремщица вычеркнула их имена из списка и выдала каждой по красной карточке. По ее словам, карточки классифицировали их как непригодных для тяжелого труда.

Утром Корри узнала от другой узницы нечто, чего не сказала им тюремщица.

Когда число узников чрезмерно превосходило лимиты лагеря – как это произошло сейчас – тех, у кого были красные карточки, травили газом.

Глава 21

Убийства

Харлем

Однажды октябрьским утром Ганс Поли услышал шум на улице. Учитывая, что его освободили из Амерсфорта всего шесть недель тому назад, он решил, что разумнее остаться внутри. Он выглянул в окно и увидел солдат, собравшихся на улице Вестерграхт, всего в трехстах метрах от дома его родителей. Скоро семья выяснила, что всего за несколько часов до этого там застрелили офицера гестапо.

Пока немцы прочесывали окрестности в поисках боевиков Сопротивления, совершивших это преступление, Ганс и его родители быстро спрятали все, что могло их скомпрометировать.

В тот же день Ганс увидел клубы дыма, поднимающиеся от зданий, расположенных дальше по улице.

Не сумев найти виновных в убийстве, гестапо отомстило местным жителям: они подожгли несколько ближайших домов. Семье Поли осталось только надеяться, что их дом не окажется следующим.

Равенсбрюк

Ужин в бараке 28 заключался в половнике супа из репы. После ухода охранников Корри и Бетси провели богослужения на своей койке, начинали они обычно с пения. Присоединились десятки женщин всех национальностей, каждый вечер они чередовали: сегодня лютеранский гимн, завтра Магнификат на латыни в исполнении римских католиков, а если повезет прожить еще один денек, то и задушевный псалом восточных православных. После пения Корри или Бетси читали отрывки из Библии, сначала на голландском, затем на немецком. После каждого стиха они делали паузу, пока их слова переводили на французский, русский, польский и чешский языки – слово Божье передавалось все дальше и дальше по рядам. В некоторые дни к их служению присоединялось больше женщин, и тогда после вечерней переклички они проводили вторую встречу во имя Господа.

1 ноября в барак 28 пришли обнадеживающие новости. По какой-то причине – возможно, из-за того, что завод Сименс подвергся бомбардировке, – туда перестали посылать рабочие бригады. Вместо этого охранники придумали другое задание: выравнивание грунта. Красные карточки освобождали Корри и Бетси от тяжелой работы, но охранники, очевидно, рассматривали размахивание лопатой как легкий труд и отправляли их к стенам лагеря. Зачем нужно было выравнивать этот участок, для всех оставалось загадкой, но работа была действительно изнурительной.

Бетси слабела с каждым днем, и однажды утром она еле подняла небольшой кусок дерна. Надсмотрщица начала кричать на нее, призывая Бетси пошевеливаться, схватила ее лопату и начала показывать горсть земли на ней другим бригадам.

«Посмотрите, что несет мадам баронесса! Очевидно, ей очень тяжело!»

Другие охранники и несколько заключенных засмеялись, и Корри почувствовала прилив ярости внутри. Она посмотрела на свою сестру, и, к своему потрясению увидела, что Бетси тоже смеется.

«Ну да, я очень стараюсь, – сказала она охраннице. – Но вам лучше проявить милосердие и позволить мне ковылять вот с такой маленькой ложечкой земли, иначе я скоро совсем свалюсь».

Охранница выхватила свой кожаный хлыст и с размаху полоснула Бетси по груди и шее. «Здесь я решаю, кто и когда свалится!»

Корри схватила лопату и бросилась на помощь, но Бетси встала перед ней.

«Корри! – воскликнула она, повисая на ее лопате. – Ради Бога, уходи, продолжай работать!»

Корри крепко вцепилась в дерево, лишившись от злости дара речи. Бетси схватила рукоять ее лопаты, освободила Корри руки и воткнула лезвие в землю. На ее шее растекался багровый рубец, кровь запачкала воротник.

Бетси прикрыла рану ладонью. «Не смотри на это, Корри. Смотри только на Иисуса».

В начале ноября охранники выдали заключенным зимние пальто, по-видимому, снятые с погибших русских солдат. Однако к середине месяца пошли осенние дожди, и дополнительная одежда плохо помогала сохранять тепло. Во время утренней переклички в половине пятого часто лил дождь, и заключенных заставляли стоять под ним рядами по десять человек. Часами они ждали в отведенном им месте, даже если вокруг скапливались серьезные лужи воды. Каждое утро Корри и всех остальных начиналось со стояния по щиколотку в воде.

Бетси пришлось хуже всех. Она начала кашлять кровью, и Корри отвела ее в лагерный лазарет. Однако сестре намерили всего 38°, а этого считалось недостаточно для госпитализации. Ее состояние продолжало ухудшаться, и Корри продолжала водить ее в больницу, пока температура Бетси не поднялась до 40°. Ее долго оформляли в палату, не оказывая никакой медицинской помощи и не давая лекарств. Три дня спустя ее отправили обратно в барак; Корри даже рукой почувствовала, что Бетси все еще температурила.

Однако «церковные службы» сестер тен Бум продолжались, причем к ним Корри и Бетси добавили личную беседу, один на один: они навещали больных женщин и молились за них. Они регулярно молились за всех заключенных Равенсбрюка и, по настоянию Бетси, даже за своих мучителей, охранников.

Однажды вечером, когда Корри лежала рядом с сестрой, Бетси заговорила о том, каким будет их служение после войны. Она чувствовала необходимость в создании такого места, где люди могли бы восстанавливаться и исцеляться – физически, эмоционально и духовно – в своем собственном темпе[59].

«Мы многому здесь научились, – сказала она, – и теперь мы должны отправиться по всему миру, чтобы рассказать людям то, что мы узнали, что свет Иисуса сильнее самой глубокой тьмы. Только заключенные могут знать, насколько глубокой бывает степень отчаяния. По собственному опыту мы можем сказать, что ни одна яма не бывает непреодолимой, потому что вечные руки Бога всегда поддерживают нас.

После войны мы должны арендовать освободившийся концентрационный лагерь, – продолжала Бетси, – и в нем мы будем помогать отовсюду изгнанным немцам, дадим им крышу над головой. Я слышала, что в Германии разбомблены 95 процентов жилого массива. Эти жуткие концентрационные лагеря никому после войны не понадобятся, поэтому мы должны арендовать один из них и помочь немецкому народу обрести новую жизнь на их разрушенной родине».

Помимо этого, сказала Бетси, необходимо также организовать в Голландии общину, которая принимала бы голландцев, побывавших в концентрационных лагерях, помогала им заново наладить свою жизнь.

Примерно через день Бетси описала свое видение более подробно: «Это будет красивый дом, – говорила она Корри. – Все полы выложены деревом, в стенах – ниши со статуями, этажи соединяет широкая лестница. И сады! Вокруг этого реабилитационного центра разбиты сады, где все смогут сажать цветы».

Корри попыталась осмыслить глобальные планы Бетси. «Ты планируешь остаться в этом лагере, или мы сможем работать в доме для бывших заключенных дома, в Голландии?»

«Не будем нигде останавливаться. Ты должна путешествовать по всему миру и рассказывать всем, кто готов слушать о нашем лагерном опыте, о том, что Иисус – это реальность и что Он сильнее всех сил тьмы. Скажи людям. Расскажи всем, кто будет слушать! Он наш самый большой друг, наша защита».

Мечта казалась нереальной, но она наполняла Корри надеждой.

В конце концов она и сама поверила, что они осуществят задуманное. А пока оставалось пережить заключение.

Ближе к концу месяца в барак 28 распределили новую надсмотрщицу. Новые люди всегда переносились несчастными узниками непросто: каждый вновь пришедший спешил заявить свой собственный характер, непревзойденную степень жестокости. Новая стражница запомнилась всем с первого дня: не успев появиться, она до смерти забила заключенную.

Декабрь принес похолодание, что сделало перекличку еще более мучительной. На утренних и вечерних построениях заключенные топали ногами в ритме марша. Чтобы хоть немного утеплить свои тщедушные пальтишки, Корри и Бетси набили их газетой. Спать стало невозможно: разбитые оконные стекла пропускали порывы ледяного ветра. Кто-то набросил одеяла на самые разбитые окна, но от холода это мало помогло.

Однажды холодной ночью Корри обняла Бетси, чтобы согреть ее, и в ужасе почувствовала, что ее пульс стал слабым и учащенным.

На второй неделе декабря охранники выдали каждому заключенному дополнительное одеяло, но тен Бумы недолго наслаждались этой привилегией. Из Чехословакии пригнали новую партию заключенных; одной из женщин, размещенной рядом с Корри и Бетси, одеяла не хватило, и Бетси настояла, чтобы они отдали ей одно из своих.

Во время одной из вечерних перекличек Корри увидела группу полуживых женщин, выходящих из соседнего Nacht-und-Nebelbarak, барака под названием «Ночь и туман». За романтичным названием скрывался тихий ужас: в этом бараке содержались женщины, приговоренные к смертной казни, некоторые из которых использовались в качестве Каниенхен («подопытных кроликов»), на них ставили медицинские эксперименты. Казалось, каждый уголок Равенсбрюка специально проектировался для того, чтобы вызывать ужас и шок, от завода Сименс и камер физических наказаний до бункера для опытов.

На следующее утро Корри, Бетси и другие женщины из группы по вязанию проходили мимо необычного здания. Все окружающие казармы были унылыми и серыми, но это место выглядело гораздо хуже: изначально построенное как караульное помещение, оно имело внутренний двор, огороженный железной решеткой, по сути, камеру на «свежем воздухе». Корри узнала, что там содержались женщины, выполнявшие самую тяжелую работу: они строили дороги, носили уголь, рубили дрова.

Однажды Корри заметила, как в том дворе совершенно одна ходит молодая девушка – худая и болезненная. Как раненое животное, она прижималась к стене здания. Корри почувствовала, что она умирает, и, вероятно, очень скоро все для нее кончится.

Никому не разрешалось разговаривать с теми, кто находился во дворе, поэтому Корри молилась молча:

«О Спаситель, полный милосердия, возьми это бедное дитя в Свои объятия; утешь ее и сделай счастливой». Эту молитву заслужили столько разных страдалиц Равенсбрюка.

Старая госпожа Ленесс, например. Смертельно больная и слабая, она однажды утром не смогла выйти на перекличку и осталась в постели. Появились лагер-полицейские – заключенные, которые служили лагерной полицией, – и рывком подняли миссис Ленесс на ноги. Однако она не могла стоять, поэтому лагер-полицейские избили ее. Вернувшись, заключенные барака 28 обнаружили госпожу Ленесс на земле. Корри и другие бросились к ней, чтобы поднять ее на кровать, и Корри начала искать носилки, чтобы отнести ее в больницу. Таких не нашлось, поэтому группа женщин решила отнести и обмыть госпожу Ленесс хотя бы в туалет.

По пути госпожа Ленесс испачкалась, и охранница безжалостно избила ее. Удары сыпались безостановочно, до тех пор, пока госпожа Ленесс не перестала двигаться.

Так она и погибла.

Их жестокости не было предела. Спустя пару дней перекличка в 28-м бараке началась в три тридцать утра – на час раньше, – потому что накануне три женщины опоздали. Стоя в ледяной темноте, Корри заметила пару фар, прыгающих по снегу. Грузовики направлялись в лагерную больницу. По рядам прошел шепот.

Мгновение спустя дверь больницы открылась, и вышла медсестра, кто-то опирался на ее руку. Женщина помогла пациентке подняться и сесть в первый грузовик, затем появились другие медсестры, с другими больными под руку. Насколько Корри могла догадаться по внешнему виду, пациенты были пожилые, немощные или умственно отсталые; медсестры осторожно помогали каждому из них забраться в грузовик. Вскоре санитары привели других пациенток, одну из которых Корри знала – мать с маленьким сыном, они оба отбывали срок в лагере. Однако она не казалась больной или немощной, и Корри предположила, что ее доставили в больницу из-за ее непрекращающихся просьб о том, чтобы ее сын был рядом с ней.

Через несколько минут в транспорт набилось около сотни человек, а затем появились носилки с пациентами, настолько слабыми, что их пришлось нести к грузовикам. Но куда они направлялись? В настоящую больницу?

«Больных увозят!» – прошептал кто-то рядом с Корри.

По толпе пронеслись вздохи, но Корри не сразу поняла, что происходит. Если этих пожилых и больных перевозили не в больницу, то почему медсестры с ними так нежны и заботливы?

Она наблюдала, как грузовики завелись и поехали прямо к крематорию[60].

Глава 22

Скелет

В конце осени и в декабре, когда союзники приближались к Германии, Генрих Гиммлер посетил ряд концентрационных лагерей, чтобы лично отдать приказ о сокращении численности заключенных. Он знал, что некоторым лагерям придется эвакуироваться, знал он и что многие пленники не в состоянии передвигаться на длинные расстояния. В Равенсбрюке он встретился с комендантом Фрицем Сюреном и дал указание немедленно ликвидировать больных, старых или нетрудоспособных заключенных. Чтобы ускорить процедуру массового убийства, он приказал построить второй крематорий и газовую камеру.

В Равенсбрюке, как и в других лагерях, заключенные знали, что их шансы на выживание уменьшаются с каждым днем. Все видели, как каждое утро увозили мертвые тела, как из крематория поднимался дым. Многие предпочли покончить с собой[61].

Корри никогда не думала о том, чтобы лишить себя жизни; скорее, она наблюдала за своими товарищами по несчастью и глубже заглядывала в свою собственную душу. «Некоторых горе учит молиться, – писала она позднее. – Иных оно ожесточает. Жесткость – это защитный механизм, который временами искушал и меня. Если человек не может вынести вида окружающих его страданий, он пытается соорудить доспехи вокруг своего сердца. Вместе с тем жесткость делает людей нечувствительными к добру и благу».

Даже Бетси не имела надежной брони от всепоглощающего отчаяния. Однажды утром, когда 28-й барак мучился в очередной перекличке в половине четвертого утра, в темноте прозвучала сирена. Испуганные женщины бросились обратно в относительное тепло барака, но обнаружили, что он заперт. Страдания на морозе никто останавливать не собирался.

Одна женщина попыталась влезть в барак через окно, но женщина-полицейский лагеря поймала ее и начала бить. Скорей всего, обезумев от сцены побоев, умственно отсталая девочка, стоявшая прямо перед Корри, потеряла контроль над кишечником и обкакалась. Охранники жестоко избили и ее. Затем в двери барака начала биться пожилая женщина, умоляя впустить ее. Охранник отказался; женщина потеряла сознание и упала на землю.

Бетси в отчаянии обняла сестру: «О, Корри, это даже хуже, чем ад».

Для Корри выживание в этом аду несло одну единственную радость: плодородное поле для взращивания Евангелия, повсеместное распространение надежды. В особенности, она считала необходимым помогать молодым девушкам. Койки в бараке 28 были выстроены так высоко, что на самой верхней кровати нельзя было сесть, не задев потолок. На этих койках обычно жили самые молодые и проворные девочки, и они начали расшатывать и перемещать доски, чтобы можно было сесть прямо. Эта платформа и стала Ареопагом Корри[62], там она обучала и свидетельствовала о Христе перед десятками своих сестер по несчастью, которые охотно собирались вокруг нее, надеясь получить мудрый совет.

Корри знала, что непрекращающиеся страдания заставляют каждого заключенного задумываться о серьезных жизненных вопросах. Почему Бог допускает существование зла? Как можно было допустить создание такого кошмарного места, как Равенсбрюк? Какие жизненные проявления необходимы для счастья?

Бетси мыслила общо, во всем усматривая Божье провидение, однажды она сказала Корри: «Вся твоя жизнь была лишь подготовкой к работе, которую ты выполняешь здесь, в неволе, – и к работе, которую ты будешь выполнять после».

Корри тоже во всем усматривала провидение и видела в своем прибывании в лагере определенную миссию. Однажды девушка сказала ей: «Конечно, нет никакой ошибки в том, что Бог направил мою жизнь через Равенсбрюк. Здесь, впервые, я по-настоящему научилась молиться. Здешние страдания научили меня тому, что в жизни человека никогда не бывает все в порядке, если он полностью не доверился Иисусу. Я всегда была довольно набожна, но были и некоторые области моей жизни, из которых Бог был полностью исключен. Теперь Он – единственное мерило всего, что я делаю».

Другая девушка выразила похожие чувства: «Пока я здесь не оказалась, я не осознавала серьезности жизни. Если я выйду на свободу, моя жизнь изменится, я благодарю Бога за то, что он послал меня в Равенсбрюк».

Корри часто просили прочитать Библейское послание группе слушательниц в другой части барака, и она никогда не отказывала.

Как-то в воскресенье она проповедовала целых девять раз.

Богослужения Корри процветали; здоровье Бетси ухудшалось. Ко второй неделе декабря мороз как-то навредил ее ногам. Часто по утрам они совсем отнимались, и Корри с чьей-то помощью несла ее на перекличку. Бетси так похудела, что уменьшилась до размеров ребенка. Пока по пятому разу зачитывались имена, Бетси не могла потопать ногами, чтобы разогнать кровь, поэтому, вернувшись внутрь, Корри растирала ей ступни и руки.

Несколько дней спустя Бетси проснулась, не в силах пошевелить и руками, полностью парализованная. Корри бросилась к охраннику. «Пожалуйста! Моя сестра больна! Я умоляю вас, она должна попасть в больницу!»

«Встань по стойке смирно. Назови свой номер».

«Докладывает заключенная 66730. Пожалуйста, моя сестра больна!»

«Все заключенные должны явиться для подсчета. Если она больна, мы должны это зафиксировать».

Одна женщина помогла Корри вынести Бетси. Они долго тащились по снегу, и на полпути к больнице Корри увидела, что у двери образовалась очередь, тянущаяся аж за угол здания. У одной стены на снегу лежали трое заключенных, скорее всего, уже мертвые. Корри не могла оставить сестру на произвол судьбы, поэтому они отнесли ее обратно на перекличку, а затем снова уложили в постель.

Корри попыталась утешить ее, но говорила Бетси уже с трудом: «Лагерь, Корри… Но мы… на нас долг», – бормотала она.

Бетси немного передохнула и договорила: «Будет так хорошо наблюдать, как все поправится. Люди могут научиться любить у цветов».

Корри вспомнила о том, что Бетси говорила ранее о лагере и доме. «Сделаем лагерь в Германии? Вместо большого дома в Голландии?»

«О нет. Ты же знаешь, что сначала нам нужен дом».

Бетси начала кашлять, и Корри заметила на кровати кровь. «Мы будем вместе, Бетси? Мы же всегда все делаем вместе?»

«Всегда вместе, Корри. Ты и я всегда вместе».

* * *

На следующее утро Корри снова попыталась отнести Бетси в больницу, но охранница развернула ее назад.

Как они могли быть такими жестокими? Корри лихорадочно размышляла, что можно предпринять. Она оставила Бетси в постели, а затем явилась на перекличку. Когда она вернулась в барак, двое санитаров устанавливали у кровати Бетси носилки. Надзирала за процессом охранница, которая несколькими минутами ранее отказала Корри.

«Заключенная готова к перемещению».

Корри шла за процессией к двери; их подруга, полячка, преклонила колени и осенила себя крестным знамением. Снаружи шел мокрый снег, и пока они шли, Корри пыталась заслонить сестру от морозного вихря. Внутри больницы санитары поставили носилки на пол, и Корри наклонилась, чтобы услышать то, что пыталась сказать Бетси.

«…мы должны рассказать людям, чему мы здесь научились. Мы должны сказать им, что нет ямы глубже, чем та, дна которой Он может достать своей дланью. Они прислушаются, Корри, потому что мы сами через это прошли».

Они прислушаются: эти слова эхом отдавались в голове Корри.

Пришли медсестры и перенесли Бетси на койку у окна. Корри знала, что не сможет последовать за ними, поэтому выбежала на улицу и обежала вокруг здания, пока не нашла окно в комнату Бетси. Они обменялись молчаливыми улыбками, а затем охранница прикрикнула на Корри, чтобы та возвращалась в барак.

Она послушалась, но продолжала думать о том, что сказала Бетси.

Они прислушаются!

На следующий день Корри попросила разрешения навестить Бетси, и, к ее удивлению, охранница выдала ей пропуск. Однако, несмотря на его наличие, медсестра не впустила Корри. Она вернулась к окну Бетси. Она постучала по стеклу; сестра поймала ее взгляд.

«Как ты?» – беззвучно шевельнула губами Корри.

Бетси кивнула, но даже не пыталась заговорить. Ее губы были синими.

«Ты должна хорошенько отдохнуть».

Бетси начала что-то бормотать, и Корри наклонилась вперед, уловив только «…так много работы предстоит сделать…».

Корри вернулась в барак и попыталась получить еще один пропуск ближе к вечеру, но на этот раз ей отказали. На следующее утро она не стала даже спрашивать; после переклички она помчалась прямо к окну Бетси. Приложив ладони к стеклу, она заглянула внутрь, но медсестра стояла перед кроватью, загораживая больную. Мгновение спустя другая медсестра подошла к изножью кровати, и Корри осенило, что между ними лежит обнаженное тело. Скорее, не столько тело – скорее изделие из слоновой кости с вырезанными ребрами.

