Том Стоппард

Леопольдштадт

Сабрине

От переводчика

Пьеса «Леопольдштадт» впервые была поставлена в Лондоне в январе 2020 года. Перевод пьесы на русский язык был завершен в декабре 2021 года. Премьера спектакля в постановке А. В. Бородина в Российском академическом молодежном театре состоялась 16 июня 2023 года.

Действие пьесы разворачивается в Вене в первой половине XX века. На наших глазах рушится благополучная мирная жизнь и семейный уклад большой еврейской семьи, буржуазный европейский город – столица империи – оказывается одержим идеологией и властью фашизма. Малая часть еврейской семьи спасается в эмиграции, большая – погибает в лагерях смерти. Банальность зла, душевная стойкость, насилие над меньшинством.

Том Стоппард, родившийся в еврейской семье в Чехословакии в 1937 году, обладает обостренным чувством истории. Но одна из поразительных особенностей его драматургического таланта в том, что его персонажи продолжают жить за пределами отведенного им сценического пространства и времени и отзываются на события, которым еще предстоит случиться. Именно так складывалась сценическая судьба героев его трилогии «Берег Утопии», с постановки которой началось творческое сотрудничество Стоппарда и Бородина.

Герои трилогии – русские либеральные мыслители XIX века, вынужденные покинуть страну в темные годы правления Николая I, – «возвращались» в русскую культуру в начале XXI века в переводе Аркадия и Сергея Островских, исполнении артистов РАМТа и декорациях Станислава Бенедиктова. Премьера всех трех частей – «Путешествие», «Кораблекрушение» и «Выброшенные на берег» – была сыграна 6 октября 2007 года. (Спектакль продержался в репертуаре театра десять лет.)

В последней сцене Герцен мысленно обращался к Карлу Марксу и к зрителям: «История не знает цели! У нее нет либретто. Каждую минуту она стучится в тысячи ворот и привратником тут служит случай. Нужны ум и смелость, чтобы пройти свой путь, пока этот путь переделывает нас, и нет другого утешения, кроме зарницы личного счастья… но если ничто не предопределено, то значит, все возможно – и именно в этом наше человеческое достоинство…. Смысл не в том, чтобы преодолеть несовершенство данной нам реальности. Смысл в том, как мы живем в своем времени. Другого у нас нет».

Аркадий Островский

Действующие лица

Бабушка Эмилия

Герман, ее сын

Ева, ее дочь

Гретль, жена Германа

Людвиг, муж Евы

Ханна, сестра Людвига и Вильмы

Якоб, сын Германа и Гретль

Паули, сын Людвига и Евы

Нелли, дочь Людвига и Евы

Салли, дочь Эрнста и Вильмы

Роза, двойняшка Салли

Польди, домоправительница/кухарка

Хильда, горничная

Яна, няня

Фриц, молодой офицер

Гермина, дочь Ханны и Курта

Арон, муж Нелли

Курт, муж Ханны

Зак, муж Салли

Отто, банкир

Перси, английский журналист

Лео, сын Нелли и Арона

Натан, сын Салли и Зака

Мими, дочь Салли и Зака

Белла, двойняшка Мими

Хейни, сын Гермины и Отто

Гражданский

Сцена 1

Вена, декабрь 1899 года

На сцене три семьи, находящиеся между собой в родственных отношениях; в двух – смешанные браки. Весь клан принадлежит к состоятельной венской буржуазии. Всего 13 человек. Кроме них, на сцене домоправительница (она же кухарка) Польди, горничная Хильда и няня Яна. Квартира рядом с Рингштрассе заполнена людьми и аляповатой мебелью. Все чем-то заняты. На три семьи восемь взрослых, четверо детей и младенец в люльке.

В квартире семьи Мерц, занимающей целый этаж роскошного дома с высокими потолками, теперь живут только глава семейства – бабушка Эмилия Мерц, ее сын Герман, его жена Гретль и их восьмилетний сын Якоб. Две другие семейные группы – гости: младшая сестра Германа Ева, ее муж Людвиг и двое детей – Паули (12 лет) и младенец Нелли. Вильма, сестра Людвига, замужем за Эрнстом. У них две дочери – близнецы Салли и Роза, младше Якоба. Ханна, младшая сестра Вильмы, не замужем.

Гретль не еврейка, Эрнст тоже.

Польди (40 лет) и Хильда – прислуга Мерцев, живущая с ними. Яна – няня маленькой Нелли, но занимается всеми детьми.

С самого начала у каждой группы своя игра. Понять, о чем идет речь, практически невозможно, кроме того, что шоколадный торт со взбитыми сливками уже разложен по тарелкам, которые Хильда и Польди разносят собравшимся. Четверо детей под руководством Яны наряжают рождественскую елку.

Бабушка за столом режет и раскладывает торт, добавляя каждому щедрую порцию взбитых сливок. Ради этого она отложила в сторону семейный фотоальбом, перо и бутылочку белых чернил для подписи фотографий на черных страницах, ворох карточек – старых и новых, любительских и студийных – и стопку наклеек на уголки. Она вернется к этому позже.

Герман стоит чуть поодаль. У него в руках брошюра в 80 страниц, которая вызывает у него возмущение. Ева рассказывает Гретль о скандале, связанном с книжкой, которую она держит в руках[1]. Эрнст обсуждает с Людвигом еще одну книгу. Вильма сидит так, чтобы можно было говорить с бабушкой и, если нужно, вмешаться в ссору детей. Она переворачивает страницы фотоальбома. Ханна наигрывает для себя на пианино «Stille Nacht! Heil’ge Nacht». Инструмент отличный.

Из большой коробки достают елочные игрушки: серебристые шары, колокольчики, сосульки, бумажные гирлянды, черствые пряники, шоколадки в форме животных, солдатиков, музыкальные инструменты и т. д.

Голоса детей заполняют собой все пространство, их реплики перемежают, прерывают, завершают бабушкины указания кухарке, раздачу пирога и приватные беседы между Евой и ее невесткой Гретль, между Эрнстом и Людвигом.

Дети (их реплики перемежают разговоры остальных действующих лиц). Это мой. Яна, он взял мой серебряный шар!.. Салли, не тяни за гирлянду – порвешь… Сюда нужно еще… Снежинки в последнюю очередь… Это сломанная… Мне нужен крючок для оленя… Роза, ты можешь разбросать снег вокруг елки – там для этого есть вата… Рожок работает! Ту-ту! и т. д.

Вильма (показывает фотографию). Эмилия, это кто?

Бабушка. Отец Германа, когда мы только обручились.

Герман (с раздражением бросает свою брошюру). Идиот!

Видя, что все заняты своим делом, он снова берет в руки брошюру и продолжает читать.

Ева (обращаясь к Гретль). …как венок из одуванчиков – два на два… «Привет» – скидывает юбку – «До свидания» – «Следующий!» – «Привет» – скидывает юбку – «До свидания» – «Следующий!»

Гретль в изумлении от такой смелости прикрывает рот рукой.

Гретль. Ева!

Ева. …меняя партнеров, как в хороводе.

Эрнст (Людвигу). Толкование снов, как ты помнишь, помогло Иосифу освободиться от египетского рабства и заслужить высочайший пост у фараона… Но венское медицинское братство более консервативно, хотя половина его членов до сих пор жила бы на земле Ханаана.

Салли (отвлекаясь от елки). А можно мне тоже, бабушка Эмилия?

Бабушка. Можно, когда ты закончишь наряжать елку. Мы только ради вас ее и ставили, маленькие паписты.

Вильма. Эмилия, Эрнст – протестант.

Бабушка. В любом случае он был хорошим еврейским мальчиком, который много о себе возомнил. Если бросать каштаны через Дунайский канал, то в десяток таких попадешь.

Салли возвращается к елке.

Гретль (Еве). Потом поможешь мне в этом деле?

Яна. Роза, кто тебе разрешил есть украшения? Я все видела, милочка!

Роза. Я только лизнула.

Якоб. Мам, смотри, у меня звезда для верхушки. Я хочу сам ее надеть, Яна.

Яна. Тогда держись за меня.

Якобу приходится залезть на стул, чтобы дотянуться до верхушки елки. Герман снова отбрасывает брошюру.

Людвиг (Эрнсту). Истерия, невроз… чем современней диагноз, тем больше лечение напоминает древнее жречество. Так что да, толкование сновидений – почему бы и нет?

Эрнст. Но у него нет ни связей, ни последователей. Он бы давно был экстраординарным профессором.

Герман подходит ближе и прислушивается.

Герман (Эрнсту). Ему надо ехать в Аргентину. Его там на следующий день сделают профессором.

Эрнст. Почему в Аргентину?

Герман. Или в Африку. На Палестину нет никакой надежды, пока там правят турки. Или на Мадагаскар! Говорят, на Мадагаскаре полно места для еврейского государства.

Людвиг. Мадагаскар, населенный евреями! Само по себе звучит как мечта!

Герман (пренебрежительно). Несбыточная.

Гретль (держит в руках книгу Евы). Подписано: «Людвигу»!..

Ева. Артур не смог добиться, чтобы ее опубликовали, не говоря уже о театральной постановке, поэтому он отпечатал несколько экземпляров для своих. Спроси у Германа.

Якоб. Мам, смотри!

Гретль (не смотрит). Чудесно, дорогой. (Еве) Германа бесит идея своего отдельного государства.

Ева. Я оставлю ее тут для тебя.

Якоб. Ты не смотришь!

Гретль и Ева поворачиваются к елке. Ее верхушку украшает большой позолоченный магендовид.

Ева (растерявшись на секунду). Это ничего?

Бабушка (смотрит). Ой!

Гретль. Это очень красивая звезда, дорогой, только ее не надевают на рождественскую елку.

Паули. Я ее найду. Я знаю, какая нужна.

Якоб. А чем плоха эта?

Бабушка. Бедный ребенок – ему устроили крестины и обрезание на одной неделе. И чего вы теперь от него хотите?

Якоб берет правильную звезду у Паули.

Гретль. Это правда. И оба раза он кричал.

Ева. Я не понимаю Германа – кроме всего прочего, он крестился задолго до знакомства с тобой, Гретль, и обвенчался в церкви, как примерный католик! Зачем тогда…

Гретль. Он просто мужчина и не хочет, чтобы его сын от него отличался.

Ева смеется. Герман невольно втягивается в разговор.

Герман. Что вы здесь обсуждаете?

Бабушка. Крайнюю плоть. Ханна, ты можешь играть что-нибудь другое?

Ханна перестает играть.

Людвиг и Эрнст прислушиваются.

Ева. С Паули у меня все было просто. Мы евреи. Плохие евреи, но чистокровные потомки Авраама, и родители Людвига от нас бы просто отказались, если бы в ванной их внук не был похож на еврея. А если бы я крестилась, как Герман, Людвиг бы точно на мне не женился. Скажи, Людвиг, только честно!

Людвиг. Женился бы – после их смерти.

Ева. Это комплимент?

Людвиг (спокойно). Чти отца и мать своих. (Замечает реакцию Вильмы.) Я не хотел, чтобы это так прозвучало. (Кланяется Эрнсту.) И Эрнста. Конечно. Математика, кажется, единственный язык, на котором можно точно изъясняться. Тебе надо в этом году поехать к маме с папой на Седер, Вильма. Вместе с Эрнстом и девочками, конечно.

Вильма. Да, надо съездить. Может быть, это последний раз.

Людвиг (Герману). И вы с Гретль тоже, разумеется. Будет хорошо, если дети проведут Седер вместе.

Гретль. Я приеду. А что такое Седер?

Герман (Людвигу). Ты, очевидно, считаешь, что принять католичество – это все равно что вступить в жокейский клуб.

Людвиг. Разница небольшая, разве что в католики принимают кого угодно.

Вильма. Позволь мне сказать, Герман, в тебе есть какой-то снобизм по отношению к дедушке и бабушке Якобовиц.

Герман. Во мне?

Вильма. Да, в тебе. Снобизм по отношению к тому, как они говорят, как вставляют слова из идиша, как одеваются – словно иммигранты из какой-нибудь галицкой деревни, – хотя они там живут и держат там магазин. Они слишком местечковые для тебя.

Герман. Это не снобизм. Это… ладно, снобизм, я согласен.

Гретль. Я бы хотела поехать в Галицию. Это было бы так интересно!

Герман. Что в этом интересного?

Ева (примирительно). В таком случае все могут собраться на Седер у нас. Правда же, Людвиг?

Ханна. О да, пожалуйста, Ева!

Вильма (Ханне). А как же мама с папой?

Ева. И они тоже приедут! Увидеть Вену – это будет для них настоящий праздник. И всего одна пересадка на поезде.

Вильма. На каком поезде? Им только до поезда ехать полдня. И она захочет взять с собой постельное белье, не говоря уже о едe, которой хватит, чтобы открыть ресторан. Она будет три недели готовиться, с каждым днем все больше нервничать и переживать, как она оставит магазин… на самом деле, с ее сердцем это смертельный номер.

Людвиг. С ее сердцем все в порядке, но даже если…

Вильма. Кто ты такой, чтобы так говорить?

Людвиг. Ты хочешь сказать, кто такой доктор Лисак, чтобы так говорить. Но даже если…

Вильма. Хорош сын! Мама и папа от всего отказались, только чтобы ты поступил в университет и им было кем гордиться!

Людвиг. Я с тобой соглашался.

Ханна, сидящая за пианино, взрывается.

Ханна. А как насчет меня? Кто-нибудь когда-нибудь будет гордиться мной, тем, что я куда-то выбилась? Тебе легко рассуждать, Вильма. Ты о маме не очень беспокоилась, когда подцепила университетского друга своего брата и тебе было все равно, еврей он или готтентот! Я хочу приехать в Вену на Песах.

Гретль подходит к ней, чтобы утешить.

Гретль. И приедешь! Правда, Герман? Когда у нас Песах?

Герман (пожимает плечами). Не знаю. В марте, апреле… В любом случае мы, скорее всего, опять поедем в Италию, на озера, в следующем…

Вильма. Нет! (Обращаясь к Гретль.) Перестань вмешиваться. Мы поедем к маме с папой. Может быть, это ее последняя возможность показать, что она простила меня за то, что я вышла замуж за Эрнста.

Бабушка. А если не простила, то можешь привести девочек ко мне на Песах, Вильма. Если только он не совпадает с Пасхой. Рождество меня мало беспокоит, потому что младенец Иисус представления не имел о том, что происходит, но пасхальные яйца я плохо перевариваю.

Герман (Эрнсту). Ты, кажется, лишился дара речи.

Эрнст. Как тут его не лишиться?

Гретль. В любом случае мне надо идти позировать.

Якоб. Что значит позировать? Можно я с тобой?

Гретль. Нет, милый. Ты будешь ерзать, а мне нужно сидеть с неподвижным лицом.

Ханна разговаривает с Гретль, а жизнь вокруг идет своим чередом. Пока они говорят, дети заканчивают наряжать елку, и она вызывает всеобщее восхищение. Ева и Вильма приносят завернутые подарки для семьи Мерц, и их теперь нужно разложить под елкой. Якобу, естественно, хочется все знать раньше времени [ «какой из них мой?»], но его осаживают [ «погоди, увидишь»]. Близнецы возбуждаются оттого, что узнали подарки, которые они принесли Якобу. Всего примерно 12 свертков, включая подарки от Паули семье Мерц, которые Паули «анонсирует», перед тем как положить под елку. Еве и Вильме удается угомонить детей и собрать их за столом вокруг бабушки, чтобы раздать им шоколадный торт. Мужчины (Герман, Людвиг и Эрнст) принимают символическое участие во всем этом, в то время как Хильда подливает им свежего чая из чайника, который только что принесла Польди. Младенец просыпается. Яна его утешает. Сквозь шум отчетливо слышен разговор Гретль и Ханны.

Ханна. Гретль, я должна тебе кое-что рассказать. Я познакомилась с молодым человеком.

Гретль (радостно). О, Ханна! Рассказывай немедленно.

Ханна. Он офицер, из драгунов, и я ему нравлюсь.

Гретль. Конечно, нравишься! Драгун! В желтой форме или в черной?

Ханна. Не знаю, он был не в форме.

Гретль. Где вас представили друг другу?

Ханна. Нас не то чтобы…

Гретль. Как вы познакомились?

Ханна. Он просто заговорил со мной на улице.

Гретль. Ах!

Ханна. Он был с другом. Они были очень учтивы. Они увидели, как я выхожу из трамвая на углу оперного театра.

Гретль. И что потом?

Ханна. Они спросили, не окажу ли я им любезность выпить с ними чаю у Прессима. Такие веселые молодые люди! Потом второй ушел.

Гретль. Второй?

Ханна. Да. Теодор. Фриц, тот, что мне понравился, пригласил меня потанцевать. Ах, Гретль, – видела бы ты меня! Как лихо кружил меня молодой офицер, а скрипка и гармонь заходились все сильнее и сильнее, так что я, кажется, чуть не потеряла сознание. Мадмуазель Ханна Якобовиц – в светском обществе! Потом мне надо было уходить, потому что я всегда помогаю укладывать девочек, когда живу у Вильмы с Эрнстом. Фриц попросил разрешения проводить меня до дома, а я сказала, что тогда ему придется провожать меня до Галиции, но я уверена, что мама с папой пригласят его в дом! Я знаю, я готова сквозь землю провалиться, как вспомню свою бесконечную болтовню и глупые шуточки, но он сказал, что в этот раз проводит меня до дома сестры и что мы должны еще раз непременно выпить чаю, перед тем как я уеду домой, и пригласил меня к себе на чай завтра.

Гретль. Боже мой. Ты согласилась?

Ханна. Нет. Я сказала «нет» – сама мысль! Я не хочу, чтобы Фриц решил, что я такая. Так что я ему твердо сказала – нет, только если с подругой. Пойдешь со мной?

Гретль. Я?

Ханна. У меня совсем нет друзей в Вене, и ты мне как подруга. Пойдешь?

Гретль. Ох, Ханна.

Ханна. Пожалуйста, пойди! Или я не пойду.

Гретль. Ладно… почему бы и нет? Пойду, конечно.

Ханна обнимает ее. Они смеются, обнявшись.

Ханна начинает играть вальс. Эрнст и Людвиг возобновляют свой разговор.

Эрнст (Людвигу). …когда новую теорию публикуют в начале нового века, в этом есть что-то. Как пророчество. Как будто приподнимается занавес.

Людвиг. Новый ли век – зависит только от того, откуда вести отсчет. Но я не сомневаюсь, что по нашим снам мы можем узнать о себе много интересного. Мне вот, например, иногда снится, что я доказал гипотезу Римана. На самом деле – (окликает Еву) Ева! Хочешь поехать летом в Париж на выставку?

Гретль (возвращается от Ханны). Я готова!

Ева. В Париж? Что это с тобой? Я тебя не могу заставить на несколько дней за город поехать, в Ишль, и вдруг —

Гретль. Поезжай обязательно!

Эрнст. Вена там громко заявит о себе. Малер везет на Парижскую выставку филармонический оркестр.

Людвиг. Вот видишь.

Эрнст. Он нарочно едет со Второй симфонией, чтобы досадить французам.

Ева. Людвиг, мы с тобой были на премьере Второй симфонии, и она тебе не понравилась.

Людвиг. Не в этом дело. Он наш человек.

Бабушка. Еще один новоиспеченный христианин – прямо из купели.

Людвиг. А мы отправляем «Философию» – картину, написанную для нашего университета, чтобы показать парижанам. Меня просили подписать петицию против нее, которую составили на философском факультете.

Гретль. Ты слышал, Герман? Мой художник будет выставляться на всемирной выставке в Париже!

Людвиг. Факультет хочет, чтобы Платон и Аристотель беседовали в оливковой роще, им не нужно, чтобы на потолке университета красовалось современное искусство, именующее себя «философией». Мы можем посмотреть на него в Париже.

