Анна Субин

Случайные боги. О людях, невольно ставших божествами

Anna Della Subin

Accidental Gods: On Race, Empire, and Men Unwittingly Turned Divine

© 2021 by Anna Della Subin

© В. М. Липка, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Посвящается Исмаилу и Хуссейну

Я не бог.

Хайле Селассие I

Я не бог.

Махатма Карамчанд Ганди

А что же такое этот Бог?

Я спросил землю, и она сказала: «это не я»; и все, живущее на ней, исповедало то же.

Блаженный Аврелий Августин, «Исповедь»

Первые ритуалы

Стать божественным человечеству в самом начале предложил змей. «Быть вам богами», – предрек он, пока запретный плод ждал. В мир пришли мудрость, стыд и печаль, но кто может сказать, приблизился ли человек хоть немного к божественности и благочестию? Вновь это проклятое создание, обреченное пресмыкаться, явилось к святому Павлу, выброшенному на остров после кораблекрушения. Змей укусил апостола за руку в тот самый момент, когда тот собрал немного хвороста разжечь костер. Глядя на незнакомца, местные аборигены ждали, что он вот-вот упадет замертво, и полагали, что такая судьба могла быть уготована только убийце. Но когда увидели, что аспид не причинил Павлу никакого вреда, объявили его богом. С ним это было уже не впервые: во время его странствий, когда он проповедовал слово Божье, какой-то калека, неспособный даже шагу ступить, вдруг вскочил на ноги и пошел. Узрев это, окружающие посчитали Павла Меркурием, его спутника Варнаву Юпитером и закричали: «К нам в человеческом обличье спустились боги». Какой-то жрец собрался принести в жертву быка. Однако апостолы лишь разорвали на себе одежды, бросились в гущу толпы и закричали: «Мужи! Что вы это делаете? И мы – подобные вам человеки». Таким образом, слова змея, облаченные в новую оболочку, создали очередную ловушку. Можно приобрести форму и цвет бога, можно стать властным, жестоким и глухим к мольбам, как бог, а можно просто оказаться в нужное время в нужном месте. Ошибки случаются всегда.

* * *

В 307 г. до н. э. на горизонте, вынырнув из-за границы между небом и землей, появился флот. Приняв его за корабли своего собственного царя, жители Афин опустили щиты и позволили иноземному завоевателю войти в Пирейский порт. Командующий флотом, Деметрий Полиоркет, на берег не сошел, но обнародовал прокламацию, в которой пообещал вернуться, освободить город, восстановить в нем власть народа, и отплыл обратно. А когда через несколько месяцев возвратился и захватил Афины, вдруг обнаружил, что его чествуют как божество. Вдоль улиц выстроились толпы народа с гирляндами в руках. Когда мимо них проезжал новый бог, его приветствовали криками и танцами, распевая гимн, дошедший до нас благодаря историку Дуриду Самосскому:

Другие боги обитают далеко-далеко.

Может, у них нет ушей,

А может, им нет до нас никакого дела,

Но ты здесь, и мы видим тебя вживую,

А не высеченным из дерева или камня.

Видим – и молимся тебе (1).

Другие боги спали, но Деметрий стоял перед ними во плоти и крови. Отличался красотой и смеялся тоже как бог. Сиял как солнце в окружении свиты блистательных звезд. В отличие от безжизненных деревянных и каменных истуканов Деметрий демонстрировал редкую энергию и способность претворять в жизнь перемены. В том месте, где ступила его нога, когда он сошел с колесницы, воздвигли алтарь. В недавно построенных храмах Деметрия жрецы, кутаясь в облака ладана, то и дело поднимали в честь Спасителя чаши с вином. Покорителя стали осаждать мольбами и просьбами, в первую очередь прося установить мир. «Деметрий и сам при виде всего этого диву давался», – рассказывал впоследствии государственный муж Демохар, отмечая, что если некоторые аспекты поклонения ему Деметрия веселили, то другие смущали и доставляли мучения. Особенно бесцеремонное возведение храма в честь его возлюбленной Ламии, славившейся своей легендарной красотой.

Для древних греков мысль о том, что человек может стать богом, пусть даже сам того не желая, была делом совершенно естественным и в высшей степени логичным. Землю и обитель богов связывали самые тесные отношения. Поэт Гесиод в своей «Теогонии» воспевал рождение богов в рамках генеалогии, тесно переплетавшейся с человеческой. Говорил о смертных, впоследствии ставших демонами; о божественных духах; о полубогах, появившихся на свет в результате смешанных браков; о богоподобных людях или героях, почитаемых за их деяния. Философ Эвгемер (2) утверждал, что обнаружил на затерянном в море острове золотой столб с высеченными на нем датами рождения и смерти бессмертных обитателей Олимпа. В соответствии с его гипотезой, изначально все боги были людьми и жили на земле, хотя происхождение никоим образом не посягало на их космическую власть и не лишало даже малой толики божественности. Их ряды пестрели воителями и мыслителями, от спартанского военачальника Лисандра до философа-материалиста Эпикура (3), уподобленного богам после смерти. В своих «Сравнительных жизнеописаниях» биограф Плутарх отмечал, что у некоторых древних, давно утвердившихся богов новичок Деметрий явно вызывал раздражение. Ураган изодрал на этом выскочке священное одеяние, из-за жуткого мороза ему пришлось остановить праздничное шествие, а его алтарь обвили устрашающие побеги редкой в тех краях цикуты [1].

Когда в Древнем Риме обожествление с помощью официального декрета превратилось в средство, позволяющее узаконивать политическую власть, границы между небесами и землей стал контролировать Сенат. Основываясь на греческих традициях уподобления богам, римляне добавили новую доминанту в виде протокола, обрядов и ритуалов, оказывающих влияние на изменение статуса с человеческого на божественный. В благодарность за завоевательные походы Сенат обожествил Юлия Цезаря (4), предприняв ряд действий, наделяющих его правами живого бога, в том числе построив за государственный счет храм и даровав привилегию носить пурпурную мантию Юпитера. И хотя, с одной стороны, верховный орган таким образом вроде бы наделил его абсолютной властью, с другой – подобная мера позволяла ему эту власть контролировать, что сам Цезарь прекрасно понимал. Уподобив могущественного человека богу, его вполне можно связать по рукам и ногам, а Сенат, возвысив Юлия до ранга Юпитера, заодно установил перечень свойств характера и добродетелей, которыми должен обладать бог (5). В своих речах сенаторы всячески умаляли его склонность повелевать другими, но превозносили до небес милосердие и благородство, выставляя их качествами, определявшими Цезаря в ипостаси бога. В роли новоявленного божества Юлий, дабы соответствовать новой сути, должен был прощать политических врагов и уважать республиканские институты Рима. На Капитолийском холме Сенат установил каменного Юлия с земным шаром у его ног, но, по свидетельству государственного мужа Кассия Диона, тот распорядился убрать из надписи на нем слово «полубог». Цезарь чувствовал, что уподобление богу по велению государства – как благословение, так и проклятие.

Вскоре после возведения в ранг бога Юлия убили, нанеся двадцать три удара кинжалом, и к власти пришел Октавиан, ставший первым императором Рима Августом, но ни он, ни его преемники на этом посту отнюдь не стремились превратиться в живых богов (6). Божественность приобрела зловещий окрас смерти – в силу либо человеческой зависти, либо причин более экзистенциального характера. Август заблокировал строительство посвященного ему мавзолея «Августеум», Клавдий запретил проводить в свою честь ритуалы с жертвоприношениями, а Тиберий отказывался от любых портретов, разве что их располагали как можно дальше от изображений богов. Веспасиан отвергал любые притязания на его божественность, которую признавало даже царство зверей – по одной из легенд, вырвавшийся из ярма бык вторгся в трапезную императора и распростерся у его ног. Когда тот или иной император умирал, его преемник проводил узаконенный государством ритуал превращения покойного в божество. На погребальном костре сжигали восковую статуэтку, из пламени в небо взмывал орел (7) – крылатым Хароном, переносившим усопшего на небеса. Факт смерти никоим образом не подрывал претензии политика на бессмертие. Кончина представлялась лишь избавлением от телесной оболочки, наподобие того, как сбрасывает старую шкуру змея.

В качестве инструмента управления государством уподобление божеству консолидировало политические династии, но зачастую также служило выражением скорби и любви (8) в тех случаях, когда человек умирал неожиданной, трагической смертью. Император Адриан уподобил богам свою жену и тещу, но наивысшую небесную участь уготовил своему юному возлюбленному Антиною, утонувшему в Ниле при невыясненных обстоятельствах.

Когда Юлию Друзиллу в возрасте двадцати двух лет подкосил вирус, ее брат Калигула, во всем склонный к максимализму, провозгласил ее Пантеей, т. е. «богиней всех богов». В 45 г. до н. э., через месяц после родов, скончалась дочь Цицерона Туллия, и осиротевший оратор, преисполненный решимости превратить ее в богиню, задействовал для решения этой задачи весь свой недюжинный ум (9). Дабы поставить общество в известность о новом божестве, он решил выстроить ей усыпальницу и поручил одному из архитекторов подготовить соответствующий проект. Вместе с тем сенатор зациклился на вопросе оптимального расположения святилища, без конца размышлял о том, где его лучше разместить – в стенах дома или на улице, и беспокоился, кто же в будущем станет собственником этой земли. Изводил себя мыслями о том, как лучше всего преподнести Туллию Риму, дабы снискать расположение как бессмертных богов, так и вполне смертного общественного мнения. «Что бы ты ни думал об этом плане, покорнейше прошу тебя меня простить…» – писал он в письме одному из друзей, вслух задаваясь вопросом о том, не станет ли ему от этого странного начинания только хуже. Но в случае с Цицероном, вышедшим в своей скорби за любые человеческие рамки, стремление оказалось неуемным. Уподобление дочери богине для него было чем-то вроде утешения.

Век, определивший новый отсчет времени (10), начался с человека, который, по всей видимости, лишь по чистой случайности стал божеством. Поскольку самые первые Евангелия были написаны спустя десятилетия после его смерти на Голгофе, и даже свет не может разогнать тьму гробниц прошлого, разглядеть его в деталях сложно. Ученые, пытающиеся определить, какое место в истории занимал этот диссидентствующий проповедник из Назарета, решительно бросивший вызов римским правителям и богам, установили его причастность к политике тех дней. Вместе с Иоанном Крестителем он практиковал обряд крещения на берегах реки Иордан, называя его избавлением от греха и кабалы империи, которая на тот момент оккупировала Иерусалим. Подобно многим другим своим современникам Иисус предрекал апокалипсис, утверждая, что действующий мировой порядок с его угнетением и несправедливостью скоро падет и сыны Израилевы восстановят свое царство. За это пророчество его и арестовали, обвинив в государственной измене. При этом исследователи в целом согласны с тем, что в Евангелии от Марка, наипервейшем письменном источнике, Иисус никогда не претендовал на божественность, не называл себя ни Богом, ни Его Сыном. В священных писаниях более раннего периода в ответ на вопросы о том, можно ли считать его мессией и помазанником божьим, он постоянно уклонялся, отмахивался и открещивался от этого титула, а мессией всегда называл кого-то совсем другого, чье время еще не пришло. Одновременно с этим без особой охоты творил чудеса, то и дело почти упуская поводья нарратива из рук. Марк говорит, что, исцелив глухого, Он «повелел им не сказывать никому, но, сколько Он ни запрещал им, они еще более разглашали».

В последовавшие за его распятием десятилетия, когда были написаны и распространены первые Евангелия, уподобление римских императоров богам приобрело столь рутинный характер, что Веспасиан, лежа в 79 г. н. э. на смертном одре, смог язвительно заметить: «Ничего себе, я, кажется, становлюсь богом». Отказывая в почтении боготворимым римским диктаторам, ранние христиане лишали их дарованных им титулов «Бога», «Сына Божьего», «Господа» (11), «Божественного спасителя», «Искупителя» или «Освободителя», наделяя ими человека, которого Рим казнил как преступника. В Писании апостола Павла, ярко живописующем образ воскресшего Христа, Иисус выступает в роли космического существа совершенно нового вида – вечного Сына Божьего. Если языческие политики возносились на небеса, круто взмывая на крыльях орла, то Иисус попросту сам спустился оттуда на землю, по словам Павла, вселившись в тело крестьянина (12). Павел хоть и пришел в ужас, когда его по ошибке приняли за языческого бога, но все же проповедовал мистическую возможность, позволяющую всему человечеству разделить божественность Христа. Возвысившись над земной политикой, этот диссидент превратился в божество, которое превзошло всех божков Рима. Когда Всемогущий облек его в плоть, Иисус стал силой, способной завоевать империю – что в итоге и случилось. По Евангелию от Иоанна, написанному одним из последних, накануне своего распятия Христос сравнивал себя со змеем сродни тому, которого Моисей закрепил на шесте, когда Бог приказал ему спасти от мора народ. По примеру этой рептилии, Иисус указывает путь к божественности, свернувшись клубком внутри каждого из нас. Во II веке существовала секта офитов (13), которая поклонялась Иисусу в образе змея, ссылаясь на то обстоятельство, что на этих пресмыкающихся чем-то похожи человеческие внутренности. Существуют письменные свидетельства того, что во время причастия они запускали на стол змею, которая сворачивалась кольцами вокруг буханки хлеба. К III веку греческий неофит Климент Александрийский смог заявить, что «божественностью теперь в равной степени пропитано все человечество». Всем последователям учения Христа предстояло «быть сотворенными по образу и подобию учителя – стать земным богом во плоти» (14). Богословы неистово спорили по поводу самой возможности теоза, то есть превращения в Бога, – сам термин был придуман специально для того, чтобы не путать его с апофеозом (15), что в переводе с греческого означает обожествление в языческом понимании этого слова. Во II–III веках среди христиан повсеместно бытовало мнение, что у каждого человека где-то есть божественный двойник, этакий близнец (16), с которым когда-нибудь можно будет встретиться.

В 325 г. н. э. император Константин созвал Никейский собор, собрав на него две тысячи епископов, чтобы впервые за все время официально определить божественную природу Христа. К числу тех, кто отстаивал представления о нем как о Сыне Господнем, сотворенном Им самим, представляющем собой само совершенство, но в определенной степени все же остающимся человеком, принадлежали и епископы, считавшие его воплощенным Словом, равным Богу-Отцу и состоящим из той же субстанции, что бы эта субстанция собой ни представляла. Все остальные гипотезы о сущности Христа объявили еретическими, а евангелия, выходящие за рамки этих представлений, теперь основополагающих, подверглись уничтожению. Решения Никейского собора упразднили бытовавшие до этого представления о божественности как о некоем подобии жизни простого смертного. Работы таких богословов, как Августин, формировавших христианские каноны в последующие столетия, еще больше углубили пропасть между человеческим и божественным началами.

Хотя мистики, может, и стремились к единению с божественным, что явно проглядывает в их метафорах, сама мысль о том, что человек может стать истинным божеством, стала абсурдной. Теологи стояли на том, что мы совсем не такие, как Бог, отчетливо проводя грань между Ним и его творениями. Вразрез с языческой доктриной о родстве между божественным началом и земной жизнью, со всеми ее тленом и суетой, христианское учение установило непреодолимое расстояние между подлунным миром и небесами. «Я спросил море (17), бездны и пресмыкающихся, живущих там, и они ответили “мы не бог твой”, – пишет в своей «Исповеди» Августин. – И сказал всему, что обступает двери плоти моей: скажите мне о Боге моем – вы ведь не бог, – скажите мне что-нибудь о Нем».

* * *

Моя история начинается огоньком, мерцающим во тьме на далеком, чужом берегу.

Он был «похож на маленькую восковую свечу (18), свет которой то поднимался, то опускался», – записал моряк, после пяти недель в открытом море узрев сушу, а на ней костер. А когда днем его корабль встал на якорь, на песчаном берегу собрались толпы любопытных аборигенов. 14 октября 1492 года Христофор Колумб записал в своем дневнике, что «когда они бросились в море и подплыли к нам, мы поняли, что они спрашивают нас, не явились ли мы к ним с небес», хотя не знал из их языка ни единого слова. «Один их старик поднялся на борт, другие громко кричали ему… посмотреть на посланцев небес». Адмирала окружили несколько сот человек, умоляя взять их на корабль, полагая, что боги вскоре вернутся на небо. Неделю спустя Колумб записал, что его опять чествовали как бога, теперь уже на острове с таким количеством попугаев, что они буквально застили небо. «Для аборигенов, уверенных, что мы спустились с небес, наше прибытие стало невероятным чудом», – говорил он о народе, представители которого носили в носу золотые кольца, на его взгляд огорчительно маленькие.

Намереваясь отплыть в Китай, но в действительности отправившись совсем не туда, адмирал так и не понял, где сошел на берег, и поэтому недооценил размеры моря, которое пересек. Эта его ошибка стала отправной точкой, вплоть до того, что в 1982 году один историк даже написал: «Мы все – прямые потомки Колумба (19), именно с него начинается наша генеалогия, в той степени, в какой слово “начинаться” вообще обладает каким-то смыслом». Встав в начале этой истории на якорь в зеленой лагуне, Колумб впоследствии написал, что убил змею (20). «Ее шкуру я везу Вашим Величествам», – пообещал он Фердинанду и Изабелле это чешуйчатое жертвоприношение. После завоевания новой земли его уподобили богу. На каждом обнаруженном острове его встречали толпы народа, ошибочно принимая за божество, и этот новый клочок земли переходил во владения испанской короны. Зачитав невнятную декларацию, он умолкал, ожидая возражений, которых просто не могло последовать. «Я не встречал ни малейшего сопротивления», – писал Колумб (21).

Я поведаю вам не об одном боге, а о многих.

Расскажу о заблудившихся первопроходцах, о капитанах и воинах, об офицере, умершем на далеком от дома холме. О президентах и премьер-министрах, об антропологах, об оптометристе, о подростке, который пришел искупаться на пляж. Я сложу песнь о самых незначительных божественных воплощениях, о безуспешных религиозных сектах, о пустой преданности и о богах, ставших таковыми лишь на короткое время, да и то не во всем. Хотя мысль о том, что человека можно уподобить богу, может показаться архаичной и непонятной теологической загадкой, этакой мечтой из магического прошлого, за ненадобностью выброшенной за борт, после истории, по общему признанию провозвестившей начало новой эры, стала нарастать настоящая волна канонизаций.

На первом этапе, начавшемся в XV веке, моряки, миссионеры и переселенцы, ринувшиеся по следам Колумба, собрали бесчисленное множество свидетельств того, как европейцев по ошибке принимали за богов – в виде побочного эффекта их миссии, призванной принести аборигенам цивилизацию. На пике имперской эпохи, когда Европа в поиске богатств распространила свое влияние на всю землю, как из рога изобилия посыпались истории о колониальных офицерах, солдатах и чиновниках, которых донимало стремление туземцев поклоняться им как живым божествам, мешавшее надлежащим образом исполнять свой долг. Они удивлялись, что их умерших коллег хоронили в настоящих усыпальницах, а в виде даров клали туда сухари и джин. Когда в XX веке стали набирать силу национально-освободительные движения, пришел черед политиков и активистов, атеистов и модернистов, приходивших в ужас и замешательство, когда их возводили в ранг богов, по той простой причине, что россказни о творимых ими чудесах противоречили их политическим программам. Случайные боги – призраки современности. Он – а это всегда «он» и никогда «она» – вступает в XXI век, озадаченно глядя по сторонам, стремясь к земной власти, но вместо этого, к своему смущению, превращается в божество. Их можно найти на любом континенте, в любой точке земли – во времена колониальных захватов, национально-освободительной борьбы и политических потрясений.

Рассказать о тех, кто по воле случая стал богом, означает поведать о том, как нынешний мир стал таким, каким мы видим его сейчас. После вторжения Европы и христианства на новые берега родилась идея Запада, за которую в следующем столетии отдали жизнь порядка шестидесяти миллионов. В соответствии с современным мифом о сотворении мира открытие Колумба вылилось в великую эпоху исследований и завоеваний, в неустанную поступь просвещения, индустриализации и прогресса. Философы избавили умы от предрассудков, вырвали их из мрака и излили на них ясный свет разума. Более того, даже провозгласили смерть самого Бога. («Кто смоет с нас эту кровь?» (22) – вопрошал Ницше.) Было сказано, что современный век, избавившись от иррационального благоговения прошлого, утратил все былые иллюзии. Идея уподобления богу, сначала преданная анафеме как еретическая, а затем и вовсе объявленная бессмысленной, не обрела места в христианском каноне современного Запада, традиции которого не допускают иного осмысления трансцендентности и образа жизни человека на земле. В то же время так называемая западная мысль, по сути, базируется на двух алтарях – греко-римского классицизма и христианского вероисповедания, в самой основе которых лежит идея превращения человека в божество.

Экзотичные рассказы о вознесении человека на небеса европейские империалисты называли заблуждением примитивных обществ с затерянных в океане атоллов и порождением фетишистского ума. В то же время в сотворении этих легенд участвовали не только островные жители, шаманы и вожди племен, но и сами моряки, солдаты и исследователи, которые впоследствии их до нас доносили. В их повествованиях явственно прослеживается проблема значения: как переводить слово «бог» и какой в него вкладывать смысл? Колонизаторы сами поддерживали эти мифы, считая их полезными в плане легитимизации завоеваний и удержания территорий, так и норовивших от них ускользнуть. Хотя в анналах религии такого рода события могут показаться лишь предметом мимолетного любопытства, я продемонстрирую, что идея превращения человека в бога по воле слепого случая подспудно присутствует в современной расовой концепции, которую мы по ошибке считаем вечной.

Кроме того, я поведаю о том, как новые легенды побеждают старые, приходя им на смену, иными словами, устраивают бунт мифов. С одной стороны, превращенные в богов смертные способствовали сохранению и процветанию империй, но, с другой, сами же их разрушали, провозглашая новые принципы руководства. В XXI веке уподобление человека богу стало формой сопротивления несправедливости и империализму, реакцией на показательную демонстрацию силы государством. Этот прием стал мощным политическим инструментом священной ярости, позволявшим по-новому ответить на спорный вопрос о том, как должен выглядеть бог. Уподобление человека богу теперь выступает в роли вызова: вырвавшись из подземелий анафемы, сотворение богов сегодня представляет собой способ переосмысления политического будущего, борьбы с господством и захвата власти. Заодно случайные боги исцеляют болезни, даруют бездетным детей и управляют погодой.

Эта книга отнюдь не ставит своей целью установить, верят ли вообще в случайных богов. Сама по себе концепция «веры» обладает собственной историей и является не столько универсальной, сколько специфичной для каждого конкретного случая – во многих языках для ее обозначения никогда не было, как нет и сейчас, соответствующего слова. Вместо того чтобы требовать ответа на вопрос, во что в действительности верят люди – потому как этого не может сказать никто и никогда, – давайте лучше спросим себя, почему вообще существуют такие истории, почему их сочиняют и потом без конца пересказывают и какое влияние они оказывают на формирование нашего мира. Давайте разберемся в том, как эти легенды переплетаются друг с другом и переходят из уст в уста, как превращаются в инструмент манипуляций и наживы, как их используют ради вдохновения или разрушения – одним словом, как из этих мифов создают реальность, которую последующие поколения воспринимают в виде непреложной истины.

Для нас священными писаниями стали интервью и дневники, отчеты исследователей и ученых, газетные материалы, телеграммы, фильмы, рукописные проповеди, архивы полиции, судебные протоколы и даже разговоры с богом, когда он выступает в роли друга. Некоторые божества живут по сей день, другие уже умерли. Единого определения божественности или бога у нас попросту нет. Божественное начало существует в виде не столько абсолютного состояния, сколько некоего спектра (23), способного включать в себя целый ряд металичностей (24): живых богов, полубогов, земных воплощений богов, прототипов богов и божественного духа, который вселяется в человека во время транса. Женское божество мы называем богиней, подразумевая, что она в той или иной степени уступает богу. В книге их будет совсем немного, но на этот факт мы обратим особое внимание, рассказав, как полководец, которому поклонялись как богу, стал современным символом мужского начала и образцом для подражания для каждого настоящего мужчины.

Единого метода или набора критериев, позволяющих определить, что человека уподобили богу, либо провести черту между религиозным поклонением и более приземленным человеческим благоговением, не существует в природе. Давайте попытаемся отыскать здесь если не сами определяющие черты религий, то хотя бы ссылки на них: священные тексты, храмы или другие места поклонения, ритуалы, символы, общие убеждения и доктрины. Но попутно спросим себя, откуда эти ингредиенты «религии» вообще взялись, понимая, что в основе ее формирования были боги, ставшие таковыми не по своей воле. Божества, о которых здесь пойдет речь, глубоко современны по своей сути: их божественность основывается на концепциях не столько вечных, сколько современных – в том числе представлениях о религии, расе и поле, – и при этом опирается на новшества в сфере транспорта, связи и ведения боевых действий. Их божественное начало стирает различия между концептуальными мирами, например между религиозным и светским, отчего в мире без иллюзий магия становится неуместной, а приход божества в политику выглядит странным и непонятным насильственным вмешательством. У случайного бога есть своя история – от морского побережья, на которое в 1492 году сошел Колумб, до черных дыр интернета. Историю эту еще только предстоит рассказать.

* * *

Боги появляются на свет из лотосов; из морской пены, похожей на белую кровь; из ушной серы своих старших собратьев – иными словами, из ничего. Рождаются на обеденных столах и в те моменты, когда слишком далеко заходит демонстрация власти. Приходят в этот мир, когда кому-то доводится оказаться не в то время не в том месте. Боги сотканы из неожиданных кончин и несчастных случаев с печальным исходом; одних возносит на небо дым погребального костра, другие ждут в своих могилах, когда им в виде жертвы поднесут сигару. Они становятся божествами в силу непонимания и трудностей перевода. Если, с одной стороны, акт перевода означает перенос слов одного языка в другой, то с другой – это «вознесение на небо без положенной в таких случаях смерти». Боги появляются на свет, когда язык выходит за рамки своих первоначальных намерений. Иногда – в результате чрезмерной любви. В III веке в своих комментариях к Песне песней Соломона богослов Ориген призывал нас «понимать, что человек в силу своей природы обречен всегда что-то любить» (25). Также человек, опять же в силу своей природы, не может не любить сверх всякой меры.

Самый надежный способ установить, что же означает быть человеком, может как раз и заключаться в понимании того, как простой смертный нечаянно, бесславно и помимо своей воли может превратиться в божество.

Раз меня манит змей, за ним я и пойду.

I. Поздняя теогония

Что же касается поколения XX века, то вы даже понятия не имеете, как строятся миры и что служит стимулом для появления королевств.

Фитц Балинтин Петтерсбург, «Королевский пергаментный свиток черного превосходства»

Рай – это человек. Приди в этот мир.

Чарльз Олсон

1. В свете Раса Тафари

«От странной, невиданной рыбы исходит мерцающий зеленый свет», – опубликовал в своей статье «Нэшнл Джеографик». Неустрашимый корреспондент журнала скрючился в батискафе – круглом стальном шаре с иллюминатором, который у побережья Бермуд спустили на тросе на неизведанную ранее человеком глубину. Результаты его наблюдений в морской пучине, опубликованные в июньском номере 1931 года, дополнялись рассказом о коронации африканского короля – диковинке куда более редкой и любопытной. 2 ноября 1930 года состоялась коронация Раса Тафари Меконнена, получившего титул Его Императорского Величества Хайле Селассие I, императора Эфиопии, Короля Королей, Избранника Богов, Побеждающего Льва из племени Иудова. Пышные торжества в Аддис-Абебе продолжались целую неделю. На шестидесяти восьми страницах текста и цветных фотографий журнал живописал, как мировые лидеры и монархи, киносъемочные группы и вожди племен в громоздких головных уборах из львиных грив съехались со всех уголков света в это христианское королевство, лишенное выхода к морю, – последнюю африканскую территорию, не затронутую колонизацией. Из Великобритании прибыл герцог Глостерский, сын короля Георга V, привез в дар корону и скипетр, украденные когда-то в той же Эфиопии, и традиционный английский торт, изготавливаемый по особому рецепту специально для коронаций. Италию представлял герцог Удинский, подаривший аэроплан, Америку – эмиссар президента Герберта Гувера, преподнесший электрический холодильник, пятьсот розовых кустов (1) и полную подшивку номеров «Нэшнл Джеографик».

«Внушительные, богато украшенные двери (2) святая святых медленно отворились, сопротивляясь всей своей тяжестью», – писал дипломат Эддисон Э. Саутард, который, служа генеральным консулом США в Эфиопии, и подготовил для журнала материал о церемонии. На рассвете Побеждающий Лев и его императрица Менен Асфау вошли в тронный зал, озаренный красно-золотистым светом. До этого сорок девять епископов семь дней и семь ночей читали псалмы, разбившись на группы по семь человек, рассредоточенные по семи уголкам собора. Саутард отмечал, что эфиопская королевская династия брала начало из самой тьмы веков – точкой отсчета которых, естественно, «считались времена Великого потопа» – и с тех пор неизменно правила страной. Раса Тафари, генеалогия которого восходила к царю Соломону и царице Савской – по эфиопской версии событий, произведшим на свет ребенка, – намазали семью благовонными маслами, капавшими с его лица и волос. Когда бесчисленный «хор духовников» грянул свою песнь, Тафари Меконнен возвысился над своим титулом рас, обладающим смыслом «главы» или герцога, и взял священное, данное ему при крещении имя Хайле Селассие, в буквальном переводе означающее «Могущество Троицы». После этого ему, как полагается, вручили символы императорской власти: скипетр, державу, инкрустированный драгоценными камнями меч, перстень с бриллиантами, два золотых копья с филигранью, невообразимо длинные пурпурные мантии и сверкающую изумрудами корону. «Ничто не нарушало волнительную торжественность события, разве что надоедливое стаккато круживших в небе невысоко над землей аэропланов, – писал штатный фотограф «Нэшнл Джеографик» У. Роберт Мур, – если бы не они, могло бы показаться, что время вдруг повернуло вспять, возвратившись в эпоху библейских ритуалов».

На улицах, вымощенных недавно новой брусчаткой, утопающих в тени эвкалиптов и тянувшихся по холмам до далекого горизонта, в несметном количестве в ожидании, когда суверен обратится к ним с речью, застыли эфиопские граждане в белых одеждах и с белыми зонтами в руках. Тысячи солдат в накрахмаленных мундирах охраняли недавно воздвигнутые в честь Короля Королей монументы. При них состояли и воины подразделений, набираемых во внутренних территориях, в полном облачении своих племен. На их золоченых щитах, похожих на носорогов, отблесками выплясывало солнце. «У нас есть все основания полагать, что страну со всех сторон окружили, или, если угодно, охватили, африканские колониальные владения Великобритании, Франции и Италии», – писал Саутард.

И вот теперь они собрались в этом тронном зале: представители мира, попытавшегося колонизовать Эфиопию, но потерпевшего при этом полное фиаско, делегаты глобальной системы, подвергшейся саморазрушению на фоне биржевого кризиса всего за год до этого. По словам Саутарда, Хайле Селассие сидел на своем пурпурном троне и безмятежно наблюдал, как «принцы преклоняли колени, выказывая ему свое почтение». Пушки дали из 101 орудия салют. «Прогремела фанфарами тысяча труб», – свидетельствовал американский консул. На город «Нового Цветка» волнами хлынули десятки тысяч рыдающих от счастья женщин. На обед Лев со своей императрицей отбыли в запряженной лошадьми карете, которую раньше видывали при дворе кайзера Вильгельма II.

* * *

Почти в это же время на Ямайке, на другом конце света, некоторым пришла в голову аналогичная идея – сначала лишь как слабый проблеск мысли, как намек, как тень подозрения, но эта идея была из числа тех, что могут разорвать вселенную на части и выстроить ее заново. Идея распространилась, при том что никому даже в голову не пришло посоветоваться с эфиопским монархом, спросить его согласия, мнения, либо даже известить его телеграммой (42). Тридцатипятилетний философ Леонард Персиваль Хауэлл, дабы представить эту идею публике, собрал митинг в центре Кингстона, на рыночной площади Редемпшн Граунд. Сначала собравшаяся вокруг него толпа не отличалась сколь-нибудь значительными размерами, но потом, когда он понес свое слово сначала с улицы на улицу, потом в соседние приходы, а затем дальше по берегу на восток, число внимавших ему увеличивалось с каждым днем. Он раздавал всем листовки, а когда их выбрасывали, они носились вдоль тротуаров, подхваченные ветром.

Король Королей и Владыка Владык Эфиопии

ЧЕРНОКОЖИЕ! ЧЕРНОКОЖИЕ!

Восстаньте, сияйте (3), ибо пришел свет.

Бог был смертный человек, прямо сейчас живший на земле. У него были высокие скулы, всевидящий взор, черная кожа и темная борода, а носил он бархатные пурпурные одежды, расшитые позолотой. 18 апреля 1933 года, когда на новое движение впервые обратила внимание полиция, апостол, взобравшись на деревянную бочку, собрал вокруг себя две сотни человек. «Я слушал Леонарда Хауэлла, – обратился он к своим слушателям. – Лев из племени Иудова разорвал цепи, и черные люди теперь свободны. Георг V нам больше не король», – сообщал в своем рапорте один из стражей порядка. На острове, на тот момент все еще находившемся под британским колониальным правлением, Хауэлл рассказал, как сын британского короля в знак смирения преклонил колени перед новым мессией. И пустил по рукам фотографию герцога Глостерского, который, казалось, никак не мог прийти в себя от того, что ему в Аддис-Абебе пришлось надеть на себя меховой кивер [2]. Хауэлл поучал, что теперь не обязательно платить британскому правительству подати или ренту, потому как Ямайка теперь дитя нового бога. «Белым придется склонить головы перед черной расой», – передавал его слова полицейский в своем рапорте на имя местного королевского прокурора. «Этот глупый болтун восхваляет то ли вымышленного персонажа, то ли настоящего человека, называя его Расом Тафари, Христом и эфиопским царем», – писал тот генеральному прокурору, выражая опасения, что обвинения в подстрекательстве к мятежу лишь создадут Хауэллу ненужную рекламу, и советовал упечь бунтовщика не в тюрьму, а в сумасшедший дом.

Проповедовать у Леонарда Хауэлла было в крови. Его отец Чарльз в свободное от забот о семейном земельном наделе время служил в должности выборного священника англиканской церкви – инстанции общения со Всевышним, разрешенной ямайскими властями. Подростка-сына он отправил искать работу в Панаму. После, во время Первой мировой войны, Леонард служил в военно-морском флоте США коком, а в 1920-х годах осел в Нью-Йорке. Работал на Лонг-Айленде на стройке, потом открыл на 136-й улице в Гарлеме кафе-кондитерскую, где, по слухам, помимо прочего устраивал некие тайные обряды. В 1931 году получил полтора года тюрьмы за то, что торговал сильнодействующими средствами без аптечной лицензии и снабжал клиентов своего притона марихуаной. На следующий год его депортировали из страны.

Вернувшись на Ямайку, Хауэлл примерил на себя мантию отца, но проповедовал культ поклонения уже совсем другому божеству. Своему народу, гонимому и подвергавшемуся травле за цвет кожи, Хауэлл говорил, что бог на самом деле чернокожий человек. И что лицо у Него такое же, как у многих в толпе, собравшейся послушать его в конце мая 1933 года. «Вот ты – Бог, и каждый из вас тоже Бог», – утверждал Хауэлл, о чем впоследствии свидетельствовал один британский капрал. А когда стало ясно, что полиция уже никогда не упустит его из виду, харизматичный апостол явился в участок и пригласил стражей порядка на свою проповедь.

Капрал предложение принял, взял в подмогу пару человек и донес нам слова Хауэлла:

Дорогие эфиопцы, я пришел сообщить, что мог бы привести сюда губернатора Ямайки, только он не в состоянии меня понять, потому как для него это слишком мудрено.

* * *

Хайле Селассие появляется на этих страницах первым среди моих доказательств потому, что среди уподобленных богу в современной истории получил больше всего сторонников своего культа, в одиночку собрав под свои знамена около миллиона человек. Многие давно предрекали, что в Эфиопии появится новая теогония, которая обретет популярность у тех, кто в Новом Свете жил в условиях самой что ни на есть гнусной несправедливости. Волны эфиопианизма (4), этого движения за права черных, вздымались еще с конца XVIII века, охватывая самые обширные территории – от живописных плантаций, на которых практиковался принудительный, рабский труд, до убогих трущоб на американском Севере. Для всей Африки и африканской диаспоры Эфиопия, эта «страна обожженных лиц», греческое слово, обозначающее континент в Библии, выступала в роли символа и движущей силы освободительного движения. Это было что-то вроде пароля, открывавшего доступ к надежде. «Господь наделяет твоего раба правами человека», – с этими словами в своем «Эфиопском манифесте» 1829 года проповедник Роберт Александр Янг обратился к белому рабовладельцу. «Это сам дух чернокожего человека и эфиопского права, происходящий из Эфиопской скалы, основы его гражданских и религиозных прав». Этому таинственному, далекому королевству предстояло стать краеугольным камнем, на котором возникнет новая власть.

В 1896 году Эфиопия стала единственной страной, пережившей хищническую «схватку Европы за Африку», разбив в битве при Адуа вторгшиеся итальянские войска и тем самым повергнув в изумление весь мир. В глазах многих это еще раз подтвердило ее статус духовного дома чернокожей диаспоры, хотя выходцев из этого горного края, переселившихся в Новый Свет, было совсем немного. Если империалистическим миром белых, созданным на плечах чернокожих рабов, был Вавилон, пленивший еврейский народ, то Эфиопия стала Сионом, символом изгнания и возвращения в будущем. В конце своего «Манифеста» Янг сообщал, что Бог готовит нового Иоанна Крестителя, который понесет слово о грядущем мессии. «Как узнать этого человека?» – вопрошал он.

Поскольку новому Сиону требовалось новое священное писание, в 1924 году в Ньюарке, штат Нью-Джерси, был опубликован текст, призванный заменить собой Библию короля Якова. Доктрина более раннего периода оказалась подпорченной, хотя бы потому что некоторые отрывки из старого перевода, такие как непонятное «проклятие Хама» в девятой главе Книги Бытия, повсеместно использовались для оправдания рабства. Обнаружив пьяного Ноя нагим в шатре, Сим и Яфет прикрыли его одеждами, однако Хам его унизил, и Ной проклял своих потомков, предположительно представителей черной расы, и обрек на вечную неволю. Если Библия веками поддерживала угнетение, основываясь на мелком вымышленном поступке, то подлинный путь к спасению требовал не другого толкования, но другого Священного Писания.

«В год 1917-й от рождения Христова пастух Атли (5) впервые пришел в город Ньюарк, штат Нью-Джерси, США, проповедовать Закон…» Так говорилось в откровениях «Библии чернокожего человека», вышедшей огромным тиражом в тот самый год, когда американские власти приняли расистский закон, запрещающий миграцию в США выходцам из стран Карибского бассейна. Написал ее Роберт Атли Роджерс, чернокожий священник с острова Ангилья. Эта Библия, которую он сам назвал словом «Пиби» непонятного происхождения, предлагала новую историю сотворения мира, утверждая, что Адам и Ева были «продуктом смешения разных рас». Он описал свое собственное божественное благовещенье, после которого ему довелось стать посланником Божьим: «вспыхнул ослепительный свет, разорвавший пополам небеса, и услышал он глас ангелов – Атли… Атли…» В качестве кульминации собственного благочестия Атли в третьем лице описал свою встречу с самим Всемогущим Абиссинским Господом. «Атли подошел ко Всевышнему, распростер объятия и воскликнул: “О мой эфиопский Бог, молю тебя, даруй мне искупление, отмой и отдели меня от любых писаний, оскверняющих добродетель твоего имени”… И эфиопский Бог ответил ему: “Протяни руку и коснись меня”». И когда пастух вытянул правую руку, «глаза Атли вспыхнули, как факел».

Сторонники Эфиопского движения четко узрели парадокс: белые правители веками притязали на нравственную добродетель, равно как и на верховное знание о Нем и Его этике, но при этом грабили, порабощали и притесняли других, творя самое настоящее зло – или, если обратить против них их же собственный бесстрастный язык, подлинное безумие. Как Бог допустил, чтобы Атли, Хауэлл и другие стали проповедниками на фоне неимоверных страданий своих чернокожих соплеменников? Неужели они обращали свои молитвы не к тому богу, какому было нужно? Адептам Эфиопского движения было прекрасно известно, что парадокс порой можно преодолеть, только заменив его другим.

В «Библии чернокожего человека» пастух из Ньюарка описал сцену коронации. Рассказал, как Элайджа водрузил на голову «человека природы» корону, инкрустированную звездой невиданного света, и как тому возрадовались небеса. «И так уж вышло, – писал Атли, – что я видел целую толпу чернокожих, шагающих по земле… А когда воздел к небу глаза, увидел на востоке человека природы с той же короной на голове, звезда которой стала путеводной для детей Эфиопии». Шесть лет спустя строки «Библии чернокожего человека» оказались пророческими – причем настолько, что Атли даже представить ничего подобного не мог. На тот момент, когда радиоэфир заполонили известия о божественном вознесении Хайле Селассие, Атли уже уехал из Нью-Джерси и поселился на Ямайке. Леонард Хауэлл со своими сторонниками увидели в «Библии чернокожего человека» пророчество, взяли на вооружение строки из нее и переделали их в свой гимн. 24 августа 1931 года, тем самым летом, когда вышел в свет вышеупомянутый номер «Нэшнл Джеографик», Роберт Атли Роджерс решил свести счеты с жизнью. Ему было всего сорок, но, по словам его последователей, он, узнав о коронации Хайле Селассие и увидев фотографии с нее, посчитал свою миссию на земле завершенной. Пастух прошел по берегу, вошел в воду и брел до тех пор, пока его не поглотила пучина.

* * *

Эта идея пришла в голову не только Хауэллу и Атли, но и некоему Джозефу Натаниэлю Хибберту, уроженцу Ямайки, впоследствии отправившемуся в Коста-Рику гнуть спину на плантации. От природы склонный ко всякой эзотерике, Хибберт (6) без разбора поглощал оккультистскую литературу, изучал каббалистические тайны, а также искал разгадку перевода с языка геэз эпического труда «Кебра Негаст», воспевающего правителей, прародителем которых был царь Соломон. Вступив в общество чернокожих франкмасонов, древний мистический орден Эфиопии, он быстро возвысился в рядах его членов. В 1931 году, вскоре после коронации Хайле Селассие, Хибберт в возрасте тридцати семи лет возвратился на Ямайку и в своих проповедях, произносимых прямо на улицах, называл эфиопского короля божеством. К этому выводу он пришел самостоятельно, никоим образом не вступая в контакт с Хауэллом, с которым судьба свела его только после переезда в Кингстон, где его слово, как оказалось, уже несли другие. В то же время последователей у Хауэлла было гораздо больше, потому как Хибберт, время от времени мелькавший при полном масонском параде – зеленая атласная мантия, желтый тюрбан, сабля, массивная Звезда Давида плюс обилие золотистых, красных и зеленых украшений, – в своем оккультизме дошел до полного отказа делиться с другими сокровенными секретами.

К ним следует добавить и ямайского моряка Генри Арчибальда Данкли, работавшего в «Юнайтед Фрут Компани». Новость о «коронации в Африке странного короля» он услышал по радио на причале в Хобокене, штат Нью-Джерси. «Сразу после этого известия, – вспоминал Данкли, – повалил снег (7), и я сказал себе, что еще с 1909 года искал этого человека, этого Короля Королей». Просвещенный внезапной метелью, Данкли уволился с работы, в начале декабря вернулся на Ямайку и вскоре обнаружил, что лишился всего своего имущества. «После этого, – продолжал он, – я поднялся высоко-высоко наверх…» Отказавшись от любых земных забот, Данкли, убежденный, что Хайле Селассие и есть пришедший на землю мессия, решил внимательно прочитать «Библию короля Якова», дабы отыскать в ней доказательства. И после двух лет упорных трудов действительно нашел их в словах Иезекиля, Исайи и Тимофея. Но особую уверенность ему придали строки из 19-й главы Откровения Иоанна Богослова:

«Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадем… На одежде и на бедре Его написано имя: “Царь царей и Господь господствующих”».

В середине 1933 года, независимо от Хауэлла и Хибберта, Данкли открыл в Кингстоне свою собственную миссию. Его проповеди неизменно привлекали толпы любопытных, становившиеся все многочисленнее, и отряды вооруженной полиции. Стражи порядка потребовали все это прекратить, а когда он отказался, его стащили с помоста и бросили в тюрьму. Для оценки его состояния пригласили врача, который после осмотра заявил: «Это сумасшедший, посадите его под замок».

Но идею уже было не остановить. Среди первых адептов, которыми все больше прирастали ряды сторонников Леонарда Хауэлла, оказались и приверженцы бедвордизма (8), основанного учителем Александром Бедвордом, придерживавшимся позиций религиозного возрождения. Выступая перед жителями Ямайки, столетиями терпевшими гнет своих оков, а после отмены рабства в 1834 году обнаружившими, что порабощение никуда не делось и лишь сменило название, он призывал к освобождению. Отвергая любые версии христианства, поддерживавшие имперское правление белого меньшинства, он больше проповедовал в духе ямайских баптистских церквей, основанных на традициях африканского знахарства. Остро чувствуя несправедливость, Бедворд годами боролся против глубинного структурного неравенства на острове Ямайка, большинство населения которого не обладало правом голосовать и никак не могло выбраться из нищеты.

В тот злополучный день 31 декабря 1920 года Бедворд и Роберт Хайндс, его правая рука, собрали на берегах реки своих последователей и объявили, что настал час разорвать оковы их тропической тюрьмы, вознестись на небо и познать высшее блаженство.

По словам одних, в полночь Бедворд ждал в своей колеснице, в роли которой выступало поднятое на дерево кресло, но так ничего и не дождался. Другие же утверждают, что в назначенный час все его последователи спрыгнули с деревьев, переломав руки или ноги. После несостоявшегося вознесения, над которым вдоволь потешалась ямайская пресса, Бедворд и Хайндс предстали перед судом Хаф-Уэй-Три, который приговорил их к заточению в Бельвю – самом мрачном на всем острове сумасшедшем доме. Но если Хайндса почти сразу отпустили, то Бедворду пришлось бы провести там девять лет. Через шесть дней после коронации Хайле Селассие он распрощался с жизнью в своей тюремной камере – получив столь радостную весть, сей ямайский проповедник посчитал свою земную миссию оконченной. На его могиле высечена надпись: «Отец призвал его домой».

Существовали и другие приверженцы нового культа, определявшие божественную натуру Хайле Селассие совершенно иначе. Их предки, выходцы из Конго, когда-то похищенные и превращенные в живой товар трансатлантическими работорговцами, привезли с собой ритуалы поклонения древним духам и богам, включая танцы и религиозный транс под барабанный бой, известные под названием «кумина». Они знали, что кумина в любых обстоятельствах останется нерушимым уголком души каждого из них, недоступным белым рабовладельцам, и всегда будет служить им опорой – как и мигрантам более поздней волны, которые прибыли на Ямайку после отмены рабства, чтобы работать по договорам, и тоже поддерживали в этой традиции живой огонь. В 1930 году остров изнемогал от засухи, но когда по радио сообщили о коронации, тут же пошел дождь. Приверженцы кумины тотчас объявили Хайле Селассие Нзамби а Мпунгу (9), считающимся в конголезской космологии Верховным Творцом, также известным как Мбумба. Это божество зачастую описывали в образе гигантской змеи, почивающей на берегу моря.

В рамках кумины воплощение бога в ипостаси человека отнюдь не считалось странным, ведь, согласно ее философии, небеса и землю отнюдь не разделяет неодолимая пропасть. Более того, даже предполагалось, что в ходе ритуалов в ее адептов на какое-то время могут вселяться боги и духи предков, осуществляя через них те или иные действия. Помимо прочего, Нзамби был еще и могуществом души, созидательной жизненной силой, стоящей у истоков всего сущего, – позже в силу ошибочной трактовки этот термин лег в основу слова зомби. Именно к этому божеству взывала когорта борцов, тайком собравшихся под покровом лесной сени на Гаити августовской ночью 1791 года, – потом их мольбы стали искрой, воспламенившей Гаитянскую революцию. Она стала первым за всю современную историю антиколониальным восстанием, позволившим обрести этой французской колонии независимость и разрушившим оковы правления белого меньшинства. А Хайле Селассие, живший сто лет спустя, но выступавший в роли земного воплощения Нзамби а Мпунгу, превратился в бога-покровителя этой революции.

Леонарда Хауэлла можно было часто встретить в Кингстоне – стоя на ступенях очередной методистской церкви, он в своих проповедях называл небеса уловкой белых. Чернокожих учили отвергать в этой жизни любые богатства и молча ждать, когда в следующей на них прольется дождем золото и серебро, – в то время как белые на этом мифе только богатели. По словам Хауэлла, рай был не где-то в облаках, как твердили христианские священники или даже рисовал в своем воображении Бедворд, а представлял собой реальное место на земле и Хайле Селассие вынашивал план переселить туда африканцев. Хауэлл утверждал, что пароходы для возвращения представителей чернокожей диаспоры прибудут 1 августа 1934 года, в столетнюю годовщину отмены на Ямайке рабства.

Хауэлл распродал по шиллингу пять тысяч портретов Хайле Селассие в королевском облачении, скопированных с фотографии в «Иллюстрейтед Лондон Ньюс». При этом обещая, что если написать на обороте о своих бедах и отправить портрет по почте во дворец в Аддис-Абебу, Рас Тафари не оставит без ответа ни одну молитву и обязательно разберется с обидчиками. Более того, когда на рейде появятся эфиопские корабли, эти открытки будут играть роль паспортов (10). Идею использовать снимок в качестве пропуска в какое-нибудь место он позаимствовал у «Нэшнл Джеографик», хотя и придал ей новый, свой собственный колорит. Среди приверженцев Хауэлла, число которых, постоянно увеличиваясь, перевалило за несколько сотен, вспыхнули дебаты о том, а понадобятся ли им вообще какие-то пароходы. Некоторые утверждали, что, когда войдут в море, перед ними, в виде возмещения за трудную дорогу из родного дома, тут же расступится вода и они искупительной процессией двинутся прямо по дну Атлантического океана к избавлению, а свет далекой Эфиопии станет им путеводной звездой.

* * *

На том месте, где сожгли пуповину Тафари Маконнена (11), воздвигли храм. В далекой провинции Харар, лежащей так далеко от Аддис-Абебы, что добираться туда на лошадях надо было целый месяц, жила принцесса Ешимебет, прекрасная жена правителя Раса Маконнена, произведшая на свет девятерых детей. Все они либо родились мертвыми, либо умерли в младенческом возрасте. Но вот десятому, появившемуся на свет в 1892 году, было суждено выжить. Когда его мать скончалась во время очередных родов, юного Тафари отдали на воспитание родным дяде и тете. Своего прославленного отца, занятого управлением и переустройством Харара, он видел нечасто. Именно под руководством Раса Маконнена эфиопские войска одержали победу над итальянцами в битве при Адуа, после чего он возглавлял ряд дипломатических миссий по поручению своего брата, императора Менелика II, назначившего его преемником трона. Но хотя отца никогда не было рядом, это не помешало юному Тафари унаследовать его стройную фигуру, тонкие черты лица, умение замечать все вокруг и талант незаметно подчинять себе окружающих. Заболев тифом и лежа на смертном одре, Маконнен отправил императору письмо, вверяя ему заботу о сыне. «Защищай его, оберегай и не сомневайся, что, когда ты после смерти предстанешь перед Всевышним, я заставлю тебя держать за это ответ», – написал он. Осиротевшего Тафари (12) забрали в Аддис-Абебу, в императорский дворец, где он тайком от всех стал присматриваться к механике власти.