Когда медсестры приподняли труп за края простыни, Корри увидела лицо.

Бетси.

Глава 23

Список

В день смерти Бетси, 16 декабря 1944 года, Гитлер начал свою самую дерзкую и отчаянную атаку за все четыре года войны. В половине шестого утра вдоль 130 метров Западного фронта в районе Арденн, Бельгия, и Люксембурга одновременно начали наступление три немецкие армии – 6-я танковая армия генерала СС Зеппа Дитриха, 5-я танковая армия генерала Хассо фон Мантейфеля и 7-я армия генерала Эриха Бранденбергера. Два дня спустя генерал Мантейфель окружил позиции союзников, американскую 10-ю бронетанковую дивизию и 101-ю воздушно-десантную дивизию, в Бастони.

Притом что немцы продвинулись далеко в тыл союзников, создав клин глубиной 96 км и шириной 80 км, наступление, получившее впоследствии название «Битва за Арденн», было в конечном счете сорвано подкреплением в лице третьей армии под командованием генерала Джорджа С. Паттона.

Для Третьего рейха это стало началом конца.

Пленницы Равенсбрюка не знали об успехе обороны и контрнаступления союзников, но предшествующая бомбардировка завода Сименс и повторяющиеся воздушные атаки американских самолетов над головой вселяли в них надежду.

Смогут ли Корри и многие другие страждущие в Равенсбрюке продержаться до окончательной победы – оставалось сомнительным вопросом. В соседнем бараке вспыхнула эпидемия тифа[63], сотни женщин пришлось поместить на карантин. Вши, кишевшие в каждом бараке, переносили заразу и на глазах размножались в бесчисленном количестве, с каждым часом усугубляя ситуацию.

На утренних построениях женщины теряли сознание и умирали на месте.

Через два дня после смерти Бетси на перекличке возникла проблема: в бараке 28 не хватило одного номера. Охранники распустили обитательниц из других бараков, но женщины из барака 28 стояли до тех пор, пока не нашли пропажу. Они простояли еще несколько долгих часов, уже после восхода солнца; лодыжки и ноги Корри сильно распухли, отекли[64]. К полудню она уже не чувствовала ног совсем, но падать отказывалась. Ближе к вечеру женщин из 28-го барака наконец распустили. Пропавшую заключенную наконец нашли мертвой на верхней койке, под потолком.

Несмотря на горе от потери Бетси и непрекращающиеся измывательства, Корри поддерживала духовную стойкость молитвой и ведением записей, например, такого стихотворения:

Научи меня, Господь, как пронести это бремя

Сквозь этот темный и утомительный день.

Помоги мне не жаловаться другим

На трудный и одинокий путь.

Тебе подвластна каждая буря,

Буря небесная и смятение нашего ума и сердца.

Только доверясь Твоему слову, я могу обрести Твой покой.

Так учи же меня, Отец, как страдать,

Как хранить молчание, как покориться Твоей воле.

В недрах администрации Равенсбрюка вынашивались новые убийственные планы. Комендант Фриц Сюрен и один из лагерных врачей, доктор Рихард Троммер, ежедневно встречались и обсуждали выполнение приказа Гиммлера о том, что всех больных и неспособных к работе необходимо срочно ликвидировать. Каждый день они составляли списки тех, кто направлялся в газовую камеру.

Чтобы держать намеченных жертв в повиновении, Сюрен придумал уловку. Заключенным из списка сообщали, что их переводят в «Миттверду» – фиктивный, не существующий лагерь, – затем вечером их сажали в грузовик и везли в учреждение для дезинфекции, долгожданной процедуры для женщин, которые месяцами кишели вшами и блохами. После того, как женщины раздевались и проходили внутрь, дверь за ними запиралась. Затем через отверстие в крыше подавали травящий газ; поднимался вой.

Однако предстояло казнить так много заключенных, что Сюрену и Троммеру пришлось растянуть график убийств на несколько недель. Сначала они запланировали избавиться от больных и слабых, а затем от всех женщин старше пятидесяти.

Возрастная группа Корри.

Под Рождество в 28-й барак прибыла новенькая, русская по имени Маруся. Помещение было настолько переполнено, что Маруся осталась без кровати. Когда наступила ночь, Корри увидела, как она печально бродит между рядами в поисках места для ночлега. Искать там было нечего, всяко получалось, что спать нужно ложиться на полу – без матраса, одеяла или подушки. Однако другие заключенные не очень хорошо принимали русских, и куда бы ни пошла Маруся, все отрицательно качали головами.

Корри обдумала бедственное положение женщины. «Мало того, что мы узницы концентрационного лагеря, так еще и голову приклонить негде», – подумала она. Поймав отчаянный и затравленный взгляд Маруси, Корри жестом подозвала ее к себе. Она пригласила ее на место, которое занимала Бетси. Сияя, Маруся проскользнула к Корри между остальными.

Когда девушка откинулась назад и положила голову на подушку, Корри задумалась, есть ли способ пообщаться с этим человеком, всего в нескольких сантиметрах от нее. Она не знала русского языка, а Маруся, по-видимому, другими языками не владела. Должен же быть способ найти общий язык.

«Иисус Христос?» – произнесла Корри на славянский манер.

«О! – глаза Маруси заблестели, и она осенила себя крестным знамением, а потом обняла и поцеловала Корри.

Позже Корри писала: «Меня покинула моя родная сестра, с которой я в течение пятидесяти двух лет делила радости и горе. Теперь со мной разделила постель и веру русская женщина; меня окружали многие другие мои сестры и братья во Христе. Я задавалась вопросом, даст ли мне Господь возможность дарить другим любовь и заботу, в которых отец и Бетси больше не нуждались».

Корри, однако, и сама нуждалась в любви и заботе. После того дня, когда она и весь 28-й барак заставили стоять на пронизывающем холоде более двенадцати часов, пять женщин, включая Корри, серьезно заболели. Тифом ли или чем-то еще – никто не знал.

Четверо из них умерли в течение последующих десяти дней.

* * *

Одним морозным декабрьским утром охранница выкрикнула на перекличке: «Заключенная 66730!»

«Это мой номер», – ответила Корри.

«Тен Бум, Корнелия».

«Это мое имя».

«Выйди вперед».

Корри вышла из строя, ее мысли лихорадочно заметались. Вот и все? Газовая камера или, может быть, другой концентрационный лагерь? Или, может быть, просто наказание за что-то?

Охранница снова выкрикнула: «66730!»

Корри сделала еще несколько шагов вперед и произнесла казарменный ответ: «Заключенная тен Бум, Корнелия, присутствует».

Охранница указала на дальний конец очереди. «Встать на Номер 1».

Корри, с трудом передвигая ноги, направилась к этому месту; холодный ветер трепал ей платье. Несколько минут она простояла там одна, потом на место рядом с ней направили молодую девушку. Увидев, что Корри дрожит, девушка потерла ей спину, пока охранники отвернулись.

Перекличка продолжилась; Корри повернулась к девушке. «Почему нас сюда поставили, как думаете?»

Девушка ответила тихо и невозмутимо:

«Я думаю, нас сейчас убьют».

Глава 24

Отеки

Корри одними губами произнесла короткую молитву.

«Возможно, сейчас, я, как и Бетси, воочию предстану перед тобой, Господи. Пусть убийство моё будет не слишком жестоким, не газ, Господи, и не повешение. Пусть меня застрелят, ведь это так быстро. Один взгляд, один звук, и все кончено».

Повернувшись к девушке, Корри спросила, как ее зовут.

«Тайни».

«А я – Корри. Как давно ты здесь?» – «Два года».

«Ты когда-нибудь читала Библию?» – «Нет, никогда».

«Ты веришь, что Бог существует?»

«Верю. Хотела бы я знать о Нем побольше. Что Вы о Нем знаете?»

Корри ответила, что знает многое, и в течение следующих трех часов, стоя по стойке смирно рядом с Тайни, она проповедовала Евангелие.

«Здесь умерла моя сестра, – рассказала она Тайни. – Она много страдала, как ты и я. Но Иисус всегда с нами. Он совершил чудо, очистив мою душу от горечи и ненависти к моим врагам».

Тайни хорошо восприняла проповедь, и Корри попросила ее помолиться Господу, «другу, который никогда не оставит тебя одну».

Прозвучала сирена, возвещающая о завершении переклички, и охранница крикнула, чтобы все приступали к работе. Женщины бросились врассыпную, Тайни тоже исчезла.

Корри осталась на указанном ей «месте номер 1» и ждала. Подарит ли ей Бог быструю смерть в ответ на ее молитву?

«Когда ты умираешь, – размышляла она позже, – когда ты стоишь у врат вечности, ты видишь вещи в совершенно другом свете, чем когда собираешься прожить еще долго. Я стояла у этих ворот много месяцев, живя в казарме 28 в тени крематория. Каждый раз, когда я видела дым, валивший из отвратительных дымовых труб, я знала, что смотрю на последние останки какой-то бедной женщины. Часто я спрашивала себя: когда же придет мое время умереть?»

Тайни оказалась права насчет смертного приговора; позже Корри выяснила, что ее казнили вскоре после окончания переклички. Но что же предстояло самой Корри?

Охранница, дважды вызывавшая ее, велела Корри следовать за ней в административный барак. Корри присоединилась к короткой очереди заключенных перед столом, и наблюдала, как клерк проштамповал документы впереди стоящей женщины и сказал: «Отпустить!»

Отпустить?? На свободу? Возможно ли это? Мгновение спустя мужчина вызвал ее: «Тен Бум, Корнелия».

Корри подошла, мужчина что-то нацарапал на формуляре, поставил печать и протянул ей. Она посмотрела вниз и увидела только одно слово, выделенное жирным шрифтом: Entlassungsschein (Справка об освобождении).

Пройдя по очереди к другому столу, она получила железнодорожный проездной билет до Нидерландов, а затем охранник указал ей на другую комнату дальше по коридору. Внутри женщины, стоявшие в очереди впереди Корри, раздевались.

«Вам нужно пройти медосмотр», – пояснили ей.

Корри кивнула. Еще одно унижение. Она сняла Библию с шеи, сняла платье и бросила то и другое в угол, на вещи других заключенных.

Когда Корри подошла ближе, она удивилась молодости доктора – перед ней сидел веснушчатый мальчик, который по возрасту вполне годился ей в племянники. Однако держался он исключительно профессионально. Каждую следующую пациентку он просил нагнуться, повернуться и растопырить пальцы.

Корри встала перед ним, и взгляд доктора сразу же упал на ее распухшие ноги.

«Отек, – объявил он. – Больница».

Тюремный служащий повел ее в больницу, и Корри спросила: «Но тогда получается… разве нас не собирались отпустить?»

«Я думаю, так они и поступят, как только отеки спадут. Они отпускают только тех, кто в хорошем состоянии».

В этом условии усматривался смысл. Эсэсовцы не хотели, чтобы кто-то узнал о жестоком обращении с заключенными, особенно пресса, поэтому любой, кого приходилось отпускать, должен был выглядеть относительно здоровым. Придется подождать.

Однако больница была переполнена. Группа женщин ждала в очереди, надеясь попасть на прием к врачу, а помимо местных привезли десятки новых заключенных с ужасными травмами. Ей рассказали, что поезд с заключенными, направлявшийся в Равенсбрюк, попал под бомбардировку, и многих просто разорвало в клочья. У стены на столе лежала пациентка, а вокруг нее работали врач и четыре медсестры. Она кричала от боли, и сердце Корри разрывалось от боли за нее.

В этот момент в комнату, шаркая, вошла женщина-скелет. Ее тонкие слабые ноги едва донесли ее до места, в глазах застыла боль. Она позвала на помощь, но один из сотрудников ответил, что она прекрасно может подойти сама.

Корри вздохнула. Неужели страданиям Равенсбрюка не было конца?

Она закрыла глаза и попыталась отгородиться от всего, но не смогла; вокруг царили ужас и жестокость.

Наконец, тюремщик провел ее через дверь в палату с двухъярусными кроватями. Пришлось подниматься на верхнюю койку, Корри подтянулась на руках и с трудом занесла одну ногу за другой. Однако в ту ночь уснуть не пришлось: все предрассветные часы пациенты отчаянно кричали о помощи. Корри спустилась вниз, несмотря на свои отеки, и пошла утешать тех, кто больше всего страдал.

Перед восходом солнца трое пациентов упали с постели и умерли на полу.

Наступило Рождество.

В Харлеме Петер ван Верден вспоминал о тен Бумах. Сколько он себя помнил, Рождество вся семья праздновала в Бейе с Опой и остальными.

«Милые манеры нашего дедушки, почтенного джентльмена, превратили его во всеобщего любимца, – вспоминал Петер, – семья обожала его. В этом году все было по-другому. Без него и Рождество не Рождество».

Но в тот год о рождественских гулянках голландцы думали меньше всего. Немецкая продовольственная блокада так и продолжалась, ежедневно от голода умирали сотни людей[65]. Кроме свеклы и тюльпанов, есть было нечего. «Нищета, голод и болезни царили повсюду», – вспоминал Петер.

Смерть не щадила самых близких ему людей.

Его давний друг, жених его сестры Ати, Пит, стал следующей жертвой нацистов. Пит активно участвовал в деятельности подполья и однажды отправился на встречу в штаб-квартиру Сопротивления. Собрание, однако, оказалось ловушкой гестапо, пойманных доставили в амстердамскую тюрьму.

Вскоре его расстреляли.

* * *

Утешив всех страждущих, Корри вернулась на свою койку. Напротив нее лежали две венгерки, у одной из которых была сильно поражена гангреной нога. По диагонали напротив лежала молодая девушка, на вид лет пятнадцати, с умственным развитием восьмилетнего ребенка. У нее было милое лицо, но от тела мало что осталось. Когда девушка повернулась, Корри заметила свежий шрам, свидетельствующий о том, что она перенесла какую-то операцию на спине. Учитывая психическое состояние девушки, скорее всего, это был медицинский эксперимент.

Ее звали Олли, и она постоянно звала свою мать. Вспомнив свой профессиональный опыт из мирной жизни, Корри взяла на себя роль приемной матери несчастной и, одновременно, евангелиста. В самых простых выражениях она постаралась объяснить ей Евангелие.

«Олли, мама не может прийти, но знаешь, кто готов прийти к тебе на помощь? Это Иисус!» Олли, казалось, понимала. «Я попрошу Иисуса сделать меня храброй, когда мне будет больно, – сказала девушка, – я буду думать о боли, которую перенес Иисус, чтобы показать Олли путь на небеса».

Потом Корри поиграла с ней, и, казалось, совершенно точно осознала, почему Господь оставил ее в Равенсбрюке на Рождество.

В ту ночь резко упала температура, двадцать градусов ниже нуля, окна больницы полностью заиндевели.

Утром Корри отправилась на повторную диагностику своего состояния. «Отек стоп и лодыжек», – подтвердила врач. Возвращаясь в стационар, Корри заметила на снегу мертвую молодую женщину. Ее изящные руки были сложены, словно в молитве, но колени были подтянуты ближе, как будто она перед смертью корчилась от боли. У нее было милое личико, а темные волосы вились вокруг головы, словно нимб.

Корри огляделась и поняла, что произошло.

Официальный допуск, выданный Корри, разрешающий ей покинуть Равенсбрюк.

Женщину заставили ждать снаружи у входа в больницу, но мороз поглотил ее изнеможденное тело прежде, чем ее впустили.

Два дня спустя, 28 декабря, Корри прошла медицинское обследование, и врач, наконец, поставил штамп на ее бланке об освобождении. Теперь предстояло пройти обработку. В маленькой кабинке у внешних ворот лагеря охранник выдал ей новую одежду: нижнее белье, шерстяную юбку, шелковую блузку, шляпу, пальто и почти новые туфли. Затем она получила посылку с одеждой, в которой поступила в лагерь, а также с некоторыми вещами Бетси. Здесь ей приказали подписать заявление, в котором говорилось, что она никогда не болела в Равенсбрюке, не становилась жертвой несчастных случаев, и получала полноценное лечение. В составе небольшой группы – двух голландок и восьми немок – Корри направилась к воротам. Как последний сувенир, напоминание о времени, проведенном в Равенсбрюке, одна из них упомянула, что госпожа Ваард и госпожа Йенсен – две женщины, с которыми Корри и Бетси молились, – умерли.

За воротами другой охранник провел их в небольшой офис, где Корри выдали дневную порцию хлеба и талоны на питание на три дня. Она также получила обратно свои деньги, часы и золотое кольцо матери.

Отъезжающим сообщили, что специальная сотрудница сопроводит их на железнодорожную станцию, и Корри прошла по тому пути, по которому она когда-то пришла в лагерь. Они поднялись на небольшой холм, и она вспомнила красивое озеро, первым встретившим их с поезда, только теперь оно было полностью замерзшим. На другой стороне выделялись старинный замок и аббатство живописного городка Фюрстенберг; вдалеке церковный шпиль сиял, как маяк, символ избавления.

Охранница оставила их на вокзале, и Корри осмотрела свои вещи. Ей страшно захотелось есть, и она полезла в карман пальто за хлебом. Но их не оказалось: и хлеб, и талоны на продовольственный паек исчезли. Когда же она их потеряла? Или кто-то их украл?

Вне себя, она вскочила и оглядела скамейку, затем вернулась на станцию. Ничего. Ну что ж, пережив зверский голодомор Равенсбрюка, как можно умереть от голода теперь, в поезде домой?

Вместе с другими женщинами они на платформе ждали почтового поезда до позднего вечера. Однако через две остановки всей группе было приказано высадиться, чтобы освободить место для продуктового груза.

Еда.

Простое упоминание этого слова свело голодный желудок Корри.

Наконец прибыл следующий поезд, и Корри села в него вместе с попутчицами, но еды не было. Измученная и ослабевшая, она заснула. Несколько поездов и дней спустя она проснулась однажды вечером, когда они подъезжали к берлинскому терминалу. Было уже за полночь, в день Нового 1945 года.

Корри сошла с поезда в своих новых жестких ботинках и задумалась, как она найдет поезд, на который нужно пересесть. Нужно было пересесть на Ульзене, но на платформе не было таких указателей. Неподалеку какой-то старик разгребал обломки, оставшиеся после бомбежки, и она попросила его о помощи. Любезно взяв ее под руку, он проводил ее до нужной платформы, где выяснилось, что нужный поезд отходил только через несколько часов. Тем не менее она поднялась на платформу. Голова кружилась от голода, и Корри знала, что если упадет в обморок, то пропустит отправление.

Поезд наконец тронулся, и на первой остановке она вышла и последовала за другими пассажирами в привокзальное кафе. Она сказала продавцу, что потеряла свои талоны на питание, но что она может заплатить голландскими гульденами. Корри раскрыла ладонь, чтобы показать деньги, и женщина усмехнулась.

«Старая история! Убирайся отсюда, пока я не вызвала полицию!»

Корри поплелась обратно к поезду. Скорее всего, она увидит Бетси и ее отца раньше, чем ожидала. Поезд в конце концов тронулся, но бесчисленные мили так медленно продвигались вперед. Союзники, по-видимому, разбомбили несколько путей и станций, и Корри пришлось пересаживаться на еще несколько поездов. Из каждого окна она видела опустошение, руины, жалкие остатки того, что когда-то было прекрасной Германией.

Повсюду стояли разрушенные здания и жилые дома; миллионы немецких семей остались без крова.

На одной станции Корри спросила офицера на платформе, есть ли какой-нибудь шанс раздобыть еду. Возможно, воочию убедившись, что женщина и вправду была на грани обморока, он подозвал мальчика, перевозившего багаж на моторизованной тележке. Следующее, что Корри вспомнила, было то, что она и офицер поехали на автомобиле к небольшому дому неподалеку.

Он сказал несколько слов женщине, живущей в нем, и через несколько мгновений перед Корри стояли хлеб, джем и кофе. Это был самый добрый поступок, который она испытала на себе с момента приезда в Германию.

Не успела Корри поесть, как завыла сирена воздушной тревоги, и офицер сказал, что им нужно немедленно вернуться на его участок. Примерно через день, который тянулся, казалось, как нескольких недель путешествия, Корри прибыла на станцию в Бад-Ньювешансе, голландском городке в полумиле от границы с Германией.

Наконец-то она вернулась на родину. Однако немецкие солдаты вдоль путей напомнили ей, что это все еще оккупированная Голландия. Добрый прохожий заметил прихрамывающую походку Корри и помог ей сесть на еще один поезд. Однако этот поезд шел только до Гронингена – городка примерно в 50 км к западу от границы – все железнодорожные пути за ним были разбомблены. Когда они приехали, Корри узнала о том, что где-то рядом, в нескольких кварталах, есть местечко под названием «Дом дьяконицы» – нечто среднее между больницей и приютом для выздоравливающих. Из последних сил она дотащилась до него и спросила медсестру, может ли она поговорить с заведующей.

«Сестра Тавеньер в данный момент не может подойти, – ответила та, – потому что ей нужно присутствовать на церковной службе в одном из отделений. Боюсь, вам придется подождать».

«Может быть, я тоже смогу на ней присутствовать?»

Медсестра согласилась.

«Можно попросить у вас что-нибудь попить?»