Ева. Людвиг, тебе дорогу лень перейти —

Людвиг. Я бы перешел, если бы не был так занят, но это Всемирная выставка, тут на кону честь Вены в области искусства, музыки, ну и, чтобы отдать дань Парижу, ты можешь себе купить одно или два платья. Скажем, два – самое большее.

Гретль. Ева! Ты должна поехать.

Ева (подозрительно). А ты что будешь делать?

Людвиг. Так совпало, что во время выставки будет проходить Вторая международная математическая конференция. А это значит, что я смогу встретиться с математиками, с которыми состою в переписке.

Ева. Ну если ты все равно едешь, со мной или без меня, то и я еду.

Гретль (подлизываясь). Ах, Герман! Я хочу поехать на математическую конференцию.

Эрнст. А Риман там тоже будет?

Людвиг. Риман умер.

Эрнст. А как насчет его жены? – Нет, это сейчас была бестактность…

Младенец начинает плакать.

Гретль. Я опаздываю. Мне нужна моя зеленая шаль!..

Следует неразбериха движений и фраз.

Герман подбирает зеленую шаль Гретль.

Паули толкает люльку, проявляя заботливый интерес к младенцу.

Паули. Ничего, Нелли, не плачь. Открой глазки, это я – твой брат Паули.

Герман приносит Гретль шаль и с нежностью накидывает ей на плечи.

Герман. Какая же ты… Это он мне еще должен приплачивать!

Гретль. Нет, нет – как же я тогда узнаю, что портрет – проявление твоей любви?

Герман. Потому что это правда!

Гретль. Поцелуй меня тогда в губы, пока никто не смотрит.

Герман. Смотрят.

Гретль смеется, потом, застав его врасплох, быстро целует в губы и выбегает. Герман доволен.

Во время этой сцены Ева берет на руки Нелли и укачивает ее, бормоча нежные слова. Хильда собирает чайные приборы на поднос. Ее вежливо благодарят. Дети тем временем то и дело подбегают к бабушке – см. ниже; затем Эрнст по просьбе Вильмы собирает детей. Ханна продолжает играть Штрауса. Таким образом, все происходит скорее одновременно, чем последовательно.

Ева (Нелли). Ну, ну – кому не достался шоколадный торт?

(Яне) Я ее покормлю. Дети пойдут погулять и посмотреть на верблюдов на Штефанплац. Проследите, чтобы Паули взял перчатки.

Людвиг. Верблюдов?

Ева. Это рождественский вертеп.

Бабушка. Кто хочет облизать ложку?

Дети. Я… я хочу… мне, мне… Бабушка Эмилия, пожалуйста… Я здесь самый старший, бабушка!

Бабушка. Кто первый сказал бы: «Бабушка, ты сама оближи», получил бы ложку. Но раз никто так не сказал, то… (Облизывает ложку.)

Вильма. Спасибо, Ханна! Ну что, вперед! Одеваемся, одеваемся!

Ханна встает из-за рояля и уходит.

Герман. Якоб, ты сказал дяде Людвигу?

Людвиг. Что сказал?

Герман. Якоб… ну расскажи своему дяде.

Якоб. У меня лучшая оценка в классе по математике.

Людвиг. Вот это да! Молодец!

Герман. Учителя говорят, что у него дар.

Людвиг. Поздравляю тебя, Якоб. У тебя впереди столько удовольствий! Числа – это как огромная коробка с игрушками: с ними можно играть и строить из них прекрасные, изумительные вещи.

Герман. Спроси у него что-нибудь.

Людвиг. Что ты хочешь, чтобы тебе подарили на Рождество?

Герман. Я имел в виду, проверь его – вот увидишь!

Людвиг. Ах, в этом смысле… как тебе кажется, ты можешь сложить все числа от одного до десяти в уме?

Герман. Это слишком легко. Давай, Якоб. (Обращаясь ко всем.) Потише, пожалуйста.

Якоб сосредотачивается и считает. Герман выжидательно смотрит.

Вильма. Эрнст, ты пойдешь с ними?

Эрнст. Нет, я должен зайти в отделение неврологии.

Вильма. Тебе обязательно было назначать на сегодня пациентов?

Эрнст. Нет…

Вильма. В прошлом году ты этого не делал.

Эрнст. В прошлом году я не был экстраординарным профессором. Просто поднять бокал с лекторами и поздравить ассистентов с Рождеством… Так принято.

Якоб. Пятьдесят пять!

Людвиг гладит его по голове. Герман доволен. Ханна входит с шерстяными шапками и шарфами для детей.

Людвиг. Правильно. А пятьдесят пять – это одиннадцать раз по пять. Что интересно.

Ханна. Якоб, собирайся!

Якоб убегает, чтобы надеть пальто.

Людвиг (Герману). В пределах нормы.

Герман (задет). Что ты имеешь в виду? Он же правильно посчитал?

Людвиг. Посчитал он правильно, но не выдержал тест. Когда Карлу Фридриху Гауссу было одиннадцать лет, его попросили сложить в уме все числа от одного до ста. Он, почти не задумываясь, ответил: «Пять тысяч пятьдесят». Вот это дар.

Герман. Это был правильный ответ?

Людвиг. Как ты думаешь, я стал бы рассказывать тебе эту историю, если бы ответ был неправильный?

Герман. Еврей мог бы и наугад ответить – всегда есть вероятность, что тот, кто задал ему вопрос, сам не знал ответа.

Людвиг заинтригован.

Людвиг. Но почему еврей?

Герман. Только не начинай. А у твоего Паули есть дар?

Людвиг (смеется). У него в голове одни солдатики. Ему не терпится надеть военную форму.

Так или иначе, все, кроме бабушки, Вильмы, Германа и Людвига, отправляются по своим делам. Ева уносит Нелли, а Польди и Яна прибирают разбросанное. Бабушка устраивается за столом с фотоальбомом, перьевой ручкой и белыми чернилами. Людвиг и Герман не слишком близки между собой, но им легко друг с другом. Герман предлагает Людвигу сигару, но тот предпочитает сигарету. Герман закуривает сигару и наливает два бокала виски из графина.

Герман. Ну и в чем фокус?

Людвиг. В том, что ты можешь складывать числа в любом порядке… один плюс десять, два плюс девять, три плюс восемь… так что любая пара чисел дает ту же сумму, для Якоба – пять пар по одиннадцать.

Герман. Для него будет лучше, если он займется чем-нибудь полезным. (Чувствует неловкость.) Чем-нибудь практическим. Учитывая обстоятельства. Я не хочу сказать, что от математики нет пользы, разумеется.

Людвиг. Разумеется. Хотя от теории простых чисел пользы немного. Насколько нам известно.

Герман. Ева тебе, наверное, говорила, что Гретль не может больше рожать, так что все свои деньги я поставил на Якоба. Неудачно выразился, думаешь ты.

Людвиг. Наоборот. Замечательно точно и по существу.

Герман. Больше всего я хотел бы, чтобы мой сын стал великим композитором. В крайнем случае – блестящим пианистом. Но увы! Якоб унаследует от отца и деда фирму «Мерц и компания», как заведено испокон веков, а я исполню свой долг перед семейным делом.

Они поднимают бокалы с виски в беззвучном тосте и устраиваются в креслах.

Бабушка. Я вписываю пропущенные имена, те, что помню, но это далеко не все. Так всегда и бывает. Сначала ничего не нужно подписывать, все и так знают, что тут – двоюродная бабушка Соня, а вот тут – двоюродный брат Руди, а потом это знают уже далеко не все, и мы уже сами спрашиваем: «Кто это с Гертрудой?» и «Я не помню этого мужчину с собачкой» – и даже не замечаем, как быстро они исчезают из наших воспоминаний.

Вильма. Самое удивительное – что мы знаем лица тех, кого уже нет. Я помню пожелтевшие от табачного дыма бакенбарды дедушки Якобовица, а его жена умерла, когда рожала папу, фотографии еще не было, и никто не знает, как она выглядела на самом деле, словно ее выдумали.

Бабушка. Когда я была девочкой, все с ума сходили из-за фотографий – это казалось чудом, надо было идти к фотографу и позировать… Молодожены, солдаты в своей первой военной форме, дети на фоне нарисованных пейзажей… и непременно дамы в карнавальных нарядах у греческих колонн. Потом, когда появились фотоаппараты, фотографий стало столько, что они перестали помещаться в альбом, – фотографии на отдыхе, уже с настоящим пейзажем, пляжные фотографии, фотографии детей в передничках и кожаных штанах, словно они маленькие австрийцы. Вот пара машет на прощание из уходящего поезда, но кто они? Никто не знает. Поэтому они и прощаются. Это все равно что второй раз умереть – лишиться имени в семейном альбоме.

Бабушка переворачивает страницу, подписывает фотографию. Передает альбом Вильме и переходит к удобному креслу, чтобы вскоре в нем задремать. Вильма вставляет разрозненные фотографии в альбом. Тем временем:

Герман. Как виски? Односолодовый – подарок от поставщика, у него лучшая шерсть в Шотландии – прямо с овцы. Кстати, мне стало известно, что наш император заказал себе из нее охотничью куртку.

Людвиг. Угу.

Герман. Ты сказал, что от тебя нет пользы.

Людвиг. В том смысле, в каком от композитора нет пользы. По сравнению с текстильной фабрикой… да. Но чистая математика затягивает тебя, как музыка. Это все равно что находить гармонию в несвязанном множестве чисел.

Герман. И тебе за это платят?

Людвиг. Да. Почему – понятия не имею. Но если бы я заснул на сто лет, то первое, о чем бы я спросил, проснувшись, – доказана ли гипотеза Римана.

Герман. Почему?

Людвиг. Потому что если да, то я могу точно сказать, сколько существует простых чисел, не превосходящих сколь угодно большое число. А если нет, то я не могу этого утверждать, по крайней мере с уверенностью.

Герман. Это очень досадный ответ.

Людвиг. Да, но у него есть одно достоинство. Теоретик простых чисел, каким бы великим он ни был, не связан практической пользой. В отличие от прикладного математика, который прислуживает баллистике, современной архитектуре —

Герман. Ты великий теоретик?

Людвиг. Нет, но у меня есть студент, который может им стать. А это уже что-то.

Герман. Он еврей?

Людвиг. Нет.

Герман. Его сделают профессором раньше, чем тебя.

Людвиг. Надеюсь.

Герман. О, не преувеличивай. Почему еврей должен обязательно быть или наглым, или забитым? Когда откроется ставка для евреев, вероятно, ты ее получишь. Только не ведись на этот бред с юденштатом. Ты хочешь быть математиком в пустыне – или в городе, где в одно и то же время жили Гайдн, Моцарт и Бетховен, а Брамс вообще приходил к нам домой? Мы австрийцы. Венцы. Доктора съезжаются со всего мира, чтобы получить здесь образование. Философы. Архитекторы. Город интеллектуалов и ценителей искусств, которому нет равных.

Людвиг. Да, и не забудь про кафе и пирожные.

Герман. Пространство, на котором шестьсот лет собирались поляки, чехи, мадьяры, румыны, русины, итальянцы, хорваты, словаки и еще бог знает кто – от швейцарских границ до окраин Российской империи, парламенты и партии, говорящие на не знаю скольких языках, объединенные черно-желтой ливреей почтовых ящиков от Зальцбурга до Черновцов и верностью королю-императору Францу Иосифу, который вовремя эмансипировал своих евреев, чтобы мы могли пользоваться теми же правами, что и все остальные. Конечно, предрассудки не исчезают за один день. Государственная служба, армия, университет…

Людвиг. Конечно. Должно быть, поэтому полиция стоит и спокойно смотрит, как еврейских студентов спускают с лестницы университета, чтобы затем их же арестовать за беспорядки.

Герман. Да, поэтому! Это то, почему какой-то сумасшедший в городском совете объявляет награду за голову каждого убитого еврея, – если уж тебе нужны доказательства предрассудков. Но пятьдесят лет назад ты не смел даже ступить на порог университета. Ты не мог перемещаться без разрешения, не мог остановиться на ночлег нигде, кроме еврейского квартала, хоть в городе, хоть в деревне… и уж конечно, ты не мог просто взять и приехать работать в Вену, но если ты уже в ней оказался, то должен был жить только в Леопольдштадте, носить желтую звезду на рукаве и сходить с тротуара, чтобы уступить дорогу австрийцу.

Ради всего святого, это все произошло на протяжении одной жизни. Мой дедушка носил кафтан, мой отец ходил в оперу в цилиндре, а я приглашаю к себе на ужин оперных певцов, актеров, писателей, музыкантов. Мы покупаем книги, мы любуемся живописью, мы ходим в театр, в рестораны, мы нанимаем учителей музыки для наших детей. Новый писатель – если он великий поэт, как Гофмансталь, – ходит среди нас как полубог. Мы буквально поклоняемся культуре. Когда мы делаем состояние, деньги нам нужны именно для этого: чтобы поместить нас в самое сердце венской культуры. Это и есть земля обетованная – и не потому, что это место на карте, откуда родом мои предки. Мы теперь австрийцы. Австрийские евреи! Пусть еврей только каждый восьмой, но без нас Австрия была бы Патагонией в области финансов, науки, юриспруденции, искусства, литературы, журналистики… «Neue Freie Presse» – газета, которая принадлежит евреям, ими пишется и редактируется, – предпочла не заметить книгу собственного литературного редактора – можешь забрать ее обратно, спасибо, – потому что Герцль носится как угорелый со своей фантазией о том, что евреи снимутся со своих мест и поедут из Европы и Америки жить среди овечьих стад в утопии, где не будет даже общего языка.

Людвиг. А иврит?

Герман. Иврит? Ты на иврите даже билет в трамвае не купишь.

Людвиг. Трамваи… хорошая идея.

Герман. На самом деле, Теодор Герцль думает не об иудейском доме для евреев, а о либеральном государстве, где евреи могли бы играть в крикет и теннис.

Людвиг. Правда? В крикет?

Герман. Но кто захочет ехать туда жить?

Людвиг. Немногие из тех, кто вхож в высший свет венской буржуазии, – здесь я с тобой согласен.

Герман. Но тот, кто хочет войти туда, – войдет. Мы – знаменосцы ассимиляции. Твой сын будет носить кивер и гусарский мундир. Проснись, разве ты не видишь, что происходит?

Людвиг. Да нет, Герман, это ты не видишь. Никто так не радовался брошюре Герцля, как антисемитская печать. Государство для евреев? Отличная идея! Пусть убираются отсюда! Еврейская печать, естественно, оскорбилась. Как же, ее авторы – это еврейская интеллигенция в культурной столице Европы. Им хватает забот и без сионистов, которые кричат, что мы – другие, в то время как цель – стать такими же.

Но когда мы поехали знакомить Нелли с нашими родственниками, где бы мы ни были, всюду меня спрашивали о Герцле. Его брошюра разлетается, как вирус. Это евреи, чьи родители приехали со своими родителями, которые бежали от казаков; они как будто до сих пор сидят на чемоданах. В Галиции евреев ненавидят поляки, в Богемии – немцы, в Моравии – чехи. Еврей может быть великим композитором. Его может чествовать весь город. Но он не может быть евреем. И в конечном итоге, если это не коснется его самого, то это коснется его детей. Обычные евреи это понимают. Империя состоит из такого количества национальностей, что ты не смог всех перечислить. Но ты не учел евреев – единственный народ, у которого нет своей территории. Так что, когда кто-то приходит и говорит: «Мы потеряли свою землю, но мы ее можем обрести вновь, страну, где мы не будем приживалами, где мы можем быть теми, кем были когда-то… где мы будем воинами…»

Герман. У них может быть своя земля. В этом смысл ассимиляции.

Людвиг. От лица обычных евреев я выражаю восхищение твоим терпением. Тем временем Христианско-социальная партия набрала большинство исключительно благодаря своему антисемитизму. Наш всеми любимый бургомистр – глашатай антисемитизма. Мы выросли во время либерализации при либеральном правительстве, которое искренне верило в то, что представляет интересы миллионов, хотя почти никто из них не имел права голоса. Парламент был джентльменским клубом для дебатов. Но политика больше не для джентльменов – так к черту политику. Мы поклоняемся культуре! Но, Герман, ассимиляция не означает, что ты перестаешь быть евреем. Ассимиляция означает, что ты можешь оставаться евреем, не подвергаясь унижениям. Англиканцы ассимилированы, зороастрийцы – ассимилированы. Я могу быть друидом, и никто из моих профессоров и бровью не пошевельнет. Только евреи! Я неверующий. Я не соблюдаю еврейских обрядов, кроме как из уважения к семейным связям. Но для нееврея я – еврей. Нет на свете такого гоя, который хоть раз не подумал бы: «Вот уж эти евреи!» Ты можешь креститься или жениться на католичке…

Герман вздрагивает.

О, я не хотел, чтобы это так прозвучало, – конечно же, я не имел в виду тебя! То есть имел, но… прости! И это после одного виски. Надо еще выпить.

Герман наливает ему виски. Короткая пауза.

А ты правда вступил в жокейский клуб?

Герман. Вилли фон Байер меня выдвинул.

Людвиг. Ах вот как…

Герман. Первый христианин еврейского происхождения, вероятно.

Людвиг. Ах да. Прогресс.

Герман Что ты хочешь сказать?

Людвиг. О чем?

Герман. А о чем ты говорил?

Людвиг. Ой, забыл. А ты что хотел сказать?

Герман. Я? Я хотел сказать, что у нас двадцатый век на пороге, а века не чередуются, как времена года. Мы плакали у рек вавилонских, но это прошло, как и то, что было после, – изгнания, побоища, поджоги, кровавые наветы, прошло, как Средние века, – погромы, гетто, желтые повязки… Все это свернули, как старый ковер, и выбросили на помойку, потому что Европа сделала шаг вперед. Предрассудки отмирают медленнее, но разве бургомистр причинил физический вред хоть одному еврею?

В какой-то момент незаметно для всех просыпается бабушка. Ее реплика звучит неожиданно для Людвига и Германа и привлекает внимание Вильмы.

Бабушка. Герман, голубчик мой, мой первенец! Гои должны правый глаз отдать за то, от чего ты отказался!

Герман. От чего, мама?

Бабушка. Семья! Ненависть к евреям – это только про кровь и род. Раньше они ненавидели нас за то, что мы распяли Христа. Теперь они нас ненавидят за то, что мы евреи. Господи, пошли моим внукам пустыню!

Людвиг. Ну что ж!..

Поднимает бокал.

За родину для евреев. С Рождеством.

Сцена 2

Гретль сидит за маленьким письменным столом, читает записку, которую она только что распечатала. Она по-прежнему в пальто. Хильда впускает Ханну, которая пришла с улицы.

Гретль. Я только вошла и увидела твою записку. Мне так жаль, что тебе пришлось…

Ханна (одновременно с ней). Извини, я…

Гретль. Нет-нет, ты правильно сделала, что пришла. Я вся внимание – садись, Ханна. Хочешь чаю?

Ханна. Нет, ничего не хочу.

Гретль. Ну рассказывай, что случилось?

Ханна продолжает стоять. Нервничает.

Ханна. Я думала, все будет как полагается…

Гретль. Фриц?

Ханна (с досадой). Да-да, конечно, Фриц! Гретль, он был так… он был в таком прекрасном расположении духа, когда мы пили чай, так любезен, так хвалил мое платье, мою шляпу – он не мог быть более – ты понимаешь, что я имею в виду, правда?

Гретль. Он был очарователен.

Ханна. Да, очарователен. И искренен. Тебе тоже так показалось тогда. Нам ведь было так весело, правда? Я была уверена, что на следующий день он пришлет письмо, может быть, даже цветы.

Гретль. И…?

Ханна. Ничего! Он просто пропал, совсем пропал! И что мне теперь делать?

Гретль. Ох, Ханна. Мне очень жаль.