Пережив череду апоплексических ударов, император Менелик объявил наследником трона своего внука Лиджа Иясу. Консервативная элита от этого пришла в смятение, ведь многие ее представители считали Иясу радикалом, попиравшим древние традиции. Как сын мусульманина, он был насильно обращен в христианство, после чего поклялся даровать равные права угнетаемым в Эфиопии мусульманам и представителям народа оромо, тем самым угрожая пошатнуть структуру древней феодальной иерархии. Лиджа Иясу объявили тайным сторонником ислама и закоренелым сластолюбцем, отлучили от христианской церкви и отказались короновать. В конечном счете императрица Таиту, грозная вдова Менелика, устроила переворот и отстранила его от дел. Принцесса Заудиту, ее приемная дочь, стала первой женщиной, получившей бразды правления Эфиопией со времен легендарной Шебы, а принцем-регентом и наследником трона был назначен Рас Тафари.

По слухам, малыша Тафари определили на эту должность за хорошее поведение, примерное послушание и вкрадчивое стремление понравиться всем и каждому при дворе. Принцы Эфиопской империи, располагавшие личными армиями, жившие далеко от столицы и пользовавшиеся в своих вотчинах полной независимостью, полагали, что Тафари вряд ли станет посягать на их власть.

С другой стороны, вполне возможно, что новоявленный наследник трона оказался настолько ловким, что никто даже не обратил внимания на его политические маневры, пока он плел паутину стратегических союзов. Тафари без промедления приступил к укреплению в Аддис-Абебе центральной власти, стал создавать институты государственного управления, инициировал ряд реформ, а также учредил собственную газету «Откровения света». Свою деятельность он считал неустанной попыткой пробудить Эфиопию к жизни в современном мире после долгого сна. «Видите ли, моя страна, как Спящая красавица (13) в своем замке в лесу, где за две тысячи лет ровным счетом ничего не изменилось… – говорил он в одном из своих интервью. – Я должен бороться с инертностью моего народа, предпочитающего закрывать глаза на этот ослепительный свет».

Империалистическая Европа, проснувшаяся уже давным-давно, не сводила с Эфиопии своего ненасытного, хищного взгляда. По условиям секретного Лондонского пакта, подписанного в 1915 году, во время Первой мировой войны, в случае победы Великобритания и Франция обещали Италии, если та выступит на стороне союзников, новые территории в Восточной Африке. А когда Италии вздумалось потребовать взамен этого Абиссинию, европейские правительства ввели эмбарго на поставки Эфиопии оружия, оставив ее без возможности защищаться. Пытаясь сохранить свой суверенитет, Рас Тафари путем успешных переговоров добился вступления страны в Лигу Наций, что позволило ей стать первым независимым африканским членом и обернулось еще одним триумфом эфиопианизма. А потом отправился в международное турне, взяв с собой свиту из тех, кому слишком мало доверял, чтобы оставлять без присмотра дома.

И где бы ни появлялся экзотический принц – от автомобильного кортежа в Париже до приема у папы римского Пия XI в Риме, – за каждым его шагом следила ненасытная пресса. В тот самый момент, когда пастух Атли в своей «Библии черного человека» воспевал толпы херувимов, Рас Тафари гулял по мощеным улочкам Иерусалима, слушая божественную музыку в исполнении марширующего оркестра из сорока армянских сирот (14), переживших геноцид. Они до такой степени растрогали будущего бога, что он решил их усыновить, взять в Аддис-Абебу и составить из них имперский духовой оркестр. Впоследствии Тафари называл их своими ангелами.

«Все человеческое рано или поздно обращается в тлен» (15), – писал он в апреле 1930 года, сообщая о кончине императрицы Заудиту. Готовясь к коронации, Рас Тафари занялся переустройством города – воздвигал электрические столбы и фанерные триумфальные арки, тянул телеграфные линии, чтобы нести свое слово планете, и строил апартаменты для гостей со всех уголков света. Заставить их приехать в Аддис-Абебу означало продемонстрировать свою власть врагам из числа эфиопских провинциальных правителей, которые только и делали, что плели заговоры. Рас Тафари заказал королевские одеяния себе и жене, величавой, как статуя, принцессе Менен, и послал верного человека в Иерусалим раздобыть камень из храма царя Соломона, чтобы установить на нем трон. Потом приказал доставить с лондонской Сэфил-Роу тринадцать головных уборов из львиных грив, обратившись к тем же мастерам, которые шили меховые киверы для королевских гвардейцев. И лихорадочно трудился, пытаясь разогнать тучи беззакония, реявшие над головой и грозившие помешать его вознесению на самые вершины власти, потому как Иясу, законный наследник Менелика, был все еще жив, хотя и сидел в тюрьме. Он поручил своим армянским ангелам выступить с дебютом эфиопского национального гимна. И даже накануне церемонии, в нечестивый ночной час, удивил британского консула тем, что лично явился проверить выполнение отданного им приказа. «В сумерках я увидел посреди дороги несколько человек, – вспоминал впоследствии майор Р. Э. Чисман, – а когда я вышел из машины и подошел к ним, то услышал, как кто-то тихо сказал: “Janhoy!” (“ваше величество!”). И тут же узнал его самого: всего за несколько часов до коронации он стоял с горсткой своих людей и разглядывал заплатку на дороге, которую в этот момент трамбовал каток».

* * *

Если «Нэшнл Джеографик» восторгался великолепием коронации, то публикации в других изданиях живописали совсем другую картину. Журналистка Эллен Ла Мотт, писавшая для «Харперс», после ночи в переделанном хлеву, где ей без конца досаждали муравьи, явно пребывала в дурном расположении духа (16). Она жаловалась, что в Аддис-Абебе повсюду царит грязь и нет ровным счетом никакой культуры. Не торговали даже местными поделками, не то что чем-то уникально красивым. «Такой первобытный народ, как абиссинцы, лишенный любого гения, так ничего и не создал, – писала она, – лишь время от времени здесь встречаются лачуги, увенчанные пустой бутылкой из-под “Перрье”». Ивлин Во в материале для «Таймс» описывал подготовку к торжеству как бесконечный хаос, «смесь апатии и истерии, величия и фарса». По поводу короны утверждал, что ее бесцеремонно сунули в картонную коробку. А когда никто не пожелал платить за объездку молодых имперских жеребцов, своенравные животные опрокинули карету Вильгельма, убив ливрейного лакея.

Многие газеты сообщали, что император, чтобы оплатить коронацию, разорил страну, учредив все мыслимые налоги и позволив нечистым на руку чиновникам снять сливки. Журналисты утверждали, что несколько сотен стульев, предназначенных для иностранных гостей, так и остались пустовать – эфиопцам, которые несколько недель босиком добирались в столицу, так и не разрешили на них сесть. В одном из самых напыщенных фрагментов для «Нэшнл Джеографик» Саутард рассказывал о ритуале «смотра Его Величеством войск», в ходе которого вождям эфиопских племен вместе с их подчиненными предоставлялась возможность продемонстрировать всю свою выучку в традиционных костюмах.

По сообщению «Харперс», в какой-то момент многим показалось, что потешный бой вот-вот обернется мятежом: воины вдруг ринулись к помосту и стали угрожать Хайле Селассие остро отточенными пиками. От страха и замешательства иностранные гости повскакивали с мест, опрокидывая стулья. В общем и целом, пресса тогда так и не поняла, что произошло. «Нэшнл Джеографик», желая обойти стороной эту неприятную тему, сосредоточился на необузданной красоте торжества: «Сколько слонов, сколько львов, сколько народу!..»

Разнообразие на планете «Нэшнл Джеографик» прославлял – но только до тех пор, пока оно было где-то далеко-далеко и больше напоминало картинку из книжки. В 1940-х годах Национальное географическое общество (17) исключило из числа своих членов чернокожих, запретило им пользоваться библиотекой штаб-квартиры организации в Вашингтоне, округ Колумбия, и претворило в жизнь политику ориентации издания исключительно на белого читателя. По большей части журнал старался не писать о цветном населении самой Америки. И если и питал слабость к экзотике ради трепета открытий, то в основном все равно публиковал статьи в защиту колониальных завоеваний, против иммиграции и в поддержку движения за евгенику. Не осмеливаясь публиковать топлес фотографии белых женщин, он без зазрений совести – и исключительно во имя науки – печатал снимки африканок, позволявшие впервые узреть грудь многим поколениям очарованных ими американских мальчишек. Хайле Селассие собрал полную коллекцию номеров журнала и слыл восторженным членом Географического общества, представляя собой редкое исключение из правил. Вместе с тем он никогда не считал себя «черным», полагая своим предком даже не проклятого Ноем Хама, а Сима, в то время как «Нэшнл Джеографик» решительно именовал его семитом.

Вполне возможно, что здесь налицо парадокс, сопутствующий рождению каждого божества, но, пытаясь вглядеться в глубокие воды далекого прошлого, мы далеко не всегда располагаем надлежащими источниками света, дабы что-то там увидеть. Журнал, проповедовавший расистскую политику и выступавший в защиту империализма, сам того не желая, выступил в роли священного писания в теогонии чернокожего божества. «Бог – суть не что иное, как бедствие иронии» (18), – написал как-то философ Эмиль Чоран, потому что Он возвышается над противоречиями и язвительными насмешками, сопровождающими Его появление на свет. И тот факт, что на небесный трон власти чернокожих пришлось взойти человеку, совсем не считавшему себя таковым, может показаться парадоксом еще более высокого порядка. Новая религия, сформировавшаяся вокруг его особы, получила название «растафарианства», хотя Во и отмечал, что после коронации императора, получившего небесный титул Хайле Селассие, «каждому, кто посмел бы назвать его Тафари, грозил огромный штраф».

В пику его моральному «я» божественная природа императора была выше любой личности, имени или цвета кожи. Она включала в себя все, что бросало вызов белой мировой гегемонии и той несправедливости, которую белый мир выковывал с того памятного дня, 5 мая 1494 года, когда Колумб оглядывал побережье. «Вот она, Хамайка, возвышается на фоне вечернего неба девственно чистым, темно-зеленым силуэтом», – сообщал адмирал, глядя как племя таино готовится занять оборону на берегу. В материалах, посвященных его походам, «Нэшнл Джеографик» сохранил стиль, которым автор описывал свои открытия. Ямайку он открыл во время второго похода, а на обратном пути в Европу прихватил с собой пару тысяч пленников, чтобы продать на невольничьем рынке, что ознаменовало первый эпизод трансатлантической работорговли.

Сам Эддисон Саутард тоже вряд ли подходил на роль летописца откровений чернокожего могущества. Если учесть, что на эту должность в Америке можно было выбрать квалифицированного чернокожего политика, благо недостатка в таковых не наблюдалось, назначение этого белого чиновника, уроженца Кентукки, несло в себе целый ряд противоречий. Когда он сидел в своем кабинете за столом, его вдруг посетила религиозно-поэтическая муза. Свой восторженный отчет о коронации он завершил подробностями собственных поездок по Эфиопии с ее живописными долинами и крутыми каньонами, с богатыми рынками, где вовсю торговали леопардовыми шкурами и медом. Ему очень хотелось сотворить образ обетованной земли и прославить ее несравненную красоту. Горделивые верблюды несли гофрированное железо для современной кровли, согнутое аркой и привязанное к их горбам. Если «Харперс» писал о выгребных ямах и паразитах, то «Нэшнл Джеографик» рассказывал о похожем на херувима абиссинце, играющем на арфе, словно стараясь доказать справедливость слов царя Давида, сказавшего в своих псалмах, что «Эфиопия – край, где любит обитать Бог». Читателям, барахтавшимся на самом дне Великой депрессии, журнал предлагал элегантный образ эфиопского повара, державшего в руках поднос с одним-единственным страусиным яйцом, которым можно было накормить двадцать четыре персоны.

Ближе к 1950-м годам один антрополог (19) обратил внимание на новоявленных проповедников, вещавших на улицах Кингстона с Библией в одной руке и потрепанным экземпляром «Нэшнл Джеографик» в другой. Обычно они зачитывали выдержки из подготовленного Саутардом материала, задерживались на том или ином предложении, дабы его объяснить, и обсуждали со слушателями возможные толкования написанного. Но чаще всего делали долгую паузу на словах дипломата о том, как принцы со всех сторон света «преклоняли в знак покорности перед императором колени». Брат Йендис, на тот момент еще подросток, хорошо запомнил момент, когда ему стало ясно, что Рас Тафари Бог. «Один человек, приехавший с Кубы, подарил мне книгу. В книге этой говорилось о покорении морских глубин (20), о географии… На ее страницах я обнаружил подробное описание коронации Его Величества. И когда обо всем этом прочел, ощутил в себе такое могущество…» Экземплярам этого «священного писания» не было цены, найти их было очень и очень трудно.

* * *

Не только коронация Хайле Селассие была сбывшимся пророчеством Атли Роджерса, который писал, что эфиопский бог послал на землю апостола, дабы тот указывал другим путь. Апостолом этим был профсоюзный деятель с гордо выпяченной грудью по имени Маркус Мосиа Гарви. Поначалу Атли испытывал к нему двойственные чувства.

В 1921 году Гарви вещал: «Мне некогда преподавать другим религию». Из-за этих слов Атли чуть было не взял ручку и не написал, что никакой он не апостол XX века. Но так уж получилось, что в этот самый момент Атли явился Бог и сказал: «Не вини человека сего ни в чем, потому как это я, Господь Бог, послал его готовить умы поколений эфиопцев, и займет он важное положение, аминь».

Этот чернокожий активист, родившийся на Ямайке, но впоследствии живший в Гарлеме, мечтал о будущих «Соединенных Штатах Африки», способных бросить вызов американскому могуществу.

В 1914 году Гарви основал Всемирную ассоциацию по улучшению положения негров (ВАУПН), посвященную продвижению черного единства, свободы и прогресса. Наблюдая за миром вокруг, он всегда спрашивал: а почему нет чернокожих королей и премьер-министров, чернокожих инженеров, бизнесменов и ученых? Чтобы добиться независимости черных от структурного расизма, въевшегося в белую экономику, Гарви основал судоходную компанию «Блэк стар», что в переводе означало «Черная звезда», зарабатывавшую на грузоперевозках и способную обеспечить бесплатный проезд всем чернокожим, желавшим возвратиться в Африку. После Первой мировой войны число членов созданной им ассоциации росло как на дрожжах, она привлекала в свои ряды таких активистов, как Леонард Хауэлл. «Пока не наступит эпоха правления негров, – заявил Гарви в 1919 году, – никакой демократии не будет».

По его убеждению, эта варварская война недвусмысленно продемонстрировала неспособность белых править на земле. Эта «война белых», в ходе которой отдавали свои жизни чернокожие солдаты, разрушила последние иллюзии об изначальном превосходстве европейской цивилизации, которое на деле оказалось мнимым. Система мироустройства, миропорядка и продвигаемых ценностей требовала радикальных перемен – включая и концепцию Бога, служившую фундаментом, на котором базировалась вся гегемония христиан. Если Библия предлагала образы и мифы, служившие опорой империалистам, то двигаться вперед можно было только отбросив их, придав сакральный характер политике чернокожих. «Если белые видят своего Бога через белую призму, то нам пришло время смотреть на нашего через свою собственную, пусть даже с большим опозданием, – писал он. – И поклоняться ему мы будем, глядя через призму Эфиопии».

В 1927 году, отсидев два года в тюрьме по ложному обвинению в ограблении почты, Маркус Гарви был депортирован из Соединенных Штатов на Ямайку. «Черная звезда» тоже не смогла остаться на плаву – когда у него затонуло несколько судов, он все это дело попросту забросил. Но по возвращении многие на Ямайке все равно встретили его как героя. Не желая опять оказаться за решеткой, он решил отказаться от низкопоклонства и лести, в особенности от пророчеств «Библии чернокожего человека» и гимна, в котором говорилось, как Гарви закрепил на шесте змея. Один сотрудник штаб-квартиры ВАУПН в Кингстоне прислал в известную на Ямайке ежедневную газету «Глинер» письмо, отмежевавшись в нем от подстрекательских идей Атли и осудив как «мошенников тех, кто возвысил Маркуса Гарви до ранга пророка, а Всемогущего выкрасил черной краской». Гарви не хотел, чтобы его ассоциировали с каким-либо новым эфиопским культом, и со своей стороны принял всерьез притязания Хайле Селассие на родство с израильским царем Соломоном; считая эфиопского царя иудеем, он не видел в нем чернокожего союзника.

В то же время первоначальный миф новой религии неразрывно связывал Гарви с приписываемым ему пророчеством: «Когда на голову чернокожего короля возложат корону, взгляните на Африку (22), ведь день избавления уже близок», хотя никаких доказательств, что произнес его именно он, а не кто-то другой, в природе не существует. По случаю коронации Хайле Селассие он написал в передовице своей газеты «Чернокожий» такие слова: «Давид в своих псалмах предрекал, что из Египта и Эфиопии придут принцы, дабы простереть руки к Богу. И мы ничуть не сомневаемся, что этот час настал». Но если сам Гарви тем самым хотел лишь обозначить геополитическую ситуацию, его слова приобрели гораздо более широкое звучание, выйдя за рамки первоначальных намерений. Всего за несколько месяцев до этого он поставил в Кингстоне провидческую пьесу под названием «Коронация короля и королевы Африки», тем самым лишь еще больше усугубив свое положение. В растафарианстве Маркуса Гарви неизбежно считали Иоанном Крестителем (21), независимо от того, нравилось это ему или нет. Он стал тем самым глашатаем, чье пришествие Янг предвидел в своем «Эфиопском манифесте»; посланцем, идеям которого предстояло проложить путь вперед, и следующей головой на заклание. Каждый раз, когда Гарви что-то пророчил, его слова неизменно сбывались, как у хорошей гадалки. В 1923 году он выдал цветистый риторический оборот: «Маркус Гарви – всего лишь Иоанн Креститель в дикой пустыне». А потом предупредил, что вскоре придет в другой, более могущественной ипостаси, чтобы нагнать еще больше страху на врагов, творящих несправедливость.

В 1926 году Маркус Гарви самым загадочным образом появился в роли «Кормчего» в священном тексте «Королевский пергаментный свиток черного превосходства», взлелеянном ямайским священником Фитцем Балинтином Петтерсбургом. Эта работа перекликалась с призрачной идеей, не меньше века кочевавшей по страницам печатных изданий. Если верить Оксфордскому словарю английского языка, термин «белое превосходство» (23) впервые появился в брошюрке под трусливым названием «Освобождение: практические советы британским рабовладельцам». Ссылаясь на Гаитянскую революцию, ее автор, Т. С. Уинн, писал, что освобождение рабов в полной мере соответствует экономическим интересам рабовладельцев, утверждая, что вся система находится на грани коллапса. Он не рекомендовал ждать, когда невольники неизбежно восстанут и устроят бунт, потому что потом «будет слишком поздно предпринимать даже самые мудрые и искренние попытки призвать их к повиновению и порядку, опираясь на белое превосходство». После первого же тиража это самое «белое превосходство» сразу же испугалось собственного исчезновения. Как концепцию его можно сравнить с обескровленным, бледным лицом, перед которым будто только что мелькнуло видение грядущей смерти.

К 1920 году, когда гарвардский ученый Лотроп Стоддард опубликовал свою работу «Нарастающая борьба цветных с мировым белым превосходством», разошедшуюся огромными тиражами, выражение окончательно вошло в обиход. «Белый человек может великолепно думать, созидать и сражаться», – излагал свои теории Стоддард, указывая, что этот архетип прошел суровое горнило европейского Средневековья, невероятно в нем закалившись. «Неудивительно, что краснокожие и негры боялись и почитали его как бога, в то время как сонные народы Дальнего Востока, пораженные его появлением с океана, по которому нельзя проложить дорог, по сути, не оказали ему сколь-нибудь эффективного сопротивления». Но после кровопролитной Первой мировой войны, вызвавшей падение рождаемости белого населения и наплыв мигрантов, с ходу заклейменных «цветной угрозой», власть белых стала постепенно угасать. Перед угрозой собственного исчезновения проповедники превосходства белой расы прибегли к последнему средству, заявив, что все, отличающиеся от них цветом кожи, вовсе даже и не люди. «У чернокожих нет исторического прошлого», – заявлял Стоддард в одной из своих работ, настолько символичной для своего времени, что цитата из нее даже попала в роман «Великий Гэтсби». «Никогда не развивая собственных цивилизаций, они практически лишены накопленной массы мыслей, верований и жизненного опыта», – писал он, перечисляя то, что составляет собой коллективное человечество.

С какой стороны подойти к этому утверждению, чтобы с ним бороться? Преподобный Балинтин вернулся с ним обратно в Эдем, размахивая мечом нового священного писания. В своем «Королевском пергаментном свитке черного превосходства» он писал, что белый цвет кожи стал проклятием, берущим начало от Евы и яблока-искусителя на дереве. «В ваших глазах это выглядит почтительно и красиво, не так ли?» – шутил он. А потом добавлял, что «мы приносим в жертву наши кровь, тела, душу и дух, чтобы белокожий англосаксонский Адам-Авраам мог ИСКУПИТЬ свое УЖАСНОЕ падение и исцелиться от проказы». И не только рассказывал, как африканцы жертвовали на алтарь белого человека свои земли, тела и тяжкий труд, но и перечислял связанные с ними места, упомянутые в Библии, равно как и конкретных персонажей. «Мы предоставили им доступ к Древу Жизни, отдали Эдемский сад, отдали Египет и Палестину… Отдали Жизнь, Душу и Тело Иисуса Христа… И тело Чернокожей Богородицы… Они забрали себе и Иосифа. Мы отдали им себя, чтобы сотни лет быть их рабами… Но теперь они нам ПРОСТО ОТВРАТИТЕЛЬНЫ», – заявлял Балинтин (24). – Мы до конца дней своих отказываемся нести за них ответственность». Свой новый миропорядок этот человек назвал «черным превосходством», хотя Оксфордский словарь английского языка этот термин до сих пор не признал.

Наблюдая за обществом Ямайки и вспоминая проведенные в Нью-Йорке годы, Балинтин знал, что ловушки бюрократической власти являются бесценным инструментом, позволяющим белым учреждать и скрывать свою власть. К ним относились требования без конца проходить регистрацию, предъявлять документы, подтверждающие личность, другие бумажки и данные – причем в общинах, где у многих не было даже возможности научиться читать. Учитывая, что в сотворении белого превосходства ключевую роль играет бюрократизм, Балинтин в своем новом священном писании тоже говорил о переписи, показаниях под присягой, свидетельствах о браке, дипломах, патентах и платежных ведомостях, ниспровергая их до уровня документов, узаконивающих новый режим. «Любые правительства и “ПРОФЕССИИ” подлежат обязательной регистрации в Королевском ДЕПАРТАМЕНТЕ черного превосходства», – говорилось в «Свитке». Листовое железо превратилось в священное писание, а околоюридический бред – в литургию, прославляющую черный цвет кожи. «Если хотите знать, чем мы занимаемся, то мы Творцы всего Сущего, Династий и Королевств, Священной Генеалогии и Священной Теократии, мы Небесные и Земные примирители, подобные Иисусу Христу», – объявлялось в новом священном писании. «Черное превосходство взяло на себя заботу о превосходстве белых, К. А. К. О.», – добавлял он, пользуясь загадочной, по-видимому, официальной аббревиатурой.

В недрах «Свитка» таилось пророчество о королевской чете, которая в утро своей коронации была «очень занята» приготовлениями. О Короле Альфа и Королеве Омега, том самом загадочном К. А. К. О. Там говорилось о «Льве и его львице», о «Монаршей Голове и Монаршей Подушке» на божественном брачном ложе. Балинтин даже привел их «Свидетельство о браке» и заявил, что они обладают «Правом Священных Времен». Если до этого Альфой и Омегой Балинтин больше считал себя и свою жену Лулу Мей, то в 1930 году читатели могли распознать в «Свитке» намек на куда более интригующие фигуры Хайле Селассие и императрицы Менен.

В соответствии с зарегистрированными полицией жалобами, в октябре 1933 года Леонард Хауэлл проповедовал вместе с Балинтином на улицах, опираясь, по выражению «Сборщика колосков», на «весьма причудливую доктрину», состоящую из фрагментов «Свитка» и «Библии чернокожего человека». Эту идею как концепцию, которая мерцала и набирала силу, чтобы потом засиять во всей красе, уже нельзя было погасить. Объявить Хайле Селассие Богом означало настойчиво заявить – в пику представлениям о белом превосходстве, – что чернокожие мало того что люди, но еще и сотворены из той же субстанции, что и божества. «Он сказал нам, что на землю вернулся Христос, однако я ничего так и не понял, – вспоминал впоследствии Джефет Уилсон, одним из первых влившийся в ряды сторонников Хауэлла, – но когда он повторил мне это несколько раз и дал почитать Священное Писание, я обнаружил, что так оно и есть… Потом он стал проповедовать, пользуясь Библией и этой самой книгой о черном превосходстве, которую я взял домой. А ночью меня посетило видение» (25).

Вот о чем повествовал «Свиток»:

С вашего позволения, Альфа и Омега, Чернокожий и его жена жили на земле еще до Адама, Евы, Авраама и Англосаксов.

С вашего позволения, мы – Наборщики Типографии Вечности и Времени.

С вашего позволения, на эту должность мы назначены НАВЕЧНО.

С вашего позволения, мы для Них – Департамент записи актов гражданского состояния Черного Превосходства.

* * *

В 1934 году колониальные власти арестовали почти всех первых проповедников растафарианства, в том числе Хауэлла, Хибберта и Хайндса. В середине марта, представ перед судом по обвинению в подстрекательстве к мятежу, Леонард Хауэлл впервые в истории предпринял попытку отстоять перед британской короной божественную натуру Хайле Селассие. Его обвиняли в том, что он презрительно и с ненавистью отзывался о британском правительстве, называл шлюхой недавно скончавшуюся королеву Викторию, а подданных британских колоний убеждал, что в действительности они эфиопы. «На скамью подсудимых он взял с собой целую кипу документов и несколько книг весьма необычных размеров», – сообщал своим читателям «Глинер». В зал заседаний еще не успели набиться его сторонники, разъяренные крикуны и зеваки, таскающиеся в суд чисто из любопытства, а Хауэлл уже твердо отстаивал свои позиции.

ПЕРЕКРЕСТНЫЙ ДОПРОС (26):

– В своих проповедях вы утверждали, что Рас Тафари – явившийся на землю мессия?

– Да, ваша честь.

– Вы когда-либо общались с Расом Тафари тем или иным образом?

– Нет.

– Ни разу?

– Ни разу.

Свою защиту апостол построил на картине коронации. Разве ведущие мировые державы не послали на нее своих дипломатов, снабдив золотом, ладаном и миррой? Разве Георг V не отправил туда своего собственного сына? «Всем земным правителям пришлось склониться перед ним в поклоне», – заявлял Хауэлл. Роберт Хайндс засвидетельствовал, что о вознесении Хайле Селассие впервые узнал из журнала. Читать он не умел, но увидел фотографии и насчитал в короне Раса Тафари двенадцать звезд, в точности как в двенадцатой главе Откровения Иоанна Богослова. Хайндс говорил о падении Персидской, Греческой, Римской империй, предупреждая, что та же участь уготована и Британской, – причем перед судьей, который весьма специфичным образом отличился в прошлом. В 1915 году Роберт Уильям Лайол-Грант председательствовал на суде, который вынес приговор приверженцам Джона Чилембве, возглавившего мессианское восстание против британского правления. За безжалостную «справедливость» Лайол-Грант был произведен в рыцари, а революционеров в массовом порядке казнили.

Собравшаяся у здания суда толпа наблюдала, как каждый раз, когда Хауэллу давали слово, по ступеням все выше поднимался петух, то и дело кукарекая. Прошел слух, что это призрак, демонический дух баптистского священника Пола Богля, явившийся на заседание, дабы правильно расставить акценты. В 1865 году сотни обездоленных жителей Ямайки восстали против несправедливости и подожгли здание суда. Губернатор объявил военное положение, больше четырехсот жителей острова британские войска убили, а Богля повесили над входом, еще дымившимся после пожара. «Люди, – говорил я, – вы бедны, но в то же время богаты, ведь Бог сотворил золотые и алмазные копи в Африке, которая ваш дом». Эти слова Хауэлл произнес, когда его попросили передать содержание его проповедей. А когда упомянул о миллиардах фунтов стерлингов, украденных британцами у африканцев, вновь закукарекал петух. Но Хауэлл продолжал, настаивая на том, что «христианство – лишь поклонение идолу». Если Бог живет на земле прямо сейчас, любая религия, изгоняющая его на далекое небо и отстраняющая от человеческих дел, в обязательном порядке представляет собой поклонение мнимому божеству. По его словам, британцы, может, и распространили свою веру, где только могли, но христианские храмы повсюду закрывались, превращаясь лишь в «пустые оболочки». Что касается истинного бога Раса Тафари, то он жил совсем в другом месте, в то время как на Британию, добавлял Хауэлл, несся огромный метеор. «Я сказал им: как было в начале, так будет и в конце».

Всего через пятнадцать минут слушаний жюри присяжных признало Хауэлла виновным, и судья определил ему два года лишения свободы. «Когда его спросили, не хочется ли ему что-нибудь сказать, он пообещал обжаловать приговор, однако председательствующий заявил, что апелляция по такому делу не предусмотрена. – писал «Глинер». – Тогда Хауэлл немного помолчал и добавил, что его освободит Рас Тафари, причем очень и очень скоро».

* * *

Должен заметить, мой дорогой читатель, что Эфиопия представляет собой страну невообразимых контрастов, по большому счету очень мало исследованную и населенную чернокожими племенами, отношение которых к так называемой западной цивилизации за последние шесть тысяч лет не претерпело никаких изменений…

Леонарда Хауэлла посадили за решетку с колючей проволокой, но в его камере был нарисован пейзаж настоящей Аддис-Абебы – он творил фундаментальное для растафарианства сочинение под названием «Обетованный ключ». Начиналось оно обывательским тоном, больше подходящим для какого-нибудь журнала путешествий, но потом повествование нарушало все законы, преследуя совсем другие цели. «В большинстве случаев приготовлениями к приему тысяч гостей император занимался лично, – писал автор о коронации, – и день ото дня приезжал в своем пурпурном экипаже проверить, как белые рабочие строят по его приказу дорогу». Туда же собирались съехаться представители всех земных держав. Наряду с подробностями из «Нэшнл Джеографик» и британских ежедневных газет Хауэлл воспользовался строками из «Свитка» и «Библии чернокожего человека», соткав из всего этого цельное полотно.

Он буквально очаровывал сокамерников рассказами о том, как сын короля Георга преклонил колено в знак повиновения Расу Тафари. «Повелитель, повелитель, отец прислал меня представлять его, сэр, – повествовал он, – сам приехать не смог, но передал, что будет до конца служить вам, повелитель». Стороннему наблюдателю могло бы показаться, что Хауэлл заперт в холодной клетке в Спаниш-Тауне, административном центре округа Сент-Кэтрин, который сначала был построен как невольничий рынок, а потом постепенно превратился в колониальную тюрьму. Но в действительности сей теоретик пребывал в тронном зале, озаренном золотисто-красным светом. От короля к королю переходил скипетр. «На голове Его Величества Раса Тафари множество диадем, а на одеждах Его начертано имя Короля Королей и Владыки Владык, – молился он, – так давайте же преклоним пред ним колени» (27).

И писал такие слова:

Воздух, которым вы в эту минуту дышите, предназначен королю Расу Тафари.

Бесконечность колючей проволоки – тоже Его.

Сера – Его.

И я хочу, чтоб вы знали – небосвод тоже Его.

Отныне вместо слова «цивилизация» мы будем говорить «черное превосходство».

Чернокожие, чернокожие! Восстаньте и сияйте, и да приидет свет.

Обожествлять человека означает повсюду пытаться отыскать его присутствие. Это означает изучать все источники, выглядывать знаки и с серьезностью перелопачивать потоки информации и событий, уходя в этот процесс с головой. Возложив на себя миссию Короля Королей, Роберт Хайндс повелел всем своим последователям выписывать «Питтсбургский курьер», популярный еженедельник для чернокожих представителей среднего класса, дабы впоследствии трактовать его страницы пророчествами грядущей войны. Когда в апреле 1936 года сотни тысяч итальянских солдат и наемников начали свой зловещий поход на Аддис-Абебу, богу пришлось бежать из своего царства, опасаясь за собственную жизнь. «Он, казалось, не знал (28), куда теперь ступит его нога», – сообщал корреспондент издания «Таймс». Вместе с семьей перепуганный император, по слухам, прихвативший в виде багажа тридцать тысяч фунтов стерлингов, сел в поезд до французского Сомалиленда, затем отправился в Джибути, потом наконец поднялся на борт британского военного корабля и сошел на берег в мирном английском городе Бате.

Хотя эфиопские воины мужественно сражались с захватчиками, вдвое превосходящими их силой, итальянцы прибегли к химическому оружию. С кружащих в воздухе самолетов вражеское командование распыляло ядовитый газ, душивший солдат и мирных жителей, умиравших мучительной смертью, которая разила их с небес. За пять последующих лет оккупации страны итальянцы убили почти полмиллиона эфиопов. Укрепляя систему апартеида, подразумевавшую расовую изоляцию чернокожих и всяческие преференции белым поселенцам, по улицам в поисках добычи рыскали карабинеры. Тысячи священников, укрывшихся в монастырях и церквях, нашли мученическую смерть от рук захватчиков, по малейшему капризу которых сжигались дотла деревня за деревней. «Нэшнл Джеографик» тем временем опубликовал пылкий панегирик Муссолини, провозглашая возрождение Римской империи: «Когда мы с дуче обедали в непринужденной обстановке на побережье, я узнал, каким мясом питается наш современный Цезарь».

В представлении Маркуса Гарви Хайле Селассие самым роковым образом оказался не готов выступить в защиту Эфиопии, не смог мобилизовать ресурсы и, по его едкому замечанию, оказался «трусливым львом», который «позволил себя победить, заигрывая с белыми». Но, несмотря на свой провальный характер, эта война лишь укрепила и отточила веру легионов растафарианцев с Ямайки, без конца прираставших новыми членами. «Все, что вы рассказывали нам об Иисусе, – писал в выходящем на острове издании «Понятный разговор» недавно обращенный в новую веру Л. Ф. К. Мэнтл, – прямо сейчас происходит на эфиопской земле с участием все тех же римлян (29) – народа, две тысячи лет назад распявшего Христа». Новая религия быстренько определила собственного Сатану, причем не абы какого, а в сутане – папу римского Пия XI.

Растафарианцы по всему острову постились и устраивали акции протеста, молились, учреждали фонды, набирали батальоны и предпринимали безуспешные попытки отменить британский закон, запрещающий жителям Ямайки служить в вооруженных подразделениях других государств. И если не могли сами записаться в армию Хайле Селассие, отправляли войска призраков, чтобы те сражались наряду с живыми. Поскольку их ряды составляли воинственные духи давно умерших предков, такие легионы обладали еще большим могуществом в борьбе с силами империализма. Тем, кто считал войну окончательно проигранной, растафарианцы говорили об огромном флоте Хайле Селассие, спрятанном на затерянном среди скал озере, о заводах, выпускавших в горных пещерах боеприпасы, и о Его новобранцах – львах и леопардах, выслеживавших глубокой ночью итальянских захватчиков, дабы попробовать их на зуб. В одном рапорте утверждалось, что «для военных нужд были мобилизованы змеи, гусеницы, скорпионы (30) и прочие ядовитые рептилии вкупе с насекомыми».

Анализируя материалы «Питтсбургского курьера», Роберт Хайндс в первую очередь обращал внимание на публикуемый в газете дешевый роман с продолжением о некоем супергерое докторе Белсайдесе. Этот чернокожий тиран, способный во всем потягаться с Муссолини, из номера в номер вынашивал фантастические планы мести белой Европе, имея в своем распоряжении всякие технические новинки и смертоносные лазерные лучи. «Белое превосходство в мире, дружок, должно быть разрушено, и мы его действительно разрушим», – повторял он своему секретарю на страницах романа, принадлежавшего перу журналиста Джорджа Скайлера, хотя тот писал под псевдонимом. «Звучит безумно, правда?» Возглавив Международное движение за освобождение чернокожих, Белсайдес учредил государственный религиозный культ поклонения пятидесятифутовой каменной статуе нагого черного бога – идола, который символизировал его самого. Узрев в этом гротескном фантастическом божестве зашифрованный намек на Хайле Селассие (31), Хайндс поручил одному из своих последователей записывать в журнал каждый публикуемый отрывок из романа. Потом во время литургий их читали вслух в качестве последних сводок с военного фронта, а полицейские доносчики, прячась в тени, наспех их конспектировали. Британские власти хоть и выражали беспокойство по поводу подобных ритуалов толкования смысла, но не могли запретить такие прозаичные газеты, как «Питтсбургский курьер» – а если уж на то пошло, то и «Нэшнл Джеографик».

Как не могли запретить и издание «Джамайка Таймс», воспроизведшее на своих страницах фрагмент итальянской пропаганды, имевший хождение в Европе. Автор, скрывавшийся под псевдонимом Фредерико Филоса, утверждал, что Хайле Селассие тайком объединил в конфедерацию двадцать миллионов чернокожих и задумал начать расовую войну. Эта «черная угроза», располагавшая неисчерпаемым золотым запасом и считавшая своими членами всех чернокожих солдат, служивших в армиях Европы, называла себя Ниабинги (32), что в переводе означает «Смерть белым».

«Хайле Селассие повсеместно считают подлинным мессией и спасителем цветного населения, – писал Филос. – Каждый раз, когда кто-нибудь произносит слово “негус”, означающее императора Эфиопии, глаза черных тут же загораются безумным фанатизмом. Ему поклоняются как идолу. Он их Бог, умереть за которого означает заслужить право на рай». Далее в тексте шел призыв к итальянским фашистам ниспровергнуть опасного демиурга. Для многих читателей «Таймс», разделявших идеи растафарианства, эта статья стала изумительным и чуть ли не сверхъестественным публичным подтверждением справедливости их верований. Спустя совсем короткое время очень многие жители острова выразили желание влиться в ряды таинственной лиги. Где итальянские пропагандисты раскопали слово Ниабинги, до конца не ясно: по ряду утверждений, так звали угандийскую царицу, возглавившую в XIX веке отряд воительниц, поднявших восстание против британского правления, или даже львицу, прообраз египетской богини Сехмет. Ухватившись за эту абсурдную, наводящую страх статью, ямайское братство, опровергая приведенные в ней положения, создало в рамках растафарианства первую ветвь, или «обитель» новой религии, назвав ее «Домом Ниабинги».

Когда именно обо всем этом узнал Хайле Селассие, информации нет – потеряв свою империю на одном краю света, на другом он приобрел божественное царство, все больше разраставшееся в размерах. Никаких прямых комментариев того периода не сохранилось, но, если учесть пылкую поддержку со стороны растафарианцев его военных усилий и широкого освещения суда над Хауэллом в британской прессе, известия об этом все же достигли его ушей. Лишившись всех владений и прав, изгнанный бог заговорил в духе своих приверженцев. «Так или иначе, но на кону сейчас стоит международная мораль», – заявил Хайле Селассие с трибуны Лиги Наций в Женеве, пылко обращаясь к мировым державам с призывом остановить в Эфиопии геноцид. Защищая себя в суде, Леонард Хауэлл схожим образом сказал, что «сегодня требуется спасать не одного человека, а весь мир». Растафарианцы утверждали, что грех приобрел не персональный или личный, но системный характер (33), а его причину следует искать не в отдельных порочных душах, но в корпорациях, империях и народах, превратившихся в современный Вавилон. Когда Хайле Селассие вышел на трибуну, его, как и Хауэлла, многие тоже встретили злобными криками и свистом, а его речь, по мнению многих, очень и очень трогательная, эффекта так и не возымела. Большинство членов Лиги Наций выступило за снятие санкций с Италии, в свою защиту заявившей, что цивилизационная миссия в Эфиопии не что иное, как ее «священный долг». Растеряв последние иллюзии, Хайле Селассие вернулся в холодную Англию, где королевское семейство распродавало серебро с фамильными монограммами в виде льва, чтобы купить угля.

В 1937 году, когда вечером на Коронейшн-Маркете в Кингстоне собралась толпа, чтобы послушать Роберта Хайндса, по случаю решившего воспользоваться 17-й главой Откровения Иоанна Богослова – в особенности фрагментом, повествующим о блуднице верхом на багряном семиглавом звере с надписью «Тайна» на челе, – и предложить свою трактовку очередного текста, туда нагрянула полиция. У Хайндса был при себе экземпляр «Примечаний к коронации» Джеффри Денниса – не самая своевременная книжица о британской монархии, увидевшая свет сразу после отречения Эдуарда VIII от трона ради женитьбы на разведенной американке Уоллис Симпсон. И пока герцог Виндзорский грозил отдать Денниса под суд за диффамацию в последней главе, где тот описывал его «пренебрежение долгом» («ему следовало обладать большей свободой (34) от скучных и рутинных занятий небожителя, таких как игра на скрипке…»), а Симпсон оскорбительно называл «подтухшим товаром», Хайндс в евангелии от Денниса узрел признак скорого падения Британской империи. Прервав проповедь, полиция набросилась на него и стала избивать дубинками с железными наконечниками на концах. «При взгляде на Хайндса было видно, что он весь в крови», – вспоминал эту ночь один из его последователей.

Но тот, то выходя из тюрьмы, то попадая туда вновь, не собирался отказываться от теологического поиска и стремления узнать как можно больше о природе и деяниях своего божества. Дабы добиться понимания, он штудировал все имевшиеся в наличии свидетельства и внимательно изучал даже самые незначительные новости, не гнушаясь пасквилей и язвительных выпадов, неизменно очищая их от шелухи. Он обращался ко всему, что его окружало, к каждой попадавшей под руку книге, не пропускал ни одного сообщения, выходившего из-под печатного станка, и просил своего бога сказать ему хоть одно слово. Но Хайле Селассие лишь жался к теплой печке в доме на Келстон-Роуд и ничего не отвечал.

Когда император и Маркус Гарви, его Иоанн Креститель, в силу зловещих обстоятельств оказались в Англии, предложение встретиться Хайле Селассие отклонил. Обосновавшись в Лондоне, в 1940 году Гарви перенес инсульт и был парализован. Несколько месяцев спустя появилось ложное сообщение о его смерти, которое тут же разнесла международная пресса. Читая кипу посвященных ему некрологов, во многих из которых содержались не самые лестные оценки прожитой им жизни, он перенес второй инсульт и через две недели действительно скончался. Но для растафарианцев пророк Гарви в принципе не мог умереть. Если бог жил и дышал, то какова вообще природа смерти? (35) Какая алхимия подвергает испытанию плоть и дух? И с какой целью? Растафарианство не предложило ни теории смерти, ни связанных с ней обрядов, а раз так, то о ней нечего было и говорить. Можно было сказать, что человек «куда-то перешел», а если нет, то считать его кончину свидетельством отступничества от живого бога, потому что истинный Его последователь не может умереть никогда. Когда в 1950 году после болезни в больнице Кингстона почил Роберт Хайндс, сторонники отказались идти на его похороны, и в итоге на них не было никого, кроме сестры.

Маркуса Гарви силой заставляли жить: упорно ходили слухи, что он переселился в Конго, обрел новое земное воплощение в облике президента Либерии Уильяма Табмена и проклял предавшего его последователя, повелев до конца жизни ходить в одеянии из мешковины. При жизни Гарви отказался отождествлять себя с растафарианством и запрещал Хауэллу продавать за пределами кингстонской штаб-квартиры ВАУПН портреты императора. А после смерти остался живым пророком, хотя резко критиковал и ругал Бога. «Если смерть обладает могуществом, можете рассчитывать на меня и после кончины – я останусь тем подлинным Маркусом Гарви, каким всегда хотел быть», – сообщал он в 1924 году в тайно переданной из тюрьмы в Атланте записке, обещая бороться за освобождение чернокожих, что бы ни случилось. Эти слова он написал даже не догадываясь, что после смерти человек, помимо прочего, может перестать быть самим собой.

Разве я ради вас не отправлюсь миллион раз в ад? (36)

Разве я ради вас не буду вечно блуждать по земле, подобно призраку леди Макбет?

Разве я ради вас не пожертвую всем миром и вечностью?

Разве я ради вас не буду вечно рыдать у скамеечки для ног Господа Всемогущего?

…Ищите меня в вихре бури…

Вот что говорил Гарви.

* * *

Выйдя в 1939 году из тюрьмы, Леонард Хауэлл собрал средства для покупки нескольких сотен акров земли на самом высоком ямайском холме, хотя в известной степени это и выходило за рамки теологии и теории. Основанная им Вершина (37) стала центром попыток растафарианцев воссоздать заново Новый Свет. В новую обитель, с которой открывался головокружительный вид, перебрались семьсот его последователей, учредив что-то вроде альтернативного общества, свободного от любого влияния Вавилона. Предвкушая, что все их земные потребности будут удовлетворены, некоторые уничтожили все свое имущество перед тем, как отправиться в путь через вереницу холмов, дабы стать ближе к небу.

По словам самого Хауэлла, обитатели этой Вершины, посвященной эфиопскому божеству, старались жить «подлинно общественной жизнью» под предводительством харизматичного апостола, которого многие считали воплощением самого Хайле Селассие. Выращивали маниоку, бананы, батат, фасоль, местный горох и священную траву, с которой впоследствии стало неизменно ассоциироваться растафарианство. По случаю очередной годовщины коронации устраивали пост. Разводили кур, пасли коз и изобретали сложные методы извлечения пользы из ничего. Даже мастерили скрипки из виноградных лоз и ветвей дуба. «Это был настоящий рай», – вспоминал сын Хауэлла Билл, проведший на Вершине детство.

Но утопии всегда угрожают властям, хотя само стремление колонизировать все уголки земного шара, по своей сути, может быть только утопическим. Выращивание марихуаны предоставляло колониальной полиции удобный предлог для частых разрушительных рейдов и массовых арестов. В июле 1941 года, перед одним из таких набегов, Леонард Хауэлл в предрассветный час увидел вещий сон, послуживший предупреждением, и к моменту прибытия стражей порядка переоделся старухой и лично принял участие в охоте на самого себя. Говорили, что в тот день в тюрьму Спаниш-Тауна бросили семьдесят два человека – по числу наций, представители которых когда-то съехались на коронацию. В тюрьму отправили своих гонцов все державы мира.

К концу 1950-х годов колониальное правительство Ямайки признало существование проблемы. Сдержать идею было уже нельзя, она захватывала остров не хуже лесного пожара. Растафарианство раздробилось на бесчисленное количество группировок, обителей и сект (38) – от хауэллистов и ниабингистов до Бобо Ашанти, духовного ордена, во главе которого встал принц Эммануэль, пророк с тюрбаном на голове. Поколение молодых, выросшее в трущобах Тренч-Тауна и объединившееся в ассоциацию «Вера чернокожей молодежи», носило длинные гривы черных нечесаных волос, явно бросая вызов колониальным нормам цивилизованности. Ни одно слово не обладало такой гаммой значений, как dread: так называли копну спутанных волос, им же обозначали ужас и страх, но также благоговение и бесстрашие в борьбе за свободу, чувство долга и обязательства, налагаемые верой. Брат Вато, один из руководителей «Веры», впоследствии вспоминал: «Меня называли по-настоящему грозным и страшным» [3] (39). Быть дредом означало требовать черной, запрещаемой веками идентичности и повергать в трепет империалистов, прибегая с этой целью к посредничеству Хайле Селассие.

Дредов не только преследовала полиция, но их считал опасными преступниками и активно презирал ямайский средний класс, многие представители которого слыли благочестивыми прихожанами и не имели ничего против стабильного британского правления. «Растафари дураки!» [4] – кричали люди, считая их отсталыми, порочными богохульниками. В 1944 году Ямайка добилась единого для всех совершеннолетних избирательного права. С появлением новой элиты, состоявшей из политиков разных рас, во главе которых выступил Александр Бенджамин, у всех возникло стойкое ощущение, что остров наконец движется к прогрессу. Но для растафарианцев это было банальной иллюзией, фантазией о креольском мультикультурализме, маскировавшей собой сохранение власти белых через черное меньшинство, которое, по выражению ямайского философа Сильвии Уинтер, жило в «миазмах заимствованных верований».

Если язык порождает значение и порядок, впоследствии их сохраняя, то сами слова должны непременно меняться. Новый язык влечет за собой новую историю. Представ перед судом, Леонард Хауэлл говорил на местном наречии (40), адресуя Хайле Селассие тайные посылы. В его устах это звучало не столько экстатическим неблагозвучием, сколько бунтом против имперского порядка, настолько въевшегося в жизнь, что свергнуть требовалось даже язык колонизаторов, на котором говорила английская королева. (Сам Хауэлл любил говорить о «воинственных наречиях падших ангелов, сражающихся с Англией».) С течением лет растафарианцы, особенно представители «Веры черной молодежи», стали развивать язык, основанный на амхарском наречии Эфиопии и известный как иярик [5] (41), или «язык дредов». И хотя сам император использовал подобающее его монаршему сану слово «мы», пусть даже неосознанно, растафарианцы предпочитали двойную форму «я», местоимение «я-и-я», обозначающее одновременно внешнее и внутреннее «я» человека и выражающее отношение этих «я» к Богу. Человек, говоривший вместо «мы» «я-и-я», претендовал на обладание священной, многослойной индивидуальностью, являющейся частичкой божественного начала. Это местоимение напоминало о том, что буква «я» – I, последняя в слове «растафари» – RastafarI. И так утвердилось растафарианское пророчество: «Что было последним, станет первым, а первое – последним».

Двигаясь из конца в начало, буква «я» создавала по пути новые иярикские слова. Чтобы взять за основу английский язык, но при этом очистить его от ненависти, филологи из числа растафарианцев убирали из слов с положительной коннотацией все элементы, которые можно было трактовать отрицательно. Так слово sincerely (искренне), содержавшее в себе слог sin (грех), в их варианте превращалось в incerely. Слово divinity (божественность), содержавшее в себе идею division (разделение), заменялось на ivinity. Слов, созвучных с термином death (смерть), вообще избегали: dedicate (посвящать) они заменили на livicate. Understand (понять) в их варианте превратилось в overstand: овладев идеей, человек должен возвыситься над ней, а не быть ею погребенным. Слово oppressor (угнетатель) показалось им слишком жизнерадостным, поэтому его заменили термином downpressors, обозначая им колониалистов, капиталистов, полицейских, политиков и священников, выстраивавших Вавилон с того самого момента, как на Ямайку в погоне за золотом высадился Колумб.