Медсестра принесла чай и сухие тосты, сказав ей, что в ее состоянии показана именно такая еда. На мгновение Корри забыла, что она выглядит, как страшное пугало, худая и изможденная; женщина искренне позаботилась о ней.

Через несколько минут началось богослужение, и пожилой священник повел их петь гимны. Мысленно Корри всегда продолжала проигрывать эти мелодии в грязном, кишащем вшами бараке номер 28. Когда служба закончилась, медсестра вернулась.

«Итак, чем вам можно помочь?»

Корри пожала плечами. Больше года ей не разрешали принимать решения, только выполнять приказы. «Я не знаю, сестра».

«Тогда на мое усмотрение». Женщина позвонила в колокольчик, вошла молодая нянечка.

«Сестра, – сказала первая, – отведите эту даму в столовую для медсестер и накормите ее теплым ужином».

Девушка взяла Корри за руку и повела ее по коридору.

«Куда вы едете? Где ваш дом?»

«Я еду в Харлем».

«О, Харлем! А вы не знаете случайно Корри тен Бум?»

Корри пристальнее вгляделась в девушку, и, наконец, узнала ее. Перед ней стояла одна из лидеров YWCA, с которым она сотрудничала до войны.

«Вы – Труус Бенеш!»

«Ну да, это мое имя. Но я вас не узнаю»!

«А я Корри тен Бум».

Труус остановилась и вгляделась в лицо Корри. «Не может быть! Я очень хорошо знаю Корри тен Бум. Я несколько раз была с ней в лагере для девочек. Она намного моложе вас».

Вот и еще одно свидетельство того, что Корри пережила в Равенсбрюке. Она постарела и исхудала буквально до неузнаваемости. На мгновение Корри представила себе, что видела перед собой та девочка: болезненную женщину с ввалившимися глазами, седыми остатками волос и худым, бледным лицом.

«Ей-Богу, я и есть Корри тен Бум».

Труус снова вгляделась в нее и потянулась к руке Корри. «Да… да… это вы. Теперь я вижу!»

Они пошли в столовую, и Труус начала выносить тарелку за тарелкой с мясом и подливкой, картофелем, брюссельской капустой, яблоком и пудингом со смородиновым соком. С каждым укусом Корри чувствовала, как ее тело исцеляется и наполняется энергией.

За соседним столиком другая медсестра прошептала своей спутнице: «Я никогда не видела, чтобы кто-то так жадно ел».

После ужина Труус проводила Корри по коридору в большую комнату, где та смогла принять горячую ванну. Из сверкающей белой ванны поднимался пар, и Корри погрузилась по подбородок, чистая теплая вода успокаивала ее обожженную, покрытую струпьями кожу.

Труус вернулась и постучала в дверь. «Позвольте еще хотя бы пять минут!» – взмолилась Корри.

Труус оставила ее в покое: каждый раз, когда она возвращалась, Корри просила еще пять минут. В конце концов, ей предстояло смыть с себя десять месяцев жизни в грязи, а когда у нее в следующий раз появится возможность насладиться этой роскошью, было неясно. Наконец Корри сдалась и вышла, Труус протянула ей ночную рубашку. Они прошли по коридору в уютную спальню, отведенную медсестре, которая на тот момент была в отпуске.

Корри остановилась у входа. Цвет. Все, что она видела почти год, было серым, а в этой комнате царила гармония ярких сочных оттенков. Она взглянула на кровать, толстые шерстяные одеяла были откинуты, открывая хрустящие белые простыни. Она в наслаждении провела руками по мягкому хлопку взад и вперед. Труус предложила ей располагаться на кровати, подложила под ее ноги подушку и оставила ее отдыхать.

Оглядывая комнату, Корри продолжала впитывать воздух свободы и наслаждаться своим новообретенным убежищем. Напротив кровати была полка, заполненная всевозможными книгами, и снаружи она могла слышать знакомые звуки Голландии: гудки лодки на каналах, детей, играющих и перекликающихся друг с другом на улице, и, вдалеке, хор, поющий под звуки карильона.

Она вернулась домой.

Глава 25

Дежавю

Ближе к вечеру следующего дня зашла медсестра и отвела Корри в другую комнату, где ей предстояло пробыть несколько дней. Где-то поблизости по радио играла композиция Баха, первая музыка, которую Корри услышала за последние десять месяцев.

Это произвело на нее такое впечатление, что она опустилась на пол и зарыдала. Бог действительно вернул ее к жизни. Она была пленницей, а Господь выкупил ее и освободил. Она чувствовала, что во всем этом предусмотрен скрытый смысл, определенная цель, и с этого момента воскрешения – как у обращенного Савла из Тарса – у нее будет новая миссия. Равенсбрюк стал ее дорогой в Дамаск.

Итак, сначала она должна уведомить Виллема и Нолли о своем освобождении, а затем добраться до Харлема. Однако отсутствие транспортного сообщения осложняло возвращение домой, с телефонной связью тоже были проблемы. Корри провела в приюте десять дней, восстановила силы и дождалась попутной поездки в грузовике, нелегально провозившем еду. Ехать планировали ночью, на выключенных фарах.

Несколько часов грузовик трясся в темноте, и когда они добрались до Хилверсума, Корри направила водителя к дому Виллема. Мгновение спустя Виллем, Тина и две их дочери уже обнимали Корри.

Корри рассказала о болезни и смерти Бетси, и лицо Виллема вытянулось. «Хотел бы я получить хотя бы такие новости о Кике. Ему было бы гораздо лучше сейчас с Бетси и отцом, чем там, где он есть». Они ничего не слышали о своем сыне с тех пор, как Кика депортировали в Германию.

Корри пробыла у них две недели – отчасти для того, чтобы снова привыкнуть к нормальной жизни, но в основном для того, чтобы приятно провести время с братом и его семьей. Она видела, что Виллему приходилось тяжело: он ходил с тростью и прихрамывал, по сути, он медленно умирал. В тюрьме он заразился туберкулезом, и последствия болезни недвусмысленно проступали на его истощенном теле.

Сначала отец, потом Бетси, возможно, Кик, а вскоре и Виллем – неумолимо тикали часы потерь. Брат не обращал внимания на свои недуги. В доме престарелых, которым он заведывал, содержалось пятьдесят постояльцев, и Виллем упоенно утешал их всех и заботился о заведении.

Через несколько дней Корри заметила кое-что еще. Никогда еще у Виллема не работало столько молодых женщин: одни помогали по хозяйству дома, другие ассистировали медсестрам, третьи трудились на кухне, четвертые – в качестве секретарей. Выяснилось, что это были вовсе не девушки, а переодевшиеся молодые люди, пытавшиеся избежать немецких лагерей. Даже в условиях ограниченных возможностей Виллем продолжал помогать Сопротивлению.

Корри очень соскучилась по Нолли, мечтала попасть в любимый Бейе, и, наконец, Виллем отправил ее домой. Такая поездка тоже считалась нелегальной, но он нашел шофера, который согласился проехать 50 км от Харлема, чтобы забрать ее. Немецкие власти разрешали Виллему использовать корпоративную машину дома престарелых только в пределах города, поэтому они договорились встретиться с водителем в секретном месте в Хилверсуме.

Подъехав, Корри увидела длинный черный лимузин, ожидающий в снегу у дороги. На нем были государственные номера, а задние окна закрывали занавески. Она поцеловала Виллема на прощание и проскользнула в незнакомую машину.

«Герман!»

«Моя дорогая Корнелия, – ответил Пиквик, – Бог управил нам снова встретиться!»

В последний раз Корри видела его в автобусе, направлявшемся в Гаагу, избитого и истекающего кровью. Теперь он выглядел нормально, как будто с ним ничего не случилось, если не считать недостающих зубов.

Как всегда, Пиквик владел свежайшими новостями. По его словам, подполье активно функционировало, многим молодым людям приходится скрываться. Корри спросила о судьбе евреев, которых она оставила в Келье ангелов, и Пиквик подтвердил, что они все были в безопасности, за исключением Мэри ван Италли, которую арестовали и отправили в Польшу.

Лимузин проехал по мосту Спаарн, ведущему в центр Харлема, и Корри поразилась видом грота у церкви Святого Баво[66]. Над величественной готической церковью, построенной между 1245 и 1520 годами, возвышался 75-метровый шпиль, здесь размещался знаменитый орган Кристиана Мюллера[67]. В момент своего создания, в 1738 году, он был самым большим органом в мире. Инструмент занимал всю западную стену церкви, возвышаясь почти на сто футов, и был украшен двадцатью пятью статуями, вырезанными Яном ван Логтереном, амстердамским скульптором. На вершине здания сидят два позолоченных льва, в лапах которых – герб Харлема.

Услышав об этом органе, в 1740 и 1750 годах специально чтобы поиграть на нем приезжал Георг Фридрих Гендель. Шестнадцать лет спустя, в 1766 году, у его педалей стоял десятилетний вундеркинд, Вольфганг Амадей Моцарт.

Поскольку церковь находилась так близко к ее дому, Корри считала ее такой же родной, как и свой часовой магазин тен Бумов. Бейе ждал ее. Когда лимузин свернул на Бартельйорисстраат, Пиквик предупредил ее, что дом не совсем тот, что прежде. По его словам, после снятия полицейской охраны власти разместили там несколько бездомных семей. Он полагал, что сейчас там пусто. Один из их верных соратников, господин Тоос, вновь открыл свой магазин в соседнем здании.

Едва Корри добралась до боковой двери, как упала в объятия Нолли: сестра пришла рано утром со своими девочками, чтобы прибраться в доме к приезду Корри. Они осмотрели весь дом, и Корри заметила, что пропали несколько вещей: четыре восточных ковра, пишущая машинка, несколько книг и все часы, которые были оставлены для ремонта. Однако три самых любимых предмета – пианино Корри, портрет отца и его любимое кресло – остались.

На кухне они вспоминали, как филигранно Бетси расставляла чашки, а в гостиной, как Марта ругала Йоси за то, что он везде оставлял свою трубку. Войдя в комнату Опы, Корри в слезах упала на его кровать. Теперь ей придется одной жить в доме, который, сколько она помнила, был наполнен весельем, родственниками, друзьями и гостями.

На следующий день Корри отправилась в Гроте Керк, старинную церковь, которая навеяла на нее светлые воспоминания о детских играх в величественном соборе. Каждая древняя дверь, винтовая лестница или потайной шкаф представляли собой приключение и подходящее место для игры в прятки. Она вспоминала, как много раз ее дядя Арнольд ходил туда всей семьей послушать гигантский орган Мюллера.

У двери пожилой смотритель предложил провести ее по зданию. «Если можно, – ответила Корри, – я одна похожу».

Она пошла по надгробиям, которые образовывали церковный пол, и стук каблуков отдавался эхом в пустом святилище. Корри выбрала свободную лавку и вспомнила, как в детстве играла здесь с подругой. В тот день уже смеркалось, и в соборе потемнело. Сквозь витражные окна просачивались редкие лучи света, а газовые лампы на боковых стенах отбрасывали таинственные мерцающие тени. Ее подруга испугалась, но Корри чувствовала себя умиротворенной. Она явственно ощущала еще чье-то Присутствие, тогда ей казалось – Всемирного Света.

Теперь, сорок пять лет спустя, она размышляла над этим предзнаменованием. Свет посреди тьмы.

Шли дни, и Корри теряла спокойствие. Она начала сопровождать мистера Тооса в магазин, но работа больше не приносила радости. Иногда она ловила себя на том, что целый час просмотрела в пустоту. Даже родной Бейе уже не грел, как прежде. В попытке возродить ощущение домашнего уюта, которое привносила Бетси, Корри расставила на каждом подоконнике растения.

Однако она забывала их поливать, и они завяли.

Чего-то не хватало. Деятельности. Работы, которая имела бы значение. В конце концов, война все еще продолжалась, и она скучала по подпольной работе.

Ждать долго не пришлось. В начале февраля в Бейе пришел незнакомец с предельно привычной Корри просьбой. «Госпожа тен Бум, у меня друга посадили, – сказал мужчина. – вы же знаете начальника тюрьмы, он патриот и на нашей стороне. Пойдемте вместе сходим, представьте меня ему, пожалуйста, я попрошу его освободить моего друга?»

Корри согласилась, но, когда они прибыли в тюрьму и начальник вышел к ним, сердце Корри учащенно забилось. Она никогда раньше не видела этого человека. Неужели ее втравили в еще одну ловушку Квислинга[68]? Неужели ее вернут в Равенсбрюк? Или, возможно, чтобы избежать хлопот, на этот раз они просто пристрелят ее.

Кровь отхлынула от ее лица, когда она, заикаясь, попросила пересмотреть дело заключенного.

«Подождите минутку, – сказал начальник. – Я позвоню в гестапо, чтобы узнать, можно ли удовлетворить этот запрос».

Глава 26

Фабрика

Гестапо? Господи, пожалуйста. Только не это.

Начальник пригласил их в свой кабинет, закрыл дверь и свирепо посмотрел на Корри.

«Вы работаете на Сопротивление?»

Корри ничего не ответила. В сердце заныло от предвкушения повторения кошмара.

«Всё маетесь дурью, моя дорогая! – продолжал мужчина. – Вы подвергаете всех нас опасности. Если я сделаю то, о чем вы просите, мне самому и моим помощникам придется немедленно прятаться».

Корри хранила молчание, и начальник сказал: «Я дам вам совет, как вытащить этого молодого человека из тюрьмы, но больше сюда не приходите».

Никогда еще предостережение не приносило такого облегчения.

В марте гестапо начало очередную серию обысков домов в Харлеме, вновь концентрируясь на тех, кто имел связи с подпольем. Пятнадцатого числа они совершили налет на дом семьи Поли, в самый последний момент Ганс успел забраться в потайное место под полом гостиной. Однако гестапо искало не его: они допрашивали и избивали его отца, но господин Поли натурально сыграл роль слабого, невинного старика, и немцы купились на это. Они пошли по другим домам, арестовывая, допрашивая, а впоследствии расстреливая многих их соседей.

Ганс выходит с запрещенным радио из тайника под полом гостиной в своем доме.

Выйдя из укрытия, Ганс понял, что необходимо затаиться. Но до него дошли слухи, что Корри вернулась в Бейе, и юноша отчаянно хотел поговорить с ней. Однажды вечером, когда немцев поблизости не было, они с Миес пошли навестить ее. Корри было что им рассказать – особенно об ужасах Равенсбрюка. Она так и продолжала по привычке просыпаться ко времени переклички: в половине пятого утра.

Они пришли к выводу, что самой насущной проблемой в Голландии сейчас является нехватка продовольствия. Бесчисленные тысячи людей уже умерли от голода, и в конце апреля союзники начали операцию «Манна»: ежедневно они массово сбрасывали продовольствие с самолетов.

Шли недели, Корри размышляла о том, что Бетси говорила в Равенсбрюке: «Мы должны рассказать людям, Корри. Мы должны рассказать им о том, что мы узнали». Она также вспоминала, что Бетси говорила о создании такого места, куда могли бы прийти люди, раненные войной, и заново наладить свою жизнь. Бетси представляла себе красивый дом с полированным деревом и просторным садом, где жильцы могли бы искать утешение в садоводстве.

Корри чувствовала, что пришло время выполнить эту миссию. Она начала выступать в церквях, клубах и частных домах, рассказывая всем, кто был готов слушать, через что прошли она, Бетси и ее отец, и что они узнали о вере и прощении. Наконец, она описывала, как Бетси представляла себе создание специального оздоровительного учреждения для эмоционально травмированных людей.

После одного такого выступления к ней подошла элегантно одетая дама. Корри узнала ее – госпожу Биренс де Хаан – ее дом в Блумендале считался одним из лучших в Голландии. Госпожа де Хаан уточнила, живет ли Корри все еще в старом доме на Бартельйорисстраат; Корри подтвердила. Тогда она и не подозревала, что мать госпожи де Хаан часто посещала Бейе, встречаясь с тетей Корри, Танте Янс, для обсуждения благотворительной работы. «Я вдова, – рассказала госпожа де Хаан, – и у меня пятеро сыновей задействованы в Сопротивлении. Четверо живы и здоровы. О пятом мы ничего не слышали с тех пор, как его увезли в Германию». Далее она предложила помещение для проекта Бетси, пригласила Корри взглянуть на здание.

Поместье, особняк на пятьдесят шесть комнат, окруженный гигантскими дубами и садами, превосходил самые смелые и фантастические представления. «Сады мы запустили, к сожалению, – сказала госпожа де Хаан, – но я думаю, с ними можно поработать. Вам не кажется, что выжившим заключенным могло бы пойти на пользу выращивание растений?»

Корри потрясенно молчала.

Она посмотрела на гигантские окна и взяла себя в руки. «Есть ли внутри деревянные полы с инкрустацией и широкая галерея вокруг центрального зала?»

«Так вы у нас бывали?!»

«Нет. Я услышала об этом от… – Корри замолчала, не зная, как лучше преподнести пророческие видения Бетси.

«От кого-то, кто у нас уже был, да?» – «Да… От того, кто уже здесь был».

Войдя внутрь, госпожа де Хаан провела рукой по богатым панелям. «Обратите внимание на резьбу по дереву!»

Корри улыбнулась, вспомнив, что сказала Бетси в Равенсбрюке: «Наш дом должен быть красив и элегантен, вплоть до деревянной отделки! Всё потому, что людям, которым мы собираемся помочь, понадобится такая эстетичная обстановка: они должны забыть этот унылый лагерь».

Так Корри нашла место для воплощения мечты Бетси.

* * *

В субботу, 5 мая, в деревне Вагенинген немецкий генерал Йоханнес Бласковиц сдал войска, оккупировавшие Голландию, британско-канадскому генералу Чарльзу Фоулксу. Прибытие первой канадской армии ожидалось в Харлеме со дня на день, и голландские флаги взвились по всему Гроте Маркт.

В воскресенье утром Корри отправилась в Грот-Керк: скамьи были забиты прихожанами до отказа. Состоялась первая служба в освобожденной Голландии, и под звуки органа Мюллера прихожане пели:

Если бы Бог не был с нами

и не укрепил нас в нашем строю,

Как скоро мы пали бы

и исчезли с лица земли.

После заключительной молитвы орган заиграл «Вильгельмус», национальный гимн и мелодию, исполнение которой привели к аресту Петера. Многие пели, но другие, как Корри, отсидели молча. Вместе с толпой она вышла из церкви и услышала выстрелы. Мгновение спустя она увидела несколько машин, летящих по центральной улице. Сидящие внутри них немецкие солдаты стреляли во всех, кто попадался им на пути. Корри, в числе прочих, кинулась в укрытие на соседнюю улицу. Немецкая армия капитулировала, но в стране по-прежнему было опасно.

Два дня спустя, 8 мая, канадцы освободили Амстердам и Харлем. Ганс и Миес снова зашли в Бейе, чтобы навестить Корри, которая занималась установкой мемориала Касперу тен Буму в витрине своего магазина. Они восхитились выставкой: под портретом своего отца Корри разместила несколько фотографий, сувениры и Библию, открытую на 91-м псалме – достойная дань уважения великому человеку.

После объятий и обмена воспоминаниями Ганс, Миес и Корри решили присоединиться к празднующей толпе на Гроте Маркт. Тысячи людей радовались и пели, из каждого окна гордо красовались красно-бело-синие флаги.

Война закончилась. Торжествующие Нидерланды, как и большая часть Европы, были опустошены. Во время войны погибло более 200 000 нидерландцев, включая 16 000 умерших от голода, а также бесчисленное множество евреев. Тысячи голландских мужчин, которых отправили работать на немецкие фабрики, таких как Кик тен Бум, пропали без вести. Как бы то ни было, восстановление прежнего уровня жизни и разрушенных городов планировалось на годы вперед.

Королева Вильгельмина при этом не теряла уверенности. «Те, кто провел нас через темную долину тревог и угнетения, – обратилась она к народу, – к свободе и пространству, в которых мы снова можем быть самими собой, те способны превратить в реальность самые смелые мечты о будущем. Мы смогли сохранить уверенность в том, что очень скоро, после освобождения мы станем еще более прекрасной нацией, и это не выдача желаемого за действительное. Мы руководствуемся не тем, что мы хотели бы считать правдой, а убедительным примером Божьего промысла, определившего судьбы отдельных людей и всей нации».

* * *

У Корри началась новая жизнь. Она переехала в дом госпожи де Хаан в Блумендале, и вскоре к ней присоединилось великое множество других выживших.

«Поскольку я жила так близко к смерти, – вспоминала Корри, – изо дня в день смотрела ей в лицо, я часто чувствовала себя чужой среди своих же соплеменников, многие из которых считали деньги, репутацию и успех самыми важными в жизни показателями. Однако на такие вещи начинаешь смотреть с другой точки зрения, постояв перед крематорием и ощутив на собственной шкуре, что тоже можешь оказаться там в любой день».

Снова и снова на ум ей приходили слова старой немецкой поговорки:

«Что я потратил, то у меня было; что я сэкономил, то я потерял; а что я отдал, то у меня и есть».