Ханна (со слезами в голосе). Я послала ему записку с благодарностью, и вот уже прошло больше недели, и в воскресенье я уезжаю домой.

Гретль. Мужчины!

Ханна. Я думаю, он просто не понял, что я на самом деле испытываю к нему, – у него такие прекрасные манеры, и он был такой забавный, когда читал с нами эти сцены, – с ним было так весело, понимаешь, он всегда такой – с кем угодно! Он просто не догадался, что я его люблю. Он решил, что я недотрога какая-то под стеклянным колпаком. В общем, я решила ему написать. Я уверена, что лучше все ему сказать прямо, и хочу, чтобы ты прочитала.

Ханна достает из сумки пачку исписанных листов и передает Гретль.

Гретль. Ах.

Ханна (взволнованно). Ты думаешь, слишком длинно?

Гретль. Он тебя недостоин.

Ханна. Да, слишком длинно.

Выхватывает из рук Гретль исписанные листы.

Я так и знала. Напишешь за меня? Может быть, он болен. Может быть, он пролежал все это время с температурой. Если бы я только могла разыскать Теодора!

Гретль. Кого?

Ханна (резко). Теодор! Его друг Теодор! Я каждый день ходила в кафе к Прессиму и сидела там в надежде, что Фриц или Теодор зайдут.

Гретль. Садись.

Гретль встает из-за письменного стола и уступает место Ханне. Кладет перед ней листок бумаги, перо и чернила.

(Диктует.) «Дорогой Фриц – восклицательный знак. Я уезжаю домой в воскресенье и думаю о самых приятных моментах своего пребывания в Вене, но ни один из них не может сравниться с нашим веселым чаепитием, так что еще раз спасибо, и если ваш полк отправят в Черновцы, я надеюсь, вы мне дадите знать. Ваш друг Ханна». Напиши свой адрес на обратной стороне. Конверт. Только его имя и «лично в руки». Я сделаю так, чтобы ему передали.

Ханна. Ох, Гретль. Лучше бы я тогда пошла одна и позволила ему снять с меня шляпу, пальто и все, что он еще захотел бы. Все было бы по-другому.

Гретль. Возможно. Но ты бы ему сейчас писала точно такое же письмо.

Сцена 3

Квартира Фрица. Фриц и Гретль только что закончили заниматься любовью. Фрицу под 30 лет. На ней его форменный китель.

Фриц. Я получил письмо от твоей жидовочки.

Гретль. Я за это отправлюсь в ад. Католический.

Фриц. Хочешь узнать, что она написала?

Гретль. «Спасибо, до свидания, дай знать, если будешь в Черновцах».

Фриц. Невероятно!

Гретль. Ты должен увидеться с ней до ее отъезда, Фриц. Переспи с ней.

Фриц. Не говори так.

Гретль. Может быть, если я тебя ей верну, это загладит мою вину за то, что я украла тебя у нее, – и меня не отправят в ад.

Фриц. Ты не веришь в ад.

Гретль. После того как согрешила, верю. Ты мой первый большой грех. Я больше не буду приходить сюда. По крайней мере, не буду жить в страхе, что меня увидят. Я не знаю, что со мной случилось.

Фриц. Я знаю, что случилось со мной. Не ты меня украла. Это я тебя украл.

Гретль. Да, украл. Я тебе не давала ни малейшего повода добиваться меня. Я вела себя безупречно. Ты вел себя непростительно. Если бы Ханна не была так невинна, она бы, конечно, заметила.

Фриц. Нечего было замечать! Я был корректен. Ты начала раздеваться. Да, раздеваться. Ты сняла перчатку с руки. Я не отреагировал. Я стал разливать чай, и наши руки коснулись друг друга на ручке чайника. Ты затянулась моей сигаретой. Я уже думал, что ты сейчас мне на колени сядешь. Та еще провожатая!

Гретль. Ничего себе! А кто усадил Ханну за рояль, чтобы пригласить провожатую на танец?

Фриц. Я вошел в роль. Кто предложил читать по ролям сцены из твоей непристойной книги? Та еще тетушка!

Гретль (уязвлена). Я ей не тетушка! Она мне… она невестка моей невестки. По-моему. Она младшая сестра мужа сестры Германа. Тетушка! Честное слово! Я слишком стара для тебя, это правда. Мы с Германом подходим друг другу, и я люблю его. Я пойду домой и покажу ему, что я его люблю!

Она начинает одеваться.

Фриц. Не одевайся. Покажи сначала мне.

Гретль. Нет. Я серьезно. Ты мой последний гой.

Фриц. Ты разве не любишь меня, Гретль?

Гретль. Я от тебя без ума, но любовь – это другое. Да это и к лучшему. К тому же мой портрет почти готов, и я не смогу больше исчезать из дома на полдня. Мы будем встречаться – на обедах, в салонах…

Фриц. На обедах? В салонах? Мы вращаемся в разных кругах. И в моем кругу твой муж никогда не станет своим, неважно, крещен он или нет.

Гретль. Тогда на концертах. В театре.

Фриц. Это там ты познакомилась с Германом?

Гретль. Нет, с ним я познакомилась на охоте принца Роттенберга.

Фриц. Правда? Герман настолько богат?

Гретль. Одевайся, Фриц, потому что тебе еще нужно найти мне кэб.

Фриц. Нужно быть Ротшильдом, чтобы туда попасть – если ты некрещеный.

Гретль. Я прошу тебя…

Фриц. Ты не можешь уйти – стемнеет еще только через час.

Он целует ее. Она вздыхает в нерешительности.

Еще есть время, чтобы попрощаться.

Гретль отталкивает его. Решается. Начинает срывать с себя одежду.

Сцена 4

Ночь. Герман сидит один, на нем белый фрак с белой бабочкой. На мольберте стоит портрет Гретль работы Густава Климта. Люстры погашены, но на портрет падает неяркий свет. Герман пристально смотрит на него. Это не такой выдающийся портрет, какие Климт напишет через несколько лет. Он ближе к портрету Серены Ледерер (1899) или Мари Хеннеберг (1901/1902). На Гретль зеленая шаль. Входит Эрнст. Он в пальто и без галстука. В руках у него докторский чемоданчик.

Эрнст. Герман… тебе плохо?

Герман. Нет. Извини, что потревожил тебя своей запиской. Что ты думаешь? Мы не можем решить, куда его повесить. Гретль предлагает в гардеробную.

Эрнст. Ну, это… неплохо. Жаль, что Гретль он не нравится. У нее все в порядке?

Герман. О да, вполне. Она ушла к себе, когда я вернулся. Я был на ужине – Вилли фон Байер устроил мальчишник по поводу своего дня рождения.

Эрнст. Где отмечали?

Герман. Дома. Барон и баронесса уехали за город – очень удачно. Нас было человек двадцать. Я не всех там знал. Я был знаком, наверное, с половиной гостей. Много вина. Ужин, карты, бильярд…

Эрнст (с недоумением, осторожно). Вот как?

Герман. Мы играли в покер. Я крупно выиграл, причем выиграл с помощью блефа, который сам же и вскрыл, вызвав аплодисменты присутствовавших…

Эрнст (перебивает его). Герман.

Герман. Да? Что?

Эрнст. Сейчас три часа ночи.

Герман. Я знаю. В общем, мой соперник плохо на это отреагировал.

Но все вроде бы улеглось, как мне показалось, и Вилли предложил отправиться в известный дом на Пратерштрассе, где, как он нас заверил, все девушки регулярно проходят медицинский осмотр и имеют справку. Предложение вызвало всеобщее одобрение. Я сослался на то, что мне нужно рано вставать. Тогда мой соперник по покеру отпустил невероятно пошлую шутку, которую не имеет смысла тебе повторять. Но – чтобы ты получил некоторое представление – она касалась осмотра джентльменов на предмет их соответствия требованиям наиболее разборчивых из таких домов.

Эрнст. Клоун.

Герман. Вилли, славный малый, улыбнулся мне и пожал плечами, но наш приятель не унимался. Между девушками-недотрогами из хороших семей, сказал он, и прелестными созданиями из рабочего класса, которые тебя легко могут наградить чем-нибудь, выбор невелик, даже если придерживаться того мнения (а он его придерживается), что еврейка – это не еврей. Одобрительный смех и веселье! Нет, сказал он, весь расчет на жен буржуа, хорошеньких молодых женщин, которые уже исполнили свое предназначение, родив одного или двух детей, и теперь томятся от скуки, не имея иных занятий, кроме как пить чай друг с другом, – но лучше всех, сказал он, жены богатых евреев, владельцев фабрик и им подобных, потому что, по мнению Фрица – его имя Фриц, он лейтенант в драгунском полку, – они мечтают о сексе с гоем из анатомических соображений. Мне было жалко Вилли – на его вечеринке вышел такой конфуз. Мне стало жалко даже Фрица – словно я беспомощно наблюдал, как лыжник летит с горы в расщелину. И я решил его вытащить. «Приятель, – сказал я, – нас даже не познакомили толком. Это Вилли виноват». – «О, – сказал он, – я-то знаю, кто вы». Мертвая тишина. И в дураках оказался я, а?

Эрнст. И что ты сделал?

Герман. Я, естественно, сказал ему: «Я этого так не оставлю» – и ушел.

Эрнст. Ты этого так не оставишь? О нет. Совершенно исключено. Просто потому, что этот идиот захотел оскорбить тебя из-за проигрыша в карты?

Герман. Он оскорбил мою жену.

Эрнст. Он даже не знаком с твоей женой. Это относилось к тебе, и ты должен был врезать ему и на том закончить.

Герман. Ты ничего не понимаешь. В вопросах чести у нас не принято рукоприкладство.

Эрнст. У кого у нас?

Герман. Не будь тупицей.

Эрнст. Ты – это не мы.

Герман. Я, по-твоему, не джентльмен?

Эрнст. А этот Фриц что, джентльмен?

Герман. Разумеется. Офицер и джентльмен. Характер здесь ни при чем. Если я не доведу эту комедию до конца, я буду считаться изгоем среди своих… в моем кругу… среди друзей, которыми я дорожу. Я не хочу это больше обсуждать. Я хочу с этим покончить. Эрнст, я имею честь просить тебя…

Эрнст (в панике). Почему меня?

Герман. Потому что ты врач. В таких делах врач может понадобиться. А кого еще я мог попросить? Я хочу, чтобы ты пошел и нашел этот дом на Пратерштрассе.

Эрнст. Каким образом я его найду?

Герман. Спросишь у полицейского. Компания Вилли будет там до утра. Попроси переговорить с фон Байером. Передай ему мое почтение и попроси Вилли оказать мне честь и, во-первых, потребовать извинений от своего гостя, а во-вторых, в случае отказа позаботься об организации поединка на пистолетах на рассвете по правилам, согласованным обеими сторонами.

Эрнст. Нет. Ты с ума сошел! Что я скажу Гретль?

Герман. Честно говоря, я думал, ты лучшего обо мне мнения. Я очень хороший стрелок.

Эрнст. Тогда тебя осудят за убийство, и к тому же я думал, что ты католик.

Герман. Католик, австрийский гражданин, патриот, филантроп, покровитель искусств, уважаемый член общества и спутник аристократов. Мой прадедушка был разносчиком тканей. Его сын был портным и держал швальную в Леопольдштадте. Мой отец привез из Америки первый паровой ткацкий станок. Они так хотели, чтобы я поднялся как можно выше! Это, конечно, абсурд, но отступить сейчас означало бы отречься от них.

Эрнст. Герман, не хочу тебя обидеть, но ты не думаешь, что отрекся от них, когда крестился?

Герман. Нет, они были евреи и знали толк в хорошем гешефте.

Пауза.

Можно я возьму эти слова обратно?

Эрнст. Нельзя.

Герман вздыхает, беспомощно жестикулирует.

Герман. Я могу сказать тебе, в какой момент я решил не быть евреем. Когда мне было лет девять или десять, дедушка Игнац, мамин отец, рассказал мне, как он однажды бросил монету в шапку уличному скрипачу. Тот перестал играть и крикнул: «Ты что себе позволяешь, жид?», а потом сорвал с дедушкиной головы картуз и бросил его на землю. «А ты что сделал?» – спросил я дедушку. «Поднял его, конечно», – сказал дедушка. И еще долго смеялся. Его кумиром был Бисмарк. Он говорил, что если бы мог выбирать, то предпочел бы родиться прусским аристократом.

Пауза.

Только вот что. Если дело закончится плохо, то я написал Гретль записку. Если нет, то ей и знать ничего не надо.

Последняя попытка.

Эрнст, мы оба христиане.

В качестве ответа Эрнст после паузы берет свой чемоданчик и выходит. Герман остается один.

Сцена 5

Квартира Фрица. Слышно, как к дому подъезжает кэб. Затем отъезжает. Звук открывающейся с улицы двери. Входит Фриц в офицерской форме. Он зажигает один или два светильника. Он не пьян. У него было время протрезветь, но ночь была тяжелая. Звук дверного звонка. Фриц удивлен. Он выходит, оставляя дверь приоткрытой. Входит Герман. Он элегантно одет. Останавливается посередине комнаты. Фриц входит за ним и закрывает дверь. Он ждет, чтобы Герман заговорил первым.

Фриц. Чертовски хорошую вечеринку закатил Вилли. (Пауза.) Я полагаю, я имею право спросить, чему обязан удовольствием?

Герман. Я не намерен мириться с грязными инсинуациями в адрес моей жены, тем более в присутствии моих друзей. Я буду считать себя удовлетворенным, если вы согласитесь признать свою вину и принести мне письменное извинение, оставив за мной право показать его хозяину вечеринки и любому из гостей, если таково будет мое желание.

Фриц. Я не припомню, чтобы я что-то говорил относительно вас или вашей жены, Мерц, и ничего такого, за что мне следовало бы извиняться.

Герман. В таком случае, насколько я понимаю, вы готовы разрешить это дело на поле чести.

Фриц (изумленно). На поле чести! Каких романов вы начитались?

Герман. Видит Бог, я этого так не оставлю. Вы согласны на мои условия? Первый выстрел с двадцати шагов. Второй выстрел с десяти шагов. Я буду считать себя удовлетворенным.

Фриц. Я боюсь, что не смогу дать вам сатисфакцию.

Герман. Что вы имеете в виду?

Фриц. Я не могу драться с вами на дуэли. Офицерам в моем полку не разрешается драться с евреями.

Герман. Я христианин.

Фриц. Все это очень неприятно.

Герман. Я христианин, черт бы вас побрал!

Фриц. Как бы вам это объяснить. Офицер моего полка не может драться с человеком, у которого мать еврейка.

Герман. И к черту ваш полк.

Фриц дает Герману пощечину.

Фриц. Довольно. Я прошу вас не упоминать мой полк.

Фриц берет с подставки для зонтов черную трость с набалдашником из слоновой кости. Герман смотрит и не может поверить; делает движение, чтобы защититься.

Реликвия студенческих лет, если вам неймется о ком-то высказаться. Скипетр германо-австрийской ассоциации студентов. У нас был манифест, в котором было записано, что поскольку еврей от рождения лишен чести, то ему нельзя нанести оскорбление. Соответственно, еврей не может требовать удовлетворения за испытанное унижение. Это если вкратце. Чванство и бахвальство – не в моем вкусе, но что делать. Здесь мы с вами бессильны. Я вдвойне не могу с вами драться!

Герман растерян и не может подобрать слова.

Герман. Тогда что же вы предлагаете? Каким образом я… (в порыве гнева) Я что, должен вас выпороть?

Фриц. Не принимайте все так близко к сердцу.

Фриц убирает трость на место. Дружелюбно смотрит на Германа.

А знаете, Мерц, мне нравятся такие евреи, как вы. Наш бургомистр, красавчик Карл, говорит: «Я решаю, кто здесь еврей». Хорошо, правда? Но я не бургомистр.

Пауза. Герман уходит в себя. Фриц вздыхает.

Знаете что? Поскольку Вилли – наш общий друг, я напишу вам письмо, в том смысле, что мне жаль, если, будучи его гостем, я вел себя недостаточно учтиво, и если мое поведение обидело кого-то – нет, если оно обидело вас, – то я надеюсь никогда не повторять этого в вашем присутствии. Как вам?

Фриц усаживается, чтобы писать, и весь занят этим. Герман чувствует, что ему нужно сесть. Садится.

Кстати, а где вы познакомились с Вилли?

Герман. Что?

Фриц. Откуда вы знаете Вилли?

Герман. Скачки.

Фриц. Ах, скачки. Барон держит конюшню скакунов. Но вы, конечно, знаете.

Фриц готов писать. Думает минуту. Затем начинает писать.

У вас есть лошади?

Герман сник, словно из него выпустили воздух. Он отвечает механически.

Герман. Нет, я думаю войти в долю с Вилли.

Фриц. Ах вот как!

Фриц сомневается.

Я думал, жокейский клуб… а, понимаю. Ваши деньги – его попоны.

Герман чувствует, что его уязвленное достоинство требует решительного ответа.

Герман. Вилли номинировал меня в члены жокейского клуба.

Фриц перестает писать и поворачивается к Герману.

Фриц (находит это забавным). Не говорите чепухи. Это он вам сказал? Да они его самого оттуда выкинут, если он попытается вас провести.

Фриц возвращается к своему письму. Герман сидит неподвижно. Фриц поспешно пишет. Герман замечает тонкую книжку на столике рядом с ним. Он с удивлением берет ее в руки. Открывает на первой станице, удивляется еще больше.

Герман. Откуда вы знаете мужа моей сестры?

Фриц. Мужа вашей сестры? Это кто?

Герман. Доктор Людвиг Якобовиц, математик в университете. Это новая пьеса Шницлера, напечатанная для своих и надписанная доктору Людвигу Якобовицу.

Фриц останавливается и снова поворачивается к Герману.

Фриц (пауза). Ах да. Я знаком с Ханной Якобовиц. Я пригласил ее потанцевать… где-то. А потом госпожа Якобовиц с вашей женой приходили ко мне на чай.

Герман. С моей женой?

Фриц. Да, госпожа Якобовиц привела с собой вашу жену.

Герман. Моя жена была здесь?

Фриц. А она разве не говорила?

Герман прокручивает что-то в голове.

Герман. Да, говорила. Между прочим. Она не называла вашего имени.

Фриц возвращается к письму.

Фриц. Госпожа Мерц принесла пьесу Шницлера. Это было забавно. Мы прочитали пару сцен по ролям. Госпожа Якобовиц и я, потом госпожа Мерц и я, потом я и госпожа Якобовиц, потом я и…

Герман сидит и обдумывает это. Фриц лихо расписывается.

Ну вот!

Герман встает.

Заберете книжку? Я должен был…

Герман. Нет.

Фриц. Я должен был давно вернуть.

Герман. Я предоставляю вам сделать это лично.

Фриц. Ну я могу переслать ее, конечно.

Пауза.

Насколько я знаю, мне не представится удовольствие увидеть госпожу Мерц лично.

Протягивает письмо.

Не хотите прочитать?

Герман. Нет. Это не то письмо, о котором я просил. И в любом случае теперь оно мне не нужно.

Герман собирается уходить, но медлит.

Я счел за обиду, что для того, чтобы оскорбить меня, вы оскорбили незнакомую женщину, о которой вы ничего не знали и которая была для вас лишь абстракцией. Но теперь я понимаю, что это вы Гретль предали своим словоблудием. Господи, помилуй меня за то, что я должен сидеть за одним столом с такими, как вы, и считать, что возвысился в этом мире.

Почти уходит, но снова задерживается.

Я не хочу, чтобы моя жена знала, что я был здесь.

Фриц. Это ваша жена – как хотите. Вы счастливчик, Мерц.

Герман уходит.

Голос бабушки Мерц, произносящей Кидуш на иврите, переносит нас в следующую сцену.

Сцена 6

Седер. Мы не сразу замечаем, что портрет Гретль теперь висит на стене.

