Дельфина Пессан

Фиалки цветут зимой

Моей бабушке Жоржетт, которую я нежно люблю.

Вот бы крохой

Размером с фиалку

Родиться мне.

Нацумэ Сосэки[1]

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения издательства «Тинбук».

Originally published under the title Deux fleurs en hiver by Delphine Pessin

© Didier Jeunesse, Paris, 2020

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2024

Глава 1. Синие волосы

Я не привыкла вставать в такую рань. На улицах никого, иду по тротуару, шаги отзываются эхом. Странно, но меня это не смущает, а, наоборот, успокаивает. Мне нравится запах ночи, нравится холодный воздух, обжигающий легкие, и даже мелкий дождик – тоже нравится.

Дом престарелых – в здании бывшего монастыря. По-моему, это дико смешно: древние старики в древних стенах. Только вот когда я подошла к воротам, чтобы позвонить в домофон, меня постигло разочарование. Здание оказалось совершенно обыкновенным, недавно оштукатуренным и безликим: два больших прямоугольника, соединенных в букву L. Так себе местечко для того, чтобы завершить свои дни.

– Это Маргерит из лицея Жана Мермоза, на практику, – сказала я, и двухметровые ворота с жалобным скрипом раздвинулись.

Потом потребовалось нажать на кнопку домофона еще и перед дверью – и опять назвать свое имя.

«Что-то у них тут прям как в тюрьме», – подумала я.

Интересно, они весь этот сыр-бор затеяли, чтобы не впускать непрошеных гостей или чтобы не выпускать наружу стариков?

В регистратуре никого не было, поэтому я свернула направо и оказалась в пустой комнате отдыха. Запах моющего средства смешивался с запахом затхлости, было ужасно жарко, и я начала потеть. Бабульки на фотографиях играли в лото или занимались незатейливой гимнастикой. Целый информационный стенд был посвящен Рождеству: елка, явно бутафорские подарки, завернутые в красивую бумагу, всё в гирляндах. Нарядные дети с кислыми минами позируют рядом с инвалидными креслами, а родители старательно улыбаются на камеру.

Я двинулась дальше, и меня накрыло абсолютной тишиной. На линолеумном полу подошвы не производили вообще никаких звуков, было даже как-то жутковато.

Ну и обстановочка.

Наконец я добрела до столовой. Некоторые столы были уже накрыты, и я вспомнила сказку про трех медведей, мама мне ее читала, когда я была маленькой. Я представила себе, как пробую содержимое тарелок: «слишком горячо», «слишком холодно», «несладко». Ну а вообще-то нет, Златовласка[2] из меня получится неубедительная, ведь у меня волосы вон какого цвета.

– Могу я поинтересоваться, что вы тут делаете?

От неожиданности я подскочила и даже ойкнула, а потом промямлила:

– Извините, мне открыли, но в регистратуре никого не было.

Женщина смотрела на меня во все глаза. «Мартинсы» и огромная куртка с капюшоном – это еще куда ни шло, но волосы цвета синий электрик из-под ушанки на всех так действуют.

Я сделала голос потверже, чтобы произнести свою вступительную речь:

– Меня зовут Маргерит, я из лицея Жана Мермоза, и сегодня у меня начинается практика.

Она прищурилась, примиряясь с моей внешностью. Одни люди надо мной откровенно посмеиваются, другие стараются сдержать улыбку, а третьи вообще ведут себя враждебно. Она не сделала ни первого, ни второго, ни третьего. Просто пошла куда-то со словами:

– Пойдем, покажу раздевалку.

Коротко и ясно.

Я последовала за ней, думая, что, может, было бы лучше, если бы она надо мной посмеялась. От нее несло таким холодом, что можно околеть, у меня даже мурашки побежали.

Комнатка оказалась тесной, все стены сплошь заставлены стеллажами.

– Так, раздевайся и надевай форму. Ты ее хоть принесла?

А, ну понятно, считает меня двинутой. Я порылась в сумке и потрясла в воздухе формой, как трофеем.

– Хорошо, даю тебе пять минут и жду в столовой, поможешь накрыть на столы.

Я торопливо переоделась в белый халат. Желтая кайма на карманах совершенно не сочеталась с париком, но я не пожалела, что выбрала именно его. В такой день мне непременно нужно было чувствовать себя сильной и энергичной, и синий подходил идеально.

На груди у меня красовалась нашивка, которая сообщала всякому, кто поинтересуется: «Маргерит Б., практикант СУОЧ». Расшифровывается как «Сопровождение, уход и обслуживание человека». Я училась в последнем классе и этой двухмесячной практики ждала с самого начала школьного года. Предыдущую попытку – с детишками – я провалила, так что здесь все должно окончательно проясниться. Теперь-то я точно пойму, не безнадежно ли лажанулась с выбором направления. И если все-таки лажанулась, то у меня нет ни малейшего представления о том, что делать со своей жизнью дальше.

Радует то, что, в отличие от большинства одноклассников, меня совершенно не пугает работа с «людьми преклонного возраста». Это такой политкорректный термин. По-моему, чушь полная. Еще говорят «пожилые» и «пенсионеры», но я больше всего люблю слово «старики». По-моему, нет ничего оскорбительного в том, чтобы называть их старыми, ведь они действительно старые, чего уж. Если вдуматься, в этом есть даже какая-то красота: размотать вот так нить всей своей жизни и стоять теперь у самого ее завершения.

Если ты стал стариком, значит, жил, любил, страдал. Был отважным, боялся, вел себя глупо, влюблялся. Ошибался, выбирал – и почему бы теперь откровенно во всем этом не признаться?

Как бы мне хотелось, чтобы мама стала старой.

Я одарила улыбкой зеркало, и оно улыбнулось в ответ. А потом пошла в столовую, где меня дожидалась Снежная королева.

Глава 2. Обман

Нас вышла поприветствовать директриса, мадам Дербрук. Я уже виделась с ней, когда мы с сыном впервые приезжали познакомиться с этим заведением. Она мне тогда показалась милой, ну разве что немного высокомерной.

– Добро пожаловать в «Бель-Эйр», – объявила она с таким гонором, будто распахивала перед нами двери курортного отеля.

Я поморщилась: помещение пропиталось запахом моющего средства, в котором не было ровным счетом ничего приятного.

Тоже мне, «Бель-Эйр»[3]… Со свежим воздухом у них тут явно какая-то недоработка.

Мы проследовали за директрисой в столовую, было как раз время полдника.

– Естественно, вы можете, если угодно, принимать пищу у себя в комнате, но еда в столовой – это прекрасная возможность приятно провести время в компании других резидентов.

Я обежала глазами пенсионеров, вяло обмякших на стульях, и мне не показалось, будто они приятно проводят время. Одни угрюмо пялились на меня, не переставая пережевывать фруктовое пюре, другие улыбались во весь зубной протез, а кое-кто шептал что-то на ухо соседке.

Я была главной сенсацией дня.

Я заметила, что в столовой собрались в основном женщины. Один из немногочисленных мужчин, худой и сухой как деревяшка, развернул кверху ладонь и послал мне воздушный поцелуй. Прекрасно: мало того что придется терпеть всех этих полуживых горемык, так еще и отбивайся от заигрываний старого извращенца!

Директриса представила нам дежурную бригаду.

– Вот эти люди будут о вас заботиться, – просюсюкала она на прощание и поспешно вышла. У директрисы в таком заведении наверняка забот хватает.

Сиделка по имени Лили предложила мне фруктовое пюре и печенье. Я мотнула головой в знак отказа.

– Что-то ты все молчишь, – заметил сын.

С тех пор как мы выехали из моего милого дома, я действительно не проронила ни слова. Антуан преодолел более четырехсот восьмидесяти километров лишь для того, чтобы сопровождать меня сюда, и вечером ему предстояла обратная дорога. Я дала себе слово его не тревожить.

Слова застряли глубоко в горле.

Лили проводила нас до комнаты. Мой новый дом площадью двенадцать квадратных метров. Помещение светлое, но тесное. Я окинула взглядом мебель, которая здесь едва помещалась, линолеумный пол и стены, выкрашенные в бежевый цвет, и выдохнула:

– Ах, как тут симпатично!

Медицинская кровать, стоявшая у стены, занимала бо´льшую часть пространства. Она напомнила мне о том, почему я здесь очутилась. Я больше не была Бабулей, женой и матерью, не была мадам Флоран, школьной учительницей, вышедшей на пенсию, не была даже Виолетт, на общественных началах работавшей в местной библиотеке. Я была теперь лишь одной из обитательниц дома престарелых, скрюченной старухой, неспособной передвигаться без помощи ходунков.

Женщиной, которая больше не может жить в собственном доме из соображений безопасности.

Это одна из любимых тем моего сына – безопасность.

«Тебе нельзя больше оставаться в доме одной, – сказал он мне. – Это вопрос безопасности».

А все из-за одного дурацкого несчастного случая. Я хотела нагнуться и опрокинулась набок. Ударилась головой о край раковины, на секунду потеряла сознание, а потом никак не могла подняться. Когда открыла глаза, почувствовала, что лежу в луже ледяной мочи. Ночная рубашка облепила тело, как старая кожа, которую я приготовилась сбросить. Было холодно, стыдно и страшно. Неужели вот так я и окончу свои дни – на полу в кухне, описанная с головы до ног? Обнаружила меня Женевьев, соседка, которая пришла прибраться. Несмотря на мои протесты, она вызвала скорую и сообщила Антуану. Он устроил из этого настоящий переполох, его было не остановить. Необходимо срочно найти «решение», нельзя «рисковать». Он всегда таким был, мой сынок. С самого раннего детства. Серьезный и внимательный к другим, он заодно опасался всех катастроф, которые в любой момент могли свалиться на голову и ему самому.

Вот почему я на него не сержусь. Вот почему согласилась приехать сюда. Он из-за всего беспокоится, а я не хочу ни для кого становиться причиной для беспокойства.

Над кроватью в стене – встроенный шкаф, на нижних полках – книги. Напротив – гардероб из «Икеи» (мой толстяк нормандец ни за что не втиснулся бы в такую крошечную комнатенку) и мой комод, на который поставили новенький телевизор с плоским экраном.

– Нравится? – спросил сын таким дрожащим голосом, будто в него добавили желатина.

Телевизор был сюрпризом, его доставили в то же утро. Сын суетился, открывал чемоданы, вынимал мои безделушки.

– Ты видела, я развесил твои фотографии.

Целая стена была занята снимками, большинство – изображения его самого в разные периоды жизни. Его дочь Леан. Мои правнуки. Сама я была только на двух фото: на одном – с моим дорогим Леоном, а на другом – с котом Репейником на коленях. Обычно я стою по другую сторону объектива.

Антуан сгреб все фотографии, которые нашел у меня дома, и обклеил здесь ими каждый свободный миллиметр стены. Как будто хотел законопатить все щели, чтобы моя жизнь полностью сосредоточилась в этом тесном пространстве.

– Антуан, – сказала я, преодолев спазм в горле. – Посмотри на меня.

Он наконец остановился и, будто спотыкаясь, произнес:

– Мамочка, я понимаю, как это тяжело…

Глаза его стали необыкновенно большими. Он решил, что мне будет здесь лучше, потому что очень за меня беспокоился, а теперь он беспокоился из-за того, что мне может здесь не понравиться.

И вот я сделала то, что делает любая мать, когда хочет успокоить испугавшегося ребенка. Я его обманула.

– Ничего тяжелого в этом нет. Просто новый этап, который нужно пройти. Мне будет здесь очень хорошо.

Глава 3. Улыбки-бумеранги

Первые дни я только наблюдала за другими и старалась никому не мешать.

– Пока ты должна просто смотреть, – сказала Снежная королева. – Смотреть и учиться.

Сиделку, которая встретила меня в первый день, на самом деле зовут Патрисия. Она тогда окинула меня оценивающим взглядом и, похоже, не сочла заслуживающей доверия.

Чтобы заставить ее изменить мнение, я постаралась стать совсем маленькой и незаметной, а это задача не из легких, когда ты выше большинства людей на целую голову. Патрисия поручала мне разные увлекательные задания – как, например, мытье полов и выбрасывание отходов с тележек. Благодаря этому я узнала, что, прежде чем открыть большой мусорный бак, надо набрать в легкие воздуха и задержать дыхание, иначе получишь поток вони прямо в лицо. А еще, если вам интересно, когда разбираешь тележку после ухода за больным, там подгузники и использованные влажные салфетки, так что аромат тоже не божественный.

Я наводила порядок в комнатах, выставляла еду на подносы, накрывала на стол и убирала со стола, застилала каталки. К счастью, мы с моим синим париком были настроены гиперрешительно, так что я ни разу ни на что не пожаловалась.

Что мне действительно давалось тяжело, так это смотреть на стариков и не иметь возможности с ними разговаривать. Патрисия строго-настрого приказала ни во что не вмешиваться. Я «осваивалась». Я обошла все учреждение, увидела большинство резидентов, но возможности сказать им хоть слово у меня не было. Я просто стояла в своих желтых кроксах и молча прислушивалась к тому, как мельница в голове безостановочно мелет слова. Я чувствовала себя гвардейцем у Букингемского дворца. Ну ладно, это я, конечно, загнула. Я все-таки не совсем столбом стояла, мне можно было говорить «Здравствуйте, мадам» и «До свидания, месье», и к тому же я улыбалась.

У меня, кстати, по этому поводу есть одна теория. Я уверена, что улыбка – это как бы такой бумеранг: когда отправляешь ее кому-то, она к тебе возвращается. И хотя это не всегда работает, мне все равно приятно так думать. В общем, я стояла и пачками рассылала всем эти свои улыбки, и многие даже бросали мне их обратно.

Когда заходишь в очередную комнату, ритуал каждый раз один и тот же.

– Это практикантка, она здесь на учебе, – с порога объявляет Патрисия, не дав мне представиться.

А потом спрашивает:

– Ничего, если она посмотрит?

Ответа она, впрочем, не дожидается.

В большинстве случае старушки сами тоже на меня таращатся, так что все честно. Некоторые смотрят удивленно, а кто-то даже встревоженно. Думаю, это волосы производят на них такое впечатление. Другие, более любопытные, разглядывают меня потихоньку, чтобы я не заметила. Многие тут же обо мне забывают, не обращают внимания, как будто я невидимая. Они печально смотрят куда-то в пустоту все время, пока их моют или помогают им поесть. Интересно, они делают как я – мысленно придумывают разные истории – или по-настоящему не понимают, что происходит, потому что слишком глубоко погрузились в себя?

На четвертый день произошла смена бригад, и я познакомилась с Лили.

– Привет, – сказала она, протягивая руку. – Теперь тобой я буду руководить.

Она меня старше лет на десять, не больше, могла бы быть моей сестрой. Невысокая, с короткой стрижкой и очками в зеленой пластиковой оправе. Она уже выходила из раздевалки и вдруг бросила:

– Классный цвет волос.

Я сразу поняла, что мы сработаемся. Поскорее натянула халат и, не говоря ни слова, последовала за Лили. Она постучалась в дверь к одной из подопечных и тут же направилась к окну.

– Здравствуйте, мадам Боссон! Скоро завтрак. Я пришла с Маргерит, это наша новая практикантка, сегодня она будет весь день меня сопровождать.

Я шепотом поздоровалась и забилась в угол – стояла там все время, пока Лили поднимала жалюзи.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Ну, эм-м… Смотрю.

Она нахмурила лоб, и тут ее лицо прояснилось:

– А! Ты раньше была в паре с Патрисией, да?

– Да…

Лили рассмеялась, и комнату залило светом – одновременно с солнечными лучами, которые она впустила в окно.

– Подойди-ка, поможешь мне отвести мадам Боссон в ванную. А потом мы сменим ей постельное белье и проводим в столовую.

Полетт Боссон была огромна. Она восседала на кровати подобно статуе Будды. Лили взяла старушку за руку и поискала глазами ее взгляд.

– Мадам Боссон, если не возражаете, мы сейчас покажем Маргерит, как это делается, чтобы потом она могла управляться сама.

– Вперед! – воскликнула бабуля, улыбнувшись ртом без единого зуба.

– Итак, сначала поднимаешь подопечного повыше, он может тебе помочь, ухватившись вот за эту перекладину. Потом одну свою руку заводишь за спину пациента и крепко давишь ладонью на противоположное плечо.

Затем Лили ухватила мадам Боссон за колено и перевернула. И вот бабушка уже сидит на краю постели – с таким триумфальным видом, как будто только что сквозь снежный буран взошла на Эверест.

– Вот видишь, – сказала Лили. – Ничего сложного. Только обязательно сама ноги сгибай в коленях, чтобы поберечь спину, а то к концу дня она начнет отваливаться, если сразу не выработать правильных привычек.

Пока Лили мыла мадам Боссон, та не переставая шутила, и я себя почувствовала почти в своей тарелке. Глаз я не отводила, но все-таки меня очень тревожил вопрос, смогу ли я это делать сама.

Первая половина дня промчалась со скоростью света. Лили привлекала меня к выполнению всех задач и показывала гораздо больше, чем просто механическую последовательность действий. Она сразу дала понять, что доверяет мне. Конечно, я все делала медленно и неуклюже, но знала, что с каждой новой попыткой буду справляться лучше. Домой я в тот вечер вернулась в ужасно странном состоянии. Выжатая как лимон, но при этом исполненная какой-то незнакомой решимости. Я повалилась на кровать, взяла мамину фотографию и прижала ее к груди. Впервые после Аварии я не чувствовала себя пустой ракушкой, которая бессмысленно болтается туда-сюда по волнам.

Я чувствовала себя полезной, на своем месте.

Глава 4. Цветочные имена

Я отвернулась к окну, настроение пасмурное. Взгляд теряется где-то там, за воротами, и даже дальше – за рельсами железной дороги. Сегодня поездов почти нет, да и те, что есть, – товарные.

Я представляю, какой была моя жизнь до.

Конечно, я больше не вспоминаю ту энергичную женщину, какой была раньше, ее нет уже очень давно. Я думаю всего лишь о последних годах, о ритме дней, медленном и надежном. Вызываю в памяти образы того ушедшего времени. Перед глазами проносятся картинки, мимолетные и многочисленные, будто хайку, японские стихи, которые я так люблю.

Утренний кофе и кот, сидящий рядом в ожидании, пока я его накормлю.

Рев старого пылесоса Женевьев.

Как она болтает, разогревая мне обед.

Газета, над которой я засыпаю, пока Репейник лежит, свернувшись у меня на коленях.

Сад, я совсем перестала за ним ухаживать; запахи земли.

Птицы, что щебечут в бамбуке, подступившем к самому дому.

Высокая слива, под которой я люблю сидеть и думать о том, какое хорошее варенье получится в этом году.

А здесь время течет по-другому. Я постоянно чувствую усталость и много сплю. Мир выглядит иначе: такое ощущение, будто я наблюдаю за ним откуда-то снаружи.

Другие суетятся, с деловитым видом входят и выходят из своих комнат. У них каждая минута на счету. А я все время тут. Я жду.

Я как будто сошла с карусели, а она продолжает вертеться без меня.

Сегодня, как и каждое утро, в дверь постучали ровно в семь тридцать.

– Здравствуйте, мадам Флоран, пора просыпаться.

Это была не та суровая женщина, которая командовала тут всю неделю. На кармане халата написано «Лили», и я вспомнила, что виделась с этой сиделкой в самый первый день. Девчонка, длинноногая, как фламинго, подняла жалюзи. Халат едва доходил ей до коленей, но в глаза бросалось не это, а два цветных пятна. Ярко-желтые сабо, украшенные ромашкой, и синие волосы.

«Молодежь уже не знает, что бы еще придумать, чтобы их заметили», – подумала я.

Бледной кожей и челкой, скрывающей лоб до самых бровей, девочка напомнила мне персонажей из японских альбомов, которые любила читать моя внучка, когда приезжала погостить. Я все никак не могла понять, что такого она в них находит; по-моему, начинать эти книжки полагалось с конца.

– Хорошо выспались, мадам Флоран?

Сиделка разговаривала со мной как с трехлеткой, поэтому я в ответ буркнула что-то невнятное. Она как ни в чем не бывало продолжила безмятежно болтать. Малышка, которую звали Маргерит, помогла мне встать. Ужасно не хочется признаваться, но без подмоги мне это уже не осилить.

Едва я встала с постели, как тут же проснулась боль в спине. Покатилась от шеи к ногам, отдаваясь в каждом нервном окончании. Я поморщилась и направилась в уборную.

– Может, вам помочь, мадам Флоран? – спросила девочка.

Я сердито мотнула головой. Не знаю, что меня разозлило сильнее – то, что она смеет мне такое предлагать, или то, что помощь мне и в самом деле не помешала бы.

– Уж наверное поссать я как-нибудь смогу сама!

Слова вырвались внезапно, я не успела их удержать, – твердые, как пули. Щеки у молоденькой девушки вмиг покраснели, она стиснула губы. Я закрыла за собой дверь уборной и с трудом уселась, вцепившись в поручень, который тут специально прикручен.

Подумала о том, что становлюсь злой.

Когда я вышла, сиделки сменили белье на кровати и вовсю болтали. Маргерит украдкой посмотрела на меня, робко улыбнулась. Я разглядела там, под синими волосами, совсем еще маленькую девочку, и мне стало за себя стыдно.

– Проводить вас в ванную? – предложила она, но на самом деле это был никакой не вопрос.

Мне хотелось опять послать ее куда подальше. Но я прикусила язык и позволила ей постоять рядом, пока я моюсь.

– Очень хорошо! – похвалила она меня, протягивая полотенце.

Подумаешь, подвиг!

Вообще-то я тоже всегда считала, что доброта – это очень важно. Когда поправляла ученика, обязательно находила, за что его похвалить, вместо того чтобы указывать на одни только ошибки. Поэтому я взяла себя в руки и ничего не сказала. Она старалась как могла, а я усложняла ей задачу. Просто уж очень это унизительно – прибегать к чьей-то помощи в таком интимном деле, как туалет. Я не злилась: я сгорала от стыда. И она тут была ни при чем.

Лили разложила на кровати одежду, которую я выбрала.

– Дальше вы справитесь без нас. Мы пойдем, а вы спокойно одевайтесь, хорошо?

Я молча кивнула, а она заглянула в карточку.

– Вижу, вы предпочитаете завтракать в комнате. Если вдруг передумаете и захотите спуститься в столовую, нажмите на звонок.

Я ничего не ответила. Снова отвернулась к окну и смотрела на рельсы. Если они считают, что я еще в состоянии самостоятельно одеться, значит, я, наверное, и позавтракать могу в тишине и покое.

– Увидимся, мадам Флоран, – бросила Лили, направившись к двери.

Младшая не сдвинулась с места. Она вглядывалась в меня своими темными глазами, будто безмолвно спрашивая: «Что такое? Что-нибудь не так?»

А она упрямая, эта малышка. Возможно, со временем из нее получится прекрасная сиделка. Пока же мне совсем не хотелось разговаривать. Да и к чему? Я застряла в этой тюрьме на веки вечные, и никому нет до меня дела.

Даже моему коту.

– Маргерит! – позвали из коридора.

Она не сводила с меня глаз и всё не решалась уйти. Наконец нагнулась ко мне и сделала вид, будто поправляет букет на тумбочке.

– Виолетт, – прошептала она. – Вы заметили, что нас обеих зовут именами цветов?[4] Забавно, правда?

И она вышла из комнаты, оставив после себя аромат ванили.

Глава 5. Соблюдать дистанцию

Я начинаю входить в ритм, но по утрам это просто жесть. Из кровати себя вытаскиваю в пять утра, чтобы успеть на автобус в пять сорок пять, а потом всю дорогу в автобусе еле держусь, чтобы не уснуть. Вчера пришлось зевнуть раз сто, глаза закрывались. А от автовокзала до «Бель-Эйр» еще минут десять пешком. Замотаюсь в шарф почти с головы до ног и иду на автопилоте.

Синий парик сменила на светло-каштановый. Каре до подбородка, просто и практично. Я заметила, что старичков этот цвет меньше шокирует. Даю им время ко мне попривыкнуть, приручаю.

В шесть тридцать начинается смена, и нужно быть в полной боевой готовности. Сначала – прием дежурства: те, кто ишачил всю ночь, передают пост следующим. И дальше уже ни минуты отдыха. Побудка, умывание, помощь с туалетом лежачим, завтрак, обход всех комнат, вниз в столовую, обед (помочь тем, кто сам есть не может), обратно в комнаты – укладывать всех на послеобеденный сон, сдача дежурства.

И так без конца по кругу.

Я пыталась вспомнить разочарование, которое испытывала в первые дни, когда ничего не делала, а только смотрела. Как же давно это было! Теперь-то у меня ноги чуть ли не дымились от того, с какой скоростью приходилось носиться туда-сюда всю смену.

В то утро я помогала Патрисии с ее пятнадцатью подопечными, из которых десять – лежачие. Я решила проявить инициативу и – была не была! – спросила у нее, можно ли мне самой помыть одного лежачего господина. Месье Пупляра, 94 года по счетчику, весом не больше пятидесяти килограммов. Она кивнула, и я приготовила тележку для мытья, положила туда все необходимое. И повторяла себе под нос, как мантру: «Нежность и эффективность».

– Не забывай предупреждать его обо всем, что собираешься делать, – напомнила Патрисия. – И не забывай про стыдливость.

Стыдливость.

Интересно, чью – этого тощего старика со сморщенной кожей или мою собственную?

На мгновение меня прямо парализовало. Абсолютная паника. Я подумала: «Нет, ни за что не смогу!» – и через секунду: «Какого черта я здесь вообще делаю?» Но резкий голос сиделки привел меня в чувство:

– Маргерит! Ты что, заснула?

И тогда я сказала себе, что, если не смогу принять эту реальность, мне здесь действительно не место. Сделала глубокий вдох и принялась объяснять дедуле, что сейчас буду его мыть. Если вода вдруг слишком холодная, или слишком горячая, или если где-то больно, пускай обязательно мне скажет.

Он никак не отреагировал.

Медленными и мягкими движениями я накрыла его до пояса простыней и намочила варежку-мочалку. Стала нежно протирать ему лицо, а он тем временем не мигая смотрел в потолок. Будто замкнулся внутри себя, окопался и спрятался в убежище, куда не добивали никакие ощущения.

Омывая высохшее тело, я думала о том, что ведь это мог бы быть мой дедушка, который давно умер. Под совершенно белой кожей пульсировали вздувшиеся вены, а взгляд поблек: ни за что не догадаешься, что там за ним скрывается.

– Давай скорее! – поторопила Патрисия. – Нам еще четверых полностью помыть и двоих частично.

Я не ответила, но увидела, что ее замечание не осталось незамеченным. Старик перевел взгляд на меня, в потускневших глазах блеснула веселая искорка.

– Вообще-то юная барышня занята – не отвлекайте ее от общения со стариком-развалюхой.

Патрисия не нашлась что ответить.

– Не такая уж и юная, – поправила я его. – Скоро восемнадцать.

– А, ну тогда совсем другое дело!

Он не скрывая насмехался надо мной, но зато меня вроде отпустило.

Я промокнула кожу-да-кости полотенцем, и Патрисия помогла мне дедулю одеть. Он потянулся к тумбочке и знаком попросил меня выдвинуть ящик.

– Там блокнотик, подайте-ка.

Я вытащила блокнот, потертый от долгого использования, с крошечным карандашиком, прикрепленным сбоку резинкой.

– Не будете ли вы так любезны назвать мне дату своего рождения? – попросил он, открывая блокнот на чистой странице.

– Весной, – ответила я. – Пятого мая.

Он неровным почерком записал мое имя и дату рождения. Патрисия вздохнула – достаточно громко, чтобы услышали и я, и месье Пупляр. Я расчесала его поредевшие волосы и пошла в ванную. Я еще раньше заметила там рядом с раковиной флакон одеколона. Патрисия уже толкала тележку к выходу, и тут я подхватила флакон.

– Мы не уйдем без заключительного штриха! – воскликнула я, пшикнула из флакона себе на ладонь и от души похлопала месье Пупляра по шее.

В чистом свитере, слегка помятом, и с волосами, расчесанными на боковой пробор, он стал похож на мальчишку, только с морщинами. Патрисия ждала меня с недовольным видом. Я поскорее вышла, но перед тем, как закрыть за собой дверь, подмигнула дедуле, и тот тихонько рассмеялся. Он попытался подмигнуть мне в ответ, но вышло так себе. Ничего, главное – намерение.

После этого Патрисия стала еще холоднее, чем обычно. Даже немного меня проработала. Нельзя терять время зря, каждая минута дорога, и теперь по моей вине мы выбились из графика.

– Неужели непонятно, как важна в нашей работе эффективность? Мы не можем себе позволить часами болтать с подопечными – как мы тогда все успеем? К тому же… – Она понизила голос. – Надо соблюдать дистанцию. Вот увидишь, это самый ценный совет из всех, что я могу тебе дать.

Она остановилась посреди коридора и посмотрела на меня со значением:

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я пробормотала, что понимаю, но это было неправдой. Я не понимала. Почему у нас нет времени на то, чтобы поговорить с подопечными? А этот бред про дистанцию… Мы же, в конце концов, не роботы! Разве можно совершать настолько интимную процедуру, как мытье, и не установить с человеком дружеского контакта? Я проглотила свои мысли и решила, что завтра надену парик блонд. Превращусь в кудрявую медовую блондинку с небрежной косой до середины спины.

Мед – чтобы быть ласковой, а кудри – чтобы не забывать делать все только так, как я хочу.

Глава 6. Черный кот – к несчастью

Аппетит пропал напрочь. Комок, вставший в горле, проскользнул вниз – в желудок. А какая уж тут еда, когда желудок заполнен комом?

Вчера вечером, как всегда по воскресеньям, звонил Антуан.

– Как ты? Все хорошо?

Его голос показался мне невозможно далеким, не знаю, дело в большом расстоянии или во мне – в том, что я уже где-то не здесь.

– Да, все хорошо.

Но он хотел знать наверняка:

– Точно хорошо?

У меня не было сил сочинять, как проходят здесь мои дни. Медсестра, которая вчера приходила измерить давление, отчитала меня, как ребенка. «Мадам Флоран, вам нужно есть, нельзя себя так распускать!» Я дождалась, пока буря уляжется: знай она, скольких учеников я за свою жизнь сама отругала, поняла бы, что меня так просто не проймешь. Пообещала ей, что постараюсь. Сказала то, что она хотела услышать.

В конце концов я все-таки задала Антуану вопрос, который меня беспокоил. Кляла себя за то, что не спросила раньше.

– Новостей нет? Он не вернулся?

Смешно, наверное, так переживать из-за кота. Голос Антуана стал как будто еще бесцветнее.

– Нет, – ответил он и сделал выразительную паузу. – Мама, он, может быть, вообще не вернется.

Я не стала спорить. Я знаю, о чем он думает. О том, что в каком-то смысле именно из-за кота я тогда упала. Поскользнулась на ровном месте, когда нагнулась, чтобы поставить на пол его миску.

Но Антуан ошибается.

Он не знает, что за последний год я уже несколько раз так заваливалась. Вот вроде только что стояла и все было нормально, а через секунду лежу на полу. Ну и ничего страшного. Надо просто подождать, пока контуры предметов снова станут четче, и можно потихоньку подниматься. Синяки на руках прятала под длинными рукавами, так что никто и не догадывался. Старушки ведь вечно мерзнут.

Репейник сбежал в день переезда. Антуан приехал, чтобы помочь мне определиться с тем, что брать с собой в «Бель-Эйр». У меня от одного только взгляда на вещи, упакованные в коробки, сердце переворачивалось. Вся моя жизнь – в нескольких картонных коробках. Остальное – мебель, книги, цветы в горшках – я взять с собой не могла. Мало места. Ну а тут еще и кот пропал – чтобы уж все сразу.

Антуан пытался меня утешить. Соседка Женевьев обещала позаботиться о коте, как только он объявится. Она вот уже несколько лет вела в моем доме хозяйство. Немного болтливая, но зато сердце доброе, и я знала, что она сдержит слово.

Когда я уезжала, дом стал почти нежилым. Репейник так и не вернулся. Я сказала себе: «Ну что ж, его, по крайней мере, никто не отправляет в хоспис».

Но все равно очень жаль, что я не смогла с ним попрощаться.

Мне вспомнился тот день, когда я его подобрала. Я тогда пошла вынести мусор, предназначенный для переработки, и вдруг услышала плач младенца. Так мне сначала показалось – будто младенец плачет. Я порылась в желтом мусорном баке, из которого доносился звук, и тут увидела его – в обувной коробке. Маленький дрожащий комочек, нежный как шелк. Не представляю, кто мог такое сделать. Я где-то читала, что от черных котов часто избавляются. Якобы они приносят несчастье. Но я не суеверна. Ни секунды не раздумывая, взяла коробку и внесла в дом. По-моему, все несчастья – как раз от тех, кто способен выбросить животное на помойку.

Потом я сунула коробку в велосипедную корзину, котенок лежал там, завернутый в одеяло. Я крутила педали и думала, что долго он не продержится, а я просто выжившая из ума старуха, раз так ради него стараюсь. Ветеринар сказал, что это мальчик, весит восемьсот граммов и до утра, скорее всего, не доживет. Посоветовал кормить его из шприца молочной смесью, и я ушла с коробкой под мышкой, со средствами от блох и от глистов и с кошельком, который стал гораздо легче, чем прежде. Несколько недель я вскармливала котенка, как новорожденного младенца. Скоро он окреп и теперь повсюду ходил за мною словно тень. Я говорила: «Ну надо же, прилип как репей!» – да так имя к нему и прицепилось. И месяца не прошло, как он уже носился по всему дому и драл когтями большое кресло – то, что перед камином. Вечером, стоило мне прилечь, чтобы почитать, он тут же усаживался прямо на раскрытую книгу. Я его тогда гладила, и он устраивался за подушкой рядом с моей головой и урчал там, пока я не усну.

Это было у нас что-то вроде ритуала.