Она видела в этой многослойной мысли краткое изложение пережитого ею в лагере и девиз своего нового служения. Она, как и многие те, кто приходил к ней за помощью, сама нуждалась в исцелении. Спустя полгода после возвращения из Равенсбрюка Корри решила закрепить в себе способность прощать своим врагам. Всем врагам. Она уже простила своих мучителей немцев, но оставался тот, с кем было труднее всего примириться: голландец, выдавший их гестапо – Ян Фогель – «господин шестьсот гульденов».

19 июня 1945 года она написала ему:

Господин Фогель,

До меня дошла информация, что, скорее всего, именно Вы предали меня, выдав меня и мою семью гестапо. Я выжила после 10 месяцев концентрационного лагеря. Мой отец умер на 9-й день тюремного заключения. Моя сестра тоже умерла в лагере.

Зло, которое Вы спланировали, Бог обратил для меня во благо. Я стала ближе к Нему. Вас же ждет суровое наказание. Я все это время молюсь за Вас, чтобы Господь принял Вас, если Вы покаетесь….

Я все Вам простила. Бог также простит Вам все, если Вы попросите Его. Если Вам непросто молиться, просите Бога передать Вам частицу Своего Духа, который вернет веру вашему сердцу. .

Я надеюсь, что путь, по которому Вы сейчас пойдете, может послужить Вашему спасению в вечности.

Корри тен Бум

К концу июня Блумендальский дом принял более ста жильцов, изувеченных, покрытых шрамами. Некоторые из них побывали в концентрационных лагерях, другие годами прятались на чердаках и в чуланах, а третьи потеряли всю свою семью во время бомбежек.

В этом убежище каждый гость узнал, что помимо них пострадало бесчисленное множество других людей. Все они нуждались в исцелении. «У каждого была своя обида, которую нужно было простить, – вспоминала Корри, – донесший в гестапо сосед, жестокий охранник, солдат-садист. Как ни странно, людям было труднее всего простить не немцев или японцев, а своих же соотечественников-голландцев, которые перешли на сторону врага».

Эти бывшие коллаборационисты теперь превратились в изгоев. По всей Голландии им брили головы и выставляли напоказ на улицах. Большинство из них изгнали из своих же домов и квартир, они не могли найти работу. Над ними публично смеялись. Корри верила, что эти заблудшие души тоже нуждаются в исцелении, поэтому она попыталась впустить некоторых в дом Блумендал, но гнев, кипевший в тех, кто пострадал, приводил только к спорам и дракам. Корри сменила тактику и организовала приют для предателей в Бейе. Дом, который когда-то был центром подпольного Сопротивления, теперь служил тем самым людям, которые их предали.

Вскоре у Корри появились врачи, психиатры и диетологи, которые вели в доме Блумендал бесплатный прием; она лично организовывала утренние и вечерние богослужения. Гости могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится. Многие из них вернулись в норму, занимаясь выращиванием цветов и овощей в саду, как и предсказывала Бетси. Другие выздоравливали, совершая долгие ночные прогулки по саду.

С коллаборационистами в Бейе дело обстояло немного сложнее. Их никто не навещал, они не получали почту. В конце концов жители Блумендаля решили проявить милосердие и прощение в простых добрых жестах по отношению к отверженным. «Те люди, о которых вы говорили, – сказал однажды Корри житель ее приюта, – интересно, не угостить ли их домашней морковью».

Планы Корри осуществились: Блумендал и Бейе превратились в действующие центры исцеления и прощения.

Однажды ночью Корри почувствовала беспокойство. Она, как обычно, скучала по Харлему и Бейе, но было что-то еще, непонятный зов, который она не могла точно определить.

Было уже за полночь, когда она добралась до Бартельйорисстраат. Тускло светили уличные фонари, луна и звезды величественно нависали над городом. Подойдя к Бейе, Корри скользнула руками по входной двери магазина. Часы были единственным делом ее жизни, любая дочь могла бы только мечтать о той глубинной связи, которая объединяла Корри, ее отца и их совместную работу. Теперь в их доме жили другие люди, и Корри было от этого не по себе. Бейе был частью ее самой.

Отца больше нет. Бетси тоже нет. Бейе, как такового, больше нет. Она завернула за угол в боковой переулок – то самое место, где она впускала в дом бесчисленных евреев и беглых голландцев, – и положила руки на холодный камень. Подойдя ближе, прижавшись лицом к стене, она все поняла.

Более пятидесяти лет Бейе служил укрытием, надежным убежищем для нее самой. Но Равенсбрюк научил ее, что этот великолепный дом – со всеми воспоминаниями, связанными с ним, – был всего лишь голограммой; ее истинное убежище было во Христе.

Пока она стояла, прислонившись к камню, зазвонили колокола Гроте Керк, своевременно пролив на ее душу покой, вызвав ностальгию, ведь всю свою жизнь она днем и ночью слышала эту прекрасную музыку. Она направилась к Гроте Маркт и посмотрела на возвышающийся собор и шпиль церкви. Глядя на звезды, она сказала: «Спасибо тебе, Иисус, что я жива».

Как раз в этот момент куранты заиграли классику Мартина Лютера «Могучая крепость – наш Бог», и Корри внезапно осознала, что подпевает не по-голландски, а по-немецки. Бог изящной иронией напомнил ей о своей милости и заботе через немецкий гимн.

В течение последующих недель и месяцев Корри выступала с речами по всей Голландии и в других странах Европы. Центр Блумендал существовал на пожертвования, которые и без того поступали регулярно, но ей не терпелось донести свое послание до как можно большего числа людей.

Осенью 1945 года Корри почувствовала непреодолимое желание продолжить свое служение в Америке. Поездка в Соединенные Штаты казалась неосуществимой мечтой, но однажды она предметно поговорила с турагентом и узнала, что туда отправлялось грузовое судно, буквально на следующей неделе. Она храбро отправилась в путешествие, прибыв в Нью-Йорк с пятьюдесятью долларами в кармане.

Она поселилась при Христианской Молодежной Женской Ассоциации и начала нарабатывать связи. В Америке она никого не знала, но у нее были адреса группы евреев-христиан, которые регулярно встречались в городе. Она связалась с ними, и они пригласили ее выступить. По приезду Корри обнаружила, что большинство из них бежали из Германии, поэтому она заговорила с ними на их родном языке.

Примерно через неделю она отправилась в офис YWCA, чтобы оплатить свой счет. К ее удивлению, клерк сказал, что гостям предоставляется для проживания максимум неделя, Корри придется искать другое жилье. Денег у нее было совсем немного, друзей еще меньше, ситуация сложилась неоднозначная.

Когда она повернулась, чтобы уйти, служащий окликнул ее и отдал ей письмо. Почта? Корри удивилась: никто не знал, где она остановилась.

Она открыла конверт и прочитала: «Я слышала, как вы обращались к еврейской общине, – писала женщина. – Я знаю, что снять комнату в Нью-Йорке практически невозможно. Мой сын сейчас в Европе, так что приглашаю вас пожить в его комнате, пока вы здесь».

В течение следующих нескольких недель Корри встретилась с рядом проповедников и христианских лидеров. Она познакомилась с человеком по имени Ирвинг Харрис, редактором журнала «Евангелист». Он предложил ей записаться на прием к Абрахаму Верейде, видному христианскому лидеру, в Вашингтоне, округ Колумбия. Несколько дней спустя Корри ужинала с Верейде вместе с тремя приглашенными им профессорами, и они задавали ей вопросы в течение всего вечера. На следующее утро Верейде приступил к делу, организовав выступление Корри уже во второй половине того же дня. После этого одна из присутствующих на лекции дам вручила ей чек.

«Корри, нужно продолжать делиться этим вашим сообщением везде, куда бы вы ни пошли». Верейде продолжал знакомить ее с нужными людьми, и вскоре Корри начала получать приглашения выступить по всей стране. В течение нескольких месяцев она произносила речи в церквях, тюрьмах, университетах, школах и клубах. Прошел почти год, прежде чем она снова почувствовала призыв вернуться домой, в Европу. Снова и снова ее мысли возвращались к тому, что Бетси говорила в Равенсбрюке – им нужно начать проповедовать в самой Германии.

«Корри, прочувствуй всю горечь происходящего, – говорила Бетси. – Этот вот концентрационный лагерь, Равенсбрюк, используется для уничтожения многих, многих жизней. По всей Германии есть много других подобных лагерей. После войны они им больше не понадобятся. Я молюсь, чтобы Господь дал нам возможность поработать в одном из них. Мы воспользуемся этим страшным местом, чтобы возрождать людей к жизни».

В свое время Корри категорически отвергла эту идею. Никогда больше она не хотела переступать порог Германии. Но теперь слова Бетси эхом отдавались в ее голове: «Немцы – самые израненные из всех людей на Земле».

Корри подумала о состоянии Германии: земля лежала в руинах и щебне, бесчисленное множество их мужей, отцов и братьев пропали без вести, около девяти миллионов человек остались без крова.

Теперь она готова была переступить их порог.

В Германии она получила множество предложений выступить, однажды ее пригласили поговорить с сотней семей, живущих на заброшенной фабрике. Границы между импровизированными комнатами создавали развешанные простыни и одеяла, но крик ребенка или гневные крики соседей раздавались по всему зданию. Корри не видела ничего вокруг, кроме страдания и отчаяния. Как же она могла помочь этим людям? Теперь у нее была своя жизнь, она путешествовала и выступала с речами в то время, как здешние нужды казались ей такими чужими…

Стало понятно, что, если она хочет оказать действительно значимое влияние на людей, то есть только один способ сделать это.

Ей придется пожить с ними.

Глава 27

Возлюби врага своего

И вот Корри переехала на фабрику, исполненная твердого намерения разделить бедственное положение немцев и их ежедневное бремя. В течение нескольких месяцев она дарила им любовь, утешение и заботу, ничего не прося взамен.

Однажды директор благотворительной организации навестил Корри на фабрике. Он сказал, что наслышан о ее работе, и предложил еще одну возможность для осуществления ее особого служения. «Мы нашли подходящее место: бывший концентрационный лагерь, который только что передан правительством в общественное пользование».

Корри была поражена. Еще одно предсказание Бетси сбывалось.

Она отправилась с этим человеком в Дармштадт, полуразрушенный бывший концентрационный лагерь, и прошла между колючей проволокой к серым баракам. До боли знакомое зрелище.

Внутри барака Корри решила, что нужно кардинально поменять обстановку.

«Оконные рамы. Их нужно вставить в каждое окно и выкрасить зеленой краской. Ярко-желто-зеленым, цветом новой жизни, что появляется весной».

Слева: концентрационный лагерь Дармштадт. Справа: Дармштадтский лечебный центр Корри. Обратите внимание на обилие цветов, цветочные ящики на каждом окне

В 1946 году, спустя год после ее собственного заключения в подобном лагере, Корри открыла в Дармштадте рекреационный центр, аналог приюта, в который она превратила дом Блумендаля в Голландии. Дармштадт был значительно больше территориально, он мог вместить сто шестьдесят жителей. Вскоре заведение заработало на полную мощность, и у него даже появился список ожидания. Немецкая лютеранская церковь согласилась помочь с администрированием, а другая благотворительная организация, лютеранское сестринство Марии, помогала в работе с прибывшими женщинами и детьми. Корри продолжала выступать, чтобы собрать деньги для Дармштадта, и вскоре пасторы и проповедники различных церквей начали строить вокруг него свои дома. Теперь у Корри было целых три центра для исцеления страждущих.

В декабре 1946 года пришло печальное известие: Виллем скончался от туберкулеза. Однако Корри продолжала работать и нести бремя горя по теперь четырем жертвам войны из своей семьи: отцу, Бетси, Виллему и, скорее всего, Кику.

В начале 1947 года Корри выступила в церкви Мюнхена, города, где Адольф Гитлер начал свою политическую карьеру со злополучного «Пивного путча»[69]. Когда она закончила, сквозь толпу пробился мужчина, чтобы поговорить с ней лично. Лысеющий и грузный, он был одет в пальто и коричневую фетровую шляпу. Однако, когда он подошел ближе, Корри вместо всего этого увидела синюю униформу, кепку с черепом и скрещенными костями и качающийся кожаный хлыст.

Желудок скрутил спазм. Это был действительно он – первый охранник СС, которого она увидела в душевой Равенсбрюка. В сознании всплыли груды одежды, злобные и насмешливые мужчины, необходимость раздеться, стыд от собственной наготы, пепельное лицо Бетси. Из всех лагерных охранников-садистов он был одним из самых жестоких.

«Вы знаете, я вам так благодарен за все, что вы сейчас сказали, – сказал этот человек. – Если все так, как вы сейчас описали, то получается, Господь простил все мои грехи!»

Он протянул руку, но Корри не ответила на рукопожатие. Прикоснуться к этому паразиту было выше ее сил.

«Вы упомянули Равенсбрюк в своем выступлении, – продолжил он, как ни в чем не бывало. – Я работал там охранником. Но с тех пор я стал христианином. Я знаю, что Бог простил меня за жестокие поступки, которые я там совершил, но хотелось бы услышать это и из ваших уст».

Он снова протянул руку. «Ведь вы простите меня?» Корри боролась со своей внутренней горечью. Этот человек олицетворял все то худшее, что было в том аду, который забрал жизнь Бетси. Прощение казалось невозможным.

В то же время она вспомнила наставление Иисуса: «Если вы не будете прощать людям их прегрешения, то и Отец ваш Небесный не простит вам ваших прегрешений». Последние двенадцать месяцев она проповедовала о важности прощения и воочию убедилась в практическом воздействии своих слов в Блумендале и Дармштадте: те, кто смог простить своих бывших врагов, возобновили нормальную жизнь, в то время как те, кто не смог, остались эмоциональными инвалидами.

Корри попыталась улыбнуться, но не почувствовала ни малейшей искры тепла или милосердия. Она быстро произнесла безмолвную молитву: «Иисус, помоги мне! Я могу поднять руку. Ведь это я могу сделать. Помоги мне прочувствовать это».

Она машинально подняла руку, и когда та дотронулась до руки мужчины, произошло нечто удивительное: между ними ощутимо прошел поток энергии, и исцеляющее тепло затопило ее тело. Не говоря уже о прощении, Корри внезапно почувствовала неподдельную любовь к этому человеку.

Ее глаза наполнились слезами. «Я прощаю тебя, брат! Прощаю всем сердцем».

Несколько мгновений она держала его за руку. «Никогда прежде я не ощущала Божью любовь так четко, как тогда», – вспоминала она позже.

Такой урок забыть невозможно: часто без силы и благодати Божьей человек не может простить другого.

Окончательно успокоенная и умиротворенная Корри решила рассказать свою историю еще более широкой аудитории, и позже в том же году она опубликовала автобиографию «Заключенная, и все же»[70]. Она написала предельно простое повествование, но рассказала о самых важных моментах всего своего непростого пути: об укрывательстве евреев и беженцев в Бейе, о предательстве и аресте ее семьи, о тюрьме Схевенинген и о выживании в концлагерях Вугт и Равенсбрюк.

* * *

В начале 1951 года, почти через семь лет после своего освобождения из тюрьмы, Петер отправился в Бремен, Германия, в составе группы, проводившей евангелистские собрания. Официально он выполнял функцию переводчика для американского оратора, а дополнительно обеспечивал музыкальное сопровождение на мероприятиях. Однажды вечером темой обсуждения было заявлено «Второе пришествие Христа», и оратор спрашивал аудиторию: «Если бы Иисус пришел сегодня вечером, вы были бы готовы?»

Когда служба закончилась, в переднюю часть зала пробрался какой-то немец. Сначала Петер не узнал этого человека, но потом узнал мгновенно: Ханс Рамс. Лейтенант заметно постарел, и Петер решил, что он болеет или недавно переболел.

«Господин Рамс, вы помните меня? Семь лет назад мы встречались в тюрьме Схевенинген».

Немец кивнул, и Петер спросил, что случилось с ним после войны. Рамс сказал, что несколько лет он провел в тюрьме, а сейчас работает мойщиком окон.

Они поговорили несколько минут о жизни, и Петер спросил напрямую:

«Я помню, как спрашивал вас тогда, были бы вы готовы, если бы в тот момент пришел Христос. Вы мне не ответили. Сегодня вечером я хотел бы задать вам тот же вопрос. Если бы Иисус пришел сегодня вечером, вы были бы готовы?»

«Да, Петер. Я думаю, я готов».

Несколько месяцев спустя, когда Корри гастролировала по Германии, она также случайно встретилась с лейтенантом Рамсом. Она всегда помнила, как он освободил Петера и многих ее друзей, как бросил ее компрометирующие бумаги в печь, спасая ей этим жизнь.

«Я никогда не забуду молитвы вашей сестры», – сказал ей Рамс. Он объяснил, что стал христианином именно благодаря беседам и молитвам с ней самой, Бетси и Петером.

Позже Корри призналась, что эта новость «стала для нее одним из самых ярких моментов, потому что в тот день она увидела явный Божий свет на своей жизни».

Корри с Хансом Рамсом в 1951 году

В течение следующих нескольких лет Корри работала в еще более активном режиме. На протяжении целого десятилетия она ходила из церкви в церковь, из клуба в клуб, из дома в дом, выступила более чем в сорока странах. В 1954 году, ненадолго вернувшись в Харлем, она поскользнулась на мокром асфальте и упала. Прохожие помогли ей сесть в такси, откуда-то появился полицейский.

«Как ваше имя?» – «Корри тен Бум»

«Вы член семьи, которую мы арестовали здесь неподалеку около десяти лет назад?»

«Да, это моя семья».

Корри сразу его узнала: этот человек был настоящим патриотом и работал в полиции с конкретной целью – помогать политическим заключенным.

«Я так сожалею о вашем несчастье, рад видеть вас снова. Я никогда не забуду ту ночь в полицейском участке. Вы все сидели или лежали на полу у нас в участке. Ваш старый отец тоже был там со всеми своими детьми и многими вашими друзьями. Я потом еще обсуждал со своими коллегам, что в ту ночь царила атмосфера покоя и радости, как будто вы шли на праздник, а не в тюрьму и на смерть.

«Перед тем, как попытаться уснуть, ваш отец предложил вместе помолиться, а потом он вслух прочитал 91-й псалом».

«Вы до таких подробностей помните!»

После той ночи прошло десять лет, а этот полицейский вспомнил не только события, но и точный псалом, который Опа попросил прочитать. Эта невероятная встреча укрепила Корри в мысли, что она поступает правильно.

Корри продолжала в одиночку путешествовать по миру еще три года, часто не зная, где придется ночевать или выступать. Двенадцать лет она работала одна и без перерыва, наконец, в возрасте шестидесяти пяти лет пришло время нанять помощника и попутчицу. Во время поездки в Англию она познакомилась с молодой голландкой Конни ван Хогстратен, которая приняла приглашение присоединиться к ее необычной миссии. Теперь, когда помощница взяла на себя вопросы логистики, Корри работала усерднее, чем когда-либо.

В 1959 году она присоединилась к группе паломников, отправившихся в Германию, чтобы почтить память десятков тысяч женщин[71], включая Бетси, погибших в Равенсбрюке. Во время посещения лагеря Корри выяснила поразительную вещь: ее освободили из-за «канцелярской ошибки».

Через неделю после ее освобождения все женщины старше пятидесяти лет погибли в газовых камерах.

В течение десяти лет Корри и Конни были неразлучны. Покладистый характер и личная харизма Конни превратили их странствия в сплошное удовольствие, и Корри поняла, что без нее она не справится. Однако в начале 1967 года Конни сообщила Корри, что встретила достойного мужчину и что они планируют пожениться. Эта новость сокрушила Корри, которая всегда признавалась: «Я любила ее как сестру».

Она молилась, чтобы Бог послал ей подходящую замену.

Корри отправилась на выступления во Вьетнам и Индонезию, а затем они с Конни провели последние совместные месяцы в Амстердаме. Там они познакомились с Эллен де Крун, высокой светловолосой голландской медсестрой с очаровательной улыбкой. Конни вышла замуж 1 сентября, и, поскольку она жила недалеко от Корри, она часто приходила к ней, чтобы помочь Эллен передать дела по проектам.

Вскоре после Нового года Корри узнала, что государство Израиль выбрало ее для посвящения в Праведники народов мира, почетного звания, которым награждали неевреев, которые рисковали своей жизнью во время войны, чтобы спасти евреев[72].

Два месяца спустя ей предоставилась уникальная возможность. В мае, во время выступления Корри в немецкой церкви, к ней подошла американская пара, писатели Джон и Элизабет Шеррилл. Они прочитали ее автобиографию «Заключенная, и все же» и были потрясены выпавшими на ее долю испытаниями. Полагая, что историю Корри нужно пересказать, они предложили совместно написать новую книгу. Их литературная репутация была безупречной: в 1963 году они помогли Дэвиду Уилкерсону написать его знаменитую автобиографию «Крест и складной нож», а в 1967 году они помогли Эндрю ван дер Бийлу (известному многим как брат Эндрю) написать мемуары «Божий контрабандист». Более того, они планировали запустить свою собственную издательскую компанию Избранные Книги, начав ее с публикации книги Корри. Таким образом, рассказ Корри, оформленный супругами Шеррилл, стал в 1971 году бестселлером. Издательство «Избранные книги» выпустило книгу под названием «Тайное место»; в течение последующих четырех лет она разошлась тиражом в три миллиона экземпляров.