Вся семья Мерц собралась за столом – народу столько, что приходится сидеть, почти прижавшись к друг другу. Теснота усугубляется тем, что во главе стола стоит набитое подушками кресло с подлокотниками, на котором восседает бабушка Мерц. По обе стороны от нее Якоб и Паули. Салли и Роза сидят в окружении Евы, Вильмы, Ханны, Людвига и Эрнста, а также Гретль и Германа. (По-видимому, Польди помогает на кухне с праздничным обедом, который еще не подали, а Яна празднует Песах со своими родителями.) Якоб, Людвиг и Эрнст в кипах. Герман в своей обычной шляпе. На голове у Паули – опереточный офицерский кивер. Ева держит Нелли на руках, но вскоре перекладывает ее в люльку, стоящую подле нее.

Герман, Гретль и Эрнст тут в качестве гостей. Гретль настроена на веселье. Дети тоже, но с примесью благоговения.

За обедом атмосфера серьезная, хотя и праздничная. Нарядный стол сверкает в лучах свечей, отраженных в бокалах, сервизе и серебряных приборах. На столе стоит пасхальное блюдо с едой, наделенной символическим смыслом, тарелка мацы и миска соленой воды. У каждого свои тарелка и прибор.

Крышка рояля опущена.

Седер знаменует начало еврейского праздника Песаха. В его основе лежит рассказ о бегстве евреев из египетского рабства, как об этом повествует Книга Исхода. Седер начинается с благодарственной молитвы (Кидуш), которую в данном случае произносит бабушка Мерц, и с первой чаши (бокала) вина. Кидуш произносится на иврите в момент перехода к 6-й сцене. Когда сцена начинается, Кидуш незаметно продолжается по-русски.

Бабушка (завершает). …Владыка вселенной, отделивший святое от буднего. Израиль от народов отделил Ты и освятил народ Свой Израиль святостью Твоею. Благословен Ты, Господь, отделивший святое от не святого. Благословен Ты, Господь Бог наш, Владыка вселенной, Который сохранил нам жизнь и существование и довел нас до сей поры.

Роза встает со своего места и подходит к бабушке Мерц с небольшим полотенцем в руках. Бабушка Мерц «омывает» руки в специальной миске с водой и вытирает полотенцем. Роза с гордостью и облегчением вприпрыжку возвращается на свое место за столом. В это время пьют или отпивают из первого бокала.

К сведению католиков, сейчас мы пьем первую чашу.

Эрнст. Хорошая новость!

Вильма. Эрнст – протестант, Эмилия.

Роза. Похоже на яблочный сок.

Салли. Это и есть яблочный сок, дура!

Роза. Сама дура!

Гретль. А у меня он превратился в вино, о чудо! (Faux pas.) Ой!

Бабушка. Мы всем очень рады, включая Германа и Гретль!

Герман (сухо). Спасибо, мама.

Бабушка уже оторвала веточку петрушки и обмакнула ее в соленую воду. Все отрывают по веточке петрушки.

(Якобу) Ты знаешь, что это?

Якоб. Петрушка?

Герман. Да, ее обмакивают в соленую воду. Горькая трава напоминает о горьких днях еврейского народа на земле фараона.

Бабушка. Господь Бог наш, Владыка вселенной, сотворивший плод земной.

Роза. Мне не нравится.

Салли. Это и не должно нравиться!

Роза. Я знаю!

Паули. Можно я разломаю мацу, бабушка Эмилия?

Бабушка. Передай сюда, дорогой.

Тарелку с тремя слоями мацы передают через стол.

Людвиг (на иврите). Скудный хлеб, который ели наши предки в земле египетской и не только. В этом году мы сидим за этим столом наполовину в радости и наполовину в грусти, здесь, далеко от нашей земли, но на будущий год мы надеемся праздновать Седер в земле Израиля. В этом году мы рабы, в будущем году мы будем свободны.

Ева синхронно переводит для детей.

Ханна. В этом году мы несчастны, как рабы, но мы молимся, чтобы в будущем году мы были свободны и счастливы.

Паули. Теперь можно?

Бабушка кивает, и он разламывает мацу.

Бабушка. Большую часть разломленной мацы, которую мы называем афикоманом, мы убираем со стола, и по традиции один из членов семьи прячет ее. Кто ее найдет в конце ужина – получит награду. К сведению католиков, протестантов, конфуцианцев и прочих, кого мы приветствуем за этим столом, – в нашей семье афикоман прячет самый младший член семьи. Так что иди сюда, Роза Якобовиц.

Гретль. А как же Нелли?

Но те, кто понимает, шикают на нее, в то время как Роза прыгает от радости, когда ей достается афикоман.

Прошу прощения!

Не повезло тебе, Салли.

Салли (смело). Она младше-то всего вот на столько (показывает сантиметр между указательным и большим пальцами). В следующем году я буду младшей.

Тем временем Роза завладевает афикоманом. Она прячет его под стул, затем под подушку, дважды меняет свое решение, потом размышляет. Мы не видим, куда она в конце концов его прячет.

Герман (Людвигу). А ты пробовал крошить ее в кофе? Изумительно вкусно.

Бабушка. Теперь второй бокал вина.

Эрнст. Ура!

Вильма закатывает глаза.

Вильма. Хорошо хоть, я вышла замуж не за египтянина.

Роза возвращается, ликуя.

Роза. Я спрятала!

Паули. Ш-ш-ш!

Бабушка (с нажимом). Теперь, дети, кто из вас хочет задать вопрос?

Ханна. Такого Седера у нас, кажется, еще не было.

Гретль (Якобу). Ну давай, мой хороший, ты можешь спросить у бабушки что хочешь.

Вильма. Это Седер, Гретль, а не викторина.

Паули давно тянет руку, чтобы спросить.

Бабушка. Да, Паули?

Паули (формально). Чем отличается эта ночь от других ночей? Почему сегодня мы не едим хлеб, как обычно, а только мацу? В другие дни мы можем есть любые овощи, но сегодня только горькие травы…

Седер продолжается, но его все больше заглушает грохот артиллерийских залпов, пулеметного огня и военного оркестра, играющего Марш Радецкого.

В другие дни мы не макаем в соленую воду, но в этот день….

Звуки выполняют функцию цезуры.

Бабушка. …Было время, когда мы были рабами фараона в Египте. Но Бог своей могущественной рукой вывел нас оттуда. Как ужасна мысль, что дети наших детей все еще могли бы быть рабами фараона в Египте. Не будем же говорить: «Мы хорошо знаем эту историю». И по сей день наш долг – рассказывать историю нашего Исхода из Египта.

Герман встает и кладет шляпу на стул. Он пребывает в своем собственном мире и взывает оттуда.

Герман. Гретль… о, Гретль!

Гретль радостно подходит к нему. Они вместе танцуют под Марш Радецкого. Затемнение.

Сцена 7

1924

Квартира Мерцев не слишком изменилась. Портрет Гретль на том же месте. Из граммофона с трубой звучит чарльстон. На большом столе две неоткупоренные бутылки с игристым вином, 14 пустых бокалов и легкие закуски.

Гермина (Мина), 22 года, дочь Ханны, энергично, с удовольствием танцует. Если описать ее одним словом, то она флэппер [эмансипированная молодая девушка поколения «ревущих двадцатых»].

Якоб вернулся с войны без глаза, одна рука у него не действует. Он читает газету на палке-держателе. Нелли, 25 лет, ножницами вырезает из флага Австрийской Республики – красно-бело-красного полотна длиной в метр – среднюю белую полосу.

Двое мужчин играют в шашки, чтобы скоротать время. Арон Розенбаум, интеллектуал пролетарского происхождения, – муж Нелли, на год или два ее старше. Курт Зеннер, лет 40, хорошо одет, философ, – муж Ханны (которую мы не видим) и отец Мины.

Польди, теперь тучная женщина лет шестидесяти, входит с пустым подносом и собирает на него все, что стоит на столе.

Польди. Сначала старшая госпожа Мерц хочет, чтобы еду и шампанское подавали у ее кровати, потом младшая госпожа Мерц хочет, чтобы все было здесь, потом – догадайтесь сами! – и вот я хожу взад-вперед, как пресбургский трамвай.

Кто-то уже попробовал!

Нелли. Я ему говорила, что не надо.

Мина, танцуя, преграждает выход Польди, в руках у которой полный поднос.

Польди. Ну что мне с вами делать, госпожа Гермина!

Польди уходит, оставляя дверь открытой.

Когда пластинка кончается, Мина падает в кресло.

Мина. Я хочу в Америку.

Теперь можно расслышать разговор на повышенных тонах и плач младенца, доносящиеся из глубины квартиры. Мина встает и идет к граммофону.

Якоб. Нет, спасибо.

Мина послушно выключает граммофон. Якоб встает, чтобы закрыть дверь, и встречает Польди, которая возвращается с полным подносом.

Польди. Вот угадайте.

Польди начинает разгружать поднос.

Нелли. Польди, что там происходит?

Польди. Салли думает – я имею в виду госпожу Фишбейн.

Мина. Она же уже думала и передумала.

Польди. Теперь она передумывает еще раз.

Мина. Так что там у нас с крайней плотью – да или нет?

Польди. Вроде нет, то есть да. Ваша тетя Ева говорит, что, раз бабушка Эмилия позвала всех на брис и угощает вином и едой, будет неучтиво, если Салли теперь передумает.

Якоб (презрительно). Бабушка Эмилия созвала всех, потому что не встает с постели, но не может допустить, чтобы что-то происходило без нее.

Входит Роза, 31 год, хорошо одетая нью-йоркская дама, быстро хватает свою сумочку.

Роза. Мне нужна сигарета. Салли хочет, чтобы папа послал за эфиром, тогда младенец ничего не почувствует.

Якоб. А что Бог думает по этому поводу?

Роза (не обращает внимания). Кажется, мне удалось ее уговорить ничего не отменять – мы же все-таки евреи, слава тебе Господи! – но она пока не совсем согласилась. Она говорит: как бы это понравилось Заку Фишбейну, если бы ему делали обрезание без наркоза? Зак говорит, что ему вполне понравилось. Он говорит, что не женился бы на полушиксе, если бы знал, что это вызовет такие споры, мама говорит, что не вышла бы за папу, если бы она знала, а папа говорит, что он не хочет спорить, и предлагает бросить монетку. Фишбейны не говорят ничего.

Роза достает из сумочки красивый портсигар и закуривает сигарету.

Якоб. А что говорит моя мать?

Роза. Тетя Гретль говорит, что ты об этом забыл на следующий день.

Якоб. Нет, мне кажется, это про крещение.

Роза откупоривает одну из бутылок и наливает себе бокал, игнорируя укоризненные взгляды Польди.

Польди. Чем скорее придет моэль, тем скорее все успокоятся, дело будет сделано, и тогда можно праздновать. Господин Якоб, хватит пробовать – я стояла за ними в очереди, и здесь еле на всех хватит.

Польди уходит с пустым подносом.

Якоб. Они все равно не начнут, пока все не соберутся. Нелли, ты привела отца?

Нелли. Нет, он, наверное, придет прямо из… Он у доктора.

Арон. У Людвига все в порядке, Нелли?

Нелли (скупо). Да, да. Он не болен!

Якоб догадывается, со злорадством.

Якоб. Ах, ты имеешь в виду доктора Фрейда. Самый знаменитый доктор в мире, а его до сих пор не сделали профессором! Может быть, это потому, что его пациенты не больны?

Нелли. А ты сам не думал к нему обратиться, Якоб?

Якоб. Ох, это немного ниже пояса, милая кузина! Можем сходить к нему вместе…

Нелли (Курту.) А что тетя Ханна?

Якоб. …рассказать про свои фантазии.

Нелли. Она придет?

Курт. Нет.

Якоб. Я сам с собой разговариваю. Как дядя Людвиг.

Курт. У нее урок фортепьяно.

Нелли. С учеником?

Гермина. Нет.

Курт (одновременно). Да.

Гермина (нетерпеливо). Ну папочка! (Объявляет.) Ей нужно заниматься. (Торжествующе.) У нее концерт на Зальцбургском фестивале.

Нелли. Ого! Это же замечательно, Курт!

Курт. Если быть совсем точным, она аккомпанирует Вайскопфу, но для нее это выход на сцену. Она не хочет делать из этого событие.

Арон (в основном обращаясь к Курту). Зальцбургский фестиваль? Республика, которой никто не хотел, пытается возродить труп католической Австрии Габсбургов. Все будут в орденах. Она будет единственной еврейкой в зале.

Курт. Кроме Шуберта. Ты говоришь ерунду. В Зальцбурге полно евреев, особенно во время фестиваля, только они себя называют социал-демократами. Но все равно, вы же знаете Ханну – она не хочет привлекать к себе внимание.

Арон. Потому что она еврейка?

Якоб. Нет, потому что она замужем за известным марксистом. Празднование победы Христианско-социальной партии в Зальцбурге – не самое лучшее время, чтобы привлекать к себе внимание. Поэтому она не будет выступать под именем Ханны Зеннер.

Курт. Именно. И что в этом предосудительного?

Якоб. Я не говорю, что в этом есть что-то предосудительное. Красавчик Карл уже в могиле, но гений его живет: коалиция мелких торговцев, ремесленников и буржуа во главе с католическим священником в роли канцлера смыкает ряды против евреев и социалистов – и все они ценители музыки!

Роза (Курту). Ты хочешь сказать, что ты коммунист?

Курт. Только если мы согласимся с тем, что большевики таковыми не являются.

Роза. У нас в деревне об этом только и разговоров.

Курт. Это несколько… удивительно.

Гермина. Она имеет в виду Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке.

Курт. Ах да… конечно. В моей деревне я был единственный марксист.

Гермина. До мамы, но только до тех пор, пока она его не заграбастала. Арон, Нелли тебя этим зацепила?

Нелли. Ха. Он год за мной носил мои книги, правда, любимый?

Зак Фишбейн, отец младенца, в смятении заглядывает в комнату.

Зак. Она сюда не заходила?

Гермина. Кто?

Зак. Салли! Ее нигде нет. Она ушла? О Господи, она забрала ребенка.

Зак исчезает.

Роза. Отлично! Зак!

Роза выходит вслед за Заком.

Нелли (Арону). Посмотри на улице.

Арон выходит.

Или наверху! Якоб, пойди проверь.

Якоб. Я?

Он берет газету. Нелли нетерпеливо бросает свою кройку и собирается уходить. Гермина следует за ней.

Гермина. Значит, снова всё отменили.

Посреди всей этой суматохи слышен плач младенца. Нелли и Гермина вздыхают с облегчением и возвращаются в прежнее состояние. Входит Роза.

Роза. Пряталась в комнате Польди.

Роза наливает себе бокал.

Кто-нибудь еще хочет вина?

Якоб. Почему бы и нет!

Гермина. Почему бы и нет!

Нелли. Нет, спасибо. Мы не должны…

Роза наливает. Нелли отделяет вторую красную полосу от белой. Якоб откладывает газету.

Якоб. Что ты делаешь, Нелли?

Нелли. Красный флаг, разве непонятно?

Якоб. Кажется, что ты делаешь белый флаг. Специально для Австрийской Республики. Правда, нам некому больше сдаваться. Кроме Германии, конечно, но этого не будет. Не для того французы выигрывали войну, чтобы Германия стала еще сильнее. Полный триумф Версальского мира: четыре миллиона немецкоговорящих австрийцев проснулись итальянцами, чехами, поляками и югославами. А мы превратились в огрызок Австрии, с парковыми скамейками, пущенными на дрова, полуголодные и клянчащие милостыню, потому что наш уголь теперь в Чехословакии, а наше зерно – в Венгрии. Бог сжалился над Францем Иосифом и забрал его, прежде чем его империю растащили на куски.

Мина, ты помнишь, как мы жили в старой империи, до войны?

Мина. Мы были богаты – это я помню.

Нелли. Вы и теперь богаты, по сравнению с большинством.

Мина. Я не говорю о большинстве. Я сама разберусь, когда разбогатею, если не возражаешь. Я собираюсь выйти замуж за банкира.

Роза. Осторожно! Мне казалось, что все банки вокруг рушатся.

Мина. Это не те банки, другие.

Нелли начинает сшивать два красных полотна вместе.

Якоб (его это забавляет). Ах да, другие. Когда отец крестился, он перевел счета своей фирмы в банк гоев, а потом узнал, что все его новые знакомые держат деньги в банках у евреев – и правильно делают. Если бы у евреев, как у всех нормальных людей, была своя страна, они бы построили такое же общество, как и другие страны, – с крестьянами, средним классом, помещиками и аристократией… и жили бы нормальной жизнью, но им, как вечно чужим, не нашлось места за общим столом – только в качестве банкиров. Когда кто-то сказал это в парламенте, сионисты зааплодировали. Свое государство превратило бы евреев в нормальных людей. (Обращаясь к Нелли.) Вместо того чтобы присоединяться к революциям других, лучше бы ты боролась с собственным правящим классом! Сейчас самое время действовать. Благодаря русским погромам и Ротшильдам… это я неудачно сказал… но все равно, благодаря им у целого поколения евреев появилась возможность закрепиться на Святой земле. Теперь, когда Палестина находится под британским мандатом, а Бальфур обещает евреям собственное национальное государство… ну не совсем обещает, но говорит, что правительство его величества благожелательно это рассмотрит, если только палестинцы – поскольку речь идет о земле без народа для народа без земли, – если местное население не будет возражать.

Роза. Якоб, перестань. Ты такой же еврей по крови, как и я, а рассуждаешь как антисемит.

Якоб. Я?

Роза. О, знакомая песня, она даже в Америке меня преследовала.

Гермина. Ты возьмешь меня с собой в Америку, Роза?

Роза. Да, конечно. Если только у тебя есть медицинский диплом и работа, которая тебя там ждет. Иначе не получится.

Якоб. Я социал-демократ.

Роза. Евреев они тоже не очень жалуют, кроме тех, кто сам еврей.

Нелли. Мы с Ароном выступаем за бастующих железнодорожных рабочих, а не потому, что мы евреи.

Якоб. Все равно виноватыми окажутся евреи – забастовки, инфляция, банковский кризис, большевизм, черный рынок, современное искусство. Евреи были во всем виноваты и до войны, а когда война была проиграна, они оказались виноваты и в этом. Война должна была сделать евреев австрийцами раз и навсегда – не только ассимилированных, крещеных и полукровок, но даже беженцев из Галиции и с Восточного фронта. Дух войны сделал всех нас патриотами. Мы были готовы отдать императору свою жизнь. Мы не думали, что он воспримет это буквально, мы имели в виду – до Рождества, когда мы победим. Никто, кажется, так не радовался объявлению войны, как Паули. Наконец-то у еврея будет возможность получить повышение! Вот он и отправился на войну в сверкающем белом мундире с позолоченными пуговицами и эполетами, с пером в кивере, с кисточками на поясе – отличная мишень.

Нелли сжимается.

Гермина (рассерженно). Якоб!

Салли, сестра-близнец Розы, с младенцем на руках врывается в комнату. Зак пытается ее успокоить.

Салли. Я больше не могу. Я ничего не понимаю. Зак не был в синагоге с момента своей бар-мицвы! А теперь он мне цитирует Тору.

Зак. Она сошла с ума – у нас была еврейская свадьба!

Роза приходит на помощь.

Роза. Салли, не волнуйся, моэль придет с минуты на минуту.

Салли. Я не хочу, чтобы он приходил.

Роза. Дай я его возьму, он расстраивается.

Роза забирает ребенка у Салли и утешает его.

Салли. Мама нас даже в еврейскую школу не отдала, а теперь она говорит, что Натану надо обрезать его маленький пенис – бедный малыш! – только для того, чтобы она помирилась со своей матерью, которая уже на том свете!

Звонок в дверь.

Роза (Якобу). Если это он, не отпускай его.