С тех пор как я переехала сюда, мне очень трудно засыпать. Скучаю по его урчанию, и место за подушкой кажется слишком пустым.

Я каждый день звоню Женевьев и спрашиваю, не вернулся ли Репейник. Она пытается меня успокоить. Она его не видела, но мисочка с кормом, которую она оставляет за домом, каждое утро оказывается пустой. «Виолетт, не волнуйтесь, он вернется», – обещает она и сразу же меняет тему разговора. У нее ведь всегда так много новостей.

Но вот уже неделя, как мисочка с кормом стоит нетронутой.

– Тебе надо свыкнуться с мыслью, что он больше не придет, – осторожно проговорил Антуан.

Интересно, что означает эта перифраза, скругляющая слова, будто реальность чересчур уродлива или жестока, чтобы озвучивать ее как есть?

«Он больше не придет».

Это означает, что он мертв? Довел себя до голодной смерти? Попал под машину или просто ушел, потому что я оставила его одного в доме со всей этой громоздкой мебелью?

Антуан сменил тему. На работе у него сейчас все непросто, но команда вроде мотивированная, так что он надеется довольно быстро добиться результатов. Он инженер и часто уезжает за границу. Лично мне кажется, что из-за этого у них брак и распался. Я сама теперь его почти не вижу. Ну ладно, в конце концов, мы же не для себя детей рожаем. Думаю, он счастлив, и мне этого достаточно.

Я слушала, как он говорит о работе, о своих внуках (я стала прабабушкой уже три раза), и думала, что у него все в порядке. Жизнь идет себе потихоньку своим чередом, без меня. Когда я положила трубку, она показалась мне ужасно тяжелой. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, скудные и горькие, и в гневе их утерла. Не может быть и речи о том, чтобы заплакать. Я никогда не плачу.

Когда сиделка вкатила тележку с едой, я увидела, что это та, малышка. Я ее узнала, хотя она и была с другими волосами. Чудно´, если вдуматься, носить парик в таком возрасте. Впрочем, новая прическа мне больше нравится, так лицо помягче. Она была бы даже хорошенькой, если бы не была настолько тощей. Вообще-то Маргерит напоминает мне скорее не маргаритку, а стрелицию. Это очень яркий цветок на длинном стебле. Его еще называют «райской птицей», такой он красивый.

Малышка поставила поднос на прикроватный столик и пожелала мне приятного аппетита. Я буркнула под нос «спасибо» и тут же попрощалась, но она не сдвинулась с места. Посоветовала мне есть осторожно, суп горячий, и я поняла, что она не уходит, потому что хочет убедиться, что я стану есть. Я поднесла ложку ко рту, суп действительно был горячий и к тому же безвкусный, я невольно поморщилась.

– Пресно? Согласна, без соли отстой, – сказала она и, пробежав глазами мою карточку, сообщила: – Противопоказаний нет.

После чего порылась в недрах тележки и протянула мне пакетик соли – с таким видом, как будто вручает билет на гастрономический ужин.

– Я люблю, когда еще и с перцем, – проговорила я.

Не хотелось капризничать, но я всегда предпочитала острые блюда. Пряности и все, от чего щиплет в горле. Маргерит дала мне другой пакетик, и я почувствовала, что теперь обязана проглотить хотя бы несколько ложек. Малышка вроде осталась довольна. Возможно, она из тех, кто считает, что сытый желудок избавляет от печали.

– Вам не хочется спуститься в столовую к остальным?

Я положила ложку. Ей мало того, что я силой заталкиваю в себя пищу?

– Мне больше нравится одной, – буркнула я.

Она молча посмотрела на меня, как будто дожидаясь продолжения.

– О чем мне с ними разговаривать? – попыталась я придумать оправдание.

– Но ведь вы их даже не знаете!

– Директриса меня им представила – еще в первый день. Там один мужчина послал мне воздушный поцелуй.

Малышка прыснула, прикрыв рот рукой.

– Вы ему понравились, как круто!

Я надула губы. Можно было взглянуть на вещи и под таким углом. Девочка задумчиво разглядывала фотографию Репейника.

– Какой красивый у вас кот.

Она медленно прочитала вслух стихотворение, которое я переписала и повесила под фотографией.

Кончается год.

Уютно свернулась кошка

У меня на коленях…[5]

– Это хайку, – пояснила я.

Вид у Маргерит был мечтательный, и она, будто насквозь пропитавшись стихотворением, направила тележку к выходу.

«А она необычная, эта девочка, – подумала я. – И к тому же очень добрая, ведь он далеко не красавец, мой Репейник».

Жирный суп тяжестью лег в желудок.

– Он пропал.

Слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел отдать приказ молчать.

«Не забывай, старуха, – напомнила я себе, – жаловаться нельзя».

Малышка развернула тележку и через секунду уже сидела на краю кровати, совершенно не беспокоясь о том, не оскорбит ли меня такая фамильярность.

– Расскажите, – попросила она и перекинула косу на плечо, устраиваясь поудобнее.

И поскольку эта почти незнакомая девочка, которая не прожила еще и четверти моих лет, была тут и слушала меня, я взяла и выложила перед ней всю свою тревогу, как сваливают со спины на землю тяжелую сумку.

Глава 7. Златовласка

Я двигалась по маршруту, проложенному в телефоне, и прошла уже больше девятисот метров.

Сен-Мишель-де-Воланжи. Я даже названия этой глухомани раньше не слышала, а теперь вот ввела в телефон, и оказалось, что это не так уж и далеко от моего дома. Погода была такая, в какую хороший человек собаку на улицу не выгонит, и я все спрашивала себя, какого черта здесь делаю. Было ясно как день, что кошара сбежал окончательно и я только бессмысленно проезжу туда-обратно.

«Пф, подумаешь, каких-то пятнадцать минут автобусом», – приободряла я себя. Вот только холод стоял прямо полярный, и, несмотря на две пары носков, ноги у меня напрочь заледенели.

В голове все звучал голос Патрисии: «Ты должна сохранять дистанцию и ни к кому не привязываться».

Я делала все с точностью до наоборот.

Когда я впервые увидела мадам Флоран, она только-только приехала в «Бель-Эйр». Она тогда была похожа на заключенную, которая не может понять, что же такого натворила, чтобы здесь очутиться. Иногда она ворчала, но не очень часто. Все время сидела одна у себя в комнате и смотрела в окно, и глаза такие, как будто она конца света ждет или вроде того. Ну и, в общем, когда она вдруг решила мне довериться, я не могла поступить по-другому.

Я дрожала под толстой курткой и думала: «Да ладно, это ведь быстро. Просто заеду и посмотрю, как обещала, не бродит ли эта скотина где-нибудь поблизости».

Вдруг брякнул айфон.

Жюстин: Че как?

Я: Иду ловить призраков.

Жюстин: Опять с бабулями?

Я не ответила. Жюстин классная, но тут она просто не врубается.

Я познакомилась с Жюстин через несколько месяцев после Аварии, в первый день учебы, когда мы только перешли в лицей. Я сидела одна на предпоследнем ряду. Слушала, как учитель рассказывает, что нам придется усиленно работать, чтобы успешно закончить этот год, – обычная проповедь. Через пять минут я слушать перестала. Жюстин явилась с опозданием, вся из себя в черной кожаной куртке, с пирсингом, извиняться и не подумала. Уж такой она человек – ни в чем не видит проблем: ни в парнях, ни в родителях, ни вообще в жизни. «Зачем грузиться тем, что будет завтра? Важно только то, что сегодня», – вот ее философия.

В тот день она села со мной и решила, что мы будем подругами. Спустя какое-то время я ее спросила почему. Она пожала плечами и сказала: «Место было свободное». Лично я уверена, что дело в моем парике. Я тогда была в синем, он у меня талисман, если куда-то прихожу в первый раз. Из-за парика она наверняка решила, что мы с ней похожи. Я такая в стиле «отвалите от меня», она – в готическом прикиде. Но она, конечно, промахнулась по полной программе. Она, когда чувствует угрозу, смеется и отвешивает какую-нибудь мерзкую шутку. А я – кусаюсь. Жюстин говорит, я – натуральный питбуль.

Весь первый семестр мы прогуливали. Ходили на пустырь за городской стадион. Садились по-турецки, пили пиво, купленное в «Монопри»[6], и чувствовали себя ужасно взрослыми. Замечательно пинали балду.

Родителя моего вызвали в школу: надо было переводиться на другую программу[7].

– Что ты хочешь делать? – спросил он меня.

– Не знаю, – сказала я со вздохом. – Мне по барабану.

Это было правдой. От меня осталась лишь оболочка, пустая кожа, не способная испытывать эмоции. Внутри – ничего.

Папа потащил меня на ярмарку профессий. Изо всех сил старался, чтобы я определилась, останавливался перед каждым стендом, задавал вопросы. Мне хотелось исчезнуть.

И тут я увидела плакат о профессии сиделки. Девушки в белых халатах суетились в чистых светлых комнатах, у больных был очень довольный вид. Сиделка с идеально уложенными волосами стояла, опустив руку на плечо дедули, и тот улыбался – прямо как в кино. Меня эта фотография жутко взбесила. Ясно же было, что он несчастен, этот старикан.

– Вот что я хочу делать, – сказала я, кивнув на плакат.

И стала делать именно это.

С Жюстин нам пришлось разделиться. Она тоже сменила направление, выбрала технический профиль. У нее в классе только две девочки, но ей все равно. А я оказалась с кучей счастливых девиц, которые мечтают работать с детишками, но с учетом моей прошлогодней трагедии я тут, конечно, выбиваюсь из коллектива. А с Жюстин мы все равно остались подругами. Возможно, все дело в том, что наши различия идеально друг друга дополняют.

Короче говоря, мне неохота было ей объяснять, почему я болтаюсь полдня неизвестно где вместо того, чтобы тусоваться с ней. Я быстро набрала в телефоне: «Важное дело. Потом напишу», – и выключила звук, чтобы больше не отвлекаться.

Навигатор сообщил: «Вы прибыли в пункт назначения», но я уже и сама узнала домик. Мадам Флоран показывала мне фотографию, правда, сейчас ставни были закрыты. Крыльцо заросло сорняками, и, когда я потянула ржавую калитку, та заскрипела. Вытянутым в высоту фасадом, похожим на обиженное лицо, дом напоминал свою хозяйку. Я пошла через двор, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не примет меня за взломщика. Впрочем, я зря беспокоилась: на улице не было ни души. Казалось, в этой дыре вообще никто не живет. Может, здесь все давно умерли, очень уж было похоже на декорации для фильма ужасов.

Я завернула за дом и увидела перед закрытой кошачьей дверкой миску для корма. Она была полная. Репейник явно удрал, и я только зря проездила. От досады мне захотелось как можно скорее отсюда свалить, но тут перед глазами возник образ моей старушки. Ладно, раз я все равно здесь, можно и в дом войти.

Я вставила ключ в замок и немного надавила на ручку, как учила мадам Флоран. Внутри пахло затхлостью и немного плесенью, так что, несмотря на холод, я приоткрыла окно. В доме стояла мертвая тишина, но страшно мне не было. Наоборот, показалось, что это очень круто – оказаться в таком тихом месте, где нет соседских квартир: никто не хлопает дверью, не спускает воду в унитазе и не включает музыку на полную мощь.

Я медленно обошла комнаты: все здесь будто замерло в ожидании возвращения Виолетт Флоран.

– Мы забрали то, что я смогла увезти, то есть почти ничего, – рассказывала она мне. – От остального сын избавится, как только дом будет продан.

Я молчала, но она все равно бросилась защищать сына.

– Антуан вообще-то хотел немного подождать… с продажей дома. Это я его уговорила не затягивать и выставлять дом сразу. Если удастся продать по хорошей цене, я не буду для него обузой. И потом… какой смысл его сохранять? Ведь всем известно, что те, кто попадает сюда, уже не возвращаются.

Она не мигая смотрела вдаль перед собой, как будто видела там что-то такое, чего я разглядеть не могла.

– И зачем я все это рассказываю? Очень вам нужно тратить время на старую развалину!

Я помотала головой:

– Во-первых, как хочу, так время и трачу. А во‐вторых, дайте мне адрес, я поеду и сама посмотрю, что там.

Я почувствовала на руке ее холодную ладонь – и вот я уже связана обещанием.

– Если увижу его, скажу вам. А если его действительно нигде нет, мы расклеим объявления, разместим информацию в соцсетях – есть куча способов его найти! В общем, перестанем мотать себе нервы и начнем действовать.

Вот что привело меня в этот мрачный дом и заставило морозить себе задницу.

Я вернулась в кухню и отперла кошачью дверку. Стол был покрыт клеенкой. В одном месте цветочный узор почти полностью вытерся – и я представила себе, как моя старушка протирает тряпкой свой уголок стола, единственный, которым пользовалась, потому что ела она одна и напротив нее никто не сидел. Я пробормотала: «Я тут с ума сойду», – и пошла немного посидеть в гостиной. Старомодный диван был придвинут вплотную к большому креслу, наполовину скрытому под пушистым пледом. Куда лучше сесть? Я выбрала кресло и съежилась под пледом, потому что теперь, без движения, стало уже совсем холодно. «Вот опять ты вляпалась черт знает во что!» – подумала я, но с места не сдвинулась. Полчаса, даю себе только полчаса. Если он за это время не явится, ухожу.

Я закрыла глаза, оглушенная тяжелой тишиной, которая укрыла меня еще надежнее, чем пушистый плед. Я и не заметила, как задремала прямо в кресле, в котором до меня дремали, наверное, бесчисленное количество раз.

Глава 8. Незваный гость

Когда я проснулась, за окном было темно. С каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара. Чувствуя, что промерзла насквозь, я достала телефон – взглянуть на время. Час, я проспала целый час! Скоро вернется папа – представляю, что он устроит, если обнаружит, что меня до сих пор нет. Я вскочила с кресла, сбросив с себя плед. Плед тихонько пискнул. Я осторожно приподняла край и обнаружила под ним костлявого и грязного кота, совсем не похожего на откормленного котяру, чья фотография висит на стене у мадам Флоран.

И все-таки это был он, и он взирал на меня с негодованием.

– Репейник! Иди сюда, Репей, не бойся!

Надо было его поймать – решить эту проблему и поскорее вернуться домой.

Сейчас кот совершенно не соответствовал своему прозвищу. Весь взъерошенный и с прижатыми ушами, он забился в угол под креслом, сверлил меня зелеными глазами, и из его приоткрытой пасти вырывалось еле слышное рычание.

Я решила пойти на хитрость. Не пытаясь к нему приблизиться, продолжала звать кота по имени и при этом коварно пятилась к шкафу в прихожей. По дороге я играла в Мальчика-с-пальчика и разбрасывала кошачий корм, который с самого начала отыскала в буфете на кухне.

«Сначала думать, потом действовать», – всегда говорил мой папа.

Кот приподнял голову, навострил уши. Бока его двигались в такт дыханию, он очень давно не ел. Больше не обращая на него внимания, я порылась в шкафу в прихожей и нашла то, что искала, – пластиковую переноску с решеткой. «Он к этой штуке не очень-то приучен, – предупреждала меня мадам Флоран. – Я с ним почти никуда не выезжала – разве что к ветеринару».

Репейник настороженно умолк и дальше уже не двинулся. Я вздохнула.

– Ну ничего, попробуем еще раз.

Понадобилось не меньше получаса, чтобы наконец его поймать. Всю дорогу обратно я чертыхалась, потому что ручка от переноски больно впивалась в ладонь. Хоть этот котяра и был тощий как смерть, весил он целую тонну! Но хотя бы дергаться перестал. Оказавшись в ловушке, он сначала отчаянно мяукал, а потом зарылся под платок, который я сунула в переноску. Я его теперь и не видела – только комок бесформенный. Платок я нашла в гардеробе в прихожей, большой атласный квадрат, расписанный подсолнухами, – бабуля, похоже, всегда уважала цветы.

Ветер обжег мне щеки, я надвинула ушанку поглубже. И направилась к соседке. Мадам Флоран уверяла, что та непременно позаботится о коте. Ну конечно! Дверь Женевьев оказалась безнадежно заперта. Сколько бы я ни стучалась – сначала тихонько, а потом кулаком, – мне никто не открыл. Я подождала какое-то время, а нервы-то уже были на пределе! И что мне делать? Ведь я все-таки поймала наконец эту скотину кота и теперь ни за что его не выпущу! Мысль о том, чтобы оставить переноску у соседки на крыльце, была крайне соблазнительной, но я быстро от нее отказалась. А что, если никто не придет? Я же совсем ничего не знаю об этой Женевьев, а вдруг она, например, в круизе?

Не паниковать.

Я закрыла глаза и машинально провела рукой по парику. Шелковистые кудри проскользнули между пальцами, и внутри стало потихоньку расти спокойствие. Просто нужно принять решение. Я стала думать и прямо-таки физически ощутила, как в голове закрутились шестеренки.

О том, чтобы бросить кота на произвол судьбы, не могло быть и речи. Если переноску оставить на крыльце, на таком холоде чертов кот скоро околеет. Выход оставался один – везти его к себе.

Я поспешила на автобус. Но можно было не бежать – он, конечно, опоздал. На сегодняшнее приключение у меня ушло чуть ли не полдня, и, когда я явилась домой, папа уже был там. Именно в эту минуту скотина кот решил заорать, и я затаилась на лестничной площадке. Мои абсолютно логичные доводы вдруг перестали мне казаться такими уж безупречными.

Папа крикнул из кухни:

– Маргерит, это ты?

Конечно, это была я, тут, кроме нас двоих, вообще-то никто не живет. Я просипела: «Да-да, сейчас!» – и помчалась к себе в комнату в конце коридора. Сбросила куртку прямо на пол и открыла переноску. Сверток с подсолнухами не шевелился. Я шепнула: «Скоро вернусь, старик!» – бросила на пол горсть корма и бесстрашно отправилась на встречу с родителем.

– Что случилось? Почему ты так поздно? Какие-то проблемы?

Ну все, папочка включил нервный режим. Как только я нарушаю правила, он начинает стрессовать. С тех пор, как произошла Авария, он вечно на нервах. Изводит меня рекомендациями и бесконечными вопросами, смотрит искоса – пытается проанализировать. И я, ясное дело, постоянно чувствую себя так, как будто меня засунули в сканер.

Сначала мне было на всё плевать. Я отклоняла приглашения, отказывалась выходить, никого не хотела видеть. Вечно находила какое-нибудь дурацкое оправдание, чтобы не высовываться из комнаты. Хотелось до конца времен просидеть одной взаперти и в темноте.

А потом начался учебный год, и я познакомилась с Жюстин. Эта нахальная девчонка с невероятной внешностью и презрительной улыбкой вытянула меня из ямы. Мамина смерть зашвырнула меня в пропасть, а подружка сбросила веревку, чтобы вытащить меня на свет божий. И я потихоньку поднималась.

Когда я снова начала выходить из дома, папа, с одной стороны, был ужасно рад, но с другой – впал в панику. Советовал пойти прогуляться, а потом присылал по пятнадцать СМС в час, чтобы убедиться, что все в порядке.

Сегодня мне ни за что не вынести тяжести его взгляда. Я все думаю о том, чтó он сделал.

Приклеила на лицо улыбку.

– Две сиделки заболели, и я предложила немного задержаться.

Папа тут же купился на эту ложь. Ему только одно важно – чтобы я была дома, в целости и сохранности. А на то, что важно для меня, ему плевать.

Но он для порядка еще поворчал.

– Ты, конечно, молодец, но они как-то перегибают палку. Все-таки тебе всего семнадцать…

– Скоро восемнадцать, – возразила я.

– Неважно, все равно они не имеют права заставлять тебя работать сверхурочно.

– Но ведь ты сам вчера говорил, что они «заслуживают восхищения», потому что посвятили себя этой профессии.

Ну и опять пошло-поехало. Стоит ему сказать «белое», как я сразу говорю «черное». Я с ним теперь все время спорю, по-другому не бывает.

Как только я наконец определилась с учебным направлением, он тут же запротестовал:

– Почему бы тогда уж сразу в дворники не пойти? – Как будто профессии хуже просто не придумаешь! – Ты представляешь себе, какая у сиделок тяжелая работа? И к тому же очень грязная.

Он день за днем пытался меня отговорить. Каждый его новый аргумент становился кирпичом в стене, которая росла между нами. Я отвечала, что он ничего не понимает, что мы разговариваем на разных языках, а может, вообще живем на разных планетах! Мне так важно было почувствовать себя полезной, я хотела помогать другим, хотела что-нибудь для кого-то значить. А он видел только неудобный график и неблагодарный труд.

В тот вечер, когда нашелся Репейник, я предоставила папе возможность говорить одному, пока сама торопливо заглатывала макароны. Он глубоко вздохнул и пошел в гостиную – включать телевизор. На мгновение – совсем короткое – я подумала встать и пойти за ним. Представила себе, как мы сидим вдвоем на диване, я разливаю чай по чашкам, а он притворяется, будто не может решить, какой пакетик выбрать.

Как раньше.

Но жизнь так не работает. Я сунула грязную тарелку в раковину и вернулась к себе в комнату. Представляю себе, как бы папа озверел, если бы узнал, что у меня там прячется незваный гость.

Тоненький голосок в голове проговорил, что, возможно, отчасти именно для этого я и притащила сюда несчастного котяру.

Глава 9. Капитуляция

Малышка нашла Репейника, и я снова начала есть. Уговор дороже денег.

Маргерит объявила мне эту прекрасную новость сегодня утром, когда принесла поднос с едой. У нее опять новый парик. Нежно-розовый, волосы собраны в аккуратный хвост.

– Мадам Флоран, вы должны проглотить этот чудесный завтрак, иначе придется тыкать вам в руку иголки.

Накануне очаровательная Патрисия уже предупредила меня о том, что, если я и дальше буду отказываться от еды, меня придется подкармливать внутривенно. Я на это проворчала, что никого ни о чем не просила. Я чувствовала, что силы меня покидают. Ком в желудке заменила болезненная пустота, которая скручивала все внутренности. Ладно, неважно. Я не объявляла голодовку, никакого обдуманного плана у меня не было. Просто хотелось позволить себе потихоньку соскальзывать к точке невозврата.

Но малышка решила по-другому. Она подняла жалюзи и впустила в комнату беспардонный солнечный свет. Я зажмурилась – никогда не привыкну к этим утренним побудкам. Ночи мои уже давно кромсала бессонница, а теперь стало еще хуже. Когда на рассвете мне удается наконец задремать, тут же наступает время подъема. Я ответила слабым голосом – рот высох, будто картонный:

– Спасибо, что принесли мне этот чудесный завтрак, но я не голодна.

Маргерит состроила такую физиономию, будто не расслышала, и, нагнувшись поближе, пристально на меня посмотрела. Я почувствовала запах мыла на ее коже.

– Я его нашла.

Она не уточнила, о ком речь, в этом не было необходимости. Во мне будто что-то развязалось. По телу побежала дрожь, и я напрочь забыла о том, что умираю. Я попыталась сесть.

– Подождите, я вам помогу, – вызвалась она.

Маргерит подняла изголовье кровати, и я слегка подтянулась, держась за свисающую сверху перекладину.

– Где он? С ним все в порядке?

Вопросы завертелись у меня в голове, они перемешивались, наталкивались друг на друга. Я уже свыклась с мыслью о том, что кот исчез навсегда, и теперь невольно отнеслась к известию с недоверием. А что, если она меня обманула, просто чтобы утешить?

Малышка подняла обе ладони вверх – точь-в-точь как делала я, когда хотела успокоить чересчур разволновавшегося ученика.

– Послушайте, у меня сейчас времени в обрез, но ужасно хотелось поскорее вам рассказать. У него все хорошо, честное слово, я не вру! Он у меня. Я привезла его к себе домой в переноске. И даже не буду вам рассказывать, сколько времени я его ловила!

Она говорила так быстро, ну просто ураган, я едва поспевала за ее словами. Но хотя я и не все поняла, ясно было, что она говорит правду. Я видела это по ее глазам.

Я не успела никак отреагировать, а она поспешила к выходу. Мне хотелось крикнуть, задержать ее, попросить рассказать все заново, говорить помедленнее, но ей пора было бежать.

– Мне надо развозить еду, вернусь, как только смогу!

Она уже закрывала за собой дверь, но вдруг просунула в комнату голову и добавила:

– Обещаю!

И я опять ей поверила.

А потом исполнила свое обещание: взяла нож и намазала тост маслом.

Через два часа и двадцать три минуты она вернулась и обо всем рассказала в подробностях. Даже показала мне фотографии Репейника: свернулся клубочком на кровати. Он ужасно исхудал, но это точно он, я уверена. Малышка листала фотографии у себя в телефоне. Удобная все-таки вещь эти их устройства.

– Он забрался под стол у меня в комнате и весь вечер там просидел. В какой-то момент я уже не знала, что делать, и погасила свет. А когда легла спать, он вылез из-под стола и запрыгнул ко мне на подушку. Не хочу никого обидеть, но урчит он как газонокосилка!

Я улыбнулась, и это была моя первая искренняя улыбка с тех пор, как я сюда приехала.

А я-то думала, со мной этого больше никогда не произойдет.

– Он очень ласковый, но к незнакомым относится с недоверием.

Я вообще удивлена, как быстро он ей доверился. Наверное, почувствовал ее особую ауру, внутреннюю доброту, которая делает малышку настолько неотразимой. Я это и сама в ней чувствую.

– Я должна что-то придумать, у себя я его оставить не могу. Вчера постелила газету, чтобы он делал на нее свои дела, но это, конечно, не лучший вариант.

Она наморщила нос.

– Сегодня схожу и куплю все необходимое – лоток и пакет корма, но все-таки надо, чтобы вы позвонили соседке.

– Да, разумеется, я этим займусь. Скажите, Маргерит… вы не могли бы мне помочь встать с кровати?

Она так и засияла:

– Yes! Круто, что вам захотелось встать! Разве это жизнь – целыми днями валяться?

Встав, я вцепилась в чертовы ходунки и доковыляла до шкафа. С трудом достала с полки кошелек и протянула ей деньги.

– Что вы делаете? – изумленно спросила она.

И перевела взгляд на купюру. Я, похоже, сделала что-то не то.

– Это на покупки. И немного сверху, чтобы вас отблагодарить.

– Да нет же, мадам Флоран, я не возьму!

Она нахмурила брови и, кажется, даже разозлилась. Замотала головой, хотя розовые волосы и не пошевелились. Я застыла на месте с этой своей бумажкой в пятьдесят евро, понимая, что обидела ее, и не зная, как теперь быть. Все у меня не слава богу.

Но тут ее черты смягчились.

– Я как-нибудь справлюсь, – спокойно сказала Маргерит. – Ваши деньги мне не нужны. Я не ради денег за ним ездила. Вы… – Она помялась. – Вы мне нравитесь, и было очень тяжело смотреть на то, как вы грустите.

Сердце заколотилось где-то в горле. Пожалуй, можно было бы и разозлиться на ее сочувствие. Насколько жалкое я, должно быть, произвожу впечатление, раз она так отреагировала. Но против правды не попрешь. Она угадала: я действительно грустила. Грустила ужасно. И она меня не пожалела, нет, просто была со мной искренней, вот и все.

Ноги подкосились, и я вынуждена была опуститься в большое кресло рядом с кроватью.

– Но зато теперь вы знаете, что у Репейника все в порядке. Он в безопасности. И я здесь, с вами. Вы не одиноки.

Малышка присела передо мной на колени и заглянула мне в глаза.

– Вы совсем не одиноки, ведь здесь столько народу! И вам совсем не обязательно все время сидеть взаперти. Если хотите, спускайтесь сегодня пообедать в столовой.

Об этом меня просить было бессмысленно, мне совершенно не хотелось спускаться.

– Сделайте это для…

Многоточие повисло в воздухе так ощутимо, как будто на самом деле она все-таки договорила фразу.

Сделайте это для меня, ведь я вам помогаю, хотя вы меня даже ни о чем не просили.

Получается, у меня и выбора-то не было. Разве можно сказать «нет» девочке с розовыми волосами?

– Ладно, – капитулировала я. – Попробую. Пообедаю сегодня внизу… но при одном условии.

Она встревоженно насторожилась.

– Вы больше не будете называть меня «мадам Флоран». Меня зовут Виолетт.

Глава 10. С чистого листа

Субботу я провела с Жюстин. Мы вместе поехали к Женевьев, соседке мадам Флоран – точнее, Виолетт: она попросила, чтобы я называла ее по имени.

Воздух был морозный, камешки потрескивали под подошвами, и солнце светило так весело, что, казалось, путешествие предстоит ужасно приятное. А вот ничего подобного. Репейник, запертый в переноске, всю дорогу орал так, что у меня уши в трубочку сворачивались. Он как будто понял, что я собираюсь его отдать. Похоже, у животных нюх на подобные штуки – скот, например, отправляясь на бойню, всегда чует, что его посылают на гибель.

– Ну и шуму от него! Не представляю, как ты выдержала почти неделю! – проворчала Жюстин.

На самом деле это было несложно. Репейник сжирал все, что ни дадут, днем пропадал в саду, а по вечерам, возвращаясь из дома престарелых, я обнаруживала его лежащим на подоконнике. Казалось, он поставил крест на прежней жизни и решил начать с чистого листа.

Когда в первую ночь он устроился у моей подушки, я не возражала.

– Ты хоть представляешь, насколько ты страшный? – спросила я, почесывая его облезлую башку.

Мы будто заключили на эти несколько дней что-то вроде договора: я его кормлю, а он приходит и устраивается рядышком по ночам, когда тьма сгущается и понемногу застилает все вокруг.

И вот теперь я собралась договор расторгнуть. Слушала, как он орет, и задавалась вопросом: он умоляет меня его не отдавать или желает мне отправиться в ад – подлой обманщице, которая сначала вернула ему веру в жизнь, а потом снова засадила в переноску?

Соседка приоткрыла дверь и выставила в щель недоверчивый глаз. Внимательно изучила нас с ног до головы, не снимая с двери цепочки. Девушки вроде нас ей, наверное, нечасто встречались. К счастью, как только я ей объяснила, зачем мы приехали, она распахнула дверь настежь. Рассказала, что ездила в гости к внучке, которая недавно родила. И тут же согласилась забрать Репейника, хотя по рычанию, раздающемуся из переноски, можно было подумать, что мы привезли с собой тигра или льва.

– Кажется, он не очень доволен, – заметила она, скрестив руки на груди.

– Ну, это понятно! – воскликнула я. – Он не любит, когда его сажают в переноску, ему там страшно.

Честно говоря, мне и самой было не по себе. Я чувствовала, что поступаю жестоко, привезя кота туда, где все напоминает ему о том, что он потерял. Женевьев ничего не ответила, но я прекрасно слышала, как она настороженно цокала языком, забирая у меня переноску.

– Я уж думала, он сдох, проклятый. Ничего не ел, только слонялся по пустому дому. Я не хотела расстраивать Виолетт и говорила, что с ним все в порядке. Но на него достаточно было разок взглянуть, чтобы понять, что долго он не протянет. А однажды утром я его не нашла – ну и решила, что все, конец. Забился куда-нибудь в уголок и больше оттуда не выйдет. Они ведь от тоски могут помереть, звери эти. Я поэтому никогда не хотела их заводить, слишком тяжело, когда умирают.

У меня просто сердце разрывалось. Послушать соседку, так выходило, лучше бы бедный кот умер сразу же, как только уехала его хозяйка.

В переноске вдруг стало тихо. Сложил оружие? Или ждет, чтобы его выпустили, и тогда уже удерет как следует – чтоб никто не нашел?

– Вы ведь о нем позаботитесь? – спросила я.

Женевьев посмотрела на меня с глубоко оскорбленным видом.

– Послушайте, вы за кого меня принимаете? Конечно, позабочусь! Я обещала Виолетт, а я свое слово держу.

В карих глазах мелькнула печаль, и она произнесла помягче:

– Я вижу, что вы беспокоитесь, и это естественно. Бедняга кот совершенно не выносит разлуки, уж очень он к ней привязался, к своей Виолетт! С тех пор, как она уехала, тут очень пусто.

Она сжала губы, и я вдруг поняла, что, пожалуй, не один только кот здесь скучает по Виолетт. У Женевьев не осталось подруги – и не с кем было теперь посплетничать по утрам за чашечкой кофе. Странно, но на душе стало спокойнее, когда я увидела, как Женевьев расчувствовалась.

– Вы знаете, – сказала я, – а ведь мадам Флоран не так уж и далеко. Вы можете в любое время съездить ее навестить.

Соседка отшатнулась. Похоже, мысль о том, чтобы поехать в «Бель-Эйр», ей не очень нравилась.

– Это не так-то просто, – сказала она. – Нужно ехать на автобусе, целое путешествие. И к тому же это совсем не то…

– Вы правы, это другое. Но я уверена, что Виолетт была бы счастлива вас увидеть. Подумайте над этим.

Может, она боялась, что однажды тоже окончит свой век в доме престарелых? Сама я никогда не задумывалась над тем, каково бы мне было в один прекрасный день все бросить и последние годы жизни провести в таком месте. Мне нравилось работать со стариками, потому что меня до глубины души трогала их слабость и хрупкость. Здесь я чувствовала себя полезной, и для меня это было очень важно. Ничего общего с тем, каково мне пришлось год назад на практике в детском саду.

Дети не могли усидеть на месте, они шумели, кричали. Большую часть времени я занималась тем, что упрашивала их успокоиться, хотя на самом деле мечтала об одном: самой заорать на них так, чтобы они наконец заткнулись. Этот опыт потряс меня до глубины души. Я тогда решила, что я, наверное, ненормальная. Почти все девочки из нашего класса обожали работать с детьми. «Малыши такие миленькие!» – говорили они.

Может, дело в том, что у меня не было братьев и сестер? О причинах своей неудачи я могла лишь догадываться, но в одном была твердо уверена: брюзжание стариков нравилось мне гораздо больше, чем детсадовский хаос.