В своих последних публичных выступлениях, уже после выхода книги, Корри любила заканчивать речь рассказом, который она назвала «Черное и белое». В январе 1969 года к ней в гости заехал ее американский друг. Мужчина близко общался с Корри и не постеснялся поднять щекотливую тему. Этот человек знал, что много лет назад некоторые собратья-христиане злоупотребили добротой Корри, и спросил, достигли ли они разрешения конфликта и примирения.

«Это все ерунда, – сказала Корри. – Я давно им все простила».

«Ты-то простила. А как насчет них? Они вообще извинились перед тобой?»

«Они говорят, что их не за что прощать! Они отрицают произошедшее. Однако, что бы они ни говорили, я могу доказать, что они были неправы».

Корри подошла к своему столу, выдвинула ящик и помахала какими-то бумагами. «Видишь, у меня все черным по белому записано! Я сохранила все их письма и могу показать тебе, где…»

«Корри!» – он осторожно закрыл ящик и опустил ее руку. – Разве ты не тот, чьи грехи лежат на дне моря? А теперь грехи твоих друзей запечатлены черным по белому?”

Корри в потрясении замолчала. Ее служение в течение более чем двадцати лет было посвящено именно прощению, и при этом она хранила – смаковала – «черным по белому» доказательства нечистоплотности своих коллег. Она вспомнила отрывок из молитвы: «И прости нам долги наши, – учил Иисус, – как и мы прощаем должникам своим».

Американец ушел, а Корри села за свой стол и уставилась на бумаги, компрометирующие документы. В течение нескольких минут она размышляла о прощении и о том, как искренне принять его. Взглянув на свой камин, она поняла: нужно поступить по примеру лейтенанта Рамса.

Она собрала бумаги и бросила их в огонь.

Эпилог

В 1975 году, через четыре года после публикации «Тайной комнаты», кинокомпания World Wide Pictures экранизировала книгу. Премьера фильма состоялась 29 сентября в театре Беверли-Хиллз (предварительно, в мае того года) картину показали отдельным категориям зрителей, владельцам кинотеатров и представителям прессы). Актриса Жаннетт Клифт Джордж сыграла Корри, а Джули Харрис – Бетси. Артур О’Коннелл сыграл роль Каспера, Роберт Риетти сыграл Виллема, а Пол Хенли – Петера. За свою главную роль Джордж была номинирована на награду «Золотой глобус» как самая перспективная начинающая актриса.

Той осенью Корри и Эллен отправились в Талсу, штат Оклахома, на специальное мероприятие Университета Орала Робертса. В процессе координирования деталей презентации между руководителем университета Робертом Стэмпсом и Эллен завязалась близкая дружба, за которой последовал роман. Семь месяцев спустя, в мае 1976 года, Боб и Эллен обручились, и Корри пришлось попрощаться со своей второй помощницей. Перед отъездом Эллен Корри познакомилась с Памелой Розуэлл, англичанкой, которая в течение восьми лет работала личным секретарем брата Эндрю. Пэм согласилась на сотрудничество и начала принимать дела.

В апреле 1976 года, всего за неделю до восемьдесят четвертого дня рождения Корри, они трогательно распрощались с Эллен. Корри и Пэм предстояло снова лететь в Америку на очередное выступление, и Эллен поехала с ними до аэропорта Амстердама. В течение девяти лет Корри и Эллен входили и выходили из этого аэропорта, путешествуя по миру, и теперь они снова стояли там же, вместе в последний раз, и все пережитое согревало им души. Эллен вспомнила, что сказала Корри в день их встречи: «Я так счастлива, что Бог познакомил меня с тобой».

Расставаясь, ни Корри, ни Эллен не знали, что сказать. Корри прижала к себе Эллен и Пэм и помолилась, а затем им пришло время подниматься на борт. Инстинктивно Эллен схватилась за ручки инвалидного кресла, чтобы повезти Корри, как делала сотни раз, и тут ее осенило: теперь очередь Пэм. Эллен отпустила ручки, отступила в сторону и наблюдала, как новая помощница Корри везет ее на посадку.

Не успела Эллен вернуться в квартиру Корри, как зазвонил телефон. Из аэропорта передали сообщением от Корри: «Посмотрите на столе, Эллен, – сказал звонивший, – там небольшая записка».

Эллен взглянула на стол, гадая, когда Корри успела оставить записку, и начала читать. Корри адресовала письмо лично ей.

Моя дорогая, дорогая Эллен,

спасибо тебе за все, что ты сделала, и за то, кем ты была для меня в такие важные годы моей жизни.

Продолжай удерживать Иисуса на престоле своего сердца, и тогда ты сама удержишься в границах, где Божья любовь сможет всегда найти тебя.

Если у тебя будет время, пойди загляни за картину «Замок Бредероде». Я кое-что написала на обратной стороне.

Желаю вам с Бобом особых Божьих благословений.

С благодарностью, тетя Корри

Эллен знала, что картина «Замок Бредероде» – прекрасное изображение пригорода Харлема рукой голландского художника А. Миоле – была драгоценной семейной реликвией семьи тен Бумов. Она сняла рамку со стены и посмотрела на надпись Корри на обороте:

Подарок Эллен де Крун от тетушки Корри:

Как маленькое воспоминание о благословенных годах, когда мы вместе во имя Господа странствовали по стольким странам, как товарищи-бродяги. Так отрадно осознавать, что все, что мы делаем с любовью к Господу, никогда не пропадает даром.

1-е Коринфянам 15:58

Корри тен Бум

Эта картина и сейчас висит в доме Эллен и Боба, и каждый раз, когда Эллен смотрит на нее, она говорит: «Благодарю Тебя, Господь, что Ты дал мне тетю Корри».

В 1977 году, в возрасте 85 лет, Корри наконец вышла на пенсию и переехала в Плацентию, маленький городок в северном округе Ориндж, штат Калифорния. Однако ее здоровье стремительно ухудшалось, в следующем году она перенесла два инсульта и потеряла способность говорить.

В 1979 году Корри удостоилась последних почестей международного уровня: в течение пяти вечеров, с 9 по 13 октября, Великобритания принимала мьюзикл «Тайное место». Билеты в бирмингемском театре «Ипподром» были с аншлагом распроданы.

В начале 1980-х Корри еще принимала активное участие в работе двух основанных ею миссионерских организациях – «Христиане Инкорпорейтед» и «Ассоциации христианских тюремных работников», посещая заседания правления и возглавляя комитеты по планированию.

В 1983 году у нее случился третий инсульт, и 15 апреля, в свой девяносто первый день рождения, она умерла в своем доме в Плацентии. Сама Корри, вероятно, усмотрела бы в своем возрасте символическое значение, ведь что отец, что она сама больше всех других любили Псалом 91.

В общей сложности, с рассказами о своей истории любви, прощения и благодати она посетила более шестидесяти стран. Мало было на свете столь же неутомимых евангелистов, как она – служившая всем – студентам в Уганде, фермерам на Кубе, фабричным рабочим в Узбекистане, сельским жителям в Сибири, заключенным в Сан-Квентине, чиновникам в Пентагоне, даже в лепрозории на африканском острове.

Три созданных ею реабилитационных центра – в Бейе[73], Дармштадте и Блумендале – процветали, помогая бесчисленным тысячам людей начать жизнь заново. Биография Корри «Тайное место» разошлась тиражом более четырех миллионов экземпляров; в итоге даже появился журнал с тем же названием. Юлиана, королева Нидерландов[74], посвятила ее в рыцари, Корри удостоилась почетной награды государства Израиль, индейское племя хопи официально признало ее, как сестру-индианку[75], она получила почетную докторскую степень в Гордон-колледже[76]. Наконец, в ее родном городе Харлем в ее честь была названа улица (Корри тен Бум-страат).

На самом деле, она успела сделать и достичь действительно многого.

Подобно непоколебимому бою напольных часов, наследие Корри тен Бум продолжает звучать в ее послании о вере, надежде, любви и прощении.

Завершение историй

Многие люди сыграли заметную роль в истории Корри, и их послевоенная судьба, на наш взгляд, заслуживает внимания. Мы также отметим достижения тех, кто если не был напрямую связан с семьей тен Бумов, то занимает центральное место в общей истории периода Второй мировой войны в Нидерландах.

Доктор Артур Зейсс-Инкварт

Будучи рейхскомиссаром Гитлера в Нидерландах, Зейсс-Инкварт лично подписал приказ о депортации около 140 000 голландских евреев в концентрационные лагеря и проконтролировал его исполнение. 117 000 из них были убиты или погибли из-за нечеловеческих условий работы. Он также нес личную ответственность за смерть еще 2000–3000 голландцев-неевреев, казненных в Голландии, и более 20 000 человек, умерших в концентрационных лагерях в Нидерландах или Германии. Эти данные не включают гибель голландских солдат на фронте или голландцев, погибших в немецких лагерях принудительного труда.

До конца он оставался верен своему фюреру, и за это Гитлер (незадолго до своего самоубийства) назначил его министром иностранных дел в новом правительстве под руководством адмирала Карла Дёница.

16 октября 1946 года Зейсс-Инкварта казнили в Нюрнбергской тюрьме за военные зверства и преступления против человечности.

Ханнс Альбин Раутер

Будучи верховным руководителем СС, полиции и начальником всех войск СС в оккупированных Нидерландах, Раутер основал царство террора такого масштаба, аналогов которому сложно найти в мировой истории. Он приказал казнить сотни голландских участников Сопротивления и отправил тысячи людей на смерть в концентрационные лагеря.

6 марта 1945 года возле Апелдорна на автомобиль, в котором он ехал, напали агенты Сопротивления. Раутер единственный выжил во время нападения, но он был серьезно ранен, и остаток войны провел в госпитале[77]. В мае британцы захватили его в Германии и передали голландцам, которые судили его в 1948 году.

Раутер был приговорен к смертной казни и казнен в феврале 1949 года.

Отто, Эдит, Марго и Анна Франк

После ареста 4 августа 1944 года семья Франк была отправлена в концентрационный лагерь Аушвиц. В октябре Марго и Анну перевели в другой лагерь, Берген-Бельзен, недалеко от Ганновера, Германия. 6 января 1945 года Эдит (мать Анны) умерла от голода и истощения. Той зимой в Берген-Бельзене разразился тиф, и Марго и Анна умерли от него примерно через два месяца после смерти их матери[78].

Их отец Отто чудом выжил в Аушвице, который был освобожден Красной армией и вернулся в Амстердам 3 июня 1945 года.

Одри Хепберн

После войны, 25 апреля 1946 года, Одри Хепберн вернулась в Велп для участия в благотворительном танцевальном концерте, устроенном для сбора средств для Красного Креста.

Восемь лет спустя, после блистательной главной роли в «Римских каникулах», она вернулась со своим мужем Мелом Феррером в Остербик, в Нидерланды, чтобы возложить венок к мемориалу британской 1-й воздушно-десантной дивизии.

Три года спустя, в 1957 году, Одри познакомилась с отцом Анны Франк, Отто. Он сказал ей, что с выходом дневника его дочери об их истории будет снят фильм. Он попросил Одри сыграть роль Анны, но она отказала ему, сославшись на ряд причин.

Фриц Сюрен

Комендант Равенсбрюка, Фриц Сюрен в конечном счете нес личную ответственность за смерть десятков тысяч женщин, включая Бетси тен Бум. Он попытался спасти свою шкуру довольно оригинальным образом: взял в заложницы одну из своих пленниц, агента SOE Одетту Сэнсом, и поехал к американцам сдаваться. При аресте, в рамках своей собственной истории, пытаясь спасти свою жизнь, Одетта рассказала немцам, что была замужем за коллегой-агентом Питером Черчиллем, родственником Уинстона Черчилля. На самом деле они с Питером действительно любили друг друга, но не были женаты, и он не был родственником премьер-министра. Однако немцы поверили всему этому, и Сюрен предположил, что освобождение супруги Черчилля поможет ему остаться на хорошем счету у американцев.

Когда колонна из двух автомобилей подъехала к американскому аванпосту, Сюрена арестовали и вместе с другими поместили в концентрационный лагерь Нойенгамме, где его должны были судить за военные преступления. Поразительно, но и оттуда он смог сбежать и залечь на дно, избегая наказания в течение многих лет. Наконец, 24 марта 1949 года он был схвачен американскими войсками в Деггендорфе и передан французам для судебного расследования.

10 марта 1950 года он предстал перед военным судом в Раштатте, Германия, за военные преступления и преступления против гуманитарных прав. Серена осудили и приговорили к смертной казни: 12 июня он был повешен в Сандвайере, Баден-Баден.

Каспер тен Бум

Отец Корри был включен в список праведников народов мира Государства Израиль в 2007 году, в его честь была названа улица в Харлеме (Каспер тен Бум-страат).

Элизабет Тен Бум

Вместе с отцом Элизабет включили в список праведников народов мира Государства Израиль в 2007 году.

Виллем тен Бум

Перед своей смертью в декабре 1946 года Виллем опубликовал несколько книг, последняя из которых – теологическое исследование символа жертвоприношения в Ветхом Завете. Однако покоя ему никогда не давали мыли о сыне, Кике, о котором не было вестей с тех пор, как его депортировали в немецкий концентрационный лагерь. Незадолго до последнего своего вздоха Виллем сказал своей жене Тине: «С Киком все хорошо, очень хорошо». В этот трогательный момент Виллем цитировал знаменитый гимн Горацио Спэффорда «С моей душой все хорошо»[79].

Кик, скорее всего, погиб, как и дочери Спэффорда, и вдохновленный примером Горацио, Виллем произнёс: «Все хорошо».

Спустя годы после смерти Виллема Петер ван Верден посещал по работе синагогу в Тель-Авиве. После службы друг познакомил его с работником прихода, голландским евреем.

«Вам случайно не знакомо имя тен Бум?» – спросил мужчина Петера.

Петер подтвердил, что он сын Нолли, и еврей рассказал, что Виллем прятал его в своем доме во время нацистской оккупации. «Когда пришло гестапо, – рассказал он, – я спрятался под полом кабинета доктора тен Бума. Когда вошли солдаты, он начал ругать их за то, что они помешали его подготовке к проповеди. Солдаты так впечатлились его самоуверенными манерами, что оставили его в покое. Ваш дядя спас мне жизнь».

Школа тен Бум в Маарссене, Нидерланды, названа в честь Виллема.

Кик тен Бум

Еще долгие семь лет после войны семье не пришлось узнать, что случилось с Киком. Когда Красная армия освободила концентрационный лагерь, где его держали, вместо освобождения его отправили в советский фильтрационный лагерь. Парень, попавший туда вместе с ним и сбежавший в 1953 году, принес тен Бумам новость: Кик умер именно там от голода и жестокого обращения.

В 2019 году аргентинец Гильермо Фонт опубликовал исторический роман о Кике, назвав его «Кик тен Бум: внук часовщика». Он увлеченно исследовал историю их семьи в течение многих лет, особенно, ему казалось необходимым поведать о судьбе Кика, о котором осталось так мало информации. Фонт узнал, что во время войны у Кика были серьезные отношения с девушкой по имени Ханнеке Декема, и он решил выяснить, жива ли она еще и захочет ли поделиться воспоминаниями. В 2017 году он нашел Ханнеке Винке-Декема. На тот момент ей был девяносто один год, но Ханнеке мыслила ясно, многое помнила и ответила Гильермо двумя письмами:

Вчера Марина отвезла меня в то место, где мы с Киком пробыли несколько часов 18 августа 1944 года, посреди Лаге Вуурше, леса недалеко от Хилверсума. Там я виделась с ним в последний раз. И снова я расплакалась, хотя все случилось семьдесят три года назад…

Той восемнадцатилетней девчушки уж давно нет. После войны еще долго теплилась надежда. Кик был такой умный, находчивый. Я верила, что он нашел бы способ выжить. Он сделал бы все, чтобы вернуться. Я ждала. Я очень долго ждала.

Но Кик не вернулся. Он никогда не вернется. Я не знаю, сколько времени мне потребовалось, чтобы принять эту реальность. Когда в конце концов у меня получилось, я крепко заперла образ Кика в своем сердце. В течение многих лет там не было место для кого-то еще. Но в то же время я знала, что рано или поздно придется продолжать жить, меня снова нашла любовь. Я вышла замуж за замечательного человека. Наша жизнь стала еще более счастливой с появлением троих детей и четверых внуков.

Кик никогда не покидал моего сердца, память о нем жила и во многих других людях. В его честь была названа улица в Хилверсюме. Его имя фигурировало во многих книгах и исследованиях о голландском Сопротивлении. Я рассказывала о нем своим детям и внукам…

Никто не сможет найти слов для истории любви, которую мы с Киком испытывали друг к другу: чувства и переживания того времени невозможно выразить словами. Это была смесь влюбленности, страха, мужества, боли… смеха, надежды, ожиданий, неуверенности, потерь. .

Улица в Хилверсюме, названная в честь Кика, называется Тен Бумстраат; на ней есть бронзовый барельеф, созданный еврейско-голландским художником Йоханнесом Густавом Вертхаймом, который сам пережил концентрационный лагерь в Терезиенштадте, Чехословакия.

Петер ван Верден

Петер и его семья за пианино в Женеве, Швейцария, 1960 год

Как и Корри, сын Нолли Петер почувствовал необходимость совместить свои профессиональные способности с путешествиями.

Пока Корри летала по всему земному шару со своими выступлениями, Петер, его жена и их пятеро детей совершили турне по Европе и Ближнему Востоку, выступая в качестве семейной певческой группы с простым посланием: Божья любовь. Позже, начиная с 1958 года, Петер взял на себя редактирование выходившего раз в два месяца информационного бюллетеня Корри «Время сбора урожая» и часто публиковал в нем свои собственные статьи. В середине 1970-х он помогал Корри с написанием ее второй книги[80] об отце «Отец тен Бум: Божий человек», опубликованной в 1978 году.

Ганс Поли

Под портретом Каспера Корри и Петер просматривают старые семейные письма и документы в ее доме в Овервине, Голландия

После войны Ганс был награжден Памятным крестом Голландского сопротивления за активное участие в подпольной работе. Он продолжил учебу в Делфтском технологическом институте, получив степень доктора физических наук. В феврале 1949 года он и Миес Весселс поженились, и в течение следующих нескольких лет у них родилось трое детей.

6 марта 1974 года Ганс, Миес, Йоси, Дора и Корри провели трогательную семейную встречу в Бейе; две пары расписались в гостевой книге.

Йоси, Корри и Ганс снова вместе в Бейе, 6 марта 1974 года

Ганс сделал блестящую карьеру в области физики, он служил в Голландском совете по оборонным исследованиям и в Международном отделе разведки и добычи Royal Dutch Shell. В 1984 году он вышел на пенсию с должности в американском офисе Shell в Хьюстоне.

Девять лет спустя, в 1993 году, он опубликовал «Возвращение в тайник» – рассказ о своих личных переживаниях, девяти месяцах, проведенных в Бейе.

Гостевая книга Бейе. Над подписью Ганса процитирован Псалом 66:10–14, а справа он указал время своего пребывания в Бейе: с мая 1943-го по февраль 1944-го. Под его именем стоят подписи Миес и Аннеке Поли. В правом верхнем углу, чуть ниже имени Йоси – подпись его жены Доры.

Лендерт Кип

После войны Лендерт преподавал математику в Dreefschool, начальной школе Харлема, а затем голландский язык и литературу в педагогическом колледже в Блумендале.

Мэри ван Италли

Как уже написано в основном тексте, после того как Мэри освободили из Кельи ангелов, ее арестовали на улице рядом с новым прибежищем. Пренебрегая мерами предосторожности, она не заподозрила дурного в подошедшем к ней агенте гестапо, который выдал себя за подпольщика и спросил у нее: «Кого следует предупредить?» Тех, кого она упомянула, схватили, ее саму отправили в женский концентрационный лагерь в Терезиенштадте, где она и умерла.

На крыше Бейе, 1943 год. Слева направо: Хенк Видейк, Теа, Ганс, Мэри, Йоси

Когда Ганс и Йоси гостили в Бейе в 1974 году, они написали в память о ней коллективную заметку в гостевой книге:

«Мэри арестовали несколько дней спустя. Да будет благословенна ее память».

Из гостевой книги Бейе, 6 марта 1974 года, послание Ганса и Йоси в честь Мэри.

Мирьям де Йонг

Ганс, Миес и Хенк Видейк встретились с Мирьям летом 1945 года, и она рассказала им, что оказалась одной из немногих в своей семье, кто пережил войну. Примерно через год Мирьям покинула Нидерланды, чтобы стать первой еврейкой, поселившейся в доизраильской Палестине.

Мета (тетя Марта) и Паула Монсанто

После войны сестры Монсанто переехали в Гаагу и устроились на государственную работу. Поскольку Ганс и Миес после женитьбы тоже переехали в этот район, между ними, родителями Ганса и обеими сестрами, всю жизнь продолжалась тесная дружба.

«Взаимоотношения с ними заметно обогатили нашу семейную жизнь на долгие годы», – позже писал Ганс.

Хансе Франкфорт-Израэлс («Теа»)

Неясно, что случилось с Теей после войны, доподлинно известно только то, что ее муж не выжил.