Соскоблив налет столетий безжалостной эксплуатации, выдаваемой за приобщение к цивилизации, лингвисты-дреды решили, что звучание слов должно в полной мере соответствовать их значению.

Так или иначе, но ключевым принципом всей доктрины по-прежнему оставалось скорое возвращение в Африку, принимавшее все более безотлагательный характер с учетом нарастающей волны полицейских рейдов, массовых арестов и принудительной стрижки дредов. 20 марта 1958 года пророк духовного ордена Бобо Ашанти принц Эммануэль отправил телеграмму:

Ее Величеству королеве Елизавете Второй Букингемский дворец Лондон: МЫ ПОТОМКИ ДРЕВНЕЙ ЭФИОПИИ ПРИЗЫВАЕМ ВАС РЕПАТРИИРОВАТЬ НАС В ЭТОТ 58 ГОД ОТВЕТИТЬ НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО

«А кто это?» – спросил секретарь королевского дворца, отправив копию телеграммы в Министерство по делам колоний. Растафарианский священник Клаудиус Генри, основатель Африканской реформатской церкви, предпринял целый ряд попыток связаться с королевой, но ни одна из них так и не увенчалась успехом. «Мы… всячески старались войти в контакт с правительством Ее Величества, но нам неизменно отвечали крайним пренебрежением», – писал он. Объявив себя главой нового «правительства прокаженных» (43), Генри предсказал, что 5 октября 1959 года на Ямайку явятся британские суда для переправки жителей островов, и, по примеру Хауэлла, тоже распространил тысячи открыток, заявив, что их можно будет использовать в качестве паспортов. В ожидании этого судьбоносного дня многие обладатели таких «паспортов» распродали имущество, чтобы запастись для путешествия провизией. А когда Королевский военно-морской флот у берегов Кингстона так и не появился, его сторонники оказались в отчаянном положении – у многих из них не было даже денег, чтобы вернуться домой. Тогда Генри решил применить более воинственный подход и вместе со своим сыном Рональдом взялся за разработку плана подлинного свержения колониального правительства Ямайки. Живя в Бронксе, Рональд подготовил первый отряд повстанческих бойцов, получивший название Первого африканского корпуса, и, занимаясь грабежом, обеспечил его финансирование.

«Мой план состоит в том, – писал он отцу, – чтобы собрать порядка 600 человек, тайком уехать, высадиться на берегу колонии, захватить столицу, потом остальную ее территорию, окружить всех европейцев, а потом либо убить их, либо отправить обратно в их европейский морозильник». Нагрянув в апреле 1960 года в штаб-квартиру Клаудиуса Генри, полиция обнаружила там патроны, семьдесят мачете, две винтовки, «несколько брусков» динамита и свыше четырех тысяч детонаторов для самодельных бомб. Кроме того, было найдено письмо на имя Фиделя Кастро, в котором сообщалось, что растафарианцы, уезжая и направляясь в Эфиопию, уступают ему контроль над островом. В свершившейся недавно Кубинской революции Генри видел признаки того, что коренные народы двух Америк подняли бунт и стали отвоевывать принадлежавшие им по праву территории, в том числе и Ямайку. И поэтому считал, что репатриация не только позволит выходцам из Африки возвратиться на родину, но и вернет Америку коренным американцам, устранив наконец несправедливость, вершившуюся столетиями после завоевания Нового Света. Священника обвинили в государственной измене, а Рональда, к тому времени успевшего приехать на Ямайку, схватили и повесили.

После неудавшегося государственного переворота Клаудиуса Генри власти Ямайки жестоко преследовали всех, кто демонстрировал к растафарианцам даже малейшую симпатию. Но при этом, впервые за все время, всерьез задумались об идее репатриации. «Если 20 000 самых активных участников погрузить на корабли и отправить в Африку, Ямайка избавится от этой раковой опухоли», – писал американский генеральный консул в своем меморандуме в адрес Госдепа США.

Британское Министерство по делам колоний заранее предупредило Клаудиуса Генри, что у растафарианцев практически нет шансов быть принятыми тем или иным африканским государством. Но потом, будто по волшебству, выяснилось, что несколько лет назад им выделили некоторое количество акров земли в Сионе [6]. В благодарность за поддержку африканской диаспоры во время итальянского вторжения Хайле Селассие, вернув в 1941 году трон (44), распорядился отвести пятьсот акров для безвозмездной выдачи всем, кто пожелает переехать на жительство в Эфиопию. Поначалу поселенцев на этой территории в окрестностях Шашэмэнне (45), в плодородной Восточно-Африканской рифтовой долине, было совсем немного – обетованная земля лишь ждала тех, для кого станет новым домом. Когда гонения ямайской полиции на растафарианцев стали приобретать все более жестокий характер, главный редактор «Глинера» обратился в эфиопское Министерство иностранных дел, которое подтвердило, что дар, преподнесенный много лет назад, по-прежнему остается в силе.

В 1961 году из Кингстона отбыла учрежденная за государственный счет миссия «Обратно в Африку», цель которой состояла в изучении возможностей для переезда. Делегация состояла из девяти человек, в том числе трех лидеров растафарианцев. Они назвали себя «Апостолами Негуса» (46): Мортимо Планно, ткач и выдающийся проповедник; Филмор Альваранга, обувщик и признанный барабанщик; а также Дуглас Мэк, механик и визионер. Для этой троицы дредов паломничество к его императорскому величеству «духовно было сродни путешествию волхвов, которые преодолели путь с запада на восток, дабы узреть младенца Иисуса, принеся ему в дар золото, ладан и мирру», – писали они в «Докладе меньшинства», настояв, чтобы его приложили к официальному докладу делегации, полагая, что этот документ вряд ли учтет их точку зрения на происходящее. Они отправились на самолете из Кингстона в Нью-Йорк, затем в Лондон, Рим и Хартум, а последний участок пути преодолели на самолете «Эфиопских авиалиний». В своих мемуарах под названием «Растафарианцы: самые странные люди на земле» Мортимо Планно приводит такие стихотворные строки:

Мы покинули дом и семью

И отправились в путешествие к Владыке Любви (47).

В путешествие, в путешествие, в путешествие

В путешествие к Владыке Любви.

* * *

На момент прибытия апостолов Всемогущий отгородился от всех в собственном пространственно-временном коконе, переживая личные трагедии. Всего за пару месяцев до их приезда во время государственного визита Хайле Селассие в Бразилию высокопоставленные придворные устроили переворот. Жители эфиопских провинций пребывали в полной нищете и умирали с голоду, но правительство ничего не делало, чтобы решить этот вопрос, поэтому заговорщики, возмущенные его бездействием, установили контроль над столицей, взяли в заложники всех тех, кто хранил верность императору, и заручились поддержкой его старшего сына – наследного принца Асфы-Воссена. В выступлении по радио Аддис-Абебы тот провозгласил себя эфиопским сувереном и объявил новую эру реформ. Но одолеть армию и могущественное духовенство бунтовщики так и не смогли, и к моменту возвращения Хайле Селассие домой на личном самолете восстание, в ходе которого сложили головы сотни мятежников, было уже подавлено. «Если бы мы явились на ваши похороны, то очень бы вами гордились…» (48) – сказал император сыну, предавшему отца и теперь распростертому у его ног. В числе прочих в заговоре принимали участие высокие полицейские чины и руководители имперской охраны, отвечавшие за безопасность дворца, поэтому суверен чувствовал себя настолько неуютно, что даже погрузился в паранойю. Обнаружив в своих покоях во дворце Генете Леул («Рай принцев») пулевое отверстие – в зеркале спальни, висевшем у его кровати с балдахином и королевским гербом в виде льва, – он решил ночевать в новой резиденции. Когда я побывала там в 2011 году, еще одном году провальных революций, для бога эта кровать показалась мне узковатой.

Ему было без малого семьдесят лет; переживая в жизни все новые и новые потери, он зарывался в простыни, чтобы хоть немного поспать. Ему так и не удалось спасти любимого младшего сына, принца Маконнена, герцога Харарского, когда тот в мае 1957-го разбился на машине по дороге в эфиопский город Назарет. Император плакал на его могиле, но воскресить все равно не мог и поэтому на панихиде говорил, что очень хотел бы умереть раньше него. Перед этим он уже лишился троих дочерей: старшая Романворк попала к итальянцам в плен и умерла в заточении; Цехай скончалась во время родов; а пятнадцатилетняя Зенебворк неожиданно умерла под хор обвинений ее мужа в жестоком обращении с ней. Впереди его ждали новые трагедии: кончина жены, императрицы Менен, а всего через несколько недель после нее – и младшего сына, принца Сахле Селассие, умершего в результате болезни в возрасте тридцати одного года. За каких-то несколько месяцев император потеряет внука Лиджа Сэмсона, который погибнет в автомобильной аварии, когда после вечеринки в ночном клубе Аддис-Абебы сядет пьяным за руль, и троих самых близких друзей. Тот факт, что он не мог ни воскресить умерших, ни предупредить итальянское вторжение, ни, если уж на то пошло, предотвратить столетия рабства, требовалось каким-то образом согласовать с теорией растафарианства. Что это было – гнев, месть, часть божественного плана? В Юбилейном дворце давно обратили внимание, что его императорское величество предпочитает компанию детишек и собак. По словам выписанного из Вены повара, ему нравился яблочный штрудель. Каждое утро он с руки кормил завтраком львов. Вот как его воспевал Планно:

Беги, беги, беги, зову я тебя, Хайле Селассие,

Радостные ангелы ждут, радостные ангелы ждут,

Когда домой хлынет лавина чернокожих.

* * *

С момента прибытия миссии в Аддис-Абебу прошло всего несколько часов, а архиепископ Эфиопской православной церкви уже пригласил растафарианцев в свою резиденцию для обсуждения некоего животрепещущего вопроса (49). Строгий Абуна Базилиос, неизменно выступавший с консервативных позиций, предупреждал братьев не говорить в присутствии Хайле Селассие о его божественной натуре – его величество ничего об этом не знал, и подобное богохульство наверняка пришлось бы ему не по душе. «Если себя не считает богом Он, то мы точно знаем – он действительно бог, – возразили апостолы, – ибо смиренный возвысится, а возвысившийся выкажет покорность». Если верить «Докладу меньшинства», растафарианцы принялись увещевать Абуну, усердно цитируя один за другим отрывки из Священного Писания, доказывая, что Хайле Селассие – как минимум возвратившийся на землю Христос. И продолжали до тех пор, пока патриарх, на тот момент уже в годах, от усталости им не уступил: «Да, Библию можно трактовать и так». «Потом мы пили с ним чай с медом и вино», – писал брат Филмор после обеда, считая, что они одержали победу. Следующие несколько дней апостолы, в ожидании приглашения во дворец, объезжали сахарные и кофейные плантации, посещали ремесленные мастерские, общественные центры и наведались в плодородный Шашэмэннский край. В пятницу, 21 апреля 1961 года, в десять часов утра волхвы со спутанными гривами (50) наконец предстали перед Богом.

В золоченой гостиной императорского дворца все замерло в тихой торжественности, но когда Бог заговорил на амхарском языке, который гостям переводил святой отец, стены закружились, вторя вращению земли. В приветственном слове к членам миссии его величество назвал их «братьями одной с ним расы и крови», вручил каждому золотую медаль и сказал, что Эфиопия всегда открыта для тех африканцев, которые решат вернуться домой. Затем выразил надежду, что Ямайка пришлет «хороших людей». Когда остальные делегаты отправились осматривать дворец, троица дредов осталась наслаждаться его божественным сиянием, дабы вручить дары. После того как Альваранга преподнес резную деревянную шкатулку с картой Африки и портретом его императорского величества на крышке, божество впервые за все время заговорило на английском языке.

– Это же Африка. Шкатулку мне прислало растафарианское братство?

«Его слова свидетельствовали о том, что он знал о нас и раньше», – рассказывал потом брат Фил.

– Да, – ответили мы.

Брат Мэк подарил снимки растафарианской общины Ямайки.

– Фотографии; спасибо.

От брата Планно он получил в дар шарф в красных, золотистых и зеленых тонах.

– Вы сами его вязали?

– Да.

– Еще раз большое спасибо.

Напоследок его императорскому величеству преподнесли снимок ямайской вдовы и шестерых ее детей – мужа женщины, принадлежавшего к растафарианцам, застрелила полиция.

– И кто о них сейчас заботится? – спросил бог.

Вернувшись в Кингстон, апостолы столкнулись с Фомой неверующим (51) в образе некоего Клайда Хойта. Этот человек, редактор еженедельника «Общественное мнение», устроил Планно форменный допрос, навязчиво интересуясь, спросили ли они Хайле Селассие напрямую о его божественной природе. А когда тот в ответ сказал, что эту тему никто из них не поднимал, Хойт с вызовом спросил, какой была бы его реакция, если бы его императорское величество отверг подобное предположение. «Я бы смело посмотрел ему в лицо и сказал: “Вы, Хайле Селассие I, Бог”», – ответил ему на это Планно. Не желая сходить со своих антагонистичных позиций, Хойт написал по этому поводу личному секретарю императора, попросив его величество прояснить вопрос о том, считает ли он себя божеством. И вскоре получил от пресс-секретаря Хайле Селассие такой ответ:

Его Императорское Величество живейшим образом желает, чтобы растафарианцы отказались от этих представлений.

Снедаемый злорадством, Хойт бросился к Планно домой, но апостол, как оказалось, уехал в Нью-Йорк. Тогда он опубликовал на первой полосе письмо, присовокупив к нему в виде доказательства конверт, но на последователей культа Хайле Селассие это не оказало ровным счетом никакого влияния – Его согласие было наименее важным атрибутом.

Столкнувшись с неизбежным фактом своего обожествления, некоторое время спустя благочестивый император, друг папы римского и таких евангелистов, как Билли Грэхем, объявил о намерении отправить на Карибы миссионеров из Эфиопской православной церкви и поручил епископу Аббе Лейку Мандефро прочесть ряд проповедей несговорчивым обитателям Запада. «Ехать я никуда не хотел (52), – вспоминал Абба Мандефро, – но император сказал мне: “Я хочу помочь этим людям. Из-за трудного положения, в котором они оказались, у меня щемит сердце. Помоги им обрести истинного Бога. Вразуми их”». И епископ стал паковать вещи, не забывая ничего, что нужно для литургий: «Император отдал приказ, и я не смог ему отказать». На Ямайке его встретил тайный священник Джозеф Хибберт, и Мандефро, вкусив красоты растафарианских верований, к вящему неудовольствию официальных лиц Ямайки, склонился на сторону растафарианцев.

Этот церковнослужитель знал, что тысячи растафарианцев приняли крещение только потому, что он был эмиссаром живого Бога, в их глазах Хайле Селассие и Иисус Христос представляли собой одно и то же. Но осудить их Абба Мондефро не смог и опровергнуть аргумент о том, что христианство использовалось для оправдания порабощения их предков, тоже затруднился. Священник мягко напомнил им заповедь: «Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим – ибо я Бог твой, Бог-ревнитель». А потом рассказал, как Хайле Селассие каждое утро истово молился этому самому Богу. Вместе с тем ходил слух, что наедине с дворцовым секретарем император не раз просил его читать вслух письма (53) от растафарианцев и слушал их, тронутый до глубины души.

Начиная с 1964 года в Шашэмэнне хлынул поток растафарианцев. Число братьев выросло до двухсот тысяч человек, каждый поселенец получил для возделывания землю, несколько раз их лично навещал Хайле Селассие. Но о правовых институтах, с помощью которых растафарианцы могли бы получить эфиопское гражданство, никто не позаботился, поэтому Шашэмэнне в определенном смысле представлял собой ворованные земли (54). Эти земли не пустовали в ожидании поселенцев из Ямайки, а принадлежали народу оромо, издавна угнетаемому и порабощаемому амхарскими правителями, которые безосновательно называли их бродягами, незаконно вторгшимися во владения амхаров. И хотя у самого Хайле Селассие в роду по отцовской линии были предки из племени оромо, император стремился колонизовать и объединить эфиопские провинции на основе мифа об идентичности амхар и терпеть не мог любых проявлений национализма оромо, считая его «народом без истории».

Выступая в роли борца с колониализмом и символа панафриканизма, по отношению к собственному народу император вел себя точно так же, как империалисты, против которых он выступал. Во время нападения итальянцев некоторые предводители народа оромо увидели в этой войне возможность для самоопределения и стали сотрудничать с врагом. Позже шашэмэннские крестьяне из племени оромо восприняли безжалостную раздачу их земель как наказание. Если растафарианцы считали себя эфиопами, вернувшимися домой, то коренное население Сиона видело в них лишь иммигрантов, а культ их поклонения Хайле Селассие считало напрочь лишенным смысла. Братья-растафарианцы хоть и слыли на Ямайке совершеннейшей нищетой, но в общем случае все же были богаче эфиопов, которых постепенно вытесняли, вызывая у них чувство возмущения и обиды. Но паломники знали только одно пространство борьбы, только одну точку на карте, даровавшую избавление после стольких потерянных столетий. В библейском пророчестве, обретавшем черты реальности, народу оромо места не нашлось.

Планно:

И мы поем – Эфиопия лучшая земля,

Эфиопия лучшая земля,

Да, растафарианцы, да.

* * *

Народ стал стекаться со всех уголков острова еще минувшей ночью – на автобусах и грузовиках, пешком, кто как мог. Когда 21 апреля 1966 года в кингстонском аэропорту Палисадос собралось несколько тысяч человек, пошел дождь. Они распевали гимны, размахивали красно-зелено-золотистыми флагами и отбивали на барабанах ритм. И, невзирая на ливень, смотрели в небо. Хотя некоторые братья к тому времени уже переехали в Шашэмэнне, ямайское правительство, возглавляемое консервативной Лейбористской партией, пришло к выводу, что масштабная репатриация станет слишком дорогим и трудным с точки зрения логистики решением «растафарианской проблемы», и вместо этого склонилось в пользу другого варианта, пригласив Хайле Селассие впервые посетить с государственным визитом новоявленную независимую страну – в надежде, что тот, выступая перед жителями острова, публично отречется от своего божественного статуса. Цель сводилась к тому, чтобы они увидели его в облике обычного человека.

Когда самолет «Эфиопских авиалиний» вынырнул из-за туч и опустился на землю, показалось солнце, озарившее своими лучами толпу. В двери салона появился небольшого роста монарх в бежевом военном мундире и в шляпе с плюмажем на голове и стал оглядывать колыхавшееся на бетонированной площадке человеческое море. Толпа хлынула вперед, сметая на своем пути любые барьеры, и почти на час заперла его императорское величество в самолете. «ВСЕ ИССТУПЛЕННО ПРИВЕТСТВОВАЛИ НЕГУСА (55): и Император заплакал, – гласила первая полоса «Глинера». – СЕРДЦА СОБРАВШИХСЯ ЗАТОПИЛА НЕОБУЗДАННАЯ РАДОСТЬ». Под фюзеляжем самолета встречающие зажгли чаши с мексиканской коноплей – это при том, что там, искушая судьбу, капал остававшийся в баках керосин. «Когда он монаршим жестом поднял руки, призывая всех к спокойствию, в его глазах стояли слезы», – сообщал «Глинер», не уточняя, что было им причиной – восторг или печаль, вызванная заблуждениями жителей Ямайки. Узнав в море лиц Мортимо Планно, император обратился к нему за помощью, и тот, весь в белом, взбежал по ступеням трапа к двери салона. Поговаривали, что незадолго до этого растафарианский проповедник перенес операцию на горле и поэтому на время утратил способность говорить. Но когда император протянул руку, к Планно тут же вернулся голос, и он громким криком приказал толпе расступиться. Когда Король Королей спустился по трапу и торопливо сел в машину, народ закричал: «С нами Бог!» «Дайте мне коснуться краешка Его одежд!» «Подготовь для меня место в Твоем царстве!» Император махал рукой из машины кортежа, медленно лавировавшего среди человеческих масс, колыхавшихся вдоль дороги из аэропорта. Увидев на руках Хайле Селассие черные стигматы (56), Рита Марли обратила своего мужа Боба в новую веру.

На следующий день император устроил прием только для самых близких, подарил предводителям растафарианцев золотые медальоны, но и немного их пожурил. «Не поклоняйтесь мне: я не Бог» (57), – с неизменной вежливостью заявил он, о чем впоследствии рассказала активистка растафарианского движения Барбара Македа Блейк-Ханна. Внучатый племянник Хайле Селассие Асфа-Воссен Ассерате свидетельствует, что император, как и положено монарху, говорил о себе во множественном числе. «Мы не Бог. Мы не пророк, – вещал император, – мы только раб Божий». Некоторым растафарианцам этот прием запомнился совсем по-другому. «Я тот, кого вы во мне видите» (58), – сказал он. Скромные отрицания служили лишь дополнительным теологическим свидетельством, а вид дредлоков в священных покоях правителя представлял собой могучую утвердительную силу. «Он возвысил нас из праха (59) и позволил восседать вместе с принцами и королями», – писали растафарианские братья, заслужившие милость побывать на нескольких коктейльных вечеринках и послушать императорские речи. Представители среднего класса Ямайки, обычно отказывавшиеся брать растафарианцев на работу или сдавать им внаем жилье, жадно с ними общались, полиция на время приостановила аресты. Когда Бог был так близко, они были под надежной защитой.

Для теологов из числа дредов визит Хайле Селассие на Ямайку в 1966 году стал своего рода parousia – так в греческом варианте Нового Завета называли второе пришествие Христа. Однако стареющий Леонард Хауэлл отказался это признавать, потому как его организация была непоправимо запятнана «политическими игрищами» (60). Он принял очень трудное решение бойкотировать этот государственный визит, полагая, что правая Лейбористская партия Ямайки, в действительности не разделяющая идеи растафарианцев, воспользуется их силой для достижения собственных целей. Однако для более молодого поколения лидеров этой религии второе пришествие Хайле Селассие было явным доказательством того, что с Вавилоном можно выстраивать и другие отношения. Идея, проблеском среди туч возникшая в Кингстоне, смогла изменить ход партийной политики.

В 1961 году оратор Сэмюэл Элайша Браун, тоже причислявший себя к дредам, основал Партию страждущих и стал первым на Ямайке растафарианцем, выдвинувшим свою кандидатуру на выборах. Но на тот момент не набрал даже ста голосов и лишь стал предметом насмешек. Но потом все больше растафарианцев стали вступать в партии, в основном на платформе демократического социализма, участвовать в политической жизни и баллотироваться на различные посты, причем не только на Ямайке, но и в других государствах Карибского бассейна – от Виргинских островов до Тринидада и побережья Гайаны. «Мы те, кто устранит любую несправедливость, облегчит мучения страждущих и принесет всем мир», – заявлял Браун в одной из своих работ, опубликовав ее в тот же месяц, когда на Ямайку прибыл Хайле Салассие. «Мы передовой отряд (61) ста сорока четырех тысяч небесных избранников», – вещал он, называя приведенную в Откровении Иоанна Богослова цифру тех, чье чело было помечено печатью избавления.

В одной из своих речей Хайле Селассие назвал Ямайку «частью Африки». Растафарианские активисты увидели в этих словах намек на то, что сначала им нужно улучшить положение дел на своем собственном острове и только потом обращать взоры на восток. «Сначала освобождение, потом репатриация» – этот лозунг сплотил всех, кто стремился бороться с несправедливостью и нищетой в своем собственном доме. Им предстояло проделать огромную работу: в 1962 году Ямайка могла обрести независимость, но этому препятствовало слишком много реликтов колониализма, от экономических уз до устаревшей вестминстерской системы правления и практического пренебрежения жизнью чернокожих со стороны государства. Лейбористская партия какое-то время относилась к дредам как к важным персонам, но уже совсем скоро приказала разрушить в трущобах Бэк-О-Уолла сотни жилищ растафарианцев – в исполнение правительственной чистки. Как растафарианские вожаки могли отправиться в Сион, если на кладбище почивали сотни семей, лишившихся всего, что только можно?

В преддверии выборов 1972 года Народная национальная партия Ямайки (ННП), представляющая левую оппозицию, признала, что для смены направления развития народу следует взять на вооружение растафарианские идиомы святости. Майкл Мэнли, кандидат от ННП с преимущественно белыми корнями, включил в свою предвыборную программу идеи философов из числа дредов, стал появляться на публике в компании растафарианских музыкантов и обратился за поддержкой к союзнику, которого даже представить было нельзя на его стороне, – радикальному священнику Клаудиусу Генри, как раз вышедшему из тюрьмы. Когда Генри распространил памфлет, живописующий «Божественную троицу» – с Хайле Селассие во главе, Мэнли по одну его сторону и им самим по другую, – соперники-лейбористы обрушились на Мэнли с нападками за то, что он «объединился с весьма странными силами». Кандидат от ННП даже отправился с визитом в Аддис-Абебу, где император подарил ему резной жезл из слоновой кости. Потом, произнося свои речи, Мэнли рассекал этим скипетром небеса, подчеркивая каждое свое предложение. Позже подарок божества приобрел славу «Жезла исправления» (62), наделенного сверхъестественной силой и во всех без исключения случаях способного восстановить справедливость. «Куда бы он ни пришел, окружающие всегда стремились прикоснуться к этому действенному источнику могущества, зачастую приписывая ему способность исцелять болезни», – отмечал один очевидец.

Жители Ямайки, ранее обходившие участки для голосования стороной, теперь хлынули на них толпами, Мэнли с огромным перевесом выиграл гонку и целых три срока продержался на посту премьер-министра. За годы его правления социал-демократы провели целый ряд реформ, в том числе ввели минимальную заработную плату, равную оплату труда для женщин, учредили бесплатное образование, всеобщее здравоохранение и декретный отпуск для матерей, а крестьянам раздали свободные земли. Поклонение далекому эфиопскому тирану выступило в роли конкретной и эффективной демократической силы. Мэнли стал задумываться о том, как до конца избавить остров от британского правления и создать республику Ямайка, не обремененную ничьей короной. Но при этом всегда держался за свой жезл из слоновой кости, будто напоминая народу, что политика всегда выступает в роли продолжения духовности, только под другим именем.

* * *

В ноябре 1974 года мир, казалось, получил подтверждение того, что Эфиопия была Эдемом, той самой колыбелью человечества. В долине Аваш палеонтологи извлекли на свет божий кости, принадлежавшие самой древней из всех известных на тот момент женщин, которую потом назвали Люси. Их возраст насчитывал три миллиона двести тысяч лет. Только вот рай, в котором ей когда-то довелось жить, погибал в мучительных объятиях голода – по оценкам специалистов, в окрестных провинциях Волло и Тыграй после затянувшейся на год засухи от недостатка пищи умерли восемьдесят тысяч человек. Эфиопия, может, и была любимой обителью Бога, но средняя продолжительность жизни в стране составляла тридцать лет. А чудес в виде рыбы или хлебов не ожидалось. Отказываясь признавать голод, правительство Хайле Селассие еще больше нарастило экспорт зерна. Вспоминая под занавес жизни великолепие своей коронации, император пригласил на празднование восьмидесятилетия (63) представителей всех мировых держав. Швейцарская делегация привезла ему в подарок часы, немецкая – вино, а ближайшим к его императорскому величеству эфиопам не оставалось ничего другого, кроме как надеяться, что правитель воспользуется представившейся возможностью и отречется от трона.

Журналистка Ориана Фаллачи, приехавшая в Аддис-Абебу взять у императора интервью, увидела, что его глаза «опухли от забвения» (64). Его внешность, на ее взгляд, не совсем человеческая, привлекла ее живейшее внимание. «Брови, усы, волосы, борода – все это у него будто топорщилось перьями, – писала она, – а под птичьей головкой суетилось хрупкое, детское тельце, словно умышленно кем-то состаренное». Журналистка задала ему ряд вопросов. Впоследствии растафарианцы скажут, что это к императору явился сам дьявол-искуситель в облике поразительно красивой итальянской инквизиторши. («Ее фамилия Фаллачи (Fallaci) перекликается со словом fallacy, которое означает “хитрость” или “обман”»).

О. Ф.: Ваше величество, из всех монархов, занимающих ныне трон, вы правите дольше всего. Более того, в век, ставший свидетелем падения такого количества королевских домов, вы сохранили за собой абсолютную монархию. Вам никогда не было одиноко в мире, так отличающемся от того, в котором вы выросли?

Е. И. В.: На наш взгляд, мир никоим образом не изменился…

О. Ф.: Ваше величество, а что вы думаете о демократии?

Е. И. В.: Демократия, республика, что вообще означают эти слова? Что они изменили в этом мире? Может, благодаря им люди стали лучше, преданнее или добрее? Может, они принесли им счастье? Мир, как всегда, живет точно так же, как раньше. Иллюзии, одни только иллюзии…

За ширмой высоких чиновничьих кабинетов тайком сплотилась группа армейских офицеров, называвшая себя «Дерг», что в переводе означает «совет». Они постепенно упразднили целый ряд учрежденных Хайле Селассие общественных институтов, от Министерства Пера до Совета Короны, арестовали его советников, губернаторов и аристократов, а потом убедили Службу имперской охраны оставить его. Сам император закрывал глаза на ползучий переворот вокруг него, вместо этого занимаясь повседневными делами, лакомясь яблочным штруделем и постоянно делая перерывы на сон. Асфа-Воссен, внучатый племянник Хайле Селассие, впоследствии вспоминал, что его отец, Рас Ассерате, во время телефонных разговоров с его величеством простирался перед аппаратом (65), уговаривая его попросить где-нибудь политического убежища. Раса Ассерате арестовали, Мулугета, еще один его сын, в отчаянии обратился к императору за помощью и добился аудиенции прямо в покоях монарха, где Владыка Владык встретил его опечаленным и одиноким, но все же собранным. Правитель сказал ему: что может сделать кошка, когда у нее отбирают котят? Царапаться, не более того, и как раз это мы и сделаем.

Накануне эфиопского Нового года официальные представители Дерга заставили Хайле Селассие посмотреть по государственному телевидению запрещенный императорским режимом британский документальный фильм о голоде в стране, повергший в шок весь земной шар. Картины истощенных детей Дерг чередовал с кадрами дней рождения правителя и других королевских праздников, показывая торты, шампанское и мраморное надгробие на могиле его собаки Лулу (66). На следующее утро аэропорт страны закрылся, все телефоны умолкли, а Дерг, во главе с полковником Менгисту Хайле Мариамом, запихнул недостойного монарха в небесно-голубой «Фольксваген-Жук» (67) и отвез в штаб вооруженных сил. После чего его несколько недель допрашивали, пытаясь узнать, куда подевались тридцать миллионов долларов, выделенных на борьбу с голодом, по всеобщему предположению осевших в швейцарских банках. А когда денег так и не нашли (68), перевели его в Имперский дворцовый комплекс и заточили в восьмиугольной башне. В винный погребок по соседству бросили сорок семь министров, генералов и принцев, где те гнили несколько недель, а потом были казнены без суда. «На смену одному императору пришло сто восемь», – вспоминал впоследствии один из офицеров Дерга. Комитет устроил по всей погруженной в хаос стране террор, подверг пыткам инакомыслящих, а когда семьи просили вернуть им тела убитых, заставлял их оплачивать стоимость пуль.

Человек, которому поклонялись как богу, так исхудал, что порой, глядя в окно, словно растворялся где-то за шторами, к ужасу приставленных к нему надзирателей. Поговаривали, что он обладал способностью превращаться в птицу и упархивать из клетки, но каждый раз всегда возвращался в свое узилище, смотрел телевизор и читал псалмы. При нем постоянно состоял дворецкий Эшету Текле Мариам (69), подавая блюда, приготовленные все тем же личным поваром, и каждую ночь устраиваясь на походной кровати у входа в комнату императора. Августовской ночью 1975 года Дерг арестовал Эшету и посадил под замок в другом крыле дворца. «Утром меня выпустили, чтобы подать императору завтрак, – свидетельствовал он какое-то время спустя, – я по обыкновению тщательно вымыл руки, поставил на поднос блюда и отнес их императору». Но когда вошел, увидел, что подушка лежит не под головой правителя, а рядом. В воздухе стоял густой запах эфира. Лицо было темно-синего цвета, как у человека, переселившегося в другой мир, – такое еще можно увидеть у бога Вишну.

* * *

«Может, я сошел с ума? – сказал Боб Марли журналисту в одном из своих интервью. – Многие глумливые насмешники говорят мне: “Эй, задница, твой бог умер”. Но как он может умереть? Разве Бог смертен?» Хотя писали на эту тему все кому не лень, ни одна живая душа не могла сказать, был ли Хайле Селассие похоронен, или хотя бы назвать причину его кончины, ведь показания Эшету и других свидетелей обнародовали только двадцать лет спустя. Хотя журналистская братия с особым восторгом набросилась на растафарианцев – просто посмотреть, что те будут делать, когда до них дойдет эта новость, потому как для них было совершенно очевидно, что Бог попросту не может умереть. «Если сегодня ему восемьдесят три, то завтра, когда вы на него посмотрите, будет двадцать восемь. Послезавтра он превратится в младенца, а сегодня может побыть птицей, – сказал Марли. – Да, братан, Яхве жив! Бога убить нельзя» (70). Лев перекочевал в сферу оккультного – исчез в ослепительной вспышке пламени. Но уши его по-прежнему слышали обращенные к нему жалобы, а от рук исходила справедливость.

В 1992 году из земли извлекли его останки, замурованные в бетонном гробу, погребенном в вертикальном положении на глубине тринадцати футов под отхожим местом (71) напротив канцелярии Менгисту. По признанию одного из офицеров Дерга, только чтобы убедиться, «что покойник не воскрес». Растафарианцы пребывали в полном убеждении, что этот скелет не имеет к богу ни малейшего отношения. «Когда я был на реке, он сошел с небес в своей белой, богато украшенной накидке, – рассказывал всем причислявший себя к Ниабинги барабанщик Рас Майкл. – И он сказал мне: “Все говорят, что я умер. Но я жив. Жив и просто плыву по течению времени”». Так что для кризиса веры не было ни малейших причин. В божественности Хайле Селассие всегда превосходил самого себя, существуя в каждом, кто вместо «мы» говорил «я-и-я», а таковых было великое множество.

Ты возложил на голову его венец из чистого золота… – говорится в 20-м псалме. – Он просил у тебя жизни, ты дал ему долгоденствие на век и век.

Леонард Хауэлл жил в небольшом домике у подножия холма основанной им когда-то Вершины. В 1980 году на него, старика в возрасте 81 года, напала банда из двенадцати человек, попытавшись отрезать язык. Тяжело раненый пророк решил переехать в Кингстон и поселиться в отеле «Шератон», где Хайле Селассие во время своего государственного визита когда-то устроил вечеринку. Он прожил там два месяца, каждый день оплачивая номер наличными, а потом утром выпил стакан свежевыжатого апельсинового сока (72) и покинул эту грешную землю. После кончины первейших наставников и учителей новые лидеры взяли растафарианскую доктрину с собой в XXI век, заново воссоздав концепции человеческого и божественного. В Голубых горах, возвышающихся над Кингстоном, со своей «Школой Предвидения» обосновался священник Дермот Фэген, где он с паствой ждет возвращения Хайле Селассие в виде «галактического пришествия» во главе флота космических кораблей, которые в дальнейшем будут использованы в целях репатриации. По их мнению, это пришествие станет третьим, потому как во второй раз мессия уже являлся на землю в образе монарха середины XX века. «Я покажу вам тайну» (73), – говорит Рас Дермот.

Новые поколения соблазняются сиюминутной паутиной взаимосвязей: царством могущества и злобы, дешевых сенсаций и поэзии, возвышающимся над земной жизнью. «Если бы Его Святейшество заявил, что Он действительно Бог, я бы гораздо живее задавал ему вопросы», – пишет на растафарианском форуме «Говорит Африка» пользователь с ником sisMenenI, пытаясь интерпретировать цитаты Хайле Селассие во время его государственного визита. «Нет, Бог бы так не сказал». Его участники анализируют приобретшую широчайшую известность фотографию, на которой спиной к зрителю изображены якобы королева Елизавета II и принц Филипп, преклонившие перед чернокожим мессией колени в день двадцатипятилетия его коронации. Из-за подсвечника над предполагаемым Филиппом его голова окружена нимбом света. «Давайте определим, что такое божественность», – предлагает в одном из своих видеопостов теолог Рас Иадонис Тафари (74), поблескивая стеклами очков и вытаскивая сокращенную версию «Нового всемирного словаря Вебстера», завернутую в красную полотняную ткать. Но поскольку божественная натура Хайле Селассие представляется совершенно очевидной, тут же его закрывает. «Это примерно то же, что спорить, круглая Земля или нет».

Не так давно теолог из Сан-Франциско Абба Яхуда Берхан Селассие предпринял попытку поистине библейского толкования июньского номера «Нэшнл Джеографик» (75) за 1931 год – страница за страницей. На земле не отыскать другого текста, скрывающего в себе такое множество тайн. Помимо прочего в своем анализе он опирался на нумерологические инструменты, внимательно исследуя сокрытые в параграфах числа и извлекая значение из моментов, которые на первый взгляд кажутся чистой случайностью. В тронном зале, утопающем в золотисто-розовом свете, сумма обнаруженных им числовых значений составила 360, что, по словам Аббы Яхуды, означает «бесконечность, завершенность и совершенство» и символизирует «полный жизненный цикл». На кадрах, снятых в 2013 году итальянским арт-коллективом «Инверномуто», мы видим человека, который держит в руках знакомый журнал с выцветшей от времени желтой обложкой, листает его и находит фотографию, на которой вдоль улиц, куда простирается взор, выстроились тысячи эфиопов в белых одеждах. Во времена правления Дерга шашэмэннские растафарианцы, поклонявшиеся божеству свергнутого режима, считались пережитком и подвергались гонениям, но общину свою все-таки сохранили. «Как говорят, “да благословенен будет Царь Израилев”, – читает вслух герой сюжета, – благословенен, по-арабски “баракат”, понимаете?»

В одном из записанных для радио интервью Хайле Селассие спросили, как он относится к тому обстоятельству, что сотни тысяч человек на земле убежденно считают его Богом. «Мне приходилось об этом слышать, – ответил император, – и во время встреч с растафарианцами я недвусмысленно заявлял, что я смертный человек (77), которого когда-нибудь сменит грядущее поколение; а заодно отговаривал предаваться ложному убеждению, что человеческое бытие является эманацией божественного начала». Эту противоречивую запись ученый-дред Рас Иадонис тоже разобрал по библейским косточкам в одном из видеообзоров. «Я знаю, некоторые из вас скажут, что он лишь называет себя смертным человеком… – рассуждает он. – Что это еще за сказки? Он ведь больше нигде не отрицает свою божественную природу». В представлении Иадониса слова Хайле Селассие представляли собой явное теологическое предупреждение, предостерегавшее братьев от древней философии неоплатонизма. «Какая еще “эманация”? Где в Библии вообще о ней говорится?» По словам Иадониса, Хайле Селассие просто высмеивал господствующие в III веке метафизические представления, в соответствии с которыми все сущее на земле происходило от некоего абсолюта, к которому человеческий разум, или интеллект, стремился вернуться. «Он не был “эманацией” в смысле привидения или духа, – размышлял он, – и сказал: “Это я, из плоти и крови, прямо здесь и сейчас иду по воде”. Понимаете? А потом добавил: “Эй, Фома, иди, прикоснись ко мне; давай, ткни пальцем мне в бок… Я самый что ни на есть настоящий”».

* * *

Возвращаясь на землю, свет Раса Тафари первым делом озаряет берега Новой Зеландии. В конце 1970-х годов маори основали в городе Руатория на Северном острове – который по легенде представляет собой гигантскую рыбину, вытащенную из океана и брошенную на сушу, – свою растафарианскую общину (78). Община эта живет в тени горы Хикуранги, которую еще называют «Хвостом небес». Располагаясь чуть к западу от линии перемены дат, эта гора, по всеобщему мнению, первой встречает каждое утро лучи дневного светила. Именно здесь, стоя на горе Хикуранги, Иегова сказал: «Да будет свет». Некоторые утверждают, что растафарианцы жили здесь с незапамятных времен и что Хайле Селассие явился предкам народа маори из племени нгати-пороу еще на заре веков. Брат Рас Гидеон, тоже принадлежащий к коренному населению острова, попросту почувствовал себя растафарианцем, проснувшись в одно прекрасное утро в сарае для стрижки овец, переделанном под жилье, и написал фломастером на его стенах священные строки. «Да благословит тебя, Эфиопия, небо во веки веков; и да дождется чад своих народ твой, живущий на краю мира изведанного и неизведанного», – молился пастух Атли. Маори здесь как раз и жили на краю земли (79) – а если не на краю, так в самом ее начале.

Поскольку маори, живя на другом конце света, практически не общались с Ямайкой, растафарианство в душах представителей этого народа укоренилось в виде доктрины сопротивления колонистам, которые присваивали принадлежавшие им издревле земли. С тех пор как Джеймс Кук в 1769 году впервые увидел Аотеароа[7], под воздействием грубой силы отворились врата – перед золотоискателями и торговцами этим драгоценным металлом, перед поселенцами, вырубавшими леса ради строительства Британии в южных морях, и перед миссионерами, прибывшими с задачей привить народу маори поклонение богам захватчиков. Бунтуя против масштабных поражений в правах и потерь, сторонники освобождения народа маори от колониального гнета обнаружили в растафарианстве новую религиозную доктрину. В глазах дредов из племени нгати-пороу черный цвет кожи служил противовесом всему, что воплощал собой мир белых поселенцев. По словам Хона Хини, предводителя тамошних растафарианцев, маори никогда не покидали рая, как херувимы (80), стоя на страже Эдема с пылающими мечами в руках и защищая свой народ от иноземных завоевателей.

Отнесенные чужаками к категории преступников, дреды здесь взяли на вооружение местоимение «тату-тату» – что-то вроде ямайского «я-и-я». И стали наносить на лица замысловатые татуировки на основе узоров своих предков, только новыми буквами, означавшими Его имя. Когда активный участник движения Рас Арама томился в тюрьме, его девушка передала ему книжку о Хайле Селассие и восхождении божества на трон. Выйдя на свободу, Рас Арама показывал всем татуировку на лбу с надписью «Яхве», рядом с которой красовалось слово Ио, в понимании народа маори означавшее скрытое начало всего сущего, – христианские евангелисты, претендовавшие на верховное знание о Нем, переводили его как «Бог». «И узрят лицо Его; и имя Его будет на челах их» (81) – говорится в Откровении Иоанна Богослова. Вот по какому признаку узнает их Хайле Селассие, когда в третий раз спустится с небес на землю.

Возвращаясь, он явится с востока и приведет с собой всех своих ангелов, чтобы вернуть законным владельцам земли, когда-то отнятые у маори. И тогда представители всех земных держав пришлют своих делегатов на его вторую коронацию. «И в один прекрасный день, – предрекает Рас Арама, – народы планеты соберутся на горе, дабы узреть Его свет. Им захочется увидеть, как свет этот вспыхнет впервые именно здесь, только не окажется ли он для них слишком ярким, а? Они будут смотреть, дабы узреть этот свет, и в следующую минуту он явится им в образе Яхве. Самый яркий свет здесь это Он – Он здесь самый яркий свет. В мгновение ока он разберется и с человеком, и с миром, из которого навсегда уйдет греховность… И тогда мы все очистимся».

2. Евангелие от Филиппа

Недалеко от скелета монаха в глиняном кувшине притаился пергаментный свиток со священным писанием (1), датируемый II веком и, по-видимому, не одобренный ни Яхве, ни каким-то другим богом. Назывался он Peuaggelion pkata Philippos, что в переводе означает «Евангелие от Филиппа». «Вначале Бог сотворил человечество, – говорилось в свитке, написанном на коптском языке [8], – но теперь человечество сотворило Бога. Так устроен мир – люди создают себе богов, а потом поклоняются своим же творениям. Богам самим больше подобало бы поклоняться человеку!» В этом священном писании говорилось о заблуждениях, о подверженности богов ошибкам, о вселенной, в которой намерение и результат, причина и следствие напоминали пряди водорослей, путающие друг дружку на дне моря. Объявленный Никейским собором еретическим, этот рукописный текст наряду со многими другими был закопан в землю в скалистой пустыне на севере Египта. Узнали о нем только в 1945 году, когда какой-то крестьянин, копая землю, чтобы использовать ее в качестве удобрения, наткнулся на сосуд, хранивший в себе альтернативные способы формирования религиозных истин. «Слово вошло в бытие из-за ошибки, – откровенничало Евангелие от Филиппа, – он хотел сделать его непогрешимым и бессмертным, но потерпел провал и в итоге получил совсем не то, на что надеялся».

Этот текст, сам по себе разрушительный, повествовал об Адаме и Еве, об их грехопадении, о потопе и спасительном ковчеге, скользившем по воде. В нем говорилось, что на свете нет ни абсолютного добра, ни абсолютного зла, что в нем все переплетено в единое целое. В нем содержались строки о масле и вине, о браке и аде, о наготе и целомудрии на супружеском ложе и о крещении с использованием не только воды, но и света. Этот свиток лучился тайной и неуважением к канонам, уголки пергамента либо оторвались, либо рассыпались в прах, не выдержав сурового бега времени. «Тот, кто вошел в царство небесное с улыбкой на устах, тот с такой же улыбкой из него и выйдет», – сообщало Евангелие от Филиппа хорошую новость.

* * *

В начале августа 1774 года Джеймс Кук, капитан судна «Резолюшн», увидел вдали одиноко полыхающий во тьме костер и взял курс на остров в южной части Тихого океана, еще не нанесенный на карты Европы. Подойдя ближе, команда обнаружила, что это не костер, а вулкан, изрыгавший в тропосферу искры (2) и едкий дым. А когда «Резолюшн» бросил в заливе якорь, на берегу с луками и пиками в руках собрались аборигены. Моряки дали поверх их голов мушкетный залп, дабы напугать, но не смогли внушить островитянам благоговейный ужас. «Какой-то парень показал нам зад, поэтому у нас не возникло ни малейших сомнений насчет того, что он таким образом хотел сказать», – писал впоследствии Кук. Ошибочно приняв местный термин, обозначающий почву, за название местности, он нарек этот вулканический остров Танной. А тропический архипелаг, до которого добрался, – Новыми Гебридами [9], будто заблудился настолько, что решил, что они оказались в Шотландии. После двухнедельного пребывания на острове мореплаватель сообщал, что жители Танны показались ему «дерзкими и наглыми». Судя по всему, они не проявляли к техническим новшествам из Европы никакого интереса, а когда англичане пытались продать им гвозди для сколачивания дерева, ямс или свиней, лишь насмешливо фыркали. Капитан пытался описывать их общественное устройство, листья произраставшей там травы, архитектуру их хижин, крытых соломой. «Мы совершенно чужды их религиозным представлениям и едва знакомы с правителями», – делал вывод Кук, а потом переходил к неизбежным спекуляциям на тему каннибализма. К 1906 году захваченные острова были окончательно колонизованы англичанами и французами, а правила ими дисфункиональная объединенная администрация, известная как Кондоминиум. В столице Порт-Вила жители острова наблюдали, как империалисты увлеченно предавались измерениям, дабы французский и британский флаги реяли точно вровень друг с другом.

Через двести лет после открытия капитана Кука, в 1974 году, том самом, когда с трона свергли Хайле Селассие, член британской королевской семьи, отправившийся отдыхать на своей яхте, сам того не подозревая, устроил бунт против старых небесных богов. Согласно легенде, в кратере действующего вулкана на горе Ясур обитал бог Калбабен, которому поклонялись еще предки маори. У него было несколько сыновей, один из которых, по преданию, обрел воплощение в человеческом теле и отплыл с острова, чтобы жениться на могущественной чужеземке. Пророчество гласило, что в один прекрасный день бог вернется на Танну, после чего болезням и смертям на острове придет конец, жизнь станет вечной и не надо будет рожать детей, воцарится процветание, урожаю не будет ни конца ни края, а рыба станет сама выпрыгивать из воды.

После коронации Елизаветы II в 1953 году аборигены Танны узнали от британских колонизаторов о ее величестве новой королеве и атлетическом белокуром морском офицере, завоевавшем ее руку и сердце. Натыкаясь на фотографии принца Филиппа в газетах и журналах 1950–1960-х годов, они обнаружили в нем некоторое сходство с ними самими и стали хранить вырезки. Потом спросили одного антрополога, откуда принц родом, но подходящего ответа на этот вопрос у того не нашлось: принц Филипп родился не в Великобритании, не во Франции, а в Греции, хотя греком никогда не был. В его жилах текла датская, германская и русская кровь, но ни Дания, ни Германия, ни Россия не были ему родиной. И хотя со стороны могло показаться, что он взялся из ниоткуда (3), предводителям острова Танна ответ на вопрос о его происхождении представлялся предельно ясным.

В тот момент, когда над Британской империей все больше сгущались сумерки, принц Филипп вместе со своим дядей лордом Маунтбеттеном отправился в плавание по южной части Тихого океана, чтобы немного отдохнуть, по слухам, обозревая виды сидя на пластиковом стуле с надписью «Трон». В 1974 году Филипп вернулся на Новые Гебриды уже с супругой на борту королевской яхты «Британия». По пути сделал остановку на соседнем атолле Малекула и принял участие в ритуале забивания свиньи, проводимом в честь нового вождя. На Танну их королевские величества так и не высадились, вместо этого бросив якорь у расположенного неподалеку тихого и спокойного острова Анейтьюм. Несколько вождей подплыли в каноэ ближе к яхте. «Я увидел его стоящим на палубе (4) в своем белом мундире, – вспоминал впоследствии Джек Наива, вождь деревни Яонанен, когда у него брали интервью, – и сразу узрел в нем подлинного мессию». После этого, петляя через пальмовые рощи и заросли ямса по извилистым тропинкам в тени банановых деревьев, по всему острову разлетелась добрая весть о прибытии Филиппа.

* * *

«Британия» бросила якорь в самом рассаднике мифополитики (5), у берегов архипелага, обладавшего богатой историей своих собственных, весьма специфичных представлений о божественном начале. В ответ на беды в виде микробов, огнестрельного оружия, капитализма и порабощения, которые за собой повлекло европейское нашествие, эта плодородная вулканическая почва взрастила целый ворох мессианских движений. В период с 1872 по 1926 год население Танны сократилось вдвое, отчасти из-за практики торговцев заманивать мужчин на корабли, а потом принудительно использовать их на австралийских плантациях. Когда купцы стали вырубать сандаловые леса, продавая древесину китайцам на ладан, на смену живописному когда-то пейзажу пришла безжизненная пустыня. К хаосу, порожденному нежизнеспособным англо-французским Кондоминиумом, который многие предпочитали называть Пандемониумом, добавились еще и христианские евангелисты. На острове всего в двадцать пять миль длиной в борьбу за души местных аборигенов вступили сразу несколько миссий, в том числе пресвитерианцы, римо-католики и адвентисты Седьмого дня. И все неизменно стремились запретить традиционный для островитян образ жизни, клеймя его «языческим». Если мужчины с острова Танна прикрывали срамные места пучками травы, то миссионеры заставляли их надевать штаны, попутно запрещая местным жителям пить каву – горький корень, который растирали и делали из него психотропный напиток, по обычаю употребляя его по вечерам. Миссионеры клеймили аморальными и праздными обычаи, которые те называли kastom на языке бичламар, основанном на английском креольском наречии, ставшем языком межэтнического общения на архипелаге, обитатели которого говорили более чем на ста диалектах. (Его название происходит от слова bêche-de-mer, которое переводится как «трепанг» или «морской огурец».) При виде вторжения всех этих апостолов, колонизаторов, поселенцев и торговцев на архипелаге все больше разгорался бунт.