– Ладно, нам, пожалуй, пора! – поторопила меня Жюстин.

Она вся извелась – я видела, как она нетерпеливо постукивает по экрану телефона. Сеанс причитаний со старушкой начинал действовать ей на нервы.

– Да-да, иду.

Она была права, я что-то заболталась.

– Поезжайте спокойно, – заверила меня Женевьев. – Дам ему немножко побегать по дому, чтобы освоился. Все будет хорошо.

После всего, что она сказала до этого, последние слова доверия не внушали.

«Все будет хорошо». Так обычно говорят перед тем, как уколоть иглой, чтобы перестало болеть. Но ведь когда не болит, это еще не значит, что все теперь хорошо. Боль лишь усыпляют на время, и, проснувшись, ты обнаруживаешь, что она опять тут как тут.

Я в последний раз оглянулась на старую даму, пока она закрывала за нами дверь. Жюстин потянула меня за рукав.

– Ну вот, а теперь пойдем и оторвемся по полной! Кино и чипсы! А потом посплетничаем, будет круто!

Я улыбнулась, только совсем чуть-чуть. Она взяла меня под руку и прибавила:

– Слушай, Марго, добрый поступок на этой неделе ты уже совершила, так что перестань корчить такое лицо! Твой блохастый кот в порядке. Он в безопасности. Ты сделала все, что могла, чтобы ему помочь, и он теперь не твоя проблема.

В словах Жюстин был здравый смысл. Я все сделала именно так, как следовало.

Сунув руки в карманы, я пошла за подругой, заталкивая как можно глубже комок беспокойства, поселившийся внутри.

Кот теперь не моя проблема.

Глава 11. Круглый стол

Днем я спустилась в обеденный зал. Так торжественно тут называют большую комнату, в которой мы собираемся для совместных приемов пищи. Каждый день в один и тот же час, как в тюрьме. Я все-таки выбралась сюда, потому что обещала малышке, но я и представить себе не могла, насколько это окажется тяжело.

Во-первых, пришлось воспользоваться ходунками. Раньше я успешно от них отбивалась. «Я пока не инвалид!» – сказала я Антуану, когда он предложил купить мне эту штуку.

И вот – пожалуйста.

Старость – ее как-то совсем не ждешь, хотя прекрасно о ней знаешь. Изменения происходят исподволь, незаметно. Утром вдруг замечаешь набухшую вену, которой раньше не было. Кости начинают болеть, а потом еще что-то замыкает внутри, как в давно не смазанном механизме. Возраст подкрадывается потихоньку. Просто однажды понимаешь, что твой сын стал взрослым мужчиной, и только тогда осознаёшь, что сама-то ты уже старуха.

Сегодня это свершившийся факт. Я почти ничего не могу делать сама, у меня больше нет дома, и я приехала доживать свои дни в этом насквозь продезинфицированном месте. Плакать из-за этого – банально. Моя жизнь съежилась до размеров тесной комнатки, а здешние обитатели меня пугают, потому что я боюсь: вдруг я такая же, как они?

Мне указали на место за круглым столом. Было ровно шесть часов вечера, стол накрыли, и большинство пациентов расселись по своим стульям. Один даже повязал на шею салфетку. Неужели ему в самом деле не терпелось съесть то, что нам сейчас предложат?

– Добрый день, меня зовут Полетт Боссон, – обратилась ко мне огромная женщина, сидящая справа.

Поскольку я ничего не сказала, она продолжала:

– А вот Элизабет и Дениз Гроло. Они близнецы, – уточнила она, как будто я сама не в состоянии была это увидеть. – Жорж Пупляр и Альбан Шарбонье – наш младшенький, ему всего семьдесят шесть.

«Младшенький» не обратил на меня внимания. Он сидел в кресле немного сгорбившись и с отсутствующим видом смотрел в пустую тарелку.

– Инсульт, – шепнула Полетт, очевидно, возложившая на себя обязанность предоставить мне как можно более точные сведения обо всех.

Я заговорить пока не решалась. Не хотелось показаться невоспитанной, но слова опять застряли в горле. Над столом повисла кладбищенская тишина. Все ждали от меня какой-нибудь реакции, поэтому я наконец произнесла сдавленным голосом: «Я – Виолетт Флоран», – и положила руки на стол. Что еще я могла добавить? Пересказывать им свою жизнь я не собиралась.

– Вы очаровательны, – заметил Жорж Пупляр, задержав на мне взгляд.

Это был тот самый старик, который подмигнул мне в первый день. Он смотрел на меня оценивающе. Возможно, мне показалось, но, по-моему, он решил за мной приударить! Я раскраснелась, как девочка-подросток, которой впервые сделали комплимент. Он улыбался мне во всю ширину вставной челюсти, и я с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться в ответ.

– Не будете ли вы так любезны назвать мне дату своего рождения? – попросил он.

Подобная дерзость могла бы повергнуть меня в шок, но он смотрел на меня с таким искренним интересом, что я не стала посылать его к черту. Полетт сочла необходимым прийти мне на помощь:

– Жорж, вы не находите, что это в высшей степени неприлично – спрашивать даму о ее возрасте? Где ваши манеры, Жорж?!

Но он уже достал блокнот и не собирался отступать.

– Это у него такое хобби, – со вздохом пояснила Полетт. – Он знает дни рождения каждого из нас. Лучше ответьте ему, а то он очень расстроится. – Понизив голос, она добавила: – Необязательно говорить правду, можете и соврать.

На этих ее словах я почувствовала, как внутри у меня будто отодвинулся какой-то засов. Дурное настроение и решимость не обращать ни на кого внимания дали задний ход. Я вдруг увидела себя со стороны – капризный ребенок, который упивается собственной обидой, – и нашла это смешным. На мгновение мне показалось, что я вот-вот решусь ему ответить, но тут появилась сиделка, и все внимание переключилось на нее.

– На первое – суп из зеленых овощей, а дальше – пюре с куриным рагу, фруктовый йогурт и тарт с заварным кремом, – перечисляла она, как будто мы были в настоящем ресторане.

Меню состояло исключительно из тех продуктов, которые легко жевать. Но Полетт тем не менее спросила, нельзя ли попросить двойную порцию десерта.

Я ошибалась: это место было похоже не на тюрьму, а скорее на столовую в детском саду.

Продолжение ужина протекало все в той же детсадовской атмосфере. Близнецы договаривали друг за друга фразы, но без конца ссорились. Жорж трогательно заботился об Альбане. Пока Лили кормила того йогуртом, Жорж развлекал старика беседой, хотя бедняга и не мог отвечать. Полетт взялась посвятить меня во все местные традиции и привычки – думаю, просто чтобы помочь мне освоиться и успокоиться.

Я за весь ужин не произнесла почти ни слова. Только когда все поели, шутливым тоном объявила:

– Месье Пупляр, да будет вам известно, что я родилась двадцать пятого февраля тысяча девятьсот тридцать третьего года. Мне достанет такта не задать того же вопроса вам… Полагаю, вы намного старее меня.

Сидящие за столом расхохотались, и только сам Жорж Пупляр продолжал сидеть с самым невозмутимым видом. Тем не менее он открыл блокнот и аккуратно записал мою дату рождения, и глаза его при этом искрились, как шампанское. Просто невероятно: такое сияние среди всех этих морщин.

Я вернулась к себе в комнату в совершеннейшем ошеломлении. Я-то думала, что в мои годы меня уже ничем не удивишь. Но я ошибалась. Потому что, к великому моему изумлению, сегодня за ужином я не испытала ни скуки, ни тоски, ни даже неловкости.

Пожалуй, мне было немного приятно.

Глава 12. Состояние: безнадёга

Уже два дня в доме престарелых творится черт знает что. Одна сиделка и одна медсестра заболели, а им на замену никого не прислали. Ни минуты покоя. Лили прямо с утра отозвала меня в сторону, чтобы ввести в курс дела.

– Я понимаю, у тебя школьная практика, но ситуация очень напряженная. Я пока не смогу уделять тебе время, и нам даже придется просить тебя о помощи.

У нее был ужасно измученный вид и мешки под глазами. Она поправила сползшие на нос очки и ждала моей реакции. Я бросила ей одну из своих улыбок-бумерангов:

– Рада буду помочь!

Лили вернула мне улыбку и выдохнула с облегчением.

– Большое тебе спасибо, а то мы буквально с ног валимся. Ждем подкрепления. Должны прислать стажера с первого курса соцмеда[8], надеюсь, он быстро освоится. В любом случае на дополнительных сотрудников у нас нет средств. В общем, если все дружно возьмемся, может, справимся.

Я последовала за ней на второй этаж – развозить завтраки. Затем помогла с утренним туалетом шестерым подопечным, на каждого – не больше пятнадцати минут. Прием душа пришлось на несколько дней отложить.

– Надеюсь, к выходным девушки выйдут с больничного, – шепнула мне Лили. – Иначе придется нам мыть первым делом тех, кто ждет гостей.

Я просто онемела. Решила, что ослышалась. Что? Мы будем мыть под душем только тех старичков, которые выставлены на витрину? А остальные – те, что надежно запрятаны в своих комнатах, – пускай покрываются плесенью?

Но вот начался этот день, и я до самого вечера носилась как угорелая и постепенно все больше понимала, что Лили просто хотела объяснить мне, как обстоят дела.

Какова она – реальность этого места.

Иногда здесь приходилось выкручиваться и обходиться тем, что имеешь.

Персонала меньше, а работы – столько же.

Я испытала это на собственной шкуре. В то утро мне показалось, что мадам Боссон немного бледная. Она, как обычно, болтала, но видно было, что ей нехорошо. Помогая ей одеться, я спросила, как она себя чувствует.

– В полном порядке! – пошутила она и в доказательство похлопала себя по полному животу.

Только торта мне на этот раз не предложила, и это было странно. В прошлый раз я не решилась ей отказать, и она была рада возможности меня побаловать. Сунув в рот склизкое тесто, я в тот же миг об этом пожалела. Ну ничего, не умру, подумала я и, как сумела, изобразила благодарность. И все-таки торт определенно был просрочен, потому что у меня до самого обеденного перерыва во рту сохранялся привкус мыла. Теперь каждый раз, когда старички предлагают мне «сладенькое», я говорю: «Спасибо!» – и сую угощение в карман.

Но в тот день торта не было. Я торопливо ее умыла – надо было спешить в следующую комнату, – хотя не могла избавиться от ощущения, будто что-то не так. Ощущение жужжало над ухом как назойливая муха, а потом я о нем забыла. Весь день бегала взад-вперед, некогда было даже перекинуться парой слов с месье Пупляром, некогда послушать, как сестры Гроло ругаются на весь дом престарелых в целом и на меня в частности. Голова была до того забита делами и заботами, что места на разговоры в ней совершенно не осталось.

К вечеру моя норма рабочих часов была сильно превышена, но я не решилась ничего сказать. Когда пришла следующая смена, мы еле держались на ногах. Дежурная бригада работала уже десять часов, но согласилась остаться еще – ну как мне тут было жаловаться?

Дома я с папой почти не разговаривала.

– Ты поздно, – заметил он, глядя на меня встревоженными глазами.

– А, ничего.

Не хотелось признаваться ему в том, что я умираю от усталости. Он бы тут же затянул свою шарманку про то, что он меня предупреждал, и я бы опять взбесилась.

И все же сегодня, впервые с начала практики, во мне шевельнулась мысль, что, возможно, папа прав. В постель я рухнула совершенно без сил, но долго не могла уснуть: мышцы ног гудели, измученные стопы горели. Выдержу ли я такую гонку? Я представила себе, что мама здесь и я рассказываю ей, как прошел день. Уж она бы нашла слова, чтобы меня утешить, а может, просто обняла бы меня и я прижалась бы к ней, как в детстве…

Захотелось плакать.

Если бы со мной был хоть этот несчастный кот, он бы мне оглушительно поурчал в ухо. И я бы не чувствовала себя такой одинокой.

Я подумала, что надо бы позвонить соседке Виолетт и спросить, как там дела, и именно в эту секунду вырубилась и проспала до утра. Даже ничего не приснилось.

Следующие дни оказались такие же тяжелые. Я больше не ходила – только бегала. Заглянув в комнату к Виолетт, обнаружила, что она сама встала с кровати. Когда она вышла из ванной, мне показалось, что со дня нашего знакомства она еще никогда не была в такой хорошей форме.

– Какой у вас красивый наряд!

На ней была юбка в крупные цветы и сиреневый кардиган в тон.

– Ну а что… Нельзя распускаться! Раз я старая, это ведь не значит, что надо махнуть на себя рукой?

Виолетт улыбнулась, отчего морщин у нее на лице прибавилось, и коснулась пальцами ожерелья.

Ужасно она мне нравилась, эта бабуля. После эпизода с котом между нами возникла особая связь. Она тоже переживала непростой период, но смелости ей было не занимать, это точно. Я чувствовала в ней какую-то неведомую внутреннюю силу, которую она черпала уж не знаю откуда. Жизнь не скупилась и всё подкидывала ей страданий, но старушка не опускала руки.

Мне захотелось ее подколоть.

– Да ладно, признавайтесь, это ведь для Жоржа вы так нарядились?!

– Для Жоржа? Жоржа Пупляра? Деточка, вы шутите!

Она напустила на себя оскорбленный вид и залилась краской. Вот смех! Я продолжила, снимая простыню с кровати:

– Да вы что, Виолетт, не видите, как он на вас смотрит? Вы ему нравитесь, спорим?

– Только этого не хватало… Он же старее, чем я!

– А по-моему, красавец мужчина!

Виолетт захихикала.

– Ну… – протянула она. – Вообще-то, надо признать, он действительно довольно красив. Когда улыбается, можно даже подумать, будто у него свои зубы!

Мы обе закатились безумным хохотом. Я попыталась взять себя в руки и подхватила с тележки чистую простыню. Надо было торопиться, у меня была куча дел.

– В этом парике вы какая-то уж очень серьезная, – сказала Виолетт, когда приступ смеха прошел. – Он вас старит.

В тот день я выбрала парик брюнетки. Строгий пучок, без завитков и без челки. Продолжая перестилать постель, я объяснила:

– Это мой взрослый образ.

Я видела, что она ждет пояснения. Напряженно смотрит на меня. Я подумала, что, будь у меня побольше времени, я бы с радостью поболтала с ней по душам. Возможно, даже доверила бы ей такие вещи, о которых никогда и никому не говорила.

Слова будто балансировали у меня внутри, готовые вырваться на выдохе, но в конце концов я так ничего и не сказала. В последний раз разгладила простыню и с тяжелым сердцем направилась к выходу.

– Еще забегу! – бросила я, стараясь не думать о том, что говорю неправду.

График был такой плотный, что заглянуть к ней второй раз за день я вряд ли смогла бы. Виолетт прикрыла веки в знак согласия и повернулась к окну, устремив взгляд на железнодорожные рельсы, – за этим занятием я ее и оставила.

В тот день за старшую была Патрисия, и я за ней едва поспевала. Она трудилась без устали – ну прямо боевая машина. Я чувствовала, что мозг работает на пределе возможностей, меня распирало от вопросов. Неужели ей кажется нормальным то, что мы вечно куда-то несемся? Почему мы не можем остановиться и поговорить с подопечными? Они вообще живые люди или просто номера на дверях своих комнат? И не ошиблась ли я, когда решила, что мое место здесь, в этой профессии?

Патрисия ни о чем таком наверняка не задумывалась. Она шла напролом: быстро, сосредоточенно, эффективно.

– Скорее, ты слишком копаешься! – снова и снова повторяла она.

Я не задавала вопросов. Она не поймет, ей подобные сомнения неведомы. Я просто продолжала делать как она и к концу дня впала в состояние безнадеги.

Полнейшей депрессии.

Парик брюнетки ни капли не помог – я не чувствовала себя ни старше, ни мудрее. Пожалуй, завтра опять надену синий.

И вот именно в этот момент, когда я преисполнилась жалости к себе, я встретила Ромена. Точнее, именно в этот момент я на него налетела. Я торопилась в служебную комнату, потому что пора было сдавать дежурство, а он стоял как раз под дверью. Я со всего маху ее распахнула и оказалась в его объятиях.

– Поосторожнее нельзя?! – прошипела мне в спину Патрисия.

Медперсонал, находившийся в комнате, взорвался хохотом. Наверное, у меня вид был и в самом деле идиотский: уставилась на новенького как на инопланетянина. Но я действительно обалдела. При своих метре восьмидесяти я привыкла, что все парни в классе примерно того же роста, а некоторые даже ниже меня на несколько сантиметров. Но тут я уткнулась носом в мягкий торс и вынуждена была запрокинуть голову, чтобы где-то на следующем этаже увидеть лицо.

Этот тип был ростом не меньше двух метров, а телосложение у него было как у игрока в регби, который себя немного запустил. Халат был ему слишком тесен, ткань натянулась так туго, что пуговицы ее еле удерживали.

– Ты не ушиблась?

Он взъерошил рукой свои волосы, и без того торчащие во все стороны. Выглядел он так растерянно, как будто сам был виноват в том, что я в него врезалась.

Я и сама ужасно смутилась и только смогла презрительно произнести:

– Все нормально, но вообще-то мог бы и не стоять на дороге.

Он покраснел как мальчишка и поспешил отойти в сторону. Я тут же почувствовала себя ужасно из-за того, что нагрубила ему, и в то же время рассердилась, что он не стал защищаться. Когда я оказываюсь в неловкой ситуации, вечно думаю одно, а вслух говорю совсем другое.

Как шутит Жюстин, я девушка сложная и нужен декодер, чтобы меня расшифровать.

Глава 13. Катастрофы

На пятый день безумной гонки я поняла, что больше не могу. Одна из заболевших сиделок вышла, зато другая ушла в отпуск. Я чувствовала себя Флэшем Гордоном[9], выполняющим невыполнимое задание, – с той разницей, что во мне не было ничего супергеройского. Я бежала со скоростью сто километров в час за ускользающим временем и каждый вечер падала в кровать как подкошенная.

А на следующее утро как ни в чем не бывало начинала все заново.

Отныне я принимала полноценное участие в выполнении всех штатных задач.

– Терпение и труд все перетрут! – подбодрила меня Патрисия, когда я без сил рухнула на скамейку в раздевалке, чтобы помассировать натруженные в хлам ноги.

Вот умеет человек утешить в трудную минуту, ничего не скажешь.

К счастью, улыбки пока никто не отменял. Я раздаю их направо и налево, даже когда нет сил, – особенно когда нет сил. Это единственное, что можно делать для других, не выбиваясь из графика.

Мне очень не хватает разговоров со старичками, и я совсем перестала видеться с Виолетт. Она уже не сидит взаперти у себя в комнате. Теперь она обедает с подружками. Я заметила, что она стала еще внимательнее относиться к нарядам и прическе. Вступила в ряды бабуль-красотуль. По средам приезжает парикмахерша – моет головы, стрижет и укладывает. Старушки в очереди болтают как сороки. Я ужасно рада, что Виолетт стало повеселее.

С тех пор, как я начала работать по-взрослому, я многому учусь. Например, сегодня меня впервые оскорбили.

Старушка, которую я должна была разбудить, часто бывает агрессивна, Лили меня предупреждала. Я постучалась, чтобы предупредить ее о своем приходе, и включила свет. Пока – все как обычно. Но в тот момент, когда я подняла жалюзи и произнесла: «Доброе утро, мадам Бернье», – она рявкнула на меня – будто кулаком в глаз:

– А ты что здесь делаешь, сука?

Я не нашлась что ответить. Нокаут, на ковре, бабуля вырубила с одного удара. Это было настолько эпично, что, вместо того чтобы дать отпор, как сделала бы я в любом другом случае, я рассмеялась. По-дурацки, как ребенок, который услышал грубое слово из уст взрослого человека.

А старушка входила в раж. Да ей на меня начхать, да кем я себя возомнила, да я грязная шлюха, и она мне сейчас хорошенько вмажет, если я не заткнусь.

Поток ругани наконец привел меня в чувство. Смеяться я перестала, смех застрял в горле. На крики явилась встревоженная Лили. Она сразу поняла, что происходит.

– Ну же, мадам Бернье, нехорошо так разговаривать с нашей новенькой практиканткой. Посмотрите только, как вы ее напугали!

Бабулька притихла и уставилась на меня сверкающими глазками. Хоть я и понимала, что она не в своем уме, я готова была поклясться: она вдруг улыбнулась.

– Давай-ка, Маргерит, ты поработаешь шваброй, а я пока займусь нашей ораторшей.

Дважды упрашивать меня не пришлось. Никогда бы не подумала, что могу так обрадоваться просьбе вымыть пол.

Когда мы вышли, Лили сказала мне:

– Не обращай внимания, такое тут случается. Никогда не принимай это на свой счет. Здесь нет ничего личного. Видишь, старость разрушает не только тела…

Я размышляла над этим все дежурство. Неужели и я тоже в старости стану злой? А потом вспомнила фразу «А я предупреждал!», которой папа наверняка не упустит случая воспользоваться, если я расскажу ему о случившемся. Ну что ж, я закинула за спину волосы и решила, что в следующий раз, когда кто-то из старичков начнет говорить мне гадости, отвечу пуленепробиваемой улыбкой. Осталось только отточить технику.

А однажды утром, в самом начале дежурства, разразилась катастрофа. Это было почти как врезаться в стену на полном ходу.

Я только вошла в комнату к мадам Боссон. Лили просила меня ее разбудить. Я включила свет и шагнула к окну – и тут увидела ее.

Бесформенная масса на полу.

Мадам Боссон упала и теперь лежала и не двигалась.

– Полетт! Полетт, вы меня слышите?

Я в панике коснулась рукой ее бледной кожи. Она была совершенно ледяная, но на шее прощупывался пульс. Мною внезапно овладело сосредоточенное спокойствие, разом пришло на ум все, что мы проходили на тему первой помощи. Дотянувшись до кнопки звонка, я не переставала с ней разговаривать:

– Полетт, я рядом, откройте, пожалуйста, глаза!

Потом перевернула ее на бок и укрыла одеялом.

– Полетт, я здесь. Не беспокойтесь. Полетт, просыпаемся!

Веки ее дрогнули, и я подумала, что она сейчас придет в сознание, но нет. Вошла Патрисия и с одного взгляда оценила ситуацию. Пощупала пульс и отправила меня за медсестрой.

– Скажи, чтобы захватили носилки!

Я выбежала в коридор, и после этого все стало происходить ужасно быстро. Приехала скорая, и мадам Боссон увезли в больницу.

А мне пришлось вернуться к обычным утренним заботам.

Только теперь все было по-другому.

Каких-то двадцать минут назад я неслась как угорелая, стремясь поскорее преодолеть финишную прямую. Теперь же двигалась как на замедленном воспроизведении, сама не своя. Я сошла с рельсов, но никому не было до этого дела.

Мы обходили комнаты вместе с Патрисией. Единственное, что она сказала после случившегося:

– Странно, бортик кровати был опущен.

– Наверное, она его сняла, чтобы пойти в туалет, – предположила я.

– Да, наверное.

Но по голосу слышно было, что она так не думает.

Виолетт спросила, какие новости.

– Никаких, – сказала Патрисия. – Надо дождаться, пока проведут обследования. А торопить их там ни к чему…

Она говорила голосом без эмоций – таким делают объявления на вокзалах. Казалось, произошедшее ее ничуть не трогает, она даже не беспокоится. У меня из головы никак не шла мысль о том, что Полетт ведь может больше не вернуться. Неужели когда-нибудь и для меня тоже потеря подопечных станет настолько обычным делом, что я не буду испытывать по этому поводу никаких чувств?

Виолетт показалась мне такой маленькой в своей огромной кровати! К завтраку она даже не притронулась.

– Все будет хорошо, – заверила я ее, надеясь успокоить.

Какой бред. Я продолжала заниматься делами и одновременно размышлять над тем, как же я продвинулась в искусстве вранья. Ведь после того, как ты увидел на полу неподвижное тело человека, вряд ли все будет хорошо.

Виолетт опустила взгляд в тарелку.

– Не волнуйтесь, детка, – сказала она с отважной улыбкой. – Полетт выкарабкается. Мы все здесь куда крепче, чем кажемся.

Ну вот – в итоге она меня утешает, а не я ее.

– Обязательно, – согласилась я. – Полетт – боец!

Если притворяться, будто во что-то веришь, это может стать правдой?

Я ушла со странным вязким привкусом во рту. Хотелось блевать. Фраза Виолетт «Она выкарабкается» разбудила в памяти то, о чем мне бы очень хотелось забыть.

——

Это произошло после Аварии. Я почти двое суток пролежала в коме. На то, чтобы приподнять веки, понадобилось такое огромное усилие, что я в ту же секунду опустила их обратно.

Папа сразу поднял тревогу. Вокруг меня забегали медицинские работники – было похоже на иностранный фильм без перевода: звуки я слышала, но смысл слов до меня не доходил. Позже, гораздо позже я проснулась уже по-настоящему. Горло раздирала мучительная жажда, и я издала жалобный стон. Папа, спящий рядом в кресле, мигом вскочил.

Я взглядом указала на стакан с водой, стоящий на тумбочке, и папа поднес к моим губам соломинку. В горло потекла освежающая жидкость. Никогда еще глоток воды не доставлял мне такого наслаждения.

Я снова опустила голову на подушку, голова болела просто адски, и тут, одним махом, я все вспомнила.

Ссора в машине.

Мамины крики.

Папино непроницаемое лицо.

И удар.

Я осознала, что мамы с нами в палате нет. Может, она вышла за кофе?

– Мама? – выговорила я так тихо, как будто просто выдохнула.

Папа, отведя глаза, прошептал:

– Она…

Его губы дрогнули, но из них не вырвалось больше ни звука. Он не находил слов, чтобы произнести непроизносимое. У меня вырвался стон, перешедший в крик, который разорвал тишину:

– Нет. Нет. НЕТ!

Неправда. Такое не может происходить на самом деле. Сердце сорвалось с места. Врачи врут, будто это всего лишь мышца, я ведь прекрасно почувствовала, как оно рассыпалось на кусочки, по-настоящему разбилось. Боль пронзила череп, раскалила его добела, и я потеряла сознание.

Когда я очнулась, папа по-прежнему сидел рядом. Он всматривался мне в лицо, заглядывал в глаза, будто хотел вытащить из бездны, в которую я провалилась, хотел вернуть меня обратно.

Он взял меня за руку и прошептал: «Не волнуйся, доченька, я здесь. Мы выкарабкаемся».

Мысли вертелись, путаясь и наталкиваясь друг на друга. Я была в состоянии шока. Раздавлена горем. Мир, который распахнулся передо мной, мир без мамы, – такой мир был мне не нужен. И к тому же в мозг проникла одна отвратительная мысль, ядовитее любой отравы.

Это папа спровоцировал ссору. Он обвинял маму, из-за него она разнервничалась, их голоса грохотали на весь салон, и он гнал на слишком высокой скорости.

Он был виноват в Аварии.

Когда я спросила у него, что произошло, он придумал, будто машину занесло на луже масла, пролившегося из грузовика. Но я-то знала правду. Если бы он был внимательнее, если бы не устроил ссору, тогда и управление не потерял бы.

И тогда мама бы не погибла.

Эта мысль превратилась в уверенность, и все мое тело охватила ярость, обжигающая, будто лава.

Я повернула голову к окну и отняла у папы руку. Сказала приглушенным голосом:

– Ты мне делаешь больно.

Глава 14. Карнавал чудовищ

Полетт вернулась вчера вечером. Она рассказала мне, как несколько часов лежала на каталке в приемном покое больницы под одной тонкой простынкой и дрожала от холода. Я навестила ее сегодня утром, рука и часть лица у нее всех цветов радуги. От красного к синему и фиолетовому – зрелище не из приятных. На лбу выросла огромная шишка, размером с перепелиное яйцо, я такого не видела с тех пор, как Антуан был маленьким.

Я села в кресло.

– Ну и угораздило же тебя!

– А чего ты хотела, я ведь каскадерша!

Она рассмеялась из-под распухшей губы и поморщилась – смех причинял боль.

– Хотела встать и сходить в туалет… И покатилась по полу, как картофелина из мешка.

Я сделала вид, что шутка меня насмешила, но что же забавного, если человек не может сам сходить пописать?

– Я тоже уже несколько раз получала по физиономии, – призналась я.

Я еще никому об этом не рассказывала. Как будто в неспособности держаться на ногах есть что-то постыдное.

Мы обменялись взглядами, и я подумала, что с тех пор, как я сюда приехала, мы успели стать кем-то вроде подружек. А ведь вначале, видит Бог, ее вечно приподнятое настроение меня ужасно раздражало. Но потом, понемногу (тут все дни протекают очень медленно), я начала с нетерпением ждать походов в столовую. Ждать минуты, когда снова увижу ее, снова увижу их всех.

И вот сейчас я смотрю на нее, на эту бедную старушку, и думаю о том, что ведь на ее месте могла быть я. Да и кто угодно из нас.

Она вырвала меня из задумчивости, скомандовав:

– Ладно, иди поешь с нашими трухлявыми пнями!

И я ушла, пообещав скоро вернуться.

Мысль, острая как шип, впилась так, что не выдернуть: она могла умереть. Мне от этого стало по-настоящему страшно.

Когда я спустилась в столовую, атмосфера там оказалась довольно мрачной. Стулья немного сдвинули, чтобы замаскировать пустое место, образовавшееся из-за отсутствия Полетт, но ведь она – душа компании. Без нее шутки Жоржа кажутся плоскими и ссоры близнецов никого не забавляют.

Мы поговорили о напряженной обстановке, которая царит в «Бель-Эйр» на этой неделе. Персонал из кожи вон лезет, чтобы все работало как обычно, в надежде, что резиденты ничего не заметят.

Сегодня объявили, что приближается Марди` гра[10], последний день перед Великим постом, и мы должны состряпать себе костюмы, чтобы прошествовать в колонне вместе с детьми из соседней школы. Какая нелепая фантазия! Я набросилась с расспросами на Маргерит, которой поручили это увеселительное мероприятие.

– Что за странная мысль – перемешивать старых и малых?

– Чтобы создать связь между поколениями, – объяснила она мне самым серьезным тоном.

Еще этой затеей занимается новый санитар, кажется, его зовут Ромен. Парень высоченный, полноватый и, похоже, способен сохранять спокойствие в любых обстоятельствах.

Сначала я участвовать отказалась. В комнате отдыха повесили огромную афишу, рядом с рождественскими фотографиями, которые, по правде говоря, уже начинают слегка протухать.

УСТРОИМ КАРНАВАЛ ВМЕСТЕ!

Приглашаются все таланты: портные и портнихи, вязальщики и вязальщицы и вообще все любители и любительницы мастерить.

Место встречи: столовая, с 16:00 до 17:30 с понедельника по пятницу.

Скука и ерунда. Я вообразила себе эту картину: компания старых куриц за безумной болтовней вяжет дырявые свитера. Вот уж увольте.

Маргерит за завтраком обходила столы – ей, очевидно, поручили приободрить войска.

– Будет классно! Я уверена, мы здорово повеселимся. И потом, никто не заставляет вас участвовать в шествии. Можно просто шить костюмы.

Я смотрела на нее молча: мне казалось, она слегка перегибает палку. У Элизабет сделалось мечтательное выражение лица – ей эта идея, похоже, понравилась.

– Возможно, будет приятно…

– Приятно! – фыркнула Дениз. – Детишки, которые орут тебе в слуховой аппарат, – это так заманчиво!

Я поддержала ее, молча кивнув. Но малышку было не остановить.

– Ну вы же не сдадитесь вот так сразу! Виолетт, вы ведь, кажется, раньше были учительницей или кем-то вроде того? Не говорите мне, что испугались нескольких несчастных детишек!

Коварная девчонка. Решила перетянуть меня на свою сторону.

– Представляю себе, какой у нас получится карнавал чудовищ, – проворчала я.

Она посмотрела на меня, подперев бока кулаками, и я подумала, что сейчас она станет со мной спорить. Но она вдруг воскликнула:

– Слушайте, Виолетт, а это мысль! Пускай это будет наша тема для костюмов – чудовища!

Все пришли в восторг.

– Некоторым и костюм не понадобится, – произнес Жорж Пупляр своим знаменитым тоном – непонятно, шутит или говорит серьезно.

С этого момента все только и обсуждали карнавал. Большинство резидентов записались в мастерскую. Даже Альбана, безвольно сидящего в кресле, – и того записали.

– Те, кто не очень силен в работе руками, пускай тоже приходят, – настаивала Маргерит. – Будут морально поддерживать остальных!

Ее предложение вызвало неописуемый восторг – ну просто событие года, не иначе! Вот так и я оказалась замешана в эту историю.

Глава 15. Май 1968‐го

Старики просто на ушах стоят! Когда директриса попросила меня организовать карнавальную мастерскую, я подумала: «Ну хоть отдохну, два часа посижу на стуле в свое удовольствие».

Ага, как бы не так!

На первую встречу мастерской я притащила материалы (пряжу, ткань, папиросную бумагу, картон) и раздобыла каталоги карнавальных костюмов, чтобы подопечным было откуда черпать идеи. Бабульки, листая страницы, впали в полнейший восторг и стали выбирать костюмы, которые понравятся детям. Дедушки высказывались по каждому поводу и ни с чем не соглашались. Стоял жуткий шум, и неразбериха творилась хуже, чем у мелкоты в детском саду. Если бы не Ромен, они бы так до сих пор и не решили, кто во что нарядится.

Но вот когда я узнала, что подготовкой карнавала буду заниматься с ним в паре, то страшно разозлилась!

Он слишком высокий, слишком толстый, слишком добрый.

Всё – слишком.

К тому же после Аварии мне вообще тяжело общаться с людьми. Когда я впервые привела домой Жюстин, папа ляпнул что-то вроде: «О, как я рад с тобой познакомиться, Маргерит к нам никого не приводила с тех пор, как…» – ну и умолк. Ясное дело, я никого не приводила, ведь у меня теперь и друзей-то толком нет. Кроме разве что друзей в соцсетях, но они не считаются. Как и те, с которыми просто здороваешься и прощаешься, когда встречаешь в лицее. Я только один раз попыталась подружиться с девочкой, но обломалась.