Салли. Я не хочу его видеть!

Зак. Конечно, хочешь…

Роза. Пойдем, пойдем… все будет хорошо…

Роза, Салли и Зак уходят вместе с младенцем. Якоб идет открывать дверь. Нелли не принимает во всем этом участия, она полностью ушла в себя. Гермина чувствует это, подходит и обнимает ее.

Мина. Я все понимаю, дорогая. Не сердись на Якоба. Он не думает, что говорит.

Нелли кивает, пытаясь справиться с горем.

Мы всегда будем помнить Паули в парадной форме, как он был счастлив, как счастливы были мы, что можем гордиться им! Я была влюблена в него с тех пор, как была маленькой девочкой, а он показывал нам своих игрушечных солдатиков, которых он выстраивал перед боем, ты помнишь?

Нелли (старается смеяться). Конечно, помню, глупая! Он был лучший старший брат в мире.

Две молодые женщины на мгновение находят утешение друг в друге.

Якоб несколько церемонно вводит в комнату доктора Отто Флоге. Ему около 40 лет, он на удивление элегантен.

Якоб. Прошу вас пройти вот сюда, доктор. Мы вас долго не задержим.

Отто. Ваш отец дома?

Якоб. Пока еще нет. Это мои двоюродные сестры – госпожа Нелли Розенбаум и госпожа Гермина Зеннер.

Отто. Очень приятно.

Нелли (в недоумении). А вы…?

Якоб (перебивая). Все собрались в спальне моей бабушки.

Отто. Вот как? Зачем?

Якоб. Видите ли, она не встает… Итак, вы, конечно же, врач, доктор?

Отто. Я? Нет. Я доктор экономических наук и юриспруденции.

Якоб. Серьезно? Значит, для вас это не основное занятие…?

Отто. Что именно?

Якоб. Брис.

Отто. Это что?

Якоб. Обрезание. (Подозрительно.) Вы еврей?

Отто. Нет.

Отто сбит с толку. Он пытается направить разговор в нужное русло.

Я принес кое-какие бумаги.

Якоб. А что, для этого еще нужны какие-то бумаги?

Нелли. Якоб, я тебя умоляю… Извините нас, доктор, это недоразумение, мой двоюродный брат немного не в себе.

Якоб. Что?

Нелли. Мы ждем дядю Германа. Пожалуйста, садитесь. Хотите сигарету?

Отто. Нет, спасибо. Но если здесь можно курить, то я бы выкурил свою сигару, пока я жду. (Он достает скромный портсигар.)

(Якобу) Кстати, мы с вами уже встречались, до войны. Отто Флоге.

Якоб. Простите!

Заходит Салли с ребенком.

Салли. Хорошо. Делаем. Роза меня уговорила.

Якоб. Серьезно?

Салли (Отто). Это мой маленький Натан. Спасибо вам огромное.

Якоб (Отто). Не волнуйтесь, я все объясню. Салли, мы с тобой идем в бабушкину комнату. Дамы, проходим.

(Отто) У вас с собой есть все необходимое?

Отто. У вас случайно не найдется ножа для сигар?

Салли. Что?

Отто (нервничает в ее присутствии). Ничего, не волнуйтесь. Я могу откусить.

Салли. Так, всё, довольно! Я забираю ребенка домой.

Нелли. Салли, подожди!

Нелли устремляется за ней, следом за ними – Якоб. Мина остается. Драма продолжается за сценой, откуда доносятся голоса. Снова звонит звонок. Неразборчиво доносится голос Якоба, он открывает дверь. Мина закрывает дверь в комнату, чтобы голоса не мешали разговору.

Мина. Не обращайте внимания! Вы ведете дела с дядей Германом?

Отто. Не совсем. Юридические и финансовые вопросы, довольно скучно, но входит в банковские услуги.

Мина. Так вы из банка?

Отто откусывает конец сигары. Мина подносит ему спичку.

Отто. Спасибо… госпожа…?

Мина. Гермина. Ох уж эти семьи! У вас тоже, наверное, есть семья, так что вы понимаете.

Отто. О… да.

Мина. Есть?

Отто. Хм… нет, не совсем, только родители.

Мина. Доктор…

Отто. Флоге.

Мина. Вы не обидитесь, если я вас спрошу, из какого вы банка?

Отто. Нет, конечно. Банк «Флоге и сын».

Мина вдумчиво кивает. Вдруг ее осеняет.

Мина. Хотите, научу вас танцевать чарльстон?

Отто. Прямо сейчас?

Мина. У Салли сестра приехала из Нью-Йорка – специально на обрезание – и привезла самые последние пластинки.

Отто. Я не думаю…

Входит Польди с пустым подносом.

Польди. Догадайтесь, что теперь.

Польди начинает составлять посуду на поднос. Мина помогает, чтобы та поскорее ушла.

Мина. Значит, последнее слово осталось за бабушкой Эмилией.

Польди. Она сказала, что это предсмертное желание.

Слышно, как захлопывается входная дверь.

Наконец-то.

Входит Герман. Он неплохо выглядит в свои шестьдесят, но видно, что жизнь его сильно потрепала.

Герман. Отто! Прошу прощения.

Отто. Не беспокойтесь. Госпожа Гермина очаровательно развлекала меня.

Герман сталкивается с Польди, которая выходит с полным подносом.

Герман. Ого, взгляните-ка, а вам никто даже не предложил бокала!

Герман кладет себе в рот какую-то закуску и подхватывает с подноса бутылку и два бокала.

Мина. Ты что, забыл про брис ребенка Салли? Тебя все ждут в бабушкиной комнате!

Герман. Пойди и скажи им, пожалуйста, чтобы начинали без меня.

Мина отвечает улыбкой на поклон Отто и уходит.

Отто. Мой отец просил передать вам свои приветствия. Можно я на столе разложу бумаги?

Герман занят бутылкой и бокалами. Отто с любопытством отодвигает знамя, сделанное Нелли.

Герман. Это, должно быть, Нелли. Моя племянница. Она заразилась политикой в университете и теперь ходит на пикники с социалистами.

Он протягивает Отто бокал и приглашает его сесть.

Да и кто теперь захочет быть капиталистом в Австрии? Доход с оборота подняли вдвое. Подоходный налог тоже вдвое. Налог на роскошь. Восьмичасовой рабочий день и оплачиваемый отпуск. Нас обложили высокими тарифами и импортными пошлинами – новые страны сводят старые счеты с империей. Я вкладывал деньги в государственные военные облигации до 1917 года. Это патриотизм! Отто, «Мерц и компания» еще не такие времена пережили, поверьте. Мы делали ткань из крапивы! Если вы попадали под дождь в пальто фабрики Мерц, пальто сначала набухало, а потом расползалось. Но мы никогда не останавливали бизнес, потому в империи можно было заниматься бизнесом. Пятьдесят миллионов человек – это рынок. Шесть миллионов человек в очереди за пайком – это и не рынок, и не налоговая база. Мы живем на пожертвования победителей, замаскированные под займы, которые мы не можем вернуть и не можем потратить без разрешения бухгалтера Лиги Наций, который сидит в Женеве. Быть австрийцем сегодня унизительно. Продолжение семейных традиций, конечно, радует, но мало помогает «Мерц и компании», и пусть я буду проклят, если я окажусь тем Мерцем, который не смог передать прибыльное дело своему сыну. Вы познакомились с Якобом?

Отто. Он открыл мне дверь.

Герман. Война его очень озлобила. Жаль, что это отпугивает девушек.

У него уже могла бы быть семья, родился бы сын, дай Бог. Я, кстати, ничего ему не говорил.

Отто. Якоб интересуется текстильным делом?

Герман. Нет, пока что нет. Он опустошен. Но дайте ему время. Я рассчитываю, что лет через десять я стану почетным председателем и выйду на пенсию.

Отто. Но захочет ли он стать вами? Я ничего плохого не имею в виду. Это вопрос.

Герман. Это семейное дело. Теперь его очередь.

В комнату быстрым шагом входит Гретль.

Гретль. Герман! Что ты делаешь? Ты все пропустишь!

Герман. Ну, значит, пропущу. Ты не хочешь поздороваться с Отто?

Отто. Прошу прощения, госпожа Мерц.

Гретль. Это брит-мила моего первого внука.

Герман. Что? Он не твой внук! Он внук Вильмы. Он двоюродный внук сестры твоего мужа.

Гретль. Он держит меня за идиотку. Это моя первая брит-мила у внука.

Герман (Отто). Это как крестины, только в спальне моей матери.

Гретль. Крестины?

Герман. Отто понимает, что я имею в виду.

Гретль (гневно). А вот я не понимаю, что ты имеешь в виду. (Обращаясь к Отто.) Это договор между мальчиком и Богом, который заключается со времен первого завета между Авраамом, первым евреем на земле, и Богом, только Аврааму было 99 лет, когда Бог сказал ему, что он должен сделать обрезание своему сыну и всем слугам, и тогда же Бог пообещал Аврааму и его семени землю Ханаана. Книга Бытия, глава 17!

Младенец, который утих на какое-то время, вдруг начинает кричать от неожиданности и боли. Гретль, тоже с криком, выбегает из комнаты.

Герман. Она никогда не перестает меня удивлять.

Герман долго и пристально смотрит на портрет Климта. Отто ждет.

Отто. Вы знали Климта?

Герман как будто не слышит.

Входит Людвиг в шляпе и в пальто. Он занят своими мыслями и спокойно говорит сам с собой.

Людвиг. По закону Аристотеля, верным может быть или утверждение, или его отрицание. Третьего не дано. Следуя Гилберту в отношении гипотезы Гордона, сначала надо допустить, что гипотеза неверна. Если мы сможем найти опровержение…

Он замечает Германа.

Герман!

Осматривается.

А где брит-мила? Я был у доктора.

Герман. У Эмилии в спальне. Все хорошо?

Людвиг. У меня хорошо. Насчет доктора не уверен.

Он выходит.

Отто. Может быть, вы бы хотели…

Герман. Нет, все в порядке. Ребенку еще должны присвоить древнееврейское имя, потом молитва и благословление, а затем – празднование, так что у нас еще полно времени.

Отто. Я подготовил для вас предполагаемые показатели, чтобы вы посмотрели. Новый шиллинг должен притормозить инфляцию. Если республика объединится с расширенной Германией, внутренний рынок расширится вместе с ней, и поставка сырья…

Герман. О чем вы говорите? Союз с Германией запрещен мирным договором.

Отто. Победители напортачили с миром. И им придется это признать. Кроме того, чтó они смогут cделать, если республика проголосует за союз? Неформальные плебисциты в Тироле и Зальцбурге показали, что 90 % хотят быть немцами.

Герман. Альпийская Австрия! Отсталая, ненавидящая Вену и все новое.

Отто. Австрии на всех не хватит. Филейная часть империи поделена между левыми и правыми, а за остатки бьются монархисты, социал-радикалы, немецкие националисты, фашисты, заигрывающие с Италией, национал-социалисты, заигрывающие с Баварией… вот что такое сегодня земли Габсбургов. Союз народов, говорящих на немецком, выглядит логичным.

Герман. Вы готовы пожертвовать нашей независимостью ради логики?

Отто (смеется). Австрийцы умеют получать удовольствие от жизни, а не трезво оценивать факты.

Младенец продолжает плакать. Неразборчиво доносится молитва на иврите. Внезапный взрыв аплодисментов, тосты, поздравления. Гретль входит в приподнятом настроении, чтобы забрать бутылку. Ее появление и уход составляют единое действие.

Гретль. Мальчика назвали Натан Шимон бен Захария Фишбейн! (Обращаясь к Отто.) Шимон на иврите – это Симон, а бен значит «сын». Я это помню с брит-милы Якоба, но он отказался от нее ради крещения.

Она уходит с бутылкой. Герман переключается на бумаги, разложенные на столе.

Через такт возникает новый звук.

Постепенно становится слышен гул бомбардировщиков над городом; он нарастает и наконец делается очень громким. Сверху падают листовки – готический шрифт и свастика.

Четырнадцатилетний мальчик ловит одну из листовок. Это Натан Фишбейн. Салли зовет его.

Салли. Натан!.. Натан! Быстро домой! Сейчас же!

Сцена 8

Ноябрь 1938 года

События снова свели представителей клана Мерцев в той же квартире. Комната немного изменилась. Исчезли граммофон, портрет Гретль и еще кое-какие ценные предметы. Главная же перемена в том, как выглядит жизнь без прислуги в тесном пространстве, загроможденном личными вещами людей, которые здесь проездом (сумки, игрушки, шали). Детей снова четверо. Белла и Мими – дети Салли и Зака. Они втиснулись в кресло по обе стороны от Салли, которая читает им сказку братьев Гримм. Зак отсутствует. Хейни – сын Гермины. Он самый младший и самый маленький. Он сидит на полу и радостно нажимает на клавиши игрушечного пианино. Гермина шьет.

Лео, 8 лет, сын Арона и Нелли. Арон отсутствует. Лео с Натаном и Людвигом готовятся играть в «колыбель для кошки».

Ханна играет Гайдна на пианино. Нелли переворачивает страницы старого семейного альбома. Ева разливает чай и открывает коробку с печеньем. Печенье принес Перси Чемберлен, англичанин лет сорока в потертом костюме.

В квартире холодно. Все укутаны в несколько слоев одежды – шали и т. п.

Людвиг завязывает три двойных узелка на веревке длиной в метр, потом связывает концы и делает петлю для Лео, чтобы тот начал игру в «колыбель для кошки».

Тем временем —

Нелли. Мамочка, а это кто с тобой и дядей Германом?

Ева сквозь очки рассматривает фотографию.

Ева. Это наша няня, Аничек.

Смотрите, что Перси привез нам из Эвиана!

Перси. Боюсь, вас бы куда больше порадовала буханка белого хлеба, которую у меня отобрали на границе.

Ева. О, не начинай! Белый хлеб!

Нелли. Спасибо, Перси. Хорошая была конференция?[2]

Перси. Великолепная. «Роял-отель» в Эвьян-ле-Бен роскошный. Женевское озеро – загляденье. Тридцать две страны-участницы. Основная тема – содействие евреям в эмиграции из Австрии. Сотни журналистов с блокнотами. Только писать оказалось не о чем.

Нелли. Вот как!

Перси. В обращении президента Рузвельта к странам-участницам всячески подчеркивалось, что никто не ожидает и не просит, чтобы они приняли больше евреев, чем это предусмотрено их нынешним законодательством. Их об этом не просили – они и не стали этого делать.

Нелли. Я бы могла тебе это и так сказать, Перси. Если написать «Эвиан» наоборот, то получится «naïve».

Перси. Эх, жалко, я не использовал это в заметке.

Ева. Значит, это провал!

Перси. Напротив, госпожа Якобовиц. Конференцию созывали, чтобы ничего не делать, – и в итоге пришли к выводу, что делать ничего не надо; так что это успех. Делегаты объяснили, что их страны принимают столько евреев, сколько готовы вытерпеть профсоюзы и средний класс. Но они не сказали слово «вытерпеть» и не сказали слово «евреи». Политические беженцы. Слово «евреи» произнес британский делегат. Он сказал, что если кто-то считает, что проблему можно решить, распахнув для евреев ворота Палестины, то эта идея не соответствует британскому мандату и сложившейся обстановке в Палестине.

Ева. Я не хочу ехать в Палестину.

Нелли. Это хорошо. Потому что арабы тоже не хотят. Восстание арабов – это и есть сложившаяся обстановка.

Перси. Нелли права. Но вы должны куда-то уехать, Нелли —

Нелли. Через минуту, Перси…

Нелли берет коробку с печеньем и предлагает всем по очереди. Салли, Мими и Белла берут по печенью. Нелли в шутку кладет одно печенье на клавиатуру пианино. Ханна его мгновенно подхватывает, не переставая играть. Тем временем Лео сделал первую «колыбель для кошки».

Людвиг. Подожди. Мы сделали три узелка на нитке. Видишь, где они?

Где они, неважно.

Натан, твоя очередь.

Натан делает следующую колыбель.

Хорошо. Остановись еще раз. А где они теперь?

Лео. Здесь, здесь… и здесь.

Людвиг. Кто бы мог подумать! Твоя очередь, Лео.

Хорошо. Стоп. И теперь посмотри, куда они сместились.

В это время Нелли разносит печенье, ее благодарят, все жуют; очередь доходит до Перси, который нашел свободный стул.

Перси (обращаясь к Нелли; никто больше их не слышит). Нелли, я не могу тут долго оставаться. Я сегодня утром был в Британском консульстве —

Нелли (нежно, но беспомощно). Ах, Перси…

Перси. Ты должна, дорогая.

Нелли. Я сейчас вернусь.

Нелли возвращается к Еве, чтобы разлить чай. Перси принес газету – «Рейхспост».

Людвиг. Представьте себе, что мы поместили колыбель кошки в стеклянный ящик. Мы не видим нитку – только узелки. У каждого узелка свой адрес. Он на столько отстоит от этого края, на столько – от этого и на столько – от вот этого.

Он проводит пальцами по сторонам воображаемой коробки.

Узелок там, где пересекаются три линии: три числа, которые мы называем координатами, составляют адрес каждого узелка.

Входит Эрнст и занимает свое место.

Эрнст. Внимание, показываю!

Эрнст торжественно снимает пальто и пиджак, потом надевает пальто. Он показывает, как правильно складывать пиджак, вывернув вначале рукава наизнанку. Все наблюдают. Натан теряет интерес.

Натан. Давай дальше, дядя Людвиг.

Людвиг. Если ты не знаешь, что это колыбель для кошки, то совершенно непонятно, как и почему узелки меняют свои адреса. И если я запишу эти адреса на бумажке, то как вывести правило, по которому один набор трех чисел превращается в другой? С тем же успехом ты можешь искать правило, по которому муха летает по комнате то туда, то сюда. Но на самом деле мы, как и Бог, знаем, что все это – результат нашей игры в колыбель для кошки. Всякое новое состояние вышло из предшествующего ему. Так что за всем этим стоит порядок. Математический порядок. Но как нам его обнаружить?

Натан. Расстояние между узелками на нитке неизменно, мы ведь не разрезали нитку. Узелки не могут перемещаться, куда им вздумается.

Людвиг указывает на Натана пальцем в почти обвиняющем жесте.

Людвиг (обращаясь к Лео). Вот это математик!

Натан (доволен). А это математика?

Перси (с газетой в руках). Салли скоро окажется без работы, если верить «Рейхпосту». Отныне полукровок будут приравнивать к евреям – и исключать из профессии как евреев. Никаких мишлингов в журналистике, театре, литературе, искусстве… Культура «ферботен».

Салли. Адвокат Розы написал запрос в американское консульство. Он говорит, надежда есть, если Зак скажет, что он специалист по сельскому хозяйству.

Мими. Мама, давай дальше.

Салли продолжает читать.

Перси. В Берлине евреям пока еще разрешается ходить в театры, кино, рестораны, кафе, пользоваться трамваями, гулять в парках, делать покупки в магазинах… так что в смысле антисемитизма немцы отстают от австрийцев.

Тем временем Эрнст продолжает демонстрировать, как нужно складывать пиджак, каждый раз начиная заново, когда что-то идет не так. Ханна наигрывает «Боже, храни императора Франца», старый гимн Австрийской империи, написанный Гайдном и присвоенный Германией для «Deutschland, Deutschland über alles».

Ханна. Ах, черт, черт бы их побрал! Они украли у нас наш старый имперский гимн, чтобы орать его в барах, и у меня из головы теперь не идет это «Deutschland, Deutschland über alles»!

Ева. Так не играй его.

Ханна. Не играть Гайдна?

Откуда-то из дома доносятся пугающие звуки разворачивающейся драмы. Крики, плач, удары, битье посуды, топот сапог на лестничной площадке. Все замирают. Всем страшно. Хейни бежит с криком «Бабушка!», ищет убежища. Ханна поднимает его и усаживает на колени, прижимая к груди.