Обитатели острова стали устраивать тайные собрания, получая послания от загадочного божества, у которого, по слухам, были белокурые волосы. Звали его Джон Фрам, причем фамилия, вероятно, была связана с английским предлогом from, то есть «из», потому как многие считали его Джоном из Америки. Другие окрестили его Рузвелом, намекая на Франклина Д. Рузвельта. К тому же он выступал в роли воплощения бога вулкана Калбабена. Некий британский чиновник встревоженно сообщал, что «Фрам» в действительности происходит от английского слова broom, которое переводится как «метла» – с ее помощью аборигены намеревались смести колонизаторов с острова и сбросить обратно в море. Коренные жители выражали мнение, что на Танне вскоре исчезнут горы и остров превратится в замечательную обсидиановую равнину. Джон Фрам явится во главе воздушного флота, принесет с собой вечную жизнь, а заодно все богатства и технологии Америки, чтобы маори могли процветать. В недрах горы Ясур тайком собрали целую армию, которая только и ждала приказа выступить на стороне Фрама. Бог восстановит традиции и упразднит английские деньги в пользу своих собственных. Полагая, что после его прибытия им больше ничего не понадобится, аборигены швыряли свои накопления в море или необузданно тратили их в магазинах иностранных компаний. Если бы у них за душой не было и гроша, белым торговцам, вполне возможно, пришлось бы убраться с острова. В дебрях джунглей, подальше от христиан, островитяне строили новые деревни и возвращались там к древним обычаям, устраивая пышные праздники с кавой, танцами и принесением в жертву козлов. Незадолго до этого британские и французские чиновники, обеспокоившись опасным движением, приказали его подавить. Полиция арестовала предводителей новой религии – целый ряд пророков, каждый из которых утверждал, что он и есть Джон Фрам, – но в тюрьме движение лишь еще больше расцвело.

Культ, предсказавший появление Америки с ее самолетами, самым решительным образом оправдался с началом Второй мировой войны, когда в южную часть Тихого океана действительно прибыли сотни тысяч американских офицеров и солдат. В марте 1942 года на Новые Гебриды, дабы воспрепятствовать агрессии со стороны Японии, высадилась американская армия под командованием генерала Дугласа Макартура – с тоннами военных грузов, бульдозерами, джипами, сигаретами, шоколадом и «Кока-Колой», запас которых казался поистине неисчерпаемым. Одних аборигенов взяли на работу – строить военные базы, полевые аэродромы и дороги, других зачислили в ополчение, чтобы они сами воевали за Соединенные Штаты. То обстоятельство, что так много американских военных были чернокожими, для аборигенов стало полной неожиданностью. Если британские и французские колониальные власти практиковали расовую сегрегацию, то среди американцев, по крайней мере внешне, царил дух равенства: черные и белые солдаты вместе ужинали, носили одинаковую форму и трудились над решением одних и тех же задач.

В умах забродили новые пророчества: что Джон Фрам на самом деле чернокожий, что Танной вскоре будут править афроамериканские солдаты, которые освободят из тюрем всех заключенных. Уловив эту мессианскую волну, в 1943 году американцы отправили на Танну вспомогательный корабль ВМС США «Эхо» (6) под командованием майора Сэмюэла Пэттена, возложив на него необычную теологическую миссию: убедить предводителей движения, что Америка не имеет к Джону Фраму ни малейшего отношения и вообще лишена какой-либо божественной природы. Но возложенную на него задачу «Эхо» так и не выполнил, и два года спустя, когда союзники одержали блестящую победу, американские силы покинули архипелаг с той же стремительностью, с какой на нем появились. Но вместо того, чтобы безвозмездно передать оставшееся военное снаряжение если не аборигенам, то хотя бы британским и французским властям, они нагрузили грузовики и бульдозеры огнестрельным оружием, запчастями для самолетов и бутылками «Кока-Колы», вывели их на покатый берег Эспириту-Санто и утопили в море, где все это добро стало приютом для морских моллюсков.

После Второй мировой войны, которую на языке бичламар называют Волвоту[10], движение Джона Фрама, опираясь на мощный поток информации о международных соглашениях американцев, вошло в новую фазу священной воинственности. С деревянными винтовками в руках и надписью USA на обнаженной груди, фрамисты выстраивались в шеренги и шагали колоннами, делая вид, что муштруют рядовой и сержантский состав. Прошел слух, что со дня на день вернутся американские войска, но, в отличие от их прибытия в другие части планеты, здесь приход армии США повлечет за собой не массовые человеческие жертвы, а положит конец самой смерти. Аборигены строили взлетно-посадочные полосы для истребителей и контрольные вышки из бамбука, а мальчишки звонили Фраму, пользуясь жестяными банками вместо телефонных трубок и веревками вместо проводов. В 1952 году, когда на остров прибыл британский чиновник по имени Джордж Бристоу, объявленный новым воплощением Ноя (7) и инкарнацией самого Фрама, у культа появился свой мифологический персонаж. От традиции французов силой заставлять туземцев строить дороги мистер Бристоу, выступая с либеральных позиций, пришел в ужас и попытался подобную практику искоренить, за что и превратился на Танне в живую легенду. Предание гласило, что, когда Ной с братом мастерили на берегу каноэ, налетел прилив и унес их вместе с челноком в море. Когда их таким образом разлучили, Ной, располагавший огромным багажом научных знаний и технологий, бросил своего брата Мана Танну прозябать в невежестве и нищете. И вот теперь наконец Ной возвратился на остров в облике мистера Бристоу. Поговаривали, что он собирает военный флот, чтобы вышвырнуть колонизаторов с острова. Этот чиновник стал замечательным оружием против своих собственных соплеменников. Выйдя в середине 1990-х годов в отставку и поселившись в Линкольншире, сам Бристоу признавался, что обладал совсем уж незначительными полномочиями, и рассказывал, как французские власти в конечном счете заставили его расправиться с фрамистами. Пожилой пенсионер говорил, что на момент отъезда с Танны в его душе надолго поселились идеи нигилизма.

К середине 1970-х годов, когда на архипелаге Новые Гебриды началось национально-освободительное движение против англо-французского правления, там во множестве расплодились политические партии. Стремясь превзойти местные группировки поклонением далекой силе, культ Джона Фрама разделился на множество группировок, включая секту «Кастом Джон», фундаменталистское движение «Манди Манди» и соперничающие между собой ветви Красного и Черного крестов. На фоне политических приливов и отливов (8) они то объединялись, то воевали с пресвитерианцами, католиками, умеренными и экстремистами, заключая неустойчивые, вечно меняющиеся союзы. Картину еще больше усложняли иноземные авантюристы-оппортунисты типа Антуана Форнелли, корсиканского плантатора, объявившего себя новым королем Танны, вступившего в союз с фрамистами и образовавшего новую секту под названием Форкона («Четыре угла»). Когда он послал в Букингемский дворец телеграмму о выходе Танны из состава британских владений, его тут же арестовали, но позже молва назвала его двойным агентом, отстаивавшим интересы французов. Вожди деревень Яонанен и Якель, где было гораздо спокойнее, издали наблюдали, как их соседи формировали сомнительные союзы, финал которых, как правило, был весьма плачевным.

Пока все смыкали свои ряды под различными знаменами и лозунгами, объявляя о собственной политической повестке дня, появилось новое движение, сгруппировавшееся вокруг нового могущественного предводителя: бога еще более неотразимого, потому как он не только существовал в реальности, но и предпринимал энергичные действия. Когда ему писали, он на эти письма неизменно отвечал.

* * *

Этот бог родился 10 июня 1921 года на столе в обеденном зале на острове Корфу (9). Нарекли его Филиппом. Сей маленький космополит был сыном греческого принца Андрея и принцессы Алисы Баттенбергской, правнучки королевы Виктории, демонстрировавшей мистические наклонности, которую впоследствии упрятали в швейцарскую лечебницу. Когда Филиппу исполнилось полтора года, турки взяли Смирну, и греческие националисты вынудили монархов отправиться в изгнание. Подобно младенцу Моисею, плывшему вниз по Нилу, Филиппа в безопасное место переправили на борту судна Королевского военно-морского флота «Каллипсо», спрятав в ящике из-под апельсинов. Его взяли на воспитание родственники сначала в Париже, потом в Англии, а когда пришел час, он стал кадетом Королевского военно-морского колледжа в Дартмуте. И именно там встретил юную принцессу Елизавету, которой тогда было тринадцать лет, гулявшую по окрестностям. Как вспоминала впоследствии Кроуфи, няня будущей королевы, харизматичный Филипп, чтобы ее развеселить, взялся прыгать через теннисную сетку.

В 1947 году, преодолев сопротивление многочисленных виндзорских группировок, считавших Филиппа надменным, необразованным и без гроша в кармане, Елизавета вышла за него замуж, устроив пышную и торжественную церемонию бракосочетания. До рождения в следующем году первенца молодожены без конца настаивали на том, чтобы переименовать королевскую династию в Маунтбеттенскую, что приводило к спорам с бабушкой ее величества и Уинстоном Черчиллем. «Я единственный мужчина в стране, которому запрещено назвать своим именем наследника, – горько сетовал Филипп. – Я не более чем чертова амеба». Когда после продолжительной болезни скончался король Георг VI, двадцатипятилетняя Елизавета взошла на трон, и Филиппу пришлось отказаться от карьеры во флоте, чтобы зажить жизнью затворника в роли принца-консорта, вынужденного кланяться жене каждый раз, когда она входила в комнату.

Существует естественный закон, управляющий британской монархией: при ослаблении власти всегда нарастают пышность (10) и та военная точность, с которой принято демонстрировать ее проявления. В XIX веке, обладая подлинным политическим влиянием, британские суверены утопали в роскоши, даже не думая ее от кого-то скрывать, вызывая тем самым недовольство парламента и народа, без конца их за это высмеивавших. По сравнению с другими европейскими династиями Ганноверская всегда славилась своим неумением надлежащим образом проводить ритуалы – по свидетельствам всех без исключения очевидцев, коронация королевы Виктории представляла собой совершеннейший хаос, отрепетировать который никому и в голову не пришло. Но к началу XX века, когда с введением всеобщего избирательного права и ростом влияния Лейбористской партии монархию стали все больше отодвигать от политики, дворец стал изобретать все новые и новые пышные традиции, нередко напоминавшие легендарный XVI век, чтобы хоть как-то оправдать свое существование.

Подобно тому, как на острове Танна ритуалы в честь Джона Фрама позволяли ориентироваться среди политических бурь, в королевстве упадка юбилеи и процессии в духе новой шекспировской пышности предоставляли возможность обеспечить стабильность, преемственность и контроль. Церемонию коронации, впервые показанную по телевизору, посмотрели 350 миллионов человек со всех уголков земного шара. Королеву Елизавету II короновали ровно в 12 часов 34 минуты, будто к этому событию ее подвело само время. Первым поклониться ей пришлось мужу. «Я, Филипп, герцог Эдинбургский, становлюсь вашим пожизненным вассалом и обязуюсь вам нижайше поклоняться», – поклялся Филипп и преклонил колено перед супругой, стоявшей в шелковом платье с вышитыми на нем цветками, каждый из которых символизировал то или иное ее владение. На фоне деколонизации мира все эти территории постепенно отваливались, как лепестки с увядающей розы империи. «И да поможет мне Бог», – сказал он.

Английское слово worship, означающее «поклонение», происходит от староанглийского weorðscipe; разбив его по слогам, мы получим weorð («стоящий» или «достойный») + – scipe («корабль»). Кто-то поклоняется посудине, которая доставит его в надежное место по коварному морю. Если сам термин «поклонение» подразумевает наличие достоинства, то критикам Филиппа может показаться странным, что из всех возможных кандидатов на роль идола выбрали именно его – человека, прославившегося своими неудачными шуточками, в том числе в адрес меланезийцев, чью тягу к каннибализму он поднимал на смех. Во мраке увеселительных поездок и скандалов монаршей семьи скрывается вопрос о необходимости самой британской монархии. Но в глазах жителей Танны такой шаг был бы весьма кстати, ведь они, просто обожающие игру слов, без труда доказали бы, что английское название королевской резиденции Buckingham Palace (Букингемский дворец) в действительности означает Back-e-go-home-paradise («возвращение домой в рай»).

* * *

Хотя представления о том, что власть королю дарует непосредственно Бог, существовали в самых разных странах и во все времена, свое конкретное выражение корыстолюбивая теория о божественном праве королей владычествовать над другими обрела на Британских островах в XVI веке. «Потому как у короля не одно, а два тела: физическое и политическое» (11), – объявил законник Эдмунд Плоуден, которого это изречение прославило на весь мир. И если тело, данное от природы, было тленным и «могло умереть в результате болезни, несчастного случая, детской немощи или старческой дряблости», то политическое тело считалось бессмертным, незримым и вечным. Его «нельзя ни увидеть, ни потрогать», – писал Плоуден. «Монархия – наиглавнейшее понятие на земле! – провозгласил король Яков I, выступая перед Парламентом в 1610 году. – Ведь короли не только наместники Бога на земле, восседающие на Его троне, – Бог сам называет их богами». После протестантской Реформации английские и шотландские юристы и монархи объявили, что судить короля может только Бог, но никак не папа римский. Доказательства существования у королей сразу двух тел они искали в Старом и Новом Заветах, особенно придирчиво изучая двойственную природу Христа, ставшего земным царем, и понятие «Плоти Христовой», взлелеянное святым Павлом, который считал его коллективным телом верующих. В дополнение к этому обращались и к небожителям Греции и Рима, утверждая, что король всегда тесно общается и обращается за советом к античным богиням Рацио, символизирующей рассудок, и Юстиции, ассоциирующейся со справедливостью и правосудием. Королевская кровь в их понимании представляла собой жидкость в высшей степени таинственную – как ихор, этот эфирный нектар, пульсировавший в жилах греческих богов.

Когда голова короля Карла I покатилась по плахе, божественное право королей заковыляло к своему концу. Первым его попрал Оливер Кромвель, став убийцей монаршей особы, а окончательно доконала революция 1688 года, раз и навсегда утвердившая парламентскую форму правления. После этого у короля осталось только одно тело, данное от природы, а политическим телом королевства и нации – действительно бессмертным – стал Парламент. С ростом национально-освободительных настроений, особенно после Первой и Второй мировых войн, подавляющее большинство королевских династий, когда-то правивших миром, – от России до Вены, Югославии, Италии и Кореи, – угасли. Британская осталась на плаву, но от того, что ее традиции выдержали конвульсии XX века, приобрела вневременной и архаичный характер. Сначала британские монархи утратили божественное право быть королями, затем их окончательно отлучили от политических дел. Но к середине 1970-х годов, когда нация окончательно уверилась в демократическом характере своего правительства, особы королевской крови вновь получили возможность безо всякого риска для себя обрести божественное начало.

Принц Филипп впервые узнал о своей божественности примерно в 1977 году. Лет за десять до этого произошел инцидент – жители деревни Яонанен послали британскому представителю свинью, но тот не ответил, и они, не получив ничего взамен, немало оскорбились. В 1977 году воспоминания об этом из их памяти никуда не делись, о чем они рассказали одному заезжему австралийскому бизнесмену. Поведали, что принц Филипп в действительности бог, сын бога вулкана Калбабена, и что памятный подарок от него может очень многое исправить. Австралиец быстренько сообщил об услышанном в британскую администрацию в столичном городе Порт-Вила, а та отправила доклад во дворец, который, в свою очередь, обратился к антропологу Кирку Хаффмену, чтобы выяснить об этой секте как можно больше. 21 сентября 1978 года прибывшая в Яонанен делегация британских официальных лиц привезла с собой портрет, лично подписанный принцем Филиппом. В знак благодарности, а также из желания проверить, действительно ли фотографию прислал он, известный на Танне политик и философ Тук Ноао, прежде выступавший с позиций фрамистов, послал в ответ налнал, традиционный жезл, которым забивают свиней (12), дабы посмотреть, как на это отреагирует принц Филипп.

После череды консультаций с антропологами и придворными советниками, равно как и долгих споров по поводу того, как правильно держать присланный жезл, Филипп снялся на лужайке Букингемского дворца с этим оружием в руках в строгом темно-сером костюме. С него изготовили гравюру и тотчас отправили на Танну, после чего переписка между богом и его паствой, включавшая обмен письмами и снимками, продолжалась еще много лет, хотя приезжать туда лично дворец Филиппу настоятельно не рекомендовал. Когда Кондоминиум стал отзывать с переименованного в Вануату архипелага свои администрации, французы обвинили британцев, что те сами породили этот культ, дабы и далее оказывать влияние в регионе. «Мои соплеменники, надо полагать, в подобных вещах не участвуют…» (13) – писал работавший на Танне французский этнограф.

У Филиппа два тела – смертное и божественное. Одно европейское, второе меланезийское. Как ни крути, а родился он под созвездием Близнецов. «Он бог (14), – сказал в 2011 году в интервью каналу «Скай Ньюз» вождь Сико Натуан, – и когда мы говорим о нем и верим в него, это дает нам жизнь». Здесь бытует предание, что Англия и Танна раньше были одним целым, но в результате извержения вулкана разделились на две половинки, которым когда-то предстоит вновь воссоединиться. Помимо прочего эта теория объясняет, почему на Танне так часто бывает плохая погода. Вануату ведь не случайно назывался когда-то Новыми Гебридами, потому как Филипп, герцог Эдинбургский, в результате алхимии черного и белого (15) объединяет в себе два антипода. По убеждению Тука Ноао, в каждом теле гармонично сочетаются два начала, черное и белое.

Согласно идее божественной двойственности, бытующей на Танне, у каждого человека на другом конце света существует вторая половинка, у которой непостижимым, сверхъестественным образом можно заимствовать силу. «Глядя на его фото, я чувствую себя так, будто вижу перед собой родственника, – сказал один житель деревни Касонипо, – и испытываю от этого подлинное блаженство». Некоторые утверждают, что такой двойник, родственная душа, ждет их в Великобритании. Дабы дотянуться до него, местные жители соорудили целую сеть метафорических дорог в виде канатов и врат, опутав всю землю словно паутиной, сотканной из мерцающих, едва заметных нитей.

Из двух тел Филиппа одно занимается его любимыми скачками, другое же обречено вершить политику. На острове, где сегодня существует целый спектр политических группировок и партий, приверженцы культа Филиппа выступают с самых активных позиций, подолгу спорят по вечерам о политике под все ту же каву, время от времени обсуждая и самого Филиппа. Когда 30 июля 1980 года Вануату обрел независимость и жителей деревни Яонанен обложили федеральными налогами (16), их вожди написали принцу письмо с просьбой о помощи. Тот ответил своим поклонникам, что им и в самом деле положено платить налоги, но для них важным было не содержание письма, а тот факт, что его написали на официальном бланке дворца, – когда в деревне появились чиновники налогового ведомства, его предъявили в доказательство того, что от податей их следует освободить. Как мистер Бристоу до него, Филипп превратился в собственное альтер эго, во вместилище послания, которое ему никак нельзя было считать своим. Других офицеров британского военно-морского флота подобная участь постигла в более радикальных вариантах. В 1864 году, во время восстания маори против британского правления во главе с пророком Те Уа Хаумене, капитану П. У. Дж. Ллойду отрубили голову. Его насаженная на пику голова стала божественным каналом, посредством которого с борцами за освобождение общался архангел Гавриил, опираясь на религиозное течение Пай Марире, которое использовало Библию с целью вернуть земли маори их истинным владельцам (впоследствии этим течением вдохновлялись растафарианцы-дреды из племени нгати-пороу). Голова капитана Ллойда (17) велела им вышвырнуть с Новой Зеландии белых поселенцев и сообщила, что проповедуемая церковью Англии религия есть не что иное, как ложь. А потом стала талисманом, защищавшим маори от британских захватчиков, каким когда-то был и сам капитан Ллойд. Что касается Филиппа, то его тело говорило об абсолютном равенстве черных и белых.

По преданию, у Филиппа есть несколько братьев, в том числе Джон Фрам и Джейк Райтс, он же Джек Карайтс – так там называют Иисуса Христа (18). Легенда гласит, что Джейк пообещал своему отцу Калбабену трудиться над улучшением жизни на Танне, но вместо этого отправился в Америку, помог построить там империю и даже высадить человека на Луну. И Джейк, и Джон напрочь позабыли Танну, понимая, что особых денег в этом деревенском захолустье не заработать. Разгневавшись на их жадность, Калбабен положился на третьего сына Филиппа, поручив ему проделать в мире работу по налаживанию повседневной жизни на Танне в ожидании его собственного возвращения домой. Для жителей деревень Яонанен и Якель само ожидание возвращения Филиппа домой представляет собой суть их религии, в точности как и для тех, кто дожидается Второго пришествия Христа, с той лишь разницей, что они не собираются так долго ждать. «Вилипп (19), – сказал на языке бичламар Джек Наива за несколько лет до своей смерти в 2009 году, – я хочу, чтобы ты приехал». В деревнях некоторые молятся Филиппу по вечерам, усевшись в кружок за кавой. «Мы просим его о хорошем урожае в наших садах, о солнце, о дожде, – сказал крестьянин Нако Никиен. – И он нам действительно все это дает».

* * *

Фраза «культ карго» (20), в дословном переводе означающая «культ товара», впервые была приведена в статье на расистскую тему: в 1945 году белый поселенец Норрис Мервин Берд в материале для ежемесячника «Пасифик Айлендс Мансли» предупреждал читателей об опасном фанатизме аборигенов Новой Гвинеи и призывал читателей как зеницу ока беречь свой бесценный товар – белых дочерей. Колониальные власти и дельцы десятилетиями отмечали странные проявления, в том числе в 1919 году, когда папуасы, отложив все привычные дела, словно дожидались прибытия духов предков, надеясь, что те появятся на аэропланах и кораблях, груженых сигаретами, топорами, машинами, огнестрельным оружием, ледниками для сохранения пищи и мясом. Некоторые усматривали в этом безумии происки японцев: прошел слух, что они первыми высадились на острове и попытались одолеть его жителей мессианскими и материалистскими посулами. В 1950 году колониальные правители, предприняв попытку снять с понятия «карго» завесу таинственности, отправили предводителей культа в поездку по австралийским городам, чтобы те посмотрели современные конторы и фабрики. А попутно учредили новый журнал с ежемесячной рубрикой «Как это получается», наглядно демонстрируя в ней, что любой товар – консервированные продукты, мыло, чай в пакетиках, деньги в виде купюр и монет – является результатом человеческого труда, но никоим образом не дарованной с небес щедростью. Появившись на свет на почве расистских насмешек и погони за дешевыми сенсациями, фраза «культ карго» вошла в широкий обиход стараниями сначала колонизаторов, а затем и антропологов в качестве эмпирического предмета для изучения. В рамках такой дисциплины, как сравнительное религиоведение, сторонников как Филиппа, так и Фрама одинаково относят к числу последователей карго-культов. Данная категория представляет собой плод европейского воображения – окостеневшую фикцию, выдаваемую за науку.

Термин «культ карго» приносил пользу, маскируя подлинное экономическое неравенство колонизованных островов. Он скрывал за собой пустые обещания захватчиков, бравших все, что им нужно, но почти ничего не дававших взамен. Назвать то или иное явление культом карго означало выдать его за результат нерационального подхода, суеверного ума, царящих на одиноких атоллах тенденций, но только не за плод жестокости империи или заковывания людей в кандалы новой капиталистической машины, преследующей единственно цель извлечения прибыли. В 1914 году в Торресовом проливе, аннексированном австралийским штатом Квинсленд, полыхнуло огнем движение, известное под названием «Джерман Уислин» (21), представители которого говорили на придуманном ими самими варианте немецкого языка. Жители тамошних островов ждали прибытия кайзера Вильгельма II в надежде, что он освободит их от гегемонии белых, использовавших их в качестве дешевой, одноразовой рабочей силы, чтобы искать в раковинах жемчуг или собирать морских слизней. Пророки призывали народ бросать работу, собираться на кладбищах и молиться Уислину, который возвестит новую эру процветания и свободы. Слово Уислин на островах Торресова пролива можно было услышать вплоть до 1960-х годов; для британских и австралийских колонизаторов ложное обожествление обернулось немалыми прибылями. Когда по всей земле стали шириться освободительные движения, к вымышленному понятию карго-культа вернулись, с тем чтобы доказать, что меланезийцы просто не смогут жить в отсутствие непрекращающегося патерналистского колониального влияния. На страницах таблоидов ошеломительные мечты о бесплатных товарах для всех стали средством осмеяния усилий австралийской Лейбористской партии провести деколонизацию Меланезии и справиться с падением благосостояния у себя дома. Не лишаясь своего полемического налета, для любого общественного движения Меланезии, неподконтрольного правительству, термин «карго-культ» приобрел презрительную окраску и превратился в механизм отвлечения от политических идей, строящийся на сенсационных образах битком набитых холодильников, сыплющихся с неба.

Политические цели, которые преследовала идея спасителя извне, прояснились в 1964 году, когда на оккупированных Австралией территориях Папуа и Новой Гвинеи прошли первые выборы в Палату собраний. Отбросив все перечисленные в бюллетене фамилии, половина населения вулканического острова Новый Ганновер проголосовала за президента Линдона Б. Джонсона (22). Всего за четыре месяца до выборов ЛБД в США жители Лавонгая первыми избрали его своим чужестранным президентом – могущественным иноземцем, которого они позвали собой править. Потом пошли разговоры о том, что всем жителям острова, будто по божьей подсказке, одновременно пришла в голову одна и та же мысль. В газетах сообщалось, что тысячи его обитателей побросали все свои дела, дабы дождаться появления ЛБД на горной вершине. Бунтуя против австралийских властей, то устраивавших гонения, то вовсе не обращавших на них никакого внимания, сторонники ЛБД отказались платить налоги, вместо этого жертвуя деньги на финансирование избирательной кампании. «Ньюсуик» сообщал, что аборигены собрали 987 долларов, чтобы «купить» ЛБД и переселить его в Новый Ганновер, но чтобы «он, конечно же, захватил с собой груз сигарет и шоколада “Херши”». Когда многих активных сторонников правления ЛБД арестовали и бросили за решетку, «Ньюсуик» вышел с расистским заголовком «Не съешьте кандидата». После того как антрополог Дороти Биллингс послала президенту материалы своих исследований этого культа, тот, находясь на своем ранчо в Техасе, лишь небрежно ответил: «Мне было приятно узнать, что Америка в таких далеких краях пользуется столь огромной поддержкой».

Культ карго стал точкой соприкосновения двух взлелеянных в мечтах мифов (23), о которых монах и поэт Томас Мертон, вынашивавший в душе идеи либерализма, писал в одном из эссе незадолго до своей внезапной смерти в Бангкоке в 1968 году, четвертом из папуасского срока правления ЛБД. «Миф об абсолютном белом превосходстве не терпит никаких возражений, – писал он. – Это наша коллективная греза, сотканная из самых разных общих символов и верований, с которыми мы как общество чувствуем себя спокойно и непринужденно». Данная мечта была «тесно связана с восхищением собой на фоне нашего умения делать деньги». Благодаря ей распространилась ловушка в виде евангелия о современном потреблении, подразумевающая, что остальной мир будет всегда пребывать в рабском положении как неиссякаемый источник прибыли для белых. «Даже полагая, что мы ведем себя честно и справедливо, в своей жизни и поступках каждый из нас идет к мечте, в рамках которой справедливость и честность попросту невозможны, – писал монах. – Именно это, помимо прочего, нам и пытается сказать власть черных».

Культ карго представлял собой своего рода контрмиф – мечту о равенстве и взаимности между черными и белыми. Под товаром, конечно же, понимались сигареты, кока-кола, запчасти к машинам, но также грезы об «общих жизненных стандартах» и равном участии в более широком глобальном порядке. Этот товар представлял собой репарации за все, что колонизаторы отняли у островов южной части Тихого океана, возмещение огромного долга перед местными жителями за принадлежащую им землю, труд и созданные их трудом на этой земле производства, чтобы они могли начать жизнь заново. Подобные культы, включавшие в себя идолов для поклонения, догмы и ритуалы, представляли собой своего рода эксперимент: использование различных подходов, дабы посмотреть, что в итоге из всего этого получится. Биллингс сообщала, что в Новом Ганновере жители Лавонгая вели энергичные дебаты за и против распространившегося там движения. «Ты знаешь, что Америка убивает всех негров?» – с вызовом спросил скептик по имени Боски у бродячего апостола ЛБД, которого звали Оливер. «Ты умен, – ответил тот, – но хорошего способа нас спасти у тебя нет».

* * *

Сакральный характер носит даже не само слово «деньги», а их происхождение (24): в английском языке в основу слова money легло одно из имен богини Юноны, которую еще звали Монетой, ведь именно в ее храме в Риме чеканились деньги, впоследствии наделяясь воображаемой стоимостью. Чтобы люди доверяли этим кусочкам металла, в которых в противном случае не было бы ровным счетом никакого смысла, Юнона, богиня здоровья, присматривала за процессом, защищая их стоимость. На страже разных монет стояли различные боги, от Аполлона до Юпитера и двуликого Януса; на американских долларах до сих пор пишут фразу «На Бога уповаем». На британских фунтах стерлингов, там, где когда-то красовались лики богов, теперь изображают королеву Елизавету II, которая охраняет национальную валюту, следя за ее взлетами и падениями. Говорят, что сама она не носит с собой денег – да и зачем ей, если каждая купюра сама несет на себе ее портрет [11]. Тем не менее на Танне многим представляется совершенно очевидным, что подлинный бог денег – это бог-змей Наква.

Хотя британцы и называют поклонение принцу Филиппу культом карго, именно они распространили по всему земному шару практику обожествления товара, заменив местные торговые традиции новой религией капитализма. Британской империей всегда двигала жажда наживы, ее Вест-Индская компания зачастую считалась первой транснациональной корпорацией современного мира. Она без малого триста лет доставляла в Англию грузы со всех уголков земного шара, торгуя солью, шелком и порохом, скупая идолов, амулеты и драгоценные камни, чеканя собственные монеты и свергая политиков. Следом за торговцами появлялись миссионеры, противоречившие сами себе в своих проповедях, утверждая, что в этой жизни правят бал жадность и иллюзии, зато в загробной всех ждет вечное процветание.

Христианский Бог был своего рода администратором экономики, а Христос выступал в роли средства денежного обращения, чтобы расплатиться за искупление. «Собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют их», – поучал Сын Божий. В V веке теологи усматривали в этой фразе откровение о том, что каждый в прямом смысле сможет возвести на том свете дом в виде воздаяния за хорошие поступки, совершаемые человеком изо дня в день, которые в его строительстве будут играть роль золотых кирпичиков. В итоге богатей мог претендовать на недвижимость получше не только на земле, но и на небе (25), чтобы жить у лугов и серных рек по соседству с прославленными святыми. Подобные толкования формировали картину золоченого, обязательно снабженного воротами богатства, которая до сих пор лежит в основе представлений о рае. Когда христианские миссионеры говорили колонизованным народам терпеть ради загробной жизни неволю, лишения и нищету, даже ожидавшее их царствие небесное и то базировалось на богатстве белых. Когда солнце, озарив своим сиянием британцев, двинулось дальше, эстафету подхватила империя американцев, рыскавшая повсюду в поисках миро – той самой вязкой субстанции, которой со времен царя Соломона помазывали божественных королей. Культ карго в современных империях выстроил земные ценности совершенно в ином порядке.

Как сохраняются империи, когда с оккупированных территорий уходят армии завоевателей? В параллельной, теневой версии истории кайзер Вильгельм II, Франклин Д. Рузвельт, Линдон Б. Джонсон и принц Филипп могли бы собраться в небесном зале заседаний и составить план радикального улучшения жизни Меланезии. Но в действительности прибыл один только Филипп, бесстрашно преодолев континентальный сдвиг, разделивший когда-то Англию и Танну. Их до сих пор связывает экономика обожествления, что-то вроде цикличного божественного бартера, несмотря на то что крылатой колесницы у нее больше нет – в 1997 году, когда к власти пришла Новая Лейбористская партия, королевская яхта «Британия» отправилась на вечную стоянку под громогласные требования толпы урезать расходы на содержание короны, и никакой замены ей впоследствии не нашлось. В последующие десятилетия британская монархия, чтобы остаться на плаву, тщательно лелеяла свой корпоративный бренд, к каждому юбилею поставляя груз памятной посуды. В официальной биографии принца Филиппа божественное начало, которым его наделили в тропиках, стало значимым эпизодом и частью его имиджа – эксцентричным ответом критикам, то и дело упоминавшим недостатки принца-консорта, которые тот с такой лихостью демонстрировал на публике. Обожествление Филиппа показывает, что британская монархия даже сейчас, когда над ней сгустились самые туманные сумерки, каким-то образом считает себя отдельной кастой, без конца ностальгирует по славному XVI веку, когда головы королей еще держались на плечах и считались божественными, и с тоской оглядывается на не столь далекие времена, когда Великобритания опутала своими сетями чуть ли не весь мир, пока внутренние процессы не обрубили ей якорь и не отправили дрейфовать дальше в море. Во многих отношениях почитатели требовались Филиппу гораздо больше, чем он им.

Если же говорить об острове Танна, то божественная натура Филиппа принесла ему международную славу и значительно повысила интерес к образу жизни аборигенов, основанному на обычаях, после чего туда устремились туристы и многочисленные съемочные группы. В итоге на международном уровне разгорелась дискуссия о том, что действительно важно на этой земле, а что нет; что ни говори, а само слово «культ» происходит от латинского термина, означающего заботу. И не так уж важно, верит в него кто-то или нет, потому как если и задавать в этом отношении вопросы, то уж точно не о вере. Как писал Мертон, «постоянно присутствуя на страницах газет и на экране телевизора, взлелеянный в мечтах миф приобретает черты реальности!» Божественный культ Филиппа самый что ни есть настоящий, ведь о нем без конца рассказывают священники с островов в южной части Тихого океана, ведущие BBC, журналисты и сотрудники пресс-службы Букингемского дворца, вот уже сорок лет творя на его основе все новые легенды. Эти мифы и высказывания хранятся в палимпсесте фрагментов видеосъемок и страниц таких газет, как «Таймс», «Телеграф» и «Дейли Мейл». Более того, постоянно повторяя, их возрождают к жизни. Бесконечное воспроизведение гарантирует им подлинность. Некоторые истории живут всего один день, в то время как другие вошли у принца Филиппа в традицию. Одни предводители стали апостолами, о других все давно забыли. И только время покажет, что превратится в канон, а что нет. Это может стать современной версией истории появления на свет евангелий, хотя у нас и нет ни малейшей возможности отплыть к далеким островам древнего прошлого, чтобы в этом увериться.

* * *

В 2005 году Мэттью Бейлис, писатель и продюсер BBC, никогда не скрывавший своего восхищения герцогом, отправился на Танну, прожил какое-то время в деревне Яонанен среди почитателей культа Филиппа, а потом описал все случившееся с ним в мемуарах под названием «Человек, принадлежащий госпоже королеве». В путешествие он захватил с собой материалы некоторых исследований, включая несколько книг, а также целую кипу документов из архивов Букингемского дворца, в том числе официальную переписку начиная с 1970-х годов, другие сведения и газетные вырезки о культе Филиппа. Собранные бывшим личным секретарем Филиппа, армейским бригадиром сэром Майлзом Хант-Девисом (которого аборигены Танны, обожая давать смешные прозвища, назвали «Дорогой большой задницей, пронзающей копьем летние маргаритки»), эти бумаги содержали в себе пересказы основополагающих мифов культа. Когда жители деревни узнали, что в распоряжении их английского гостя имеется такого рода коллекция, их вождь Джек Наива, когда они собрались вечером за кавой у костра, попросил Бейлиса прочесть отксеренные священные письмена (26). Тот выбрал первородный миф о том, как Филипп, высокий и стройный герой Волвоту, однажды отплыл на остров Анейтьюм вместе с королевой Елизаветой. Когда их яхта проходила мимо Танны, он облачился в шитый золотом и серебром мундир, вышел на палубу и стал печально оглядывать берег.

«– Дорогой, – спросила его жена, – скажи, что-то не так?

– Я должен посвятить тебя в одну тайну, – ответил король и показал на гору. – Эта скала называется Нуару. На моем языке это означает: “Я иду…” Меня нельзя считать белым человеком. Я с острова Танна и поэтому когда-нибудь уйду от тебя, чтобы вернуться сюда, к этой горе. А когда ступлю на нее ногой, из земли вверх потянутся корни кавы, старики вновь обретут молодость и на этом острове больше не будет ни болезней, ни смертей.

Услышав об этом, жена поняла, что это чистая правда, и заплакала. Все это видел и слышал стоявший на берегу человек».

Когда я закончил читать, собравшиеся стали хлопать себя ладонями по голеням, изображая аплодисменты. Вождь погрозил им пальцем, веля успокоиться.

– Это тебе рассказал сам принц Филипп?

Зачитанный текст в действительности был мифом, записанным Кирком Хаффманом, тем самым антропологом, который учил Филиппа правильно держать жезл для забивания свиней, и Бейлис вскоре понял, что в Яонанене эту историю раньше никто не слышал. С каждой неделей, проведенной на острове, Бейлиса, которому, помимо прочего, надо было еще и писать книгу, все больше и больше тревожил тот факт, что он не мог отыскать хоть кого-то, знакомого с первородной мифологией культа принца Филиппа. Наконец ему все же удалось найти молодого мужчину, поведавшего легенду о том, как принц Филипп умолял своего отца Калбабена отпустить их с братом Джоном Фрамом на войну. Бейлис тотчас узнал одно из сказаний, привезенных из дома, и пришел в восторг, когда ему рассказали, что оно передавалось из поколения в поколение жителями Яонанена. Но эта радость длилась недолго – как выяснилось, выделенный ему в проводники Нако, настоявший, чтобы бумаги хранились у него, каждое утро выскальзывал из хижины, пока Бейлис спал, и отправлялся читать их жителям окрестных деревень, замышляя, по-видимому, укрепить на острове свой собственный авторитет. Юный собеседник Бейлиса слышал сказание о Филиппе во время одной из таких тайных литургий Нако и попросту его повторил. Таким вот образом фотокопировальная машина Букингемского дворца с помощью Бейлиса множила мифы.

Некоторые мифы из числа собранных сэром Майлзом Хант-Девисом больше напоминали собой дворцовый пиар, описывающий благотворительные деяния королевских особ в тех далеких краях, которые никоим образом нельзя было назвать развитыми. Каждую ночь «королева Лизбет», как называли ее величество на островах, грезила о белом доме, и со временем мысль о нем стала овладевать ею и в часы бодрствования. «Тогда Филипп предложил устроить конкурс и попросил студентов со всего мира нарисовать дом, который Лизбет видела в своих снах, – читал Бейлис, сидя у костра. – Но когда во дворец лавиной хлынули рисунки, оказалось, что ничего похожего в них и в помине нет. Так продолжалось до тех пор, пока свой набросок не прислал мальчик с Танны. В благодарность Лизбет объявила, что построит этот белый дом на острове, и обещание свое сдержала – так у местных жителей появилась больница». В другой раз Бейлис решил прочесть миф не из папки со священными фотокопиями, а из привезенной из дома книги в мягком переплете. Углядев в толпе собравшихся христианского миссионера Ломакома, заклятого врага вождя Джека Наивы, Бейлис инстинктивно почувствовал, что в тайны культа Филиппа его лучше не посвящать, и вместо запланированного рассказа прочел другой – о том, как королева Лизбет впервые увидела Филиппа во время посещения военно-морской академии, а потом вместе с отцом отплыла на их яхте. Мощные двигатели гнали ее все дальше в открытое море, но за ней, как на веревочке, плыл хилый челнок. «“Кто этот глупый мальчишка в шлюпке? – спросил король. – Он же утонет”. Молодой человек встал и по-военному отдал ему честь. Тогда королева Лизбет увидела его – высокого, белокурого, очень красивого юношу – и влюбилась. Этот человек был принц Филипп». «Так вот о чем судачат в Яонанене», – презрительно произнес миссионер и сплюнул на землю. В действительности легенда была взята из бестселлера «Маленькие принцессы», опубликованных в 1950 году откровенных мемуаров Мэрион Кроуфорд – няни королевы Елизаветы II, прозванной во дворце Кроуфи, которую за распространение скандальных слухов позже отлучили от дворца. Ее рассказ о первой встрече Елизаветы и Филиппа, пусть даже и приукрашенный, в Англии приобрел статус официального мифа, и вот теперь Бейлис посеял его семена и на Танне.

Прожив на Яонанене несколько недель, Бейлис дополнил культ Филиппа новыми идеями, обрядами и реликвиями, порой даже сам того не желая. В частности, ввел ритуал празднования дня рождения Филиппа и нечаянно подкинул мысль, что герцогу были обещаны три целомудренные девушки, которую аборигены поначалу встретили с замешательством и даже некоторым отвращением. А когда нацарапал несколько слов на погашенном чеке, создал пропитанную божественной энергией реликвию после того, как один из жителей деревни заметил, что в качестве адреса банка значилось шоссе Букингемского дворца. В отчете о поездке Бейлис разочарованно признавался, что так и не смог отыскать на острове ни одной аутентичной традиции культа принца Филиппа. И даже говорил, что сам создавал элементы культа, который поехал туда изучать, как и подобает иностранцу, ведущему себя как слон в посудной лавке. Но вожди острова Танна не лыком шиты и знают, что первородной, лишенной любых примесей формы их религии попросту не существует – как и любой другой. «Ты просто не знаешь, что представляют собой наши легенды», – говорил Бейлису Джек Наива.

«Каждая из них подобна камню, брошенному в пруд; от него во все стороны расходятся волны, увеличиваясь все больше и больше, и в итоге ты видишь только их, но не камень или то место, куда его бросили… Истории будут все новые и новые, поэтому нет никакого смысла брать какую-то из них, излагать на бумаге и называть ее самой главной, утверждая, что все остальные происходят из нее… Если бы ты хоть что-то понимал, то не явился бы сюда с этими задокументированными текстами, зная, что наши совсем не такие, что они живут и пребывают в постоянном движении».

Во исполнение пророчества, что в один прекрасный день им удастся увидеть бога лично, в 2007 году Бейлис помог организовать в Виндзорском дворце встречу с делегацией с Танны в составе пяти человек. Перед их отъездом с острова престарелый вождь Якеля Джонсон Ковия, в свои 103 года не решившийся на такие странствия, поручил задать ему один-единственный вопрос, на котором держалось все остальное. После трех дней пути, 27 сентября миссия прибыла в Англию в сопровождении съемочной группы шоу «Знакомимся с местными жителями», собиравшейся поделиться впечатлениями от происходящего со зрителями. От так называемых достижений цивилизации сторонники культа Филиппа в восторг не пришли – их очень огорчило, что в богатой Англии люди спят на улице.

Снимать встречу дворец не разрешил: когда пяти апостолам пробил час узреть божество, двери Виндзора захлопнулись, еще больше усилив чувство, что в этот самый момент в стенах гостиной вершится какая-то тайна. Говорят, что принц Филипп, желая сломить лед, обратился к ним с самым что ни на есть уместным вопросом: «Ну как там ваши сады?» Тогда послы рискнули задать ему тот самый вопрос: «Папайя уже созрела или еще нет?» (27) По сообщениям, в своем ответе Филипп тоже воспользовался аллегорией: «Независимо от того, созрела уже папайя или еще нет, передайте вождю Ковии, что сейчас холодно, но когда потеплеет, я ему обязательно сообщу». Пятерка послов сфотографировалась с Филиппом, а когда по выполнении миссии возвратилась домой, показала фотографию Ковии. «А он постарел…» – произнес вождь. «Глядите-ка, моя кожа совсем побелела!» – пошутил один из вернувшихся апостолов.

Когда через несколько лет на остров обрушился циклон (28), сопровождавшийся ураганным ветром со скоростью в 200 миль в час, сторонники культа Филиппа увидели в этом катаклизме знамение его скорого возвращения. А когда в 2017 году Филипп, которому на тот момент исполнилось уже девяносто пять лет, объявил о решении отойти от любых общественных дел, разбушевалась новая природная стихия, ставшая еще одним доказательством его грядущего возвращения в южные моря. Следить за международными новостями на Танне давно стало чем-то вроде религиозной практики, способствовавшей осуществлению непрерывного теологического поиска. Для некоторых сторонников культа Джона Фрама американская война в Ираке породила в душе сложную проблему. Дело в том, что иракцев они считали совершенно невинным народом, который просто пытался защитить свои традиции. Вождь Исак Ван, прослывший ортодоксальным фрамистом, заявил, что в правительство Джойбуса (29), то есть Джорджа Буша, вселился дух Тьяполо, иными словами, Сатаны. Чтобы освободить Америку от его влияния, Джон Фрам принял сторону Усамы бен Ладена и принес ему в дар священные камни с Танны, чтобы джихадистов не могли поймать. Отчаявшись примириться с американским неоимпериализмом, некоторые фрамисты Танны перешли в ислам.

Когда наконец выяснилось, что бен Ладен прячется в Абботтабаде, филипписты заявили, что установить его местонахождение удалось только благодаря их кумиру. Кроме того, по их стойкому убеждению, чернокожего человека в Белый дом привел тоже он. Эти туземцы прекрасно понимали, что газеты, журналы, радио, телевидение, интернет и мобильные телефоны позволяют толковать теологические вопросы ничуть не хуже решений епископов IV века, которые, перед тем как обратиться в прах, не одно столетие разлагались в земле.

Они ничуть не боятся новостей о смерти бога. Принца Филиппа всегда окружал ореол вечности. Как сказал крестьянин Нако Никиен, «само движение не закончится никогда; и, по моему мнению, опирающемуся на наши верования, дух принца Филиппа останется жить» (30). Короли, по сути, не умирают: если немощному телу приходит конец, ему на смену тут же появляется другое, а политическое живет дальше как ни в чем не бывало. Но это все сказка для монархов, в то время как на Танне пророчество больше носит эгалитарный характер: возвратившись домой, Филипп одолеет смерть как таковую, чтобы все, включая его самого, остались в живых – неплохая причина, чтобы совершить перелет продолжительностью 60 часов с четырьмя пересадками.

* * *

Вот как обстоят дела. Откровение приходит к каждому по отдельности, скрываясь не во мраке ночи, а в священном свете ясного дня.

Евангелие от Филиппа, давным-давно отвергнутое епископами как ересь, приписывают одноименному сподвижнику Христа (31), женатому человеку, одному из двенадцати его апостолов, который во время Тайной Вечери запомнился своей нетерпеливостью. После воскрешения Иисуса Филипп отправился во Фригию проповедовать Его слово и, если верить «Деяниям Филиппа», закончил свои дни в местечке под названием Офиорима, что в переводе означает «Змеиный город». Славу этому земному уголку принес храм, богиней в котором была гадюка, пьющая вино вперемешку с человеческой кровью. В 80 г. н. э. Филиппа арестовали, заточили в этот храм, повесили вниз головой и распяли, но он все равно продолжал свои проповеди. Изрыгая с креста гнев на змеепоклонников, Филипп вызвал землетрясение, после которого разверзшаяся пучина поглотила храм, гадюку и семь тысяч человек. Появившийся тотчас Христос наказал за этот акт мести Филиппа, все так же висевшего вниз головой. Затем воскресил убитых им людей, бросив вниз сотканную из света лестницу, чтобы они могли выбраться из расселины, но гадюку оставил подыхать внизу. Когда же Филипп испустил дух, во искупление грехов его сорок дней не пускали в рай, но потом, как полагается, открыли перед апостолом врата.

На Танне рассказывают, что, вызвав в наказание земле Великий потоп, Бог предварительно известил об этом Ноя, но об этом каким-то образом стало известно и Калбабену. И еще до того, как хлынул ливень, этот бог вулкана свернул остров будто лист, дабы его защитить, а получившийся узел закрепил булавкой. Об этом в начале 2000-х годов рассказывал вождь по имени Йома. После этого Калбабен зажал свернутый остров в кулаке. Мир утонул (32), но Танна в исполинском кулаке бога осталась в целости и сохранности. Когда воды отступили, сын Калбабена Назабл развернул остров обратно, но обнаружил, что на нем не осталось ни деревьев, ни тварей земных, ни людей. И пока сам Калбабен трудился, дабы привести в движение солнце, застывшее на небе на одном месте, его сыновья взялись вновь насаждать на Танне жизнь.

И вот теперь уровень Мирового океана снова неуклонно растет. Архипелаг Вануату относится к числу тех мест на Земле, которым больше всего угрожают климатические изменения, уже и сейчас страдает от неумеренного использования ископаемого горючего теми самыми богатыми нациями, которые до этого оккупировали их силой своего оружия, а потом вырубили на продажу все сандаловые леса. Жителям самых северных его островов уже пришлось бежать от невиданных штормов, эрозии береговой линии и окисления морской воды. В 2018 году премьер-министр Вануату Шарлот Салвай Табимасмас выступил перед Генеральной ассамблеей ООН, дабы получить более конкретную дорожную карту и собрать обещанную богатыми государствами многомиллиардную помощь на борьбу с изменениями климата, дабы потратить ее на нужды архипелага, не понаслышке знающего, что такое пустые обещания. Сейчас мы стоим лишь в начале пути к принципиально другой категории империализма. К старым структурам доминирования, неравенства и взлелеянного в мечтах мифа о белом превосходстве добавился целый перечень новых агрессивных факторов в виде морской воды, ураганных ветров и пожаров, угрожающих самому существованию таких островов, как Танна.

Для принца Филиппа яхта сродни кресту, инструмент не страдания, но вознесения на небо. Куда бы он потом ни отправился, в рай или куда-то еще, на его губах будет неизменно играть улыбка, а его тайны скроет собой ясный свет дня. В небесной обители Филипп посмеется над собой, но в первую очередь над всеми остальными. Но ни одна живая душа не может с уверенностью сказать, что он нас не спасет. Как ни одна живая душа не нашла еще лучшего способа это сделать.

Вот как заканчивается Евангелие от Филиппа.

3. Четыре ипостаси Макартура

Ибо каждая часть небес направлена на человеческую форму…

Эммануил Сведенборг, 1756

Ниже приведен рассказ о том, как один замечательный американец сумел обрести божественность сразу в четырех не похожих друг на друга ипостасях. В четырех странах на трех континентах его возносили до ранга божества, каждый раз причисляя к другому, ни на что не похожему виду, наделяя уникальным строением и формой. При этом неизменно обращая к нему молитвы, глубоко противоречащие его политике и целям. В отличие от Господа, единого и неделимого, он состоял из четырех частей, каждая из которых позволяла представить заново воссозданный мир.