Рейноут Сьерцема («Арнольд»)

Рейноут Сьерцема пережил войну; 18 марта 1976 года он побывал в гостях в Бейе и подписал гостевую книгу. Рядом со своей подписью он написал: «Арнольд, еще один из Кельи ангелов».

Вальтер Зюскинд

За те восемнадцать месяцев, что Вальтер Зюскинд руководил Голландским Шоубургом, он и завербованные им работники Сопротивления смогли спасти почти тысячу младенцев и малолетних детей. В сентябре 1943 года Зюскинд и его семья были арестованы, вместе они провели три ночи в тюрьме Схевенинген, после чего Вальтера освободили, но его жену и дочь отправили в Вестерборк. Когда 2 сентября 1944 года Вальтер услышал, что их планируют депортировать в концентрационный лагерь Терезиенштадт, он добровольно присоединился к ним. Всю семью отправили в Аушвиц-Биркенау, жена и дочь Вальтера погибли в газовой камере сразу по прибытии, и, скорее всего, сам Вальтер тоже окончил своей путь в Аушвице, хотя подробности его смерти доподлинно неизвестны.

Ян Оверзет и Тео Эдервин

Тео Эдервин (слева на фотографии), Ян Оверзет (справа)

Оба голландских полицейских, спасших беженцев, оказавшихся в ловушке в Келье ангелов, пережили войну.

Мейер Моссель («Йоси»)

В апреле 1945 года Йоси был арестован в своем укрытии в Снеке, Фрисландия, примерно в восьмидесяти милях к северу от Амстердама. Однако, поскольку союзники к тому моменту заняли практически всю территорию Германии, Йоси не повезли в концентрационный лагерь, его освободили из камеры в полицейском участке. Удивительно, но вся его семья пережила войну.

Йоси вернулся в свою синагогу в Амстердаме, а позже служил кантором и учителем в Гааге.

На крыше дома Бейе, 6 марта 1974 года. Слева направо: Ганс, Миес, Йоси и Дора

На встрече в Бейе 6 марта 1974 года Гансу и Йоси пришлось еще раз подняться по той самой лестнице – эмоции и воспоминания захлестнули их с головой. Когда они добрались до комнаты Корри, Йоси сказал: «Пришло время выполнить свое обещание». Ганс вспомнил, что, когда они сидели в Келье ангелов после рейда гестапо тридцать лет назад, Йоси поклялся, что если выживет, то вернется в это место, чтобы вознести благодарность и хвалу Богу.

И поэтому там, в комнате Корри, Йоси принялся петь незабываемым раскатистым голосом, вознося хвалу Всевышнему.

Йоси подписывает гостевую книгу Бейе

Ганс, Йоси и Корри некоторое время предавались воспоминаниям, и в тот же день Корри повела всех на место, где как раз тогда съемочная группа снимала фильм «Тайное место». Когда актеры поняли, что перед ними живые герои тех событий Ганс и Йоси, они засыпали их вопросами о том, как они месяцами прятались в Бейе.

Перед отъездом Ганс, Миес, Йоси и Дора расписались в гостевой книге Бейе. «Сегодня, спустя 30 лет после того, как я здесь прятался, – написал Йоси, – я снова побывал в этом благословенном месте и произнес особую молитву, которую никогда раньше не произносил: "Хвала Тебе, Вечному, нашему Богу, Царю мира, Который в этом самом месте сотворил со мной чудо"».

Йоси близко дружил с Гансом и Миес до самой своей смерти; они присутствовали на его похоронах в Вассенааре, пригороде Гааги на юге Голландии.

Приложение

Те, кто прятался в Бейе

Гостей Бейе можно разделить на две группы – краткосрочные или постоянные – и две подгруппы: евреи и беглые голландцы. Краткосрочные гости обычно проживали в доме недолго, оставались только на ночь или две, в то время как «постоянные» беженцы обычно жили неделями или месяцами.

[81]

Слово автора

Уинстон Черчилль когда-то сказал: «Написание книги – это настоящее приключение: все начинается как развлечение, затем книга превращается в твою любовницу, потом в твоего полноправного хозяина и, наконец, в безжалостного тирана».

Черчилль знал, о чем говорил. Как только начинается увлекательная работа над новой книгой, открывается и дверь исследования, ведущая в пугающую неизвестность. А исследование, необходимое для создания научно-популярной книги – это удовольствие дорогостоящее, трудное и отнимающее много времени. На десять-восемнадцать месяцев ваши дни и ночи наполняются горами архивов, досье, статей и книг.

Затем, когда исследование закончено, вы понимаете, что многое из того, что вы намеревались написать, оказалось неточным или неподходящим. И тогда этот массив архивов становится вашим хозяином и правит вашим письмом, зачастую совершенно немилосердно.

Таким образом, прежде чем отправить моему агенту предложение о новой книге, я стараюсь проделать как можно больше работы, чтобы избежать впоследствии погони за тупиковым проектом.

Когда я готовил книгу «Оперативный псевдоним: Лиза» – историю об агенте SOE Одетте Сэнсом, – моя подруга Сюзанна Херт настоятельно советовала мне прочитать «Тайное место». Я был знаком с Корри тен Бум и ее книгой, но произведения не читал. Я приблизительно помнил, что нацисты посадили Корри в тюрьму и что ее впоследствии написанная книга имела бешеный успех.

Однако, пока Сюзанна не упомянула об этом, я понятия не имел, что Корри отбыла срок в Равенсбрюке – печально известном концентрационном лагере СС для женщин, причем аккурат в то же самое время, когда там находилась Одетта Сэнсом. И Сюзанна была права: «Тайное место» оказался ценным первоисточником, поскольку воспоминания Корри о лагере дополняли рассказанное Одеттой (большую часть срока она провела в одиночестве, в бункере лагеря). Что еще более важно, я нашел историю Корри вдохновляющей и убедительной. То, как человек, пройдя через тюрьмы и концентрационные лагеря, вышел оттуда готовым простить, – само по себе убедительный образец торжества человеческого духа.

В феврале 2020 года я сдал рукопись книги «Принцесса-шпион» и начал искать другую историю. Мне хотелось остаться в рамках своего узкого жанра – повествовательного документального шпионского триллера о Второй мировой войне, – но страны и шпионские наряды, казалось, были исчерпаны. Моя первая книга «В пасти у льва» была посвящена Душко Попову, сербскому двойному агенту МИ-5/МИ-6, который, в основном, служил в Португалии. Затем появилась книга «Оперативный псевдоним: Лиза», об агенте SOE Сэнсом, которая служила во Франции, за ним последовала «Принцесса-шпион», об агенте OSS Алине Гриффит, которая служила в Испании. Итак, в разных книгах я осветил работу четырех шпионских организаций западных союзников – МИ—5, МИ-6, SOE и OSS, много написал об антифашистской работе в Португалии, Франции и Испании.

Для своей четвертой книги я мечтал найти новую страну и героя. Пока я просматривал возможные сюжеты о Второй мировой войне, мои мысли постоянно возвращались к Корри тен Бум. Ее история открыла бы читателю не только новую страну (Нидерланды), но и другой ракурс шпионажа (Голландское сопротивление). И все же я колебался, потому что ее книга «Тайное место» разошлась миллионными тиражами и считается практически святыней в христианских кругах. Поэтому мне пришлось ответить на очевидный вопрос: «Раскрывает ли “Тайная комната” всю историю целиком или за ней стоит бездна дополнительного материала?»

К моему удивлению, оказалось, что «Тайное место» раскрыло менее десяти процентов общей истории. Фактически, собственные воспоминания Корри о своей семье и войне растянулись не менее чем на шесть книг: «Заключенная, и все же» (1947), «Тайное место» (1971), «Божий бродяга» (1974), «Тюремные письма» (1975), «В доме моего отца» (1976), и «Отец тен Бум: Божий человек» (1978). Из шести только «Тайное место» получила широкое распространение, причем в книге нет ни одной фотографии, упущена ценная информация, присутствующая в других ее книгах, забыты ключевые персонажи.

Поскольку Корри не вела военного дневника, ее воспоминания часто носят расплывчатый характер и не сопровождаются датами. К счастью, первый постоянный поселенец в семье тен Бум, Ганс Поли, ежедневно вел дневник, и в его личных записях от 1993 года «Возвращение в убежище» приводятся даты и подробности, не упомянутые в книгах Корри. Кроме того, племянник Корри Петер ван Верден – неотъемлемый персонаж этой истории – опубликовал в 1954 году свои собственные мемуары.

Более того, я узнал, что вся коллекция Корри: письма, фотографии, паспорта, альбомы для вырезок, заметок и публикаций министерства – содержится в архивах библиотеки Басвелла и специальных коллекциях, являющихся частью архива Центра Билли Грэма в колледже Уитон.

Этот «сногсшибательный шторм» разрозненного материала был именно тем, что я искал. Я понял, что, если собрать дополнительные подробности из других материалов о Второй мировой войне, включая немецкие источники, есть потенциал для оригинальной книги. Не менее важно и то, что Корри сделала после войны – то влияние, которое она оказала на бесчисленные миллионы людей в более чем шестидесяти странах, – более значимо, чем ужасающая часть ее жизни в неволе. Одним из тех, кого Корри особенно тронула своими обращениями, был преподобный Билли Грэм, который написал о ней в дань уважения:

«Когда я впервые встретил эту женщину в 1960-х годах, истории о свидетельстве Божьей любви посреди огромных испытаний и о способности простить наших врагов, которое Он может дать нам, начали преследовать ее по всему миру. Ее стойкость поразила меня. Она могла выступать четыре или пять раз в день и консультировать людей в перерывах между сессиями.

Она использовала все известные виды транспорта, даже слонов и рикши, чтобы нести людям свои евангельские послания».

* * *

Целью моей книги «Дочь часовщика», как всех моих прочих книг, было представить вниманию читателя достоверную научную работу в динамичной структуре триллера. Этот труд о вере, надежде, любви и прощении, которым учила нас Корри, стало для меня волнующим моральным опытом. Я работал вдохновенно, и я надеюсь, таковым станет для вас и чтение этого произведения.

Можно было бы обобщить военный опыт Корри и ее последующее служение с помощью Символа Веры кальвинистов, Post Tenebras Lux.

После мрака – свет.

Я надеюсь, что эта биография Корри тен Бум, дочери часовщика из Харлема, Голландия, дала вам возможность осмысленно взглянуть на свет, который она на протяжении более полувека проливала среди тьмы.

Ларри Лофтис

1 января 2022 года

Благодарности

Мои первые слова благодарности посвящаются моей давней подруге и первой читательнице моих произведений Сюзанне Херт. Пока в 2017 году я проводил повторный поиск материалов для книги «Оперативный псевдоним: Лиза», Сюзанна настояла, чтобы я прочитал «Тайное место», потому что Корри тен Бум отбывала заключение в концентрационном лагере Равенсбрюк в то же время, что и Одетта Сэнсом. Если бы Сюзанна не упомянула о той книге, вы бы сегодня не держали в руках эту мою новую книгу. Кроме того, она подарила мне последнюю строчку «Дочери часовщика», в которой лаконично суммируется вся история.

Большое спасибо также Эмили Банас из архивов и специальных коллекций библиотеки Басвелла, расположенных в Центре имени Билли Грэма при колледже Уитон (Уитон, Иллинойс). Если вы читали какую-либо из моих книг, вы знаете, что скрупулезные исследования играют важнейшую роль, и наиболее важным источником информации часто являются официальные архивы. Когда я начал изучать историю Корри, я и не подозревал, что все ее архивы – личные письма из тюрьмы, паспорта, фотографии, записные книжки, информационные бюллетени министерства и журналы, годовые отчеты и гостевые книги Бейе – находятся в коллекциях Басвелла. Я провел четыре дня в этих архивах, перебирая бесчисленные коробки, при этом Эмили знала наизусть расположение и содержимое каждой. Воистину, она поработала моим ангелом-архивохранителем.

Спасибо моему блестящему редактору Мауро ДиПрете, который не только провел книгу от теоретической идеи до готового продукта, но и внес бесчисленные улучшения, без устали осуществляя общее руководство на нашем совместном пути.

Спасибо моему зоркому редактору Тому Питоняку, который уловил все, что мы с Мауро пропустили.

Спасибо Даниэлю Бартлетту и Амелии Вуд, моему замечательному публицисту и директору по маркетингу, соответственно.

Спасибо Элли Джонстон, которая следит за тем, чтобы поезда приходили вовремя; Лорен Хармс, которая сделала для нас такую эффектную обложку; и всем, кто находится за кулисами издательств William Morrow и HarperCollins.

Спасибо моему несравненному литературному агенту Киту Урбану, создателю снов и мудрому провидцу; и Мэтту Карлини, выдающемуся агенту и директору по иностранным правам Javelin.

Спасибо моим братьям по духу, Джону Биллу и Джей Ди Лопесу, за их неизменную поддержку.

Спасибо Ди Делой, который превратил наши предварительные заказы в великолепное искусство. Помимо прочих талантов, энтузиазм Ди в распространении информации о «Дочери часовщика» стал чудесным благословением.

Спасибо преподобному Джиму Генри, одному из первых, незаменимому образцу для подражания в моей жизни, за его неизменную поддержку и восторг по поводу книги.

Наконец, спасибо Стиву Прайсу, которому посвящена эта книга. Стив вдохновил меня на смену деятельности с юриспруденции на писательство, подарив мне в 2012 году роман Винса Флинна: с тех пор я и пишу научно-популярные триллеры. Что еще более важно, он более сорока лет был моим духовным наставником – моим Каспером тен Бумом, если хотите. Ему моя бесконечная благодарность.

Библиография

Архивы, экспонаты и официальные документы

Архивы и специальные собрания библиотеки Басвелла, колледж Уитон, Уитон, Иллинойс

Христиане, Инкорпорейтед (Свидетельство о регистрации, Устав, протоколы ежегодных собраний директоров, отчеты)

Фонд Дома Корри тен Бум, Харлем, Нидерланды

Гостевая книга музея Корри тен Бум

Международный конгресс по всемирной евангелизации

Еврейский культурный квартал, Амстердам

Центр помощи еврейским семьям и детям, посвященный Холокосту, Сан-Франциско

Еврейский Исторический Музей, Амстердам

Нидерландский государственный институт военных документов, Амстердам

NIOD, Институт Исследований Войны, Холокоста и Геноцида

Процесс над главными военными преступниками в Международном Военном Трибунале, Официальный текст на английском языке, Нюрнберг

Мемориальный музей Холокоста в Соединенных Штатах, Вашингтон, округ Колумбия

Яд Ва-Шем: Всемирный Центр Памяти Жертв Холокоста, Иерусалим

Книги, статьи и презентации

Балфур, Майкл. Противостояние Гитлеру. Лондон: Ратледж, 1988.

Банкир, Дэвид. Немцы и окончательное решение: Общественное мнение при нацизме. Оксфорд: Блэквелл, 1992.

Бард, Митчелл. «Концентрационные лагеря: Вугт (Херцогенбуш)». Еврейская виртуальная библиотека, без даты.

Бард, Митчелл. 48 часов Хрустальной ночи: Ночь разрушения/Рассвет Холокоста. Гилфорд, Коннектикут: Лайонс Пресс, 2008.

Бодо, Марсель и др., ред. Историческая энциклопедия Второй мировой войны. Перевод: Джесси Дилсон. Нью-Йорк: Гринвич Хаус, 1984.

Бенц, Вольфганг. «Возвращение к варварству». В ноябре 1938 года: от Хрустальной ночи к геноциду. Под редакцией Уолтера Х. Пехле. Нью-Йорк: Берг, 1991.

Блейхер, Хьюго. История полковника Анри: Военные мемуары Хьюго Блейхера, бывшего немецкого секретного агента. Лондон: Уильям Кимбер, 1954.

Блюм, Рэймонд К., изд. Вторая мировая война: Хронология войны. Нью-Йорк: Юниверс, 2011.

Бонхеффер, Дитрих. Цена ученичества. 1937; переиздание, Нью-Йорк: Тачстоун, 1995.

Бонхеффер, Дитрих. Письма и бумаги из тюрьмы. Под редакцией Эберхарда Бетге. 1953; переиздание, Нью-Йорк: Тачстоун, 1997.

Брейди, Тим. Три обычные девочки: замечательная история трех голландских подростков, которые стали шпионами, диверсантами, убийцами нацистов – и героями Второй мировой войны. Нью-Йорк: Цитадель Пресс, 2021.

Браун, Джоан Уинмилл. Корри: Жизни, которых она коснулась. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1979.

Бёрден, Сюзанна. «Познакомьтесь с голландскими христианами, которые спасли своих еврейских соседей от нацистов». Христианство сегодня, 23 ноября 2015 года.

Берни, Кристофер. Одиночное заключение. Нью-Йорк: Макмиллан, 1952.

Карлсон, Кэрол К. Корри тен Бум: ее жизнь, ее вера. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1983.

Кейси, Уильям. Тайная война против Гитлера. Вашингтон, округ Колумбия: Регнери, 1988.

Черчилль, Уинстон. Вторая мировая война. Том 2, Их звездный час. Бостон: Хоутон Миффлин, 1949.

Черчилль, Уинстон. Вторая мировая война. Том 3, Великий альянс. Бостон: Хоутон Миффлин, 1950.

Кларк, Джордж Н. Холланд и война. Оксфорд: Кларендон Пресс, 1941.

Конвей, Джон С. Нацистское преследование церквей, 1933–1945. Нью-Йорк: Бейсик букс, 1968.

Кукридж, Э.Х. Внутри S.O.E.: История специальных операций в Западной Европе, 1940–1945. Артур Бейкер, 1966 год.

«Корри Тен Бум – возраст роли не играл». Серия CWN, 16 сентября 1983 года.

Корум, Джеймс С. «Кампании Люфтваффе в Польше и на Западе, 1939–1940». Ежеквартальный вестник «Безопасность и оборона» 1, № 1 (март 2013): 158-89.

Крейг, Гордон А. Германия: 1866–1945. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1980.

Крэнкшоу, Эдвард. Гестапо: орудие тирании. Нью-Йорк: Викинг, 1956.

Крауди, Терри. Гитлер-обманщик: двурушничество и обман. Оксфорд: Оспрей, 2008.

Далтон, Хью. Судьбоносные годы: Мемуары, 1931–1945. Лондон: Фредерик Мюллер, 1957.

Диа, Ай C. Б. и Футб M. Р. Д., ред. Оксфордский справочник по Второй мировой войне. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1995.

Дойч, Гарольд К. Заговор против Гитлера во время Сумеречной войны. Миннеаполис: Издательство Университета Миннесоты, 1968.

Деррис, Рейнхард. Начальник гитлеровской разведки: Вальтер Шелленберг. Нью-Йорк: Энигма, 2009.

Деррис, Рейнхард. Последний шеф внешней разведки Гитлера: допросы Уолтера Шелленберга союзниками. Лондон: Фрэнк Касс, 2003.

Дёрнер, Клаус и др., ред. Нюрнбергский медицинский процесс 1946-47: Руководство к изданию на микрофишах. Перевод: Кэти Бейкер и Нэнси Шрауф. Мюнхен: К. Г. Саур, 2001.

Дурлейн, Питер. Внутри Северного полюса: История секретного агента. Перевод: Ф. Г. Ренье и Энн Клифф. Лондон: Уильям Кимбер, 1953.

Даллес, Аллен У. Подполье Германии: антинацистское сопротивление. 1947; переиздание, Нью-Йорк: Да Капо Пресс, 2000.

Эйзенхауэр, Дуайт Д. Крестовый поход в Европе. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Гарден-Сити Букс, 1948.

Эман, Диет, при участии Джеймса Шаапа. То, чего мы не могли сказать: неоценимый вклад голландского христианского сопротивления во время Второй мировой войны. Сильвертон: Лайтхаус Трейлс, 2008.

Энгельманн, Бернт. В гитлеровской Германии: повседневная жизнь в Третьем рейхе. Перевод: Кришна Уинстон. Нью-Йорк: Пантеон, 1986.

Эванс, Ричард Дж. История Третьего рейха. Том 1, Приход Третьего рейха. Нью-Йорк: Пингвин, 2003.

Эванс, Ричард Дж. История Третьего рейха. Том 2, Третий рейх у власти. Нью-Йорк: Пенгуин, 2005.

Эванс, Ричард Дж. История Третьего рейха. Том 3, Третий рейх в войне 1939–1945. Нью-Йорк: Пенгуин, 2008.

Фараго, Ладислас. Игра в лис: Нерассказанная история немецкого шпионажа в Соединенных Штатах и Великобритании во время Второй мировой войны. Нью-Йорк: Дэвид Маккей, 1971.

Фест, Иоахим К. Лицо Третьего рейха: портреты нацистского руководства. Нью-Йорк: Кнопф Даблдей, 1977.

Фест, Иоахим К. В бункере Гитлера: последние дни Третьего рейха. Нью-Йорк: Макмиллан, 2004.

Фицгиббон, Константин. 20 июля: Полный отчет о фантастическом “офицерском заговоре” против Адольфа Гитлера 20 июля 1944 года. Нью-Йорк: Нортон, 1956.

Фонт, Гильермо. Кик тен Бум: Внук часовщика. Перевод: Вероника Зербини. Кордова, Аргентина: Пасификарнос, 2019.