Мы с ней пошли в парк рядом с библиотекой, и через пять минут она у меня спросила, как бы между прочим, зачем я ношу парик.

«Это просто для стиля или есть какая-то более стремная причина?»

Лицо у нее при этом было такое, как будто она заранее наслаждается тем, что я ей сейчас расскажу.

Вот мерзость.

С тех пор я не очень-то доверяю людям. Только со старичками могу немного расслабиться. Они ни о чем не спрашивают. То ли из вежливости, то ли догадываются, что мне не слишком приятно говорить на эту тему. А может, им просто плевать. Так или иначе, ни один из них ни разу не спросил у меня про волосы.

Ну а от Ромена я все-таки решила держаться на безопасном расстоянии. Только в этом особенно и надобности не было, потому что он меня вообще не замечал. Ему достаточно было просто явиться – с этим его лицом невозмутимого великана, – и старушки уже пищали от восторга. В тот раз ему хватило тридцати секунд, чтобы разрулить ситуацию.

– Так, все идеи записываем вот на эту доску, – объявил он, взмахивая фломастером, как рыцарь взмахнул бы шпагой.

– Чур, я вяжу шарф Гарри Поттера! – одновременно выкрикнули близняшки.

Они посмотрели друг на друга, и Элизабет нахмурила подведенные брови.

– Гарри Поттером буду я, а ты можешь быть Роном или Гермионой.

– Ну нет! – возмутилась Дениз. – Почему всегда ты должна быть главной?

– Значит, так! – перебил их Ромен. – Никакой проблемы нет: пускай будут два Гарри!

И написал на доске: «Гарри Поттер».

– Мы обожаем эту книгу… – начала Элизабет, и не думая больше спорить.

– …нам внук про нее рассказал, – миролюбиво закончила Дениз.

– Кто займется плащом?

Взметнулись руки, и четыре бабульки сказали, что они непревзойденные швеи.

– Всем найдем работу, – пообещал им Ромен.

Наконец список был готов. Старушки забросили тему чудовищ, потому что у них появилось много других идей.

Вот что было на доске:

•  новогодняя елка;

•  овца;

•  Бэтмен;

•  бретонский крестьянин (интересно, как выглядит бретонский крестьянин?);

•  гроздь винограда;

•  Дед Мороз;

•  Снегурочка.

Все шло хорошо, пока две старушки не поспорили из-за разницы во взглядах на манеру шитья.

Случился конфликт.

– Сначала надо построить выкройку, – говорила одна.

– Можно просто взять за образец платье той, кому шьешь костюм, – говорила другая.

– Мадам, я, между прочим, была профессиональной портнихой!

– И что с того? Ведь с моим методом дело пойдет гораздо быстрее!

– Старая кошелка!

– Вот так, значит, себя ведут «профессиональные портнихи»?!

В какой-то момент стало понятно, что бабульки сейчас начнут сражение на вязальных спицах, но смертоубийство предотвратил твердый голос:

– ТАЙМ-АУТ!

Ромену даже тон повышать не пришлось, все равно голос прозвучал ужасно внушительно, я и не подозревала за ним такого таланта. Ну и все остальные уставились на него в изумлении, не только я.

– Не надо нервничать, – сказал он. – Предлагаю каждой из вас сшить по костюму. Тем способом, который вы предпочитаете. Я уверен, что оба выйдут отлично.

Бабульки сразу успокоились. Заключили перемирие, и все наладилось. Старушки, которые не хотели наряжаться в карна-вальные костюмы, взялись помогать в их создании, и работа распределилась более-менее поровну.

– Возможно, я ошибаюсь, – прошептала мне Виолетт, – с первого взгляда и не скажешь, но, похоже, парень знает, как повести за собой войско!

Ну да. Он неплохо выкрутился. Но меня не так-то легко впечатлить. Я еще не была готова менять о нем мнение.

В последующие дни все усердно трудились. Обстановка стала поспокойнее. Большинство старушек, довольные тем, что у них появилась цель, со всей серьезностью принялись за дело. А остальные просто с удовольствием сидели с ними рядом, болтали и давали советы.

– Она решила ничего не делать и явиться на все готовенькое! – сказала Виолетт о мадам Боссон, которая медленно восстанавливалась после падения.

Можно было подумать, будто Виолетт ворчит, но я прекрасно видела, как она рада, что Полетт чувствует себя лучше. Что же до Альбана, то он по-прежнему сидел в своем кресле с потухшими глазами.

– Пусть побудет среди людей, ему полезно, – заявил Жорж, устраивая кресло в углу.

– Совершенно с вами согласен, – поддержал старичка Ромен, усаживаясь на табурет, который жалобно заскрипел под его огромным телом.

Я бросила на него скептический взгляд, он же ограничился тем, что посмотрел на меня ничего не выражающими глазами. Невозможно догадаться, о чем он думает. Он наверняка классно играет в покер. Я повернулась к нему спиной, плевать я хотела на этого типа.

Если исключить необходимость постоянно терпеть его присутствие, руководить мастерской мне нравилось. Глоток свежего воздуха среди безумных рабочих будней. Патрисия в последнее время придиралась ко мне еще больше, чем обычно. Почти постоянно в чем-нибудь упрекала, вечно я все делаю слишком медленно и недостаточно хорошо…

– Патрисия слегка на взводе, да? – спросила меня Виолетт.

Моя бабулечка – настоящий телепат, это же надо! Я попыталась увернуться и сменить тему разговора.

– У меня не получается! – сказала я, протягивая ей лоскут фетра.

Своими немного скрюченными пальцами Виолетт показала, как закрепить лоскут с помощью клея для ткани.

– Пришивать необязательно, я всегда делала как быстрее.

– В вашей глуши что, тоже устраивали карнавалы?

Я прикусила язык, но было поздно. Надо мне следить за словами. К счастью, она совсем не обиделась и объяснила:

– Я каждый год готовила карнавал с учениками, так что костюмов за свою жизнь переделала целое море.

Благодаря инструкциям Виолетт очень скоро плоская шапка у меня в руках приобрела объем. Я мастерила фиолетовый головной убор для костюма грозди винограда. Мне вспомнились все отвратительные задания по труду, которые приходилось выполнять в колле`же[11]. Вот бы наша училка сейчас обалдела!

Но Виолетт вернулась к прежней теме:

– Персоналу, похоже, приходится нелегко.

Я опустила фетровый пирожок на стол:

– А вы, я смотрю, умеете настоять на своем.

Она подняла на меня свои голубые, почти прозрачные глаза. Когда встречаешься с ней взглядом, кажется, будто погрузился в глубокий колодец, наполненный мудростью. Из которого так просто не вынырнешь.

– Я здесь уже больше месяца, я не глухая и не слепая. Я прекрасно вижу, что дела в «Бель-Эйр» идут не очень. Ведь это заведение далеко не низшего пошиба, и все же ощущение такое, будто тут не хватает персонала.

Несколько секунд я боролась с искушением все ей откровенно рассказать. Мне бы очень хотелось признаться, в каком адском ритме нас вынуждают работать. Поделиться тем, как мне обидно, что на каждого подопечного катастрофически не хватает времени. Высказать вслух все свои сомнения и страх, от которого скручивает живот, – страх, что я все-таки с самого начала ошиблась с выбором.

Но я промолчала.

Да, мы стали очень близки, и да, я чувствовала, что она готова выслушать все, что я захочу ей рассказать, но, как ни крути, она была пациенткой, и я не имела права с ней откровенничать.

Она немного подождала, наблюдая за мной своими прозрачно-голубыми глазами. И снова принялась за рукоделие.

– Если что, о своем недовольстве всегда можно заявить, – сказала она.

– Как будто кто-нибудь станет нас слушать! – вырвалось у меня. – Вы, может, и в Деда Мороза верите?

Она как ни в чем не бывало улыбнулась и сказала:

– Можно устроить манифестацию. Я, если хотите знать, участвовала в Мае шестьдесят восьмого[12].

И она сосредоточилась на работе, будто не заметив, что за нашим разговором с интересом следят все собравшиеся.

Глава 16. Революция

Слова Виолетт поплыли по воздуху, легкие и покалывающие, точно пузырьки шампанского. Они растворились в пространстве столовой и разбудили в собравшихся жажду бунта.

А моя дорогая бабуля ни о чем и не догадывалась. Мне даже показалось, что, упомянув Май 1968‐го, она перенеслась куда-то далеко-далеко. Будто мысли о том времени утащили ее обратно в прошлое. Вид у нее был печальный – как у всякого, кто погружается в давние воспоминания. Я пообещала себе зайти проведать ее в конце смены.

Но на это, конечно, не хватило времени.

На следующий день пузырьки распространились уже повсеместно: «Бель-Эйр» бурлил и клокотал. Повсюду говорили об одном – о революционном карнавале. Во всех комнатах и коридорах шепотом произносились слова «транспаранты», «манифестация» и «хватит, надоело!». Резиденты дома престарелых хотели, чтобы им уделяли больше внимания, сиделки восклицали: «Так продолжаться не может!», и медсестры были с ними солидарны.

«Воскресенье – день посещений, – думала я. – Надеюсь, все как-то поутихнет».

Но и к воскресенью ничего не поутихло.

Языки развязывались, старики делились с родными сначала мелкими проблемами, а потом и самыми серьезными. Дочь Полетт спросила у меня, верны ли слухи и в самом ли деле готовится забастовка, потому что ей все-таки хотелось бы знать о подобных планах. Мужчина в футболке, забрызганной краской, перед уходом задержался и сказал, что готов присоединиться к митингу.

– Я рабочий, как и мой отец. Когда я был маленьким, он носил меня на плечах на каждую первомайскую демонстрацию. Мы ни одной не пропустили. Ну а теперь моя очередь толкать его коляску. Я знаю, чего он хочет, пусть он и не в состоянии это сказать словами.

Так я поняла, что его отец – Альбан.

Вечером в раздевалке обстановочка была жаркая. Судя по всему, я вошла в самый разгар спора. Патрисия и Клодин, медсестра лет сорока, стояли друг перед другом, как собаки, приготовившиеся к схватке. Из-за их спин на меня искоса поглядывали три другие сотрудницы. Супердружелюбная атмосфера. Не успела я открыть шкафчик, как наступление началось.

– И ей еще хватает наглости вести себя так, будто она к этому не имеет отношения!

Палец Клодин был направлен на меня. Тревожные складки в уголках рта, кожа с красными прожилками, мешки под глазами – вид совершенно измученный.

– Оставь ее в покое, – приказала Патрисия.

– А чего ты ее защищаешь? Вся эта чушь про манифестацию не на ровном месте появилась! Кому пришло в голову превратить карнавал в революцию? Весь этот цирк – из-за нее!

Патрисия надела куртку и аккуратно застегнула все кнопки до самого верха.

– Не говори ерунды.

Но медсестра выпятила нижнюю челюсть и схватила меня за плечо:

– Это ты во всем виновата!

Я попыталась отбиться:

– Честное слово, я тут ни при чем!

Ее лицо, искаженное злобой, было просто чудовищно, я перепугалась до смерти. Стояла, вдавившись в шкафчик, и отступать было некуда. Я даже всерьез подумала, что сейчас она мне врежет. Но тут Патрисия, не теряя самообладания, встала между нами и толкнула Клодин так сильно, что та рухнула на скамейку.

– Хватит! – рявкнула Патрисия хриплым голосом. – Маргерит не виновата. Недовольство росло так давно, что ты уже даже не в состоянии понять: то, что происходит, должно было произойти.

– Правда, Клодин, вообще-то нам давно надо было как-то отреагировать, – подхватила сиделка, с которой я никогда не работала. – Резиденты предложили протестовать, чтобы помочь нам. Им тоже это надоело… Ведь мы все в одной лодке.

Медсестра опустила глаза и уставилась на свои руки, шершавые от непрекращающегося мытья и уборок. После этого она торопливым шагом вышла, бросив через плечо:

– Если вы думаете, что все исправится просто потому, что мы начнем жаловаться, то вы – кучка несчастных дурочек!

Дверь за Клодин с грохотом захлопнулась, и ее гнев повис в воздухе подобно облачку пара.

Я опустилась на скамейку, потрясенная до глубины души. Не знаю, что поразило меня больше: то, что Клодин обвинила в назревающем восстании меня, или то, что Патрисия, которую я считала холодной, суровой и неприступной, вдруг встала на мою защиту.

Я вышла на улицу, в полную темень. Тяжелые ворота расступились, морозный воздух наполнил легкие, оживляя меня и встряхивая. Я быстро зашагала к автобусной остановке. Зима забралась мне под куртку, и это было здорово после раскаленной жары «Бель-Эйр». Я притопывала ногами, чтобы согреться, и вдруг в голос расхохоталась при мысли о моих дорогих старушках, которые замышляют революцию вместо того, чтобы спокойно жевать фруктовое пюре, сидя перед телевизором за просмотром «Любовного огня».

– И часто ты так хохочешь одна в темноте?

Сердце дрогнуло, и я в буквальном смысле подпрыгнула. В темном углу остановки стоял Ромен и смотрел на меня своим непроницаемым взглядом.

– Черт, ну ты меня и напугал! Чуть сердце не разорвалось! Мог бы сказать, что ты здесь.

Губы его растянулись в насмешливой улыбке – конечно, насмехался он надо мной.

Приехал автобус.

– Главное – не прекращай смеяться! – обернувшись, бросил мне Ромен.

Двери за ним закрылись, а я так и не придумала, что крикнуть в ответ.

Глава 17. Медленный яд

Не знаю, почему я вдруг вспомнила Май 1968‐го. Об этом периоде своей жизни я обычно не говорю.

Точнее, никогда не говорю.

Видимо, потеряла бдительность среди всех этих горемык, которые только и знают, что галдеть, – ну чисто дети. Но стоило сказать, что я в этом участвовала, и начались расспросы. Всем стало интересно, как там все происходило и почему. Мне кажется, это было так давно, и все-таки… Когда в памяти возникло то время, когда в памяти возник он, вспышка оказалась такой яркой, что я едва не ослепла. Слышала отголоски разговоров вокруг, но сама была не здесь.

Я испытала боль, которой совсем не ожидала. Я-то искренне полагала, что давным-давно похоронила прошлое. А ведь оно повлекло за собой столько последствий! И не тот ли самый момент из прошлого привел меня в итоге сюда?

На следующий вечер Маргерит заглянула со мной поздороваться. Вид у нее был встревоженный: как будто почувствовала, что я глубоко погрузилась в воспоминания и теперь не сразу смогу всплыть обратно на поверхность. Она застыла на пороге.

– Я уже ухожу и вот зашла посмотреть, все ли у вас в порядке.

Я была в ночной рубашке и вдруг почувствовала себя хрупкой и беспомощной на своей медицинской кровати. И разозлилась за это на девочку-сиделку.

– Да-да, все в порядке. Как видите, я все еще способна переодеться самостоятельно!

Я говорила сухим тоном, намекая на то, что она может идти себе дальше. В конце концов, имею я право спокойно предаться воспоминаниям, чтобы никто меня не отвлекал? Но она в ответ улыбнулась той особенной улыбкой, которая означает: «Можете говорить что хотите, меня так просто за дверь не выставишь!», и внезапно я поняла, что мне больше не хочется, чтобы она уходила. Я попросила ее войти.

– Только ненадолго, – сказала она, шагнув через порог. – У меня закончилась смена, и я просто труп!

Я не стала с ней спорить, выглядела она и в самом деле не очень. Под глазами серые круги, и все лицо как-то осунулось.

– Они вас слишком сильно нагружают. Если вы и дальше будете так вкалывать, то скоро сломаетесь.

Она рухнула на единственный в комнате стул.

– По идее, на следующей неделе должно стать поспокойнее, все сотрудники будут на месте.

– Думаете, тогда все наладится?

Лично я в этом сомневалась. Когда оказываешься здесь взаперти, как я, можно сколько угодно смотреть по сторонам и наблюдать. И то, что я здесь вижу, не вызывает ощущения, будто все к лучшему в этом лучшем из миров. Но я промолчала.

– Я зашла к вам еще и потому, что вчера вы показались мне очень… грустной. – Маргерит не сразу подобрала нужное слово. – Ну, помните, когда заговорили про Май шестьдесят восьмого.

А она проницательна. В голове закружились обрывки образов, и я подумала: а что, если…

– Вам было бы интересно об этом узнать?

Она хлопнула ресницами в знак согласия, и я сказала себе: ну а что такого? Возможно, если хоть немного рассказать о том, что тогда происходило, ко мне вернется сон?

И я принялась разматывать свою историю: тянула за нить в надежде добраться до середины запутанного клубка.

– Май шестьдесят восьмого… Это было так давно. Мне тогда только исполнилось тридцать пять. Я уже лет пятнадцать преподавала и вела вполне благопристойную семейную жизнь. Муж мой тоже был учителем, работал в маленькой коммуне. Я была родом из рабочей семьи, поэтому очень быстро оказалась в гуще событий. Правда, от настоящего эпицентра, который бурлил в Париже, мы находились далеко. В Париже были люди, которые хотели воспользоваться всеобщим недовольством, чтобы добиться того, чего им не удалось добиться прежде. Повышения мизерных зарплат, социальной справедливости… Леон, мой муж, дежурил во время захвата педагогического института, чтобы не позволить хулиганам там все разнести, а я осталась в штабе союза мастерить транспаранты и готовить еду для бастующих. Когда я думаю об этом сейчас, то понимаю, что мы тогда боролись за равенство, но в итоге бутерброды революционерам делали мы, женщины.

Я натянула одеяло, меня вдруг пробрал озноб.

– Я хотела изменить мир, я в это правда верила.

– Но… неужели вам не было страшно там, на демонстрациях?

– Ну, вообще-то мы в основном разговаривали. Конечно, на улицы тоже выходили, но не так грандиозно, как в столице. Пели, выкрикивали лозунги, но беспорядков не устраивали. К вечеру я была совсем без голоса. Помню, как мы беспрерывно следили за развитием событий, приклеившись к приемникам. Это была настоящая лихорадка, мы были охвачены этой энергией и в то же время ощущали ее защиту. В молодости мы думаем, что с нами ничего плохого не случится!

Маргерит вдруг замотала головой, не соглашаясь:

– Нет, это не так. В молодости как раз очень хорошо понимаешь, что с тобой в любой момент может произойти что-нибудь ужасное!

Она коснулась рукой парика – прямого синего каре, и я подумала, какого, интересно, цвета ее настоящие волосы.

Конечно, она была права. Но событие, которое перевернуло мою жизнь, свалилось мне на голову, когда я его совершенно не ждала. Было ли оно ужасным? Разматывая нить своей истории, я так до сих пор и не упомянула о встрече с Андре. Нераспутанный узелок.

– Я провела четыре ночи под замком в здании завода, и это были самые безумные мгновения всей моей жизни.

Да, безумные – лучшее определение для тех дней. Безумные и чудесные одновременно. Я тогда совершенно потеряла голову. Красавец оратор, прибывший из Парижа, сразил меня наповал. А когда я пришла в сознание, он уже уехал, а я была беременна, хотя прежде нам с Леоном все никак не удавалось завести ребенка.

Я на секунду остановилась, но в этой тишине не ощущалось неловкости.

– Спустя девять месяцев родился мой сын Антуан.

Маргерит удивленно вытаращила глаза.

– Но ведь вы говорили, что ваш муж был тогда далеко.

А она умеет читать между строк, эта девочка. Ну что ж, я продолжала распутывать свой клубок.

– Муж был счастлив, когда у нас родился сын. Он стал для него прекрасным отцом.

Это правда. Мы действительно были счастливы. Но Маргерит спросила:

– А Антуан знает правду?

Я умолкла. На этот узел я натыкаюсь уже девять лет. Его никак не распутать.

– Когда Леона положили в больницу, ему потребовалось переливание крови. Антуан предложил сдать свою и тогда узнал, что не является биологическим сыном Леона.

Сердце в моей груди превращается в слизкий мох, вроде того, каким бывают покрыты могилы.

– Поверьте моему опыту: не следует хранить тайны. Это медленный яд, чья разрушительная сила со временем только возрастает. Вред от правды несопоставим с тем вредом, который будет причинен, если правду долго скрывать.

Темные глаза Маргерит смотрели на меня не мигая. Во взгляде ее сверкнуло понимание. Понимание и боль. Похоже, мои слова отозвались эхом в ее собственной истории. Она прошептала: «Да, вы правы», – и, прежде чем выйти из комнаты, коснулась губами моей щеки.

Глава 18. Нас много!

В общем, что тут скажешь: Виолетт стала виновницей бунта. Маленькие зерна, которые она посеяла, упомянув Май 1968‐го, дали ростки. В доме престарелых все поголовно хотят устроить в день карнавала демонстрацию. Сейчас в мастерской часть резидентов вяжет и шьет костюмы, пока остальные рисуют, пишут и клеят плакаты.

Иногда хорошие идеи разрастаются подобно сорнякам.

Мы оглянуться не успели, как настал день карнавала. Моя команда пенсионеров собралась в вестибюле, нарядная и готовая к приключениям. Дети из младшей школы должны были зайти за нами в десять утра, но они немного опаздывали. Старички места себе не находили от нетерпения. Не знаю, кто в этот день волновался больше – старые или малые.

Сначала супермены и принцессы Эльзы держались на почтительном расстоянии от стариков, но очень быстро оба лагеря перемешались. Надо отметить, что наша мастерская отлично поработала, и костюмы у дедушек и бабушек были великолепные, если, конечно, вы ничего не имеете против стиля «сделай сам».

– Какая у тебя хорошенькая елка!

Мальчик, одетый рыцарем, задрав голову, рассматривал Жоржа, с ног до головы укрытого зеленым плащом, расшитым разноцветными шарами. Елка к тому же обмоталась светящейся гирляндой, которая работала от батарейки, спрятанной под одним из шаров. Костюм получился просто супер, он весь так и сверкал.

– Ты тоже неплохо нарядился, – скромно отозвался Жорж. – А как тебе мой друг – красавец, правда?

Он указал на Альбана, на которого надели огромный подарочный пакет с дырками для рук и головы. Мальчик энергично кивнул и взял Жоржа за руку; тот от волнения даже заморгал.

Процессия медленно пустилась в путь.

Воздух был холодный, но сухой. Мы укутали стариков в пальто, отчего слоев одежды на них стало еще больше. Костюмы были надеты поверх всего, что придавало обитателям дома престарелых странный и поэтический вид. Напоминало полотна Боте`ро[13], только в сюрреалистической манере.

Разговоры потекли рекой – шагали старики намного медленнее, чем говорили. Через несколько минут наш отряд привлек внимание зевак. Люди с веселым любопытством останавливались и провожали нас взглядами.

Сестры Гарри Поттер развернули транспарант, на котором было написано:

МЕДСЕСТРА УСТАЛА – БОЛЬНОГО НЕ СТАЛО

Часть персонала тоже присутствовала на демонстрации: сиделки, санитары и медсестры. Все они приклеили на халаты воззвание:

НЕХВАТКА ПЕРСОНАЛА:

даешь каждому работнику по три пары рук и ног!

Многие родственники старичков тоже пришли на митинг, и дети пенсионеров смешались в толпе с родителями школьников. Сын Альбана сдержал обещание и толкал инвалидное кресло отца. Сам он нарядился человеком-бутербродом, но вместо рекламы на его картонках было написано:

ЗДОРОВЬЮ КАК-ТО НЕЗДОРОВИТСЯ!

Лили достала мегафон и начала скандировать:

– Больше рук – надежней помощь!

Лозунг подхватили манифестанты, и фраза распространилась по толпе подобно лесному пожару. Дети повторяли ее хором, при этом они орали как сумасшедшие, соревнуясь, кто кого перекричит.

В хвосте процессии шли мы с Виолетт, одетой в костюм овцы. Она сотворила настоящее чудо с помощью обыкновенных комочков ваты, наклеенных на белый свитер.

– Все нормально, вы справляетесь? – спросила я.

В отличие от многих других, она отказалась ехать в инвалидной коляске. «Я пока еще в состоянии держаться на своих двоих», – заявила она, натягивая на голову белую шапочку. Я ею восхищалась. Я понимала, что для нее это очень важно – стоять на ногах. Она вцепилась в ходунки – единственная уступка, на которую она согласилась, – и мы медленно, шажок за шажком продвигались вперед.

Наконец добрались до мэрии. Наша процессия шагала от силы пятнадцать минут, но за время пути обросла целой толпой народа. На площади уже тоже была куча людей. Нас поджидали журналисты с камерами в руках, потрескивали вспышки. Внезапно шумная колонна притихла.

– Кто им сообщил?

Я улыбнулась Виолетт, сидевшей на складном стульчике, который ей передал кто-то из участников демонстрации. Пригласить прессу – какая блестящая идея! И почему она мне самой не пришла в голову?

– Я позвонил одному своему другу, попросил написать статью, – сказал Ромен. – Он заинтересовался. К тому же он знает одного парня с регионального телевидения, ну и вот так, от знакомого к знакомому…

Он натянул незастегнутый халат поверх флисовой толстовки, которая, казалось, вот-вот треснет по швам. И тем не менее впервые с тех пор, как мы познакомились, мне казалось, что он ничего.

Один из журналистов прокричал в микрофон:

– Чего вы ждете от этой акции протеста?

Манифестанты переглянулись. Никто не решался взять слово. Не так-то просто выступать на публике. Тут Лили распрямила плечи и сделала шаг вперед.

Она произнесла это вслух: усталость и выгорание.

Произнесла: бешеный темп работы и вечная нехватка времени.

Произнесла: чувство вины из-за того, что перестаешь относиться к подопечным как к живым людям.

И вот уже фразы били из нее фонтаном, как будто она сломала плотину, решившись высказать все, что сдерживалось так долго.

– Мы не укладываем стариков в постель, мы их туда швыряем! – выкрикнул кто-то.

– По утрам нас поднимают, хотим мы этого или нет, – сказал один старик. – И надо сразу очень быстро умываться, одеваться и принимать лекарства.

Одна из сиделок вздохнула:

– Иногда приходится выбирать, что´ сделать – вымыть подопечному голову или почистить ему зубы. И то и другое – слишком долго.

– На каждого резидента у нас максимум по десять минут, – продолжила вторая сиделка. – Это даже с душем. А на курсах мы изучали последовательность действий ухода за пациентом, и эта последовательность занимала не десять минут, а сорок! И мы с ними хоть иногда беседуем? Никогда.

– Ведь это же дом престарелых, а не завод! – заговорила надтреснутым голосом третья сиделка. – Иногда так хочется просто сесть, взять их за руку и поговорить, но мы успеваем только помыть, поменять постель – и пора переходить в следующую комнату!

Семьи переглядывались, потрясенные услышанным. Родители, сдерживая слезы, сжимали руки детей. Как мы могли дойти до такого?

——

Прибыл микроавтобус, который должен был доставить нас обратно. Старички попрощались с детьми, слышны были фразы: «Ну, увидимся, да? Договорились?» Родственники, сопровождавшие процессию, дождались, пока машина тронется с места, и только после этого стали расходиться. Все махали друг другу, все заранее друг по другу скучали.

Я помогла старичкам устроиться. Виолетт в автобусном кресле показалась мне совсем крошечной. Но тут она широко, во все лицо, улыбнулась, и на секунду мне почудилось, что передо мной та Виолетт, какой она была лет пятьдесят назад.

Глава 19. Взрывная волна

На доску объявлений при входе повесили вырезку из региональной газеты. Там на первой полосе напечатали статью с фотографией.

Честно говоря, фотка просто супер.

В центре восседает в своем кресле Альбан в костюме подарка, и над ним, как и положено, возвышается новогодняя елка – Жорж. Элизабет и Дениз, замотанные в желто-бордовые шарфы и нацепившие очки Гарри Поттера, размахивают прогибающимся на ветру транспарантом. На переднем плане стоит Лили в окружении медперсонала, слева – старушка, вся в фиолетовых шариках и с фетровым пирожком на голове (предполагается, что она олицетворяет огромную гроздь винограда). Детишки в костюмах супергероев и сказочных принцесс во все горло выкрикивают воззвания. Справа на раскладных стульчиках сидят Виолетт и другие старики. В глубине виднеется кусочек моих оранжевых волос и высоко над толпой – голова Ромена.

Статья написана коротко и ясно. В ней говорится о том, как обыкновенный парад-карнавал превратился в мирную манифестацию.

Понедельник 12 февраля 2020

ЯРКАЯ ДЕМОНСТРАЦИЯ

Сегодня утром ученики центральной школы приняли участие в карнавальном шествии. Вместе с ними в колонне прошли младшие медицинские работники дома престарелых «Бель-Эйр», а также их подопечные со своими семьями. Красочные ряды медленно продвигались вперед, размахивая транспарантами. Под окнами мэрии собралась толпа, и участники парада заявили о недопустимой нехватке рабочего персонала и средств в их социальном учреждении. В самом деле, Программа солидарности с пожилыми людьми, обещавшая улучшение показателей заботы о резидентах домов престарелых, ожиданий не оправдала. Напротив, планируется реформа, в рамках которой частное финансирование будет постепенно приравниваться к государственному, что приведет к массовым сокращениям, – эти планы вызывают у широкой общественности единодушный протест. Ситуация продолжает ухудшаться как для обслуживающего персонала социальной сферы, так и для их подопечных. И те и другие не нашли иного выхода, кроме как выйти на демонстрацию, чтобы их голоса услышали.

Директриса притащилась сегодня утром, вся из себя в крутом брючном костюме и на восьмисантиметровых каблуках, и, конечно, с порога увидела статью на доске. Она чуть в обморок не рухнула. Вся побелела и прямо скривилась от отвращения – как будто слизня проглотила. Не сказала ни слова, сорвала листок с доски и заперлась у себя в кабинете.

Мы решили взять дело в свои руки. Весь день занимались обычной работой, но иногда прерывались на несколько минут, чтобы поговорить с подопечными. Очень хотелось попробовать.

Смена, конечно, получилась длиннее, но зато мы показали, что можно работать и по-другому.

Если организация, в которой все разлиновано четко, как на нотной бумаге, вдруг начала производить фальшивые ноты, мы в этом не виноваты.

Я воспользовалась возможностью немного поболтать с Виолетт. Тихо постучалась и вошла.

– Ну, что скажете? – спросила я, поднимая жалюзи. – Не удалось нам повторить Май шестьдесят восьмого?

Я замерла и посмотрела на нее. Она стонала, прикрываясь рукой от света.

– Боюсь, революции – это уже не для меня. Кажется, в голове вместо мозга шар для кегельбана и он вот-вот взорвется!

Я помогла ей сесть и дала попить. Она отказывалась, но я все-таки позвала медсестру, и та выдала ей обезболивающее. Виолетт продолжила говорить, но таким слабым голосом, что мне стало не по себе.

– Ужасно, – покачала она головой. – Вчера я чувствовала себя Че Геварой, а сегодня меня впору соскребать с пола чайной ложечкой.

Я выпрямилась.

– Может, вы и не Че Гевара, но партизанов подняли, честное слово! Вы бы знали, что тут сегодня с самого утра творится! Вы подожгли фитиль, и теперь – БА-БАХ!

Она растянула губы, криво улыбнулась.

– Я помогу вам в ванной? – предложила я.

Она не отказалась. Впервые с тех пор, как я ее знаю. Мне снова стало не по себе.

В ванной я провела намыленной перчаткой по ее тонкой коже.

– Мне снился Репейник, – заговорила она и со вздохом облегчения погрузилась в теплую воду. – Казалось бы, столько всего вчера произошло… Столько воспоминаний во мне всколыхнулось, это был полный восторг! И что же я делаю после этого? Ложусь спать и вижу во сне глупого кота!

Я вела намыленной перчаткой вдоль вен, выступивших на шее, на истощенной груди и высохших предплечьях.

– И что он делал в этом вашем сне?

– Скребся в дверь, и я ему открыла. Конечно, там я легко скакала на ножках двадцатилетней девушки. Мы с ним устроились вдвоем в нашем кресле, прихватив с собой книжку. Я читала вслух, а он слушал и урчал, чтобы я подумала, будто ему нравится поэзия.

Я промакивала легкое как перышко тело большим полотенцем, а она продолжала:

– Я ведь тебе говорила, что мне нравятся хайку? Помнишь то стихотворение под фотографией? Я их много знаю. Послушай-ка вот это, я его очень люблю. Его написал Кобаяси Исса, один из мастеров хайку:

Старый я.

Даже в самый долгий день

сижу в слезах[14].

– Слушайте, ну это слишком грустно! – возмутилась я. – От этого с ума можно сойти!

Она запротестовала. В глазах опять зажегся живой огонек, и она показалась мне очень красивой.

– Вовсе нет! Вот послушай:

Полевые травы.

Как благоухают подошвы

у соломенных дзори[15].

Ну ведь правда же это чудесно? Поэт сумел поймать мгновение, я почти что ощущаю запах свежескошенной травы. Или вот еще:

После дождя

воробей проскакал по веранде —

мокрые следы…[16]

Ты тоже видишь, как и я, эту птичку, которая сразу же улетает, как только подойдешь слишком близко?

– Да-да, вижу как живую.

По правде говоря, ее голос баюкал меня, и я не сопротивлялась. Она продолжала.

Я занималась ее туалетом, а она читала мне эти свои стишки. Было здорово.

Когда мы закончили, Виолетт была чистой и свежей и снова стала похожа на себя. Я проводила ее вниз, в столовую, где она присоединилась к своей команде шумных старичков. Все заговорили одновременно.

– Я пошла, а вы тут ведите себя хорошо, детишки! – сказала я, ни к кому конкретно не обращаясь, и они попадали со смеху.