#1

На острове Айлиганди, к северо-востоку от Панамского канала, стояло божество в военном мундире, готовое в любую минуту вступить в бой. Его плоть была сотворена из дерева бальсы (1), а рост составлял семь футов. Слишком могучий для обычных регалий, этот деревянный генерал был облачен в синий френч с розовыми карманами, желтыми шевронами и четырьмя звездами на лацканах. Картину дополняли черный галстук-бабочка и армейская фуражка цвета хаки.

В октябре 1941 года, опасаясь, как бы Панамский канал не стал первейшей целью германских и японских подводных лодок, американские военные поддержали готовившийся в стране военный переворот с целью свержения президента и вместо него привели к власти Рикардо де ла Гуардию, который разрешил построить на всем побережье американские наблюдательные пункты. Вскоре на остров Сан-Блас, преимущественно заселенный индейцами племени куна, высадились тысячи солдат, тут же взявшихся возводить бараки и строить взлетно-посадочные полосы, вырубая деревья, выворачивая из земли камни, осушая пруды. Нанятые работать на базах в качестве уборщиков и поваров жители соседних островов, таких как Айлиганди и Уступо, своими глазами увидели грозную машину мировой войны. И впервые узнали о легендарном высокопоставленном американском офицере, родившемся на военной базе Литтл-Рок в штате Арканзас, который сражался на другом конце света, дабы уберечь филиппинцев от хищнического разграбления со стороны имперской Японии. Его лицо красовалось на кипах журналов в солдатских и офицерских столовых: высокий, красивый, фотогеничный, с длинным носом и гладкой кожей, известный своим тщеславием. «Я еще вернусь», – пообещал недавно генерал Мак, когда ему пришлось бежать с филиппинского острова Коррехидор. В Сан-Бласе солдаты без конца говорили индейцам куна, что Макартур их защитит.

Хотя угроза со стороны стран Оси в Панаме в жизнь так и не претворилась, американцы, сами того не желая, вывели на поле боя врага совсем другого рода. Незадолго до их прибытия в провинции Сан-Блас разразилась эпидемия лихорадки. Вырубая леса под взлетно-посадочные полосы и базы, американцы выгоняли с невидимых насиженных мест духов поникана. В одних случаях это были души умерших в результате несчастных случаев или по необъяснимым причинам, в других – различных животных. Порой об их присутствии индейцев куна могло предупредить тревожное знамение вроде осьминога, проливающего слезы на кокосовой пальме. Выставленные американскими солдатами из своих домов, разгневанные духи теперь разбрелись во все стороны, в отместку нападая на местных аборигенов. Они пугали своих жертв, похищали их души, или, как их называли на местном наречии, пурпа, и повышали до опасного уровня температуру тел.

Дабы одолеть духов и заставить их отступить, вожди острова Айлиганди решили провести восьмидневный ритуал, известный как апсогед, что в переводе означает «превращение» или «переход». В ходе подготовки к нему была собрана целая армия нудзуган – пропитанных целительной божественной силой деревянных статуэток, имевшихся в домах многих туземцев. Эти идолы, одетые в мягкие фетровые шляпы, пиджаки, галстуки или полицейские мундиры, зачастую живописали собой белых. Их бледная кожа символизировала собой потусторонний мир, безумие и болезни – аборигены предполагали, что после смерти их черная кожа становится белой. Поэтому по прибытии белых в Сан-Блас прошел слух, что они посеяли среди крестьян куна безумие, чтобы те предали свой собственный народ. И если белизна выступала в роли возбудителя болезни, ее надо было превратить в средство исцеления.

Чтобы повести армию нудзуган в бой, требовался божественный командир. Его статую вырезали из дерева бальсы, самого белого из всех известных в тех краях, – материала мягкого, но, по всеобщему убеждению, наделяющего невероятным могуществом общения с небесными силами. Когда туземные мастера закончили, Дуглас Макартур оказался семи футов ростом и с неестественных размеров носом. В течение восьми дней его деревянный идол, уггурвалагана на местном языке, вел наступление (2) на царство духов. Крестьяне при этом распевали гимны, наливались кукурузной водкой, известной как чича, и жгли семена какао, над тлеющей золой которых поднимались клубы дыма. И только шаман, погрузившись в состояние транса, был свидетелем развернувшегося метафизического сражения. Он сообщал, что души нудзуган надели для камуфляжа хаки и выстроились в боевой порядок. Аборигены развесили на деревьях ловушки для злых духов и изготовили из подручных средств слезоточивый газ. Генералу Макартуру поручили недвусмысленно дать понять поникана, что крестьяне не несут ответственности за разрушение их домов. Островитяне призвали четырехзвездного деревянного генерала использовать весь свой талант, чтобы остановить эпидемию и устранить причиненный американцами ущерб.

В то время как сражавшийся на Филиппинах Макартур прослыл одиноким волком – командиром с большим самомнением и склонностью к независимым решениям, его двойник в панамских джунглях воплощал собой коллективную власть. И хотя само племя куна было разделено на множество фракций, деревянный генерал возвысился над ними, примирив островитян с их противниками. С учетом того, что панамское правительство принуждало индейцев к ассимиляции, а на их земли наложило лапу не только государство, но и американцы, крестьянам надлежало выступить единым фронтом. В 1945 году вожди племени собрались на мероприятие, получившее название «Генеральный конгресс народа куна». Вскоре после этого некий американец, обосновавшийся в Зоне Панамского канала, случайно обнаружил брошенную деревянную фигуру генерала Макартура, вырезанную для ритуала в Айлиганди. По прошествии восьми дней нудзуганы вернулись с линии фронта домой, вновь обретя привычный статус фигурок с целебными свойствами, а о гигантском Макартуре все и думать забыли. Другие изваяния генерала, используемые во время аналогичных апсогед, бросили в море или оставили гнить в джунглях, чтобы вырезанный из бальсы генерал не приобрел чрезмерного могущества, не стал слишком опасен и не вышел из-под контроля. После выполнения возложенной на него задачи из груди Макартура надо было вырвать божественную душу – разрушительным влиянием природы и времени.

Некий американский этнограф нашел на острове Уступо еще одного выброшенного на помойку истории Макартура. Хотя тело генерала сожрали термиты, голова и плечи остались в целости и сохранности. Некоторое время спустя его перевезли на Манхэттен и определили на местожительство в Американский музей естественной истории. Идол из Айлиганди в конечном итоге оказался в Огайо, в коллекции музея Денисона. В 2016 году Макартур под присмотром охранника стоял по стойке смирно на синем фоне, гармонировавшем с его невероятным френчем, – бесценным экземпляром выставки под названием «Жизнь человеческая».

#2

«В былые дни мы утром и вечером поклонялись (3) портрету нашего императора, считая его божеством, но теперь молимся на Макартура», – писал в датированном 1 января 1950 года письме генералу пожилой школьный учитель из отдаленного района японской префектуры Аомори. Ровно за четыре года до этого император Хирохито издал «Декларацию о человеческой природе», также известную как Нинге-Сенген. Этот его указ газеты и радио разнесли по всему миру. Макартур, после капитуляции Японии под конец Второй мировой войны назначенный главнокомандующим союзных войск и взявшийся за насаждение в стране демократии через свое авторитарное правление, призывал Хирохито отказаться от статуса божества. Стремясь к стабильности, Макартур решил не упразднить трон, потому что это могло бы отворить двери для коммунизма, а изменить статус Хирохито как лица «священного и неприкосновенного». Первую версию речи Хирохито набросали британский ученый доктор Реджинальд Г. Блайс и американский офицер, бывший преподаватель Колумбийского университета подполковник Гарольд Хендерсон – два друга, питавших живейший интерес к японской поэзии. Хендерсон утверждал, что придумал речь во время обеденного перерыва, потом вернулся в отель, лег на кровать, взял в руки блокнот с карандашом и представил, что от статуса живого божества предстоит отказаться не императору, а ему самому. Впоследствии в текст внесли правку советники Хирохито, а немного и сам Макартур.

Спустившись с небес на землю, Хирохито отправился в поездку по превращенной в руины стране (4), дабы донести до ее жителей идеи «человеческой природы». Но если раньше он разъезжал на белоснежном коне, то теперь ходил пешком по улицам в поношенном костюме, галстуке и пальто. В былые времена он жил в статусе укрытого от любых невзгод трансцендентного божества, а теперь сам держал в руке зонтик, когда шел дождь. Еще совсем недавно Хирохито, так никогда и не представший перед судом за военные преступления, считался солнцем, слишком ярким, чтобы на него смотреть, а теперь комментаторы указывали на его щуплое телосложение, сутулые плечи, безвольный подбородок, какой-то клочковатый волосяной покров на лице и близорукий прищур. Взяв за образец смены имиджа британскую королевскую семью, Хирохито нарочито старался выказывать интерес к повседневной жизни простых людей и заводить вежливые разговоры. Но из-за своей жалкой неловкости выглядел столь неуместным в земном мире, что в глазах многих это еще больше усиливало его принадлежность к небесам. Будто жалея его, японские подданные костлявого императора перед его появлением по-прежнему старательно наводили порядок, желая отгородить от реальности, в результате чего за ним вскоре закрепилось прозвище Метла.

Если Хирохито низвели до ранга поверженного божества, то, когда время вымело пепел войны, образовавшуюся пустоту в некоторой степени стал заполнять собой генерал Макартур. В очках-авиаторах и с небрежно торчавшей изо рта хрестоматийной трубкой из кукурузного початка, генерал, теперь уже пятизвездный, усиленно овладевал законами авторитета и власти. А когда мимо проезжал его мотоциклетный кортеж, японские солдаты уважительно от него отворачивались, будто от солнца, слишком ослепительного для их глаз. Быстро организовав продовольственную помощь, дабы накормить миллионы голодавших, он вскоре стал предметом уважения и почитания со стороны японцев. Сей новоявленный сегун написал собственную «Конституцию Макартура» и приступил к реализации целого ряда либеральных реформ в вопросах земли, образования, здравоохранения и прав женщин. На фоне всеобщего смятения и руин капитуляции для многих японцев этот вражеский военачальник стал воплощением мира, надежды и таланта превращать поражение в моральную победу. Отдел обработки корреспонденции в его штабе в центре Токио, разместившемся в здании страховой компании «Дай-Ичи Жизнь», был завален сотнями тысяч адресованных Макартуру писем, многие из которых говорили о превращении ненависти в любовь.

«На моей памяти я еще никогда не видел в чьем-то лице такой бесконечности», – писал в своем послании некий скульптор, предлагая в дар генералу бронзовый бюст. В лике Макартура, угловатом, но в то же время круглом, художник узрел целую вселенную и приложил все усилия, дабы это запечатлеть. «Некоторые сильные и активные элементы внешности генерала я объединил с бесконечностью», – отмечал он. Другой корреспондент, опираясь на таинственную игру слов, разложил фамилию Макартур на составные части и перевел ее на японский как Маккаса, что в буквальном смысле означает «Неувядающая красота славной сосны», предрекая этим именем генералу вечнозеленое бессмертие. Получателем на многих конвертах значился «Живой избавитель», авторы писем предлагали снять в храмах портреты императора и заменить фотографиями Макартура. Многие уподобляли его Христу – это сравнение в полной мере вписывалось в христианские представления самого генерала о том, что он выполняет на Дальнем Востоке миссию белого человека. «Макартур напоминает читающего Нагорную проповедь Христа», – писали крестьяне из деревни неподалеку от Кобе, от которых он получил японскую картину, живописующую эту библейскую сцену. Каждый день по почте приходили дары: корни лотоса и сушеная хурма, красная фасоль и рисовые пироги, карликовые деревья бонсай, вышитое монахом кимоно и многочисленные трости, ведь Макартуру на тот момент уже было шестьдесят пять. Ему слали самурайские мечи, замшу, его собственные портреты и даже первую японскую индейку, вылупившуюся из американского яйца. Прошел слух, что у Макартура в жилах течет японская кровь (6); получила хождение мысль, что Христос умер не где-нибудь, а именно на этих дальневосточных островах.

Прецедентов подобных лавин поклонения перед иноземным захватчиком в современной истории совсем немного. В этом отношении можно вспомнить появление на афинском горизонте Деметрия Полиоркета и гимн, который при этом распевала толпа: «Ты здесь, тебе мы молимся». Посылать Макартуру письма было сродни эмоциональной разрядке – примерно так же в древности запечатывали в бутылки записки и бросали в море, надеясь, что их когда-нибудь получат далекие греческие святые. Время от времени генерал через своих секретарей даже отвечал. Его просили помочь исцелить болезнь, передать сообщение любимым и близким, пропавшим без вести или томившимся в тюрьме, а то и просто выражали сдерживаемую боль, страх либо чувство вины, чего при прежнем режиме сделать никто не мог в принципе. «Обычные мужчины и женщины исповедовались ему в прошлых милитаристских грехах, будто священнику», – пишет историк Джон У. Дауэр. Некоторые письма, содержавшие в себе срочные призывы, были написаны изящными каллиграфическими мазками кисти, которую явно окунали в кровь. И хотя адрес на многих был самый приблизительный – «Мистеру Макартуру, Токио», генерал все равно их получал, а те, в которых его боготворили больше всего, хранил в своих личных бумагах.

В тот период велось много споров по поводу точного характера той божественной природы, которой лишился Хирохито, но вместо него присвоил себе Макартур. Хотя правитель Японии и утверждал, что никогда не был «богом» в том смысле, который в данный термин вкладывает иудейско-христианская традиция, Реставрация Мэйдзи, превратившая в 1868 году императора в божество в рамках насаждаемого государством синтоизма, во многих отношениях преследовала цель сотворить бога, способного посостязаться (7) со Всемогущим Господом европейской империи. Прежние японские императоры и императрицы выполняли довольно разнообразные религиозные и церемониальные функции, хотя реальные богатство и власть зачастую принадлежали не им, а сегунам. После мятежа, позволившего Мэйдзи взять в руки бразды правления, дед Хирохито с его советниками восстановили совокупность традиций, известных как синтоизм, но не как религию в смысле банального вопроса веры, а как науку, никоим образом не ограничиваемую обетами терпимости или свободы вероисповедания. «Истина синтоизма – это уже много. Она в солнце, в луне, в звездах, в земле… и во всем, что проистекает из нее с точки зрения западной и китайской науки», – провозглашал философ Окуни Такамаса (8). Японских богов наделяли властью и знаниями, позволявшими им пользоваться европейскими технологиями, в том числе воспламенять тоненькую нить лампочки накаливания. По словам Ито Хиробуми, государственного деятеля эпохи правления Мэйдзи, императорский трон существовал с того самого момента, когда от земли впервые отделилось небо. Целые поколения японских детей считали, что император был прямым потомком солнечной богини Аматэрасу, о чем им рассказывали официальные школьные учебники.

С внедрением в конце XIX века государственного синтоизма появился целый ряд раскольнических религий, отбрасывавших священную натуру императора Мэйдзи и настаивавших на универсалистских представлениях о божественности. К их числу относилась и оомото (9), основанная в 1890-х годах безграмотной духовной особой Дегути Нао, которая в состоянии транса строчила сотни тысяч страниц откровений, хотя и не могла их потом прочесть. Когда ее харизматичный зять Дегути Онисабуро, тоже приложивший руку к созданию нового религиозного течения, узнал о существовании эсперанто, его осенило, что именно на этом языке говорят на небесах. В итоге он решил возвести в ранг божества его создателя, Людвика Лазаря Заменгофа, еврейского офтальмолога, на тот момент уже покойного. И при этом придать ему облик ками, японского божества, способного принимать множество форм. За отказ поклоняться императору поборники оомото подвергались жестоким преследованиям; Онисабуро на семь лет заточили в тюрьму, храмы новой религии разрушили, а имущество отобрали. Но в 1946 году, когда Хирохито отрекся от своего божественного статуса, Макартур провел реформы, низведшие синтоизм до ранга самой обычной религии, одной из многих, и породившие явление, получившее известность как «час пик богов».

После этого сосланные боги и пророки хлынули обратно в страну, вместе с ними вернулась и оомото с Заменгофом в роли ками, обеспечивающего связь с небесами. Онисабуро, с его легендарным пророческим даром, заранее предсказал такой поворот событий: когда ученик попросил его сделать так, чтобы Япония выиграла войну, учитель ответил, что страну, напротив, ждет неминуемое поражение, – но при этом заверил, что в конечном счете это пойдет ей только на пользу. Если считать землю домом, сказал он, то Япония играет на ней роль фамильного алтаря, забрызганного грязью и кровью. Его надо было срочно отмыть, но японцы своими действиями делали только хуже, еще больше усугубляя хаос. «Вместо них ками прикажет проделать эту работу крепкому парню (10), генералу Макартуру», – предрек он.

Как пишет Дауэр, видя странности американского правления в Японии, народ стал перерабатывать старые идеи, пытаясь вписать их в новые обстоятельства, «выискивая – а при необходимости и изобретая – привычные моменты, за которые потом можно было бы ухватиться». В традиционные концепции вкладывалось новое толкование, прокладывая мостик, чтобы «перейти от войны к миру» (11). В одном из писем, удостоившемся чести быть опубликованным в газете, Макартур провозглашался новым воплощением первого мифического японского императора Дзимму, праправнука солнечной богини Аматэрасу. Некий бизнесмен из Токио позже вспоминал, что Макартура считали фуку но ками, богом счастья и удачи. Но в понимании многих японских интеллектуалов, как правого, так и левого толка, попытки вписать Макартура в старые структуры поклонения императору зашли слишком далеко. В октябре 1946 года газета «Дзидзи симпо» (12) в своей передовице выступила против обожествления Макартура, предупреждая, что это подрывает саму демократию. «Если представление о том, что правительство является чем-то навязанным народу выдающимся богом, великим человеком или лидером, не будет исправлено, то демократическое правительство, скорее всего, потерпит крах», – утверждал автор статьи. И тут же продолжал, утверждая, что лучший способ выказать генералу благодарность заключался «не в том, чтобы поклоняться ему как богу, но в том, чтобы отбросить дух раболепия и добиться самоуважения, больше никогда не склоняя ни перед кем голову». Хотя американский чиновник департамента цензуры прессы статью одобрил, Чарльз Уиллогби, воинственный начальник разведки Макартура, пришел в ужас и конфисковал весь тираж «Ниппон Таймс» с английским переводом статьи еще до того, как на рассвете газету доставили подписчикам.

Хотя Макартур прибыл на острова устанавливать демократию, в его правлении проявлялось все больше диктаторских черт. Он в той же степени не воспринимал критику в свой адрес, в какой она была неприемлема для режима Хирохито, хотя и обладал гораздо более широкими возможностями в плане законодательных инициатив. 11 апреля 1951 года Трумэн сделал сенсационное заявление о смещении Макартура с должности, обвинив в нарушении субординации. Генералу, давно вступившему с президентом в борьбу за власть, вменили в вину публичные пререкания по вопросам внешней политики и продвижение агрессивной позиции по отношению к Китаю, что, по мнению многих, могло привести к третьей мировой войне. Подобно своему панамскому двойнику, вырезанному из дерева бальсы, Макартур стал слишком могуществен и вышел из-под контроля. Писавший для газеты «Нью-Йоркер» журналист Э. Дж. Кан-младший сообщал из полевого лагеря в Корее, что как только по радио сообщили об унизительной отставке Макартура (13), поднялся страшный ветер, сорвавший множество палаток, потом пошел град, вскоре сменившийся снегом. И это в тихий, теплый весенний день! «Ничего себе! (14) – якобы воскликнул какой-то солдат. – А может, он, в конце концов, и в самом деле бог?» Узнав об этом, жители Токио, дабы выразить свою печаль, шли к американскому посольству и преклоняли у его врат колени.

По возвращении в Вашингтон Макартур три дня отчитывался перед Конгрессом о своем поведении в ходе Корейской войны и произнес напыщенную речь, осуждая любую капитуляцию перед коммунистами Азии. «Сегодня мы слушали выступление Бога – Бога во плоти» (15), – заявил конгрессмен Дьюи Шорт. Но для официального отчета о заседании палаты свой комментарий немного изменил, написав, что «мы слушали великого человека, похожего на Бога во плоти». Бывший президент Герберт Гувер, при котором Макартур состоял начальником штаба, провозгласил его «новым воплощением святого Павла» (16). При нем, когда страна барахталась на самом дне Великой депрессии, Макартур самым примечательным образом подавил мирный протест ветеранов, задействовав штыки, танки и слезоточивый газ, будто перед Белым домом собрались вражеские солдаты.

Хотя республиканцы и оказали ему самый теплый прием, как и положено божеству, в Японии Макартур сам поставил на себе крест как на небожителе. Когда в ходе слушаний в Конгрессе его спросили, сможет ли Япония сохранить демократическое правление, учрежденное во время американской оккупации, Макартур ответил в чисто расистском духе, сравнив зрелость японской цивилизации с «двенадцатилетним мальчишкой (17), которому еще расти и расти в своем развитии до нашего 45-летнего возраста». По словам историка Содея Ринхиро, эта фраза, облетевшая всю Японию, стала «звучной пощечиной». Вскоре ярость сменилась стыдом от того, что народ с такой легкостью бросился в объятия американского патернализма – режима, который и не собирался превращать Японию в равного союзника в будущем миропорядке. И Макартура тут же бросились вытравливать из коллективной памяти. От планов воздать генералу почести, в том числе установить в Токийском заливе его статую, решили отказаться.

Когда и Хирохито, и Макартур сверзлись с небес на землю, вновь образовалась пустота, которую требовалось чем-то заполнить. На роль божества надежды больше подходил не американский генерал, а Заменгоф, создавший эсперанто не только как глобальный язык, но и как инструмент продвижения идеи мира во всем мире. Заменгоф был богом более благородного мира, с твердыми согласными, а значит, согласием – прекрасная перспектива.

#3

«Почему ты не обращаешь на меня внимания? Разве я не являлся тебе раньше?»

Темной ночью, в неизведанных глубинах снов, генерал Макартур не давал покоя женщине с острова Чеджудо (18).

«Неужели я не утешал тебя, когда тебе было совсем плохо?»

Чакту Посалним была дочерью солдата южнокорейской армии, погибшего через два месяца после ее появления на свет в начале 1950-х годов. Точная дата его смерти так и осталась неизвестной. Ее мать, прозябавшая после этого в нищете, вскоре повторно вышла замуж и вместе с семьей переехала в портовый город Инчхон, но в один прекрасный день пропала, оставив Чакту наедине с жестоким отчимом. Дабы избежать его домогательств, Чакту, тогда еще подросток, работала на заводском конвейере, целыми днями складывая картонные коробки. Как-то раз, уснув, она услышала во сне голос, приказывавший ей отправиться в Чайю Конгвон, т. е. в Парк Свободы. И хотя она не знала туда дороги, пошла, как во сне, будто ведомая к парку у моря какой-то потусторонней силой. «Я словно впала в какой-то транс, совершенно не замечая, что происходит вокруг, а когда вдруг пришла в себя, обнаружила, что стою перед статуей Макартура, понятия не имея ни когда ушла из дома, ни каким образом туда добралась, – рассказывала Чакту антропологу Джуну Чою в 2006 году. – Я действительно подумала, что схожу с ума, и не на шутку испугалась, думая, что со мной что-то не так».

На каменном пьедестале стоит трехметровая статуя Дугласа Макартура, того самого полководца, который, демонтировав Японскую империю, освободил Корею от колониального правления. В Парке Свободы грозный генерал с биноклем в руке обозревает коварный Инчхонский залив, в котором ему довелось совершить, пожалуй, самый прославленный свой подвиг, осуществив в сентябре 1950 года во главе объединенных сил ООН высадку морского десанта. Хотя его и предупреждали о невозможности маневров в суровых водах залива, тем более в сезон тайфунов, Макартур все же повел несколько тысяч человек в наступление через волноломы, заставив северокорейскую армию отступить, что в конечном счете привело к освобождению Сеула. Всего через полгода после этой оглушительной победы генерала отправили в отставку. 5 апреля 1964 года Макартур скончался от цирроза печени в больнице Вашингтона, округ Колумбия, в возрасте восьмидесяти четырех лет. Но даже после смерти продолжал отдавать приказы, заставляя Чакту совершать полночные походы к его бронзовой фигуре, продолжавшиеся целый год. «Тогда я впервые столкнулась с духом генерала Макартура, – вспоминала Чакту в разговоре с Джуном Чоем, – хотя на том этапе моей жизни даже понятия не имела, кто он такой».

В семнадцать лет Чакту вышла замуж за рыбака и в нескончаемой круговерти домашних хлопот – готовки, уборки, ухода за больными родственниками и собственными детьми – напрочь позабыла о Макартуре. Чтобы помочь семье, она собирала моллюсков и морских червей, работала на женьшеневых плантациях, потом вновь встала за конвейер, но выбраться из нищеты они все равно не могли, и муж все чаще поднимал на нее руку. По ночам ее стали преследовать кошмары и предвестия скорой беды, имевшие обыкновение сбываться. «Я чувствовала себя так, будто в моей голове без конца прокручивали киноленту», – рассказывала она. Ее глаза горели каким-то странным блеском. Потом до нее дошло, что в нее вселились духи павших на поле боя. Перед мысленным взором женщины проносились батальные сцены, у нее болело все тело. «Ай-ай-ай! – восклицала она. – Днями и ночами… все эти генералы допекали меня снова и снова, преследуя и не давая буквально ни минуты покоя!» Ее стали страшиться дети, а христианская родня со стороны мужа пришла к выводу, что из нее нужно изгнать духов. В возрасте двадцати семи лет ей во сне приказали связаться с другими людьми, страдавшими от «болезни духов», и через обряд посвящения приобщиться к традиции шаманизма Хванхедо, также известного как мусок. Муж пришел в ужас и, считая шаманизм ересью, избил жену, заодно переломав ее домашние алтари.

Когда ей приснилось, что в нее вселился дух генерала Клинка, она взяла себе имя Чакту Посалним – чакту переводится как «соломорез», а посал как «провидец». Потом овладела шаманским искусством ходить босиком по лезвию бритвы. Войдя в состояние транса кут, в ходе ритуальной церемонии Чакту, обладая нерушимой силой богов, она могла грациозно танцевать на острейших клинках, ни разу не поранив ноги. Как-то раз, когда ее муж вышел на промысел, его товарищи, другие рыбаки, начали ритуал задабривания морских духов. Он разгневался, растоптал ногами приготовленные специально им в дар рисовые пироги и тотчас утонул. Теперь уже ничто не мешало Чакту без остатка посвятить себя шаманским занятиям, хотя ее по-прежнему преследовали несчастья – мало того что в доме по-прежнему не хватало денег, так еще и тяжело заболел ее сын. Именно в этот период к ней в ночной тиши опять стал являться Макартур.

«Почему ты меня игнорируешь? Разве не знаешь, что, если мне поклоняться, я тебе помогу?»

Он приходил каждую ночь, снова и снова, хотя на посту главнокомандующего во время войны ни разу не ночевал в здешних краях, предпочитая каждый вечер возвращаться в Токио. Приходя к Чакту во сне, Макартур убеждал все настойчивее и настойчивее, а его упреки граничили с божественным шантажом: если она не приобщит его к своим ритуалам, последствия будут просто ужасными. «Наконец я поняла, что включить его в пантеон моих духов для меня священная обязанность, – признавалась Чакту Джуну Чою. – Я описала свой сон с генералом Макартуром шаманскому живописцу, который нарисовал мне его портрет, и теперь я пользуюсь им каждый раз, когда вхожу в транс кут». На этой шаманской иконе, также известной как мусиндо, бог Макартур изображен непривычно веселым. Чакту поставила его на алтарь вместе с другими богами – ее хранителем Синьрионгом, духом танцев на острие, и воительницей Йо Чангун. Чакту не выбирала Макартура, это он ее выбрал. Но при этом генерал наделил ее силой неустанно бороться с врагами. «Когда генерал Макартур вернулся и я включила его в свой пантеон, моя жизнь пошла на лад», – говорила она. Ее дети нашли себе достойных спутников жизни, родив ей внуков; денег стало больше, она даже смогла отыскать пропавшую мать и наладить с ней отношения. Устроив свою жизнь, эта женщина, умеющая танцевать на острых клинках, теперь могла использовать свои шаманские возможности для помощи другим нуждающимся.

Шаманизм Хванхедо на юг принесли беженцы из Северной Кореи, спасавшиеся от преследований со стороны режима за религию и предрассудки. Бросив родные дома в прибрежной провинции Хванхе, видные шаманки, известные как мансин, такие как мадам Чунг Хак-Бонг и Ким Кум-Хва, в конечном счете осели в Инчхоне и стали наставницами для новых приверженцев их культа на юге. В 1960-х годах они стали включать Макартура в свой пантеон в качестве водоплавающего бога (19), высадившего на берег десант, проводя ритуалы задабривания морских духов, дабы те посылали хороший улов рыбы. Для этих шаманок с севера, изгнанных с собственной земли, Макартур как божество символизировал собой сопротивление, только не иноземным захватчикам, а чуждым идеям Маркса, Ленина и Мао Цзэ-дуна. Этот бог-воитель, постоянно перемещавшийся между морем и сушей, возглавил борьбу противоположных представлений о том, как следует жить.

Иногда он являлся в компании с двумя другими вошедшими в историю офицерами, которых многие тоже почитали как богов: генералом XVII века Им Гён-опом и флотоводцем Ли Сунсином, владычествовавшим над разными морями. В традиции кут, в точности как в ритуалах панамского народа куна, полководцы ведут в астральном плане борьбу с божествами, порождающими болезни и беды. В их задачу также входит ублажать духов кунунга, голодную толпу безвестных воинов, сложивших головы на поле брани, забытых солдат всех сражений и возрастов. Когда в шаманку вселяется кунунг, ей, как известно, надо поесть сырого мяса – тогда духи наполнят ее своими восторгами и выражениями благодарности. «Духи – это история, – говорит шаманка Ли Хонг-Ха, считающая Макартура своим ангелом-хранителем и совершающая паломничества к его статуе в Парке Свободы. – На свете нет ни одного духа без истории, и понять их без истории нам не дано».

В шаманок и в самих порой вселяется дух генерала Макартура; перед тем как впасть в транс, они надевают на себя армейскую форму (20). Накурившись и влив в себя изрядное количество виски, некоторые мансин, совершенно не зная английского, по слухам, бегло выдавали пророчества на языке генерала. В 1980-х годах шаманку Хиун Миунгбун арестовали за контрабандную пачку «Мальборо» (21), положенную ею на алтарь перед шаманским портретом Макартура, но выпустили после того, как она убедила полицию Инчхона, что сигареты предназначались ему, но никак не ей. В шаманской практике Ким Кие-Сун «дух Макартура любит посылать пророчества, используя национальный флаг Южной Кореи», – сообщают антропологи Хеоник Квон и Хван Парк. Мировой порядок, задуманный земноводным богом Макартуром, носит глубоко эгалитарный характер, основан на взаимном уважении народов и во многих отношениях, как отмечают исследователи, «совсем не американский» (22). Шаманкам Макартур предоставляет возможность претендовать на жизнеутверждающую, мирную власть, влекущую за собой не разрушения, но возрождение. Как бог он явно не в ладах с земным наследием, оставленным им в Корее, где на его совести сотни тысяч смертей офицеров, солдат и мирного населения, где по его приказу на остров Вольмидо неподалеку от Инчхона было сброшено девяносто три бомбы, где он, угрожая Северной Корее атомной бомбой, развязал на полуострове гонку ядерных вооружений.

Время от времени протестующие устраивают акции, требуя убрать из Парка Свободы бронзовую статую Дугласа Макартура. Порой это выливается в столкновения прямо у его ног. И тогда присмотреть за генералом, безучастно взирающим на море, присылают полицейских. Поздней ночью Макартур пришел к Чакту, донимая своим голосом. Вполне возможно, что когда-то ему самому не давал покоя какой-нибудь демон, досаждая своими вопросами. А что, если можно снова и снова жить, как бог, в самых разных ипостасях? Что, если на себя можно примерить одежку божества любых размеров и форм? Вам бы этого хотелось?

#4

«Я вернусь», – сказал он.

На архипелаге Биак, расположенном к западу от побережья Новой Гвинеи, генерал Макартур лег в основу мифа. Там есть легенда о некоем старике, страдавшем от жуткой кожной болезни. Манармакери (23) жил один в джунглях изгоем, всеми презираемый за свои язвы и струпья. Как-то раз он застукал Утреннюю Звезду в тот самый момент, когда она решила украсть у него пальмовое вино, и воровка пообещала ему выполнить желание. С помощью звезды его семя проникло в непорочное лоно Инсораки, самой красивой женщины соседней деревни. Когда выяснилось, что отцом ребенка был «чесоточный старик», семья в гневе от нее отреклась и выгнала жить к мужу, отпуская едкие шуточки по поводу его кожи. Оскорбленный презрением с ее стороны, Манармакери решил преобразиться, развел с этой целью на атолле Вунди неподалеку от их дома гигантский костер, прыгнул в огонь и стал извиваться. С него тут же стала клочьями отваливаться старая кожа, превращаясь в драгоценные украшения и фарфор. Он вышел из огня юным и нагим с гладкой, лучащейся светом кожей. В одних вариантах легенды Манармакери явился из пламени с белой кожей, в других говорится, что сразу после этого он ступил обратно в костер, дабы «обжечь ее до привлекательного смуглого оттенка». Все свидетельствовало о том (27), что он, пройдя это крещение огнем, превратился в Мансерена Мангунди, то есть в самого бога.

Новоявленный бог собрал из пепла сокровища, вышел на берег, сотворил пароход, нарисовав его палкой на песке, и вернулся забрать Инсораки и сына. Но потом, желая подвергнуть проверке родственников со стороны жены, превратился обратно в «чесоточного старика», и они снова его отвергли. Поскольку на Биаке никто не верил в его могущество, он исчез, уехал в Европу и добился там процветания. Написал Священную Библию, повелел Гутенбергу ее напечатать и показал людям путь к вечной жизни. Поделился с европейскими племенами своими научными талантами и ввел в обиход так называемую «западную одежду».

Предание гласит, что в один прекрасный день Манармакери вернется на корабле на Новую Гвинею, привезет с собой все свои богатства и знания, а потом учредит утопическое государство. Его приезд возвестит новую эру рая Корери, название которой происходит от биакского корня, означающего «мы меняем кожу». «Мертвые восстанут из могил (24), больше не надо будет ни сажать семена, ни собирать урожай, потому как Мангунди будет щедро кормить всех своей магической пищей, – говорится в пророчестве, записанном одним исследователем в 1889 году. – Старики вновь станут молодыми, начнется новая эра, когда все будут только вволю есть, пить, танцевать и прыгать от радости, потому как забудут, что такое смерть». Все сменят кожу. Но кто узнает Господа, когда он придет? Он живет в коллективной памяти, потому что написал эпические стихи о самом себе, а потом распевал их, когда греб в каноэ. Его услышали на берегу, запомнили эти гимны и стали передавать из поколения в поколение.

«Ядо яамасаси йо маре пириар яно фави йо, фави айя бва», – пел Манармакери.

«Я спустился и выкупался в источнике (25), они меня не узнали, нет, они не узнали меня».

В середине XIX века на архипелаге Биак установилось хрупкое, почти недееспособное голландское правление. Чтобы закрепить свои права на западную часть Новой Гвинеи, на него высадились голландские миссионеры, офицеры и торговцы с приказом умиротворить папуасов, прослывших буйными и непокорными, и превратить их в источник производительного труда. Стремясь насадить протестантские ценности, голландцы попытались запретить вечерние гульбища, во время которых аборигены пили пальмовое вино, пели, танцевали и били в барабаны, что привносило в их повседневную жизнь хоть какую-то радость. Но взамен колонизаторы не предлагали почти ничего в плане материального прогресса, образования или инфраструктуры, поэтому на их притязания на власть туземцы смотрели косо. Появилась целая плеяда папуасских пророков, возвестивших о скором приезде Манамаркери, начале эры Корери, свержении колониального порядка и упразднении любых форм расовой иерархии. Посчитав, что все их потребности будут удовлетворены, крестьяне уничтожили урожай и сели на берегу ждать прибытия судна, воплощая в жизнь взлелеянный в мечтах миф, который впоследствии неизбежно отнесут к категории «культов карго».

В начале 1942 года обладавший стратегическим значением архипелаг захватил Японский императорский военно-морской флот, посеяв на островах массовый голод. Хотя у туземцев и не было желания помогать захватчикам, тысячи постоянно недоедающих жителей островов были вынуждены пойти работать на японскую военно-морскую базу Маноквари и услышали там об американском генерале, одержавшем череду побед над японцами и, казалось, способном повсюду поспевать, а порой даже одновременно бывать в разных местах. Газеты трубили, что между Брисбеном и Новой Гвинеей он перемещался с такой скоростью, что «зачастую ему для завтрака накрывали сразу два стола (26), разделенные расстоянием в полторы тысячи миль». В его распоряжении имелось ядерное оружие и суда, груженные неисчерпаемыми запасами. Все признаки говорили о том (27), что Макартур, по всей видимости, и был Манармакери, или Мансереном Мангунди – самим богом, вернувшимся в новом облике, сбросив с себя старую кожу.

В круг самых могущественных прорицательниц Корери входила и некая женщина по имени Ангганета Менуфанду (28), которая, предрекая скорое установление нового мирового порядка, была арестована и брошена в тюрьму сначала голландцами, а потом и японцами. Родом из деревни Совек, она подхватила заразную кожную болезнь, от которой умерли ее ребенок и муж, после чего уехала на необитаемый остров, чтобы жить там затворницей. Некоторое время спустя к ней явился какой-то странный старик, принес снадобье, вылечил ее и назначил своей посланницей. Манармакери открыл ей тайну флага Корери – сине-бело-красного, звездно-полосатого: «Если флаг твой и право твое будут и дальше не признавать, если твой дар опять подвергнут гонениям, разразится третья мировая война и уничтожит весь мир», – вспоминал впоследствии один из ее последователей. Провидица стала играть роль радио, слушая слова покойников и богов, а потом передавая их надежной ученице, которую называла своим «проводом». Появились и другие пророки, желавшие бросить ей вызов: когда некий житель деревни Намфор назвал себя живым богом, Стефанус, правая рука Ангганеты, попытался унизить его, назвав Коки, то есть «поваришкой». Когда его отослали обратно в родную деревню, он быстренько переделал презрительное прозвище в Каптен Коки (29), что означает «Капитан Кук», и собрал собственный легион поборников, готовых сцепиться с конкурентами.

Ангганета предупредила, что, если не наступит Корери, все закончится Короре – данный термин означает одновременно прогресс и побоище. И в том и в другом случае все коренным образом изменится. Стефанус разработал план создания нового государства, положив в его основу хартию Корери, определив ей роль основополагающего священного текста для многих поколений папуасских сепаратистов. Армию Корери предполагалось назвать Америка Бабо, сокращенно АБ, что означает «Новая Америка». Японские пули при этом превратятся в воду. В июне 1942 года, незадолго до казни, в одном из писем из тюрьмы Ангганета предрекала победу союзников: «После нынешних смутных времен на востоке взойдет Утренняя Звезда, Япония будет повержена, и мы снова воспрянем». Ее последователи знали, что под Утренней Звездой имелся в виду Макартур.

В одной из своих песен Манармакери рассказывал о горах трупов над облаками, сложенных штабелями, как солома на крыше. В 1943 году японцы решили расчистить леса для строительства на Биаке взлетно-посадочных полос, а когда на берегу в знак протеста собрались несколько десятков аборигенов, солдаты всех их убили. Год спустя, в мае 1944-го, Биак превратился в передовой фронт – Макартур использовал его в роли плацдарма для своего давно обещанного возвращения на Филиппины. Два месяца войска союзников ожесточенно сражались в джунглях Биака, выкуривая с помощью зажигательных бомб окопавшихся в пещерах японских солдат и оставляя на поле боя тысячи обезображенных трупов. «А после резни пришло время товаров» (30), – пишет историк Дэнилин Резерфорд; победоносные американские войска выгрузили огромное количество припасов и консервированных продуктов, раздав их изголодавшимся аборигенам. Невероятное количество грузов, оказавшихся на острове, теперь напоминавшем картину ада, еще больше укрепило ощущение скорого наступления эры Корери.

Многие местные жители считали отнюдь не случайным тот факт, что для склада хранения своих запасов армия Макартура выбрала именно атолл Вунди, на котором прошел крещение огнем Манармакери. Когда после победы союзников мир разделился, острова Индонезии обрели независимость, но западная часть Новой Гвинеи вновь стала колонией Нидерландов. И пока голландцы кормили папуасов обещаниями самоуправления, в 1962 году ООН, даже не советуясь с местными жителями, уступила эти территории Индонезии. Взлелеянный в мечтах мессианский миф о Корери приобрел еще более настоятельный характер, подпитывая сепаратистов из Движения за свободное Папуа, сражавшихся за освобождение под бело-сине-красным звездно-полосатым флагом и молившихся на одинокую Утреннюю Звезду – небесное тело в ипостаси Макартура, который, по мнению многих, мог быть и архангелом Гавриилом.

В 1990-х годах Дэнилин Резерфорд приехала на Вунди, чтобы встретиться с пророком, который в целях анонимности в ее рассказах фигурирует под именем Дяди Берта (31). Атолл по-прежнему усеивали отголоски той далекой войны – обгоревшие каркасы машин, похожие на хрупкие скелеты мертвых насекомых, и проржавевшие жестяные тропические шлемы погибших солдат. Из обломков сражений многие жители построили себе дома. По ее выражению, Дядя Берт, рыбак, когда-то лично повстречавший Манармакери, жил «в скорлупе истории». В его доме «столом служил старый холодильник, стулом – пилотское сиденье с истребителя, а скамьей – блестящее авиационное крыло». У пророка хранилась подаренная Манармакери коллекция талисманов, включая зеленый сигнальный фонарь, доставшийся ему, когда он объявил о своем Втором пришествии, и жестяная табличка со словами «Белый контейнерный состав», которая, по словам божества, служила паспортом для поездок по земле.

Берт вытащил экземпляр написанной Манармакери книги; в Священной Библии лежала ламинированная открытка с изображением даже не одного Дугласа, а сразу двух: Макартура и британского фельдмаршала Хейга. За ними, с флагом Корери, стоял Христос. «День независимости, 1943 год», – гласила надпись на обороте. В понимании Берта, эта открытка обладала защитной силой и, подобно Таро, помогала предсказывать будущее. Ее насквозь пропитало заразительное могущество изображенных на ней чужестранцев из далеких краев, но также глубинный дух предков, ведь корнями и тот и другой уходили в архипелаг Биак. Этот кусочек бумаги обещал возвращение как жителей, так и имущества на эти острова, которые иерархи, очертившие границы земного шара, объявили отсталым захолустьем.

Какой личностью мог бы быть бог? Как пишет Манармакери, именно этот вопрос задает миф о Манармакери. И сам же на него отвечает, предлагая в этой ипостаси больного, чесоточного, всеми отвергаемого старика, который стремится к признанию и любви. В 1990-х годах индонезийское правительство, стремясь превратить тропический архипелаг в роскошный туристический рай наподобие нового Бали, провело ребрендинг описанной выше папуасской традиции, выдав ее за «региональную культуру». Министры заговорили о «подъеме» Биака; строители очистили родовые земли жителей острова для возведения отелей, но лишь очень немногим проектам действительно удалось стартовать. Дядя Берт, взяв на вооружение индонезийскую государственную риторику, перевернул ее с ног на голову, а полученный результат завернул в обертку своих пророчеств. Он предсказал, что «стартовую площадку вскоре покинет сам мир». То обстоятельство, что туристические инициативы финансировались за счет американских займов, служил еще одним доказательством причастности к этому Манармакери. «Чесоточного старика» можно было узреть не только на острове Вунди, но и по всему архипелагу. Его видели, когда он, отдыхая у дороги, грел в песке пальцы, а потом прямо на глазах исчезал. Пожары, бушующие на стройплощадках и пожиравшие магазины для туристов, свидетельствовали о том, что он не сидел сложа руки. По заявлению Берта, как-то раз Господь раскрыл ему тайное значение названия «Б-И-А-К»: Била Ингат Акан Кембали – «Сохранив в памяти воспоминание, можно все вернуть».

По легенде, в молодости Манармакери однажды погнался за свиньей, поживившейся на его огороде клубнями колоказии. С силой метнул в нее свое копье, но пронзенная им тварь убежала, оставив на полу окровавленный след и отпечатки человеческих ног. Пройдя по ним, молодой человек вышел к устью глубокой пещеры, а когда переступил ее порог, увидел, что там сияет солнечный свет. Внутри его взору предстал безбрежный рай – деревня с крытыми пучками соломы крышами, бесчисленные жители которой радовались и смеялись, не выказывая никаких признаков старения. «Твой час еще не пробил (32), – сказали они ему, – ты все еще в скорлупе… А это место – рай Корери». Потом добавили, что когда-нибудь ему будет суждено туда войти, но пока велели покинуть пещеру и вернуться назад. Наклонившись поднять свое копье, он увидел характерную переливчатую чешую свернувшейся рядом с ним змеи, испугался и убежал из пещеры. А когда возвратился домой, увидел, что весь его урожай засох на корню. После этого он утратил к жизни всякий интерес и впал в депрессию, все вокруг казалось ему бессмысленным и пустым. Вот какова предыстория человека, ставшего богом. Когда его спрашивали о причинах произошедшей с ним резкой перемены, он рассказывал об увиденном, но ему почти никто не верил. В отчаянии от утраты рая он начал чесаться.

Многим, кто воевал бок о бок с Дугласом Макартуром в окопах Первой мировой войны, запало в душу, что молодым солдатом он совершенно не боялся смерти. Свое божественное начало генерал обретал, терял и обретал снова с той же легкостью, с какой менял повязки на ранах, кровоточивших снова и снова. Макартура словно разрезали на четыре части, каждая из которых в присущей только ей одной манере становилась преходящим, мимолетным божеством. Генерал, стремившийся к известности, бессмертию и славе, самым неожиданным образом обретал их там, где сам никогда не ждал. Выступал в роли вырезанного из дерева бальсы идола, синтоистского ками, бедствующего земноводного духа и самого бога, покрытого струпьями, под которыми прятался настоящий красавец. Подобно змее он снова и снова сбрасывал с себя кожу. С одной стороны, генерал Макартур стал символом разрушения, которое повсюду несли американцы, с другой – проявил сразу четыре разных подхода к восстановлению территорий. Вполне возможно, что, когда тщеславный генерал займет наконец уготованное ему место, где бы оно ни находилось, ему не дано будет себя узнать.

4. Боги в мундирах

Из всех мыслимых ситуаций, когда человек вдруг может превратиться в божество, самая неприятная в физическом отношении наступает, когда в него вселяется дух. Привести к этому могут два пути. Человек сам может представлять собой грубую, неконтролируемую силу: в подобном случае его собственный дух покидает тело и затем, преодолевая сопротивление судорожно сжимаемых внутренностей, поселяется в другом человеке, совершая в окружающем мире действия и поступки через чужие члены. В ситуации с Дугласом Макартуром, к тому времени как его дух стал вдохновлять южнокорейских шаманок, танцующих на ножах, он самым беспечным образом умер. Однако другим повезло меньше – их земные оболочки духи покинули еще при жизни, как в случае того несчастного французского офицера в Нигере, спиритический двойник которого, как мы вскоре увидим, прямо у него на глазах поднял бунт, вселяясь в чужие тела, против его воли и вразрез с самыми лучшими намерениями.

Через свой дух можно полностью держать во власти другого человека. Но можно и стать жертвой, когда уже его дух вселится в тебя. Можно вдруг обнаружить, что ты стал лишь резервуаром для вторгшегося в тебя духа: когда он входит в твое тело и начинает тебя контролировать, зачастую в самый неподходящий момент, – и пока он сам не уйдет, с ним в принципе нельзя ничего сделать. На какое-то время ты превращаешься в какую-то мягкую, непонятную субстанцию, в которой дух и плоть, твое собственное и чужое «я» превращаются в нечто совершенно новое, порождая неустойчивое, недолговечное божество. Когда в тебя вселяется чужой дух, тебя может тошнить от боли, но он, пусть даже на время, наделяет тебя сверхчеловеческим могуществом, будто вмещая в себе силу, которую человек по причине своих физических размеров в принципе не может в себе удержать. «Он описывал, как у него болело все тело, когда дух наделял его этой силой, – рассказывал некий антрополог о человеке с Тринидада, в которого периодически вселялся дух, – а когда мы проходили мимо внушительного здания полицейского участка, показал на него и добавил: это примерно то же, что пытаться впихнуть в тело весь этот дом» (1).

А что, если бы эту силу можно было укротить, упорядочить и надлежащим образом использовать? Что, если человек, в которого вселился дух, мог бы учреждать новые институты, создавать собственные армии или даже государства? В 1925 году в одном из французских докладов из Ниамея, столицы Нигера, говорилось, что тем летом над городскими кварталами будто пронесся «ветер безумия» (2). Во время танца в деревне Чикал некая женщина по имени Зибо неожиданно впала в транс. В ее тело вселился дух. «Кто ты?» – спросила собравшаяся вокруг толпа, желая знать, с кем имеет дело. Тогда дух устами Зибо назвал себя правителем Красного моря. Вещая через своего медиума, он приказал запастись ружьями, и аборигены сделали их из дерева. Вскоре заговорили и другие духи: сержанты, солдаты, секретари, судьи и генералы Французской империи, вторгшейся в 1900 году в Нигер и оккупировавшей его. Вещая через тела крестьян, будто пребывавших в объятии мощного заклятия, они требовали дать им тропические шлемы и побольше джина, зловеще маршировали на негнущихся ногах в боевых порядках и в нарушение имперского протокола с пеной на губах проделывали кульбиты. И дабы доказать, что они не люди, бросали на свои новые тела горящие факелы, не причинявшие им никакого вреда. Некоторое время спустя эти духи открыли свое имя: Хаука, что в переводе означает «безумие». Они изрыгали из желудков черные чернила – будничную жидкую субстанцию бюрократии. Несколько месяцев спустя этот ветер безумия пронесся над северным регионом Филенге, где духи вселились практически во всех молодых людей. Некий французский чиновник сообщал о «серьезных проблемах в Курфее». Зибо и ее отец Ганджи «создали секту, копирующую нашу администрацию и стремящуюся свергнуть нашу власть». Зибо – или через нее правитель Красного моря – проповедовала мятежи. Деревни отказывались платить подати и заниматься изматывающим неоплачиваемым подневольным трудом по возведению с нуля инфраструктуры для Французской империи – тем же рабством, только под другим именем. Отказывая французам в повиновении, они покидали колониальный мир и уходили в бушленд, чтобы поклоняться там богоподобному раскольническому двойнику французского режима: армии духов, насчитывавшей с сотню солдат, майоров, лейтенантов, управленцев, врачей и технических специалистов. В этом глухом засушливом краю медиумы Хаука основали собственную общину-страну и стали усиленно готовиться к войне.