Фут, M. Р. Д. S.O.E.: Руководитель специальных операций, 1940–1946. Лондон: Эрроу Букс, 1984.

Фут, M. SOE во Франции: Отчет о работе британского управления специальных операций во Франции, 1940–1944. Лондон: Издательство истории Уайтхолла, 1966.

Фрэнк, Анна. Дневник молодой девушки. 1947; переиздание, Нью-Йорк: Бантам, 1995.

Франкл, Виктор. Человек в поисках смысла. Бостон: Бикон Пресс, 1959.

Фрицше, Петер. Жизнь и смерть в Третьем рейхе. Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 2008.

«Генерал Дитрих фон Хольтиц умирает; ”Спасителю Парижа» в 44-м был 71 год». Нью-Йорк Таймс, 6 ноября 1966.

Гилберт, Мартин. Хрустальная ночь: Прелюдия к разрушению. Нью-Йорк: Харпер-Коллинз, 2006.

Джилл, Антон. Почетное поражение: История немецкого сопротивления Гитлеру, 1933–1945. Нью-Йорк: Генри Холт, 1994.

Гизевиус, Ханс Бернд. До победного конца: Рассказ инсайдера о заговоре с целью убийства Гитлера, 1933–1944 гг. 1947; переиздание, Нью-Йорк: Да Капо Пресс, 1998.

Гискес, Герман. Лондон вызывает Северный полюс. 1953; переиздание, Эхо Поинт Букс и Медиа, 2015.

Гебель, Эстер. «В память о Бетти Гаудсмит-Аудкерк (1924–2020)». Еврейский культурный квартал, 2020 год.

Грюнбергер, Ричард. Гитлеровские СС. Нью-Йорк: Делл, 1973.

Гатри, Стэн. Победоносные: Корри тен Бум и Тайное место. Брюстер, Массачусетс: Параклет Пресс, 2019.

Гутман, Израиль, изд. Энциклопедия Холокоста. 4 тома. Нью-Йорк: Мак-Миллан, 1990.

Хамероу, Теодор С. На пути к волчьему логову: немецкое сопротивление Гитлеру. Кембридж, Массачусетс: Издательство Гарвардского университета, 1997.

Гендель, Майкл. Стратегический и оперативный обман во Второй мировой войне. Лондон: Фрэнк Касс, 1987.

Гендель, Майкл. История Второй мировой войны. Нью-Йорк: Г.П. Путнамс Санс, 1971.

Хасселл, Агостино фон и Сигрид Макрей. Союз врагов: Нерассказанная история тайного сотрудничества Америки и Германии с целью прекращения Второй мировой войны. Нью-Йорк: Томас Данн, 2006.

Хассель, Ульрих фон. Дневники фон Хасселля, 1938–1944: История сил, выступавших против Гитлера внутри Германии. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Даблдей, 1947.

Хейзелхофф, Эрик. Солдат Оранжа: Динамичная история одного человека о тайной войне Голландии против нацистов. Криейт Спейс, 2014.

Хелм, Сара. Равенсбрюк: Жизнь и смерть в гитлеровском концентрационном лагере для женщин. Нью-Йорк: Тализ/Даблдей, 2014.

«Генриетта Пиментель: Спасающий одного человека, спасает целый мир». Йодсамстердам (переведено), 3 мая 2016 г.; https://www.joodamsterdam.nl/henriette-pimentel-wie-een-mens-redt-redt-een-hele-wereld /.

Тайное место. Официальная брошюра музея Корри тен Бум. Хилберг, Рауль. Уничтожение европейских евреев. Чикаго: Квадрэнгл Букс, 1961.

Хинсли Ф. Х. Британская разведка во Второй мировой войне. Том 1. Лондон: Канцелярия Ее Величества, 1979.

Хинсли Ф. Х. Британская разведка во Второй мировой войне. Том 3, часть 2. Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета, 1988.

Хинсли Ф. Х. Британская разведка во Второй мировой войне. Том. 4. Нью-Йорк: Издательство Кембриджского университета, 1990.

Гитлер, Адольф. Майн Кампф. Под редакцией Рудольфа Гесса. Переведено Джеймсом Мерфи. 1925; переиздание, библиотека Хаоле, 2015.

Хоффман, Петер. История немецкого сопротивления, 1933–1945. Перевод: Ричард Барри. Кембридж, Массачусетс: ЭмАйТиПресс, 1977.

Хёне, Хайнц. Канарис: главный шпион Гитлера. Перевод Дж. Максвелла Браунджона. 1976; переиздание, Нью-Йорк: Купер Скуэа Пресс, 1999.

Хёне, Хайнц. Орден Мертвой головы: История гитлеровских СС. (Первоначально опубликовано в 1966 году на немецком языке как Der Orden unter dem Totenkopf) Перевод: Ричард Барри. 1969; переиздание, Нью-Йорк: Пенгуин, 2000.

Холт, Таддеус. Обманщики: Военный обман союзников во Второй мировой войне. Нью-Йорк: Скрибнер, 2004.

Хёттль, Вильгельм. Секретный фронт: нацистский политический шпионаж, 1938–1945. 1953; переиздание, Нью-Йорк: Энигма Букс, 2003.

Говард, Майкл. Стратегический обман во Второй мировой войне. 1990; переиздание, Нью-Йорк: Нортон, 1995.

Хьюз, Роланд. «Некролог: Джон ван Халст, учитель, который спас еврейских детей». Новости Би-би-си, 30 марта 2018 года.

Международный институт социальной политики. «Фитофтороз картофеля в Нидерландах и его социальные последствия (1845–1847)». Международный обзор социальной истории. Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 2008. Центр помощи еврейской семье и детям в связи с Холокостом. «Рассказанные истории: спасение и сопротивление», без даты.

Джонсон, Эрик А. Нацистский террор: гестапо, евреи и простые немцы. Нью-Йорк: Бейсик Букс, 1999.

Джонг, Луи де и Джозеф У. Ф. Стоппельман. Свирепствующий лев: История сопротивления Голландии нацистам. 1943; переиздание, Нью-Йорк: Кессинджер, 2010.

Кан, Дэвид. Шпионы Гитлера: Немецкая военная разведка во время Второй мировой войны. Нью-Йорк: Макмиллан, 1978.

Клеффенс, Элко Николаас ван. Джаггернаут над Голландией: Личная история голландского министра иностранных дел о вторжении в Нидерланды. Нью-Йорк: Издательство Колумбийского университета, 1941.

Клемперер, Клеменс фон. Немецкое сопротивление Гитлеру: поиск союзников за рубежом, 1938–1945. Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 1992.

Клемпнер, Марк. У сердца есть причины: голландские спасители еврейских детей во время Холокоста. Амстердам: Найт Стэнд Букс, 2012.

Ларсон, Эрик. В саду зверей: Любовь, ужас и американская семья в гитлеровском Берлине. Нью-Йорк: Краун, 2011.

Лесурд, Кэтрин Маршалл. «Великолепный пример». Краеугольный камень, май 1983 года.

Леверкен, Пол. Немецкая военная разведка. Переведено с немецкого Р. Х. Стивенсом и Константином Фритцгиббоном. Нью-Йорк: Прегер, 1954.

Лидделл Харт, Б. Х. Немецкие генералы разговаривают. Нью-Йорк: Морроу, 1948.

Лофтис, Ларри. Псевдоним: Лиза. Нью-Йорк: Галерея, 2019.

Лофтис, Ларри. В пасти у льва. Нью-Йорк: Даттон Калибр, 2016.

Лофтис, Ларри. Принцесса-шпион. Нью-Йорк: Атрия, 2021.

Лонгерих, Петер. Холокост: нацистское преследование и убийство евреев. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 2010.

Лорейн, Пьер. Тайные операции: Оружие и техника сопротивления, 1941–1944. Нью-Йорк: Макмиллан, 1983.

Маасс, Уолтер Б. Нидерланды в состоянии войны: 1940–1945. Лондон: Абеляр-Шуман, 1970.

Маккензи, Уильям. Секретная история SOE: Руководитель специальных операций, 1940–1945. Лондон: Сент-Эрминз Пресс, 2000.

Маргаритис, Петер. Обратный отсчет до Дня «Д»: немецкая перспектива. Оксфорд: Каземат, 2019.

Матцен, Роберт. Голландка: Одри Хепберн и Вторая мировая война. Нью-Йорк: ГудНайт Букс, 2019.

Метаксас, Эрик Бонхеффер: Пастор, мученик, пророк, шпион. Нэшвилл, Теннесси: Томас Нельсон, 2011.

Метаксас, Эрик Бонхеффер. 7 женщин: и секрет их величия. Нэшвилл, Теннесси: Томас Нельсон, 2015.

Мишель, Анри. Война теней: Сопротивление в Европе, 1939–1945. Перевод: Ричард Барри. Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1972.

Мичман, Дж. «Вугт». Энциклопедия Холокоста, том. 4. Нью-Йорк: Макмиллан, 1990.

Миллер, Фрэнсис Тревельян. Полная история Второй мировой войны. Чикаго: Бюро обслуживания читателей, 1947.

Монтгомери, фельдмаршал Бернард. От Нормандии до Балтики. Бостон: Хоутон Миффлин, 1948.

Мур, Пэм Розуэлл. Пять безмолвных лет Корри тен Бум. Гранд Рапидс, Мичиган: Зондерван, 1986.

Мур, Пэм Розуэлл. Жизненные уроки «Тайного места»: знакомство с сердцем Корри тен Бум. Вашингтон Депо, Коннектикут: Избранные книги, 2012.

Мур, Пэм Розуэлл. “Государственная тюрьма Сан-Квентин”. Тайное место, зима 1977 года.

Моррисон, Джек Гейлорд. Равенсбрюк: повседневная жизнь в женском концентрационном лагере, 1939-45. Принстон, Нью-Джерси: Винер, 2001.

Науйокс, Гарри. Моя жизнь в Заксенхаузене, 1936–1942. Кельн: Рёдерберг, 1987.

Николас, Линн Х. Изнасилование Европы. Нью-Йорк: Кнопф, 1995.

Норрис, Фред. «Не скрывая энтузиазма», Бирмингем и Сэндвелл Ивнинг Мейл, 10 октября 1979 года.

«Не потеряна, но ушла раньше срока: Корри тен Бум, 15 апреля 1892 – 15 апреля 1983». Тайное место. Мемориальное издание, апрель 1983.

Пейн, Лоран. Немецкая военная разведка во время Второй мировой войны: Абвер. Нью-Йорк: Штайн энд Дэй, 1984.

Паттон, Джордж С.-младший. Война, какой я ее знал. 1947; переиздание, Бостон: Хоутон Миффлин, 1995.

Пейс, Гюнтер. Зеркало обмана: как Британия настроила нацистскую шпионскую машину против себя. Нью-Йорк: Карманные книги, 1977.

Пен, Ханнелоуз. «Бетти Гудсмит-Аудкерк (1924–2020) спасла сотни еврейских детей от депортации». (перевод), 15 июня 2020 года.

Пиндера, Ежи. Либе Мутти: Борьба одного человека за выживание в лагере Заксенхаусен, 1939–1945. Ланхэм: Американское издательство Юнивёсити Прес, 2004.

Поли, Ганс. Возвращение в тайное место. Элгин, Иллинойс: Лайф Джорни Букс, 1993.

Прессер, Джейкоб. Пепел на ветру: Уничтожение голландского еврейства. Перевод: Арнольд Померанс, 1965; переиздание, Лондон: Сувенир Пресс, 2010.

Рис, Лоуренс. Нацисты: Предупреждение из истории. Лондон: Нью Пресс, 1998.

Рун, Гер ван. Немецкое сопротивление Гитлеру: граф фон Мольтке и кружок Крайзау. (Перевод Neuordnung im Widerstand.) Перевод: Р. Олденбург. Лондон: Ван Ностранд Рейнхольд, 1971

Рузвельт, Кермит. Заморские цели: Военный отчет OSS. Том. 2. Нью-Йорк: Уокер, 1976.

Ротфельс, Ганс. Немецкая оппозиция Гитлеру. 1947; переиздание, Нью-Йорк: Регнери, 1963.

Рюруп, Рейнхард, изд. Топография террора: Гестапо, СС и Рейхсканцелярия на «Территории Принца Альбрехта»: Документация. Перевод: Вернер Т. Ангресс. Берлин: Издательство Виллмута Аренхёвеля, 2006.

Шелленберг, Вальтер. Мемуары гитлеровского шпиона. Редакция и перевод: Луис Хейган. 1956; переиздание, Лондон: Андре Дойч, 2006.

Шлабрендорф, Фабиан фон. Тайная война против Гитлера. Перевод: Хильда Саймон. Нью-Йорк: Питман, 1965.

Сегев, Том. Солдаты зла: Коменданты нацистских концентрационных лагерей. Нью-Йорк: Макгроу-Хилл, 1988.

Ширер, Уильям. Взлет и падение Третьего рейха. Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 1960.

Слим, Джон. «Тайное место». Бирмингем Пост, 10 октября 1979.

Смит, Эмили С. «Больше, чем тайник»: Изменяющий жизнь опыт Корри тен Бум. Харлем, Нидерланды: Фонд Дома Корри тен Бум, 2010.

Снайдер, К. Алан. «Корри тен Бум: Протестантский евангельский ответ на нацистское преследование евреев». Доклад, представленный на Ежегодной конференции Ассоциации истории социальных наук, Чикаго, ноябрь 1998.

Снайдер, Луис Л. Энциклопедия Третьего рейха. Нью-Йорк: Марлоу, 1976.

Шпеер, Альберт. Внутри Третьего рейха (мемуары). Нью-Йорк: Макмиллан, 1970.

Шпайдель, Ганс. Вторжение 1944: Кампания в Нормандии – с немецкой точки зрения начальника штаба Роммеля генерал-лейтенанта Ганса Шпиделя. Нью-Йорк: Пэйпэбэк Лайбрари, 1968.

Сперджен, Чарльз. Золото Сперджена. 1888; переиздание, Морган, Пенсильвания: Соли Део Глория, 1996.

Стаффорд, Дэвид. Секретный агент: Правдивая история Тайной войны против Гитлера. Нью-Йорк: Оверлук Пресс, 2001.

Стэмпс, Эллен де Крун. Мои годы с Корри. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1978.

Суинфорд, Найджел. Невероятная реальная история Корри тен Бум. Мюзикл, Бирмингемский ипподром, 9-13 октября 1979 года.

тен Бум, Каспер. Herinneringen van Een Oude Horlogemaker («Мемуары старого часовщика»). Харлем, Нидерланды: 1937 год.

тен Бум, Корри. «Африка на распутье», Время сбора урожая, сентябрь – октябрь 1961 года.

тен Бум, Корри. Удивительная любовь: правдивые истории о силе прощения. Лондон: СиЭлСи Интернешнл, 1953.

тен Бум, Корри. «Вокруг света». Тайное место, март/апрель 1978 года.

тен Бум, Корри. «Пробуждение к Божьему миру». Тайное место, январь/февраль 1980.

тен Бум, Корри. «Книга». Сейчас время сбора урожая, декабрь 1970 года.

тен Бум, Корри. «Вырезки из моей записной книжки». Лондон: ЭсПиСиКей, 1983.

тен Бум, Корри. Здравый смысл не нужен: Донести Евангелие до умственно отсталых людей. Гранд-Рапидс, Мичиган: Ревель, 1957.

тен Бум, Корри. «Корри и Бетси путешествуют по миру». Тайное место, март/ апрель 1978 года.

тен Бум, Корри. Рождественские воспоминания Корри. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1976.

тен Бум, Корри. Тюремные письма. Корри тен Бум. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1975.

тен Бум, Корри. «Крестовый поход за Христа по всей Европе». Время сбора урожая, июль 1960 года.

тен Бум, Корри. Каждый Новый день. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1977.

тен Бум, Корри. «Семейное времяпрепровождение». Тайное место, осень 1976 года.

тен Бум, Корри. Отец тен Бум: Божий человек. Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1978.

тен Бум, Корри. «Рыбалка для мужчин в Японии». Время сбора урожая, октябрь – ноябрь 1958 года.

тен Бум, Корри. «Из старого сундука». Тайное место, зима 1976 года.

тен Бум, Корри. «Бог идеально рассчитывает время». Время сбора урожая, январь – февраль 1963 года.

тен Бум, Корри. «Путешествуй по всему миру», Тайное место, май/июнь 1979.

тен Бум, Корри. «Он освобождает пленников». Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1977.

тен Бум, Корри. «Тайное место». Время сбора урожая, январь 1972 года.

тен Бум, Корри. «В Колизее». Тайное место, лето 1975.

тен Бум, Корри. «Уединенное место». Послание перед Национальным молитвенным конгрессом, 1976. Коллекция 176 Записей Национальной Молитвенной Конференции, архивы библиотеки Басвелла и специальные фолианты, Колледж Уитон, Уитон, Иллинойс.

тен Бум, Корри. «Давно забытые воспоминания о Гейдельбергском катехизисе». Тайное место, март/апрель 1978.

тен Бум, Корри. «Господь освобождает узников». Время сбора урожая, март – апрель 1959 года.

тен Бум, Корри. «Вершины гор и крыши домов». Время сбора урожая, январь – февраль 1959 года.

тен Бум, Корри. «Мои книги». Время сбора урожая, июль 1969 года.

тен Бум, Корри. «Мои первые пятьдесят лет». Тайное место, весна 1975.

тен Бум, Корри. «Мое послание людям в Яд Ва Шеме». Время сбора урожая, май – июнь 1968 года

тен Бум, Корри. «Новые начинания». Тайное место, январь/февраль 1978 года.

тен Бум, Корри. «Начинается новое тюремное служение». Тайное место, март/апрель 1978.

тен Бум, Корри. «Новости из Бейе». Тайное место, лето 1976.

тен Бум, Корри. «Снова в пути». Тайное место, весна 1977.

тен Бум, Корри. «Открытые двери в Германии». Время сбора урожая, январь – февраль— март 1960.

тен Бум, Корри. «Операция ‘Борнео’». Время сбора урожая, август 1958.

тен Бум, Корри. «Вне Его границ». Тайное место, июль/август 1980.

тен Бум, Корри. «Весло Божьей любви». Время сбора урожая, сентябрь – октябрь 1961 года.

тен Бум, Корри. «Люди на нашем пути: Ханс Рамс». Время сбора урожая, ноябрь – декабрь 1964 года.

тен Бум, Корри. Заключенная, и все же. 1947; переиздание, Форт Вашингтон, Пенсильвания: СиЭлСи, 2018.

тен Бум, Корри. «Редкая запись Корри тен Бум». Тома 1 и 2. Аудиозапись для прослушивания в прямом эфире, 2019.

тен Бум, Корри. «Репортаж о России». Время сбора урожая, январь 1969.

тен Бум, Корри. «Отделенный для Бога». Тайное место, осень 1981.

тен Бум, Корри. «Солнечный луч для Иисуса. Время сбора урожая, май – июнь 1958.

тен Бум, Корри. «Предаваясь Богу день за днем». Тайное место, лето 1981.

тен Бум, Корри. «Три замка». Тайное место, лето 1975.

тен Бум, Корри. Без названия [статья Корри о повторном посещении лагеря Равенсбрюк в 1964 году]. Время сбора урожая, ноябрь – декабрь 1964.

тен Бум, Корри. Без названия [Статья Корри о церемонии «Праведники народов мира» в Израиле]. Время сбора урожая, май – июнь 1968.

тен Бум, Корри, и Билл Браун. «На съемочной площадке с Корри и Биллом Брауном». Тайное место, весна 1974.

тен Бум, Корри. «На съемочной площадке с Корри и Биллом Брауном», Тайное место, зима 1974–1975.

тен Бум, Корри, Джейми Бакингем. «Божий Бродяга». Олд Таппан, Нью-Джерси: Ревелл, 1974.

тен Бум, Корри, Кэрол К. Карлсон. В доме моего отца. 1976; переиздание, Эврика, Массачусетс: Лайтхаус Треулс, 2011.

тен Бум, Корри, Джоном и Элизабет Шеррилл. Тайное место. Вашингтон Депо, Коннектикут: Избранные книги, 1971.

Томпсон, Джон. Дух над сталью: Хронология Второй мировой войны. Каррик, 2014.

Толанд, Джон. Последние 100 дней. Нью-Йорк: Рэндом Хаус, 1965.

Мемориальный музей Холокоста в Соединенных Штатах. «Корри тен Бум». Энциклопедия Холокоста, без даты.

ван Верден, Петер. «Бум по-голландски означает дерево». Тайное место, осень 1975.

ван Верден, Петер. «Из любви к Израилю». Тайное место, весна 1974 года.

ван Верден, Петер. В тайном месте. 1954; переиздание, Плейнфилд, Нью-Джерси: Логос Интернешнл, 1974.

ван Верден, Петер. «Только так понимаешь». Время сбора урожая, январь 1958.

Вомекур, Филипп де. Непрофессиональная армия. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Дабл Дей, 1961.

Вахсманн, Николаус: История нацистских концентрационных лагерей. Нью-Йорк: Фаррар, Страус и Жиру, 2015.

Уокер, Роберт. «В тайном месте нова гости». Христианская жизнь, январь 1975.