Я направилась к выходу и только сейчас осознала, что Виолетт сегодня обращалась ко мне на «ты» и меня это совершенно не удивило. Я знаю, это непрофессионально, и мне, наверное, следовало ее поправить. Но между нами возникла какая-то особая связь, ничего похожего на то, что с остальными.

Сегодня в доме престарелых как никогда сильно ощущалась взрывная волна манифестации. Наш парад будто стал взрывом, выбросившим на поверхность то, о чем раньше молчали. Тяжелые условия труда медицинских работников, гнев и горечь стариков, которым кажется, будто с ними обращаются как с предметами. Все это наконец-то открылось взорам, и теперь даже речи не могло пойти о том, чтобы мы снова заткнулись.

Я шагала к выходу из столовой, на сердце было легко. Ромен, сидя рядом с Альбаном, помахал мне рукой, и я, к своему удивлению, ему ответила. Вечером, уходя, я увидела, что газетная статья снова висит на доске при входе. Хоть директриса ее и сорвала, кто-то взял на себя труд повесить новую. Хватит, больше мы молчать не будем.

Я подумала, что, если уж обитатели «Бель-Эйр» на это способны, может, и мне пора проснуться? Проснуться и задать вопрос папе. Как бы трудно ему ни было, надо, чтобы он мне ответил.

Глава 20. Наступление

В «Бель-Эйр» идет война.

В других домах престарелых тоже состоялись марши протеста: революция – это заразно. Лили вызвали в кабинет директрисы. Судя по ее рассказу, скандал вышел грандиозный!

– Совершенно не обязательно было информировать прессу о вашем состоянии души! – набросилась на Лили мадам Дербрук.

Но Лили не испугалась.

– Я сказала вслух то, о чем все думают молча.

– Вы могли прийти с этой проблемой ко мне лично.

– И что бы это дало?

– Вы подписывали соглашение о неразглашении. – Директриса начала выходить из себя. – Подобный поступок может стать причиной для увольнения!

– Вы мне угрожаете? – Тут Лили замахнулась смертоносным оружием. – Я не одна. И мы все уже на пределе. Если вы выставите меня за дверь, готовьтесь к забастовке.

«Забастовка». Вот оно и прозвучало – это слово. Мадам Дербрук, кажется, жутко перепугалась, потому что после этого она стала сама приветливость.

Ну и хорошо, давно пора было сдвинуть дело с мертвой точки, в таком ритме мы бы долго не продержались.

Вечером Жюстин должна была ждать меня на выходе из «Бель-Эйр». Мы договорились вместе посмотреть какой-нибудь фильм. Честно говоря, я бы с бо´льшим удовольствием легла спать. Денек выдался адский, да еще Виолетт почти не вставала. Жаловалась на мигрень, и на завтра к ней вызвали врача. Хорошо бы ничего серьезного.

Я вышла из ворот еле переставляя ноги – ну точь-в-точь как старушки, о которых заботилась. Жюстин ждала меня на автобусной остановке с сигаретой во рту.

– Давай скорее, холод собачий! – крикнула она, притопывая, чтобы согреться.

Я наконец добрела до нее, и мы поцеловались.

– Ого, ну у тебя и рожа сегодня! – заметила она, внимательно меня рассмотрев.

Уж такой это человек, Жюстин, сама тактичность.

– Я просто труп, – согласилась я, зябко кутаясь в куртку.

Начала рассказывать, как прошел день, и тут увидела, что к остановке подходит Ромен. Он сел на скамейку, и я тайком на него посматривала. В тесном пространстве он казался еще выше и толще, чем обычно. Он достал книжку и совершенно меня не замечал – почему-то меня это взбесило. Да кем он себя возомнил, этот тип в разноцветной перуанской шапке?

Подошел автобус, мы с Жюстин в него забрались. Я села у окна и, не удержавшись, оглянулась на Ромена. Он оторвался от книги, и наши взгляды встретились. Ну вот. Теперь он понимает, что я на него смотрела. Я почувствовала, как вспыхнули щеки.

– Ты его знаешь? – спросила Жюстин.

– Да нет, ты что.

Автобус тронулся, и Ромен мне улыбнулся. Жюстин подскочила:

– Да-а? Странно, а он тебя, кажется, знает! Может, он к тебе клеится, а?

Я сердито буркнула, что нет, он ко мне не клеится, просто мы вместе работаем, вот и все.

– А, ну тем лучше. Потому что, по-моему, он стремный. И потом, ты видела его прикид? Нет, ну серьезно, кто в наше время носит такие жуткие шапки?

Она была права, шапка совершенно идиотская. Я провела рукой по своему синему парику, и мы заговорили о чем-то другом.

Дома я предложила Жюстин обойтись без фильма.

– Давай просто спокойно поедим, – сказала я, с грохотом сбрасывая в коридоре ботинки.

Папа уже пришел. Он готовил ризотто, свое фирменное блюдо. И, как обычно, был рад видеть Жюстин. Удивительно, но, несмотря на ее развязную речь и готичные шмотки, она ему очень нравится.

– Ты не против пармезана? – спросил он, помешивая свое варево.

– Да, нормально, – ответила Жюстин, забираясь на стул у барной стойки, отделяющей кухню от гостиной.

Они начали болтать, как старые приятели. О том и о сем, о выпускном классе и об учителе математики Жюстин, ужасно скучном, и о папиной работе, которая отнимает много времени и он больше ничего не успевает. И так далее, и тому подобное, треп без остановки.

И вдруг мне это надоело.

Надоело, что они ведут себя, точно меня здесь нет. Надоело, что так сильно пахнет едой из-под крышки, надоело убаюкивающее тепло, надоел их такой нормальный разговор. Надоело, что мы делаем вид, будто все в порядке, и некоторые темы обходим стороной, а ведь я – может быть, впервые с тех пор, как наша жизнь изменилась, – хотела поговорить. Разве же я не обещала себе, что вытащу на поверхность то, о чем до сих пор молчали?

– Пап, мы ведь так ни разу и не обсудили Аварию.

Если бы я врезала ему в глаз, он бы меньше удивился. У него исказилось лицо, и деревянная ложка, которой он мешал ризотто, выпала из рук. На мгновение воцарилась тишина, она даже ощущалась в воздухе, вибрировала.

– Думаю, сейчас не самый подходящий момент.

Я выдержала его взгляд, хотелось пронзить его мозг и найти там ответ, увидеть все ответы в его глазах.

Я сказала:

– Думаю, момент сейчас как никогда более подходящий.

Он прикрыл веки:

– Маргерит…

Он произнес это своим особым усталым голосом, который мне так хорошо знаком. Я подумала, что он опять промолчит, и захотелось сделать ему больно. Во мне вскипала ярость, мощная, как цунами. Я не в силах была остановить эту волну, она накрывала меня с головой.

Я ринулась в бой.

– Я жду!

Он покачал головой, отвел глаза, и я как с цепи сорвалась:

– Ну конечно! Ты отказываешься об этом говорить! А знаешь, почему мы никогда это не обсуждаем? Потому что ты понимаешь, что виноват! Ты знаешь, что Авария случилась из-за тебя. Вы там в машине ругались. Ты кричал на маму, кричал так громко, что напугал меня. И вот она умерла, а я…

Голос подвел меня, и я остановилась.

Папа смотрел на меня расширившимися от ужаса глазами. Жюстин наблюдала сцену, вертя головой из стороны в сторону, как на теннисном матче. Тут она воскликнула: «Черт!» – и бросилась к ризотто, которое по-прежнему стояло на огне. Папино фирменное блюдо горело, и кухню начал наполнять едкий дым. Запах гари был такой сильный, что непонятно, как мы могли до сих пор его не почувствовать. Папа по-прежнему не желал на меня смотреть. Бледный и с застывшим лицом, он снял фартук и вышел из кухни. Я услышала, как на ходу с его губ сорвались, будто перезрелые фрукты, несколько слов:

– Ты не всё знаешь.

Глава 21. Желчь и гнев

Жюстин лежала на моей кровати и пыталась уговорить меня куда-нибудь пойти.

– Слушай, ну давай! Ты пашешь как лошадь, надо хоть иногда отдыхать!

Идти на танцы мне хотелось примерно так же сильно, как мириться с папой. Мы вот уже три дня не разговаривали. Я старалась с ним вообще не пересекаться.

– Не знаю, – попыталась я отбиться от Жюстин. – Мне надо писать отчет о практике.

Она покосилась на открытый ноутбук у меня на коленях. Честно говоря, половину я уже сделала и могла с чистой совестью позволить себе свободный вечер.

– Ты серьезно? Ты правда хочешь потратить субботу на эту интеллектуальную дичь? Мы с тобой в клубе уже сто лет не были!

Она посмотрела на меня умоляющими глазами кота из «Шрека», и я не удержалась – чуть-чуть все-таки улыбнулась. Тогда она прямо на кровати встала на колени и сложила перед собой ладони.

– Пжалст, пжалст, пжа-а-алста!

Было ясно, что она не отстанет. Я посмотрела на мигающий курсор на экране и обратно на Жюстин, бешено хлопающую ресницами. Она права. С тех пор как у меня началась практика, моя жизнь замкнулась на доме престарелых. Я даже на новогодний праздник, который устраивал лицей, и то не пошла. Может, я становлюсь асоциальной?

– Ладно, сдаюсь. Давай сходим, только, если мне станет скучно, я пойду домой!

Она воскликнула «да!» и соскочила с кровати. Я толком не успела понять, как это произошло, но вот мы уже двигались в сторону «Сумерек». Там нас ждали ребята из технического класса Жюстин. Папа был не в курсе, ему я сказала, что иду к ней ночевать. Представляю, какое у него было бы лицо, если бы он узнал! Мы шагали, подпрыгивая от волнения, две девчонки, одни на темной улице. Жюстин – в суперкороткой юбке и с красной помадой на губах, а я – в белом парике и с подведенными глазами. Папа упал бы в обморок от одной только мысли о том, что с нами могло произойти.

Вышибала пропустил нас без проблем. Музыка играла на полную мощность, и я пошла за Жюстин к группе ребят, сидящих за низким столиком. Она со всеми поцеловалась, и я сделала то же самое – так полагалось, хотя я этого терпеть не могу. На столике стояли бокалы, дожидаясь, пока их снова наполнят, и мы уселись на полукруглый диван, рядом с обнимающейся парочкой. Девушка посмотрела на нас взглядом собственницы, будто предупреждая, чтобы на ее парня не засматривались. Мы с Жюстин переглянулись и фыркнули от смеха.

– Я вам возьму по бокалу? – предложил один из парней.

У него была смуглая кожа и очень белые зубы, неплохо. Мы согласились, но ничего не было слышно и, чтобы что-то сказать, приходилось орать. Я заказала виски-колу, потом еще одну и еще. Крепкая сладкая жидкость стекала в желудок потоком раскаленной лавы. Меня окутало легким туманом. Было хорошо.

– Потанцуем? – предложил смуглый брюнет.

Я кивнула, мы встали и пошли на танцпол. Играл древний хит из девяностых, довольно бездарный, но двигаться под него было здорово. Жюстин отплясывала, вскинув руки над головой, мои белые волосы светились флюоресцентным синим, я закрыла глаза. В голове назойливо звучали папины слова, кружились без передышки, как механическая балерина: «Ты не всё знаешь». Мне хотелось эту назойливую мысль растоптать. Вырвать проводки, чтобы она наконец умолкла. На смену попсовой песне пришло техно, я следовала ритму, из-под парика катился пот и стекал по позвоночнику. Меня окутало влажное тепло, я растворялась в музыке. Я правильно сделала, что пошла.

Через некоторое время я заметила, что Жюстин рядом нет. Поискала ее глазами и увидела, что она стоит прислонившись к барной стойке и к ней подкатил какой-то парень с прической афро, довольно здоровенный.

«В ее стиле», – подумала я, глядя, как он обнимает ее за талию.

– Может, выйдем немного проветриться? – предложил мой новый знакомый.

– Почему бы и нет, – отозвалась я.

Он стал пробираться сквозь толпу, и я, немного отставая, вышла за ним на крыльцо. Мы прислонились к перилам. Было холодно. Внизу мерцала в лунном свете мостовая, отчего казалось, что мы попали в какое-то заброшенное место. Он закурил и предложил мне тоже. Я затянулась, сильно, горло обожгло.

– Меня зовут Абдель, – сказал он. – А ты Маргерит, да?

Я кивнула.

– Ты на СУОЧ в Мермоза?

– Ага.

Если он уже и так знает все ответы, зачем спрашивает? Но он неутомимо продолжал:

– Жюстин говорит, ты работаешь в доме престарелых. Не охренела еще подтирать стариков?

Я бросила окурок и яростно принялась его давить, как будто убивала насекомое.

– Нет!

– Ну ладно тебе, не злись! Я просто так сказал, чтобы разговор поддержать.

Я поборола в себе желание уйти, повернулась к перилам и оперлась на них локтями.

– Просто меня бесит, что люди вечно сводят мою работу к этому. Старики – не младенцы, которым надо только менять подгузники.

– Конечно, нет, – сказал он, подходя совсем близко.

– Они прожили невероятную жизнь, а теперь, оказавшись в доме престарелых, вдруг стали совершеннейшими изгоями.

Я уставилась на свои обгрызенные ногти. В нескольких шагах от нас смеялся какой-то пьяный тип, звенели бокалы, кто-то праздновал с друзьями день рождения.

– Я, в отличие от многих, когда утром прихожу на работу, не начинаю немедленно ждать, когда же день закончится. Мне эта работа нравится. У некоторых стариков есть родные, они их проведывают, звонят, приносят по воскресеньям шоколад. А у некоторых никого нет. Они смертельно одиноки, и я тоже совсем одна, как и они.

Абдель посмотрел на меня с понимающей улыбкой, сказал: «Перестань, ты не одна!» – и нагнулся ко мне. Его губы стали искать мои, но я успела оттолкнуть его прежде, чем он меня коснулся.

– Ну ты и дурак!

Я хотела с ним поделиться мыслями, раскрыла перед ним душу – перед этим незнакомцем, которого никогда больше не увижу. А он не придумал ничего лучше, как полезть целоваться!

– Они меня понимают! – процедила я сквозь сжатые зубы, чувствуя, что меня сейчас стошнит.

И бросилась в туалет.

Меня рвало очень долго. Немного желчи, очень много злости. Усевшись в тесной кабинке, где воняло мочой, я пыталась собрать себя в кучу. В дверь громко постучали.

– Марго, ты тут?

Жюстин наверняка всюду меня искала, она за меня волновалась.

– Отстань, все норм, ты мне не отец! – хрипло прорычала я.

– Да уж, к счастью! Если бы я была твоим отцом, я бы тебе запретила возвращаться домой в ближайшие десять лет!

Я отодвинула задвижку и впустила Жюстин. Она помогла мне встать, и я пошла полоскать рот, стараясь не смотреться в зеркало. Платье, мокрое от пота, приклеилось к телу. Мы отправились в гардероб за куртками.

– А как же твой парень? – спросила я, когда мы вышли на улицу.

– Ноам? Не волнуйся, он поймет.

От холода я быстро протрезвела, но чувствовала себя вялой, очень хотелось спать.

– Мне так стыдно.

Жюстин взяла меня под руку.

– Почему? Ты вечно держишь себя под контролем, может же человек хоть иногда расслабиться!

– Но из этого вон что выходит…

Она прижалась ко мне покрепче.

– Тоже мне, нашлась алкоголичка! Перестань страдать, тушь по всему лицу размазалась!

Глава 22. Признания

Сегодня Маргерит пришла с таким лицом, как будто ее из могилы вырыли. Ясно было, что она чувствует себя не слишком хорошо, да я и сама была не в лучшей форме. Опять разболелась голова. Принимаю обезболивающее, не помогает. Терапевт сказал, у меня высокое давление, отправил на МРТ в конце недели и прописал целую гору таблеток. У меня они теперь всех цветов и размеров. Медсестра собирает нужные вместе, и я получаю свой ежедневный коктейль. Вид этих разноцветных кружочков напоминает мне об Антуане, когда он был маленьким. Из пакета леденцов он всегда выбирал красные. По вкусу они ничем не отличались от других, но он стоял на своем и требовал красные – только так и никак иначе. По утрам, когда я получаю свой стаканчик с лекарствами, иногда меня так и подмывает сказать: «Сегодня я принимаю только красные». Но я, конечно, ничего такого не говорю и проглатываю все как миленькая. Это никакие не сладости, и я уже давно не ребенок.

Маргерит приступила к работе. Мне бы хотелось тоже найти себе какое-нибудь занятие, как дома, когда Женевьев занималась уборкой. Я могла бы чистить серебро, чинить одежду, резать овощи. А вместо этого просто сижу сложа руки.

Маргерит спросила, как мое самочувствие, и я притворилась, что лучше.

– Есть новости от сына?

– Он скоро возвращается, закончил очередной крупный проект.

Подумав о нем, я улыбнулась немного грустно.

– Вы по нему скучаете, – проговорила малышка.

Это был не вопрос. Она угадала, я действительно по нему скучаю, но не из-за того, что он далеко. К этому я уже давно привыкла. А вот чего мне по-настоящему не хватает, так это доверия в его взгляде. Он не может простить меня за то, что я скрывала правду о его рождении, и я не знаю теперь, как залечить эту рану.

Маргерит молчала. Обыкновенно веселая как зяблик, сейчас она, казалось, глубоко погрузилась в свои мысли. Сегодня на ней был парик средней длины, кудрявый – я такого у нее еще не видела, – очень красивого каштанового цвета. Теплый оттенок странно контрастировал с усталым осунувшимся лицом. Я спросила:

– Что-нибудь случилось? Судя по всему, ты сегодня плохо спала.

Она мотнула головой, швырнула простыню в корзину для белья и развернула новую.

– Нет – ты хорошо спала? Или нет – ничего не случилось?

Малышка на секунду замерла, и я уже было подумала, что она не ответит, и тут она тихо заговорила:

– Вы на днях рассказывали о сыне и о том, что нельзя молчать, потому что потом станет только хуже. Я много над этим думала. У меня с папой… Не знаю, как сказать. Моя мама погибла в автомобильной аварии, и я считала, что эта тема закрыта, но в последнее время без конца верчу это в голове… Похоже, он мне не все рассказал.

– Может, не стоит слушать старую ворчунью вроде меня?

– Нет! То есть да… Ну, то есть, я думаю, вы правы. На прошлой неделе я опять попросила его поговорить со мной об аварии, но он не захотел, ничего не сказал. Вообще-то…

Она вертела пальцами край простыни.

– Вообще-то я думаю, что очень плохо себя повела. Буквально напала на него. Не знаю почему, просто меня такая ярость охватила, я на него даже накричала.

Я потянулась и взяла малышку за руку.

– Перестань теребить несчастную простынку, она ни в чем не виновата. Если я правильно поняла, твоя мать погибла в аварии и ты задаешь себе вопросы. И злишься на папу, потому что он молчит.

– Да, злюсь. Когда это произошло, я тоже была в машине. Они сильно поссорились, и из-за этого он не справился с управлением. Почему же ему так важно было начать с ней ссору прямо в дороге?! Почему он не мог дождаться, пока мы доедем до дома?

Я задумалась. Получается, Маргерит полагает, что отец частично виновен в смерти ее матери…

Я заговорила шепотом, чтобы на нее не давить:

– Моя бедная девочка. Как же это, должно быть, больно – потерять маму.

У нее блеснули глаза, и она сердито утерла лицо тыльной стороной ладони.

Я продолжала, хоть и знала: ей не понравится то, что я собираюсь сказать.

– А ты никогда не думала, что папа отказывается с тобой разговаривать по той же причине, которая заставила меня скрывать правду от Антуана?

– Чтобы меня защитить? – Она, похоже, не одобряла эту мысль. – Папа меня действительно слишком сильно опекает – из-за того, что чувствует себя виноватым в аварии. И если он отказывается говорить на эту тему, то просто потому, что не хочет признавать свою ответственность!

Я вздохнула. Она была слишком молода и еще не знала: не бывает такого, чтобы все смотрели на произошедшее с одной точки зрения. Правд всегда столько же, сколько и участников события.

Она откинула волосы за спину.

– Жюстин, моя лучшая подруга, говорит, что мне нужно порыться в папиных вещах и выяснить, чтó он от меня скрывает.

– Я понимаю, тебе нужны ответы, но сомневаюсь, что Жюстин хорошо придумала. Поверь моему опыту: твое открытие может обернуться бедой. Лучше поговори с папой и попытайся все уладить. Всегда лучше выложить правду, даже если разговор получится неприятный.

– А, ну конечно! – буркнула она, отнимая у меня руку. – Поговорить – как вы с вашим сыном? Вы советуете мне делать то, на что сами не способны!

Мне будто пощечину влепили. Я попыталась сохранить лицо и изобразила подобие улыбки. Видимо, получилось не очень. Маргерит бросилась меня обнимать.

– Простите, простите, простите, – твердила она. – Я снова повела себя как питбуль – это тоже Жюстин говорит.

Я подавила подступившую тошноту.

– Думаю, тебе следует меня с ней познакомить, с этой Жюстин. Судя по всему, она очень к тебе привязана и наверняка очень хорошая подруга.

Она рассмеялась, на лице снова засияло солнце.

– Вы тоже подружка ничего.

Глава 23. Только вперед

Сегодня я работаю после обеда – это намного спокойнее, чем утренняя смена: большинство подопечных спят, а те, кто не спит, смотрят в гостиной телевизор или играют в карты. Со вчерашнего дня ходят слухи, будто бы дирекция планирует выделить дополнительную ставку сиделки. Конечно, намного легче при таком перегрузе нам от этого не станет, но с чего-то ведь надо начинать.

– Это пока только разговоры, – сказала Патрисия со своим обычным оптимизмом.

– Мы всего лишь просим дать нам возможность хорошо выполнять свою работу, – напомнила Лили. – Дополнительное рабочее место, которое нам обещают, всех проблем не решит. До улучшения условий труда еще далеко. Останавливаться нельзя, иначе дело кончится плохо.

– Никто и не собирается останавливаться, – возразила Патрисия. – О нас заговорили в прессе, и это всех слегка встряхнуло. Но будем реалистами. Через неделю или через месяц страсти утихнут, и люди заговорят о другом. Кому есть дело до стариков, кроме самих стариков? И куда им жаловаться?

– Ну да, ты права. Это проблемы пожилых. Мы могли бы жить дальше, как будто это не наше дело. Вот только мы и сами однажды состаримся. Что, если система и тогда останется прежней? Ведь если мы смиримся с ней сегодня, то спустя годы, когда настанет наша очередь ею воспользоваться, жаловаться будет поздно.

Пришла Клодин и тоже включилась в разговор:

– Нам нужно больше рук. Если дают дополнительный персонал, нужно соглашаться. А если от всего отказываться, в итоге не получим вообще ничего.

Лили не стала с ней спорить и только шумно вздохнула. Она отошла в сторону – вроде как готовиться к посещению пациента, но я заметила, что она глубоко возмущена. Она принялась раскладывать на тележке необходимые принадлежности, приговаривая:

– Хуже всего то, что Патрисия права. Да, она цинична, но говорит дело. Люди быстро забывают одно и переключаются на другое.

Я тряхнула бледно-розовыми волосами, стараясь сдержаться и никак это не прокомментировать. Новый парик я откопала в секонд-хенде, куда мы ходили вместе с Жюстин. Я его только увидела и сразу поняла: это точно для меня. Мне сейчас очень нужен был розовый цвет и немного нежности. Жюстин клялась, что я выгляжу в нем ужасно круто – ну прямо героиня манги. Про мангу не знаю, но с такими волосами я чувствовала себя одновременно нежной и сильной.

– От мадам Флоран новостей нет?

Я слышала, что после посещения врача Виолетт прошла дополнительные обследования. Лили пристально на меня посмотрела:

– Похоже, ты сильно к ней привязалась.

Я кивнула и заметила, что на мой вопрос она так и не ответила.

– Это нормально – испытывать привязанность к подопечным, – продолжала она. – Но ты должна научиться разделять. Есть родные, семья… и есть люди, которых ты сопровождаешь по долгу службы. Это совершенно разные вещи.

Предостерегла меня от излишней привязанности, но на вопрос по-прежнему не ответила. Неужели у Виолетт что-то пошло не так? Я уставилась на Лили, стараясь изобразить на лице спокойствие, которого на самом деле не чувствовала. Она сдалась.

– Ладно. Подробностей я не знаю, слышала только, что все не очень хорошо. Насколько я поняла, у нее нашли аневризму.

Горло мое стиснулось, как половая тряпка, из которой выжимают лишнюю воду.

– Что? Что это значит?

– Это значит, что теперь понятна причина ее мигреней и головокружений. Это хорошо.

– Но с аневризмой можно жить долго! Я читала, что многие люди, у которых она была, даже не догадывались, что она у них есть!

Лили положила руку мне на плечо.

– На следующую неделю назначена эмболизация. На выходных приезжает ее сын, она попросила не проводить операцию до его приезда.

У меня закружилась голова. Я мысленно твердила, что Виолетт крепкая и не даст себя победить. Но потом Лили произнесла ту самую фразу – «Все будет хорошо, она выкарабкается», и ее слова холодной струей побежали по моему позвоночнику.

——

Еще не оправившись от потрясения, я спустилась в столовую, где старички пили чай с печеньем. Я была слегка не в себе, но старалась этого не показывать. Ромен помогал Альбану бороться с печеньем, раздавленным в йогурте. Он кормил его с ложечки, как младенца, и терпеливо вытирал кашицу, стекавшую у дедули по подбородку.

– Что-то не так? – спросил он, увидев меня.

Я отмахнулась от вопроса, пожав плечами и растянув губы в улыбке. Вся наша маленькая компания была в сборе (за исключением Виолетт, которая отдыхала после обследований), и лица у них были как у детей, которые замышляют шалость. Я спросила, что они задумали.

– Через пять дней у Виолетт день рождения! – объявила Полетт.

Ее пухлые щеки дрожали от удовольствия.

Жорж достал блокнот и показал мне, в качестве доказательства, запись, сделанную мелким почерком:

25 февраля 1933, Виолетт Флоран

– И вот мы подумали, что надо организовать для нее праздник… – начала Элизабет.

– …чтобы отметить ее первый день рождения здесь, – подхватила Дениз.

– Это важная дата, – закончили они уже хором.

Глаза у них горели, точно у маленьких девочек, и я почувствовала, что тяжесть в груди уже не такая невыносимая. Я посмотрела на Ромена, на секунду мы оба улыбнулись. И мне показалось, что эта секунда длилась дольше, чем положено секундам.

– Можно заказать семейный зал, – сказал он, не сводя с меня глаз.

Семейный зал – особое помещение, предназначенное для встреч с родными. Там резиденты празднуют с семьей важные события – Рождество или день рождения. И тут меня осенило:

– Да, я могу попытаться связаться с ее сыном, Антуаном! Я знаю, что он должен приехать в эти выходные. Ему наверняка понравится идея устроить для Виолетт что-то особенное.

Мое предложение встретили восторженными возгласами. Я подумала, что позвоню еще и Женевьев – пару недель назад она все-таки решилась приехать, и они с Виолетт проболтали несколько часов подряд.

Я пошла искать Лили, чтобы спросить у нее, могу ли я заняться приготовлениями к празднику. Она тут же согласилась:

– Это ты здорово придумала, Маргерит!

Я запротестовала, ведь изначально идея была не моя, я всего лишь собиралась заняться кое-какими организационными моментами.

В тот вечер я уходила из дома престарелых довольная и полная решимости. Я была не в силах отменить операцию Виолетт, и осознание этого меня ужасало, но что толку изводить себя мрачными мыслями? Пора взрослеть и учиться действовать. Я сделаю все, чтобы подарить ей незабываемый день рождения. И еще одно важное решение я тоже приняла. Хватит с меня вопросов без ответов! Сегодня же пороюсь в папиных вещах и найду то, что он от меня скрывает.

Глава 24. Коробка

Дзынь.

Я потянулась за телефоном. Новое сообщение.

Жюстин: Точно не хочешь чтоб я пришла?

Я: Нет, спасибо

Мне было жаль, что она не придет. День выдался трудный, и было бы здорово повидаться. Но я лежала пластом на кровати, и видеть ее в прекрасном настроении и слушать ее трэш-шуточки – это было сейчас выше моих сил. Хотелось только одного – побыть одной.

Дзынь.

Жюстин::)

Я выключила телефон и какое-то время лежала неподвижно, уставившись на картонную коробку с надписью «Сандра». Папа написал на крышке мамино имя и сложил внутрь кучу конвертов. Все они были распечатаны, и из одного выглядывал уголок фотографии. Вопреки моему страстному желанию заглянуть в конверты (хотелось орать – так не терпелось туда заглянуть), коробка простояла у меня на коленях почти час. В голове кружились одни и те же вопросы, я застряла на них, как заезженная пластинка. Почему папа прятал письма на верхней полке шкафа, за сумками с одеждой? Почему никогда мне о них не рассказывал?

На книжных полках в моей комнате было много альбомов, заполненных мамиными фотографиями. Папа никогда не возражал против того, чтобы я их листала. Наоборот, говорил, что я должна всегда помнить, как она меня любила, и что эти снимки – тому подтверждение. Он говорил, что очень важно хранить воспоминания о ней, и даже оформил в рамку мое любимое фото. На нем мы вдвоем с мамой. Она не смотрит в камеру, взгляд и внимание направлены только на меня. Мне, наверное, не больше семи, у меня длинные косички, они болтаются справа и слева, и я смеюсь, потому что мама меня щекочет. Во рту у меня видна щель от двух выпавших передних зубов, и мамин взгляд наполнен нежностью.

Фотография стоит на тумбочке у кровати, и это первое, на что я смотрю по утрам, и последнее, что вижу перед сном. Иногда я глажу гладкую блестящую поверхность фотографии и пытаюсь вспомнить запечатленный на ней момент. Но, если взглянуть правде в глаза, я его совсем забыла.

Моя мама – не больше чем отпечаток на снимке.

Я смотрела на коробку и продолжала гадать, почему же папа скрывал от меня ее существование.

В ушах звучали слова Виолетт: «Твое открытие может обернуться бедой».

А что, если она права? Вдруг я, как Пандора, выпущу на волю ужасные трагедии, обнаружив то, что не должна была обнаружить? Я тяжело вздохнула, закрыла коробку и нагнулась, чтобы задвинуть ее под кровать. Посмотрю позже. Возможно, я пока просто к этому не готова. И потом, мама умерла уже целых два года назад – ну, подожду еще немножко.

Совсем немножко.

Я пошла на кухню налить себе чаю и пила его стоя, горячий и очень сладкий. Руки дрожали, чай в чашке покрывался рябью. «Так, ну ладно, хватит!» – сказала я вслух. Снова включила айфон, чтобы на этот раз уж точно пожаловаться Жюстин на судьбу. Сейчас она меня отчитает, и у меня, как всегда, возникнет ощущение, что я ною по пустякам.

На экране уведомление:

У вас одно новое сообщение

Только сообщение не от Жюстин, а от Антуана, сына Виолетт.

Антуан Флоран: Приезжаю в воскресенье утром, 11:30

Я связывалась с ним накануне, чтобы обсудить нашу идею обеда-сюрприза. Он согласился, но, мне показалось, не очень-то впечатлился.

«Не хотелось бы ее переутомить, – сказал он. – Пусть это будет что-нибудь простое и не очень длинное».

«Что вы, что вы, не благодарите!» – подумала я, отключаясь. Это же надо вот так одним махом обломать весь мой энтузиазм! А вдруг он прав? Насколько вообще умно – готовить праздник, когда Виолетт вот-вот прооперируют? Но я обсудила это с остальными во время пересменки, и меня поддержали.

– Мы же не грандиозный пир закатываем, – сказала Лили. – Просто обед чуть лучше, чем обычно, и с несколькими близкими людьми.

– Я думаю, это даже пойдет ей на пользу, – добавила Патрисия.

Забавно: после митинга Патрисия стала для меня другим человеком. Она все такая же суровая и занудная, но я больше не считаю ее холодной и бесчувственной. Под броней заботы об эффективности прячется человек, глубоко влюбленный в свое дело. Думаю, она очень страдает из-за того, что не имеет возможности выполнять работу так хорошо, как ей бы хотелось.

Вместо звонка Жюстин я набрала номер Женевьев. Раз праздничный обед все-таки состоится, нужно позаботиться о том, чтобы все прошло идеально. Женевьев, кажется, ужасно обрадовалась приглашению, и я поделилась с ней блестящей идеей, которая осенила меня среди ночи.

– Угадайте, что особенно порадует Виолетт – не считая того, что за праздничным столом будут сидеть ее сын и друзья?

Женевьев не смогла угадать, так что я ей помогла:

– Конечно же, если к ней на праздник придет ее кот!

– Но…

– Понимаю, – перебила я, – вы считаете, что это невозможно, потому что в дом престарелых запрещено приводить животных. Так вот, я подумала, что, если вы не будете возражать, я бы заехала к вам и сняла Репейника на видео. Мы в «Бель-Эйр» могли бы скинуться и подарить Виолетт электронную фоторамку – я уверена, она будет в восторге.

– Дело в том, что…

– Обещаю, это не займет много времени, мне нужно минут пятнадцать, не больше.

Я говорила умоляющим голосом. Стоило мне представить, как моя дорогая бабуля будет любоваться Репейником в рамке, установленной в ее новом доме, и у меня просто сердце таяло. Я не сомневалась, что она будет тронута, поэтому твердо решила настоять на своем и во что бы то ни стало убедить Женевьев.

Она молчала, и тишина на другом конце провода вдруг показалась мне какой-то нехорошей.

– Что-то случилось?

– Да вот вы все не даете мне сказать… – Она помедлила. – Дело в том, что Репейник исчез. Нигде не могу его найти.

У меня сердце ухнуло куда-то вниз. Женевьев стала объяснять, что с тех пор, как я привезла кота, он убегал уже дважды и оба раза возвращался. Но теперь он совсем пропал: десять дней не подает признаков жизни.