Тем временем Натан идет к двери и прислушивается к крикам, доносящимся снизу.

Близнецы просто ждут. Белла сосет большой палец. Лео закрывает глаза.

Внизу все затихает. Натан выходит из комнаты. Эрнст снова принимается складывать пиджак.

Мими. Мама, давай дальше.

Салли возобновляет чтение. Через какое-то время Хейни возвращается к своему игрушечному пианино.

Ева. Перси, разве ты не можешь найти для Салли какую-нибудь работу в конторе? Например, секретарши.

Перси. В конторе? Редакция даже за уборщицу не готова платить.

Ханна снова играет на пианино. Натан тихо возвращается в комнату. Он не по годам вдумчив. Он проверяет, что у Салли, которая продолжает читать детям, все в порядке, и дотрагивается до нее в ободряющем жесте. То же самое он делает с Лео, затем идет к Людвигу.

Людвиг, Натан и Лео возобновляют свое занятие – теперь уже за столом, с бумагой и карандашом. Они поглощены своим делом. Нелли передает Перси чашку чая, он ее благодарит.

Нелли, сядь. Скажи, что согласна.

Все занялись своими делами. Ева углубилась в фотографии; звуки пианино позволяют Нелли и Перси поговорить так, что их никто не слышит. Нелли берет его за руку и садится рядом.

Нелли. Ах, мой дорогой Перси. Спасибо. Но я тогда никогда больше не увижу маму и папу. Я же не могу оставить их тут, будто я вытянула счастливый билет в лотерее.

Перси. Нет, они будут у тебя на иждивении и поедут с тобой. Вы с Лео станете британцами, из чего следует, что Людвиг и Ева….

Нелли. Я знаю, что, ты считаешь, из этого следует, но они не поедут. И все образуется. Говорят, скоро откроют школы для евреев —

Перси. Нет, будет только хуже —

Нелли. Как может быть хуже? Да, мы, вероятно, окажемся в гетто, как сто лет назад —

Перси. Намного хуже.

Нелли раздражена и отвечает с напором.

Нелли. Ну, у меня уже было хуже. У меня стены вышибало артиллерийским огнем, когда наша австрийская армия начала обстреливать квартиры рабочих и убила отца Лео.

Перси (пауза). Но это хуже.

Бестактность. Нелли возвращается на свое место.

Эрнст. Полюбуйтесь. Вот как английский камердинер складывает пиджак, прежде чем уложить его в саквояж.

Перси. Да? Для меня это новость.

Эрнст. Это то, чему учат в школе для дворецких и камердинеров, которую только что открыли. Ходит слух, что Британское консульство будет пускать евреев работать в качестве прислуги – поскольку собственную забрала армия.

Перси. Но вы не еврей.

Эрнст. Если они будут давать визы, я готов рассмотреть этот вариант.

Ева. Я слышала, что давать будут нобелевским лауреатам.

Эрнст. Нет, домашней прислуге и Зигмунду Фрейду. Ты об этом слышал, Людвиг?

Людвиг. О чем?

Эрнст. У нас больше нет доктора Фрейда.

Людвиг. Что?

Эрнст. Фрейда больше нет…

Людвиг Он умер?

Эрнст. Нет. Он и его семья получили разрешение на выезд в Англию. Я познакомился с одним из его пациентов на курсах дворецких – истерическая агорафобия. Мы вместе сервировали стол. Я, позвольте заметить, с самого начала считал, что Фрейд на правильном пути. Это было ясно по работам художников и писателей. Людвиг! Это, конечно, маловероятно – но ты помнишь картину Климта «Философия»? Тебя тогда втянули в этот скандал, когда ее выставляли в Париже. «Le gout juif», – сказали французы.

Людвиг. Париж я помню хорошо. Я танцевал с девушкой, которая танцевала с Риманом.

Ева. Ты танцевал с матерью девушки, которая танцевала с Риманом.

Эрнст (Перси). Не получилось, но что поделать. Климт сделал три работы для росписи университетского потолка: «Философия», «Медицина» и «Юриспруденция». Навязчивые сны в каждом случае. Секс и смерть. Вульва, черепа, гигантский осьминог, красивые молодые жрицы, все плывет, кружится, переплетается. Скандал! Сам бургомистр, Шон Карл, хотел знать, поддерживает ли министерство культуры искусство, которое добропорядочные австрийцы находят непонятным и оскорбительным. Le goût juif, одним словом. Фрейд не стал вмешиваться. Но видит Бог, там все это уже было. Сон как удовлетворение подавленного желания. Рациональное во власти иррационального. Культура не может искоренить варварство. Последний раз, когда я видел Фрейда, самого глубокого человека из всех, кого я встречал в жизни, я спросил его: «Да, но почему евреи?» Он мне ответил: «Я не знаю, Эрнст. Я не собирался тебя спрашивать, но – почему евреи?»

Гермина. Ты не хочешь развестись с Вильмой, Эрнст?

Эрнст. Развестись с Вильмой? Откуда такая мысль?

Гермина. Тебя никто не осудит. Я не осуждаю Отто. Это был выбор – я или банк.

Салли. Мина!

Мина. Я просто говорю.

Салли. Ну, ты всегда была черствой.

Ханна. Все, хватит вам!

Мими. Что, мама?

Салли возвращается к чтению детской книжки. Белла снова сосет большой палец, зажав в кулаке любимую тряпочку.

Салли. Ты мне дашь ее постирать?

Белла решительно мотает головой.

Мими (торжественно). Не даст. Продолжай, мама.

Салли (читает). «Так что принц погнался за оленем в глубь леса, и никто из его егерей не мог за ним угнаться. Когда опустилась ночь, он оказался один и понял, что сбился с пути…»

Перси. А где эта школа для дворецких?

Эрнст. Дом Радзивиллов, третий этаж.

Нелли. Ты хочешь про это написать?

Перси. Может быть, загляну туда по пути домой.

Эрнст. Вы там увидите, как банкиры и биржевые брокеры в фартуках учатся удерживать на весу подносы, уставленные бокалами.

Перси. Вы должны объяснить Герману. Лучше не будет. Объясните Якобу. Вы должны уехать. Все.

Ева. Мы с Людвигом слишком старые для еще одного переворота в жизни. С тех пор как нацисты ариизировали наш дом, мы, конечно, живем друг у друга на голове, но вы не понимаете, Перси, нам к этому не привыкать.

Перси. Что значит «не привыкать»?

Ева. Когда бабушка Мерц был маленькой, она пешком прошла всю дорогу из-под Киева до Львова, после того как их деревню спалили. Это закончится, и на смену этому придет что-то другое.

Перси немеет от ярости.

Лео. Я математик, дедушка?

Людвиг. Ты можешь в уме сложить все числа от одного до… двадцати?

Лео думает.

Эрнст. Вы не думали о Шанхае, Ева?

Ева. О Шанхае?

Эрнст. Да. Говорят, в Шанхай не нужны виза и разрешение на работу.

Ева. Шанхай??

Эрнст. Туда ходят корабли из Триеста. Можно заказать каюту и подать на транзитную визу.

Ева. Шанхай?? Мне даже их еда не нравится!

Эрнст. Если бы Вильма могла передвигаться, я бы так и поступил.

Перси (сердится). Это какое-то безумие! Каждый месяц тысячи евреев уезжают. Управление еврейской эмиграции пытается избавиться от них как можно скорее. Если бы Швейцария открыла свои границы, Эйхман бы пустил специальные поезда для вас.

Ева. Да, для тех, у кого есть счета в швейцарских банках; они сразу могут ехать, как только все отдадут. Или те, у кого семья за границей, или кто работает на иностранные компании – все они могут ехать, как только заплатят налог на выезд и пошлину на все, чем владеют. Если они могут получить визу, то немцы их выпустят после того, как отберут все до последнего. Но не все хотят играть по их правилам. Герману чудом удалось уберечь свое дело от войны, революции, инфляции и теперь аншлюса и сохранить его для Якоба. Почему он должен отдавать его теперь?

Перси. Рано или поздно нацисты все отберут и назначат арийца управлять его фабриками, но Якобу лучше этого не дожидаться.

Ева. Я бы так уверенно не говорила. Гретль задействовала свои связи – она с детства знакома с канцлером.

Перси (недоверчиво). С Гитлером?

Ева. Нет, с человеком из Бальхауса. Гретль знает его мать.

Перси (почти взрывается). Бюркель не канцлер. Он гауляйтер в провинции Третьего рейха, ранее известной как Австрийская Республика, которая через двадцать лет после основания приказала долго жить! Чем вы были заняты до того, как немецкие бомбардировщики появились в небе, словно увертюра к триумфальному вхождению Гитлера в Вену?

Хейни закрывает уши ладонями и издает громкий звук, имитирующий звук бомбардировщика. Перси замолкает. Хейни замолкает.

Гермина. Все хорошо, Хейни.

Хейни «играет» на своем пианино.

Нелли. Ты имеешь в виду нас, евреев?

Перси. Нет! Вас, социалистов и социал-демократов! – когда христианские социалисты распустили парламент и изобрели австрийский фашизм! Но этого оказалось мало, чтобы не допустить Гитлера! (Более спокойно.) Извините меня. Когда моя редакция меня сюда направила, корреспондент из «Таймс» сказал мне: «Перси, поехали в Грац – там будет марш НСП». Я сказал: «Я думал, что нацисты в Австрии запрещены». – «Само собой, запрещены!» И мы поехали в Грац, и наблюдали, как двадцать тысяч национал-социалистов со свастикой маршируют по улицам Граца на глазах у исступленной толпы и нескольких полицейских. Я спросил его: «Дуглас, а что австрийцы собираются со всем этим делать?» На что он мне ответил: «Это и есть австрийцы».

Ханна (встает). Моего мужа отправили в Дахау. Я не знаю, жив ли он. Так что нет, я вас не извиняю.

Ханна в тихой ярости направляется к двери.

Лео. Двести десять!

Ханна. Людвиг, я тебя прошу, заткнись со своими числами!

Ханна продолжает идти к двери.

Людвиг. Ответ правильный, но, к сожалению…

Ханна возвращается и быстро проходит через комнату, на ходу подхватывая Хейни.

Ханна. Беда.

Она передает Хейни на руки Гермине и садится за пианино, поворачиваясь лицом к сидящим в комнате. Входит беда: гражданский в длинном пальто с поясом, мягкой шляпе, в повязке со свастикой на рукаве и портфелем в руках.

Эрнст нервно продолжает стоять, Людвиг встает, испуганно, с чайной чашкой в руках. Перси продолжает сидеть. Нелли, охваченная страхом, двигается ближе к Лео, встает рядом с ним. Ева продолжает сидеть. Салли продолжает сидеть, с двух сторон зажатая детьми. Гражданский осматривает комнату и останавливает взгляд на Еве. Он не кричит, но говорит грубо и слишком громко.

Гражданский. Встать. Вы больше не у себя дома.

Ева встает. Ханна встает. Салли высвобождается от детей и встает.

Дети: Лео смотрит на происходящее и не реагирует. Хейни закрывает лицо руками. Белла подвывает, энергично сосет большой палец. Мими смотрит недружелюбно.

Гражданский открывает портфель и достает стопку бумаг. Достает карандаш из кармана. Он замечает Перси, понимает, что Перси сюда не вписывается, и соображает, какой тон с ним взять.

(Обращаясь к Перси.) А ты кто?

Перси. Друг семьи. (Встает.) Перси Чемберлен. «Ньюз кроникл».

Гражданский. Англичанин?

Перси. Да.

Перси достает из кармана паспорт и протягивает Гражданскому.

А вы…?

Гражданский решает, что выбрал неправильный тон. Начинает кричать.

Гражданский. Поговори здесь еще у меня! Мне насрать, что ты английский журналист. Да я могу подтереться твоей аккредитацией!

Все напуганы. Особенно Людвиг. Чашка, кажется, рассыпается у него в руках, обливая чаем Лео, который вскакивает и собирает осколки.

Гражданский не обращает внимания, его крик направлен преимущественно на Нелли.

Стой смирно!

Гражданский проверяет паспорт и пресс-карту и возвращает Перси. Переходит на прежний тон.

Что ты делаешь в этом жидовском гнезде?

Перси. Пью чай с семьей моей невесты.

Гражданский. Ах, твоей невесты! Значит, осквернение расы – это у вас семейное. Где Герман Мерц?

Перси. Я не знаю.

Гражданский (Нелли). Где он?

Нелли. Он в больнице. У него жена в больнице.

Гражданский. Елена Розенбаум, вдова. Вдова социал-революционера Арона Розенбаума. Невеста?

Нелли колеблется, потом кивает.

Лео по-прежнему держит в руках осколки чашки.

Гражданский. Твое отродье?

Нелли. Это мой сын Леопольд.

Гражданский помечает что-то в своем списке. Тыкает карандашом в Людвига.

Людвиг Якобовиц?

Людвиг. Доктор наук, профессор Людвиг Якобовиц.

Гражданский срывает с Людвига кепку и бросает ее на пол.

Гражданский. Меня называть «герр доктор», когда отвечаете!

Тычет карандашом в Эрнста.

Эрнст. Доктор профессор Эрнст Клостер, герр доктор.

Ева следующая.

Ева (дрожащим голосом). Ева Якобовиц. Герр доктор. Герман Мерц – мой брат.

Гражданский. Барыга жидовская, ради наживы форму шьешь, в которой солдаты умирают. Ты что думала, вы австрийцы, старая паразитка?

Ева. Мой сын отдал свою жизнь за Австрию и гордился этим. Я ношу обручальное кольцо из железа, потому что золотое кольцо я пожертвовала в фонд императора. Герр доктор.

Гражданский не обращает внимания и указывает карандашом на Салли.

Салли. Эстель Фишбейн, герр доктор.

Гражданский. Это твой помет? Привет. Кто там? Привет, поросята.

Он тыкает карандашом в тряпочку Беллы и тянет ее. Белла плачет. Салли подходит к ним, успокаивает. Гражданский переключается на Натана.

Натан. Натан Фишбейн, герр доктор.

Гражданский. Захария – твой отец?

Натан. Да, герр доктор.

Гражданский. Ты знаешь, где он?

Натан. Он на работе, герр доктор.

Гражданский. Правильно. Чистит парашу в бараке.

Гражданский тыкает карандашом в Гермину.

Мина. Гермина Флоге, герр доктор. Мой сын Генрих.

Ханна следующая.

Гражданский. Ханна Зеннер. Я тебя знаю.

Ханна отрицательно качает головой.

Да, знаю. Я тебя по концертам знаю. Ты Ханна Якобовиц. Ну все, доигралась.

Он оглядывается и видит, что вошел Герман.

Герман. Я Герман Мерц.

Гражданский. Я уж собирался приказать, чтобы тебя привели.

Он указывает карандашом и пересчитывает.

Кого-то нет.

Эрнст. Моей жены, но она прикована к постели, герр доктор.

Гражданский. Привести ее.

Эрнст. Она не может… она —

Гражданский. Привести.

Эрнст. Она не ходит, герр доктор.

Гражданский. Сюда.

Эрнст уходит.

Гражданский (впечатлен). Ханна Якобовиц! Сыграй нам что-нибудь, пока мы ждем.

Ханна начинает играть что-то меланхолическое.

Гражданский. Нет, играй «Голубой Дунай».

Ханна играет. Гражданский подпевает. Хейни возвращается к своему пианино и начинает невпопад нажимать клавиши, пока Гермина не забирает его.

Через некоторое время Эрнст ввозит Вильму на коляске. Салли с тревогой подходит к матери.

(Ханне) Разве я велел тебе остановиться?

Ханна возобновляет игру. Эрнст продвигает коляску вперед.

(Вильме) Как сегодня самочувствие, мать?

Эрнст. Она не может говорить, герр доктор.

Гражданский. Что, правда, дорогая?

Эрнст. Она не слышит, герр доктор.

Гражданский. Немного же от нее толку.

Так – всем слушать внимательно! (Делает знак Ханне, чтобы она перестала играть.) Эта квартира реквизирована Бюро рейха по жилью и переселению. Каждому из вас разрешается взять один чемодан с личными вещами общим весом не более 30 килограммов. Ценность каждой вещи не должна превышать 15 рейхсмарок. Завтра в двенадцать дня всем быть с вещами на улице у парадной двери. Я вам выдаю формы на транспортировку, которые вы отдадите представителю транспортного бюро.

Гражданский достает квитанции из портфеля и раздает каждому, по имени. Он обходит Вильму. Эрнст встревоженно поднимает руку.

(Эрнсту) Твоей жене место в больнице.

Эрнст. Да, но…

Гражданский. Я организую перевозку. Приготовь ее.

У Гражданского для этого есть специальная форма. Он что-то царапает на ней и ставит подпись.

Отдашь это водителю.

Эрнст (смотрит на квитанции). Штайнхоф – психиатрическая клиника, герр доктор.

Гражданский поворачивается к Герману.

Гражданский. Можешь сесть.

У него в руках документ для Германа.

Прочти и распишись.

Герман. Мне нужны очки.

Гражданский. Не умничай. Расписывайся. Ты признаешь, что фирма «Мерц», ее текстильные и ткацкие фабрики и весь бизнес построены исключительно на обмане, уклонении от налогов и мошенничестве, и далее соглашаешься, что право собственности переходит к государству без какой-либо компенсации.

Ева и в особенности Нелли понимают весь трагизм происходящего.

Герман достает перьевую ручку и подписывает.

Гражданский берет документы и убирает их в портфель. Он также забирает у Германа его ручку.

Он собирается уходить, закрывает портфель. Эрнст делает шаг вперед.

Эрнст. Герр доктор, я должен поехать с ней! Я единственный, кто ее понимает. Больше никто…

Гражданский (кричит). Должен? Должен? Нет больше никакого «должен»!

Он уходит размашистым шагом. Ушел.

Лео тихо вскрикивает. Все это время он неосознанно сжимал в руках осколки чашки и поранился. С его пальцев капает кровь. Порез связки между большим и указательным пальцами нешуточный.

Эрнст (Натану). Моя сумка.

Натан торопится. Лео плачет, теперь он в центре внимания.

Нелли. Дай я посмотрю!

Суета и комментарии. Эрнст осматривает рану. Ева жертвует свой белый платок. Натан спешит с докторским чемоданчиком. Эрнст открывает его. Натан за всем наблюдает.

Эрнст. Пара швов.

Ханна подходит к Вильме и что-то говорит ей вполголоса, держит ее за руку.

Дети подходят посмотреть и говорят друг другу: это чашка, он порезался.

Людвиг берет остатки чашки и кладет на блюдце.

Эрнсту есть чем заняться. Он достает две склянки из сумки, иглу, нитку. Ему сначала надо обработать рану йодом. Нелли берет Лео за другую руку. Герман стоит в стороне, он занят своими мыслями. Салли подходит к нему.

Салли (испуганно). Куда мы едем?

Герман. В Леопольдштадт.

Салли забирает Мими и Беллу.

Салли (Натану). Пойдем, ты мне поможешь. Нам нужно собрать вещи.

Мими (Натану). Мне не понравился этот человек.

Натан. Он больше не придет. Все будет хорошо.

Натан уходит с Салли и девочками. Гермина берет Хейни и следует за Салли. Перси подходит к Герману.

Перси. Вы слышали о фон Рате?

Герман. Нет. Кто это?

Перси. Посланник рейха в Париже. Застрелен сегодня утром, евреем.

Герман (пауза). Значит, Вальпургиева ночь?

Перси. Да, вполне вероятно. Битье окон и не только. Вы поговорите с Евой? Гитлеру нужен город без евреев, и он этого добьется – так или иначе.

Перси подходит к Нелли.

Я сейчас ухожу. Нелли, я должен тебе признаться. Мы венчаемся завтра утром, в Британском консульстве. В одиннадцать. А там посмотрим.