Озадаченный подобными странными бунтами, правитель Филенге написал региональному комиссару Ниамея майору Горацию Валентину Крочиккие, и тот в ответ приказал устроить на медиумов Хаука облаву. Правитель арестовал шестьдесят человек, в том числе и Зибо, заковал в цепи и отправил в столицу, где их бросили в тюрьму и три дня не кормили. На четвертый Крочиккия велел привести узников к себе и приказал исполнить ритуальный танец, по всеобщему убеждению, притягивающий духов. По неожиданным переменам в лицах, по замогильным стонам и странным, бессвязным движениям, больше подобающим не живым людям, а зомби, майор Крочиккия мог с уверенностью сказать, когда в окружающих вселялись духи. В насмешку над ними офицер приказал духам заплакать, выдвинув унизительное требование, заставившее медиумов выйти из транса, а вселившихся в них духов в срочном порядке покинуть новые тела. «Видите, вот и нет больше никаких Хаука, я гораздо сильнее их», – злорадствовал он. Потом повернулся к Зибо и глумливо ее спросил: «Ну и где они, эти твои Хаука?» После чего бил ее, пока она не сказала, что духи все ушли.

Подвергнув этой жестокой пытке и других узников, он велел отвести их обратно в камеры и там запереть. Однако в стенах тюрьмы неожиданно появился новый бог: обожествленный дух самого Крочиккии. «Я новый Хаука, меня зовут Корсаси (3), то есть корсиканец, – заявил он и добавил: – Я сильнее всех остальных Хаука, и нам надо вырваться из этой тюрьмы». Под предводительством божественного духа самого Крочиккии узники проломили стены узилища, выложенные из сырцового кирпича, и бежали, не дав возможности Крочиккии в человеческом обличии опять схватить их и посадить под замок. Зибо отправилась в ссылку на Берег Слоновой Кости, но само движение ширилось все больше и больше, вирусом распространяясь по городам. Вселяясь в разных медиумов, Крочиккия стал известен и под другими именами, в том числе как Кросисия, Коммандан, майор Мугу и Злобный майор – бог, способный на любую агрессию и бесчинства.

* * *

Как физически осуществляется вселение духа? В Нигере человеку приписывают тройственную натуру, считая его состоящим из тела, энергии и двойника биа, которого можно увидеть в качестве отражения на поверхности спокойного озера или же полуденной тени на песке. По ночам неугомонный биа покидает тело и улетает побродить по миру на волнах наших снов. Если верить этнографу Жану Рушу, в 1950-х годах ставшему свидетелем сотен ритуалов, медиум может видеть приближение духа-захватчика, или биа, незримого для всех остальных, – когда все начинают танцевать, он идет на запах ладана и грохот барабанов. «Дух держит в руках шкуру только что забитого животного, потом трижды подносит ее к танцующему окровавленной стороной, – рассказывал Руш. – В первый раз у того из глаз льются слезы; во второй из носа течет слизь; в третий он кричит… Затем, на счет четыре, дух надевает окровавленную шкуру танцующему на голову» (4). Вот каким образом подлинное биа человека заманивают в ловушку, будто сажая в мешок, пока дух-агрессор вселяется в физическое тело и занимает место его истинного биа, отчего тело становится безвольным и вялым. Далее дух-агрессор говорит и действует посредством своих новых членов, наделяя их сверхчеловеческой силой, напрочь пренебрегая любыми человеческими нормами, благодаря чему тело теряет всякую чувствительность к боли. Решив покинуть тело, дух-захватчик снимает с головы шкуру животного, выпуская на волю пойманное биа, после чего медиум открывает глаза. «Они всегда начинают кашлять, будто выйдя на воздух из душного подвала», – рассказывал Руш. Хотя медиумы никогда не помнят, что с ними было, транс неизбежно сменяется изнеможением. Со своей стороны, примерно в 1976 году Руш лично встретился с Горацием Крочиккией, под самый занавес жизни презренного майора, когда тот возвысился до должности генерал-губернатора Берега Слоновой Кости. И потом сообщал, что его собеседник, на тот момент старик в возрасте без малого девяносто лет, не всегда говорил вразумительно, но инцидент в ниамейской тюрьме все же помнил.

Дух вселяется независимо от воли человека: конкретного «гостя» выбрать нельзя. Когда же дух выбрал какого-то человека, то потом он может вселяться в него всю жизнь. Отказать ему нет возможности. Это может создавать множество затруднений: в человека, трудившегося правительственным чиновником и занимавшего высокооплачиваемую должность в надежде ее сохранить, мог вдруг вселиться Кросисия и с пеной у рта броситься оскорблять коллег. Дух отличался такой агрессивностью, что порой даже убивал своих безвольных медиумов. Но с помощью ритуальной церемонии духов Хаука можно было вызывать совершенно осознанно, уединившись в безопасном, заранее подготовленном месте где-то в глуши или в стенах собственного дома, подальше от распахнутых в ужасе глаз общества. Здесь можно было все тщательным образом организовать, дабы познать это странное могущество, наполнив адептов энергией, которая сохранялась гораздо дольше тех нескольких минут или часов, на которые в них вселялся дух. В состоянии транса медиумы под грохот боевых барабанов занимались строевой подготовкой, маршировали и чеканили шаг. Адепты призывали колониальных духов принимать участие в дискуссиях за круглым столом, вырабатывали новую политику и принимали декларации. А в отсутствие пробковых шлемов делали их из тыквы.

Набирая силу и все больше прирастая новыми членами, спиритическое движение Хаука получило возможность оккупировать французов, в точности как те оккупировали Нигер. Обоготворение превратилось в инструмент сопротивления и инакомыслия, работающий в астральном плане, недоступном для механизмов европейских имперских властей. Инструментом мучительным и нежеланным, хотя именно в этой нежелательности и крылось все его могущество. Силы, стоящие за ошибками, слепым случаем и такой же слепой удачей, сформировали водоворот возможностей. Как писал в своей книге «Обездоленные на земле» Франц Фанон: «Если нам и надо куда-то прийти, то именно в эту зону оккультной нестабильности людей» (5).

* * *

Идея о том, что в человека могут вселяться духи, появилась на свет на стыке порабощения и просвещения (6), в той самой точке, где сошлись воедино современные представления об имущественных правах, взгляды на природу человеческого «я» и вера в потусторонние силы. Хотя подобные прецеденты случались и в прошлом, вселявшиеся в человека духи стали свидетельством всей жестокости современного мира, начиная от похищения мужчин и женщин для трансатлантической работорговли и кончая стремительным крестовым походом европейского империализма. Сообщения о «волнениях», «диких жестах», «неистовстве» и «безумии», просачивавшиеся с захваченных периферийных территорий, неизменно трактовались через христианскую призму демонизма и в этом качестве требовали обязательного изгнания духов. Огромный спектр ритуальных и иных практик, разбросанных по огромным территориям земного шара, назвали одним и тем же словом possession, от латинского potis и sedere (7), которое в равной степени означает обладание и телом, и землей и дословно переводится как «право занимать то или иное конкретное место либо в нем оставаться». «О безумцах говорят, что в них вселился дух», – писал в своем «Левиафане» Гоббс.

Для философов эпохи Просвещения вселение в человека духа представляло собой возможность осмыслить человеческую природу. Современный человек был сотворен путем изгнания из него духов, что помогло ему укротить своих демонов и стать рациональной, владеющей собой личностью, способной общаться с другими и принимать участие в экономической деятельности. Этот владеющий собой человек, «хозяин собственного “я”», как писал о нем Джон Локк, стал тем фундаментом, на котором строилось современное государство. Его теневой двойник мог быть одержим демонами, но мог быть и нищим, порабощенным представителями белого имущего населения, равно как и другими божествами. На фоне рабского труда на плантациях мужчины и женщины, в которых вселялись духи или бесы, служили элементом контраста европейским мыслителям, выдвигавшим абстрактные, трансцендентные идеи о том, что представляет собой современный человек или каким ему надо быть. Упразднение трансатлантической работорговли в конце XIX века спровоцировало «драку за Африку». В погоне за прибылями европейские правители устремились в глубь континента, которого еще совсем недавно так боялись, считая могилой белого человека, который умирал там от укуса одного-единственного комара. В 1899 году по Нигеру вихрем пронеслась французская военная экспедиция под руководством Вуле и Шануана, сея вокруг разрушения, оставляя после себя голод и пепелища. Французские солдаты грабили деревни и амбары, впоследствии предавая их огню, насиловали женщин и убивали мужчин. Претворяя в жизнь политику террора (8), французы жестоко подавляли любые мятежи, и в 1922 году Нигер из незаконно оккупированной военными территории официально превратился в колонию под руководством обосновавшегося в Дакаре генерал-губернатора. Французский колониализм принес с собой собственный язык, новую одежду, привычки, правила и законодательные нормы, а заодно и школы, дабы учить молодых людей приносить пользу в качестве слуг общества. Во имя идеалов гуманизма нигерийцы, до прихода французов состоявшие домашними рабами, были для видимости освобождены и тут же закабалены по новой – их согнали в так называемые villages de liberté, т. е. «свободные деревни», и заставили там работать над реализацией общественных проектов, таких как строительство дорог. А поскольку налоги французам надо было платить во франках, крестьяне зачастую отказывались выращивать зерновые, которые шли на пропитание, вместо них культивируя более прибыльные культуры, такие как хлопок, в результате чего в стране резко возросла угроза голода. Вождей деревень, раньше обладавших священной властью и сплачивавших общину, определили сборщиками податей, после чего их тут же возненавидели и заклеймили позором. «Сколь настоятельной ни была бы потребность в экономических переменах и развитии природных ресурсов, наша миссия в Африке состоит в том, чтобы обеспечить культурное возрождение и привнести в человеческий материал созидательное начало» (9), – заявлял генерал-губернатор Жюль Бревье, описывая либеральную миссию Франции, призванную приобщить туземцев к цивилизации. Словно в ответ на лицемерие колониального проекта как такового, подпитываемого все той же жаждой наживы и расизмом, только чуть прикрытыми высокими идеалами, безумие вселения духов тоже стало в высшей степени креативным ходом. Пока европейские империалисты пытались навязать свое понимание того, что такое человек и каким должен быть «человеческий материал», духи Хаука превращали в нелюдей таких колониалистов, как Гораций Крочиккия. Их майор Крочиккия больше не «владел собой»: не в состоянии себя контролировать, он выпустил заключенных из тюрьмы. Духи Хаука заставляли колониалистов внимательно присматриваться к себе и своим жестоким поступкам, глядя будто в зеркало. В пантеон Хаука входил дух, не имеющий ничего общего с человеческой природой: обожествленная форма локомотива. Когда он вселялся в медиума, тот без конца носился взад-вперед, не в состоянии ни минуты усидеть на месте, пока не валился с ног от изнеможения. И представлял собой живое доказательство того, что современная цивилизация со всеми ее богатствами была выстроена на костях чернокожих рабочих, прокладывавших железные дороги в европейских колониях, в том числе насильно сгоняемых в трудовые лагеря для строительства путей сообщения в Нигере. Время от времени Хаука засовывали руки в котлы с кипящей водой, будто желая сказать, что могущество немыслимо без изрядной доли боли.

* * *

К 1927 году боги безумия стали принимать самое непосредственное участие в политике. После смерти Гадо Намалайи, престарелого правителя Филенге, французская администрация решила назначить на эту должность его сына Чеку Сейни, но духи Хаука вместе со своими медиумами сплотились в поддержку противоборствующего ему кандидата Майнассары, отказавшись признавать власть Сейни (10). Когда рабочие из народа сонгай мигрировали на Золотой Берег, культ Хаука достиг Аккры, где его ключевой фигурой стал новый верховный жрец Усман Фоди, во время Первой мировой войны служивший в британской армии. В 1935 году, после того как британский региональный комиссар предпринял попытку бросить медиумов Хаука в тюрьму, по всей Аккре полыхнули пожары, а Департамент общественных работ был полностью разрушен. Свое воплощение находили все новые и новые божества, от Минис де Гера, то есть военного министра, до юриста Васири и доктора Локоторо, носившего белый лабораторный халат и пробковый шлем, – кое-кто видел, как он вкалывал пациенту непонятную белую жидкость. Бог по имени Кинг Зури, по всей видимости, был духом правящего британского монарха, заики Георга VI. В 1948 году в некоего ниамейского пахаря вселился Празидан ди ла Републик (11) – настоящему президенту Венсану Ориолю в Париже в это же время приходилось разбираться с многочисленными массовыми забастовками. И хотя Ориоль ничего не знал о своем спиритическом нигерийском двойнике, это не помешало ему писать в своем дневнике о неком «безумии».

В 1954 году в деревне под Аккрой Жан Руш снял свой прославленный документальный фильм Les maîtres fous, что в переводе означает «Безумные повелители» (12). Воспользовавшись приглашением Маунтибы, верховного жреца и владельца плантации какао, Руш, вооружившись старой 16-мм кинокамерой «Белл энд Хауэлл», запечатлел, как колониальные божества вселяются в медиумов – рыночных торговцев, водителей грузовиков, операторов оросительных систем. На поляне недалеко от термитника, выступающего в роли дворца правителя Хаука, над которым развевается самодельный флаг Великобритании, первым является дух Капрала Гарди, т. е. капрала охраны. По периметру застыли часовые, целясь из своих деревянных ружей в тех, кому вот-вот предстоит выступить в роли медиумов. Мы видим на экране зловещий, беспорядочный марш тел, в которые вселились духи, – губернатора, капитана, лейтенанта и локомотива, который все не может остановиться. Потом появляется Злобный майор, он же Кросисия, вселяясь в мужчину, страдающего от импотенции. Губернатор бросает Кросисии вызов, предлагая ему себя поджечь, после чего майор «выбирает такой крохотный факел, что его визави переходит на оскорбления», – рассказывает Руш. В ответ Кросисия поджигает на себе рубашку.

По голове статуэтки губернатора стекает разбитое жертвенное яйцо. Кадры «Безумных повелителей» демонстрируют «подлинного» губернатора Золотого Берега, сэра Чарльза Ардена-Кларка, инспектирующего войска в гигантском пробковом шлеме, богато украшенном страусиными перьями. Потом приходит черед мадам Сальмы, африканской жены первого регионального комиссара Ниамея, вселяющейся в тело другой женщины. Все эти колониальные боги собираются вместе, чтобы принести в жертву собаку и испить ее крови, совершив явное нарушение закона и тем самым доказав, что каждый из них растерял в себе все человеческое. Губернатор и генерал усаживаются за круглый стол и устраивают «Собачьи дебаты», дабы решить, съесть пса сырым или сначала все же приготовить. Потом распорядители варят его и, опуская руки в обжигающую воду, вылавливают куски мяса; Кросисия ест голову. После первого показа «Безумных повелителей» в парижском Музее человека ленту тут же подвергли жесткой критике. В глазах таких зрителей, как директор заведения Блез Сенгора, фильм лишь укреплял примитивистские стереотипы и подливал масла во взрывоопасный огонь расизма, с которым ему каждый день приходилось бороться в Париже. Британские и французские власти, шокированные зловещим собственным отражением, приведенным в картине, категорично запретили показывать ее в колониях. Некоторые призывали уничтожить пленку и задавались вопросом о том, стоило ли вообще все это снимать. В ответ Руш заявил, что когда впервые в жизни стал свидетелем диалога между человеком и потусторонними силами, только и смог, что инстинктивно потянуться за камерой.

За гротескным красноречием встреч на высшем уровне духов Хаука явственно проглядывает могущество языка, демонстрируя, как слова обладают силой за рамками их значений. В сонгайских деревнях живут колдуны, способные снимать слова с губ, затем смешивать с корешками, водой и смолой, а потом растирать все это до состояния пасты (13), которую можно принимать внутрь или накладывать на тело в качестве сильнодействующего целительного средства. Духи Хаука были сильны не только потому, что вселялись в тела, но и благодаря великолепному владению словами: им ничего не стоило разбить в пух и прах риторику политиков, так называемый «колониальный дискурс», чтобы потом чуть ли не в буквальном смысле использовать полученный результат в качестве бальзама для оздоровления повседневной жизни. Перед началом ритуала его участники описывали животрепещущие вопросы, надеясь их разрешить: от болезней и бесплодия до отсутствия работы, текущих обид, соперников в любви и личных проблем. И на следующее утро порой действительно сообщали об их решении – тот же медиум Кросисии, рассказавший об успешном излечении от полового бессилия. Духи Хаука отказывались отделять интриги власти от повседневных человеческих забот. Маршируя в боевом порядке, прихлебывая в ходе заседаний кровь или занимаясь лечением, они гораздо эффективнее и непосредственнее решали вопросы бедности, угнетения или здравоохранения, чем ни на что не годные государственные мужи. Снимая слова прямо с уст политиков, духи выполняли данные ими обещания. Вот в чем заключалась власть богов в мундирах, пускающая ток по цепям политики и непотребщины, величия и страха.

* * *

Все больше удаляясь от лазурной синевы Красного моря, по дюнам Сахары, вклиниваясь в бассейн озера Чад, в сторону побережья Атлантического океана через всю Африку двигалась масса антиколониальных духов в мундирах. Одни летели в грузовых отсеках самолетов, другие ехали в колесах британских боевых машин. Их можно было увидеть на рынке или на пути паломников в Мекку, где сходятся верующие со всех уголков света – каждый со своим духом. В этом созвездии различных культов выделялись танзанийские кизунгу (14) – порожденные народом суахили властные духи британских и немецких колонизаторов, жаждавших тостов из белого хлеба. Как утверждалось, кизунгу носили пробковые шлемы с черными фалдами и нуждались в фонариках, дабы видеть с наступлением ночи. Духи варунгу (15) из Машоналенда, территории, узурпированной британцами в качестве колонии Южной Родезии, славились своими бесконечными жалобами. Они были обоготворенными духами покойных европейцев, которые в погоне за дикой природой и золотом пали жертвами собственной роковой жадности. В 1950-х годах антрополог Майкл Гельфанд отмечал, что варунгу настойчиво стремились обедать за столом с обязательными столовыми приборами, ножами, вилками, ложками, белыми фарфоровыми чашками, блюдами, вожделенными яйцами и пивом. А от своих медиумов требовали спать на белоснежных свежих простынях и носить белые рубашки, постоянно жалуясь на грязное изношенное постельное белье. Варунгу боялись микробов, без конца мыли руки и проповедовали невероятно завышенные для призраков жизненные стандарты. Нередко забывали шляпы и трости. А когда покидали медиума, произносили чопорное «до свидания».

Культ нтамбве бванга (16), зародившийся в начале 1920-х годов в конголезском городе Кабинда и распространившийся по всему региону Касай, утверждал, что в его пантеоне собраны все без исключения бельгийские колонизаторы. Как писал антрополог У. Бертон, духи вселялись в торговцев из народа луба и шахтеров. Каждый новый адепт культа брал себе имя бельгийского жителя и в состоянии транса завладевал его силой. В культ нтамбве бванга входили представители всех слоев бельгийского общества, от его превосходительства генерал-губернатора до военных офицеров, чиновников и мелких клерков, выстроенные в подобие оккультной классовой системы. А жены адептов из народа луба аналогичным образом выступали в роли медиумов жен соответствующих бельгийцев, тем самым образуя спиритические параллели колониальных браков. Женщина могла выбелить мелом лицо, вырядиться в специально заготовленную для таких случаев одежку и зажать под мышкой несколько коричневых перьев, по всей видимости, символизирующих дамскую сумочку. Потом, если верить Бертону, пронзительно кричала, настаивала тащить ей цыплят с бананами и требовала называть ее «Мандамо Соу-энд-Соу». Вселившись в медиумов, духи бельгийцев могли исцелять и защищать, отвращать беды, природные катаклизмы и кражи. Духи колонизаторов обладали могуществом освобождать представителей народа луба, которых бесчеловечный режим несправедливо бросил в тюрьму. На самом верху этой иерархической лестницы расположился лично король Альберт I – благочестивый католик, который умер в 1934 году после того, как сорвался со скалы и упал с высоты шестидесяти футов. Поговаривали, что за этим монархом повсюду следовала принадлежавшая ему змея, неизменно задерживавшаяся на какое-то время в каждой деревне, которую он посещал, дабы собрать сведения о том, кто ему верен, а кто готовит предательство.

К концу 1950-х годов боги Хаука стали частью культа бори у народа хауса, жившего на севере Нигерии, которая на тот момент находилась под британским правлением. Вселяясь в тела своих медиумов, искокин турава (17), т. е. духи европейских солдат, надевали бежево-зеленые мундиры с тропическими шлемами и поджигали тела, обливая их керосином. Их ряды, состоявшие из офицеров, лейтенантов и кавалеристов, включали таких божеств Хаука, как Командо Мугу, еще одно воплощение Крочиккии, и Кафарана Салму, т. е. капитана Виктора Саламана, супруга мадам Саламы из Ниамея. Турава требовали подношений в виде сигарет, безалкогольных напитков, солнечных очков, свистков, кнутов, жертвенных животных, блокнотов и ручек. Эти духи говорили на «невероятной мешанине» наречия хауса, английского и французского, а их медиумы, как заявляли наблюдатели, порой общались на языках, которых даже не знали. Когда турава покидали телесную оболочку, медиумы чихали – в аккурат три раза.

Подобно итальянской пропаганде, способствовавшей созданию еще одной ветви растафарианства, британская пропаганда времен Второй мировой войны обрела воплощение в новом духе турава. Божество выступало под именем Ямус, Бата К’аса, что в переводе означает «Германия, разрушительница земли». Эту фразу позаимствовали из антинацистского девиза, запущенного в обращение британской администрацией и возведенной в ранг нового солдатского божества. На наречии хауса у этого идола имелся эпитет: Ямус ‘бата к’аса – биндига сике да мугунта – вута гаса байя. «Ямус, разрушительница земли – винтовка, полная порока, – огонь, поджаривающий задницы». Подобно многим другим богам созидательного разрушения, Ямусу, дабы перейти к строительству, сначала требовалось сравнять все с землей, а потом еще укатать ее с помощью бульдозера. Утверждалось, что Ямус каждое воскресенье летал молиться в Рим, воссоздавая в астральном плане военные союзы. Судя по всему, он воплощал собой не только бога из армии Гитлера, но и обоготворенного духа немецкой компании по строительству дорог, прокладывавшей в Нигерии автострады. А когда вселялся в нигерийских медиумов, их переполняло германское военное могущество, они становились частью армии философов и поэтов, приобретали талант к технике и созданию дипломатических союзов. Но для каждого из них подобный опыт был чрезвычайно болезненным – люди чувствовали себя так, будто пытались запихнуть в собственную грудь целый народ.

По некоторым утверждениям, вся эта история началась в Эфиопии. Обнаруженные там пергаментные свитки свидетельствуют, что в массовом порядке первые духи, известные как зары (18), появились еще в XVI веке. По аналогии с теогонией Хаука духи зар появились на свет в момент волнений и стремительных общественных перемен после того, как народ оромо оказался под игом империалистов амхары – пребывающей в меньшинстве, но доминирующей касты, правление которой на долгие годы продлил Хайле Селассие. По мнению ряда историков, первоначально именем Зар называли кушитского небесного бога, которому когда-то поклонялись оромо, но после принудительного обращения в христианство зар превратился в злобного демона, а Верховное Существо было «низведено до низменного ранга». Духи зары представляли собой павших богов, сотканных из воздуха и огня, которые отправились на поиски человеческих медиумов. Но в отличие от Хаука в этом качестве они предпочитали не мужчин, а женщин. Из Эфиопии зары по дорогам работорговли двинулись через Сахель на Золотой Берег, равно как и на восток, на Аравийский полуостров и в Иран. Они ярко сияли на огромном небосводе спиритических культов, выковывая узы солидарности, которые, стоило им появиться на свет, тут же преодолевали границы колоний, стран и религий.

Особую активность зары проявили в Судане, появившись в этой стране в 1820-х годах во времена оттоманской оккупации. Они давали возможность противостоять вторжению чужеродных сил наподобие захвата французами Нигера, которое повлекло за собой неподъемные налоги, угнетение и голод. Культ распространился по городам и селам по всему северу Судана, наращивая свое присутствие с каждой новой волной завоевателей, от британских и египетских войск до появления капитализма, законов шариата и новых правил поведения, более категорично обрекавших женщин безвылазно сидеть по домам. Во времена британского режима зары приобрели вкусы британских правителей, прослывших истыми протестантами. В 1884 году, когда мессианский предводитель Мухаммад Ахмад, известный как Махди, возглавил мятеж против колонизаторов, в Хартум проследить за развитием событий отправили прославленного, несдержанного и глубоко религиозного генерала Чарльза Георга Гордона.

Вскоре восстание Махди стало для него личным крестовым походом, битвой между добром и злом, между христианством и исламом. Выступив против воли британского правительства, Гордон отказался покинуть Хартум и продолжил боевые действия против войск Махди, которые блокировали врага в стенах города. (Британское общественное мнение при этом разделилось, одни чествовали его как героя, другие обзывали «непредсказуемым типом, от которого одни только проблемы», однако эксцентричность Гордона никогда не считалась фанатизмом, так присущим самому протестантству, хотя ислам Махди британцы понимали именно так.)

Когда жители Хартума стали голодать, генерал, который без конца курил и всю осаду вел пророческий, но больше подобающий школьнику дневник, еще глубже погрузился в безумие. Отчаянно дожидаясь британского подкрепления, он в оборванном мундире заперся в своей канцелярии и устроил военный совет с мышью. По слухам, когда враг стоял уже на пороге, Гордон надел на себя безупречный темно-синий с золотым шитьем церемониальный костюм генерал-губернатора, нахлобучил на голову красную феску и вышел из комнаты, чтобы подобно Христу умереть мученической смертью. И даже не знал, что ему суждено воскреснуть – в исламской версии духа зары по имени Гордел, который в Хартуме и окрестных деревнях будет вселяться в медиумов в военной форме цвета хаки, начищенных до блеска сапогах и с феской на голове. Гордел был упырем, сеявшим вокруг бессмысленное насилие, приведшее к гибели тысяч жителей Хартума. Сам Гордон не оставил предположений о том, как исправить огромный причиненный им ущерб. Последняя запись в его дневнике, датированная 14 декабря 1884 года, заканчивается лаконичным «До свидания» и роднит его с вечно недовольными духами варунгу.

Современник Гордона, сэр Ивлин Бэринг, 1-й граф Кромер, был твердым сторонником превосходства англосаксов и четверть века правил в Египте и Судане, в обоих случаях ведая делами казны. Ему повсюду мерещился «магометанский фанатизм»: в его понимании мусульманские подданные империи представляли собой лишь «государственные арабские цифры», неспособные проводить политику, но переполняемые огненной лавой религиозного гнева, которая в любую минуту грозила хлынуть наружу. Кромер заявлял, что народ, неспособный к политике и движимый единственно религиозным пылом, не может сам собой управлять, и оправдывал британскую оккупацию, называя ее жизненно важной для защиты местных христиан от мусульманской ярости. Но история, как известно, повторяется дважды, первый раз в виде трагедии, второй – фарса: после смерти в 1917 году Кромер, как и Гордон, перешел в ислам, приобрел сверхъестественные способности и превратился в джинна по имени Аль-Варди Карома (19). От подобной трансформации его западный ум явно пришел бы в ужас. В Хартуме и Омдурмане Карому можно было увидеть вплоть до 1970-х годов неизменно жаждавшим выпивки и сигар. Вместо того чтобы занимать чужую территорию или экспроприировать банковские счета, граф теперь вселялся в медиумов, обряжавшихся по такому случаю в хаки. Некий этнограф, ставший свидетелем подобного явления, записал песнь, с которой к нему взывали:

Приветствуем тебя, граф Кромер,

Будь великодушен к нам, граф Кромер,

О! Бутылочка рома! Да ты нас балуешь!

Энергичнее всего зары ведут себя ночью. Обреченный сидеть в засаде (20) в уборных, в кучах мусора и грязных сараях, от одного вида которых Кромер перевернулся бы в своем гробу, джинн, подобный Кароме, жаждал мыла, ароматных масел, золотых украшений и просвечивающих шалей. По аналогии с огненной саламандрой этот зар вторгался в тело женщины через ее естественные отверстия, когда она или окружающие теряли бдительность: во времена политических потрясений и конфликтов, при родах, при виде крови или попросту на фоне усталости после продолжительной, упорной работы. Из-за таких духов у медиумов постоянно болела голова, к горлу подкатывала тошнота, их мучила бессонница, не отпускала тревога, изводили непонятные боли – в своей совокупности эти симптомы напоминали беременность. Во время церемоний было очень важно убедить вселяющегося зара назвать себя, чтобы пообщаться с ним, ограничить общение исключительно сферой понимания и, таким образом, контролировать. К числу других духов англичан, заявлявших о себе через медиумов, перечень которых в конце 1970-х годов составила антрополог Дженис Бодди, относился и Баша Бердон, по всей видимости, воплотивший в себе эрудита и востоковеда сэра Ричарда Бертона, переведшего сказки «Тысячи и одной ночи». Если позволял бюджет, жрицы духа зары устраивали маиз, то есть мессу, – ставили длинный стол, накрывая его в европейском стиле, с тостами с джемом, мясными консервами, сыром, пепси-колой, виски и пивом. (Потом, в 1983 году, этот британский зар выражал глубочайшую обеспокоенность запретом в Судане крепких спиртных напитков.)

Дженис Бодди встретилась с Садией, женщиной, в которую вселились духи двух европейских ребят, вознамерившихся покрасить ей хной ступни, чтобы они походили на подошвы кроссовок. Хотя требования колониальных духов порой выглядели непомерными, если их надлежащим образом умаслить, они могли вылечить болезнь в случаях, когда не помогали никакие другие средства, – от бесплодия и слепоты до недомогания от сглаза.

Потом Бодди поговорила с другой женщиной по имени Бахейта, ставшей жертвой нелепого несчастного случая: в доме на нее обвалился потолок, придавив тяжелой балкой, после чего ее на полгода парализовало. И вот что она ей рассказала:

Стоило им вызвать мне зару, как я тут же пошла! Встала, выпрямилась во весь рост и буквально воскресла. Потом заявила о своих требованиях, приказав принести мне выпивку, защитную форму, фуражку и трость, как у европейцев. В меня вселились христиане с Запада. Ни один другой вид духов не может быть выше меня.

Зар представлял собой что-то вроде персональной и политической алхимии: эти духи исцеляли болезни, но одновременно с этим разжигали в астральном плане геополитические конфликты и играли в дипломатические игры, образуя с друзьями союзы и объявляя врагам войну среди пылающих языков огня. К категории заров относились и абиссинские духи Хабаши, в том числе Хайле Селассие собственной персоной. По всеобщему мнению, его дух был небольшого размера, его нередко видели верхом на коне. Сам этот образ, вероятно, датируется его изгнанием в Хартуме во время итальянской оккупации в 1940 году. Император носил пробковый шлем, слишком большой для его узкой, изящной головы. Несколько лет спустя Дженис Бодди пообщалась с Ситталбенат, дородной женщиной, в которую вселился дух по имени Романи, Я Вазир Галла («Римлянин, визирь оромо») – джинн итальянского дипломата, вошедшего в контакт с предводителями народа оромо, когда те увидели в изгнании Хайле Селассие возможность вернуть себе власть, отняв ее у правящей верхушки амхара. Кроме того, в теле женщины заявляли о себе и духи борцов за права народа оромо, участников самого первого конфликта, датируемого XVI веком, после которого, не исключено, и появились духи зары. По словам Ситталбенат, в нее вселился и дух богатого европейца, который попросту целыми днями лежал на диване и курил «Бенсон и Хеджес». В ее естестве постоянно вершились история и политика, создавались и распадались союзы: по утверждениям многих, Ситталбенат то впадала в раздражение, то безудержно веселилась.

Боги в мундирах были духами не только эфирными, но и сотворенными из более тяжелых субстанций, благодаря чему их можно было высечь из дерева или камня. Их материальные проявления сопровождались бесконечной чередой пропитанных божественным началом предметов, которые европейские захватчики всегда относили к категории «фетиша». Когда в конце XV века португальские купцы высадились на побережье Гвинеи, им на глаза повсюду попадались амулеты и талисманы, прозванные ими feitiços: деревянные божки, пучки травы, галька, орехи, звериные когти и морские раковины, словно наслаждавшиеся жертвоприношениями, с помощью которых их можно было умаслить. Сам термин происходит от латинского слова factitius, означающего нечто искусственное, рукотворное или сделанное собственными руками. В 1757 году французский мыслитель эпохи Просвещения Шарль де Бросс ввел термин «фетишизм» (21), дабы описать в полемических терминах африканские религиозные практики. По его убеждению, своими корнями фетишизм уходил в основополагающую ошибку наделять божественным могуществом предмет или вещь, с которыми человек впервые столкнулся, раньше никогда не видев.

«В приступе суеверия они берут камень, кусок дерева, по сути, первое, что потворствует их капризу», – писал он. Фетишизм без разбора наделял предметы сверхъестественной силой, придавая конечным, земным вещам свойства бесконечности. И мог узреть бога в хвосте какого-то животного. Фетиш всегда носил случайный характер – человек просто усматривал в какой-то безделушке то или иное значение вразрез со «здравым смыслом», понятие которого тоже родилось в эпоху Просвещения. Поклонение грецкому ореху как божеству происходило из фундаментального непонимания ценности данного предмета – фетиш представлял собой апофеоз ошибки. К категории фетиша Бросс относил не только священные предметы, которые можно без труда унести с собой, но и практики религиозного поклонения наподобие вселения духов; в 1937 году колониальный журналист из региона Филенге, разоблачая движение Хаука, называл его «фетишистскими волнениями».

В 1702 году протестантский голландский торговец Виллем Босман, формируя образ Африки, который для многих поколений европейцев впоследствии стал отражать официальную точку зрения, с возмущением отмечал «проблему фетиша» на Гвинейском побережье, в качестве примера приводя фанатизм змеепоклонников культа уида. Купцов из Европы этот фетиш мог свести с ума: гвинейцы наделяли предметы собственным, зачастую таинственным смыслом, не всегда согласовавшимся с планами чужаков, нередко отказывая им в доступе к столь желанным товарам. Научные трактаты и отчеты о путешествиях исследователей наподобие Босмана и де Бросса, отличающиеся немалой враждебностью, пользовались значительной популярностью у читателей, в том числе у светил эпохи Просвещения, таких как Юм, Гегель, Кант и Огюст Конт, считавших фетишизм темным двойником разума. Если африканцы, как предполагалось, наделяли божественным началом предметы, то мыслители Просвещения возводили в ранг божеств свои теории, формируя абстрактные представления о расах, религиях, политике, верховенстве и свободе, превращая их в выхолощенные истины, не привязанные ни к месту, ни к истории.

«Понять специфичный африканский характер (23) очень и очень трудно, – писал Гегель в своей «Философии истории» (1832), – по той простой причине, что он лишен принципа, самым естественным образом сопровождающего все наши идеи, – категории универсальности». Ссылаясь на сообщения о фетишизме и вселении духов, он утверждал, что порабощение африканцев было частью естественного хода вещей, потому как на текущем этапе они проявляли неспособность к абстрактному мышлению. Фетиш свидетельствовал о том, что «Африка не является исторической частью мира», – писал Гегель, упуская из виду, что этот самый фетиш, в виде концепции, придуманной Европой, дабы оклеветать и очернить широкий спектр исконных, древних традиций, носил как раз чисто исторический характер и представлял собой продукт вполне конкретного столкновения. Явление, которое философы поднимали на смех, выдавая за недомыслие и ошибку, в действительности было результатом противоречий между европейцами и африканцами, которые по-разному понимали подлинную ценность не столько предметов, сколько людей (24). Фетиш свидетельствовал о том, что истинное знание о божестве зависит не от лучшей доктрины, а от более могущественной армии.

Если, с одной стороны, изобретенный европейцами фетиш представлял собой оружие борьбы с африканцами, одобрявшее их порабощение, с другой – его можно было направить и в противоположную сторону, превратив в объект фетиша самих колонизаторов. После вторжения французов на Берег Слоновой Кости в конце XIX века местные ремесленники из народа бауле, переосмыслив типичные для их древнего искусства фигурки, стали вырезать продолговатые статуэтки колониальных офицеров, или колонов, зачастую изображая их с пробковыми шлемами на голове. Таким образом, европейцы влились в ряды вака снан (24), т. е. «деревянных человечков» – фигурок, служивших сиденьем для духов, чтобы те, устроившись на них, могли получить подношение. Бауле разделяли широко распространенную на самых разных территориях и в самые разные временные периоды мысль, что у каждого человека есть божественный двойник или близнец. Этот двойник принадлежал к противоположному полу, жил в астральном мире, мог завидовать, ревновать и насылать болезни, если его не умаслить. Статуэтки колонов трактовали по-разному: одни называли их духами-двойниками европейцев или средством, позволяющим наделить дух человека из народа бауле могуществом колонизатора; другие настаивали, что их расставляли у дорог с целью предупредить о присутствии в окрестностях французских солдат. Чтобы прогнать европейцев и больше их не пускать, этим статуэткам приносили жертвы. Став предметом фетиша, колонизаторы превратились в орудие изгнания нечистой силы, причем из них же самих. И служили предупреждением о том, что мир совсем не такой, каким выглядит снаружи. За его фасадом скрывается другой, астральный, представляющий собой что-то вроде огромной паутины, над которой не властна ни одна земная империя.

Пробившись червем сквозь земную корку, взорам предстает англичанин в очках и с тропическим шлемом на голове. В 1967 году исследователь Герберт Коул сделал снимки домов мбари, построенных народом игбо для духов на юго-востоке Нигерии. Когда в середине XIX века британские поселенцы ввели в обиход архитектурный стиль двухэтажного дома с многочисленными окнами, «их тут же стали считать жилищем богов, которым априори всегда должно доставаться все самое лучшее», – писал Коул. Мбари представляли собой дома в натуральную величину, возведенные в качестве лесных храмов, где можно было увидеть богов и богинь игбо, леопардов, львов, колонизаторов и полицейских. «Вместо костей у них палки, вместо жира и мышц – засохшая на солнце глина», – сообщал Коул. Эти храмы позволяли умаслить богов, чтобы те наслали дождевые тучи, обеспечили хороший урожай ямса и прогнали империалистов. Вдобавок к этому они давали возможность контролировать непостижимые силы, правящие повседневной жизнью. Принято считать, что фигурка колонизатора-червя (25), изображение которой многократно приводилось в работах по антропологии, символизирует собой неприглядное происхождение человека, намекая, что он выбрался из дыры в земле.

«Этот африканский белый человек меня пугает» (26), – писал антрополог Майкл Тауссиг в своей работе «Мимесис и инаковость». Надменное выражение лица статуэтки, словно воскрешенной из мертвых путем магии, повергает в беспокойство. «Почему он Иной, и почему этот Иной обязательно Колонизатор?» – задавался он вопросом, смущенно вглядываясь в свое собственное мужское начало на похожих фигурках, изготовленных представителями народа куна с панамского архипелага Сан-Блас, когда те устроили ритуал исцеления с использованием семифутовой статуи Макартура.

Вопрос этот приобретает еще более особенный, отличительный характер оттого, что, задавая его, я, как человек, принадлежащий к «европейскому типу», в этой ситуации сталкиваюсь с собственным искусственно созданным «я» в виде индейской статуэтки! Какая магия лежит в этом моем деревянном естестве, наделенном могуществом с помощью заклинаний на языке, которого мне не дано понять? Что оно собой представляет, это мое «я», воплощенное в дереве без моего согласия, которое я так упорно пытаюсь подвергнуть анализу в качестве конкретного объекта, овеваемого морскими ветрами и дымком, поднимающимся над сжигаемыми зернами какао и опутывающим своими чарами песни шамана?.. Из-за этих индейцев мне пришлось изменить самого себя.

Существование европейских идолов означало, что духи таких людей, как профессор Колумбийского университета Тауссиг, Коул и им подобные, обладающих научным авторитетом, теряли свою телесную оболочку и переходили в чужую собственность, дабы вдыхать жизнь в дерево или высушенную на солнце глину. Это действовало на нервы, по словам, Тауссига, потому как образ «был могущественнее оригинала». В замысловатом пантеоне лесного храма мбари такой идол считался средством избавить землю от британского присутствия – для этого ему требовалось призвать других богов напасть на врага. Считалось, что сценка, живописующая появление белого человека из-под земли, приведет богов игбо в бешенство и заставит их вмешаться в ситуацию. И европейское могущество, воплощенное в своем собственном образе, можно будет контролировать.

На свете не было другого предмета, до такой степени ставшего предметом фетиша, как тропический шлем: по сообщениям из бывшей Восточной провинции Кении, захваченной в 1895 году и превращенной британцами в свой протекторат, от одного взгляда на него многие впадали в транс. Шведский этнограф Герхард Линдблум сообщал, что в некоторых крестьян народа камба, стоило им увидеть европейца, тут же вселялся дух. Когда миссионеры попытались проповедовать представителям этой народности слово Божие, дабы приобщить к христианству, дух Христа, которого они на свой лад называли Киесу (27), стал чем-то вроде заразной болезни, подрывая на корню все евангелистские потуги. Когда он в них вселялся, они резали себя ножами, не теряя при этом ни капли крови, или обжигали кожу, не чувствуя боли. В этом смысле аборигены вели себя больше не как послушная колонизаторам рабочая сила, а как христианские святые. В зоне оккультной нестабильности от голубя Святого Духа во все стороны летели перья. После захвата земель камба иноземными захватчиками, провозгласившими на них европейское превосходство, вскоре пришли миссионеры – со своим собственным лозунгом, гласившим, что «в глазах Господа нашего все люди равны». В определенном смысле практически единственным подобающим ответом на это мог быть только истеричный хохот.

Фетиш стал зеркалом (28), в котором Европа могла увидеть саму себя. Отправившись на север в виде деревянных статуэток или образчиков экзотической прозы, впоследствии он вошел в ряд самых передовых теорий западной современности. Родившись из полемики по поводу божеств других народов, он лег в основу понимания капитализма и позволил отчетливо сформулировать природу самых темных уголков человеческого разума. В своем «Капитале» Карл Маркс, опираясь на труды Шарля де Бросса, выдвинул теорию фетишизма товаров, поведав миру о том, как неодушевленный товар, обоготворяясь, наделяется стоимостью гораздо более высокой по сравнению с материалами, из которых его сделали. Кусок дерева, превращаясь в стол, «не только стоит на своих ногах, но становится перед лицом всех других товаров на голову (29), и эта его деревянная башка порождает причуды, в которых гораздо более удивительного, чем если бы стол пустился по собственному почину танцевать». Обретая свою индивидуальную, весьма энергичную жизнь, фетиш начинает подчинять своих создателей сверхъестественному могуществу. Хотя мы научились срывать с богов других народов завесу тайны и свергать с постамента их идолов, никакое критическое мышление не позволяет нам избавиться от заклятия товарного фетиша, уходящего своими корнями в глубинные структуры общественных традиций, но никак не в отдельно взятое верование. Если в исполнении африканских шаманов фетиш клеймили как лишенный любой логики, то в применении к капиталистическому рынку называли олицетворением рациональности.

Фетиш не только стал движущей силой капитализма, но и пустил глубокие корни в теориях сексуального фетишизма, сформулированных Альфредом Бине и впоследствии развитых Зигмундом Фрейдом. В представлении последнего Африка, как «средоточие тьмы», представляла собой ключ к бессознательному «я», теневой стороне человека, известной как подсознание, прячущейся за фасадом европейской цивилизации, на которую тем не менее можно пролить свет, изучая пациентов с невротическими расстройствами, детей и так называемых «дикарей». Покуривая сигару и прощупывая пациентов на предмет наличия у них свойств, больше присущих жителям Африки, доктор откидывался от стола, заставленного целой армией предметов его собственного фетиша – от мраморного бабуина бога Тота и бронзовых богинь с кошачьими головами до нефритовых мудрецов, китайских фигурок эпохи династии Тан и бога Вишну, вырезанного из слоновой кости. Как пишет в своей работе «Еще раз о фетише» антрополог Дж. Лоранд Мэтори, свои идеи последователи Фрейда и Маркса продвигали в качестве «универсальной, всеобъемлющей, трансцендентной и общественно нейтральной квинтэссенции истины, справедливой для всех народов, общественных рангов и исторических периодов». Это при том, что «абстрактные европейские общественные теории выступают в роли “истин” ничуть не более вечных и универсальных, чем африканские божки». И Хаука, исторгая из себя франки, это хорошо понимали.

* * *

В 1974 году, том самом, когда свергли Хайле Селассие, а принц Филипп, находясь на борту королевской яхты, нечаянно затеял переворот, подполковник Сейни Кунче (30) устроил в Нигере ночной мятеж, свергнув Амани Диори, который был первым президентом после обретения страной независимости в 1960 году и правил в тесной связке с бывшими колонизаторами, а также учредил однопартийный, репрессивный режим, который опирался на французскую армию и полицию. В тот период в Нигере свирепствовал лютый голод. Когда начались народные волнения и протесты, правительство обвинили в игнорировании массового голода и в незаконном присвоении продовольственной помощи. Вполне возможно, что в час ночи 15 апреля 1974 года в президентский дворец в Ниамее ворвались духи ка, духи безумия, ветра, огня и пыли. Поговаривали, что в юности Кунче стал медиумом Хаука, а его жену Жан Руш заснял во время ее транса, хотя сам подполковник эти слухи никогда не подтверждал и не опровергал. Не исключено, что в него не раз и не два вселялись мятежные духи Хаука наподобие Кросисии, а уходя, оставляли ему частичку своей силы. Вместе со своими офицерами Кунче атаковал дворец, арестовал Диори, убил его жену и приостановил действие конституции. А месяц спустя потребовал от французских военных убраться из Нигера, совершив то, чего не смог бы сделать ни один другой нигерийский политик. После ухода сонма французских генералов, офицеров и солдат осуществленный Кунче переворот ознаменовал собой новую эру независимости страны.

Затем он без промедления взялся укреплять свою власть, опираясь на принципы тех же французов, но словно воспринимая их сквозь призму Хаука: сочетая военный церемониал, безобидную бюрократию и террор. Говорили, что в физическом отношении Кунче не производил особого впечатления. Издание «Жен Африк» («Молодая Африка») отмечало, что «он был ниже среднего роста и хрупкого телосложения… Так или иначе, наружность точно помогала ему оставаться невидимкой». В попытках удержать власть Кунче старательно создавал вокруг своей персоны ореол страха, наказывая любые проявления нелояльности. «Раз уж я небольшого роста и худой, мне не так просто пугать нигерийцев…» – говорил он. Тиран носил военный мундир цвета хаки, начищенные до блеска ботинки и берет, дополняя китель с эполетами белой рубашкой и черным галстуком. В ходе реорганизации правительства он, по слухам, включил в кабинет несколько других медиумов Хаука, после чего политические оппоненты, желая его обвинить, заявили, что он выполняет приказы дьявола. Несмотря на это, диктатор, успешно согласовав предоставление стране продовольственной помощи, заручился поддержкой многих крестьян. В следующем году над Нигером хлынули дожди, положив конец шестилетней засухе и решив проблему голода. Появившиеся в момент его правления тучи, будто вызванные им самим, еще больше укрепили убежденность в тесной связи диктатора с астральным миром.

Так кто же в кого, собственно, вселялся? Обращение к духам богов в мундирах представляет собой ритуальный мятеж или, как писал антрополог И. М. Льюис, «стратегию астрального нападения» (31). Вполне возможно, что для успешного завершения восстания оно в обязательном порядке должно опираться на мифотворчество бунтов. Обожествление представляло собой форму сопротивления и во многих отношениях работало. Астральные двойники колонизаторов, таких как Крочиккия или Кромер, были не только реакцией на демонстрацию власти, но и самостоятельным политическим инструментом противодействия перед лицом подавления и угнетения. Имея самое непосредственное отношение к святости государства и его представителей, они позволяли настаивать на восстановлении суверенитета. Захватив власть, генерал, прослывший медиумом Хаука, смог изгнать из Нигера французские войска. Наделяя империалистов божественным началом и тем самым подрывая их власть, Хаука демонстрировали, что обоготворенные копии оказывают влияние на оригинал, даже превосходящий их могуществом. Когда через десять лет правления Кунче воинствующие боги приобрели в деревнях Нигера еще большую популярность, через медиумов стали заявлять о себе все новые духи. «Вселение духов у нас в крови», – признавался в середине 1980-х годов нигерийский чиновник в разговоре с антропологом Полом Столлером. «Все мы так или иначе причастны к этому явлению… Солдаты у нас медиумы. Министры правительства медиумы. Ученые и преподаватели медиумы. В этом наш опыт и состоит». Когда в 1984 году из-за засухи Нигер накрыла новая волна голода, официальные власти страны попросили приверженцев культа Хаука вызвать дождь – и он действительно пошел, орошая растрескавшуюся землю.

По мере того как репрессии режима Сейни Кунче набирали обороты, а его собственное здоровье ухудшалось, диктатор все больше чувствовал себя одиноким. И в 1987 году, пережив множество покушений на него, умер в Париже от злокачественной опухоли мозга. За годы правления этого человека его бросили или предали все, кто был с ним с самого начала, в том числе и правая рука Бонкано – шаман Хаука и предсказатель, впоследствии назначенный руководить тайной полицией Нигера. В 1983 году, после неудачной попытки захватить власть, Бонкано бежал из страны, прихватив из государственной казны не один миллион долларов.

Власть всегда стремится к пороку, а порок деградирует в безумие и паранойю. Стоя у термитника, выступавшего в роли дворца генерал-губернатора Хаука, один из генералов этого культа, попавший в объектив камеры Руша, гневно сказал: «Они никогда, никогда меня не слушают». А во время жарких так называемых Собачьих дебатов другой офицер с пробковым шлемом на голове горько сетует: «Всегда одно и то же, меня никто и никогда не слушает». Абсолютная власть склонна выливаться в совершеннейшую нестабильность, обнажая то, что всегда кроется под мундиром, под маской авторитета, за фасадом, под шлемом и скорлупой цвета хаки, в которой прячется генерал, способный узреть в воздухе собственную тень.

5. Апофеоз Натаниэля Тарна

Мне и в голову не приходило, что случайным богом может оказаться знакомый человек, может, даже друг. Но однажды мне пришло загадочное сообщение. Не успела я опубликовать в «Лондонском книжном обозрении» эссе о принце Филиппе и его адептах с Вануату, как на моем экране высветилось сообщение от разменявшего уже девятый десяток поэта, антрополога и переводчика Натаниэля Тарна (1):

Между прочим, ты могла бы и вспомнить, что при моем первом посещении озера Атитлан меня приняли за бога – об этом написано в моей книге «Скандалы в птичьем дворце» (2).