– Честное слово, я делала все, что в моих силах, чтобы он не убегал. Даже пробовала его запирать в доме, но напрасно. Он хотел только одного – сбежать.

– Запирать? – переспросила я.

– Ну да. Я так огорчилась, когда он исчез в первый раз. Ведь я обещала Виолетт о нем заботиться, и вот пожалуйста… Придется ей признаться…

Голос у Женевьев дрожал: еще немного, и она бы разрыдалась, да и я тоже. Я прервала ее и сказала, что она не виновата. В конце концов, я тоже боялась, что Репейник убежит, и запирала его у себя в комнате. С другой стороны, как это ни странно, у меня дома он как будто бы сразу освоился. Возможно, ему нужно было свалить именно из этого их квартала – потому что заброшенный дом напоминал о разлуке с хозяйкой.

Ну вот, теперь я искала оправдание поведению глупого кота.

– Черт, черт, черт! – приговаривала я. От чертыханий мне почему-то становилось легче.

Я поставила чашку с остывшим чаем в раковину. Как сделать так, чтобы день рождения Виолетт не обернулся катастрофой? Придется продолжать ей лгать – или найти Репейника раньше, чем она узнает правду.

А что, если уже слишком поздно? Его ведь могла сбить машина, могли поймать люди из службы отлова бездомных животных…

Отлов животных!

Как же я раньше не сообразила? Я полезла в интернет и нашла номер телефона ближайшего пункта. Записала и пообещала себе, что завтра первым делом туда позвоню. К счастью, на работу мне только во второй половине дня.

Из-за этой нервотрепки я совершенно забыла о картонной коробке, которую затолкала поглубже под кровать.

Глава 25. Сюрприз!

Антуан приехал за мной ровно в полдень. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Я была готова уже несколько часов, медсестра выдала мне сильную дозу обезболивающего, и, хотя окончательно головная боль не ушла, ее так задавили, что она ощущалась лишь приглушенным фоном, и я вполне могла наслаждаться своим днем.

Когда Антуан вошел, я заметила, что сын-то у меня весьма представителен. Он приложил усилия, чтобы выглядеть элегантно: сменил повседневные брюки на серый ладно скроенный костюм, который надевал только по особым случаям. Свадьбы, похороны и вот сегодня – мой день рождения. Я тоже принарядилась: надела платье с желтыми цветами на зеленом фоне. Расцветка у платья была веселая – в противоположность моему настроению. С тех пор, как мне сообщили о необходимости операции, мрачные мысли застревают в голове, будто мухи в паутине.

А если я после операции не проснусь? И завтра – это и есть конец?

Когда я приехала сюда, то подумала: «Ну вот и все, я – в камере смертников», и мне было не так уж и страшно. Я сказала себе: «Твои дни сочтены, это конец пути», и мысль казалась мне почти утешительной. Да и разве я не готовила себя к этому вот уже несколько лет?

Но потом все изменилось. А может, я стала другой, не знаю. Знаю только, что сегодня мне хочется еще пожить. Хотя бы немного.

Антуан быстро чмокнул меня в щеку, окутав облаком своего парфюма. Когда он улыбнулся, кожа вокруг карих глаз собралась в морщинки:

– Прекрасно выглядите, мадам. Разрешите вас сопровождать?

Я хихикнула, как молодая девушка, и пригладила только что причесанные волосы. Момент был такой легкий, и мне бы дать ему упорхнуть, но я не знала, представится ли другая возможность. И вот, вместо того чтобы последовать за Антуаном, который уже приготовился распахнуть передо мной дверь, я удержала его, схватив за руку.

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он терпеливо ждал. Слова, которые я так часто повторяла в голове, теперь будто забаррикадировались и не слетали с губ. В горле пересохло, и я сказала:

– Нам нужно поговорить о твоем отце. Я имею в виду Леона. Я знаю, ты обнаружил, что он не был твоим биологическим отцом, и…

– Перестань!

Его темные глаза вцепились в меня так, будто он желал поймать мои слова и не дать им прозвучать. Он сжал мое предплечье – пожалуй, чересчур сильно, и я мягко положила ладонь на его пальцы, чтобы он ослабил хватку. Тогда он сложил руки на груди и с каменным лицом произнес:

– Я не желаю об этом говорить. К тому же – ты что, правда думаешь, что сейчас подходящий момент?

– Я вижу, ты злишься. Имеешь право. Мы никогда не находили времени на то, чтобы об этом поговорить, и молчание из года в год подтачивало наши отношения. Так что, если я выбрала и не самый лучший момент, он не хуже, чем любой другой.

Я села на край кровати, потому что ноги немного дрожали – и голос тоже дрожал, когда я произнесла:

– Завтра у меня операция, и я не знаю, как она пройдет. Зато точно знаю, что мне очень не хотелось бы умереть, так и не поговорив с тобой начистоту.

Теперь в его глазах я читала уже не гнев, а грусть. И что-то еще. Может, страх?

– Мама, не говори так. Все пройдет хорошо, эмболизация – в наше время совершенно рутинная операция.

Он говорил чересчур жарко, неубедительно.

– Может, ты прав, а может быть, и нет, проблема не в этом. Я хочу с тобой поговорить, хочу ответить на все твои вопросы. Недавно мне дали понять, что я молчала все эти годы из трусости. Меня увидели насквозь. Я действительно была трусихой, но теперь – нет.

Антуан покачал головой, губы скривились в усмешке.

– Мама, обещаю, если у меня будут вопросы, я их тебе задам. Но сейчас у меня вопросов нет, и к тому же я забронировал зал, чтобы мы могли достойно отпраздновать твой день рождения. Так что, если ты не против, давай пока отложим эту тему и вернемся к ней позже. Хорошо?

Он посмотрел на меня умоляющим взглядом – чуть ли не отчаянным. Я кивнула, встала и взяла его под руку. Мы вышли, и он закрыл за нами дверь, осторожно, почти с опаской.

– Хорошо, – прошептала я.

И почувствовала, что в этот момент за нами закрылась не только дверь моей комнаты.

Спустя несколько долгих минут, которые нам потребовались для того, чтобы добраться до семейного зала, меня приветствовал радостный хор голосов:

– Сюрприз!

Там были все.

Мои обычные соседи по столу: Полетт, сестры-близняшки, Альбан и Жорж – в лучших своих нарядах. Женевьев – в разноцветном платье, похожем на те халаты, которые она носит каждый день. Пришли даже Жоржетт и Аполлин из библиотеки. Леан, моя внучка, стояла в сторонке, смущенная незнакомой толпой.

От потрясения у меня опять задрожали ноги, и Антуан поспешил подвести меня к стулу. Он усадил меня в торце стола и с улыбкой провозгласил: «На почетное место!», уверенный, что на всех произвел впечатление. Разговор, который между нами так и не состоялся, был напрочь забыт.

Я прогнала свою давнюю печаль и решила наслаждаться моментом. Остановить мгновенье. Разве не этому учит философия хайку? Ловить то, что происходит сейчас, даже самое мимолетное?

Друзья и родные подходили один за другим – обнять меня и вручить подарки. Скоро я уже сидела перед целой горой свертков разных размеров. Самый большой был от Антуана – перевязанный лентой и до того огромный, что Антуан не отдал мне его в руки, а подтащил по полу.

– Давай помогу распаковать, – предложил он и тут же подтвердил слова делом.

Открыл крышку и вытащил из коробки сверкающие новые ходунки.

– Самая продвинутая модель на рынке!

Несколько секунд я наблюдала на его лице то восторженное выражение, которое бывало у него в детстве, когда он дарил мне рисунки и я прикрепляла их магнитами к холодильнику. Он демонстрировал мне преимущества продвинутой модели, и я приговаривала: «Надо же, как удобно!», а про себя думала: эта штуковина напоминает мне о том, что я старая и не могу самостоятельно передвигаться. Внучка поцеловала меня, стиснула в объятиях и прошептала:

– Давид с детьми заедут ближе к десерту. Я решила, что мои бегемоты разнесут вам весь дом.

Леан, с блеском окончив юридический факультет, прервала карьеру, чтобы создать семью. Близнецы родились пять лет назад, а младшенький – через два года после них. Если бы все трое оказались здесь одновременно, это и в самом деле было бы похоже на смертоносный ураган. Я любила правнуков всем сердцем и прекрасно понимала стремление Леан к материнству – и все же очень надеялась, что она скоро вернется к работе, хоть и не решалась ей об этом сказать.

– С днем рождения, бабулечка. – Она протянула мне продолговатый футляр.

Внутри я обнаружила восхитительный кулон в виде фиалки.

– О, моя милая, как это красиво!

Пальцы у меня немного дрожали, и внучка помогла мне надеть украшение на шею.

– Вы меня балуете! – проговорила я, растроганная таким вниманием.

Жоржетт и Аполлин подарили мне книги, в том числе – великолепный иллюстрированный сборник хайку, а Полетт и остальные резиденты «Бель-Эйр» – цифровую фоторамку.

– Маргерит тоже участвовала, – сказал Жорж. – Это вообще была ее идея. – Он бросил взгляд на дверь. – Не знаю, куда она запропастилась, вообще-то обещала зайти.

При мысли, что малышка была так ко мне внимательна, хотя я всего лишь одна из ее подопечных, у меня на глаза навернулись слезы.

День действительно получился чудесный. Прямо как радуга после череды серых дождливых будней.

Стоило мне сформулировать эту мысль, как тут же почти одновременно произошли две удивительные вещи.

Сначала Антуан, стоявший у меня за спиной, опустил руки на мои плечи, нагнулся и прошептал мне на ухо:

– Знаешь, я все-таки буду очень рад, если мы поговорим. Просто ты застала меня врасплох, но думаю, я готов к этому разговору.

Не оглядываясь, я взяла его руку и слегка сжала.

В ту же секунду дверь распахнулась и на пороге с триумфальной улыбкой возникла Маргерит.

– Та-дам! – прокричала она, и меня ждал самый невероятный сюрприз за весь день.

Глава 26. Идеальный момент

Когда я догадалась позвонить в службу отлова животных, события стали развиваться с бешеной скоростью.

Утром я описала Репейника по телефону сотруднице службы и объяснила ей, что он пропал и я с ума схожу от беспокойства. Она ответила с приветливостью ледяной глыбы, что животное, соответствующее данному описанию, возможно, и в самом деле было недавно отловлено. Подтвердить это с уверенностью она не могла, потому что они каждый день находят брошенных котов. Я сказала ей, что он никакой не брошенный, но не стала уточнять, что его хозяйка вынуждена была доверить кота соседям и от этих соседей он, судя по всему, убежал.

– Только не тяните с опознанием, приезжайте как можно скорее, – сказала женщина-глыба. – Мы держим у себя животных не дольше десяти дней. А дальше все зависит от их состояния здоровья. У вас кот здоровый?

Я вспомнила кота-призрака, которого нашла тогда в доме у Виолетт.

– Можно приехать сегодня вечером? – спросила я дрогнувшим голосом.

Я старалась не думать о том, что означают слова «держим не дольше десяти дней». А дальше его что – убьют? Отправят в приют, где он проведет остаток жизни? Ведь никто не захочет взять к себе беспородного кота с такой страшной мордой! Я отгоняла от себя картинки, которые вертелись в голове, но чувствовала, что всего становится как-то уж чересчур много. Смерть мамы, операция Виолетт, а теперь еще и угроза, нависшая над Репейником.

Короткое замыкание.

– Мы закрываемся в девятнадцать ноль-ноль. Можете приехать сегодня, а если не успеете, придется ждать до понедельника, – бесцветным голосом произнесла глыба.

Сердце у меня в груди колотилось так, будто в любую секунду выскочит наружу, даже дышать было трудно. Начиналась паническая атака. После Аварии со мной такое уже несколько раз случалось, и вот теперь показалось, что я вот-вот умру, тупо задохнусь прямо сейчас.

Я закрыла глаза, расслабила мышцы и прогнала из головы все мысли. Прошло какое-то время, и сердце застучало ровнее.

О том, чтобы дожидаться понедельника, не могло быть и речи. Для начала надо убедиться в том, что Репейник действительно там. И потом, я не смогу праздновать день рождения Виолетт, зная, что ее любимый котище сидит под замком в клетке.

Действовать надо было как можно скорее.

Я позвонила Женевьев, переноска ведь теперь была у нее, но она не ответила. Попыталась дозвониться до Жюстин, но попала на автоответчик. Чувствуя, что паника возвращается, принялась листать список контактов.

Ромен.

Он дал мне свой номер, когда мы занимались организацией праздника Виолетт. Я нажала «позвонить».

Ответь, пожалуйста!

– Алло? – спросил знакомый бас.

Не давая ему вставить слово, я выложила все сразу. Про кота Виолетт, про то, как он исчез в первый раз, про то, как жил у меня и как сбежал во второй раз, в результате чего попал в службу отлова животных, где теперь подвергается смертельной опасности.

Думаю, он принял меня за чокнутую.

На том конце провода повисла тишина. Я решила, что он, наверное, ничего не понял и придется все рассказывать заново, но тут он произнес совершенно спокойным голосом:

– Сейчас я приеду, спускайся.

Я положила трубку и стояла пораженная, но успокоенная. Теперь я в этой адской передряге не одна. Скинула Ромену адрес и принялась искать, что бы такое использовать в качестве переноски – на случай, если Репейник действительно окажется в службе отлова. На письменном столе лежала сумка-мешок, в которой я таскаю весь свой хлам. Я вывалила содержимое на кровать. В кошельке – купюра в пять евро и несколько монет. Я схватила копилку и запихнула ее прямо так в сумку. Заниматься подсчетами было некогда, денег наверняка хватит.

Я поспешила на улицу, ужасно боялась, что мы опоздаем. Ну где же этот Ромен!

Он приехал через семнадцать минут на старом сером «Пежо 206». Я стиснув зубы села в машину, и мы поехали, едва обменявшись парой слов.

– Все нормально? – спросил он.

Вцепившись в сумку, как в спасательный круг, и не в состоянии выразить охватившую меня тревогу, я кивнула. Украдкой поправила парик цвета блонд, который немного сполз, и отругала себя за то, что не надела красный, – сегодня он бы подошел куда лучше.

Красный я надеваю очень редко. Это моя ядерная бомба – она уничтожает страхи и разбрасывает направо и налево всех, кто встает на моем пути.

Ромен вел машину, строго соблюдая ограничения скорости, и я жутко бесилась, но не могла делать ему замечаний, ведь он, в конце концов, приехал сразу же, как только я позвонила.

На стойке регистрации пришлось все заново объяснять женщине, с которой я разговаривала по телефону. Она по-прежнему была закрытой, как тюремная дверь, но предложила мне взглянуть на котов, которых подобрали за последние недели.

Это было ужасно.

Животных там оказался не один десяток, большинство – беспородные, но все-таки и породистых я разглядела не меньше трех.

– Безумие какое-то! Я не представляла, что их будет так много!

Я готова была расплакаться, и Ромен, видимо, угадал это в моем голосе, потому что я вдруг почувствовала, как его ладонь ухватилась за мою. Я рефлекторно выдернула руку.

– Это еще ничего, – сказала женщина-глыба. – Хуже всего весной, в брачный сезон.

Мы медленно продвигались вдоль клеток, и я внимательно рассматривала каждое животное. Одни сидели забившись в угол, вялые и безразличные, другие смотрели, как мы проходим мимо, и в глазах у них была такая доверчивость, что внутри все сжималось. От резкого запаха животных и их лотков можно было задохнуться, я старалась не вдыхать глубоко.

– Люди заводят кошек и котов и не стерилизуют их. А потом пачками рождаются котята, с которыми неизвестно что делать.

– Вы их держите у себя только десять дней, да? – с трудом произнесла я, горло сдавило от жалости и страха.

Рука Ромена предприняла еще одну попытку, и на этот раз я не стала сопротивляться. Паника была такая, что я боялась рухнуть на пол.

– Да… Согласно правилам. Мы ищем владельцев котов, а когда на объявления никто не откликается, передаем в приют, где им подбирают новых хозяев.

– Вы их не…

Я даже мысленно не могла произнести это слово.

– Не усыпляем? Вы про это? – спросила женщина, криво усмехнувшись. – Нет, этого мы, конечно, стараемся избегать. Это мы делаем только в случае серьезных проблем со здоровьем. Например, если котят слишком рано отнимают у матери, они часто серьезно заболевают – лишай, чумка, в общем…

Тут она заметила, как я побледнела, и поспешила добавить:

– Но и в таких случаях мы сначала делаем все, что в наших силах: лечим и отправляем в приют. Там для них подыскивают новые семьи.

Я ничего не сказала. Я сильно сомневалась в том, что Репейнику удалось бы найти новую семью. Вряд ли кого-то очаруют его шрамы и всклокоченная шерсть. Меня вдруг осенило, что ведь мы с ним немного похожи. Я начала обдумывать свое открытие – и тут увидела его.

Он забился в угол и лежал свернувшись в клубок, с закрытыми глазами.

– Это он! – закричала я.

И вцепилась в руку Ромена, как утопающая.

– Пойдемте, заполните бланк и сможете забрать животное.

Женщина даже как будто немного оттаяла. Я подумала, что, если бы мне пришлось работать в подобном месте, я бы тоже стала запираться ото всех на два поворота ключа.

Ромен мне еле заметно улыбнулся, и я чуть не расхохоталась – такое испытала облегчение. Мы заполнили кучу бумаг, а потом женщина озвучила сумму, которую надо было уплатить, чтобы забрать Репейника. К сорока пяти евро за содержание прибавили пятьдесят за расходы на идентификацию по чипу. Я достала из сумки копилку, судорожно соображая, как буду выкручиваться. Пересчитала все монеты и соединила их с деньгами из кошелька, но до нужной суммы не хватало почти двадцати семи евро. Женщина, нахмурив брови, смотрела на копилку и на несчастную кучку денег на стойке.

– Если хотите, можете вернуться за ним утром в понедельник, – сочувственно предложила она.

Я с трудом удержалась, чтобы не заплакать. Завтра у Виолетт день рождения. Ждать нельзя! Но тут вмешался Ромен и быстрым движением, как герой вестерна, выхватил из-за пазухи кошелек.

– Нет, до понедельника ждать не будем. Вот недостающие деньги, и кота мы забираем.

Мы на удивление быстро поймали Репейника, и он тут же ко мне прилип. Я так до сих пор и не дозвонилась до Женевьев и догадывалась, что кота придется оставить на ночь у себя. А дальше посмотрим.

Вот только все пошло не так.

Ромен высадил меня перед домом, я заверила его, что все под контролем, затолкала Репейника в сумку и вошла, стараясь не шуметь. На цыпочках прокралась к своей комнате, очень тихо открыла дверь – и едва не умерла от разрыва сердца: из коридора вдруг раздался голос папы, я не услышала, как он подошел:

– Можно узнать, где ты была?

Тут он увидел кота, который испугался не меньше моего и со скоростью света метнулся под кровать.

– Это что еще за… что за зверь?

Вот тут бы мне ему все и рассказать. Признаться, что я потратила все сбережения на то, чтобы спасти кота одной из моих подопечных. Объяснить, как много для меня значит работа в доме престарелых и лично Виолетт. И как я боюсь ее потерять, потому что привязалась к ней гораздо сильнее, чем следовало.

Но я ничего не сказала.

Я позволила ему злиться на меня, обвинять в эгоизме и в отсутствии уважения. Он вышел, громко хлопнув дверью и приказав избавиться от кота.

Я опять ничего не сказала, потому что лишь одна мысль билась о стенки моего черепа, будто птица, рвущаяся из клетки.

Я думала о коте, который спрятался у меня под кроватью, и о письмах, которые лежат в коробке рядом с ним.

——

В воскресенье после обеда я прокралась в дом престарелых незаметно, как индеец, и, оглядываясь по сторонам, побежала по коридору. Когда я вошла в семейный зал, Ромен встал у дверей на страже. Виолетт восседала во главе стола, ее сын стоял у нее за спиной. Не знаю, что именно он шепнул ей на ухо, но глаза ее заблестели от слез, которым она не дала воли. Я подошла и положила свою огромную сумку ей на колени. Когда я поцеловала ее в щеку, тонкая, как папиросная бумага, кожа показалась мне невероятно нежной. Я пробормотала: «С днем рождения», – и она ответила: «Спасибо, моя хорошая, мне очень приятно, что ты здесь».

Сумка мяукнула, и Виолетт вытаращила глаза от изумления. Я раскрыла мешок и освободила Репейника, который сидел на дне. Он путешествовал в моей сумке уже второй раз, и, судя по угрюмому виду, ему это не слишком понравилось. Виолетт коснулась его дрожащими руками, и он тут же успокоился. Она медленно и осторожно высвободила его из сумки и прижала к груди. Он свернулся клубочком у нее на шее, как будто это было его законное место. Я услышала его урчание и решила, что надо обязательно их сфотографировать, запечатлеть эту картину и сохранить ее навсегда.

Но я не смогла пошевелиться. Стояла столбом, не двигалась и только все волновалась, что идеальный момент вот-вот закончится.

Виолетт улыбнулась, и ее улыбка захлестнула собравшихся теплой волной. Все умолкли. Тишина, сначала растерянная, превратилась во что-то другое. Это было похоже на единение душ: как будто все люди в зале испытывали одни и те же эмоции. Меня охватила такая нежность, что для печалей и волнений в груди просто не осталось места.

Я забыла и про свою паническую атаку, и про службу отлова животных, и про ссору с папой. Все, что происходило со мной прежде, привело меня именно сюда, в данную точку, и это было правильно и хорошо.

Глава 27. Открыть крышку

После дня рождения Виолетт папа спросил, почему у меня такой игривый вид. Это его выражение: «Почему у тебя такой игривый вид?» Только он один использует всякие доисторические слова. Я сбросила «мартинсы» и выдохнула с облегчением. Так привыкла ходить целыми днями в кроксах, что теперь совершенно не выношу тесных ботинок. Я открыла сумку, чтобы выпустить Репейника, и он сразу рванул ко мне в комнату.

– Не беспокойся, я скоро найду решение, – бросила я.

Папа нахмурился, не поверив, – знал, что я ему зубы заговариваю.

Вообще-то Женевьев предложила снова забрать Репейника к себе. Я могла бы согласиться, и вопрос был бы решен. Но проблема в том, что он всякий раз будет от нее убегать. А у меня больше нет ни гроша на случай, если он опять окажется в службе отлова.

Папа не стал спорить. Усталым жестом указал на духовку:

– Я запек лазанью.

– Я не голодная.

Я слопала два огромных куска торта, не говоря уж о домашнем песочном печенье, которое принесла Женевьев.

Папа развернулся и направился на кухню – готовить себе поднос с едой. Наверняка будет есть перед телевизором и смотреть свои любимые документалки. Везет некоторым.

Я рухнула на кровать и вздохнула. Почему я на него так злюсь? Ведь он не ищет ссоры, а я постоянно на него в обиде. Репейник пришел и прилип ко мне.

– А ты все-таки заслуживаешь свое имечко, мерзкий котяра, – сказала я, почесывая его за ухом.

Какое-то время я посидела так, слушая фоновое урчание. Возможно, если прочитать письма, я смогу все понять? Но действительно ли я хочу знать?.. Наконец я приняла решение и, нагнувшись, ухватилась за коробку под кроватью.

Час спустя пространство вокруг меня было устелено бумажными листами. Я сидела на кровати, обхватив руками колени и уткнувшись в них лицом. Я не могла пошевелиться. Превратилась в твердый ледяной куб.

Под веками носились фразы, отпечатавшиеся на сетчатке глаз.

Любимая,

я вернулся всего час назад, но уже чудовищно по тебе скучаю. Я, как влюбленный подросток, боюсь, что меня застукают, и пишу тебе это письмо, укрывшись в кабинете. Она ни о чем не догадывается, но наше положение становится для меня все нестерпимее.

Постепенно до меня доходил смысл этих слов, они медленно протаптывали дорожку в моем сознании. Они бросили там якорь и теперь неспешно осваивались на новом месте.

Я сказал ей, что в эти выходные еду на конференцию, – наконец-то я смогу проснуться рядом с тобой.

Умоляю, любовь моя, ты должна с ним поговорить. Я твердо намерен развестись, если ты решишься сделать то же самое.

Шли минуты и, может, даже часы, а я все никак не могла подняться с кровати. Мир застилала морозная пелена. Я хотела узнать правду – и была ею сражена.

Какой-то человек любил мою маму, и этот человек – не мой папа.

Каждое письмо было подписано большой буквой Л., кто бы это мог быть? Я теребила письма в руках, как будто, если их хорошенько измять, фразы перемешаются и у них появится новый смысл.

Ты готова совершить этот прыжок? Потому что я свой – совершил. Мне больше не придется прятаться, чтобы тебя любить.

Я достала фотографию, выглядывавшую из последнего конверта. Зажмурилась, чтобы не увидеть, что там. Но этот последний шаг был неизбежен.

Я открыла глаза. И не узнала человека, который обнимал мою маму.

Неизвестно, сколько времени я пролежала в постели, раздавленная тем, что обнаружила. Из забытья меня вытащило урчание Репейника. Он терся об меня, и я нащупала рукой его жесткую шерсть.

– Ты голодный?

Он замяукал пуще прежнего.

– Пойдем, найду тебе чего-нибудь поесть.

Я вышла из комнаты, оставив ворох писем лежать на кровати. Мой мир взорвался, теперь надо было собирать его заново по кусочкам. Я слышала, как фоном работает телевизор, папа наверняка уснул, пока смотрел передачу.

В холодильнике я ничего не нашла, но в буфете обнаружилась банка тунца. Я протянула голодному коту мисочку, и в эту секунду туман, в котором я перемещалась, разорвал голос папы:

– Может, ты мне все-таки наконец объяснишь, откуда взялся этот кот?

Я так испугалась, что едва не выронила миску из рук. Поставила ее на пол, и Репейник тут же с урчанием набросился на еду. Дрожа, я перевела взгляд на папу. Телевизор он выключил, повисла тяжелая зимняя тишина. Он смотрел на меня, устало наморщив лоб. Сказать ему?

Я нашла письма.

Слова грохотали в голове, сгущались. Черные тучи перед грозой.

Я нашла письма.

Я хотела бы швырнуть их ему в лицо, словно камни. Чтобы они бились об него, чтобы ранили.

Я нашла письма и прочитала их.

Я промолчала.

Я удержала слова внутри, и они встали между нами стеной.

Я подхватила кота, который закончил ужинать и терся о мою ногу.

– Я же сказала: он здесь ненадолго.

Меня мутило, я повернулась к папе спиной и пошла к себе в комнату. Аккуратно разгладила и сложила вчетверо каждое письмо, лежавшее на кровати, и убрала обратно в коробку.

Последней бросила туда фотографию, лицевой стороной кверху, и закрыла крышку.

Глава 28. Плакать

– Вообще-то по ночам надо спать! – усмехнулся Ромен, когда я вышла из раздевалки.

Я метнула взгляд в зеркало. Под глазами темные круги, как у зомби. Жалкое зрелище. Но зато я надела сегодня красный парик – оружие массового поражения. В нем я превращаюсь в бесстрашную героиню, непобедимую воительницу, которой все нипочем.

Правда, на этот раз не сработало.

Ромен улыбнулся мне – такой спокойной улыбкой – и ждал, что я улыбнусь в ответ. А у меня не хватило сил. Я понурилась и бросилась в этот уродский день не глядя – как в омут с головой.

Атмосфера в коридорах была под стать моему настроению, снова назревал бунт. Патрисия ушла в «бессрочный отпуск».

– Да она напрочь выгорела, – рассказывала Клодин другой медсестре.

– Ничего удивительного, столько на нас работы наваливают неделю за неделей!

– Ты хотела сказать, месяц за месяцем!

Они не видели, как я вошла. У Патрисии – выгорание! Если уж кто и казался мне непотопляемым человеком, так это она. В голове раздался папин голос: «Эта профессия слишком тяжелая. Будешь работать как вол, а начальство слова доброго не скажет».

Меня замутило, захотелось все послать куда подальше. Неужели папа все-таки был прав?

Я взяла себя в руки и направилась в комнату Виолетт. После обеда ее должны были госпитализировать. Я надеялась ее немного отвлечь, обсудить праздник. Хотелось опять увидеть на лице Виолетт радость – как в тот момент, когда она снова встретила своего Репейника. Хотелось быть сильной, чтобы поделиться силой и с ней.

Но у меня ничего не вышло.

Я помогла ей встать с кровати и устроиться в кресле, потом подошла к окну и подняла жалюзи. Комнату залило зимним солнцем, и мне в затылок ткнулся голос:

– Новый парик?

Прозвучало это так, как будто она спрашивала: «Что-нибудь случилось?»

Как только я вошла, она наверняка сразу почувствовала: что-то не так. И мне бы промолчать, придумать какую-нибудь легенду, чтобы ее не тревожить. Но вместо этого меня вдруг как прорвало. Слова хлынули потоком:

– Я нашла письма. Письма, адресованные моей матери.

– Все-таки докопалась до правды, – подытожила Виолетт, и я развернулась, чтобы на нее посмотреть.

Я сумела произнести вслух то, что держала внутри, и она меня поняла. А теперь – что?

Я помогла ей встать с кресла, и, опираясь на мою руку, она дошла до ванной. Я приготовила все, что нужно для утреннего туалета. Мыло, мочалку, полотенца. Она не забыла про наш разговор: всматривалась в меня ясными глазами, будто пыталась подобрать код.

– Я моюсь, ты рассказываешь. Не может быть и речи о том, чтобы я отправилась в больницу прежде, чем мы с тобой поговорим.

И вот я начала рассказывать – и чувствовала себя так, будто всплываю на поверхность и снова обретаю твердую почву под ногами.

– Вы были правы насчет поисков правды. Это как огромный камень, который лучше не поднимать, потому что никогда не знаешь, какая мерзость может под ним обнаружиться. А я его подняла. Прочитала эти уродские письма и теперь все знаю. Знаю – и мне так плохо, что проще сдохнуть.

Она ничего не сказала – казалось, она слишком занята купанием. Но я чувствовала, что вся ее душа устремлена ко мне.

– Это письма от любовника моей матери. У нее был любовник.

Когда я произнесла эти слова вслух, они обрели реальность, которой раньше не имели. Долгое время они лежали в бумажных конвертах неподвижно, как спящие насекомые. А теперь я дала им голос – они ожили и зашевелились.

– Я два года оплакивала ее смерть. Два года просыпалась каждое утро с дырой в сердце – так сильно мне ее не хватало. У меня была супермама. Такая, которая намазывает тебе тосты маслом, даже когда ты уже достаточно взрослая, чтобы делать это самой. Такая, которая утирает тебе сопли, когда ты плачешь у нее на плече. Такая, которая всегда, при любых обстоятельствах, знает, чем тебе помочь.

Слезы подкатили к глазам, я сделала глубокий вдох, чтобы их удержать. Во мне клокотала ярость, я чувствовала, как она вырастает в приливную волну, готовую все снести на своем пути.

– Я столько плакала по лучшей в мире маме! Каждый вечер смотрела на эту тупую фотку, которая стоит у меня на тумбочке, и засыпала, стараясь сберечь в памяти ее лицо.

Я сжала кулаки.

– Я боялась забыть, как она выглядит. Забыть ее смех, запах, звук ее голоса. Все это постепенно стиралось, я старалась помнить, но каждый раз какая-нибудь подробность улетучивалась. Это было так страшно – потерять даже чуточку памяти о ней.

Волна вздыбилась и готова была обрушиться. Голос натянулся, как тетива.

– И тут эти письма…

– Ты обнаружила такую сторону своей матери, с которой была не знакома. Что это для тебя меняет?

– Всё!

Мой крик огласил маленькую ванную, отскочил от стен, разорвал мне нутро.

– Она оказалась совсем другим человеком, не имеющим ничего общего с той мамой, которую я знала. Она предала моего папу! Она и меня предала, меня! Сколько времени она нас обманывала, сколько вела двойную жизнь? Почему ей нас не было достаточно?

Виолетт закончила мыться и положила мочалку на край раковины. Мне казалось, она размышляет и собирается что-то сказать, но вместо этого она просто вздохнула и погладила меня по щеке. А потом открыла флакон фиалковой воды.

– Я понимаю, что это глупо – брызгаться духами, ведь меня сегодня вечером наверняка с ног до головы обработают антисептиком. Ну так тем более: хочу приятно пахнуть.

Я спохватилась: через несколько часов она уезжает в больницу. Щеки вспыхнули от стыда. Ей предстоит опасная операция, а я гружу ее своими детсадовскими проблемами! Какая же я жуткая эгоистка!

– Простите, – промямлила я. – Я все время говорю о себе. Не надо было вообще вам рассказывать. Вы моя подопечная, и…

Я запнулась, пораженная осознанием. Наши отношения давно перестали быть формальными, и мы обе прекрасно это понимали.

Она взяла меня за руку и улыбнулась, и у меня сразу потеплело на сердце.

– Я – пожилая женщина, – начала она. – Я считала свою жизнь серой и одинокой, потому что она уже очень давно именно такой и была. В какой-то момент я превратилась в упрямую и ворчливую старую каргу. Да нет же, не смейся, уж я-то знаю, какой могу быть! Я стала старой каргой, которой в один прекрасный день посчастливилось встретить тебя. Ты необыкновенный человек, детка, настоящее сокровище и редкостная находка. Нас разделяет так много лет, и все же… Я тебя очень полюбила, моя дорогая Маргерит!

Когда она это сказала, на смену ярости и обиде, отравлявшим мне сердце с тех пор, как я прочитала чертовы письма, пришли какие-то невообразимые чувства. Я обняла Виолетт, осторожно прижала к себе ее хрупкое тело. Она ответила на мои объятия, ее руки обхватили меня и растопили осколки льда у меня в груди.

Я заплакала. Но не от злости: я заплакала по своему потерянному детству.

Я заплакала потому, что моей семьи, какой я ее знала раньше, больше не существовало.