Нелли кивает. Они целуют друг друга в щеку. Перси уходит. Эрнст готовится накладывать швы.

Эрнст (Лео). Ты почти ничего не почувствуешь, Лео.

Первый шов. Лео вздрагивает. Он хнычет, Нелли крепко сжимает его руку.

Молодец.

Нелли. Почти все.

Эрнст накладывает пять швов. Лео вскрикивает после каждого.

Эрнст. Ну вот и все. Посиди неподвижно. Умница.

Эрнст по-прежнему занят: антисептик, марля, бинты.

Нелли. Спасибо, дядя Эрнст.

Она обнимает Лео. Эрнст складывает все в сумку. Нелли забирает Лео, задерживается возле Германа.

Мне так жаль, дядя Герман!

Герман целует ее.

Герман. Береги Раневскую.

Людвиг (с разбитой чашкой). Я починю. У вас есть клей?

Людвиг выходит вслед за Нелли и Лео. Ева тоже уходит.

Ева. Как Гретль?

Герман. Они меня не пускают внутрь. Ко мне вышел хирург – мы были знакомы в прошлой жизни. Он сказал, что Гретль осталась неделя, может быть, две. А может, и несколько дней.

Ева. Ох, Герман.

Ева обнимает его и уходит.

Герман (Эрнсту). Салли нужно будет найти работу. Якоб устроит ее в контору при фабрике.

Эрнст. Но я думал…

Герман. Нет, это все ерунда. Я не могу отдать фабрику, которая мне не принадлежит. Она принадлежит Якобу. Я все переписал на него в 1936 году, когда Австрия и Германия подписали договор о дружбе!

Эрнст. И какая разница?

Герман. Разница очень большая, потому что, как выяснилось, Якоб – гой.

Эрнст. Он не гой.

Герман. Гой. Оказалось, что Гретль забеременела от гоя и родила Якоба.

Эрнст. О господи! Кто бы мог подумать?!

Герман. Я. Это была моя идея. Я подписал аффидевит, что я знал об этом с самого начала. Гретль тоже подписала. У нее был роман с кадетом из драгунского полка, когда мы были на охоте.

Эрнст. Он офицер?

Герман. Еще какой! В Якобе больше арийской крови, чем в тебе.

Эрнст (в замешательстве). Подожди, он вообще существует?

Герман. Конечно. Он прислал письмо, заверенное нотариусом. Гретль добилась, чтобы Бюркель выдал Якобу свидетельство о гражданстве рейха.

Эрнст (сбит с толку). Ты хочешь сказать?.. Я не понимаю, что ты говоришь. Ты имеешь в виду, что Гретль убедила… нашла кого-то и убедила его…

Герман. Нет, нашел его тоже я. Только между нами.

Эрнст соображает. Герман закуривает сигару.

Эрнст. И он оказался благородным человеком?

Герман. Нет, редкая сволочь. Мне пришлось заплатить ему кучу денег. Но мой сын унаследует семейное дело.

Эрнст. Ну и дела!

Эрнст протягивает руку.

Герман. Тебе придется отпустить Вильму, Эрнст.

Эрнст сомневается, потом кивает. Герман жмет руку Эрнсту.

Эрнст идет к Вильме, чтобы собрать ее.

Входит Хейни. Ему нужно его «пианино».

Герман. Так, давай соображать. Ты кто?

Хейни. Хейни.

Герман. Ты внук сестры мужа моей сестры, Хейни.

Герман уходит. Эрнст «готовит» Вильму. Хейни не обращает на него внимания. Он начинает «играть» на своем пианино.

Вдалеке слышны крики, рев приближающихся грузовиков, где-то близко – звук разбитой витрины, еще больше битого стекла, крики становятся отчетливее: «Смерть иудам». Грузовики удаляются, звук битого стекла и снова он же.

Хейни закрывает уши руками.

Эрнст изучает содержимое своей сумки. Достает склянку. Наполняет шприц. Целует Вильму в лоб.

Затемнение.

Звук нарастает, потом резко обрывается и через два такта сменяется темой цитры из фильма «Третий человек».

Сцена 9

1955

Натан стоит в помятом костюме и дает показания кому-то, кого мы не видим.

Натан. Меня зовут Натан Фишбейн, Венский университет, математический факультет. Я родился в 1924 году, единственный сын Захарии и Эстель, известной как Салли. Мы жили в доме 81 на Шарлоттенплац, неподалеку от квартиры Мерцев. Герман Мерц был моим двоюродным дедушкой – брат моей бабушки, доктор Людвиг Якобовиц, был мужем сестры Германа, Евы. Я часто бывал дома у Мерцев, пока всю семью не выселили на улицу 9 ноября 1938 года в Кристалнахт – «ночь разбитых витрин». Я много раз видел портрет Маргариты Мерц – он висел в квартире на стене. Я называл госпожу Мерц тетя Гретль. Первые дни после аншлюса невозможно описать. Толпы, я бы сказал, обычных венских жителей врывались в дома, где жили евреи, и громили и крали все, что попадалось им на глаза. Я не могу сказать, кто забрал картину. Их было человек шесть или семь – тех, что пришли к нам, взяли вещи, плевали нам в лицо и обзывали нас грязными словами. Немцы остановили это через неделю или две. Для них в этом было слишком много анархии. Они хотели грабить нас организованно, чтобы быть первыми. Я уехал из Вены со своими родителями и сестрами в 1942 году одним из первых поездов в Польшу – прямо в Аушвиц. Мою мать и сестер сразу отправили в газовую камеру. Мой отец умер на марше смерти, когда нацисты покидали лагерь вместе со своими узниками и… – но не будем уходить от темы. Так вот, с тех пор я больше не видел портрета Маргариты Мерц, пока его не выставили в галерее Бельведер после войны. В Бельведере картина называлась «Женщина в зеленой шали», но, вне всякого сомнения, это был портрет моей двоюродной бабушки Гретль, которая умерла от рака в декабре 1938 года.

Неожиданно Натан начинает смеяться, но через несколько мгновений становится понятно, что он смеется в квартире Мерцев в присутствии Розы и Лео.

«Не будем уходить от темы!»

Комната изменилась и в то же время не изменилась. Квартира Мерцев была наполовину разорена и несколько лет стояла пустая. Натан и Роза открывают ее заново. Курить разрешается. У Розы коробка со сладостями из кондитерской Демеля и поднос для чая. Она сидит на том же месте, на котором в 1899-м сидела бабушка Мерц, а в 1938-м – Ева. В начале сцены пьют чай и едят пирожные.

Роза, 62 года, по-прежнему живет в Нью-Йорке, ухоженна и элегантна – от прически до кончиков туфель; на руках кольца.

Лео 24 года, но он выглядит как мальчик. Опрятный, с правильной стрижкой, в мягком пиджаке и фланелевой рубашке – видно, что он представитель английского среднего класса. Его произношение, характерное для английской частной школы, звучит несколько старомодно.

Натану 31 год, но он выглядит старше. Он говорит по-английски с легким акцентом.

Роза и Лео ждут, когда он перестанет смеяться.

Роза. Ну да, ты ушел от темы. И что в этом такого?

Натан (приходит в себя). Если бы ты была там…

Роза. Я была там.

Натан. Не там. Там.

(Лео) Ты понимаешь, в чем юмор?

Лео. Не очень.

Натан. Ну да, ты же англичанин. Леонард Чемберлен!

Натан язвительно смеется. Роза достает пирожные из фирменной коробки от Демеля.

Роза. Когда я в первый раз вернулась после войны – в январе 46-го – и увидела, что Демель по-прежнему работает, я так обрадовалась, что зашла заказать кофе и пирожное. Официант сказал: «У нас нет кофе. И пирожных тоже нет». – «Ах, а что же у вас есть?» – «Ромашковый чай». Так что я выпила ромашкового чаю. Мы можем зайти к Демелю после того, как посмотрим портрет тети Гретль в Бельведере. А в художественно-историческом музее есть работы Брейгеля – тебе надо туда сходить. А что ты хочешь посмотреть в Вене, Лео?

Лео. Я не знаю. Я в следующий раз как-нибудь приеду на подольше.

Роза. Ты любишь оперу? У нас прекрасная опера. Жалко, что ты не застанешь открытие нового оперного театра. Его должны были закончить к подписанию государственного договора, чтобы политики и разные важные персоны могли отметить его в компании Бетховена и сотен развенчанных нацистов. Не считая тех, что в оркестре. Но что поделаешь. После десяти лет оккупации союзниками Австрия теперь суверенная нация. Правда, толпа перед Бельведерским дворцом была несколько меньше той, что приветствовала Гитлера, но это, вероятно, из-за дождя.

Лео. А старый оперный театр сгорел?

Роза. Нет, его разбомбили американцы. Когда бои докатились до Италии, Вена оказалась в радиусе огня. Фабрику Мерца тоже сравняли с землей. Семейного дела больше нет.

Натан. Да и семьи, в общем, тоже. Но вот есть мы. Нью-йоркская тетя, австриец и чистой воды молодой англичанин. Кстати, Лео, откуда взялся Леонард? Тебя звали Леопольд. Или это слишком еврейское имя?

Лео (дружелюбно). Натан, иди к черту. Я не виноват, что у тебя была такая неудачная война.

Натана душит смех.

Натан. «Неудачная война!»

Лео (не отступает). Да, мне очень жаль твоих отца и мать. Я могу себе представить…

Розу передергивает от этого идиотизма, и она пытается его прервать.

Роза. Перестань, Лео.

Натан. Что ты можешь себе представить?

Роза. И ты тоже!

Натан. Понимаешь, это все одна и та же тема – зигующие толпы на улице и евреи, которых гонят голыми в газовые камеры, под крик конвоиров и лай псов, а у них по ногам течет говно —

Роза. Мы все читали про это, Натан.

(Обращаясь к Лео.) Правда?

Лео кивает.

Лео. Что я сделал не так?

Натан. Ничего. Ты исторический казус.

Лео. У меня тоже мать погибла. Во время блица.

Натан. Ах, во время блица. Я могу себе представить. Но давай не будем мериться, чья мать…

Роза. Натан, ты ведешь себя как шмок.

Натан (не обращает внимания). На самом деле, немцы не убивали твоего отца.

Лео. Это правда – он снова женился и по-прежнему в хорошей форме.

Натан. Твоего отца, Леонард. Твоего отца убили австрийцы.

Лео. Ах. Да.

Натан. До войны. В 1934 году.

Лео. Я знаю.

Натан. Я это помню. Нас отпустили домой из школы, когда отключили свет. Была зима, так что темнело рано. Всеобщая забастовка! Мы были в восторге. Пулеметная точка на углу! В старом городе не было ни души. Ставни магазинов закрыты наглухо. Мать зажгла свечи, и мы стали ждать. И вот – бабах! Артиллерийский огонь! Можешь себе представить? Решительный бой! Армия обстреливала здание Карл-Маркс-Хоф – гордость Красной Вены! Благопристойная Австрия, католическая, барочная Австрия в наряде веселой вдовы и белых чулках решила проучить этих бунтовщиков с их вооруженными отрядами социалистов и евреев! Бум-бум! Сотни убитых, включая твоего отца, Арона Розенбаума. Я чту его память. Ты сменил имя.

Лео. Мама не хотела, чтобы в школе у меня было немецкое имя. В восемь лет я стал Леонардом Чемберленом. Она никогда не говорила со мной о доме и о семье. Она не хотела, чтобы у меня были еврейские родственники, если вдруг победит Гитлер. Она хотела, чтобы я стал английским мальчиком. Я был не против. Мне нравилось. В школе мы воевали на страницах комиксов, где все немцы были нацистами и визжали от страха перед нашими летчиками и десантниками, которые громили их в пух и прах. Превосходная страна! Я был счастлив, что я англичанин… английские книжки, и поездки к морю, и радио… С мамой мы говорили только по-английски. Я не подозревал, что говорю с акцентом, до тех пор пока не избавился от него. А мама от своего так и не избавилась. Когда ее убили…

Пытается закончить.

Нет, я думаю, хватит об этом.

Пауза.

Для Перси стоицизм был проявлением характера. Ты принимал удар и шел дальше. Он вернулся домой из министерства информации, я вернулся из школы, мы похоронили маму и стали жить дальше.

Пауза.

Оказалось, я хорошо играю в крикет – даже получил синюю форму.

Натан. Мне кажется, он не еврей.

Ты помнишь эту комнату?

Лео осматривается.

Лео. Разве я жил здесь?

Натан. Несколько недель, перед отъездом в Англию с Нелли и Перси. До четырех лет ты жил в доме Карл-Маркс-Хоф. Я могу тебе показать. На нем до сих пор видны выбоины от снарядов. Когда федеральные власти сломали вашу жизнь в том доме, Нелли перевезла тебя к бабушке Еве. После аншлюса их дом ариизировали, и вы все переехали сюда. Но ты ничего не помнишь!

(по-немецки) Ты можешь в это поверить?

Роза. Могу ли я поверить в подавление памяти? В Австрии?

Натан. И ты не помнишь, как погромщики забрали портрет твоей двоюродной бабушки Гретль?

Лео. Нет, не помню.

Роза. И ты не помнишь, Натан. Я не хотела тебе говорить, но тебя здесь не было в тот момент.

Натан. То есть как – не было?

Роза. Вы сюда переехали только после того, как Зака и Салли выселили.

Натан. Но я это помню!

Роза. И в ложную память я тоже верю. То, что ты описываешь, действительно происходило. Но с портретом Гретль все было иначе. Салли писала мне в Нью-Йорк. В квартиру пришел чернорубашечник и два солдата вермахта. Они прошли по всем комнатам и составили опись. Герман расписался за каждую вещь, что они забрали. Когда я получила квартиру обратно, в ней многого недоставало, и я намереваюсь вернуть Гретль.

Она указывает на стену.

Я повешу ее вот сюда.

Натан. Они растянут это дело на годы. Они скажут тебе, чтобы ты обращалась в Бонн.

(Обращаясь к Лео.) Юридически портрет Гретль в ничейной зоне. Чтобы его вернуть, недостаточно знать, где он находится. Нужно знать, кто его должен вернуть.

Лео. Какое это имеет значение с точки зрения морали?

Натан. Мораль не имеет значения с точки зрения закона. Была ли Австрия поверженным врагом, как часть Третьего рейха? Или она была оккупированной страной – первой жертвой гитлеровской агрессии? По тогдашнему закону являлся ли Герман владельцем картины, когда бросился в лестничный проем дома в Леопольдштадте? Или он передал право владения Якобу?

Лео. Господи Иисусе. Герман покончил с собой?

Роза. Тысячи евреев покончили с собой после аншлюса – в основном состоятельные евреи. (Колко.) Ты разве не знал?

Лео. И Якоб тоже?

Роза. Нет, Якоб покончил с собой уже после войны.

Лео. После войны? Но почему?

Натан и Роза немеют от его вопроса.

Роза (резко). Ты не заслужил права… в своем идиотском невежестве —

Натан. Перестань, он ребенок.

Роза. Он только на семь лет младше тебя!

Натан (устало). Да, но на какие семь.

Лео. Постойте, я вообще не знал о вашем существовании до вчерашнего дня.

Роза. Это не оправдание, Лео! Ты знал, что ты еврей.

Лео. Когда? Да, естественно, я знал. Но вы не понимаете. В Англии это не было чем-то, что нужно было знать. Или чем-то, что другие должны были знать о тебе. Я не помню, чтобы меня об этом спрашивали. Рождественские песни, в крайнем случае псалтырь – этим все и ограничивалось.

Роза. Дело не в том, где ты молишься.

Лео. Конечно. Это я понимаю. Наверное, если бы я решил вступить в какой-нибудь снобский гольф-клуб…

Роза. Это не снобизм. Это антисемитизм.

Лео. Хорошо, принимается. Но сделаться англичанином было самой большой удачей, которая могла мне выпасть.

Натан. Превосходная страна.

При малейшем намеке на насмешку Лео бросается в бой.

Лео. Но мы сопротивлялись в одиночку, не так ли?

Натан. Ух!

Лео. Вот тебе и «ух!». Пока Гитлер не напал на Россию, мы были в одиночестве. Я горжусь тем, что я англичанин, что я принадлежу к нации, которую все уважают за… сам знаешь… за честную игру, и парламент, и свободу всего, за приют для беженцев и инакомыслящих, за королевский флот, за королевскую семью… вы хотите меня устыдить. Но у меня не было выбора. Ах, я забыл, еще Шекспир.

Мне даже нравилось, что во мне есть еврейская кровь. С моей точки зрения, это как бы знак отличия… экзотический факт из моей прошлой жизни. Я знал, что еле уцелел благодаря Перси… на самом деле, сказочная жизнь, если вдуматься.

Роза резко встает. Ей нужно выйти из комнаты. Натан хорошо чувствует ее состояние.

Натан. Ну, он сел в другой поезд. И что теперь?

Лео. Я не хотел ее расстроить.

Натан. Самое смешное, что ты больше еврей, чем мы. Моя бабушка Вильма вышла за гоя, так что у Розы и Салли дедушка и бабушка – евреи только с одной стороны. Нацисты называли их «мишлинги», полукровки. Полуеврейки. Более чем достаточно по нюрнбергским законам. Я еврей на три четверти. А вот ты полная катастрофа. Возьми еще пирожное.

Лео. Хорошо. Много евреев вернулось, как ты?

Натан. Немного. Но некоторые вернулись. Несколько тысяч евреев вообще не уезжали, а продолжали жить подпольно, с женой или мужем – гоем. Их называли подлодками. Нас слишком мало, чтобы политики с нами считались. У бывших нацистов гораздо больше голосов – может быть, полмиллиона, – и ни одна партия не хочет оттолкнуть их от себя. Защищать права евреев – политически гиблое дело. К нам лучше относились при императоре.

Лео. Почему ты вернулся?

Натан. Кто они вообще такие, чтобы говорить мне, что я здесь лишний? Мы составляли десять процентов Вены и пятьдесят процентов выпускников университета, юристов, врачей, философов, художников, архитекторов, композиторов… Вена без евреев похожа на нафталин в карнавальном костюме. Вот поэтому, а еще потому, что на Гаупталлее цветут каштаны. Это мой город. Я провел год в лагере для беженцев в американском секторе. Но в Америке была квота для таких, как я, – для перемещенных лиц. У всех были свои квоты. А Палестина не принимала евреев, потому что англичане договорились с арабами. А к тому моменту, как Англия переложила палестинскую проблему на плечи ООН и ООН учредила государство Израиль, я был уже в Нью-Йорке, мне было 24 года и я занимался математикой в Сити-колледже. Моя сказочная жизнь. Я вернулся в 1949 году. Орсон Уэллс поднимался на чертовом колесе, а гроб Теодора Герцля откопали для перезахоронения в Иерусалиме.

Лео. Ты навсегда вернулся?

Натан. Сложно сказать. Австрия официально ни в чем не виновата. Исступленные толпы, приветствовавшие Гитлера, не виноваты. Половина надзирателей в лагере были австрийцы – невинные жертвы. Государственный договор всех устраивает. Австрия теперь на линии фронта холодной войны. Так что американские доллары держат нас на плаву. У Демеля снова подают пирожные и кофе. Новый оперный театр открывают премьерой «Фиделио», которой дирижирует бывший нацист. Антисемитизм – политический факт. Он пока не стал партийной платформой – для этого еще рановато, – но когда станет, найдется достаточно австрийцев, которые за нее проголосуют.

Лео. Это не может повториться, Натан.

Натан. Я полагаюсь на твой опыт. Извини, тетя Роза говорила мне, чем ты занимаешься в Англии, но я забыл.

Лео. Особенно ничем. Пишу забавные книжки. Две написал. Короткие, но забавные. Или не забавные, но короткие. Как бы то ни было, всем понравилось. И еще я выступаю. На обедах. Десять гиней за речь. Но в Вене я принимал участие в публичной дискуссии британских юмористов – спасибо Британскому Совету.