Послание пришло из далекого пустынного пригорода Санта-Фе, где Тарн и его жена, Дженет Родни, наслаждались пенсией, проживая в уединении над бетонным бункером, где хранилось восемьдесят тысяч книг. Под защитой стальных дверей, бронзовых будд и коллекции индонезийских кинжалов Тарн окружил себя артефактами, собранными за долгие десятилетия экспедиций, а также долгой карьеры поэта, редактора и автора свыше тридцати книг: альбомами с тщательно отобранными фотографиями, реликтами былой жизни в Лондоне и Париже, документальными свидетельствами дружбы и встреч с ярчайшими личностями середины XX века – от Андре Бретона, Октавио Паса и Альберто Джакометти до Пабло Неруды и Сьюзен Зонтаг, а также боевыми порядками игрушечных истребителей, засушенными бабочками и портретами балерин, навечно запечатленных в полете. Мы с ним несколько лет не виделись, но состояли в переписке. Я на тот момент жила в Марракеше, преподавая литературу в общине для творческих личностей. Хотя Натаниэль хотя бы однажды посетил каждый континент, включая Антарктиду, побывать в Марокко ему как-то не довелось. Ноябрьским днем 2014 года, в пять часов пополудни, я ожидала в зале прилета аэропорта Менара, глядя как серебристый лайнер с Тарном на борту скользнул вниз с небес и выпустил шасси, будто зверь когти.

Я и сейчас будто наяву вижу, как он вошел в зал прилета, в свои восемьдесят шесть возвышаясь над суетливой толпой пассажиров, без багажа и лишь с рюкзаком на плечах, почти что пустым. У него были голубые глаза, серебристые седые волосы, величественная осанка и орлиный нос. Он с ходу поставил меня в известность, что вся одежда у него в рюкзаке: куртка цвета хаки, оливковые брюки, бейсболка, клетчатый шарф плюс трость и очки для чтения на цепочке. Для человека, когда-то, по всей видимости, побывавшего богом, он выбрал максимально сложный маршрут полета. В пять утра вылетел из Лондона, в Лиссабоне пересел на другой рейс, а теперь планировал вместе со мной уехать в Фес ночным поездом, который ехал до места назначения семь с половиной часов. В долгое путешествие из аэропорта Гатвик он захватил два сэндвича с тунцом и буррито с фалафелем, которым предложил поделиться со мной. Мы договорились съесть все это ровно в восемь вечера. В Фесе, куда поезд прибыл в половине третьего ночи, нас встретили мрак и проливной дождь, под которым мы двинулись по старому городу, используя в качестве поводырей бродячих кошек. Натаниэль, к этому времени проведший в пути двадцать три часа, сказал, что чувствует себя так, будто очутился в Ветхом Завете.

* * *

Значение его имени – «несет бога в себе» – наделяет своего владельца могуществом, защищает в качестве талисмана, да и просто представляет собой красивое созвучие. «Натаниэль» в переводе с древнееврейского означает «божий дар». (К числу других схожих имен относятся Майкл, «Богоподобный»; Элиот, «Господь мой Бог»; и Исмаил, «Тот, кого слышит Бог».) Родившись в 1928 году в Париже, до одиннадцати лет Натаниэль жил в Бельгии, из которой его семья сбежала в Англию незадолго до германской оккупации. Они поселились в Лондоне, рядом со станцией метро «Марбл Арк», подвергшейся жестокой бомбардировке во время массированных немецких атак на столицу в 1940–1941 годах. Ребенком Натаниэль запоем читал об Аврааме Линкольне и мечтал перебраться в Новый Свет из покореженного Старого. Затем поступил в Кембриджский университет, чтобы изучать историю, познакомился с Жаном Рушем, Марселем Гриолем, Клодом Леви-Строссом и открыл для себя Музей человека. Получив грант Фулбрайта [12], отправился в докторантуру Чикагского университета, что повлекло за собой череду событий, позволивших ему стать членом весьма необычного клуба – присоединиться к странной породе богов XX века, которые бороздили землю, идя по стопам армейских офицеров, генералов и солдат. Это было племя боготворимых антропологов с фотоаппаратами и магнитофонами, с ручками и блокнотами. Когда мы, проведя целый день за осмотром достопримечательностей Феса, устроились на террасе кафе, Натаниэль приступил к рассказу о своем неожиданном превращении в божество.

В 1952 году научный руководитель, под присмотром которого он писал докторскую, отправил его в Сантьяго Атитлан, что в горах Гватемалы, пожить среди представителей народа цутухили, входящего в группу майя. «До этого я еще ни разу не бывал в экспедициях», – рассказывал Натаниэль, вспоминая, как его пугала необходимость ехать в совершенно незнакомый край, да еще и с заданием сподвигнуть местных жителей рассказать о своей жизни и культуре. «Я бродил целыми днями, но со мной никто не хотел говорить… И тогда задался вопросом о том, как, собственно, начинать беседу. Потом, в числе прочих потуг, вышил на брюках желтое солнце, – делился он со мной воспоминаниями. – Мне казалось, оно меня защитит, в солнце я усматривал символ власти и авторитета антрополога, благодаря которому мне удастся проделать намеченную работу».

Вскоре ему стало известно, что в деревне разгорелся конфликт между катекистами, то есть традиционными католиками, и адептами культа местного бога Максимона, или, на местном наречии, Мама, что в переводе означало «дедушка». В соответствии с легендой Максимон, которого считали пройдохой и ловкачом, не позволял миру остановиться. Как бог путешествий, сексуальности и чередования времен года, он был повелителем всего сущего и его противоположностей, олицетворяя могущество созидательного разрушения. В физическом плане Мам представлял собой четырехфутового идола (3) из дерева, железа и ткани, обитавшего под стропилами кофрадии – дома, где собирались адепты его культа. Для проведения церемоний на Мама надевали вырезанную из дерева маску, шляпу, ботинки и закутывали в цветастые кашне. Потом подносили дары в виде табака, спиртного, ладана и одежды, одновременно обращая к нему свои молитвы, на которые он мог ответить или нет. Как узнал Натаниэль, в число пророков Мама входил и персонаж по имени Франциско Сохель – предок, по словам окружающих, основавший культ в его нынешнем виде, диктовавший ритуалы и собственноручно вырезавший из дерева маску божества. Брошенный по приказу правительства в тюрьму, Сохель якобы был спасен самим Мамом, который занял его место в камере, спокойно покуривая сигару. После смерти Сохель вознесся на небеса и стал богом дождевых облаков. Легенда гласила, что, когда в нем возникнет самая настоятельная необходимость, Франциско Сохель обязательно вернется на землю.

Проведя в Сантьяго Атитлан год, Тарн стал доверенным лицом Николаса Чивилью, самого продвинутого в деревне айкуна, то есть шамана. Когда наступила Священная неделя, Тарн помог выстирать в озере одежду Мама, приняв участие в соответствующем ритуале, и не когда-нибудь, а в полночь, когда, по всеобщему убеждению, больше всего сближаются два мира – подлунный и потусторонний, которым правят духи и боги. Некоторые имели обыкновение пить воду, в которой стиралась одежда божества, полагая, что она обладает целительной силой. Тарн помог разложить ее для просушки, но, когда пришло время читать молитвы, оказалось, что всех слишком уж разобрал хмель. «Мне казалось, что мы все можем просто попадать на землю и уснуть, но потом подумалось, что у меня, пожалуй, все же хватит сил довести дело до конца, – вспоминал Натаниэль, – поэтому я преклонил колени и на ломаной латыни прочел всю проповедь из католического молитвенника Николаса, сопровождая свои слова театральными жестами и размашисто осеняя себя крестом». Вскоре после этого, когда он днем работал у себя дома, к нему пришел крестьянин, переступил порог и присел на краешек стола. «Знаешь, многие в деревне считают тебя богом», – произнес гость.

Еще до приезда Натаниэля в Атитлане воцарилась атмосфера мессианства. Противостояние традиционных католиков и адептов культа Мама достигло критической точки. На местном уровне приняли законы, запрещавшие поклонение Максимону и облагавшие огромными штрафами тех, кто откажется подчиняться. Ситуация накалилась до такой степени, что Николас Чивилью, подбодрив себя порцией выпивки, послал президенту Гватемалы телеграмму с просьбой вмешаться и защитить свободу их вероисповедания. Клеймя Мама как порождение дьявола, несколько священников решили уничтожить идола – сначала попытались поджечь, потом выстрелили в него из ружья и, наконец, отрубили ему голову и похитили две из трех его деревянных масок – реликвий, якобы хранившихся в Атитлане со времен сотворения вселенной. В журнале «Тайм» вышла статья, живописующая, как эти святые отцы бежали с места преступления с головой бога и мачете «в трепетавших на ветру сутанах». После святотатственного богоубийства (4) атитланских крестьян охватило уныние. Их не отпускало чувство, что мир перевернулся вверх дном, что наступил конец света, что их ждет неминуемый божий суд.

Без конца задаваясь вопросом о том, удастся ли ему выяснить, куда девались украденные маски, Натаниэль, наведя в посольстве Франции кое-какие справки, узнал, что одна из них оказалась у французского священника, некоего отца Теста. Потом явился к нему с визитом, дабы убедить его пожертвовать артефакт одному из музеев Европы «во имя науки». Тот согласился, вероятно полагая, что лучший способ искоренить богохульство заключается как раз в том, чтобы сделать его предметом эмпирических исследований. Когда маска оказалась у него в руках, Тарн обнаружил, что ее изъели черви и лицо начало разлагаться. После чего отнес ее представителю Музея человека в Гватемале, который переправил реликвию в Париж, где ее дезинфицировали и отреставрировали (5). Некоторое время спустя Натаниэль уехал из Гватемалы и возвратился в Лондон. Маска осталась в Париже, вероятно, подглядывая и подслушивая во время показа «Безумных повелителей» в следующем году.

* * *

Упорно трудясь несколько лет в своем лондонском кабинете, Тарн выстрадал диссертацию на шестьсот страниц – по любым меркам слишком большую, подробно описав в ней свою экспедицию. В 1958 году выдержки из нее опубликовало одно из испаноязычных гватемальских изданий, озаглавив свой материал Los escándalos de Maximón («Скандалы Максимона») и поместив на обложку силуэт маски Мама, в качестве фона использовав психоделический узор, стилизованный под дерево. На вышедшем когда-то из-под резца скульптора лице читается огорчение: Мам закрыл глаза, будто собираясь с духом перед тем как сразиться с этим миром, но при этом сложил бантиком губы, открыв их достаточно, чтобы зажать в зубах жертвенную сигару. В конце 1970-х годов в Сантьяго Атитлан поселился молодой американец Мартин Пречтель, музыкант, ставший учеником Чивилью. По капризу случая у него оказался экземпляр этой книги. В один прекрасный день, придя к Пречтелю домой, шаман увидел ее обложку с изображением маски, возвращение которой сам же предрекал без малого тридцать лет. Вид маски возродил в его душе мечты о ее новом пришествии, которые тут же подхватили другие. Пречтель с Тарном никогда не встречался, о том, что в Париже маска оказалась благодаря Натаниэлю, понятия не имел, но американец от имени жителей деревни решил написать в упомянутый в книге Музей человека.

Примерно в это же время Натаниэль, со своей стороны, вступил с учреждением в полемику по поводу того, чтобы вернуть артефакт в Атитлан, попутно прорабатывая с хранителями и юристами вопрос о правовом статусе реликвии – из Атитлана хлынул поток писем и петиций, стремящихся убедить совет директоров музея, что маска была не подарена, а лишь предоставлена на время, поэтому ее обязательно надо вернуть. Достигнув соглашения, стороны назначили дату возврата реликвии на родину – 1 марта 1979 года. В честь этого знаменательного события в деревне организовали церемонию, с одной стороны, бюрократическую, с другой – шаманскую, устроив в этот день пир с песнями, танцами и речами, в котором приняли участие жители деревни, местные политики и представители музея. Натаниэль, в полном соответствии с привычкой выбирать для своих поездок самые сложные маршруты, решил ехать в Гватемалу вместе с женой Дженет на микроавтобусе из городка Нью-Хоуп в штате Пенсильвания и поэтому чуть было не опоздал.

По прошествии без малого тридцати лет вид Натаниэля изумил аборигенов. Пока он сидел во время церемонии на скамье, они постоянно подходили к нему, спрашивали, куда он пропал на целых двадцать семь лет – умер или просто уснул, и интересовались другими божествами Священного Мира. Дженет, сидевшая рядом с Натаниэлем, впоследствии сочинила на основе увиденного и услышанного стихотворение, описав в ней свои ощущения от того, что мужа прямо на ее глазах принимали за божество (6).

Как вспоминал потом сам Натаниэль, когда хранитель наконец вытащил из сумки сверток с маской, вокруг установилась атмосфера невероятной торжественности. Все стали креститься и целовать ее, даже не доставая из пузырчатой упаковки. А когда распаковали, Чивилью внимательно ее со всех сторон оглядел, словно меряясь с ней силой, прикурил сигарету и вставил ей в рот. Потом провозгласил маску действительно древней, добавил, что ей, видимо, довелось голодать, взял ее на руки, будто младенца, и стал протирать смоченной в горячительном напитке тряпочкой, глядя, как спиртное затекает в морщины на ее лице. Когда маску водрузили на туловище Мама и божество предстало перед собравшимися во всей своей красе, грянула музыка. Чивилью пустился в пляс, упал на колени и стал молиться, в то время как Тарн, никогда не слывший любителем танцев, с удивлением обнаружил, что тоже дрыгает ногами. Поклонники культа считали, что с возвращением маски мир может начать новый отсчет. В своих «Скандалах» Тарн писал: «И все последующие дни к нам украдкой, бочком, незаметно (7), по одному и по несколько человек подходили люди: неужели бог мира опять среди нас? А когда отходили, на их губах играли улыбки».

По словам Натаниэля, только в этот момент до него действительно стал доходить смысл «божественной истории», след которой тянулся за ним с прошлого приезда в деревню. Чивилью и другие аборигены считали его воплощением Франциско Сохеля (8), или Апласа, как его называли на языке цутухили – шамана, политического радикала и отца-основателя их религии, который должен вернуться в годину народных волнений. Принимая участие в ритуале стирки одежды бога и спонтанно читая проповедь, Тарн не отдавал себе отчета в том, что все это действо происходило в том самом доме, где, по всеобщему убеждению, жил Сохель. После смерти Франциск стал нувалом, то есть ангелом дождя (9) – могущественным божеством, ответственным за громы, молнии и бури. Ангелы дождя живут на стыке неба и земли, на верхушках самых высоких деревьев, используя их в качестве своей канцелярии или тронного зала. Другие антропологи, приезжавшие в Атитлан уже после Тарна, пересказывали свои легенды – что Сохелю никогда не надо было питаться, что в его распоряжении имелись книги со словами-талисманами, которые ему даже не надо было читать, потому как он и так знал, что в них говорится. Одна из них гласила, что когда Сохеля распяли, он прямо с креста вызвал дождь и град, сопроводив их сотнями корзин с тропическими фруктами, дабы все поняли – он не умер. Его порезали на мелкие куски, посыпали солью и полили лимонным соком, но он все равно воскрес, потом то и дело являясь правительственным чиновникам. Насылая на землю ливень, сам он никогда не промокал. Незадолго до возвращения маски пошли рассказы о том, как Натаниэль вошел в пылающий костер, вытащил из него маску и вышел, ничуть не пострадав. «Многие деревенские айкуна были немного чудные, если не сказать с большим приветом, – со смехом вспоминал Натаниэль. – Странная публика. Зачастую молчали. Но так они тебя выбирают, эти потусторонние силы, что бы они собой ни представляли». Поговаривали, что, являясь жителям деревни, небожитель Франциско Сохель с большой неохотой называл свое имя, а если и делал это, то настойчиво требовал его не запоминать. Тарн хоть и не понимал языка цутухили, но произнести его все же мог. Если не считать церемонии стирки священных одежд, за Николасом Чивилью Тарн повсюду следовал молча, и на фоне этой неразговорчивости окружающие еще больше видели в нем ангела дождя. К тому же желтое солнце на его штанах многие трактовали как знак: выбирая этот символ, Тарн даже не догадывался, что Мама, помимо прочего, знали как «Старое Солнце». Существовал миф о космическом обновлении, в рамках которого считалось, что Мам, выступая в роли повелителя последних пяти дней календаря майя, движется по небу с запада на восток в поисках Молодого Солнца.

По возвращении маски на родину шаман Николас Чивилью предсказал, что для него настал час покинуть эту землю (10). На тот момент, когда ему было уже лет восемьдесят пять, он выглядел так, будто уже переселился в другой, загробный, мир. Шаман стоял у окна дома, в котором во время своего второго приезда жил Тарн, и молча взирал на мир. «У него постоянно менялось настроение, – писал Тарн в своих «Скандалах», – его без конца посещали видения, он сражался с демонами, видимыми только ему одному, и изрекал пророчества… Собаки, радио, телеграфные столбы: все, казалось, говорило с ним либо его устами». Через несколько месяцев после отъезда из Гватемалы, в апреле 1980 года, Тарн получил от Мартина Пречтеля письмо, в котором тот извещал его о смерти Чивилью. По словам американца, Чивилью запомнил Тарна как Сохеля и всегда держал над алтарем его фотографию. «На поминках все без конца ждали, что вот-вот явитесь вы и Дженет: в какой-то момент мне самому чертовски захотелось, чтобы так и произошло, – писал Пречтель, – на миг меня охватила мучительная боль, с которой я не знал, как справиться».

В Атитлане существует легенда о том, как для Мама выбирали дерево, которую Тарн пересказывает в своих «Скандалах». Подойдя к одиннадцати деревьям, включая кипарис, гуаву, орнильо и сосну, старейшины спросили, согласны ли они пожертвовать своим телом, но те все отказались. Каждое из них объяснило, что без остатка посвятило себя какому-то другому делу – одно сияло в ночи, пылая в костре, другое шло на изготовление кроватей, из третьего делали музыкальные инструменты. В изложении Хуана Айкота, поведавшего эту историю, они наткнулись на цайтель, то есть коралловое дерево, но у него оказалась «скверная, неприглядная и мягкая древесина», примерно как у бальсы. Обойдя его стороной, они заговорили с гладкой ольхой, которая росла неподалеку. «И вдруг услышали, что коралловое дерево тяжело дышит: ему так хотелось с ними поговорить, что у него из груди чуть не выпрыгивало сердце». Ольха не позволила старейшинам себя срубать, но кипарисовое дерево, в ботанической науке известное как Erythrina corallodendron, буквально горело желанием принести себя в жертву. «Ты что, богоизбранное?» – спросили старейшины в изложении другого деревенского крестьянина. Согласно одной из версий, в этом самом дереве прятался Мам. «Он сам из него выглядывал. Кое-как обтесав дерево, Мама вытащили из него целиком». По словам же Айкота, с каждым ударом мачете дерево кричало: «Ай! Ой! Эй! Ох! Ух! Ай! Эй!» (11) «Ты что, все чувствуешь?» – спросили старейшины. Закончив, они установили идола прямо и сказали: «Как же здорово он выглядит, этот человек, сотворенный из боли».

Я задала Натаниэлю вопрос о том, откуда взялась мысль, что деревянная маска Мама в буквальном смысле похожа на Сохеля и, следовательно, на него самого, о чем, как мне казалось, было написано в его книге. Тарн лишь засмеялся, покачал головой и ответил: «Думаю, тебе показалось, там ничего такого нет». В отеле у меня был собственный, лохматившийся обилием закладок экземпляр «Скандалов». Я внимательно его просмотрела, проштудировала свои заметки, но так и не нашла места, в котором говорилось, что маска похожа на Натаниэля. Однако чуть позже он и сам подтвердил, что нечто похожее где-то действительно было, хотя где именно, тоже сказать не смог. «Впрочем, не исключено, что нам с тобой это просто приснилось», – добавил он. Идея прижилась и осталась на плаву: процесс мифотворчества в режиме реального времени.

* * *

В Фесе я не раз и не два замечала, что посетители за соседними столиками прислушивались к нашим необычным разговорам, пытаясь вычислить, кто мы такие и каким образом там оказались. Тогда мы стали выдавать себя за дедушку и внучку, каждое утро прогуливаясь по лабиринту старого города мимо прилавков со старинными коврами, горами нута и специй; мимо мясников, потрясавших в воздухе требухой; а потом направлялись дальше по маршруту, прозванному нами Улицей улиток, где эти моллюски булькали в котлах готовящегося супа. Проложив по всему земному шару тропинки для этнографов, европейские военные офицеры и империалисты заодно открыли ворота персонажам, в которых теперь превратились мы, иными словами, туристам. Мы бродили в поисках средневековых мечетей и музеев ремесел, без конца попивая мятный чай. Вволю поторговавшись, мы купили два одеяла из верблюжьей шерсти, большое и поменьше. И пять вечеров подряд усаживались на террасе одного и того же кафе, где Тарн излагал следующую часть своей истории – с видом Шехерезады из «Тысячи и одной ночи», если бы та вдруг сделалась антропологом.

Как-то раз мы заметили двух американок из нашего отеля, которые сидели неподалеку от нас, навострив уши и чем-то напоминая героинь романов Пола Боулза. «Могу я задать вам вопрос? – отважилась одна из них спросить Натаниэля. – Кто вы?» От прямого ответа Натаниэль ушел, будто давно поднаторел в этом деле, так и не назвав своего имени.

За несколько десятилетий до этого Натаниэль, на тот момент живший двойной жизнью антрополога и поэта, решил отойти от академической науки изучения человека и отказался от преподавания в Лондонском университете, чтобы полностью посвятить себя стихотворчеству. Эту дилемму, преследующую его всю жизнь, он описывает как борьбу двух ангелов: ангела Созидания и ангела Летописи. Если первого можно по праву назвать независимым, то второму, чтобы делать свою работу, обязательно нужны «доноры информации». Из них двоих более жалкое существование выпало на долю ангела Летописи, ведь ученые очень часто попадают в ловушку своих собственных эмпирических данных, которые только мутят воду. Мы говорили о том, что ангел Летописи, вынужденный полемизировать с пантеоном антропологов (13), возвысившихся до ранга богов, должно быть, стал большим скрягой.

Одним из первых из них можно считать Николая Николаевича Миклухо-Маклая, русского ученого, изучавшего морские губки, а потом задействовавшего свой микроскоп для сравнительного анализа человеческого мозга. Высадившись в 1871 году на побережье Папуа – Новой Гвинеи, где жители залива Астролябии приняли его за небесное божество, он прожил там три года. «Они спрашивали меня о звездах, – писал в своих дневниках Миклухо-Маклай, – пытаясь понять, на какой из них живу я». Считалось, что он мог воспламенить воду и одним своим взглядом исцелить травму или болезнь. Ученого просили положить конец непрекращающимся проливным дождям. После того как его признали божеством, любые его поступки и слова лишь еще больше укрепляли эту уверенность, сообщал он. Само слово Маклай, или в местном варианте магарай, на меланезийском наречии стало означать божество, в этом качестве его использовали по меньшей мере до 1950-х годов.

В 1909 году, за несколько десятилетий до того, как на сцену вышел Макартур, немецкого врача и этнографа Макса Мошковски папуасы возвели в ранг божества по имени Мансерен Мангунди, возвестившего о ниспровержении всех существующих структур власти и воскрешении из мертвых. Больше шестидесяти лет спустя, в 1970-х годах, в экспедицию на расположенные неподалеку острова Луизиада отправилась Мария Леповски, позже сообщавшая, что ее там посчитали сверхъестественным существом, воскресшим предком, распространявшим вокруг белое сияние. Дженис Бодди, изучавшую на севере Судана культ зар, по ошибке приняли за хаваяйю зар – могущественного, боготворимого духа давно умершего европейца. Как-то раз она здорово напугала женщину из деревни, в которой работала, но когда та увидела у нее на ногах сандалии от Доктора Шолла [13] и поняла, что у гостьи не копыта, а самые обычные пальцы, ее разобрал смех. «У этой хаваяйи человеческие ноги! А я уж приняла ее за зара!» Бодди было неприятно ни с того ни с сего превратиться в объект собственных исследований, будто она столкнулась со своим божественным, духовным двойником. «Вся эта история с анализом и обретением знаний о местной жизни начинает бросать в дрожь, а предпринятое начинание по изучению здешней человеческой натуры теряет всякий смысл», – написал антрополог Майкл Тауссиг, увидев, что представитель народа куна вырезал похожую на него статуэтку. И ангел Летописи забился куда-то в угол.

Вскоре после публикации мной в «Лондонском книжном обозрении» отрывка о принце Филиппе и сообщения от Тарна, мне по электронной почте пришло еще одно письмо, на этот раз от Мэттью Бейлиса, автора книги «Человек, принадлежащий госпоже королеве».

В окончательный вариант моей работы не вошло несколько моментов, которые, как мне кажется, могут представлять интерес для вашей книги… И в первую очередь моя поездка на остров Танна, где меня превратили в божество (14).

По словам Бейлиса, он отмечал «повсеместное странное отношение к себе со стороны островитян», которые засыпали его вопросами, от которых веяло большими ожиданиями. Но это явление он объяснял «попросту своим положением чужака, якобы связанного с принцем Филиппом из-за лежавших в его сумке писем». В его груди возникло тревожное чувство чрезмерной причастности к происходящему; у него в книге есть эпизод о том, как он осознал, что ведет по ночам двойную жизнь, являясь аборигенам во сне. В своем письме Бейлис рассказывал, что после отъезда с Танны списался с неким миссионером, сообщившим, что в самых глухих деревнях стали рассказывать легенды о «высоком человеке, прибывшем от Филиппа». Маленькая девочка, которую в честь него назвали Масью, с каждым днем все больше прибавляла в росте. Бейлис писал мне, что хоть и не стал «до конца богом», но все же перерос «так называемого “запретного человека” – священное, опасное существо, занимающее промежуточное положение между живыми и мертвыми». В случае с обоготворяемыми антропологами, головокружительные божественные высоты, на которые их возносят, зачастую представляют собой разительный контраст с подлинной реальностью экспедиций, таящих в себе множество опасностей. Такие этнографы, как Миклухо-Маклай, не раз жаловались на свои тревоги и страх, на бессонницу и хроническое недосыпание, на невероятную скуку, когда им днями приходилось смотреть на неподвижное тропическое море, на беззащитность перед насекомыми. Докторант Чикагского университета Роберт Персон, учившийся вместе с научным руководителем Тарна Робертом Редфилдом, умер от малярии в возрасте двадцати девяти лет, изучая в Белуджистане народ марри в начале 1950-х годов. Сообщалось, что его могила превратилась в храм, к которому туземцы совершали паломничества, принося жертвы, так что этот антрополог продолжил исследования даже после смерти.

В самой глухомани на западе Бразилии бывший преподаватель Тарна Леви-Стросс чувствовал себя невероятно одиноко и впал в жесточайшую депрессию, когда жил среди народа намбиквара, отнюдь не выражавшего восторгов по поводу его присутствия. Когда смертная скука экспедиции, помноженная на бремя научных ожиданий и амбиций, чуть не свела его с ума, он решил посвятить себя обоготворению императора Августа – стал писать пьесу «Апофеоз Августа» (15) на обратной стороне своих путевых заметок, в 1955 году вышедших в виде его «Печальных тропиков», ставших классикой жанра. В одной из сцен Август оказывается один на один со свирепым орлом – птицей, которая, выпустив когти, возносила на своей спине на небеса римских императоров:

Недоверчивому Августу орел объяснил, что божественная натура, которую он вот-вот собирался приобрести, ровно в том и заключается, чтобы больше никогда не испытывать чувства отвращения, переполняющего его в ипостаси человека. И понять, что ему довелось стать богом, Августу помогло не лучезарное ощущение могущества творить чудеса, но способность терпеть близкое присутствие творения дикой природы, не испытывая при этом неприязни, мириться с его вонью и экскрементами, которыми оно его облепило. Гниль, разложение и органические выделения показались ему хорошо знакомыми.

Как пишет Леви-Стросс, это озаряло божественное начало лучом надежды: теперь Август мог спать на голой земле, не обращая внимания на совокуплявшихся у него на шее бабочек. Предполагалось, что божественная натура создает некий буфер, ограждающий от окружающего мира, что-то вроде костюма биологической защиты. Но для Натаниэля сама мысль о том, что он может воплощать в себе то или иное божество, входила в противоречие с жизненным опытом повседневных трудов в этом мире с его царапинами, тумаками и постоянными ссорами. Когда мы однажды завтракали в Фесе, он посыпал сваренное вкрутую яйцо сахаром, спутав его с солью. У него садилось зрение и немели пальцы рук и ног. Мы завели разговор об Ином, когда Иной – это кто угодно, но только не ты сам. Порой щит между собой и неизмеримостью окружающего мира с лавиной его деталей и бед бывает крепче, чем в другие разы. Что может значить обретение божественности для человека, склонного к депрессиям и подавленному настроению? Да и может ли вообще этот путь привести к трансцендентности как таковой?

Натаниэль всю жизнь хотел провести антропологическое исследование самого себя (16), проявив тот же подход, что и к изучению незнакомого племени. Главную трудность на этом пути, по его собственным словам, он видел в том, что общество всегда стремится вписать личность в определенную человеческую идентичность, включая национальную, расовую и религиозную принадлежность, равно как и род занятий, назвав его одним-единственным именем. Он рассказывал мне, как посвященная ему страница в «Википедии» стала для него настоящим тираном. Но факт неожиданного превращения в бога лишь подтверждает догадку Тарна о том, что «я» никогда нельзя полностью связать, запихнуть в аккуратную оболочку и превратить в единую сущность, которой оно, по нашему мнению, является. Своего божественного двойника обоготворенный антрополог может встретить на улице, в поле, на бумажной или электронной странице. В 1970 году Тарн опубликовал стихотворение об ангелах Созидания и Летописи (12), описав в нем поле, на котором они сошлись в бою. Оно состояло из фрагментов молитв, которые Николас Чивилью возносил самому Натаниэлю в Атитлане. Он просто перевел слова Чивилью, но звучали они как его собственные, в которые он включил рефрен о том, как непреднамеренно стал богом.

Я один, я человек, человек, который живет едой и питьем,

Я не бог (17) и не ангел пред ликом мира и земли,

Наверное, это вы, ангелы божьи, держите меня в этих долинах и горах,

Не выпуская из рук у своих ног…

Когда я позже просматривала собственные путевые заметки о наших поездках, мне тоже пришлось примирять этих ангелов.

В Атитлане царило убеждение, что Мам переправлял умерших в загробную жизнь, направляясь на восток к солнцу, хотя и не приближаясь к нему на расстояние христианских небес – чрезмерная близость к дневному светилу представлялась абсурдной, потому как «души поджарились бы». Хотя назвать точную дату рождения этого бога не представляется возможным, многие считают, что в своем нынешнем виде Мам появился на свет в 1524 году, когда после испанского вторжения в Атитлан земля умерла. Наряду с другими формами Мам выступал и в ипостаси Дона Педро (18), вознесенного в ранг бога Педро де Альварадо, командовавшего испанскими войсками в Гватемале. Этого белокурого, рыжебородого офицера, приобретшего дурную славу из-за горячего нрава и необузданной жестокости по отношению к коренному населению Мексики на посту заместителя главнокомандующего Эрнана Кортеса, ацтеки прозвали именем своего солнечного бога Тонатиу. В Атитлане этот конкистадор объединился с врагами цутухили, живущим по соседству народом какчикели, и принудил цутухили сдаться. Легенда гласила, что в эпоху этих завоеваний Франциско Сохель еще жил и вполне мог помнить древние царства народа майя. Переняв жестокость Альварадо, Мам превратился в вихрь силы завоевателей. Свое разрушительное могущество бог направлял на восстановление порядка перед лицом неописуемых потерь, чтобы затем отстроить все заново. В окрестностях озера Атитлан были убиты тысячи крестьян майя, их древние столицы сравняли с землей, стали быстро распространяться болезни. Однако в целом народ цутухили избежал тех жутких опустошений, которые постигли его соседей. После завоевательного похода пришел черед католических миссионеров, монахов нищенствующих орденов, которым дай только поспорить. К ним относился и Диего де Ланда, упоминавший Мама в своем докладе в 1566 году. Одна из легенд гласит, что сразу по прибытии священники сообщили старым каменным идолам, что теперь им придется сменить работу и стать santos, иными словами, святыми, приобретя с этой целью новый облик, на этот раз в дереве. Так что Мам внес личный вклад в укрепление могущества христианства. Его называют Максимоном, но также знают как Сан Симона или Симона Петра, который хранит у себя в кармане ключи от рая. А как парень ловкий, Мам также выступает в образе Иуды Искариота, продавшего Иисуса за тридцать сребреников. Это предатель, запустивший процессы, закончившиеся распятием, – но при этом человек, который помог Христу пережить уготованные судьбой испытания. В канве событий Нового Завета Мам выступает в роли двойственного, переходного персонажа; в Атитлане его идол главенствует на пасхальных процессиях, воплощая собой могущество смерти, за которой неизбежно следует возрождение.

Таким вот образом, благодаря способности адаптироваться, обходить рамки и переходить в другую форму мифы обретают бессмертие. Они отказываются костенеть и умирать. Для народа цутухили Мам, этот древний бог-прародитель, существовавший еще в доколумбову эпоху, стал могущественным союзником, помогающим противостоять угнетателям сначала в образе конкистадоров и миссионеров, а потом и гватемальской армии, опиравшейся на американскую военную силу. В 1954 году, когда Натаниэль после своей первой экспедиции уехал из Атитлана, в результате государственного переворота, организованного ЦРУ с санкции президента Эйзенхауэра, демократически избранное левое правительство Гватемалы было свергнуто и в стране установилась военная диктатура. А к моменту второго пришествия Тарна остров во многих отношениях преобразился: правительство отняло у крестьян исконные земли их предков и тем самым обрекло на нищету, при том что население страны демонстрировало экспоненциальный рост. Получили развитие промышленность и туризм, хлынула новая волна протестантских миссионеров, проповедовавших спасение души, превознося его над общественными узами. Параллельно с этим между военными и партизанами, отстаивавшими идеалы справедливости, разгорелся конфликт, мгновенно обернувшийся спиралью жуткого насилия.

Вскоре после смерти Чивилью в 1980 году гражданская война (19), бушевавшая по всей стране, безжалостной лавиной обрушилась на столицу Сантьяго Атитлан. В окрестностях города встали лагерем две армии, после чего солдаты стали устраивать гонения на представителей народа цутухили, подозревая их в подрывной деятельности. За последующие десять лет тысячи крестьян были казнены, подвергнуты пыткам и пропали без вести. Женщин насиловали, их дома солдаты грабили подчистую. Армия приступила к реализации плана террора, дабы «сдержать бунтарские настроения», тут же обернувшегося этнической чисткой народа майя и искоренением образа жизни туземного населения. Его представителей повсеместно насильно забирали в армию, пригоняя по ночам грузовики, увозившие мальчишек вплоть до тринадцатилетнего возраста, которым была уготована участь пушечного мяса. Ходил слух, что некий таинственный спаситель подсовывал вербовщикам вместо живых ребятишек их фотографии, дабы те отправляли воевать бездушные изображения, а мальчишек укрывал в безопасном месте. Этим спасителем был не кто иной, как Франциско Сохель.

1 декабря 1990 года в знак протеста против притеснений со стороны военных с белыми нейлоновыми знаменами в руках собралась многотысячная безоружная толпа. Открыв по ней огонь, солдаты убили одиннадцать человек. Этот инцидент спровоцировал гнев всей мировой общественности, после чего обе армии перенесли свои лагеря. За несколько недель до этого солдаты ворвались в храм сторонников культа Мама в Сантьяго Атитлане и казнили одного из шаманов, сидевшего рядом с богом. Прошел слух, что нос Мама от выстрела разлетелся вдребезги, но тут же отрос опять, а армия в отместку понесла тяжелые потери.

На фоне этого геноцида Мам стал силой, сплачивавшей людей перед лицом жесточайших страданий. Позже Сохеля и других ангелов дождя запомнили как активных участников сопротивления, вызывавших бури, дабы помешать успеху военных операций, насылавших на солдатскую еду червей и ломающих затворы огнестрельного оружия так, чтобы заклинивали патроны. Три окружавших Сантьяго Атитлан вулкана еще теснее сгрудились, прикрывая собой крестьян, будто щитом.

* * *

С первыми рассветными лучами мы покинули Фес, в последний раз прошли по Улице улиток, глядя, как торговцы выкладывают свой товар, и отправились в Марракеш. Мы заранее решили добраться туда по живописной дороге в Атласских горах, потратив на это одиннадцать часов. (А позже долго спорили, кому из нас двоих пришла в голову эта мысль.) Пейзаж за окном все хорошел, но мы замечали его все меньше и меньше, ударившись в спор о природе веры. Начало положил Натаниэль, заявив, что в мире по большому счету есть две категории людей – одни верят в ту или иную трансцендентную, божественную силу, другие нет. Однако я в этом до конца не уверена. В его изложении вопрос напоминает мне выключатель, с помощью которого можно то зажечь свет в нашем мозгу, то его потушить. Вполне возможно, что вера, представляя собой доведенное до абсолюта состояние ума, в равной степени представляет собой и совокупность взаимоотношений между людьми. Может оказаться так, что вместо небес в непостижимой вышине над нашими головами, точного местонахождения которых не знает ни одна живая душа, трансцендентность окружает нас со всех сторон, и при необходимости мы всегда можем ухватиться за святость, которая у нас всегда под рукой. А что еще в конечном счете может означать вера людей в Него?

Какие мифы и легенды ни сопровождали бы Натаниэля, он никогда не превращался в «религию», как другие случайные боги. В Сантьяго Атитлан приезжали и другие иностранцы, которых местные жители принимали за Франциско Сохеля. Вполне возможно, что для Тарна божественность значит гораздо больше, чем для любого другого в Атитлане, еще больше усиливая внутреннее противоречие между желанием жить вечно и стремлением покончить с земным существованием, характерное для каждого из нас. «Я довольно быстро приобрел привычку искать вечную сторону предметов и явлений», – написал он в 1964 году на первой странице своего первого сборника стихов под названием «Старый дикарь Юный город». Образовавшийся вокруг него кокон божественности, по всей видимости, исчез после смерти Николаса Чивилью и гибели многих других знакомых ему жителей острова в горниле гражданской войны. Но на какое-то время вся сила Натаниэля, которую в нем видела в том числе и я, – доброта и неустрашимый дух, юмор и эрудиция, физическая наружность, знание многих языков и знакомства по всему миру, – проявила себя в астральной плоскости Атитлана ради благого дела. Его обожествление стало средством восстановления справедливого порядка вещей в уголке земли, который снова и снова нес тяжелые потери – и в определенном смысле это средство сработало. Маска Мама вернулась в деревню. И с божком, вырезанным из кораллового дерева и оставшимся в Сантьяго Атитлане, как по расписанию, на горизонте будут появляться дождевые облака, зреть хорошие урожаи, и вся вселенная продолжит работать как часы.

В последнее утро перед отъездом Натаниэля из Марокко хлынул ливень, вполне уместный для бывшего бога дождя. За те несколько дней, которые потребовались Господу, чтобы сотворить мир, мы прошли только по одному из его лабиринтов. Еще совсем недавно мне хотелось устроить ему дневную экскурсию по окружавшим меня достопримечательностям Марракеша, но лужи, каждая из которых напоминала океан, и скользкие улочки таили в себе немало коварства для человека, давно разменявшего девятый десяток. Я отвезла его в аэропорт – взлетно-посадочную полосу непреднамеренной божественности – и с грустью смотрела вслед. Если мир, в котором мы живем, и лишен чар, то больше всего на свете это относится к флюоресцирующему сиянию терминала аэропорта, соответствующего наивысшему уровню безопасности. В то же время чары мы обнаруживаем друг в дружке, причем порой самым неожиданным образом. Мы племя, которое Тарн называет «животными, появившимся относительно недавно» (21), на земных подмостках мы исчезающий вид. И в этом коротком коридоре нам, чтобы жить, попросту не обойтись без ощущения вечности. Когда Натаниэль повернулся, чтобы уйти, я увидела, как от одеяла из верблюжьей шерсти отяжелел его рюкзак. Я и сейчас будто наяву вижу ангелов Созидания и Летописи, по одному на каждом его плече. Его самолет взмыл ввысь на седьмой день. Он улетел, а я решила отдохнуть.

II. Рвущаяся бахрома религии

A – Август, вернувшийся домой в урне.

B – Беквит, которого сожгла температура.

C – Карден, умерший в Гуджарате.

D – Диксон, которого никто не забыл.

E – Эрл Чарльз Корнуоллис, погребенный в Гхазипуре.

H – Хенкель, оплакиваемый в Джессоре.

J – Джон Джейкоб, бившийся и метавшийся в конвульсиях.

M – Максвелл, убитый в стычке.

N – Николсон, получивший смертельную пулю в бою.

O – Аутрам, чье имя мяукала кошка.

P – Поул, истосковавшийся по сигаре.

R – Ревелл, погибший в Бихаре.

T – Тейлор, которого нельзя было спасти.

W – Уоллес, скучающий в могиле.

6. Мистический зародыш

Далеко-далеко от родных краев на холме сложил голову англичанин. Этот человек с опаленным солнцем лицом, наряду со множеством других солдат, воевал в полку Ост-Индской компании, который в феврале 1809 года попытался захватить Траванкорское княжество на самой южной оконечности Индийского субконтинента. Звали его Поул, Пауэлл, а может, и Пул; поскольку в официальных сводках погибших англичан его не было, считалось, что он дезертировал. Смертельно раненный во время неожиданной атаки в ущелье Арамбули, Поул, едва держась на ногах, покинул поле боя, после чего его нашли шанары – тамильская каста, выращивавшая пальмировые пальмы и получавшая из них сахар, – и попытались переправить в безопасное место. Потом из поколения в поколение из уст в уста передавалась легенда о том, что после смерти Поула, умершего у них на руках, его сожгли под бенгальской смоковницей в окрестностях городка Тинневелли, перед этим обыскав его скудные пожитки и обнаружив в них бренди и сигару.

Через тридцать лет в Тинневелли приехал молодой англиканский миссионер Роберт Колдуэлл. Вскоре после приезда он обратил внимание на странный феномен. В деревне Илламулли шанары воздвигли храм, в одной версии называвшийся Поул Петтай, в другой Пулипеттай, и поклонялись в нем некоему капитану Поулу. В своей работе «Тинневелльские шанары: вкратце об их особенностях, религии и морали», опубликованной в 1849 году, как и в ряде последующих депеш, Колдуэлл сообщал, что англичанина возвели в ранг демона. «Обычный индийский демон предпочел бы кровь, но этому английскому офицеру приносили в жертву сигары и горячительные напитки», – отмечал миссионер, указывая, что порой они дополнялись цыплятами и редкой в тех краях говядиной. В одном из сообщений, датированном 1876 годом, незадолго до того как его преподобие рукоположили в сан епископа Тенневелльского, Колдуэлл рассказывал, что «эти деревенские простаки» воздвигли у алтаря Поула несколько обелисков, полагая, что капитан ходит по воздуху, никогда не касаясь ногами земли. Эти обелиски служили духу местом отдохновения, в котором он мог устроиться, чтобы понаблюдать за танцами в его честь и «с ухмылкой дьявольского удовлетворения посмотреть, как ему в жертву будут приносить птиц… комично подпрыгивающих и хлопающих крыльями в предсмертной агонии!» Слова епископа звучат так, будто при виде этой картины его все больше охватывало чувство голода.

Илламулли «издревле был языческим городом», жаловался другой священнослужитель, преподобный Томан Рэгланд, в письме, отправленном из Тинневелли в 1846 году. «Больше всего там боялись некоего Пули Сахиба, злобного существа, которое обязательно надо было умасливать подношениями в виде барашков, арака [14] и сигар, – сообщал он. – И кем в вашем представлении может быть этот загадочный персонаж? Вы удивитесь ничуть не меньше меня, узнав, что это не кто иной, как дух английского офицера по имени Поул, Пауэлл или что-то в этом роде». Считалось, что Пули Сахиб виноват во всех болезнях и смертях жителей деревни – так божество мстит за собственную мученическую гибель. «Когда человек проходил мимо его могилы, сама по себе у него голова заболеть не могла – в этом обязательно был виноват дух англичанина», – писал святой отец. Один шанарский поэт написал гимн, воспевая в нем могущество Поула, его умение насылать на человека безумие и выкашивать скот стадами. В нем даже рассказывается о том, как жена офицера – «вторая Андромаха» – пыталась «отговорить его от участия в том роковом бою». В самом начале автор взывал к Деве Марии, а то, что следовало потом, «представляло собой невыносимую смесь различных фрагментов нашего собственного, благородного вероисповедания!» – восклицал Рэгланд. «Увы, но о смерти и воскрешении нашего благословенного Господа и Спасителя… говорилось в обрамлении богомерзких ритуалов поклонения дьяволу». Нам никогда не узнать, побывал Поул на кресте или нет, ведь передавать содержание богохульного гимна Рэгланд напрочь отказался.

Подобно Рэгланду Колдуэлл приехал в Тинневелли спасать души, хотя сама по себе эта задача порой повергала его в отчаяние. («В ответ на каждый аргумент они только и знай что бормочут: “А кто видел ваши небеса? А кто видел ваш ад?”») В одном из сообщений, датированном 1886 годом, он писал, что ни за что не стал бы упоминать капитана Поула и не уделял бы времени подобному идолопоклонничеству, если бы не одна «недавняя нечестивая история». По его словам, некий английский путешественник по возвращении из колоний выступил перед Парламентом с речью. «В своей тираде, направленной против британского правления в Индии» он утверждал, что «поклонение этому офицеру как дьяволу демонстрировало тот ужас, с которым туземцы относятся к англичанам». В глазах этого безымянного бунтаря, выступавшего с антиимпериалистических позиций, возведение британского офицера в ранг божества свидетельствовало о повседневных ужасах колониальной жизни и доказывало тот факт, что колониализм по сути своей был настолько бесчеловечен, что порабощенные народы могли считать его порождением сверхъестественных сил. Но вот преподобный Колдуэлл подобную критику отнюдь не одобрял. «В действительности, – писал он, – окрестными жителями двигали не антипатия или ужас, а сожаления по поводу печального конца человека, умершего в какой-то глухомани вдали от друзей».

* * *

В том же году, когда капитан Поул сложил голову в Траванкоре, в Сируре, военном лагере неподалеку от Пуны, умер некий полковник Уильям Уоллес (2). Его похоронили под ребристой колонной высотой пятнадцать футов и сочинили эпитафию, превозносившую до небес его «пылкое великодушие и честность», а также «ревностное рвение в государственных делах». Когда через десять лет после его смерти Ост-Индская компания отправила в Сирур своего меланхоличного представителя Джона Ховисона, тот обнаружил, что эта военная база, когда-то служившая местом сбора для сорока тысяч британских военных и местных солдат, превратилась в город-призрак. Войска ушли дальше, а немногочисленное индусское население осталось жить среди развалин солдатских столовых и заросшего травой теннисного корта, где по ночам в поисках добычи рыскали шакалы. Вскоре скучная колониальная жизнь, гнетущий климат и бессонные ночи борьбы с надоедливыми комарами стали Ховисона раздражать. В 1825 году он записал в своем путевом дневнике, что хотел бы разделить «судьбу семи отроков Эфесских», замурованных в холодной пещере и проспавших там три сотни лет. Дабы как-то убить время, Ховисон подолгу гулял и представлял, как по этим же улочкам когда-то маршировали воинские подразделения. Миновав ряды заброшенных домов, он выходил к небольшому бесприютному, выбеленному солнцем кладбищу Сирура. По словам Джона, оно отчаянно нуждалось в тенистых деревьях и «священном влиянии церкви». Но что еще хуже, содержало в себе элемент, «оскорбляющий чувства британцев».

У заброшенной могилы Уильяма Уоллеса дал ростки некий культ. Дважды в неделю жители брошенного городка складывали на ней свои подношения в виде кокосовых орехов, риса и сладостей, желая продемонстрировать бхакти: на санскрите этот термин означает преданную любовь и божественное участие. При этом жгли ладан и забивали козлов, принося их в жертву покойному офицеру, которому поклонялись как Сату Пуруше, то есть «Священному мужчине». Многие утверждали, что Уоллес может исцелять болезни и бесплодие; новобрачные приходили на кладбище прикоснуться к его памятнику. Поговаривали, что Сат Пуруша обладает даром предвидения – из могилы время от времени доносился голос, озвучивавший пророчества. В полнолуние полковник, застегнув на все пуговицы свой белый мундир, разгуливал среди казарм. Ховисон отмечал, что его бывшие сипаи, то есть солдаты из числа индусов, взяли в привычку выстраиваться в боевой строй и брать на караул, когда по их расчетам перед ними должно было пройти божество. В 1883 году, когда крестьяне стали скупиться на дары, Уоллес Сахиб в виде предупреждения наслал мор, от которого погибли триста кошек. Историк Хью Джордж Роулисон отмечал, что вскоре в Сируре умер от холеры американский миссионер, прилагавший значительные усилия для борьбы с идолопоклонничеством, «что, вполне естественно, в огромной степени укрепило посмертную репутацию Уоллеса».

Случаи такого рода совсем не обязательно считать «чудесами» – событиями, отменяющими «неизменные законы природы либо выходящими за их рамки», – объяснял в своей работе «Азиатские этюды» сэр Альфред Лайолл, верховный комиссар провинции Ауд. «Потому как в Индии подобного рода законы никогда не утверждались (3) раз и навсегда». Все время своего пребывания в регионе, от появления Ост-Индской компании в начале XVI века и до обретения Индией независимости в 1947 году, британские империалисты пытались превратить этот буйный, заколдованный субконтинент в прибыльную территорию с четко налаженным управлением. Но, выполняя свои бюрократические обязанности, колониалисты то и дело попадали в ловушку духовных наклонностей своих подданных. Когда британцы воздвигли в Бомбее в свою собственную честь первую статую Ричарда, 1-го маркиза Уэлсли, некий наблюдатель недовольно жаловался, что эти «простаки-маратхи» решили, будто Ост-Индская компания «в своей милости импортировала им для поклонения английского бога». К памятнику стекались паломники, совершали ритуалы, то есть пуджа, и приносили клятвы у пьедестала с мраморным Уэлсли, который сидел на постаменте и читал книгу, положив ее на голову утомленному слону.

Совсем неподалеку от него аналогичного почтения, явно чрезмерного, удостоился и Чарльз Корнуоллис, преемник Уэлсли на посту генерал-губернатора (4). Известный своей капитуляцией во времена Американской революции, в Индии он вознесся на самые вершины власти, но потом умер от лихорадки и был увековечен в мраморе под куполом в стиле неоклассицизма. Джеймс Дуглас, шериф Бомбея, сообщал, что «местные жители считали памятник местом религиозного поклонения и называли его Чота Дьювал», то есть «небольшой храм». К дородному Корнуоллису, высеченному во фраке и бриджах, крестьяне совершали паломничество ради даршана, что переводится с санскрита как «вид». Под этим термином подразумевается могущественное и благовидное религиозное действо, состоящее в том, чтобы увидеть бога и предстать перед ним, считая, что он физически присутствует в своих представлениях и образах. Оказавшись лицом к лицу с божеством, паломники надевали на Корнуоллиса гирлянды, взамен получая его благословение. «В попытке положить подобной практике конец правительство распространило на местном языке соответствующее предписание, однако на деле это оказалось ошибкой. Все было напрасно, ведь когда подобные чувства завладевают аборигенами, избавиться от них впоследствии бывает очень трудно», – информировал шериф Дуглас. У основания статуи установили железную ограду, не забыв приставить к ней часового отгонять паломников (5).