Я заплакала потому, что бабушка, которую я сейчас обнимала, стала для меня очень важным человеком.

Я заплакала потому, что боялась ее отпустить и больше никогда не увидеть.

Я прошептала между всхлипами:

– И я, я тоже вас очень полюбила.

Глава 29. Предварительное распоряжение

С минуту я прижимала ее к себе, дожидаясь, пока утихнут слезы. От нежности к этой малышке меня буквально разрывало на части. Удивительно: вроде бы я утешала ее, но отчего-то и меня это тоже успокаивало. Наконец она высвободилась и тряхнула алыми волосами:

– Мне пора бежать.

– Подожди.

Надо было ее отпустить. Но что, если мы видимся в последний раз?

– Подожди, – повторила я чуть тише. – Тебе получше?

Она кивнула: глаза красные, нос сопливый. Я протянула ей платок, квадрат ткани с вышитыми цветами, доставшийся мне от матери, – теперь таких не делают.

– Я же его испачкаю, – запротестовала она, и я пожала плечами.

Сказала, что она может оставить его себе.

– Если я правильно понимаю, ты злилась на папу, который был за рулем, когда вы попали в аварию. А теперь обижаешься на мать, потому что обнаружила ту часть ее жизни, о которой даже не догадывалась. Все так?

Она кивнула, выжидая, к чему я веду. Я пыталась распутать клубок ее чувств, вспоминая, как сама смогла после праздника наконец-то поговорить с сыном.

– Да-а, многовато ярости для такого юного человека.

Она возмущенно отпрянула.

– Да говорю же: мама предала папу! Это из-за нее они в тот день поссорились, и…

– Ладно. Произошла ссора, а за ней – авария. Твоя мама – не та идеальная мать, какой ты ее считала, а папа – не чудовище, которое ее убило, как ты думала раньше.

Маргерит открыла и снова закрыла рот, не произнеся ни звука. И я подумала: ага!

Я понимала, что причиняю ей боль, но все же решила вбить гвоздь покрепче.

– Я тоже не идеальная мать. Я пыталась ею стать и соврала сыну, потому что надеялась, что этим его уберегу. Думаю, мы просто делаем все, что в наших силах.

Малышка скрестила руки на груди и тяжело вздохнула:

– Слушайте, ну я уже просто не знаю. Я подумаю надо всем этим, и мы продолжим разговор, когда вы вернетесь.

Она медленно проводила меня до кресла.

– Ведь вы же вернетесь, правда?

– Конечно, вернусь, – пообещала я ей, хотя совсем не была в этом уверена.

Она предложила помочь мне с одеждой, но я заверила ее, что справлюсь сама. Она поцеловала меня в щеку – невесомо, точно бабочка коснулась крылом, – и пообещала, что будет здесь, когда я вернусь. У меня сдавило горло, я с трудом выговорила «пока!» и вдруг подумала, что мне, пожалуй, вообще никогда не нравилось говорить «до свидания».

Я вывожу слова на бумаге с усердием ученицы, которая должна сдать работу. Сижу и пишу на коленке. Не хочу ложиться в больничную кровать, лучше подожду, пока у меня не будет выбора.

Выбор. Именно ради того, чтобы у меня был выбор, я и решила написать в тетради черновик письма, которое потом перепишу начисто. Начинаю с готовой формулировки, стараясь удержать дрожь в руке:

Я, нижеподписавшаяся мадам Флоран Виолетт, 25 февраля 1933 года рождения, желаю настоящим документом изложить предварительные распоряжения на случай, если в дальнейшем буду не в состоянии выразить свою волю.

«Предварительные распоряжения» – какая странная формулировка. Я бы предпочла называть это своей «последней волей» – выражение хоть и старомодное, но оно гораздо больше соответствует тому, что я сейчас чувствую.

Я не планирую умирать и рассчитываю сделать все, что в моих силах, чтобы предотвратить такой поворот событий, но я достаточно стара, чтобы понимать: не все будет в моей власти. Поэтому, как полагается, я «предваряю».

Прежде чем начать писать это письмо, я составила для себя списки – чтобы четче видеть картину. Первый – «Список моих страхов». Страх, который пришел мне в голову совершенно спонтанно: «Я боюсь умирать». Хотя все это не слишком-то весело, фразы текут из-под пера и действуют на меня утешительно. Думать о смерти – значит уже ее приручать. Я понимаю, что ее вполне можно укротить. Страшной она становится, только если не решаешься выйти из тени. Так что я продолжаю список:

• Я боюсь умирать

• Я боюсь страдать

• Я боюсь, что это затянется

• Я боюсь умереть в одиночестве

• Я боюсь, что меня подключат к аппарату искусственного поддержания жизни

Перечитав написанное, я поняла, что больше всего боюсь не смерти. Нет, мой главный страх – это умереть плохо. Поэтому в письме, которое я передам врачу через Антуана, я написала так:

• Я заявляю, что составляю этот документ о своих предварительных распоряжениях, находясь в здравом уме и твердой памяти, и делаю это по собственной воле, а не по принуждению.

• Я желаю, чтобы мне эффективно облегчали страдания, даже если это может привести к сокращению моей жизни.

• Я не желаю, чтобы в отношении меня предпринимались какие-либо действия (предупредительные, диагностические или лечебные), единственная цель которых – искусственное продление моей жизни.

Вот. Я разобралась в своих эмоциях и теперь готова со спокойным сердцем отправляться на операцию. Существует вероятность, что все пройдет прекрасно, и если так, то я постараюсь прожить в полную силу все то время, которое будет мне отпущено.

Ну а если мне суждено умереть, я сделаю это без сожаления и в надежде на то, что мои последние распоряжения будут исполнены.

Я хочу умереть достойно.

Глава 30. Красный провод

Я уже десять минут размешивала ложечкой кофе в чашке. В нескольких шагах от меня обедали две медсестры. До меня доносились обрывки разговора, но я их толком не слышала. Ясно было только, что им все осточертело, хочется послать куда подальше эту работу и дольше терпеть нельзя. Я сама была чуть жива.

В голове крутился назойливый припев из одних и тех же фраз, которые повторялись по кругу:

У мамы был любовник. Она нас предала.

Поэтому они поссорились в машине.

А в ответ звучали слова Виолетт:

Твой папа – не чудовище.

Твоя мама – не та идеальная мать, какой ты ее считала…

Мы делаем все, что в наших силах.

Слова перемешивались и кружились в общем бешеном вихре.

Я понимала, что в день Аварии моя жизнь разделилась на до и после. Меня без всякой подготовки перебросило из беззаботной юности в состояние постоянной, пронизывающей насквозь ярости, которая отравляет жизнь. Я обвинила в произошедшем папу, ведь кто-то же должен был за это ответить, и ощущение его вины просочилось повсюду. Яд обвинения отравлял наше общение, даже если мы просто перебрасывались короткими фразами, и наша реальность окрасилась в черный цвет. Я никогда не задавалась вопросом, как папа пережил потерю любимой женщины. Никогда не задумывалась, насколько он одинок. А теперь, когда изменился мой угол зрения, всю обиду я обрушила на мать.

Мы делаем все, что в наших силах, – сказала Виолетт.

А что, если в конечном итоге не виноват вообще никто? Что, если речь идет всего-навсего о дурацком несчастном случае? Мысль о том, что мне, пожалуй, придется принять эту правду, шарахнула меня как обухом по голове.

Я подскочила, услышав за спиной низкий голос:

– Если не перестанешь так делать, продырявишь стол.

Ромен имел в виду кофе, который я продолжала размешивать. Я оглянулась и только сейчас поняла, что в комнате для персонала никого не осталось. Ромен навис могучей грудью над столешницей и возился с новой кофеваркой, пытаясь налить себе кофе.

– Не хотел тебя отвлекать, у тебя был такой сосредоточенный вид.

Я ему не ответила, но поднялась, чтобы вылить в раковину содержимое чашки.

– Что слышно о мадам Флоран? Вроде бы операция прошла нормально?

При упоминании Виолетт я сразу выдохнула. Меня накрыло чем-то теплым – так бывает, когда тебе на плечи холодным зимним вечером накидывают уютный плед.

– Да, я вчера разговаривала по телефону с ее сыном. Она отходила от наркоза, операцию перенесла хорошо.

Антуан Флоран был не так холоден, как во время нашего первого разговора. Все-таки не зря мы организовали праздник: сын Виолетт остался доволен и от души меня благодарил. Мне показалось, на этот раз мой звонок был ему приятен.

«Я передам, что вы звонили, – пообещал он. – Она будет рада. По-моему, она вас очень любит».

Я сказала ему, что это чувство взаимно.

«Здорово, что она уже в безопасности, хотя жаль, конечно, что ей придется провести неделю под наблюдением».

Я старалась говорить твердым голосом, но изо рта вырывалось какое-то карканье – не слишком убедительное. Я почти не спала последние двое суток, и на секунду мне показалось, что сейчас я упаду в обморок.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросил Ромен, доброжелательно уставившись на меня своими карими глазами.

Вопрос не был пустой формальностью, он, похоже, всерьез за меня беспокоился.

– Ты не волнуйся так, – сказал он. – На самом деле старички гораздо выносливее, чем нам кажется.

– Дело не в этом, – сказала я, борясь с головокружением, от которого даже подташнивало.

Меня качнуло вперед, и он едва успел меня поймать.

– О-па, – проговорил он, крепко прижав меня к себе.

Впечатавшись щекой в его халат, я стояла и дожидалась, пока мир вокруг перестанет вращаться. Ромен спокойным голосом посоветовал:

– Вдыхай на пять счетов и выдыхай на семь.

Я послушалась, и ноздри наполнились его запахом – смесью дезинфицирующего средства и амбры. Понемногу дурнота отступила. Вся мокрая от пота, я стояла, уткнувшись в его мягкую грудь. Приятно оказаться в объятиях человека, который еще выше, чем я.

– Прошло?

Я опустила голову и посмотрела на его ноги. Он был обут во флюоресцентные кроссовки, которые вышли из моды, наверное, еще в конце восьмидесятых. На мой взгляд, ужасная безвкусица и в то же время невероятно круто. И тут я вдруг ни с того ни с сего разрыдалась.

Он снова обнял меня и крепко прижал к себе.

– Все нормально, – заверила я его между иканиями.

Если так пойдет и дальше, от меня останется одна лужа. До нас доносились обрывки звуков из внешнего мира, приглушенных, будто окоченевших. Ромен ничего не говорил, он просто был рядом, теплый и утешительный.

А я ведь вела себя с ним не слишком мило. Во время нашей первой встречи огрызнулась, а он после этого, ни секунды не сомневаясь, поехал со мной в службу отлова животных. Не говоря уже об организации праздника для Виолетт. Зацикленная на собственных проблемах, я его даже не поблагодарила.

– Прости, что вела себя как идиотка, – сказала я его кроссовкам. – И спасибо за все, что ты сделал.

Тут, так же внезапно, как на меня слезы, на него напал смех. Это был громогласный хохот, который эхом прокатился по маленькой комнате. Я оттолкнула его.

– Это не значит, что надо мной можно смеяться!

Он покачал головой, губы растянулись в улыбку.

– Ты всегда такая?

– Какая?

– Злая.

– Я не злая!

– Нет, злая. Ты постоянно злишься, и неудивительно, что иногда ты начинаешь бредить.

– Я – бредить?

– Да, с тобой никогда не знаешь, чего ждать… В этом, конечно, есть свое очарование, – добавил он полушутя, полусерьезно.

Я тоже улыбнулась. Вместе со слезами выплеснулся целый водоворот эмоций, скопившихся внутри. К тому же приходилось признать, что Ромен прав.

– Со мной вообще непросто, – сказала я и тут же покраснела, спохватившись, что он может неверно истолковать смысл этой фразы.

Но он в ответ только заправил мне за ухо прядь волос. Сегодня на мне снова был красный парик – тот, который должен делать меня неуязвимой. Его миссия провалилась.

– А я не люблю, когда просто.

Он сказал это тихим голосом, и у меня в животе что-то всколыхнулось. Что-то очень легкое, как пузырьки газировки, и такое же приятное. И в его карих глазах появились золотые искорки.

– Мне очень нравится этот цвет, – сказал он, кивая на алые волосы.

Я была уверена, что он надо мной насмехается, но он, похоже, говорил совершенно серьезно.

Новое порхание в животе – и он продолжил:

– Вообще, мне нравятся все цвета твоих волос… – Это он сказал еще более тихим голосом. – И очень трудно не задаваться вопросом, как же ты выглядишь без парика.

Тут мой желудок весь целиком сделал сальто назад. И на сей раз в этом не было ничего приятного. Я попятилась.

Этого я не хотела.

Расслабилась, идиотка.

– Мне пора, – пробормотала я, закрывая лицо рукой.

Я почувствовала, что надо бежать отсюда как можно скорее. И так заторопилась, что перед дверью споткнулась – как будто и без того уже не выглядела полной дурой.

– Без проблем, – сказал он, шутливо поднимая чашку, будто для тоста, но я-то видела: он не понимает, что произошло.

Да как он мог? Я два года жила с этой бомбой в груди, а он взял и ее обезвредил. И что будет теперь, когда он перерезал красный провод?

Глава 31. Парик

Антуан решил непременно следовать за каретой скорой помощи, которая везла меня в больницу. Я пыталась его убедить, что в этом нет необходимости, но, видимо, это было для него важно. И в конечном итоге я была рада, что он приехал. После того как я открыла ему обстоятельства его рождения, между нами все стало проще. Я даже спрашивала себя, почему же раньше с ним об этом не поговорила. Оказалось, что это не так уж и сложно. Слова лились рекой, ведь они долго лежали прямо тут, на поверхности.

Я рассказала, что изменила мужу и биологический отец Антуана умер более десяти лет назад, так и не узнав о его существовании. А настоящий отец – тот, который его воспитал и любил как родного, – простил меня сразу же, как только я раскрыла ему правду.

Я рассказала, что единственный человек, который так и не смог меня простить, – это я сама. Я чувствовала себя такой виноватой, что предпочитала хранить молчание. Когда мы о чем-нибудь молчим, нам кажется, будто этого не существует.

Я рассказала, что была неправа, и попросила у него прощения. Крупные тихие слезы текли по его лицу, и у меня сжималось сердце при виде сына, который плачет по моей вине. Мы долго просидели так, неподвижно.

– Ты на меня сердишься? – спросила я надтреснутым голосом.

Он ответил тут же, не раздумывая:

– Нет, я на тебя не сержусь, и знаешь, что самое удивительное?

Его губы растянулись в веселой усмешке, и на несколько секунд мне показалось, будто передо мной опять тот мальчишка, который приходил из школы с букетиком маргариток, собранных вдоль дороги.

– Самое удивительное, что я ждал этого разговора и в то же время делал все возможное, чтобы он не состоялся. Я ужасно злился на тебя, но не пытался ничего исправить. И сегодня я понимаю, что не сержусь на тебя впервые за очень долгое время.

У меня опять защипало в глазах, теперь от облегчения. Я сумела, я выстояла, но это было не все.

– Мне нужно сказать тебе еще кое-что… Не волнуйся, больше никаких страшных признаний.

Я сообщила Антуану о том, что хочу написать предварительное распоряжение. Он запротестовал, сказал, что это преждевременно. Но я его перебила:

– Я не знаю, когда придет время. Но знаю, что уже готова размышлять над тем, каким образом хотела бы уйти из этого мира. Так что я напишу это письмо, и, когда за мной придут, чтобы проводить на операцию, я отдам его тебе, а ты передашь мои распоряжения врачам.

Антуан поднял руки, показывая, что сдается.

– Хорошо, я сделаю, как ты хочешь. Все равно, когда ты включаешь этот свой учительский тон, ясно, что тебя не переубедишь.

Он прав, характер у меня ого-го. Ну а как бы я иначе справлялась с классом из двадцати пяти учеников?

Только вот когда за мной привезли каталку, чтобы везти в операционную, отвага моя слегка пошатнулась. Антуан наклонился и шепотом сказал мне на ухо:

– Пока, мамочка.

И мне вдруг стало почти совсем не страшно.

Операция сама по себе прошла без каких-либо трудностей. Когда я очнулась, вспомнилось стихотворение Сосэки:

Утренний холод!

Ни одной живой косточкой

Не шевельнуть[17].

Я была жива.

Мне предстояло провести неделю в больнице под наблюдением, голова раскалывалась, но я была жива.

Вчера меня выписали. Если бы раньше мне кто-то сказал, что однажды я буду рада вернуться в «Бель-Эйр», я бы ему не поверила.

К счастью, головные боли уменьшились – окончательно не прошли, но, по крайней мере, теперь их можно терпеть.

– По-видимому, мой древний остов сильнее, чем кажется, – заметила я Лили и Маргерит.

Мне по-прежнему требуется помощь в ванной, это мне совсем не нравится, но я решила не оглядываться назад. Если я примусь вести подсчет всех повседневных действий, которые я больше не в состоянии выполнять самостоятельно, то опять начну себя жалеть. После перенесенного испытания я решила на всю катушку использовать каждый день, который мне остался. Не думать о прошлом и перестать бояться того, что может произойти в будущем. Жить в настоящем.

– Конечно, вы сильная! – подтвердила Лили. – В этом никто и не сомневался, кроме вас самой.

Маргерит была необычно молчалива. Парик она сегодня надела каштановый – тот, который носила в первые дни работы здесь.

– Так, ладно, я пошла мыть остальных. Закончишь с мадам Флоран сама, ладно? – спросила Лили.

Малышка кивнула, и мы снова остались в ванной одни. Я наблюдала, как ее гладкие нежные руки протирают мое высохшее тело, и была благодарна за то, что я по-прежнему здесь и проживаю это.

Она была совсем рядом, но казалось, между нами тысячи километров.

– Что с тобой? Ты сегодня как будто развалина похуже меня, а у меня, можешь не сомневаться, денек выдался не самый приятный в жизни.

Она глубоко вздохнула и только потом ответила:

– Да много всего… Во-первых, я ужасно боялась за вас. Ну и потом, я продолжаю переваривать то, что узнала о матери. Я много думала над тем, что вы мне тогда сказали.

Я смотрела на ее отражение в зеркале. Она склонила голову, волосы заслонили лицо.

– Я поняла, что, если бы меня попросили рассказать про последние годы своей жизни, я бы не знала, что сказать. Я как будто плыла по течению… Ухватилась за эту свою злость и не отпускала, потому что проще злиться на папу, чем признать, что мама умерла просто так, ни за что.

Малышка взрослела. А это бывает больно.

– Я встретила вас и сразу же полюбила – и вас, и эту профессию, и всех, кто здесь работает и живет. А потом вас увезли на операцию, и я стала бояться, что теперь и вас тоже потеряю.

Она подняла глаза, и наши взгляды встретились рикошетом в зеркале.

– Сегодня я здесь, – пообещала я, надеясь, что голос прозвучал достаточно твердо. – Тебе было страшно, и я тебя прекрасно понимаю. Я сама боялась. Но страх никогда не предотвращает того, что должно произойти. Он только все усложняет.

– Но у вас был такой отважный вид! Вот я постоянно боюсь, – призналась она и коснулась своих фальшивых волос.

В эту секунду я поняла, что сейчас она откроет мне всё, и напрягла последние свои скудные силы, чтобы быть на высоте и соответствовать степени ее доверия. Мне хотелось убедить ее в том, что она может на меня рассчитывать: что бы она ни сказала, я ее услышу. Но я удержалась и промолчала, давая ей собраться и одолеть то, что так ее тяготит.

Не оборачиваясь, я сосредоточенно смотрела на ее отражение в зеркале. И она продолжила – голосом плохо настроенным, в порезах и царапинах.

– Я боюсь, что подумают люди, когда меня увидят. Боюсь оказаться у всех на виду и поэтому предпочитаю притворяться.

Она вдруг расправила плечи и положила руку на парик. Вид у нее был отчаянный, как будто она приняла важное решение.

– Я не хочу бояться.

Она ухватилась за парик и потянула его назад. Безжизненная масса упала на пол почти беззвучно. Я посмотрела на лицо Маргерит, очень худое и бледное и обрамленное ежиком светлых волос.

По ее голове, от верхушки уха по линии роста волос надо лбом тянулся вздувшийся шрам толщиной в палец.

Она коснулась его и прошептала:

– Я долго не могла заставить себя смотреть на свое отражение. До сих пор не очень себя узнаю. Кто это вообще такой там, в зеркале?

– Там в зеркале – самая отважная девушка из всех, кого я знаю, – твердо сказала я и обернулась, чтобы посмотреть ей прямо в лицо.

Глава 32. Навести порядок

– Вау!

– Что?

Я спокойно сидела у себя на кровати, и тут заявилась Жюстин. Видимо, в квартиру ее впустил папа, а ко мне она, как обычно, ввалилась без стука. Я не успела надеть парик.

– Очень чесалось, – соврала я, проведя рукой по коротким волосам.

– Ну еще бы! – воскликнула она. – Я все время думала – интересно, каково это, постоянно в парике? Ведь наверняка колется!

Она уже не в первый раз видела меня с голой головой. Когда мы сблизились, я ей все рассказала. И все равно я жутко стеснялась.

– Выглядит дико, да? – спросила я, стараясь придать голосу небрежность.

– Дико? В каком смысле дико?

– Ну, в смысле «ну и уродина, оказывается, эта чувиха».

– Что за ерунда!

Она плюхнулась на кровать.

– Я тебе уже говорила, что это совсем не так кошмарно, как ты себе напридумывала. Ну да, шрам, и что? Только ты сама раздуваешь из этого суперпроблему.

– Наверное. Но я без парика чувствую себя голой. Как будто выставила напоказ интимную часть тела, понимаешь?

– Да-а, – проговорила она и задумалась, пожевывая жвачку. – Но если тебя это так беспокоит, можно ведь отрастить волосы. Тогда наверняка ничего не будет видно.

Я провела рукой по черепу. Волосы отрастали очень мягкие, на ощупь как детское одеяльце. Вряд ли я бы сумела объяснить подруге, почему не хочу их отращивать. Тем более что я и сама не очень хорошо это понимала. Но я все-таки попыталась сформулировать:

– Может, это ужасно глупо, но у меня такое чувство, что, если я отращу волосы и навсегда спрячу под ними шрам, это будет означать, что я, ну, как бы забыла маму.

Жюстин театрально схватилась за голову:

– Слушай, ну я ничего тупее в жизни не слышала! А тупого я в жизни понаслушалась, вот честно. Ты все валишь в одну кучу! Авария – уродская жуть, которая угробила твою семью, – она к памяти о твоей маме вообще никакого отношения не имеет! Как и то, как сейчас выглядит твоя башка!

Она перевернулась на живот и искоса посмотрела на меня:

– Только не обижайся, но ты реально бредишь.

– Ну спасибо. И я еще должна не обижаться?

Я согнула ноги и уткнулась лицом в колени. За последние дни мне уже второй раз говорят, что я брежу. Даже если они в шутку, все равно неприятно.

Жюстин потрясла меня за плечо, сначала легонько, потом довольно грубо:

– Ты там что, дуешься?

Я подняла голову. Она посмотрела на меня и стала наматывать на палец жвачку, которую тянула изо рта. Я поморщилась:

– Ты же знаешь, меня это бесит.

– Знаю.

Я не выдержала и улыбнулась. Если я вечно все драматизировала, то Жюстин умела все свести к пустяку. Противоположности притягиваются.

Брякнул мой айфон – пришло сообщение. Я не успела даже понять от кого, как Жюстин схватила телефон и прочитала СМС.

Ромен: Что делаешь? Как насчет хорошего кофе?

– Что за Ромен? – спросила она инквизиторским тоном.

– …

– Это, случайно, не тот толстяк с первого курса соцмеда?

– Он не толстяк!

А Жюстин, оказывается, прекрасно помнит, как я рассказывала ей про Ромена после митинга. Память у нее прямо как у слона! Вытаращив глаза от волнения, подружка принялась читать всю нашу переписку. Я попыталась отнять телефон, но она подняла его повыше, чтобы я не достала.

– Отдай!

Началось беспощадное сражение, и наконец я отвоевала айфон. Прижала его к себе и злобно уставилась на Жюстин.

– Ну ты вонючка! Неприкосновенность частной жизни – не слышала про такое?

Она сидела взлохмаченная и смотрела на меня с подозрительным прищуром.

– Ты в него влюбилась.

Это был не вопрос. Она продолжила говорить уверенным тоном, загибая пальцы по ходу рассуждений:

– Первое: в последнее время в твоем окружении он единственный парень младше ста пятидесяти лет. Второе: он такой же двинутый, как ты, раз возится со стариками и, похоже, ему это норм. Третье: если я не ошибаюсь, именно он помог спасти жизнь твоему уроду-коту.

Я вздохнула и мысленно сделала себе заметку: Перестать все рассказывать Жюстин, она слишком умная.

А она триумфально подытожила:

– И четвертое: он не толстяк, ты сама только что сказала – а значит, ТЫ В НЕГО ВЛЮБИЛАСЬ!

– Пф-ф, что за дичь!

Голос у меня слегка сорвался и вряд ли прозвучал убедительно. Но Жюстин реально несла полную ерунду. Я попыталась сменить тему и вытащила коробку из-под кровати:

– Куда мне ее деть? Поставить на место или вручить папе и признаться, что я все знаю?

Как я и опасалась, отвлекающий маневр не сработал. Жюстин указала на меня пальцем.

– Нет, подруга, ты так просто не отвертишься! Забудь все, что я сейчас говорила. Ты права, он не толстяк, он… – Она задумалась. – Немного в теле.

– Уютный, – невольно вырвалось у меня.

У нее в глазах сверкнул озорной огонек.

– Ну хорошо, уютный. Так вот, если парень тебе нравится, – ну, это просто мое предположение, – так вот, если он тебе нравится, значит, это хороший парень. Знаешь песню: «Друзья моих друзей – мои друзья»?

– Да я же тебе говорю, мы работаем вместе!

– Ага, работаете вместе с уютным типом, который приглашает тебя выпить кофе и обсудить рабочие проблемы…

Я опустила глаза. Какой смысл спорить и доказывать, что она неправа? Ведь я и сама запуталась в своих чувствах. Выпала из реальности, потерялась. В голове столько всего творилось, что какая уж там любовь, на нее просто нет времени.

Я открыла сообщения и, пряча экран от Жюстин, набрала ответ на приглашение Ромена.

Я: Насчет кофе, думаю, не очень удачная идея.

Все равно практика моя подходила к концу. Еще одна неделя – и возвращаюсь в лицей Жана Мермоза. Я тупо уставилась на экран – ждала, не придет ли ответ. Телефон молчал. Жюстин занялась письмами – увлеченно рылась в коробке. Откопала фотографию маминого любовника и принялась внимательно ее рассматривать. И, будто вторя моим мыслям, вдруг сказала:

– Слушай, Марго, а ты не думаешь, что пора бы тебе навести порядок в своей жизни и двигаться дальше?

Глава 33. Последние разы

Сегодня утром я видела Ромена, но он меня, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не замечает. Ну и пусть, мне вообще-то плевать, я уж лучше сосредоточусь на том, что действительно важно. «Расставить приоритеты и двигаться к цели», – сказала я себе, вынимая из тележки грязное белье. «Можно подумать, это говорит Патрисия», – пропищал тоненький голосок у меня внутри.

Кстати, Патрисия так до сих пор и не вышла из отпуска. Из-за этого пригласили временную замену – пока Патрисии не станет лучше. Среди персонала росло недовольство. Когда я уйду, проблемы останутся нерешенными.

Во время перерыва Клодин отозвала меня в сторонку:

– На твоем месте я бы крепко подумала, прежде чем идти в нашу профессию. Судя по тому, как развиваются события, ситуация долго не наладится.

Лили ободряюще мне подмигнула, и я промямлила в ответ что-то невнятное. Но вообще Клодин права. Она лишь выразила всеобщее раздражение. Я от всего сердца надеюсь, что условия работы улучшатся, потому что до идеальных им очень далеко. Моему желанию разговаривать со стариками и делиться с ними новостями, похоже, суждено осуществиться не скоро.

Чтобы избавиться от мрачных мыслей, я активно принялась за работу и даже не заметила, как промчалось утро. В конце смены пошла попрощаться с Виолетт. Она дремала и не услышала, как я вошла. Бледная кожа бабули показалась мне белее, чем простыни, которыми она была укрыта. Я бесшумно приблизилась, охваченная внезапной тревогой, и от волнения вынуждена была сесть. Застывшее лицо Виолетт напоминало статую, вырезанную из мрамора, а ее неподвижный сон вызвал в памяти образ мертвого тела мамы.

В день похорон я сначала отказалась входить в траурный зал. Не могла даже представить себе, что она – там. Но потом, в самый последний момент, за секунду до того, как закрыли гроб, все-таки вошла в эту маленькую холодную комнату. Я не хотела ее видеть, но мне необходимо было убедиться в том, что это происходит на самом деле. Меня заколотило от ужаса. Восковая кукла с нарисованным лицом не имела с мамой ничего общего. Я в полном потрясении вышла – и мне показалось, будто я не иду, а падаю.

Этот образ преследовал меня еще очень долго.

Виолетт всё спала. Я почувствовала, как учащается пульс, и велела себе дышать спокойнее.

Вдох, выдох.

Ритм сердца замедлился, и я поднялась со стула, чтобы выйти из комнаты. Но тут на тумбочке рядом с кроватью заметила открытую тетрадь, и у меня все перевернулось внутри, когда я прочитала написанные там слова «Последние разы». Я прекрасно понимала, что это меня не касается, но все же не смогла удержаться, чтобы не прочитать верхнюю, открытую передо мной страницу.

25 февраля (день, когда мы поздравляли ее с днем рождения) Виолетт составила список, который назвала «Последние разы»:

• В последний раз держала на руках маленького ребенка.

• В последний раз пила шампанское.

• В последний раз видела всю свою семью в сборе.

• В последний раз разворачивала подарочную упаковку.

• В последний раз гладила Репейника.

Сердце мое замерло, пропустив один удар. Несколько секунд я стояла не дыша, пока меня не привел в чувство шум в коридоре. Тогда я сделала вдох и увидела, как реальность снова обретает форму. Я поборола в себе желание прочесть остальное, я не имела на это права, не могла нарушить личные границы Виолетт. Я поспешила прочь из комнаты, подальше от этого места, подальше от призраков прошлого.

Подальше от страха потерять эту бабушку, которую я научилась любить.

Я сорвала с головы парик блонд, с такой неохотой натянутый утром перед выходом из дома. Шрам ужасно чесался, я больше не могла выносить никаких контактов с кожей. Некоторые резиденты дома увидели, как я ухожу, и Ромен – тоже. Разговоры умолкали, а я шагала вперед не останавливаясь. Я вроде бы услышала свое имя – может, это Ромен меня окликнул? Или показалось.

Подходя к центральным воротам, я швырнула искусственные волосы в большой мусорный бак.

Глава 34. Пробоины

Сегодня я пришла пораньше. Несчастный бутерброд, который ухитрилась с утра проглотить, угрожающе подкатывал к горлу. Было довольно холодно, но дрожала я совсем не из-за низкой температуры воздуха. Я отвыкла выходить на улицу без парика и, когда сняла шапку, поежилась не столько оттого, что голова сразу замерзла, сколько от взглядов, которыми меня встретили. Торопливо накинула халат и встала перед зеркалом. Отражение состроило мне рожу. Ну и ладно.

Первой моей сегодняшней подопечной была Полетт. Я поздоровалась как ни в чем не бывало и сделала вид, что не замечаю ее удивления. Стала пересаживать ее в кресло с помощью специального подъемника. Клодин пришла мне на помощь, мы обменялись с ней ничего не значащими фразами. Я не понимала, как себя вести, и остальным тоже было неловко. Просто кошмар.

Как им объяснить, что, хоть я и превратилась в бритоголовую девицу, это все равно я? Внезапно пухлая рука Полетт схватила меня за локоть.

– Мадемуазель Маргерит, вы сегодня просто красавица.

– Не надо преувеличивать, – проворчала я, избегая ее взгляда.

– А я и не преувеличиваю! По-моему, вы похожи на эту актрису, как там ее, которая играла в фильме «Места в партере»…

– Сесиль де Франс? – подсказала Клодин.

– Точно, Сесиль де Франс. У вас такой же озорной вид. А еще короткие волосы удлиняют фигуру, и вы совсем как топ-модель.

Она произнесла слово «модель» с ударением на первый слог, и эта ошибка была такой трогательной, что я даже улыбнулась. Точнее, разулыбалась так, что уже не могла остановиться.

И решила продолжать в том же духе:

– Спасибо, Полетт, вы очень добры, я принимаю комплимент. В конце концов, я так много времени потратила на то, чтобы уложить волосы, – хорошо, что усилия не прошли даром!

Она рассмеялась, и до конца умывания мы обменивались дурацкими шуточками и хохотали.

День прошел успешно. У каждого из подопечных находилось для меня доброе слово. «Восхитительно», – присвистнул Жорж сквозь редкие зубы. Даже ворчливые сестры Гроло дуэтом заявили, что я выгляжу неплохо. «Уж всяко лучше, чем эти ваши штуки всех цветов радуги. Мы даже не сразу поняли, что вы – один и тот же человек с одной и той же головой!» – с самым серьезным видом проскрипела одна из сестер. Я прикусила губу, чтобы не засмеяться над невольной шуткой старушки – наверняка она и сама не осознала, как смешно у нее получилось.

Войдя в комнату к Виолетт, я задержала дыхание. Я ждала ее реакции, ведь она была первой, кто увидел меня без парика.

– Ну наконец-то! – воскликнула она и через несколько секунд спросила: – И как ощущения?

Я помедлила.

– Ну, ощущения есть.

– Тебе очень идет.

– Да, мне все об этом говорят. Может, надо себя еще немного искалечить, раз это всем так нравится? – спросила я, касаясь рукой шрама.

– А может, лучше научиться принимать комплименты, если они искренни?