Уоллер, Джон Х. Невидимая война в Европе: шпионаж и заговор во время Второй мировой войны. Нью-Йорк: Рэндом Хаус, 1996.

Варлимонт, Уолтер. Внутри штаб-квартиры Гитлера. Перевод Р. Х. Барри, 1962; переиздание, Новато, Калифорния: Президио Пресс, 1991.

Вармбрунн, Вернер. Голландцы под Немецкой оккупацией, 1940–1945. Стэнфорд, Калифорния: Издательство Стэнфордского университета, 1963.

Уэбб, Крис. «История Уолтера Зюскинда». Исследовательская группа по образовательным и архивным вопросам Холокоста, 2007.

Вильгельмина, Ее Королевское высочество, принцесса Нидерландов. Одна, но не одинока. Перевод: Джон Пирибум. Лондон: Хатчинсон, 1959.

Уилмот, Честер. Борьба за Европу. 1952; переиздание, Нью-Йорк: Вордсворт, 1997.

Уинтерс, Дик. Без братьев: Военные мемуары майора Дика Уинтерса. Нью-Йорк: Беркли Калибр, 2006.

Вистрич, Роберт С. Кто есть кто в нацистской Германии. Лондон: Ратледж, 1995.

Предоставленные фотографии

Страница

15 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

16 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

17 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

18 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

19 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

21 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

37 Любезно предоставлено журналом «Лайф»

48 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

77 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

79 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (слева); любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум (справа)

80 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

97 Любезно предоставлено Гансом Поли

98 Любезно предоставлено Гансом Поли

101 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

102 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

110 Любезно предоставлено Гансом Поли

117 Любезно предоставлено Гансом Поли

118 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

123 Любезно предоставлено Гансом Поли

130 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

133 Любезно предоставлено Гансом Поли

158 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

177 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

178 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

179 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

190 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

257 Любезно предоставлено Корри тен Бум в ее книге 1947 года, Заключенная, и все же

269 Любезно предоставлено Гансом Поли

280 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

284 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

295 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (сверху); любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум (снизу)

295 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

296 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

297 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла

299 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (сверху); любезно предоставлено Гансом Поли (снизу)

301 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (сверху); любезно предоставлено Гансом Поли (в середине); Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум (снизу)

302 Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (сверху); любезно предоставлено Гансом Поли (снизу)

303 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум (сверху и в середине); Любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (снизу)

304 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум

305 Любезно предоставлено Фондом Дома Корри тен Бум (сверху);Любезно предоставлено Гансом Поли (снизу)

306 Любезно предоставлено Hans Поли (сверху); любезно предоставлено Библиотечными фондами и специальными собраниями Басвелла (снизу)

Примечания

1

Исаак да Коста, юрист и поэт, был португальским евреем, принявшим христианство. Всю свою жизнь он работал над тем, чтобы голландские христиане молились за Иерусалим и евреев.

2

Книгу «Майн Кампф» издали в двух томах: первый вышел в 1925, а второй – в 1926 году

3

Гинденбург недолюбливал Гитлера и ранее говорил генералу Курту фон Хаммерштейну, что у него “не было никакого намерения делать этого австрийского капрала ни министром обороны, ни канцлером рейха”. О происхождении прозвища “богемский капрал”, которое Гинденбург придумал и впоследствии предпочитал в своих оценках, см. Примечания в конце книги.

4

SА (Sturmabteilung, или «Штурмовой отряд»), одна из двух нацистских военизированных организаций Гитлера (другой была SS, СС), сформированная в 1920 году. Известна как «коричневорубашечники», или штурмовики, использовалась Гитлером в качестве исполнительной силы, отвечающей за уличный террор.

5

Следующие семь лет Нимеллер провел – в основном, в одиночном заключении – в концентрационных лагерях Заксенхаузен и Дахау. Стало знаменитым такое его высказывание: «Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист. Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ. Потом они пришли за членами профсоюза, я молчал, я же не член профсоюза. Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей. А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать».

6

Австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в Сараево 28 июня 1914 года девятнадцатилетним боснийским сербом Гаврило Принципом. Это событие считается самым непосредственноым поводом начала Первой мировой войны.

7

Германия аннексировала Чешские Судеты в марте 1938 года, официально их оккупация началась 1 октября 1938 года. К 16 марта 1939 года военная операция была завершена, и Гитлер добавил к своим завоеваниям Богемию и Моравию.

8

Так называемый Заговор генералов поддерживали практически все высокопоставленные немецкие офицеры Вермахта и Абвера (военной разведки), в том числе: генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий сухопутными войсками; генерал Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск; генерал Людвиг Бек, предшественник Гальдера; генерал Герд фон Рундштедт, главнокомандующий группой армий № 1; генерал Эрвин фон Вицлебен, командующий III армейским корпусом; и начальник Абвера адмирал Вильгельм Канарис. Тремя заметными исключениями из этого списка стали главные сторонники Гитлера в Вермахте: генерал Альфред Йодль, фельдмаршал Вильгельм Кейтель, военные преступники, казненные после Нюрнбергского процесса, и фельдмаршал Вальтер Модель, покончивший с собой 21 апреля 1945 года.

9

Остер так ненавидел Гитлера, что коллеги по Абверу называли его не иначе, как «свиньей».

10

Этот план получил название «Теория Отступления».

11

К концу первого же дня они потеряли 62 из них.

12

С 1 по 25 сентября 1939 года Люфтваффе наносили удары по Варшаве. Только двадцать пятого числа они сбросили на город 560 тонн фугасных и 72 тонны зажигательных бомб.

13

Гитлер говорил Антону Мюссерту, лидеру Национал-социалистического движения Нидерландов (НСБ), что именно в Нидерландах и Норвегии можно найти лучших представителей германской расы.

14

Корри и Бетси впоследствии уговорили отца перестать носить звезду Давида на улицах.

15

В Ветхом Завете Израиль дважды упоминается как зеница Божьего ока. Во Второзаконии 32:10 говорится: «В пустынной земле Он [Бог] нашел его [Иакова, представляющего Израиль], в бесплодной и воющей пустыне. Он защищал его и заботился о нем; Он берег его как зеницу ока». Так же в Псалмах 17:8 Давид молится: «Храни меня, как зеницу ока Твоего; укрой меня в тени крыльев Твоих».

16

Британцы упростили выбор немецким шпионам, захваченным в Англии: они предлагали им либо работать на МИ-5 (которая курировала двойных агентов), либо заключение в Лондонском Тауэре.

17

До окончания войны УСО направило в Голландию пятьдесят шесть агентов. Из них сорок три, прыгнув с парашютом, попали в немецкий плен. Тридцать шесть агентов были казнены.

18

Заключенные научились общаться друг с другом через специальную азбуку Морзе, стуча по трубам отопления.

19

Дословный перевод: «люди, ушедшие под воду».

20

Центральный вокзал Арнема находился всего в двух кварталах от квартиры Хепберн на улице Янсбинненсингель.

21

Национальная Организации Помощи Скрывающимся.

22

Прозвище Кеес обычно давали мальчишкам; Корри всегда росла сорванцом, и потому ее всю жизнь так и называли.

23

Линия эвакуации Пиментель – Зюскинд – ван Хульст работала хорошо, в общей сложности эти люди спасли от шестисот до тысячи еврейских детей.

24

Служащий синагоги, который проводит литургические части службы и поет или декламирует молитвы.

25

Поскольку голландский городок Шоубург теперь использовался исключительно для содержания и уничтожения евреев, его часто называли Еврейским Шоубургом.

26

Итальянцы подписали документ о капитуляции 3 сентября, но объявили о ней только 8 сентября.

27

Община синагоги, семья прихожан.

28

Первоначально нацисты освободили голландское духовенство от принудительных работ в Германии.

29

У Ронни также был нееврейский псевдоним: Том ван Севенхейзен.

30

Рассказ «Где любовь, там и Бог».

31

Национал-социалистическое движение в Нидерландах.

32

В 1944 году голландское подполье уничтожило более трехсот лидеров НСД.

33

К концу 1943 года среди тех, кто руководил движением за свержение Гитлера, были генерал Людвиг Бек, бывший начальник Генерального штаба сухопутных войск; генерал Фридрих Ольбрихт из Главного управления сухопутных войск; генерал Хельмут Штифф, глава организационного отдела Верховного командования сухопутных войск (ОКСВ); генерал Эдуард Вагнер, первый генерал-квартирмейстер армии; генерал Эрих Фелльгибель, начальник связи Верховного командования Вооруженных сил (ОКВ); генерал Фриц Линдеманн, начальник управления боеприпасов; генерал Пауль фон Хазе, начальник Берлинской комендатуры; и полковник Фрейхерр фон Роенне, глава отдела иностранных армий.

34

Например, доктор Вим Оп те Винкель спрятал у себя дома тринадцать евреев и голландских сопротивленцев. Евреев также прятали доктор Виллем Портейн и доктор Винс Хааг.

35

Среди подпольщиков предпринимались меры предосторожности, необходимо было убедиться, что новичок не был агентом гестапо или их информатором. Во-первых, от вновь прибывшего обычно ожидалась секретная кодовая фраза или предложение. Дита Эман, молодая женщина-агент, служившая в Амстердаме, вспоминала встречу, на которую ее вызвали весной 1943 года: «Когда я впервые появилась в том месте, мне пришлось произнести несколько специальных кодовых фраз, чтобы идентифицировать себя как своего человека, которому можно доверять. Я позвонила в дверной звонок, произнесла правильные слова, и женщина… пригласила меня войти. Ее жилище было очень маленьким, квартира, рассчитанная на одного человека, была маленькая гостиная, крошечная спальня, мини-кухня, душ и туалет…. И в этом маленьком месте она умудрилась спрятать двадцать семь евреев».

36

Ханс ван Мессель, подпольный агент.

37

В Послании к Римлянам 13:1 говорится: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены».

38

Второго офицера звали Тео Эдервин.

39

Сайлас был смелым миссионером в ранней церкви, спутником апостола Павла и верным слугой Иисуса Христа.

40

После войны могилу Каспера нашли, и останки перезахоронили на Национальном кладбище в Лоенене, Нидерланды – почетном месте упокоения борцов Сопротивления во времена Второй мировой войны, политических заключенных и военнослужащих.

41

Воспаление плевры – ткани, отделяющей легкие от стенки грудной клетки, – которое вызывает колющие боли в груди, затрудненное дыхание и кашель.

42

Выпот возникает, когда жидкость скапливается между плеврой и стенкой грудной клетки. Когда возникают оба состояния, простой вдох и выдох вызывают боль, которая часто ощущается в плечах и спине.

43

Женщина, комендант тюрьмы.

44

В тюрьму допускались санитары или работники Красного Креста.

45

В Равенсбрюке, например, обвиняемую в шпионаже Одетту Сэнсом держали в бункере ровно три месяца и восемь дней. Свет в ее камере включался на пять минут в день; в остальное время в камере царила кромешная тьма.

46

В это время Нолли все еще находилась в тюрьме Схевенинген, ее освободили только 20 апреля. Корри, возможно, справедливо предположила, что ее сестра скорее выйдет на свободу, поскольку у немцев было меньше доказательств ее или Флипа причастности к подпольной деятельности Сопротивления.

47

Нолли выпустили из Схевенингена 20 апреля.

48

На тот момент Нолли не знала, что их отец умер 9-го, а не 10 марта.

49

Многие заключенные, включая Корри, работали на фабрике Philips, расположенной внутри лагеря.

50

Волчьим логовом называлась штаб-квартира Гитлера на Восточном фронте в Растенбурге, Пруссия (сегодня г. Кетшин, Польша).

51

За исключением двух подхалимов Гитлера – фельдмаршала Вильгельма Кейтеля и генерала Альфреда Йодля.

52

Виктор Франкл, размышляя о своем пребывании в концентрационном лагере, аналогичным образом писал: «Нас фактически продавали как рабов: фирма платила лагерным властям фиксированную цену в день за каждого заключенного».

53

В большинстве лагерей содержались русские заключенные, многие из которых были приверженцами марксизма.

54

Будучи подростком, Корри влюбилась в красивого молодого голландца Карела, надеялась, что однажды они поженятся. Эта мечта разбилась вдребезги, когда в один прекрасный день он появился в Бейе, чтобы представить им свою невесту.

55

Пленницы Равенсбрюке чаще всего решали покончить с собой, бросившись на электрический провод.

56

Виктор Франкл так вспоминал об Аушвице: «Человек превращался в тюремный номер, буквально становился числом: мертвым или живым – это уже неважно; жизнь этого “числа” была никому не интересна. То, что стояло за этим числом и этой жизнью – судьба, история, имя человека – имели еще меньшее значение».

57

Трепет и леденящий душу эффект, вызванный простым упоминанием казармы наказания, возможно, вдохновили Джорджа Оруэлла на создание в 1984 году произведения «Комната 101».

58

Целью операции «Маркет Гарден» было высадить десант союзников в Нидерландах, захватить различные мосты, позволяющие переправиться через Рейн, и, таким образом, создать маршрут вторжения в северную Германию. Операция подробно описана в фильме Корнелиуса Райана «Мост слишком далеко», снятом в 1977 году.

59

Виктор Франкл, психиатр, прошедший Аушвиц и Дахау, писал после своего освобождения в 1945 году: «Было бы ошибкой думать, что освобожденный заключенный больше не нуждается в духовной опеке. Мы должны признать, что человек, который так долго находился под столь огромным психическим давлением, естественно, после освобождения становится очень уязвим, особенно при том, что длительное давление снялось довольно внезапно. Опасность… кроется в психологических качелях, непереносимости контрастов. Точно так же, как физическое здоровье подводника, много времени проведшего на глубине, оказывается под угрозой, если того резко переместить на поверхность… так и человек, внезапно освободившийся от психического давления, обладает крайне хрупким моральным и духовным здоровьем». Франкл писал, что нуждающиеся в терапии от «психологических перегибов» освобожденные лагерные заключенные не могут самостоятельно справиться с давно грызущими их изнутри горечью и разочарованием или защититься от новых отрицательных эмоций.

60

6 декабря 1946 года Одетта Сэнсом, которую перевели из бункера Равенсбрюка в камеру рядом с крематорием, дала показания на процессе в Гамбурге касаемо военных преступлений лагерного руководства. Она рассказала судьям, что постоянно слышала крики женщин, которых тащили в крематорий. Двери открывались и закрывались, она слышала крики, а затем тишину.

Виктор Франкл описал похожую сцену при въезде в Аушвиц: «Для подавляющего большинства погрузка в транспорт, в 90 процентов случаев, означала немедленную смерть. Многих в крематорий отправляли прямо с железнодорожных станций».

61

Виктор Франкл писал после войны, что почти все заключенные подумывали о самоубийстве: «Это было вызвано безнадежностью ситуации, – вспоминал он, – постоянной угрозой насильственной смерти, нависающей над нами ежедневно и ежечасно, близостью смертей, постигших многих других вокруг нас».

62

Ареопагом назывался скалистый холм в Афинах, посвященный богу Аресу (или Марсу), а также группа философов-эпикурейцев и стоиков, которые там встречались. С этой высокой горы апостол Павел проповедовал, учил и дискутировал с желающими о Боге. См. Деяния 17:19–34.

63

Сыпной тиф был частым явлением во всех концентрационных лагерях, далеко не только в Равенсбрюке. О ситуации в Аушвице Виктор Франкл писал: «Зимой и весной 1945 года произошла вспышка тифа, заболели почти все заключенные. Смертность преобладала среди ослабленных людей, которым приходилось до изнеможения выполнять невыносимо тяжелую работу. Отдельных помещений для больных, лекарств, медперсонала, разумеется, предусмотрено не было».

64

Отеки часто возникают при голодании в силу нехватки белка в организме больного. Поскольку белок играет важную роль в поддержании водного балансе в организме, его недостаток приводит к накоплению и застою воды в брюшной полости и ногах.

65

Той зимой от голода умерли 16000 голландцев.

66

Церковь часто называют Гроте Керк, в переводе с голландского «Большая церковь», или просто церковь Святого Баво.

67

По иронии судьбы, Мюллер был немцем.

68

Видкун Квислинг, норвежский соучредитель организации Nordisk Folkereisning («Пробуждение северных народов»), группы, которая в 1931 году приняла нацистскую идеологию. Глава контролируемого нацистами марионеточного правительства, возглавлявшего Норвегию с 1942 по 1945 год. В 1939 году предложил нацистам оккупировать его страну, а позже лично встречал захватчиков в апреле 1940 года. С легкой руки лондонской газеты «Таймс» его имя стало использоваться в качестве эвфемизма для обозначения всех предателей и коллаборационистов.

69

8–9 ноября 1923 года Гитлер и его последователи из нацистской партии предприняли попытку государственного переворота в Мюнхене, надеясь захватить контроль над страной. В пивной они столкнулись с силами полиции, завязалась перестрелка, были убиты четырнадцать нацистов и четверо полицейских, Гитлер был арестован. Его признали виновным в государственной измене и приговорили к пяти годам тюремного заключения. Именно там он написал свой идеологический трактат «Майн Кампф». Отсидев всего девять месяцев, Гитлер вышел на свободу.

70

Книга была опубликована в Канаде в 1947 году, американское издание появилось в 1970 году.

71

Точная цифра числа женщин, погибших в Равенсбрюке, неизвестна; примерные подсчеты варьируются от 30 000 до 92 700 человек.

72

Ее посвящение произошло в 1967 году, а презентация состоялась в Иерусалиме 28 февраля 1968 года. В рамках церемонии Корри посадила памятное дерево на аллее праведников.

73

Бейе в настоящее время функционирует как музей Корри тен Бум.

74

4 сентября 1947 года королева Вильгельмина отреклась от престола, ее дочь Юлиана начала свое правление в качестве королевы.

75

За свою работу в Индийском Эскимосском Братстве Христианской Надежды Корри получила прозвище «Ломаси», что в переводе с хопи означает «прекрасный цветок».

76

23 апреля 1976 года Корри получила диплом доктора гуманитарных наук.

77

В отместку за нападение на Раутера генерал СС Карл Шенгарт приказал казнить более 250 заключенных. После войны 11 февраля 1946 года Шенгарт предстал перед британским военным судом за военные преступления. Он был признан виновным и месяц спустя повешен в тюрьме Гамельн.

78

Временем смерти обеих девочек считается конец февраля или начало марта 1945 года.

79

Осенью 1873 года американский юрист и пресвитерианский старейшина по фамилии Спэффорд запланировал провести отпуск в Англии со своей женой Анной и их четырьмя дочерьми: двенадцатилетней Энни; семилетней Мэгги; четырехлетней Бесси; и полуторагодовалой малышкой. В последний момент возникшие дела не позволили Горацио уехать со своей семьей, и он отправил их одних, планируя вскоре присоединиться к ним. 21 ноября Анна и девочки отправились в Англию на борту французского парохода «Виль дю Гавр». Посреди ночи лайнер столкнулся с британским железным клипером «Лох-Эрн» и затонул в течение двенадцати минут. Дети Спэффорда – вместе с 222 другими пассажирами – погибли.

Оказавшееся неподалеку американское судно «Тремунтейн» спасло Анну и еще восемьдесят шесть человек. Прибыв в Англию, Анна отправила мужу телеграмму, начинавшуюся со слов: «Спаслась только я». Горацио отправился к ней на следующем отходящем корабле и попросил капитана сообщить ему, когда они доберутся до точного места гибели судна «Виль дю Гавр». В предрассветные часы капитан разбудил Горацио: они прибыли на место. Именно тогда, при свете звезд, Горацио написал:

Когда покой, подобно реке, сопровождает мой путь,

Когда печали накатывают, подобные морским волнам,

Какова бы ни была моя судьба,

Ты научил меня говорить: в моей душе все хорошо.

80

Ее первая книга о Каспере тен Буме «В доме моего отца» вышла в 1976 году.

81

В книге «Тайное место» (с. 76) Корри отмечает, что госпожа Клеермейкер появилась в Бейе через две недели после того, как Петера посадили в тюрьму, а поскольку это случилось 11 мая 1942 года, отсчет ведется приблизительно с 25 мая.

Content

Ларри Лофтис
Дочь часовщика. Как видеть свет в кромешной тьме

Пролог

Глава 1 Часовых дел мастера

Глава 2 Гитлерюгенд

Глава 3 Гонения

Глава 4 «Рацциас»

Глава 5 Уход под воду

Глава 6 Келья ангелов

Глава 7 Младенцы

Глава 8 Террор

Глава 9 Сопротивление

Глава 10 Начальник полиции

Глава 11 Миссия

Глава 12 Шестьсот Гульденов

Глава 13 В ловушке

Глава 14 Благословенная семья

Глава 15 Тюрьмы

Глава 16 Лейтенант Рамс

Глава 17 Кости

Глава 18 Госпожа Хендрикс

Глава 19 Упрощенное правосудие

Глава 20 Равенсбрюк

Глава 21 Убийства

Глава 22 Скелет

Глава 23 Список

Глава 24 Отеки

Глава 25 Дежавю

Глава 26 Фабрика

Глава 27 Возлюби врага своего

Эпилог

Завершение историй

Приложение Те, кто прятался в Бейе

Слово автора

Благодарности

Библиография

Предоставленные фотографии

Примечания