Натан. Да, тетя Роза видела объявление в газете.

Лео. Точно. По-моему, прошло неплохо.

Натан. Она мне позвонила после этого: «Я нашла сына Нелли!»

Лео подходит, чтобы предложить Натану пирожное.

Да, она расстроена.

Никто не рождается в восемь лет.

Жизнь Леонарда Чемберлена – это продолжение жизни Лео Розенбаума. Его семья – это твоя семья. Но ты живешь так, как будто у тебя нет истории, так, как будто ты не отбрасываешь тени. Ты спрашивал, почему Якоб покончил с собой? Потому что он считал, что не имел права оставаться в живых, когда столько людей погибло.

Натан не обращает внимание на тарелку, но рассматривает руку Лео, осторожно распрямляя кожу между большим и указательным пальцами.

Ты знаешь, откуда у тебя этот шрам? Ты порезался о разбитую чашку. Твой двоюродный дедушка Эрнст, отец тети Розы, мой дед, чудесный Эрнст, врач в семье, зашил рану. (Пауза.) Помнишь?

Пауза продолжается. Лео кивает.

(Мягко.) Я не хочу пирожное.

Лео ставит тарелку обратно. Садится.

Это ничего, Лео.

Лео начинает беззвучно плакать. Натан ждет.

Ты помнишь разбитую чашку?

Лео кивает.

Это был твой последний день в этой комнате.

Лео кивает. Он что-то произносит.

Что?

Лео. Колыбель для кошки.

Натан (обрадован). Колыбель для кошки! Ты меня помнишь?

Лео отрицательно качает головой.

Это твой дедушка нас научил. Я до сих пор играю в колыбель для кошки, только теперь я это называю динамической системой. Я любил твоего дедушку Якобовица. Он немного тронулся в конце, но он продолжал учить меня математике, пока его не забрали годом позже. Он был в отчаянии, потому что ему казалось, что он разгадал гипотезу Римана, но только в уме, а карандаша к тому времени уже ни у кого не было.

Роза входит с большим листом бумаги, формата А3, на котором она нарисовала семейное древо. Она отдает его Лео.

Роза. Я нарисовала нашу родословную, чтобы ты взял с собой.

Лео. Спасибо.

Она замечает перемену в Лео и вопросительно смотрит на Натана.

Натан. Мы обменивались воспоминаниями.

Роза. Ах. И какое твое самое первое воспоминание, Лео?

Лео. Простите меня, тетя Роза.

Роза. Уж скорее я должна просить прощения. Прости, Натан.

Натан. Не надо.

Роза (Лео). Была встреча представителей множества стран на Женевском озере. Проблема беженцев. Америка всем объяснила, что для австрийских евреев существует квота и она не может быть превышена. И я виновата. Я так долго получала семейную визу для Розенбаумов, что к тому моменту, как ее выдали, Германия уже напала на Польшу и нацисты закрыли границу. После этого ни один еврей не выехал с территории Австрии, кроме как в вагонах для скота. Но выяснилось, что квота так и осталась неисчерпанной. Число евреев, приехавших в Америку, было на тысячи меньше, чем устанавливала квота.

У Натана вырывается лающий смех.

Натан. Если тебе не кажется это смешным, ты даже понятия не имеешь…

Его смех сменяется агонией. Он начинает выть. Лео не знает, как реагировать.

Роза курит и бесстрастно наблюдает за Натаном.

Роза. Правильно. Я психоаналитик венской школы по Фрейду. У меня кабинет в лучшей части Манхэттена – на что мне жаловаться?

(Обращаясь к Лео, просветленно.) Первое мое воспоминание – это самое стыдное, что со мной было. Хуже ничего быть не могло. Я забыла, куда я спрятала афикоман.

Лео не понимает.

1900

Роза – маленькая девочка – молниеносно пробегает через комнату, рыдая от стыда. В следующее мгновение комната заполняется собравшимися на Седер гостями. Все в праздничном настроении и увлечены поиском куска мацы, который спрятала Роза.

Эрнст. Ваше здоровье!

Осматривается.

В доме родителей Вильмы это делали иначе. И как теперь быть?

Салли ловит Розу и удерживает ее.

Салли. Подумай!

Роза рыдает. Все остальные члены семьи ищут, пока она рыдает.

У Гретль, которая принимает участие в общих поисках, рождается собственный план.

Поисковая группа. …Кто-нибудь видел, куда она пошла? – Спорю, что она спрятала его в коробке для сигар – (Салли) Что же теперь делать? Что же теперь делать? – (Паули) Роза, не плачь – посмотрите в комоде – посмотрите в книжном шкафу – (Якоб) Роза, а точно в этой комнате? – Может, она ее съела! —

и так далее, пока Гретль не перекрикивает всех. Она держит в руках кусок мацы.

Гретль. Вот он!

Всеобщая радость. Роза перестает рыдать.

Поисковая группа. Ура! – Молодец, Гретль! – А где он был? – Садитесь все за стол! – Куда она его спрятала? – Теперь вспомнила?

Герман все понимает.

Герман (только Гретль). Еще одно чудо.

Гретль. Ах, Герман! Мне так нравится Cедер! Почему ты мне раньше не говорил – это же праздничный ужин!

Паули. Это всего лишь означает, что ты отлично придумала, куда его спрятать, Роза.

Ханне требуется передышка. Когда обед возобновляется, она садится к инструменту и обнаруживает кусок мацы под крышкой рояля. Она находит это забавным, отбрасывает мацу в сторону и начинает тихо играть.

Гретль. Ханна, сыграй вальс!

(Герману.) Потанцуем?

Герман. Не сейчас.

Для Розы, Натана и Лео время не останавливается. Лео изучает семейное древо.

Роза. Эмилия умерла в своей постели.

Лео. Герман – самоубийство.

Роза. Песах, 1939.

Лео. Гретль?

Роза. Рак. Декабрь 1938.

Лео. Ева.

Роза. Бухенвальд.

Лео. Людвиг.

Роза. Штайнхоф.

Лео. Вильма.

Роза. Она умерла.

Лео. Эрнст.

Роза. Аушвиц.

Лео. Ханна.

Роза. Аушвиц.

Лео. Курт.

Роза. Дахау.

Лео. Якоб.

Роза. Самоубийство, 1946.

Лео. Паули.

Роза. Верден.

Лео. Нелли. Блиц.

Арон.

Роза. Артиллерийский обстрел, Вена.

Лео. Салли.

Роза. Аушвиц.

Лео. Захария.

Натан. Марш смерти.

Лео. Мими.

Роза. Аушвиц.

Лео. Белла.

Роза. Аушвиц.

Лео. Гермина.

Роза. Аушвиц.

Лео. Хейни.

Роза. Аушвиц.

Пауза. Лео складывает лист бумаги. Ханна продолжает играть, в то время как Роза, Лео и Натан рассаживаются так, как будто они слушатели. Затемнение.

Персоналии и события, упоминаемые в тексте пьесы[3]

1899 (сцены 1–6)

1848–1916 Правление императора Австро-Венгрии Франца Иосифа I. Император был известен своим неприятием антисемитизма и благосклонным отношением к евреям, что снискало ему огромную популярность в их среде. До «эмансипации» Франца Иосифа венские евреи должны были жить в пределах Леопольдштадта, доступ к образованию был ограничен. После 1867 года евреи были уравнены в правах со всеми остальными подданными, им был открыт доступ к любым должностям в армии и государственном аппарате. К 1920 м годам в Вене проживала третья по величине еврейская община Европы.

1862–1931 Артур Шницлер – австрийский писатель и драматург. Родился в состоятельной еврейской семье в Вене, до переезда в более престижный район семья жила в Леопольдштадте. Учился на медицинском факультете Венского университета, работал ассистентом врача-психиатра. Был близко знаком с Зигмундом Фрейдом и Теодором Герцлем (об обоих см. ниже), входил в литературное сообщество «Молодая Вена».

Творчество Шницлера – яркий пример венского импрессионизма, основные его темы – драмы высшего света и полусвета, эротика и смерть. Автор новелл («Умирание», 1894, «Прощание», 1896), романа «Путь на волю» (1908).

Из-за двух своих произведений Шницлер был судим: за оскорбление армии в новелле «Лейтенант Густль» (1901) и после постановки пьесы «Хоровод», воспринятой частью публики как порнографическая. Шницлер был объектом антисемитских нападок, хотя в целом пользовался огромной популярностью, произведения ставились и переводились на разные языки.

После прихода к власти нацистов книги Шницлера были запрещены.

1860–1911 Густав Малер – австрийский композитор и пианист еврейского происхождения. Перед тем как стать главным дирижером венской Придворной оперы (1897), был вынужден принять христианство.

1900 Всемирная выставка в Париже.

Венский филармонический оркестр под управлением Густава Малера выступал на выставке в парижском Трокадеро. Выступления не пользовались успехом, залы пустовали, оркестр понес убытки, чтобы вернуть музыкантов домой, Малер обратился за помощью к Ротшильдам.

1902 Малер женился на Альме Шиндлер (1879–1964), дочери художника Эмиля Шиндлера. При этом Альма не скрывала своих вполне антисемитских убеждений. Первой любовью Альмы был австрийский художник Густав Климт (1862–1918), за которого она едва не вышла замуж.

1900–1907 Густав Климт создает настенные росписи для трех факультетов Венского университета – философского, медицинского и юридического («Факультетские картины»): «Жутковатые образы Климта будоражат воображение – нагие мужчины и женщины, плывущие в забытьи сквозь потустороннюю пустоту. На самом деле ему заказывали „Триумф света над тьмой“ – ведь философский факультет покровительствовал научным институтам. Поэтому ожидалось, что художник создаст полотно, полное оптимизма и прославляющее прогресс. А Климт выразил собственную реакцию – сродни контузии – на страшный урок, который преподает любая научно-техническая революция: человек отнюдь не есть мера всех вещей. Человечество зародилось в огромном и абсолютно чуждом мире по чистейшему капризу судьбы» (Зигмунд, 101–102). Разразился скандал – общественность была возмущена интерпретацией художника, собирались подписи под петицией против его работы. Климт вернул аванс за работу и больше не брал госзаказов. Сами росписи были уничтожены в конце Второй мировой войны войсками СС, покидавшими Вену.

1900 На Втором конгрессе математиков в Париже выдающийся немецкий математик Давид Гильберт предложил слушателям 23 темы, которые должны привлечь внимание ученых в грядущем столетии. Под номером восьмым значилась гипотеза Римана.

1859 Немецкий математик Бернхард Риман (1826–1866) представил работу «О числе простых чисел, не превышающих данной величины», в которой была сформулирована гипотеза: «Все нетривиальные нули дзета-функции имеют вещественную часть, равную одной второй». Несколько десятилетий догадка Римана не привлекала внимания математиков, зато позднее ситуация кардинальным образом изменилась: она «оставалась навязчивой идеей в течение всего ХХ столетия и остается таковой по сей день, отразив к настоящему моменту все без исключения попытки доказать ее или опровергнуть» (Дербишир, 14).

1896 В Вене вышла книга Теодора Герцля (1860–1904) «Еврейское государство. Опыт современного решения еврейского вопроса». Герцль – писатель, журналист, юрист, основатель сионистского движения, провозвестник создания еврейского государства. Родился в нерелигиозной еврейской семье в Будапеште, во время учебы в гимназии страдал от антисемитизма окружения. Учился на юридическом факультете Венского университета, но отказался от карьеры юриста. Работал корреспондентом в Париже, после начала «дела Дрейфуса» (1894–1906) отверг идею ассимиляции евреев в пользу исхода и создания еврейского государства, в которое организованно должны переселяться еврейские диаспоры. Еврейское государство, по мысли Герцля, должно быть создано при участии великих держав. Довольно быстро план был конкретизирован – государство должно быть создано на территории Палестины (Эрец-Исраэль), что положило начало сионистскому движению.

1897–1910 Бургомистром Вены был Карл Люгер (1844–1910), основатель Христиан-ско-социалистической партии. Люгер был известен своим консерватизмом, приверженностью церкви и антисемитизмом. После победы его партии на выборах в Городской совет император Франц Иосиф противился назначению Люгера бургомистром, но в итоге тот все же получил пост и стал, по мнению венцев, лучшим градоначальником: при нем развивалась транспортная сеть, создано газовое хозяйство, модернизирован водопровод, расширялись парки и зеленые насаждения. «Люгеру принадлежит высказывание, часто приписываемое любившему повторять эту сентенцию Герману Герингу: „Кто здесь еврей, решаю я!“» (Шимов, 63), так как, несмотря на декларируемый антисемитизм, Люгер поддерживал отношения с рядом состоятельных еврейских семейств и в целом права евреев в городе не нарушались.

1924 (сцена 7)

1918–1938 Существование Австрийской (Первой) Республики, образованной на руинах монархии Габсбургов, от которой по итогам Первой мировой войны и установления Версальско-Вашингтонской системы международных отношений отделились Венгрия, Чехословакия, Югославия (Королевство сербов, хорватов и словенцев), Румыния. В этих новых государствах осталось многочисленное немецкоязычное население, которое отныне становилось разделенным национальным меньшинством.

В свою очередь, Австрийская Республика, новое государство, возникшее волею внешних сил, переживало глубокий кризис идентичности («Республика, которой никто не хотел»).

На этот же период пришелся феномен Красной Вены, когда в результате свободных выборов к власти в старой столице пришли социал-демократы. Социалисты проводили активную жилищную политику, реформировали здравоохранение. Тогда же Венский университет переживал свой очередной расцвет, в частности, образовался и вел свою деятельность Венский философский кружок.

1856–1938 Зигмунд Фрейд – австрийский психиатр, основатель психоанализа, автор множества работ.

Родился в Чехии в небогатой еврейской семье. Учился в Венском университете на медицинском факультете, работал врачом-неврологом, затем занялся психиатрией.

1885 В 1885 году стал приват-доцентом Венского университета, развивал свой психоаналитический метод, издавал книги («Толкование сновидений», 1899, «О психоанализе», 1910, «Тотем и табу», 1913), выступал с лекциями в Европе и США, где его теория стала особенно популярна и востребованна. При этом академическая карьера Фрейда развивалась очень медленно и с большими трудностями: этому способствовал явный антисемитизм среды (с ним Фрейд столкнулся еще во время учебы в университете) и неоднозначная репутация самого Фрейда, чей метод многие критиковали и считали ненаучным. Однако к профессорскому званию Фрейд скорее стремился, так как оно давало престиж и более стабильный доход.

1902 Благодаря протекции бывшей пациентки Фрейд получил звание экстраординарного профессора, которое не оплачивалось и не предполагало обязательной преподавательской нагрузки, хотя Фрейд до Первой мировой войны по своей инициативе читал лекции дважды в неделю.

1910 Консультирует Густава Малера (о нем см. выше) в связи с семейным кризисом в отношениях с женой.

1919 Получил должность ординарного профессора Венского университета. Это произошло тогда, когда зарубежная слава Фрейда, по его собственным словам, намного превосходила его известность внутри Австрии[4].

1938 С приходом к власти нацистов работы Фрейда были запрещены, книги повсеместно уничтожались. После аншлюса (см. далее) уже глубоко больной Фрейд с семьей покинул Австрию. В следующем году скончался в Лондоне.

1917 Британский министр иностранных дел Артур Бальфур в письме лорду Лайонелу Уолтеру Ротшильду, предводителю еврейской общины Британии и деятелю сионизма, от имени правительства выразил «сочувствие» идее создания еврейского государства в Палестине при условии, что права и условия жизни местных нееврейских общин не будут нарушены. В следующем году Декларацию Бальфура поддержали Франция, Италия и США, что вызвало мощную волну иммиграции евреев в Палестину.

1920 На международной конференции в Сан-Ремо Декларация Бальфура была принята союзниками как основа урегулирования ситуации в Палестине.

Возобновление Зальцбургского музыкального фестиваля уже в республиканской Австрии, прежде фестиваль был важнейшим событием в культурной жизни Австро-Венгерской монархии.

1938 (сцена 8)

1934 Февральское восстание в Австрии, во время которого столкнулись боевики группировки социалистов и ультраправых консерваторов. Столкновение было вызвано репрессиями захвативших власть правых по отношению к левым политикам и организациям, парламентским кризисом, введением цензуры и гос-контроля над экономикой. Также были запрещены шутцбунд (боевая организация социал-демократов) и Коммунистическая партия. Католическая церковь активно поддержала курс новой власти, с которой вскоре заключила конкордат. На стороне консервативной власти выступили армия и полицейские части.

Карл-Маркс-Хоф – здание-символ Красной Вены, протянувшееся на сотни метров вдоль Дуная, «архитектурная метафора классовой борьбы». Около 350 членов шутцбунда держали оборону в здании и вынуждены были сдаться после применения артиллерии.

Жертвами кровопролитных беспорядков в разных городах Австрии стали сотни человек. Многие социалисты бежали за границу.

1938 Аншлюс – аннексия Германией Австрии, состоявшаяся в нарушение условий мирных соглашений по итогам Первой мировой войны: согласно Сен-Жерменскому мирному договору между Антантой и Австрийской Республикой (1919) и Версальскому мирному договору (1919) с Германией объединение Германии и Австрии было запрещено.

Аншлюс Австрии был частью программы Гитлера по «собиранию немецких земель и воссоединению немецких народов». Германия планомерно готовилась к осуществлению аннексии: внутри Австрии агрессивно работала немецкая пропаганда, вермахт превосходил силы австрийской армии, Гитлер сумел договориться с Муссолини, Англия и Франция продолжали политику невмешательства. В марте немецкие войска вошли в Вену, вскоре туда же прибыл Гитлер. Австрия стала провинцией Третьего рейха под названием Остмарк. В апреле под тотальным контролем властей в Германии и Австрии был проведен формальный плебисцит о воссоединении, результатом которого стало почти стопроцентное одобрение свершившегося факта.

1955 (сцена 9)

1945 После окончания войны в Австрии была провозглашена Вторая республика, первые десять лет существования которой пришлись на оккупационный режим, установленный союзниками. Австрия была поделена на американскую и советскую зоны, местные власти работали в тесном взаимодействии с оккупационными администрациями, отношение которых в целом отличалось от ситуации: например, в Германии Австрия считалась освобожденной, а не занятой территорией.

Первое послевоенное коалиционное правительство Австрии сформулировало принцип пропорциональной демократии, при котором большинство не может отстранить меньшинство от власти и захватить контроль над всеми ее ветвями. Так был учтен печальный опыт Первой Республики.

1955 Во дворе Венского университета установлен бюст Зигмунда Фрейда работы скульптора Кёнигсбергера, подаренный его соратником и биографом Эрнестом Джонсом.

Советские и американские войска покинули территорию Австрии.

Сноски

1

Книга, которую он держит в руках, – пьеса Артура Шницлера «Хоровод» (1896–1897). Пьесу обвиняли в порнографии. – Прим. перев.

2

Художественная вольность. На самом деле Эвианская конференция проходила на четыре месяца раньше, с 6 по 16 июля.

3

Пояснения в таблице иногда даны не в строго хронологическом порядке, а в соответствии с очередностью упоминания в тексте. – Здесь и далее – прим. сост.

4

Таким образом, фраза “самый знаменитый доктор, а его до сих пор не сделали профессором” (о Фрейде) содержит неточность.

Content

Том Стоппард
Леопольдштадт

От переводчика

Действующие лица

Сцена 1

Сцена 2

Сцена 3

Сцена 4

Сцена 5

Сцена 6

Сцена 7

Сцена 8

Сцена 9

Персоналии и события, упоминаемые в тексте пьесы

1899 (сцены 1–6)

1924 (сцена 7)

1938 (сцена 8)

1955 (сцена 9)

Сноски