– Возможно, – сказала я со смущенной улыбкой. – Знаете, я, конечно, люблю болтать, но вам нужно поскорее спускаться на завтрак.

– Ах так? Еще быстрее, чем обычно?

– Да, потому что после завтрака у меня будет для вас сюрприз.

– Сюрприз?

– Разве вы не любите сюрпризы?

– Люблю… Но, может, хотя бы намекнешь, что это?

Ее глаза засверкали от любопытства, и я вдруг разглядела сквозь морщины смешливую молодую женщину, которой она была когда-то.

Я держалась как кремень.

– Терпение! Я ничего не скажу.

– Даже за соленую карамельку?

Виолетт уже потянулась к коробке, стоявшей на тумбочке. Однажды я ей призналась, что это мои любимые конфеты, и с тех пор она стала коварно этим пользоваться! Но сейчас я устояла и перед соблазнительной карамелькой.

– Ничего не скажу, даже под пытками!

Когда мы покончили с утренним туалетом, я с загадочной улыбкой на губах вышла из комнаты. Мои дорогие старички меня сегодня повеселили – что ж, теперь моя очередь.

Я поспешила к пожарному выходу – убедиться, что сюрприз по-прежнему на месте. Но на выходе я споткнулась о стул, удерживающий пожарную дверь приоткрытой, и налетела на какую-то мягкую стену.

– Ой, прошу прощения.

Ромен подхватил меня под мышки, не дав упасть (опять!), и теперь держал, приподняв над землей.

– Все нормально? У меня такое впечатление, что мы каждый раз, когда встречаемся, разыгрываем одну и ту же сцену. Ну, почти… На этот раз ты меня не обругала и не залила мне халат слезами, так что у нас, можно сказать, прогресс.

– Да, – ответила я. – Пожалуй, действительно прогресс.

Мне было ужасно стыдно оттого, что он видит меня с голой головой. К тому же я прекрасно помнила, как отшила его эсэмэской, когда он предложил выпить вместе кофе.

– Я тебя сегодня утром еле узнал. Но потом понял, что ты…

– Что я красавица? – перебила я его едким тоном.

Ну вот опять я злюсь.

– Я не это хотел сказать.

– Хотел сказать, что считаешь меня уродиной, да? Я вообще-то с тобой соглашусь, но, чтоб ты знал, сегодня утром меня сравнили с Сесиль де Франс!

Еще Элизабет сказала, что я похожа на Ребекку Хэмптон из сериала «Жизнь прекрасна», но эту информацию я решила оставить при себе.

– Про то, что ты уродина, я тоже не собирался говорить. Но если тебе интересны сравнения с актрисами, то я бы склонился, скорее, в сторону Энн Хэтэуэй… только в светлой версии.

У меня внутри все сжалось. Суперлестное сравнение!

– А что ты тут делаешь, снаружи? – спросил он и потряс стаканчиком с кофе. – Я вроде на этот раз тебе кофе не предлагал.

Ну понятно, он все-таки меня ненавидит.

– Я…

Тут наш разговор прервал кошачий вопль. Он доносился из кустов, растущих у пожарного выхода. Я нырнула на вопль и вытащила переноску, которую прятала в кустах. Бедняга Репейник душераздирающе рыдал и грыз прутья решетки. Дальше держать его взаперти было невозможно – я открыла дверцу и взяла страдальца на руки.

– Это что еще за кот? – удивился Ромен, но, приглядевшись, воскликнул: – Так это же тот, котяра мадам Флоран! Ты опять его сюда протащила? Смотри, в конце концов тебя застукают!

– Не беспокойся, я скажу, что ты ничего не знал! – огрызнулась я, поглаживая жесткую шерсть Репейника.

– Да я совсем не это имел в виду. Может, перестанешь уже пытаться угадать мои мысли?

Похоже, я его всерьез расстроила. Я осторожно опустила Репейника на землю рядом с собой, и он с урчанием потерся о мои ноги.

– Извини. Я не забыла, как ты помог мне пронести его на праздник. Ты всегда такой добрый, а от меня вечно сплошная жуть.

Ромен не стал возражать. Вместо этого он опустился на корточки и почесал коту за ушами, и тот просто ошалел от блаженства.

– Да, ты права. Ты самая жуткая девушка из всех, кого я знаю. И это я еще совсем недавно с тобой знаком.

Он выпрямился, и мы опять стояли лицом к лицу.

– Из того немногого, что мне о тебе известно, я могу сделать вывод, что ты обожаешь заботиться о стариках и любишь брошенных котов.

– Не люблю я его. Он приставучий и урод. Просто у меня не было выбора.

– Еще ты очень любишь ворчать, – продолжал Ромен. – И до сегодняшнего дня меняла цвет волос как перчатки. Если хочешь знать мое мнение, ты слегка двинутая.

– Эй!

Я сделала вид, будто разозлилась. Но через секунду нырнула в его теплые глаза, и у меня закружилась голова. Ромен нерешительно поднял руку и положил указательный палец мне на шрам.

– Нет! – прошипела я, увернувшись от руки.

В неподвижном воздухе повисла тишина. Ромен начал заново медленно поднимать руку и очень осторожно коснулся шрама кончиком пальца. Потом стал прочерчивать по бугристой коже дорожку до уха, и у меня участилось дыхание, как будто я только что пробежала стометровку.

– Знаешь, Маргерит, у каждого из нас есть свои пробоины. Их можно тщательно маскировать, стараясь убедить себя самого в том, что их нет. А можно примириться с их существованием и попытаться починить.

Я задрожала, и он взял мое лицо в свои большие ладони.

– И, пока ты меня не перебила, я вот что хочу сказать: по-моему, ты выглядишь ужасно мило с этими своими волосами новорожденного младенца.

Я почувствовала, как меня закручивает в вихре чего-то чистого и одновременно обжигающего. Ромен наклонился, и меня коснулось его дыхание – смесь кофе и мяты. Меня накрыла странная усталость, как будто внутри все таяло. И тут он меня обнял.

Это длилось несколько секунд, а скорее целую вечность. Последний раз я целовалась с мальчиком больше двух лет назад.

До.

Конечно, именно поэтому сегодняшний поцелуй показался мне таким восхитительным. Его губы на моих губах. А потом я смутно расслышала мяуканье Репейника и грохот захлопнувшейся двери. Мир снова был на месте, и я вертела головой, осматриваясь по сторонам. Кота в поле зрения не было. Стул, придерживавший дверь, валялся на земле, и мы стояли перед запертым пожарным выходом.

– Черт! Где Репейник? – крикнула я и со всех ног бросилась к главному входу.

Глава 35. Поиски

Когда малышка пришла за мной в конце дежурства, я от нетерпения уже вся издергалась. Обещание сюрприза действовало на меня как красиво упакованный сверток с подарком, который можно будет развернуть только в рождественское утро.

Бедняжка, как мало тебе нужно, чтобы жизнь засверкала новыми красками.

Потом я вспомнила, что решила наслаждаться каждым, даже самым маленьким, моментом бытия, и попыталась представить себе, что же такое Маргерит для меня приготовила. Она пришла с опозданием, в соседней комнате уже играла заставка «Любовного огня».

– Я уж подумала, ты про меня забыла.

Это, наверное, прозвучало как обвинение, но на самом деле я была очень рада ее видеть. Я попыталась исправиться:

– Не то чтобы у меня были какие-то другие планы, просто я давно собралась.

– Вижу! Вам, наверное, ужасно жарко!

Она с веселым восторгом рассматривала мой наряд. Платье из плотной ткани, мохеровый жилет и шаль ручной вязки – на количество предметов я не поскупилась.

Несмотря на ее бодрый тон, я почувствовала, что малышку что-то терзает. Глаза, как нервные искорки, бегали по комнате, перескакивая с кресла на кровать, а на меня старались не смотреть.

– Что с тобой такое? Я же вижу, что-то не так. Только не говори, что кто-нибудь посмел высказаться по поводу твоего нового «люка». Если это так, они будут иметь дело со мной!

Тут в ее глазах вспыхнуло веселье.

– Надо говорить «лук», а на «люк». Послушайте, Виолетт… – Она помедлила, но потом слова хлынули рекой: – Я должна сказать вам одну вещь, но не очень хорошо понимаю, как это сделать, поэтому просто выложу как есть. Так вот… Я решила привезти вам Репейника, потому что мне не хотелось, чтобы последний раз, когда вы его видели, был вашим последним разом. Но проблема в том, что он… ну, как бы потерялся.

Я ошеломленно забормотала:

– Моим последним разом? Я не понимаю, что ты такое говоришь!

– Ну, точнее, он не по-настоящему потерялся, я знаю, где он, ну, примерно… Он просто пошел немного погулять по «Бель-Эйр».

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, пока я переваривала услышанное.

Она хотела меня порадовать.

Она нашла возможность съездить за Репейником и привезти его в дом престарелых.

Он сбежал и находится где-то в этом огромном здании.

– Ну что ж, пожалуй, ты должна помочь мне найти его раньше, чем это сделает кто-нибудь еще.

Спустя четверть часа мы были готовы. Маргерит вызвала подкрепление в лице Ромена, нашего симпатичного санитара, они высвободили меня из вороха одежды и усадили в инвалидное кресло. Не сказать, чтобы я этому обрадовалась, но сейчас препираться было некогда, а передвигаться с ходунками мне пока было не по силам. Мы вышли из комнаты и, внимательно оглядываясь по сторонам, стали обходить коридоры. Через каждые три метра я подзывала Репейника щелчком языка, как делала раньше – когда жила с ним дома. Ромен толкал коляску и обшаривал глазами коридор справа и слева, я смотрела вперед, а Маргерит следила, не появится ли он сзади.

– Мы похожи на банду заговорщиков, которые замышляют конец света, – прошептал Ромен.

Маргерит фыркнула.

– Извини, это я от нервов, – шепнула она.

– Может, нам лучше разделиться? – предложила я.

– Нет. Если мы найдем Репейника, потребуется два человека, чтобы его окружить и схватить, – заявила Маргерит.

Послушать Маргерит, так нам предстояла охота на дикого зверя. Я-то была уверена в том, что мой дорогой Репейник прибежит к нам сам, едва меня увидит.

Поиски продолжались: обойдя весь второй этаж, мы спустились на первый.

В регистратуре его не было, в библиотеке не было, в столовой – тоже.

Я начинала впадать в отчаяние, как вдруг в гостиной с телевизором мы увидели толпу.

– Кажется, там что-то интересное, – бросила Маргерит и ускорила шаг.

Я в своем кресле прибыла на место событий одновременно с Лили и директрисой, которых тоже привлекло волнение в гостиной. Репейник был тут как тут, сидел в центре восторженной толпы, и все наперебой пытались его погладить. Как я и предполагала, завидев меня, он тут же вскочил мне на колени.

– О, да это же наш малыш Репейник! – воскликнули сварливые сестры-близняшки.

– Вы что, его знаете? – удивилась Лили.

– Откуда здесь взялся кот?! – завопила директриса.

Репейник свернулся калачиком у меня на коленях, и я крепко его обняла. Он урчал так сильно, что у меня все тело завибрировало. Я стала шептать ему нежные слова, которые раньше всегда ему говорила, и он закрыл глаза, успокаиваясь. Тогда я подняла глаза и посмотрела на директрису тем самым взглядом, которым смотрела когда-то на непослушных учеников.

Не говоря ни слова, я дала ей понять, что кота она у меня не отнимет.

Глава 36. Талисман

Как только мы нашли этого дурака кота, он тут же бросился к Виолетт. Сцена была – как из плохого реалити-шоу. Счастливая встреча после долгой разлуки, объятия, аплодисменты в зрительном зале. Мадам Дербрук стояла скрестив руки на груди, и было ясно, что нам конец. Практику мне теперь наверняка не засчитают, а Ромена выгонят со стажировки.

Ее голос протрещал в воздухе, как электрический разряд:

– Животным не место в нашем учреждении.

Директриса смотрела на старого котяру с гримасой отвращения, напоминавшей перевернутую улыбку.

Тут Лили подошла к Виолетт и села на корточки, чтобы оказаться с ней на одной высоте. Она погладила Репейника, урчащего, как газонокосилка, которую включили на полную мощность. Он сидел на коленях у моей дорогой бабули и просто был наконец-то на своем месте – вот и все.

– Надо же, – проговорила Лили. – Он напомнил мне об Ирисе, толстом рыжем коте, который был талисманом «Бель-Эйр» несколько лет назад. Помните, мадам Дербрук?

– Я! Я помню!

Три подбородка Полетт дрожали от волнения. К ней присоединились и другие голоса. Самые давние жители дома престарелых хорошо помнили кота, который когда-то заглядывал к каждому в комнату.

– Он дожил почти до восемнадцати лет, и, когда его не стало, тут все очень изменилось.

В толпе стали спорить, когда именно он умер.

– Не знаю, откуда взялся этот, – проговорила Лили, бросив на меня многозначительный взгляд, – но вам не кажется, мадам, что ему здесь нравится?

Директриса сжала губы так плотно, что, казалось, всосала их внутрь. Репейник, будто догадавшись, что говорят о нем, заурчал еще сильнее.

– А вы знаете, что американские ученые называют это фелинотерапией? – сказал Ромен, который до этого помалкивал. – Вибрации, производимые котами, оказывают терапевтическое воздействие на человеческий организм.

Со своей обычной флегматичностью он взял и уложил последнюю соломинку на спину верблюда. Мадам Дербрук растерянно огляделась по сторонам. На негнущихся ногах она развернулась на сто восемьдесят градусов и двинулась к своему кабинету, бросив на ходу: «Поговорим об этом позже».

И все поняли, что наша взяла.

– С учетом нынешней обстановки она не станет рисковать и провоцировать очередной бунт, – шепнула мне Лили. – И потом, она все-таки не совсем бесчувственная. Просто время сейчас нервное.

Лили сделала паузу и добавила:

– А между тем мне очень интересно, кому же это пришла в голову безумная мысль притащить сюда кота.

Она развернулась и поспешила по своим делам, а ее негромкий смешок еще какое-то время плыл в воздухе и звенел у меня в ушах.

Все получилось совсем не так, как я планировала, но результат превзошел мои ожидания. Я и представить себе не могла, что Репейника оставят в «Бель-Эйр»!

Жизнь иногда выкидывает просто невероятные штуки.

Виолетт ото всех этих переживаний очень устала. Я отвезла ее обратно в комнату, кот как приклеенный сидел у нее на коленях.

– Теперь вам нужно отдохнуть.

Я посмотрела на ее сияющее лицо и поцеловала в пергаментную щеку.

– Спасибо, малышка, – проговорила она.

– Вам хватает наглости называть меня «малышкой», хотя я вас примерно на голову выше, – прошептала я, прежде чем закрыть за собой дверь.

Она тихонько рассмеялась и закрыла глаза.

Ромен предложил съездить ко мне за кормом и лотком. Дома я не забыла прихватить палочку с пером, которую смастерила, чтобы играть с Репейником.

– Папа будет страшно рад, что я избавилась от кота, – сказала я, оглядывая опустевшую комнату.

– Признайся, ты и сама рада, что он больше не будет сидеть у тебя на шее, – заметил Ромен по дороге обратно в «Бель-Эйр».

Он опять вел машину невыносимо медленно. На его замечание я только плечами пожала.

– Неправда. Мне плевать.

Только вот я не удержалась, и голос дрогнул. Я почувствовала, как слеза выкатилась из глаза и потекла по щеке. Я не стала ее вытирать. Плачу я, конечно, просто не переставая. Правда, теперь я плакала уже не потому, что злилась на маму, и не потому, что считала мир несправедливым. На этот раз я плакала потому, что мне было это нужно и слезы приносили облегчение.

Машина остановилась, Ромен заглушил двигатель. Я шмыгнула носом, и он протянул мне упаковку бумажных платков.

– Ты меня, наверное, считаешь плаксой.

Я вытерла щеки, не решаясь на него посмотреть. Сейчас он вытолкает меня из машины и уедет, бросив одну на тротуаре. Но вместо этого он спросил:

– У тебя практика заканчивается через неделю?

– Да…

Прошло два месяца с тех пор, как я пришла в «Бель-Эйр». Два месяца, которые показали мне, что я все-таки не ошиблась с выбором профессии. Я хочу заботиться о стариках.

Он продолжал немного неуверенным тоном:

– Я тут подумал… Ну, в общем… Я мог бы тебе помочь подготовиться к устному экзамену.

Письменный тест на поступление в соцмед я уже сдала, справилась на отлично. А устный экзамен должен был состояться в мае, и к нему нужно было много всего выучить.

Я ответила, надеясь, что голос не выдаст кульбитов, которые выделывало сердце:

– Ок, помоги, только, пожалуйста, не думай, что у нас свидание!

Ну вот. Этот большой, толстый и добрый парень мне ужасно нравился, и я снова его отшила. Мокрые платочки смялись в кулаке в бумажный ком, и мне захотелось затолкать их себе в рот, чтобы наконец заткнуться!

Я заметила, что не плачу. Всю печаль и злобу я уже выплеснула и чувствовала себя свободной и новой – совсем как мои волосы, которые я теперь ничем не прикрывала. Я сунула бумажный ком в карман и выпалила на одном дыхании:

– Можно встретиться в кафе или в медиатеке, чтобы позаниматься. А насчет свидания потом посмотрим. Так тебя устроит?

Он потянулся, чтобы открыть мне дверь машины:

– Меня так устроит.

Глава 37. Трубка мира

В ночь после того памятного дня, когда Репейник стал котом дома престарелых, ко мне во сне пришла мама.

Я была у себя в комнате, складывала парики в старый розовый мешок с блестками. Он был у меня с восьми лет, я его обожала и никак не могла себя заставить от него избавиться. Мама вошла беззвучно. По комнате распространился легкий аромат ее духов, и я, даже не оборачиваясь, поняла, что она здесь.

– Девочка моя, – сказала она, и я наконец оглянулась.

До этого я не решалась оборачиваться: боялась, что она исчезнет. А еще боялась обнаружить, что помню ее недостаточно хорошо и поэтому не смогу разглядеть ее лица. Она была одета в халат сиделки и, за исключением этой странной детали, совсем не изменилась. Высокая, чересчур худая, точь-в-точь как в последний раз, когда я ее видела. Я только сейчас поняла, что очень на нее похожа.

– Синий мне нравился, – сказала она, указывая на парик, который я держала в руке.

– Мне тоже, – ответила я, заталкивая его в мешок. – Но теперь я хочу быть собой, просто собой… – Голос сорвался. – Даже если пока не очень хорошо представляю, кто я на самом деле.

Мама улыбнулась мне – нежно и чуть-чуть загадочно. А потом взяла красный парик и надела его. И вдруг декорации вокруг нас изменились. Из моей комнаты мы перенеслись на кладбище, куда я почти никогда не ходила. Мамина могила была очень ухоженная. Золотые буквы сверкали на черном мраморе.

«В наших сердцах навсегда».

Когда папа решил выгравировать эту фразу, мне она показалась жутко тупой. Теперь я так не думала.

Мама села на корточки и пробежалась пальцами по датам рождения и смерти – как будто играла в классики.

В замерзшей траве выросли дикие фиалки. Я сорвала одну и поднесла к носу.

– Ты знала, что фиалки цветут зимой? – спросила я, вдыхая нежный аромат.

Мама не ответила. Она встала, аккуратно сняла с себя красный парик и бросила его на землю.

– Ты больше на меня не злишься? – спросила она.

– Нет, больше не злюсь.

Я поняла, что говорю искренне. Еще недавно я ненавидела ее за то, что она сделала. И жалела о том, что не могу сказать ей об этом в лицо. Но больше не чувствовала ни ненависти, ни злости.

Я подошла к маме и положила голову ей на плечо. Мы были почти одного роста.

– Сильнее всего я обижалась на тебя за то, что ты нас бросила. Сначала обвиняла в этом папу, потом – тебя. Но теперь понимаю: никто не виноват. Ты умерла, и я не хотела с этим смириться.

Она погладила мои остриженные волосы, рука ее была легкой как перышко.

– Моя хорошая, – сказала она.

Я закрыла глаза и прижалась к ней. Она обвила меня руками.

Когда я проснулась, солнце уже давно встало. Я минуту полежала без движения, чтобы мамин образ и ее голос еще какое-то время побыли со мной. Затем свесила ноги с постели и выдвинула ящик тумбочки. Мамина фотография лежала лицом вниз, под упаковкой бумажных салфеток, зажатая между романом Золя и книжкой Мари-Од Мюрай. Я засунула ее туда, когда узнала правду.

Я стала рассматривать фото, где мама смеялась, глядя на ребенка, которым когда-то была я сама. Потом я прижала рамку к груди, поднялась с кровати и поставила фотографию на стол. Не совсем рядом с постелью, но и не слишком далеко.

Через несколько дней я достала коробку, в которой лежали письма, адресованные маме. Открывать ее я не стала, в этом больше не было надобности. Эти слова предназначались не мне. И все же, хотя они причинили мне боль, я не жалела о том, что их прочла. Они помогли мне двигаться дальше.

Теперь я понимала: мне нужно было открыть эту коробку для того, чтобы получить возможность ее закрыть.

Я решительным шагом направилась в комнату к папе. Вместо того чтобы убрать коробку с письмами обратно на верхнюю полку шкафа, я оставила ее на самом видном месте, на кровати.

За ужином мы о ней не говорили. Между нами повисла какая-то новая тишина. Я чувствовала на себе тяжелый папин взгляд. Несколько раз мне казалось, что сейчас он что-то скажет, пересечет черту.

Но он молчал.

Я ковырялась в тарелке. Я вся как-то съежилась, желудок завязался узлом. Да еще эта тишина, чтоб ее.

После еды папа, как и каждый вечер, направился в гостиную.

– Посуду потом помою, – бросил он.

Я услышала звук телевизора, новости закончились.

Почему

Это

Так сложно?

Я принесла поднос с чайником и ящиком чайных пакетиков и села рядом с папой на диван. Протянула ему кружку с надписью «Супермама-курица», подарок на День матери, который мы так и не решились выбросить.

– Давай по чашке травяного чая?

Этот чай был моей трубкой мира.

Папа откинулся на спинку дивана и посмотрел на меня теплым взглядом. Он ни слова не произнес, но мы говорили друг с другом – так, как не говорили с самой маминой смерти. Папа несколько раз моргнул и робко улыбнулся.

– Отличная идея, – ответил он наконец.

Порывшись в ящике с пакетиками, папа выбрал свой любимый: ромашка – кардамон – имбирь. Я взяла лимон – базилик и налила в чашки кипяток. Потом устроилась рядом с ним, и он переключил канал. Обжигая губы горячим чаем, мы посмотрели документалку про мосты.

Эпилог

Эпилог

Я работаю сиделкой уже почти три года. После двух лет в больнице устроилась в дом престарелых «Антуан-Моро» и занимаюсь своими любимыми старичками.

У нас тут есть милейшая Жоржетт с сияющей улыбкой и маленькая Дениз. Есть Алис, которая по несколько раз в час спрашивает, какое сегодня число, и тихоня Симон, который постепенно приучается спать один после шестидесяти лет в браке.

Тут тоже угощают просроченными пирожными; с гордостью, ворчанием и улыбками демонстрируют фотографии внуков.

День за днем продолжается безумная гонка, дежурство за дежурством – беспрерывные, изнуряющие, волнующие.

Условия работы не изменились, стало даже хуже. Ропщем, негодуем, но продолжаем, несмотря ни на что.

Ромен встречает меня после смены. Сам он работает в онкологическом отделении. У него усталые глаза, было ночное дежурство, но нам надо спешить. Похороны через два часа.

Виолетт умерла во сне четыре дня назад. Рана у меня в душе еще не успела затянуться, и воздух насыщен эмоциями. В нем любовь, уважение и печаль – все то, что делает траур одинаковым для всех.

Я сижу на церковной скамье, мне радостно оттого, что рядом со мной папа. Жюстин и Ромен сидят по другую руку от меня. Они знают, как много значила для меня Виолетт. Когда я приехала к ней в отделение паллиативной помощи, где она провела свою последнюю неделю, она попросила меня не беспокоиться.

Раз уж так надо,

В тени цветущей вишни

Учусь умирать[18].

Ее ясные глаза уже почти не сияли, но на губах дрожала улыбка. Она немного помолчала, я знала, что она сказала не все. Я нагнулась поближе, и она проговорила шепотом:

– Я прошла весь путь до конца, смерть – это всего лишь еще один шаг.

Это последние слова, которые сказала мне Виолетт. Она уснула под действием обезболивающих и ночью умерла.

Антуан не отходил от нее ни на шаг. Он держал ее за руку, и ей не было страшно.

Я снова думаю об этом, глядя на принадлежавший ей блокнот, который лежит у меня на коленях.

– Она поручила мне отдать его вам, – сказал Антуан.

Внутри – даты, фразы, цитаты; неровные строчки бегут то вверх, то вниз.

И повсюду рассыпаны хайку, как дикие цветы вдоль дороги.

В церкви священник приглашает близких произнести несколько слов в память об усопшей. Первым выходит Антуан. Он говорит о матери, которая всегда любила его и поддерживала. Я слышу, как у меня за спиной кто-то всхлипывает, и, оглянувшись, вижу Полетт, она сидит рядом с Жоржем и Женевьев. Толстые плечи Полетт вздрагивают, нос спрятан в огромный клетчатый платок. Наступает моя очередь.

Слегка пошатываясь, я выхожу вперед и встаю перед пюпитром. Откашливаюсь и изо всех сил прижимаю к груди блокнот.

– Я познакомилась с Виолетт, когда в последнем классе лицея проходила практику. В дом престарелых мы с ней поступили почти одновременно, и нам обеим первое время было нелегко. Она оказалась там против воли и считала, что у нее не было выбора. Говорила, что долго не протянет и что дом престарелых – уже в каком-то смысле кладбище. А я тогда подумывала стать сиделкой, но не могла понять, правильное ли это решение. Я вообще не могла понять, кто я и что.

Невольно я поднимаю руку и касаюсь шрама. Нащупываю его пальцами – плотный, извилистый, но практически незаметный теперь, когда отросли волосы.

– У нас обеих были свои трещины и пробоины, и она помогла мне законопатить мои. Она научила меня, что нет никакого смысла пытаться их скрывать. Они существуют, и, если делать вид, что их нет, они не исчезнут. Она помогла мне повзрослеть, и, несмотря на большую разницу в возрасте, мы подружились.

Я кладу блокнот на пюпитр и открываю его. Говорю дрожащим голосом и боюсь, что от волнения сейчас грохнусь:

– Она передала мне свой дневник, и я обнаружила, что она обожала составлять списки. Начала она со списка, который называется «Последние разы», – ее тогда должны были прооперировать. Она, очевидно, боялась, что не проснется после наркоза. Потом этот список она забросила. Я помню, как она вернулась из больницы и сказала: «Нужно принимать то, что тебе дано, и волноваться о завтрашнем дне лишь тогда, когда он настанет». Такой у нее был подход к жизни. Она хотела проживать каждое мгновение – не так, как будто оно последнее, а просто наслаждаясь всем, что выпадает на ее долю. И тогда она начала новый список и назвала его «Первые разы». Я прочитаю вам несколько пунктов из него.

Глаза затуманиваются, и я с трудом разбираю слова:

• В первый раз увидела, какие на самом деле волосы у Маргерит.

• В первый раз в „Бель-Эйр” переночевал Репейник.

• В первый раз прошла встреча книжного клуба.

• В первый раз сказала „возвращаемся домой”, имея в виду „Бель-Эйр”.

• В первый раз Антуан отвез меня в Париж на выставку японского искусства.

• В первый раз правнук сказал: „Как тут у тебя круто!”

• В первый раз сидела под вишней с Полетт и думала: „Теперь это будет наша скамейка”.

Я наконец поднимаю глаза. Горючие слезы текут по щекам, заливаются в рот, стекают на шею.

– Виолетт любила жить и научила меня тому, что каждое мгновение – даже самое незначительное – драгоценно. Наверняка именно поэтому она так любила хайку. Я хотела бы прочитать вам последнее стихотворение, которое переписала Виолетт, потому что оно означает, что даже после смерти она останется в наших сердцах.

Антуан тоже плачет, и его дочь с ним рядом – тоже. Мне необязательно смотреть в блокнот, я помню стихотворение наизусть. Я читаю громко, срывающимся голосом:

Как приклеились!

Мертвое дерево

Бабочками расцвело[19].

Огромная благодарность

ОГРОМНАЯ БЛАГОДАРНОСТЬ

Бландин и Доминик, от которых я всегда получаю одну лишь поддержку.

Карен, Франсуазе и Одиллии, прочитавшим первый набросок этой повести: ваше мнение было для меня бесценно.

Лорин, потрясающей сиделке, согласившейся ответить на мои вопросы (а их у меня было немало!).

Мелани Перри, которая умеет очень тактично дать мудрый совет.

Камилле Кортеллини, Сеголен Эстранжен и всей команде Didier Jeunesse – работа с вами была сплошным удовольствием.

Хартии детских авторов и иллюстраторов, благодаря которым я познакомилась с потрясающими людьми – не только очень приятными в общении, но и настоящими профессионалами.

Оглавление

ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1. Синие волосы 7

Глава 2. Обман 11

Глава 3. Улыбки-бумеранги 16

Глава 4. Цветочные имена 21

Глава 5. Соблюдать дистанцию 26

Глава 6. Черный кот – к несчастью 31

Глава 7. Златовласка 38

Глава 8. Незваный гость 44

Глава 9. Капитуляция 50

Глава 10. С чистого листа 55

Глава 11. Круглый стол 60

Глава 12. Состояние: безнадёга 65

Глава 13. Катастрофы 73

Глава 14. Карнавал чудовищ 80

Глава 15. Май 1968‐го 85

Глава 16. Революция 93

Глава 17. Медленный яд 97

Глава 18. Нас много! 102

Глава 19. Взрывная волна 108

Глава 20. Наступление 114

Глава 21. Желчь и гнев 119

Глава 22. Признания 125

Глава 23. Только вперед 130

Глава 24. Коробка 135

Глава 25. Сюрприз! 141

Глава 26. Идеальный момент 147

Глава 27. Открыть крышку 156

Глава 28. Плакать 161

Глава 29. Предварительное распоряжение 167

Глава 30. Красный провод 172

Глава 31. Парик 178

Глава 32. Навести порядок 184

Глава 33. Последние разы 189

Глава 34. Пробоины 192

Глава 35. Поиски 199

Глава 36. Талисман 203

Глава 37. Трубка мира 208

Эпилог 212

Огромная благодарность 217

Примечания

1

Перевод А. Семиды.

2

В Европе известна английская версия сказки о трех медведях – «Златовласка и три медведя». В 1875 году ее переложил на русский язык Л. Н. Толстой, который не стал давать главной героине имени, она у него просто «одна девочка». – Здесь и далее примеч. пер.

3

Bel air – прекрасный воздух (франц.).

4

Violette – фиалка (франц., от лат. viola), Marguerite – маргаритка, ромашка (франц.).

5

Нацумэ Сосэки, перевод А. Долина.

6

Сетевой супермаркет.

7

Во Франции в середине первого года обучения в лицее (примерно соответствует десятому классу нашей школы) можно выбрать себе направление на следующий год: есть класс для тех, кто собирается после лицея поступать в вуз, а есть классы, которые дают среднее профессиональное образование.

8

Профессиональный колледж социальной медицины, в котором получают профессии сиделки и санитара.

9

Супергерой, персонаж одноименного научно-фантастического комикса.

10

Mardi gras – «жирный вторник» (франц.), в католических странах аналог нашего Прощеного воскресенья, последний день перед началом Великого поста, когда грандиозным праздником и карнавалом завершаются семь «жирных дней» (то, что у нас называется Масленица).

11

Во Франции после начальной школы учащиеся поступают в колле`ж и учатся там четыре года (с 11 до 15 лет). Нумерация классов в коллеже идет по убывающей, то есть из шестого класса ученик переходит в пятый и т. д. Целью коллежа является подготовка к обучению в лицее.

12

Май 1968‐го – поворотный момент в истории Франции, когда со студенческих бунтов начались массовые демонстрации по всей стране и всеобщая забастовка. В итоге бунтарям удалось добиться смены правительства и отставки президента Шарля де Голля.

13

Фернандо Ботеро – колумбийский художник и скульптор, родился в 1932 году; знаменит тем, что герои его работ всегда очень толстые.

14

Перевод А. Семиды.

15

Масаока Сики, перевод А. Семиды. Дзори – традиционная японская обувь, плоские сандалии.

16

Масаока Сики, перевод А. Долина.

17

Перевод А. Семиды.

18

Кобаяси Исса, перевод И. Филипповой.

19

Кобаяси Исса, перевод А. Семиды.

Content

Дельфина Пессан
Фиалки цветут зимой

Глава 1. Синие волосы

Глава 2. Обман

Глава 3. Улыбки-бумеранги

Глава 4. Цветочные имена

Глава 5. Соблюдать дистанцию

Глава 6. Черный кот – к несчастью

Глава 7. Златовласка

Глава 8. Незваный гость

Глава 9. Капитуляция

Глава 10. С чистого листа

Глава 11. Круглый стол

Глава 12. Состояние: безнадёга

Глава 13. Катастрофы

Глава 14. Карнавал чудовищ

Глава 15. Май 1968‐го

Глава 16. Революция

Глава 17. Медленный яд

Глава 18. Нас много!

Глава 19. Взрывная волна

Глава 20. Наступление

Глава 21. Желчь и гнев

Глава 22. Признания

Глава 23. Только вперед

Глава 24. Коробка

Глава 25. Сюрприз!

Глава 26. Идеальный момент

Глава 27. Открыть крышку

Глава 28. Плакать

Глава 29. Предварительное распоряжение

Глава 30. Красный провод

Глава 31. Парик

Глава 32. Навести порядок

Глава 33. Последние разы

Глава 34. Пробоины

Глава 35. Поиски

Глава 36. Талисман

Глава 37. Трубка мира

Эпилог

Огромная благодарность

Оглавление

Примечания