Религиозные наклонности подобного рода британцы считали чем-то вроде нарыва: воспаленного, лишенного всякой логики и способного в любой момент лопнуть от любой провокации. Еще был сэр Томас Сидни Беквит (6), бывший главнокомандующий Бомбейской армии, к тому времени уже покойный, которому поклонялись у могилы в Махабалешваре – городе, где похожая на него глиняная кукла поглощала тарелки с теплым рисом. Сюда также следует добавить и Тилмена Хенкеля (7), доброго, эффективного судью, которому рабочие соляных равнин Сундарбана вынесли вердикт святости. Был Патрик Максвелл (8), павший драгунский полковник, превратившийся в полубога и почитаемый на своей могиле неподалеку от Аурангабада. Колонизаторы утверждали, что не сделали ровным счетом ничего, чтобы внушить туземцам мысль о подобного рода поклонении: обоготворение этих людей носило столь же случайный характер, как и само британское господство в Индии. «Англичане приехали в Индию не воевать, но торговать. И стали править страной в силу не собственных намерений (9), а лишь внешних событий», – заявляла газета «Манчестер Гардиан». Лайолл выдвинул теорию, что в основе обоготворения британцев лежали два чувства: с одной стороны, изумление, вызванное могуществом и отвагой империалистов, с другой – их зачастую печальный конец в результате инфекций, самоубийств или нападения диких зверей.

* * *

Хотя британцев и пленяло собственное присутствие в пантеонах индусов, традиция обожествлять умерших появилась (10) в Индии еще за несколько тысяч лет до появления колонизаторов: в этом отношении англичан с полным правом можно было назвать банальными выскочками. Обычай возводить в ранг богов тех, кто умер преждевременной или трагической смертью – от пастухов Раджастана, погибших, защищая свои стада, до веттуппатта ватаи, то есть «огорченных духов» музыкального искусства виллу паату штата Тамилнад, – уходил своими корнями в глубокую древность. В чем-то он был похож на поклонение предкам, но если предок в общем случае мог явиться на землю в новом воплощении, то человек, умерший насильственной смертью, такой возможности был лишен – ему суждено было навсегда остаться неугомонным духом без права на новое рождение. Убийство как форма жестокости, с которой они столкнулись, воплощало собой смерть в ее самом грубом, неприглядном виде – вместе с ударом ножа в них будто насильно всаживали силу смерти. Сложившие голову в бою, умершие от болезни, погибшие в результате зловещего несчастного случая или природного катаклизма обретали способность как спасать живых, так и насылать на них беды. Хотя в рамках некоторых индусских традиций принято считать, что верховные боги, такие как Шива, могут разрешать обоготворение или его удостоверять, даруя благо тем, кто родился под несчастливой звездой, покойников обожествляли не они, а живые люди. Умершие возносились на небо в результате бхакти, или актов поклонения, возложением на их могилах даров, воспеванием в гимнах историй их жизни или просто паломничеством к местам их упокоения, чтобы увидеть бога и показаться ему на глаза. Истории их земного существования постепенно забывались, уступая место легендам, скроенным уже по меркам богов.

Покойнику совсем необязательно полагалось быть праведным, добродетельным или высоко ценимым в качестве героя: обоготворение не было результатом моральных оценок. В жизни они нередко были персонажами жестокими, низкими и уж в любом случае далекими от всякой святости, но при этом сами немало страдали. Для почитателей культа каждого из них обожествление представляло собой не возможность воздать им почести, но средство опосредованно завладеть их силой, дабы оказать влияние на личные и коллективные судьбы. Обратить в бога смерть означало превратить наше вселенское поражение в победу. К тому же коллективные ритуалы – когда люди собирались вместе, возводили алтарь, исполняли песни и танцы, – позволяли отыскать в зыбком земном существовании красоту, увидеть в жизни смысл, несмотря на ее жестокость и бессмысленные разрушения, которые после прихода Ост-Индской компании приобрели еще более массовый характер. Топча ботинками землю и сотнями тысяч продвигаясь по всему субконтиненту, англичане просто стали последними, кто самым волшебным образом отправлялся на небеса, испустив дух. И в то, чему было суждено случиться потом, они вкладывали свой собственный смысл.

«Индуизм срочно нуждается в папе римском» (11), – провозглашал Уильям Крук в своей работе «Народная религия и фольклор на севере Индии», опубликованной в 1894 году и разошедшейся огромными тиражами. По мнению этого судейского чиновника, служившего в северо-западных провинциях, индуизм испытывал острейшую необходимость в «признанном, правоверном главе… дабы поддерживать стандарты божеств и святых». Крук собрал множество материалов о новых божествах, в том числе о покойном чиновнике из Музаффарнагара, алкоголике, хлеставшем виски с пивом как при жизни, так и после смерти. Поклонялись даже французу, промышленнику по фамилии Рэмон, построившему в Хайдарабаде оружейный завод, возлагая на его могилу сладости (12). «Хуже всего полное отсутствие официального контроля за правом войти в пантеон богов», – жаловался Крук. Британские божества как минимум всегда отличались «доброжелательной натурой», что, по мнению судьи, невольно «представляло собой изрядную дань иноземному правителю». По убеждению сэра Альфреда Лайолла, апофеоз представлял собой пример классового непостоянства. В «благоразумно либеральном раю… героев и святых причисляли к высшим кругам божеств точно так же, как свет принимал в свои ряды успешных офицеров или миллионеров». Он отмечал, что первостатейный бог мог начать свою карьеру «никому не известным», но стоило ему или его храму пару раз кого-нибудь успешно исцелить (особенно женщин или ценный скот), как его репутация тут же нарастала снежным комом.

Неподалеку от британского военного лагеря в Майрваре можно было увидеть предупреждающий знак о необходимости быть осторожным. Славу тамошним краям принесли опасные бандиты, известные как «мародерствующие Майры», одинаково грабившие как свадебные процессии, так и паломников без гроша в кармане. Их коньком всегда был шантаж: крестьяне, чтобы их не разоряли мерзавцы, были вынуждены от них откупаться. Когда приобрел известность город Беавар, британцы в ужасе отмечали широкое распространение «пагубных обычаев», таких как детоубийство, рабство и привычка сыновей продавать своих овдовевших матерей. Но под руководством полковника Чарльза Диксона (13) майров быстренько приобщили к «честности, прилежанию и усердию», о чем он сам сообщал в своей работе «Очерки о Майрваре: краткий обзор происхождения и обычаев майров; их покорения британскими силами; их приобщения к цивилизации и превращения в работящих крестьян», опубликованной в 1850 году. Диксон рассказал, как сформировал из майров воинское подразделение, дабы направить их «необузданную ярость» в русло воинской дисциплины, а небольшому Беавару придал облик элегантных проспектов Джайпура. Полковник ввел запрет на ряд пагубных обычаев, но сделал это так ненавязчиво, что предводители майр решили, будто эта мысль пришла в голову им самим, а не ему. В своих «Очерках» Диксон писал, что его стараниями в эту гористую область пришла цивилизация, обеспечившая процветание и мир, утверждая, что «племена выступали в пользу британского правления». Приехав после смерти Диксона в Беавар, командующий британскими войсками сэр Уолтер Лоуренс обнаружил, что майры каждый день приходили поклоняться полковнику на кладбище, где тот обрел вечное упокоение. В своей книге «Индия, которой мы служили» сэр Уолтер писал, что Диксон превратил этот «преступный клан» в «прекрасное, живописное племя», поэтому в том, что его вознесли на небеса, нет ничего удивительного. Полковника, казавшегося поистине вездесущим, почитали за прекрасное понимание всех деталей жизни деревни; по слухам, Диксон знал по имени каждого ее жителя и готов был в любой момент выслушать их жалобы, дабы уладить споры и выступить третейским судьей ради торжества справедливости. В самом конце своих мемуаров сэр Уолтер воздавал должное «опаленным солнцем чиновникам» из породы Диксона, «замечательным, добрым людям, презиравшим неумолимое индийское солнце, когда требовалось выполнить долг», которые горстью изюма разлетелись по деревням страны. «Белый человек должен нести бремя под этим безжалостным, железным небом», – заявлял он.

* * *

Именно за счет использования колониальных чиновников, трудившихся иногда богами, но чаще все же людьми, формировалась современная концепция религии. В эру империализма в Европу хлынул поток не только новых богатств, но и документации о духовных практиках народов со всех уголков земного шара. Путевые заметки и записки миссионеров, таких как живший среди шанаров Роберт Колдуэлл, наряду со старинными манускриптами, покупаемыми или просто украденными колонистами, стали источником сведений из первых рук, которые новое поколение европейских ученых середины XIX века анализировало, классифицировало и изучало, уютно устроившись в умеренном климате в своем любимом кресле.

Немецкий филолог Фридрих Макс Мюллер (14), хваленый основатель сравнительного религиоведения и эксперт по Индии, никогда не ступавший на землю не только этой, но и любой другой колонии, использовал в качестве глаз и ушей отчеты закаленных слуг общества, позволявшие ему бороться со скукой оксфордской жизни. Погрузившись в джунгли мифов, ритуалов и вероисповеданий, которые в них упоминались, он все пытался понять, как человечество умудрилось сотворить такую паутину мифов, и выявить в них хоть какую-то систему. Послушать Мюллера приезжала даже королева Виктория, редко посещавшая научные лекции. В письме жене филолог вспоминал, что ее величество «слушала очень внимательно и даже не думала вязать, хотя и взяла с собой рукоделие».

В соответствии с новой наукой человек представлял собой хомо религиозус: религия считалась всеобщим, извечным фактом человеческой жизни. Мюллер определял ее как глубинную способность человека воспринимать Бесконечность, но не разумом, а каким-то другим началом, выходящим далеко за его рамки. В его представлении религия родилась, когда человек обратил внимание на бесконечность в природе: безбрежный на первый взгляд океан, бесконечное небо. Глядя ввысь, далеко не все могли с ходу постичь высшие концепции Бога, но Мюллер утверждал, что человек содержит в себе некий «зародыш… семя, без которого была бы немыслима любая религия». Его теория, на которую оказала огромное влияние работа Дарвина «О происхождении видов» (1859), предполагала, что из этого семечка и проклюнулась человеческая мысль, в процессе эволюции доросшая до самых замысловатых идей божественного начала. Начавшись с восприятия Бесконечного, приобретя со временем «более определенную форму посредством сравнений, названий, имен, мифов и легенд», миновав этап, когда божествами стали слова, она наконец «вновь избавилась от любых названий и имен, что позволило ей жить в душе каждого из нас в виде незримого, непостижимого, безымянного Бога», в данном случае христианского. Мюллер утверждал, что некоторые уголки земного шара все еще находились на ранних этапах эволюции, что можно было заметить по примитивному мышлению таких «диких народов», как шанары.

По утверждению Мюллера, написанная на санскрите «Ригведа», которую многие считают древнейшим из всех религиозных текстов, не только дошедших до нас, но и используемых в настоящее время, является самым ранним свидетельством, описывающим, каким образом осуществляется процесс подобной эволюции. Опираясь на принцип, в соответствии с которым чем глубже понимание любой экзотики, тем ею легче править, в 1840-х годах Ост-Индская компания отправила Мюллера, тогда еще молодого человека, подготовить первое издание этого священного писания. Тот выдвинул гипотезу, что «Ригведа», по мнению многих датированная XVIII веком до н. э., содержит в себе историю и верования арийской расы, от слова ариа, что в переводе с санскрита означает «благородный». Эти белокожие отважные воители, общие предки европейцев и высокородных индусов, преодолели путь с севера на юг, приобщая к цивилизации темнокожих аборигенов, прародителей таких племен, как шанары, которых Колдуэлл относил к дравидийским народам. По убеждению Мюллера, чтение этой Веды позволяло выявить «первые зародыши и корешки» веры, которые с течением времени в равной степени дали начало религии как священников из Бристоля, так и браминов из Бомбея. С точки зрения авторов Веды, проявления бесконечного в природе, такие как неисчерпаемое солнце, стали «дэвами», то есть «сиятельными». Мюллер утверждал, что слово дэва, пройдя целую череду преобразований, имеет самое непосредственное отношение к английскому divinity, что переводится как «божество».

Сравнивая религии, многие исследователи XIX века обнаружили значительное сходство между христианской идеей земного воплощения бога и индусским аватаром, что на санскрите означает «сошедший с небес»: понятием бога, чаще всего бледно-голубого Вишну, спускающегося к нам, дабы провести какое-то время в земном облике. В соответствии с легендой в ходе своего восьмого пришествия он явился в виде Кришны, симпатичного и озорного пастушьего сына, который прославился тем, что выступил в роли возницы колесницы в войне одного из принцев с собственными братьями, описанной в «Бхагавадгите». «О Арджуна, – говорит ему аватар, – я рождаюсь снова и снова, из века в век». В 1836 году некий йоркширский антиквар по имени Годфри Хиггинс заявил, что имя Христос происходит от Кристны, или Кришны, а также, что и тот и другой были воплощениями одного и того же солнечного бога. А по мнению француза Луи Жаколио, Езеус Кристна (15) благочестиво совершил омовение в реке Ганг. Ряд ученых отмечали, что и христианство, и индуизм предполагают жизнь после смерти и человеческое воплощение бога, тем самым признавая внутреннюю божественность всего человечества.

В то же время Мюллер выдвинул теорию, утверждавшую, что в своем нынешнем виде индуизм – по сравнению с изначальной арийской верой, о которой ныне помнят разве что европейские, христианские ученые, – выродился и «обветшал». «Дабы объяснить индусам, чему именно они поклоняются – банальным названиям природных явлений, со временем утратившим ясность, одушевленным и обоготворенным, но не более того, – их надо заставить прочесть Веду», – писал Мюллер. Теперь, в ходе более позднего, нынешнего цикла миграции ариев, британцы явились в Индию восстановить ее утраченное благородство и вернуть духовное знание, забытое подсознанием либо ревностно скрываемое бесчестными браминами. Христианские колонизаторы возвратили Веду в Индию в самом прямом смысле этого слова: приехав в 1875 году в страну, принц Уэльский захватил с собой в качестве даров несколько экземпляров «Ригведы» под редакцией Мюллера.

Сей ученый муж признавал, что если своими корнями религия уходит в восприятие человеком бесконечного, значит, на земле всегда найдутся люди, считающие ее средоточием ближнего своего. В своих лекциях он призывал не удивляться, что сообщения колониальных чиновников изобилуют историями обожествления людей не только в Индии, но и по всему земному шару. «Африка, Америка, острова Полинезии во множестве изобилуют подобными примерами» (16). По своей сути идея апофеоза может показаться противоречивой: «Ну уж нет, если и существуют две разных породы, внешне полностью взаимно исключающие друг друга, то это боги и люди. Богов, что бы они собой ни представляли, можно определить как существ, не являющихся людьми, в то время как людей, что бы они собой ни представляли, как существ, не являющихся богами». В понимании профессора, примеры ошибочного обожествления наглядно демонстрировали процесс эволюции религии и представляли собой бесценное доказательство его теорий. Случаи такого рода обнаруживали «первородную теогонию в человеческом уме», которая медленно, но неуклонно приобретает очертания, развиваясь из зародыша самого бога после того, как кто-то узрит в ближнем своем бесконечное. «Люди сами создают себе лестницы Иакова между небом и землей», – писал в своих «Азиатских этюдах» сэр Альфред Лайолл. «Сначала люди возносятся в рай, чтобы стать богами; а потом нисходят на землю в виде воплощения божеств, – отмечал он. – Время от времени человек становится средоточием божьей природы, и тогда она оказывается на земле, но одновременно с этим герои и святые наделяются добродетелями в количестве, достаточном для того, чтобы воспарить в виде божеств в небеса». Апофеоз был явлением столь же естественным, что и образование туч, проливающихся дождем.

Разглядывая понятие религии под своим микроскопом, Макс Мюллер пользовался как единственным, так и множественным числом, указывая, что «удивительный урожай (17), который мы называем религиями мира» родился из одного и того же зародыша. Когда в 1864 году голландский мыслитель Корнелис Тиле ввел в обиход выражение «мировые религии», Мюллер, опираясь на эту концепцию, заявил, что всего таковых существует восемь: ведизм, с его современными ответвлениями, в Индии, авестизм Заратустры в Персии, буддизм… иудаизм, христианство, магометанство… конфуцианство и даосизм». Эти различные религии, каждая из которых представляет собой отдельную систему с четко определенными границами, похожи друг на друга по своей форме и структуре. Религией по большому счету можно считать все, в достаточной степени напоминающее христианство: со своим богом, а то и несколькими, со священными писаниями или текстами, со своими собственными ритуалами и доктринами, с храмами для поклонения. Все они в сходной мере искажаются исповедующими их людьми: «Каждая религия страдает от контакта с окружающим миром, подобно тому как даже самый чистый воздух портится от того, что им дышат». Мюллер утверждал, что невообразимые легенды и мифы, которыми прирастают религии, являются их «паразитами, но никак не костным мозгом». В своей чистейшей форме каждая религия бережно хранится в священных писаниях, таких как Библия или Коран. В 1879 году Мюллер выпустил первый том своей монументальной пятидесятитомной работы «Священные книги Востока», впервые в истории опубликовав официальное издание священных текстов. В то же время решение о том, какие именно тексты считать священными, зависело от Мюллера и его соавторов из «Оксфорд Юниверсити Пресс».

Во многих отношениях «религиозная наука» XIX века сама изобрела то, что ей полагалось описывать. В соответствии с ее теоретиками религия представляет собой изначальный, вечный факт человеческого существования, а наука ее изучения, взлелеянная Сократом, Аристотелем и Платоном, началась примерно во времена появления в Греции философских школ (18). Мюллер отмечал, что само слово «религия», производное от латинского religio (19), «всплыло на поверхность тысячи лет назад». В то же время изначально этот термин не имел ничего общего с его нынешним значением, а описываемую им концепцию отнюдь нельзя считать древней, естественной или универсальной, на чем настаивает Мюллер. Представляя сравнительное религиоведение в образе классического научного поиска, а сами религии в виде вечной, неизменной данности, Мюллер не учитывал современный колониальный контекст, в рамках которого создавалась его дисциплина. Обращаясь к 1700 г. до н. э. за подтверждением своих теорий, профессор упускал из виду солдат, миссионеров и чиновников наподобие Колдуэлла, живших среди почитателей культа капитана Поула и писавших сообщения, из которых Мюллер черпал свои свидетельства. Обходя условия, в которых собирались его данные, он не принимал во внимание комаров, бессонные ночи и жестокость переправившейся через горный перевал армии.

* * *

Слово religio означало чувство долга, обязательства, сдержанность или щепетильность. В работах таких римских авторов, как Цицерон, слово religio, или во множественном числе religiones, выступало в роли перечня порицаемых либо возбраняемых действий: правил, ритуалов или запретов, налагаемых либо богами, либо людьми. Первая модель классификации практик подобного рода основывалась на противопоставлении – их против нашего. В трудах мыслителей периода раннего христианства, таких как Августин, vera religio, то есть «подлинная религия», преподносилась в качестве противоположности великому сонму ложных догм и всевозможной ереси. Предполагалось, что весь мир изначально был христианским, но многочисленные религиозные группировки встали на путь падшего, или «непредсказуемого», христианства, взяв на вооружение искаженные версии истинной веры. В раннем варианте английского языка «религии», взятые во множественном числе, поначалу означали различные христианские монашеские ордена: монахи относились к категории «религиозных», а «мирскими» называли тех, кто жил в суете за пределами монастырских стен. Задолго до того как Мюллер выделил восемь мировых религий, с точки зрения средневековой Европы население земного шара делилось всего на четыре группы: христиан, иудеев, мусульман и категорию, называемую «дикарями», «язычниками», «идолопоклонниками» либо «всеми остальными». После открытия Колумба началась новая эра исследований, повлекшая за собой стремление узнать больше о человеческих пристрастиях по всему земному шару. Как прекрасно понимали в Ост-Индской компании, чем лучше знаешь экзотический народ, тем легче с ним торговать, подчинять его и держать в узде. Мюллер формулировал это следующим образом: «Давайте возьмем старую поговорку Divide et impera («Разделяй и властвуй») и позволим себе ее вольный перевод: “Классифицируй и завоевывай”».

Если в остальной мир нынешняя концепция религии пришла на волне завоеваний, в самой Европе она родилась в результате полемики и разногласий, а ее появление на свет сопровождалось жестокостью и насилием. «В мире слишком много ереси и сект», – сетовал в 1653 году Александр Росс в своем сочинении «Пансебея, или Взгляд на все религии мира». По утверждениям английского богослова Ричарда Хукера, католицизм и протестантство следовало считать разными религиями. Но после европейской Реформации необходимость мира и согласия между людьми с разными подходами к божественному началу приобрела еще более настоятельный характер. Через несколько лет после подписания Вестфальского мира, предоставившего погрязшей в раздорах Европе хрупкую передышку, Росс утверждал, что, поскольку религия является «столпом, на котором базируется любое государство», в каждой стране она позволительна только одна. Философы вроде Джона Локка считали, что если обществу что-то действительно и требовалось, то только терпимость – стабильности можно достичь, не определяя, какая христианская вера верна, а какая нет, но относя духовные верования к сфере личного, а лояльность со стороны общества – к сфере государственного. Значение термина «религия» стало смещаться с внешней демонстрации обычаев и ритуалов на внутреннее состояние души, в смысле веры. В 1851 году британский публицист Джордж Холиок ввел в обращение термин «секуляризм». Его посадили за решетку, но не за предположения о том, что Бога нет, а после того, как он заявил, будто Ему пришло время уйти на пенсию – из сферы закона перекочевать в сферу чувств.

Если все мировые религии демонстрировали сходство своей структуры, скроенной по христианскому образцу, отличие той или иной веры от другой явственнее всего определял контекст ее теологических доктрин. Как модульная конструкция религия, порой зловеще, но порой и комично, могла вырасти вокруг любого объекта поклонения. В своей работе «Многообразие религиозного опыта» философ Уильям Джеймс определял религию как «совокупность чувств, действий и опыта отдельной личности, поскольку их содержанием устанавливается отношение ее к тому, что она почитает Божеством». Джеймс хоть и признавался в отсутствии «ощущения личного общения с Богом», но все же говорил, что «что-то такое во мне все-таки есть», некий сокровенный уголок души, отзывавшийся трепетом на любую мысль о божественном. «Если угодно, можете называть это моим мистическим зародышем (20), – писал Джеймс в письме другу. – Зародыш этот можно встретить повсеместно. Именно благодаря ему на свете существуют неисчислимые ряды верующих». Познание человеком веры считалось одинаковым во всех уголках земного шара, при том что объекты поклонения могли быть совершенно разные. Укоренившись в самых потайных уголках сердца или разума, где ее никто не мог увидеть, вера приобрела свойство естественного и универсального аспекта человеческой жизни. А потом стала частью нашей личности, хотя вера как таковая, по аналогии с религией, по своей глубинной сути является современной концепцией.

«По мере продвижения волны колонизации мир наполняется верующими» (21), – пишет современный философ Бруно Латур. – Современный человек верит в то, во что верят другие». Несмотря на то что веру можно считать личными убеждениями отдельно взятого «я», в понимании Латура она сводится к паутине взаимоотношений между людьми, сформированной в человеческом обществе. В колониальный век ее понесли по миру исследователи и миссионеры, распространяя веру в качестве зародыша народам, в языках которых для ее определения отсутствовали понятные эквиваленты. Однако придавать вере одну и ту же универсальную форму на всех континентах планеты в высшей степени проблематично. Поступать подобным образом означало бы утверждать, что колониалисты, видя перед собой идола Чарльза Корнуоллиса или оставляемые на надгробии капитана Поула ритуальные сигары, тоже усматривали в этом веру. Это подтверждало бы предположение о том, что местные жители, исполняя эти ритуалы, должны были верить в колониальных полубогов в том же ключе, в каком колонизаторы трактовали свои собственные религиозные убеждения.

Оглядывая туманный небосвод древних эпох до появления на земле христианства, Макс Мюллер предположил, что свидетельства веры можно обнаружить даже в Ригведе. По утверждениям этого филолога, «латинское слово credo, означающее “я верю”, соответствует санскритскому сраддха». Переведя несколько примеров его использования в этом священном писании, насчитывающем три тысячи лет, он взял термин на вооружение: «Когда Индра раз за разом мечет свои молнии, все верят в сиятельного бога». Исследователи более позднего периода настаивали, что в ведическом контексте слово сраддха означает не столько внутренние убеждения, сколько некое общение, которое можно выявить эмпирическим путем. Оно выявляет жертвенный контраст между богами и людьми, равно как и веру в эффективность ритуального действа. Наряду с верой в санскритской дхарме Мюллер обнаружил слово «религия». Но дхарма (22), опять же, включает в себя широчайший спектр выполняемых действий, привычек и моделей общественного поведения, выходящих далеко за рамки сферы религии в том виде, в каком ее могут трактовать англичане. Принимая собственный ограниченный опыт за универсальный закон, Мюллер настаивал, что вера и религия, в нашем нынешнем их понимании, представляют собой извечные, древние концепции, настолько основополагающие и первородные, что, проследив их до самых истоков, мы можем пролить свет на историю всего человечества. «Подлинная история человека, – писал он, – это история религии».

* * *

Но для загорелых чиновников важнее была не проблема определения религии, а вопрос о том, как с ней поступать. В отличие от португальских колонизаторов XVII века, которые прославились своей привычкой превращать языческие храмы в церкви и осквернять алтари, руководители Ост-Индской компании быстро сообразили, что религиозная терпимость лучше чего-либо другого служит интересам коммерции и торговли. Установив контроль над очередной территорией, офицеры компании зачастую обнаруживали, что должны нести ответственность за храмы, как индуистские, так и мусульманские, ранее лежавшую на местных правителях. Британцам приходилось заведовать подношениями, поддерживать в порядке святыни и организовывать религиозные праздники. При этом свою руководящую роль в отправлении в Индии религиозных культов они неизменно обращали себе на пользу везде, где это было возможно.

Как-то раз британцы официально учредили культ поклонения богу, тоже ставшему таковым по воле слепого случая. В военном лагере в Бунделкханде, состоявшем под командованием генерал-губернатора Фрэнсиса Роудона-Гастингса, вспыхнула эпидемия холеры. Ответственность за нее крестьяне возложили на британские войска, забившие на мясо корову в той самой роще, где хранился прах покойного принца Лалы Хардула (23). В их представлении из этой рощи «зараза распространилась по всей Индии, – писал Уильям Слиман в своей работе «Странствия и воспоминания индийского чиновника». – Повсюду считалось, что дух Хардула несется верхом на вихре ветра, направляя бурю».

Хардул, сын махараджи Орчхи, погиб в 1627 году от руки собственного брата, заподозрившего, что с ним ему изменяет жена. Убитый принц был возведен в ранг второстепенного божества, хотя к XIX веку культ поклонения ему уже вышел из моды. Но когда разразилась холера, британские власти, опасаясь, что крестьяне, спасаясь от болезни, разбегутся в разные стороны и тогда будет некому возделывать поля, прибегли к самой нестандартной стратегии. Офицеры территориальных подразделений получили приказ сподвигнуть местных жителей возводить Лале Хардулу повсюду алтари, считая его «божеством холеры», и подносить дары, чтобы умаслить. В изложении Слимана, конец эпидемии положил не кто-либо, а именно Хардул, которому понравились строгие процессии и жертвоприношения, организованные британцами в его честь и позволившие ему простить туземцев за все их проступки. Доверенный человек Слимана из числа местных жителей признавался, что «никогда не видел, чтобы пуджа принесла столь незамедлительный и всеобъемлющий результат, причем ее огромный успех в значительной степени объяснялся тщательным планированием ритуала». За каких-то шесть лет жрецы культа Хардула, двигаясь на север, добрались вплоть до пакистанского Лахора, а список возбудителей болезней, от которых мог лечить этот бог, пополнился вирусами, в том числе и гриппа. Столь эффективно сотворяя этого бога, британские чиновники полагали, что религиозный фанатизм, будучи заразным, тоже может выступать в роли целебного снадобья.

Дома подобная причастность британцев к «индусскому идолопоклонничеству» воспринималась далеко не лучшим образом. Получив в свое ведение индуистские и мусульманские святыни, генерал Перегрин Мейтланд, бывший главнокомандующий в Мадрасе, возвратился в Лондон в ужасе от своего назначения и основал Лигу противодействия идолопоклонничеству (24), которая взялась организовывать протесты и публиковать гневные памфлеты, призывающие Ост-Индскую компанию отмежеваться от любого участия в ритуалах поклонения языческим божествам. Ее активисты распространяли слухи о христианских солдатах, силой принуждаемых к участию в нечестивых обычаях против их совести и во время религиозных процессий вынужденных тащить на себе тяжеленных идолов, не говоря уже о гнусном присутствии молоденьких «храмовых танцовщиц». Под давлением евангелистов Ост-Индская компания безо всякой охоты стала уступать контроль над религиозными пожертвованиями местным правителям, а правительство Мадраса провозгласило новую политику невмешательства. Теперь ее позиция соответствовала набирающему силу принципу, в соответствии с которым правительство считалось бесстрастным и светским, а религия относилась исключительно к сфере личного.

Поначалу Ост-Индская компания запретила христианским британским миссионерам обращать местных жителей в новую веру, опасаясь, что те, проявив в данном вопросе чрезмерную чувствительность, взбунтуются. Однако на фоне призывов импортировать вместе с товарами и Христа (25), звучавших все чаще и чаще, уступила и допустила евангелистов в Индию проповедовать слово нового Бога. Когда им развязали руки, эти апостолы добились поистине удивительных результатов среди многочисленных представителей низших каст: всего за четыре года под руководством преподобного Колдуэлла в христианство были обращены восемнадцать тысяч шанаров из Тинневелли. В то же время этим бесстрашным чужеземцам пришлось напрямую соприкоснуться с духовными наклонностями тех, кого они пытались обратить в новую веру. В 1819 году в Бомбее открылся для посещений храм Святого Андрея, только что построенный пресвитерианской церковью Шотландии. Настоятелем в нем был тоже шотландец, священник по имени Джеймс Клоу (26). Все больше страдая с каждым днем от бомбейской жары, Клоу вернулся в Шотландию, а умер в Австралии. После его отъезда в ризнице церкви Святого Андрея еще долго висел его портрет. Вот что по этому поводу писал шериф Бомбея Джеймс Дуглас: «Для прихожан из числа местных жителей он превратился в предмет такого почитания, что они стали совершать в его отношении пуджу, обряд в высшей степени оскорбительный для чувств их бывшего падре…» К вящему ужасу пресвитерианской конгрегации, почитатели культа Клоу пытались отрезать от его портрета кусочки, чтобы носить потом в качестве талисманов. Дуглас сообщал, что холст задрапировали белой простыней, дабы «изгнать злого духа и положить конец поклонению».

После проведения британцами в середине XIX века ряда кампаний по отделению церкви от государства, их апостолы в Индии сменились американскими, тоже хлынувшими потоком. Доктор Джон Э. Клаф (27) родился на севере штата Нью-Йорк. Известный как «апостол народа телугу», он сорок лет состоял баптистским священником в округе Неллуру к северу от Мадраса, а когда в 1878 году там разразился голод, стал свидетелем массового обращения в христианство тысяч истощенных крестьян, впоследствии описав этот процесс в библейских красках и тонах. В городке Онголе Клаф срубил огромный тамаринд, у которого до этого стоял храм неназванному божку, и превратил этот уголок в свой баптистерий. «Едва взошло солнце, мы приступили к обряду крещения, – рассказывал он в своих мемуарах под названием «Общественное христианство на Востоке», опубликованных после его смерти, – а когда вечером произвели подсчет, увидели, что окрестили за день 2222 человека… А за шесть недель, точнее, за тридцать девять дней, 8691 человека». Многие из тех, кто принял обряд крещения, были мадигами, т. е. принадлежали к этнической группе неприкасаемых, стремившейся выйти за рамки кастовой системы. Но Клаф предпочитал считать, что ими движет единственно Святой Дух. Его жена Эмма говорила, что «все это выглядело очень странно, как в первые века христианства. Многие дивились и чувствовали, что в их веру влилась свежая струя». Испытывая к Онголе глубочайшую привязанность, Клаф решил провести там остаток жизни и выбрал на христианском кладбище место для своего последнего упокоения. Но вскоре осознал, что «в качестве могилы мне больше подошло бы любое другое место, да даже и океан». Дело в том, что, по рассказам других миссионеров, некоторые представители народа телугу «не стали даже дожидаться моей кончины, используя мое имя в контексте различных ритуалов и воплощений». Стали поговаривать, что благодаря обращению к священному звукосочетанию Клаф из пересохших колодцев ручьем бьет вода, а на бесплодных полях вызревает богатейший урожай. Сообщения о подобных языческих чудесах повергли преподобного в смятение. «Я могу сказать только одно, – писал он, – мне жаль, что они так поступают». Он знал еще одного священника, «действительно любившего людей так же, как я», на могиле которого тоже можно было заметить следы идолопоклонничества – остатки жертвенных даров и завязанные узлами тряпки, которые приносили его почитатели. Когда вокруг захоронения злополучного апостола возвели высокую стену, ритуалы поклонения ему стали совершаться за ее пределами. «Я сделаю все, чтобы никто не нарушил покой моей могилы», – заявил святой отец, теперь полный решимости умереть где угодно, но только не в Индии. Потом они с миссис Клаф вернулись в Соединенные Штаты, где он и умер в 1910 году, как и подобает священнослужителю, в значимый для американцев День благодарения. В соответствии с последней волей его похоронили на кладбище в бостонском пригороде Ньютон. Но на могиле Клафа, к его вящему смущению, высекли такую надпись:

Лежать неподвижно, быть богом и об этом знать.

* * *

Одному из первых письменных упоминаний термина индуизм предшествовало слово отречение (28). Его можно увидеть в датированном 1787 годом письме директора Ост-Индской компании Чарльза Гранта, который после смерти двух дочерей, умерших от оспы, примкнул к христианам-евангелистам. И после этого убедился, что компания должна допустить в Индию миссионеров нести слово Божье. «Любой местный житель, обращаясь в христианство и в силу этого отрекаясь от индуизма, в обязательном порядке оказывается в ужасной общественной изоляции, – писал Грант, – если его, разумеется, тут же не возьмет под свою защиту Англия». В течение следующих ста лет термин индуизм постепенно вытеснял более ранние названия, такие как брахманизм, джентилизм (от слова gentile, которое переводится как «язычество») и тамилизм. Хотя понятие индуизм со временем повсеместно вошло в обиход и стало предметом изучения, другие колонисты отмечали, что в действительности ничего такого не существовало. «Термин индуизм, как и географическое понятие Индия, представляет собой европейское обобщение, неизвестное самим индусам, – писал преподобный Колдуэлл в 1849 году. – Сами индусы называют свои религии именами божеств, которым поклоняются», таких как Шива или Вишну. По словам Колдуэлла, исключение составляли лишь шанары, которые «хоть и исповедовали другую веру, но не обладали достаточной философией для того, чтобы дать ей отдельное название». Даже слово индус и то поначалу выступало в роли региональной характеристики, указывая на реку Инд, где существовали индусы-христиане и индусы-мусульмане. И о чем бы ни шла речь, название индуизм, по мнению Колдуэлла, ни на что не пролило свет по той простой причине, что у различных религиозных течений Индии практически нет общих практик или идей. Более того, верующих крайне «возмутило» бы предположение о том, что «их собственная религия и презренная ересь, исповедуемая их оппонентами, в итоге представляют собой одно и то же».

Британский режим все больше выставлял себя «третейским судьей» в стране, разделенной на множество «-измов» – индуизм, буддизм, сикхизм, джайнизм и ислам, – защищая каждое из этих религиозных течений от всех остальных. Это при том, что изначально европейские исследователи считали эти «религии» несовместимыми, резко отличающимися друг от друга. (Буддизм, он же будоизм, впервые упомянул в своих «Лекциях по истории» примерно в 1800 году французский востоковед Константин Франсуа де Шассбеф де Вольней, воспользовавшись этим словом в качестве обобщающего термина, практически не связанного с идеями его современников либо их представлениями об определении собственной идентичности.) В 1600 году, когда была основана Ост-Индская компания, значительная часть севера субконтинента находилась под властью Джалалуддиина Акбара из династии Великих Моголов, показавшего пример других подходов к различным религиозным течениям. Акбар стремился объединить всех, как мусульман, так и всех остальных, в движение под названием таухид-и-ил-лахи, что переводится как «божественное единение», и включал в собственную повседневную жизнь ритуалы и обычаи многих народов империи – от вегетарианства и йоги индусов до буддистской тонзуры, огненных обрядов парсов и даже целибата, мысль о котором ему внушили бродячие иезуитские апостолы. По примеру Британской, империя Великих Моголов тоже поддерживала масштабные инициативы по сбору сведений и накоплению знаний, задействуя целые армии писцов для перевода священных книг между такими языками как арабский, персидский, санскрит, урду и ряд других. Впрочем, сам дух этого проекта носил больше экуменический характер, а в роли его движущей силы главным образом выступала любовь к возвышенному, но не провозглашенный Максом Мюллером принцип «классифицируй и завоевывай». Однако в плане общего использования индуизм популяризовал не Мюллер, а его главный соперник в санскритологии сэр Монье Монье-Вильямс, при этом признавая все налагаемые им ограничения. «Индуизм похож на некую нестандартную структуру, явно созданную не одним архитектором», – заявил Монье-Вильямс, приведя этот термин в своей работе «Современная Индия и индийцы», увидевшей свет в 1879 году. Вскоре этой структуре предстояло рухнуть (29): «Могучее брожение, могучий подъем мысли сотрясают сами основы древних верований, – утверждал этот ученый евангелист, – поэтому те из них, которые не опираются на живой Камень, шатаются и вот-вот упадут». Полагая, что это поможет обратить Индию в христианство, он взялся за решение трудной задачи по созданию санскритско-английского словаря, и по сей день не утратившего своего авторитета. По мнению Монье-Вильямса, санскрит, с его «богатством и гибкостью», был лучшим движителем христианской веры. Встречая индусов, утверждавших, что в силу своего пантеизма они уже христиане и «даже больше», он очень раздражался. В ответ на это ученый муж возражал, что индуизм поощряет «гнусное идолопоклонничество», а его сторонники «низводят своих божеств до уровня греховных созданий». В одной из его книг, в самой авторитетной манере определявшей индуизм для читателей в Европе и за ее пределами, была глава под названием «Поклонение дьяволу», в которой опять заявил о себе сверхъестественный персонаж, жаждавший душ и сигар. Монье-Вильямс привел несколько историй, не называя ни конкретных мест, ни имен:

Когда на юге Индии умер некий европеец, при жизни наводивший на всю округу ужас, туземцы взяли в привычку возлагать ему на могилу сигары и бренди, дабы умилостивить его дух, который, по их убеждению, без устали бродил по окрестностям, лелея свои дурные наклонности. Точно та же практика применялась и ради расположения человеколюбивого духа одного великого европейского спортсмена, при жизни избавившего его края от нашествия тигров.

Что бы ни представлял собой культ такого странного поклонения, безбрежный и вечно изменчивый полог индуизма вполне мог принять его. Для европейских мыслителей важнее всего было то, что границы индуизма прочерчивались в пику исламу, который в рамках их нарратива проявлял в своем монотеизме такой фанатизм, что даже отвергал божественность Христа. На карте мировых религий не было места для культа, образовавшегося вокруг покойного лейтенанта Уильяма Кардена, вошедшего в историю под именем полковника Шах-Пира (30), – ирландца, умершего неподалеку от Ахмедабада в 1817 году и ставшего объектом религиозного поклонения для индусов и мусульман, приносивших ему на могилу сваренные вкрутую яйца. Если, разумеется, не считать его ошибкой в выборе категории со стороны примитивных народов, не способных поддерживать на плаву свои религии. Монье-Уильямс приходил к выводу, что «нравственное завоевание Индии еще только впереди».

О подношениях в виде бренди и сигар в своем основополагающем труде «Антропология» (1831), впоследствии положенном в основу всего современного религиоведения, писал и оксфордский доцент Эдвард Бернетт Тайлор. «Не так давно на юге Индии, где местные жители практикуют поклонение демонам, был обнаружен храм поклонения духу британского офицера, непревзойденного охотника, приверженцы которого, учитывая его вкусы при жизни, возлагали на алтарь сигары с обрезанным концом и бренди», – рассказывал ученый. Этот боготворимый англичанин выступал в поддержку теории анимизма (31), провозглашенной самим Тайлором, которая впоследствии принесла ему всеобщее признание. В понимании доцента религия определялась попросту «верой в духовное», а анимизм считался наиболее примитивной ее стадией.

Анимизм представлял собой «веру дикарей» в то, что мир «кишит умными и могущественными бестелесными существами»: невидимыми духами, витающими в воздухе, обитающими в телах животных, живущими внутри предметов и населяющими цветы. Первая фаза религии сводилась к осознанию того, что «жизнь полна событий, которые происходят не сами по себе», и «неумелым» попыткам докопаться до их причин. Тайлор утверждал, что анимизм тоже неизменно проходит через вереницу различных «-измов» – фетишизма, тотемизма, политеизма, шаманизма и т. д. – чтобы в итоге вознестись до вершины в виде монотеизма, определяемого осознанной и разумной верой в Бога, в идеале вписывающегося в квакерские религиозные представления самого этого ученого мужа. И если этой стадии на данный момент достигли еще не все, то только потому, что у многих до сих пор сохранились устаревшие духовные иллюзии или, как их называл сам Тайлор, пережитки, которым больше нет места в цивилизованной религии. Поэтому этнография должна ставить своей целью «выявить остатки старой, примитивной культуры, превратившиеся в пагубные суеверия, а потом пометить их как подлежащие уничтожению».

Разрабатывая теорию анимизма, Тайлор перелопатил не одну гору мемуаров колониальных чиновников, материалов местных газетчиков и отчетов миссионеров со всех уголков Британской империи, дабы выявить в хаосе всех этих данных хоть какую-то структуру. Каждые несколько лет его друг Макс Мюллер обращался в Министерство по делам колоний с просьбой упорядочить и централизовать сбор сведений о «дикорастущих» религиях, но чаще всего не получал на них никакого ответа. Тайлор прекрасно отдавал себе отчет, что его данные носят разрозненный характер, а на источники сведений, в роли которых зачастую выступали путешественники, отправившиеся в неизведанные края, но не говорящие на языках описываемых ими народов, далеко не всегда можно положиться. Дабы очистить научную теорию примитивных религий от примесей первоисточников, Тайлор по примеру Мюллера взял на вооружение метод исключения специфичного контекста, в котором собиралась информация, будь то военный лагерь или наспех сколоченный зал для миссионерских проповедей. Дабы докопаться до глубинной сути «религиозных систем низших рас, – писал Тайлор, – требуется внимательное изучение с целью отделить подлинное развитие туземной теологии от влияния, вызванного вмешательством цивилизованных иностранцев». С точки зрения Тайлора, присутствие среди «дикарей» носителей высших идей, таких как Бог, рай, добро и зло, на современном этапе вызывало собой колониальное загрязнение, которое следовало обязательно отсеять. По аналогии с извлечением чистой руды (32) его метод преследовал цель добраться до анимизма народов, называемых им низшими, в его «первозданном виде». С помощью такого рода методики верования туземцев можно будет поднять на поверхность и вытащить на свет божий, потом изучить и, наконец, внести в них коррективы с помощью цивилизованного британского правления.

Поскольку в своей сфере знаний Тайлор прослыл авторитетным ученым, его теория анимизма появилась в издании «Британской энциклопедии» за 1889 год. В статье, посвященной апофеозу, т. е. обожествлению, приводились такие его слова: «В самой рудиментарной форме подобную практику можно считать результатом повсеместной веры примитивных народов в существование бестелесных духов, неизменно вмешивающихся в человеческие дела». Далее энциклопедия продолжала, что обожествление составляет собой «значительную часть религии большинства чернокожих рас». Но при этом предупреждала, что в Индии, из-за широко распространенной веры в реинкарнацию, обожествление никогда не считалось «абсолютным». В стране, где души то и дело обретали новое воплощение, «исключая любую неизменность своего состояния», сегодня можно было стать богом, а завтра этот статус потерять. «Дискредитировавшие себя святые и храмы впадали в забвение и презрение; вместо них канонизировали все новых и новых, более достойных», – рассказывал в своем труде «Народная религия» Уильям Крук. Вместе с тем эфемерным колониальным богам Индии, включая таких мимолетных святых, как покойные солдаты, посвящались статьи в специализированных энциклопедиях (33), вскоре ставших частью европейского канона подлинной информации. В «Энциклопедии Индии, Восточной и Южной Азии» шотландского востоковеда Эдварда Бальфура, изданной в 1885 году, материал, посвященный капитану Поулу («Культ поклонения ему… состоит в подношении его духу спиртных напитков и сигар»), предшествовал статье о тибетском хорьке: «Длина от морды до зада 14 дюймов, плюс 7 дюймов хвост».

Помимо прочего религиозные теоретики Британской империи добились того, что их наука стала представлять христианство в качестве единственной «рациональной» веры, являющей собой полную противоположность иррациональным, ошибочным верованиям аборигенов, предоставленных самим себе. «У индуса одна главная забота и страсть – поклонение божеству, – заявлял в Беаваре сэр Уолтер Лоуренс, – он будет поклоняться чему и кому угодно, а на жизненном пути ему попадается много интересного… животные и птицы, чтобы чествовать их; скалы, камни и деревья, дабы их умиротворять» (34). В Индии божественное начало готовы увидеть в чем угодно – от муравейников до поездов. Сообщалось, что в провинции Синд аборигены из Джейкобабада простирались ниц не только на могиле генерала Джона Джейкоба, но и перед захоронением его любимого коня (35) Мессенджера, аналогичным образом одаривая его надлежащими для лошади подношениями. «Централ Провинсес Газеттер» писал о племени хальба из Бастара, поклонявшемся «пантеону прославленных винокуров» (36) – богов, отвечающих за перегонку спирта. В своем труде «Знамения и предрассудки» (1912) Эдгар Терстон описывал случай, когда некий британский чиновник из округа Визагаматам решил разорвать несколько старых лицензий на производство спиртных напитков (37), но какой-то местный житель взмолился ничего такого не делать. Как оказалось, тот собирал эти лицензии и окунал их в воду, которую потом пил как целебное снадобье. «Продлив на год ему жизнь, они стали объектом религиозного поклонения». Индусы даже приобрели известность тем, что превозносили молчание (38). Журналист из Танджавура рассказывал о человеке, лишенном дара речи, которому поклонялись как богу и «чествовали, куда бы он ни пошел».

Такие случаи обожествления составляли собой арсенал свидетельств того, что только христианство способно объять космос, проявляя при этом ясность мышления. «Религиоведение впервые в истории отведет христианству принадлежащее ему по праву место среди религий мира» (39), – провозгласил Мюллер, назвав эту веру «неизмеримо выше» всех остальных. В действительности история представляла собой «подсознательное поступательное движение к христианству», предполагал ученый. После создания современной концепции религии, подразумевающей наличие в душе каждого человека мистического зародыша и лишенной любого политико-экономического контекста, поклонение возведенному в ранг божества чиновнику или правительственной лицензии на производство спиртных напитков воспринималось доказательством природной отсталости. (Позже, в начале 1950-х годов, индийское правительство официально отнесло ряд каст, таких как шанары, к категории «иных отсталых классов».) Если разделение мира на независимые сферы, в замкнутом пространстве каждой из которых существовали своя религия, политика и экономика, стало ключевым признаком современности в том виде, в каком ее представляла Западная Европа, постоянные ошибки колонизованных народов в выборе категорий считались доказательством того, что они не готовы ни соответствовать требованиям сегодняшнего дня, ни установить самоуправление.

Случайные боги существовали еще при зарождении религии в том смысле, в котором сегодня ее понимаем мы. В момент создания концепции «индуизма» эти божки болтались поблизости, жаждая сигар. Акт определения религии одновременно стал актом оправдания колониализма: выдавая «эмпирически» обоснованные теории веры, ученые предписывали Востоку сыграть партию в эволюцию и тем самым нагнать упущенное на пути к самоуправлению. Рассказы об индусах, по ошибке принимавших людей за богов, сотворили картину иррационального, спиритического Востока, который представлял собой разительный контраст с рациональным христианским Западом и в силу этого нуждался в дальнейшей колониальной опеке. Добродетельность империи удостоверяли тщательно собранные и классифицированные божки, цитаты, сноски и бесконечные повторения. Обрывки доказательств – остатки обрядов поклонения в виде перьев или костей, оставшихся после жертвоприношения, или пустого стакана из-под бренди на могиле, – придавали действиям империи законный характер. Такого рода свидетельства увековечивались в энциклопедиях либо выставлялись в новых этнографических музеях, таких как оксфордский Питт Риверс. Подобно ничего не подозревающему Атланту, державшему на своих плечах весь земной шар, британский офицер, возведенный в ранг божества, не позволял империи погибнуть.

* * *

Что составляет религию (40) и что можно считать достойным такого названия? Неужели оно и правда существует, это первородное семя, из которого родились все величайшие религиозные течения мира? И если да, то как нам его распознать?

В своей лекции, прочитанной в 1877 году в Антропологическом институте Лондона, Уильям Л. Дистант, эксперт по насекомым, не чуравшийся и человеческих дел, пришел к выводу, что ученым лучше всего вообще отказаться «использовать понятие религии». По его утверждениям, «термин был не определен и в этом качестве недопустим в науке». Дистант заявлял, что это слово нужно навсегда отдать богословам, тем самым выражая точку зрения, с которой соглашались многие его слушатели. Понятие религии было неоднозначным по своей сути, отягощенным протестантской теологией и собственной богатой историей. Когда некий психолог решил составить полный список различных определений религии, бывших в ходу, в него вошли пятьдесят пунктов, многие из которых противоречили друг другу. Некоторые ученые мужи даже стали предлагать на замену религии другие термины, такие как «космографическая формация», выражение хоть и громоздкое, но зато более нейтральное. Через сто лет американский историк религии Дж. Ц. Смит писал, что «религия представляет собой единственно плод научного изучения». А в более поздних работах отмечал, что «религию нельзя считать первичным термином, потому как его ради своих интеллектуальных целей придумали ученые мужи, а раз так, то определять его тоже им». Изучать религию и сегодня означает иметь над ней власть: определять ее, видоизменять или отвергать.

Проблематичнее всего, по всей видимости, звучал вопрос о том, что делать с Богом, которого включали в себя даже самые первые определения религии. «Основой любой религии является существование Бога, состоящего со своими творениями в определенных отношениях и требующего, чтобы они ему поклонялись», – утверждала в статье о религии энциклопедия Дидро, выпущенная в XVIII веке. Чтобы это определение не противоречило новым «мировым религиям», таким как буддизм, теоретики более позднего периода убрали из него слово «Бог», заменив его более обтекаемыми понятиями. Если Макс Мюллер отдавал предпочтение термину бесконечность, другие исследователи предлагали свои варианты – непознаваемость, трансцендентность, святость или абсолют. Однако все эти определения упускали из виду отсутствие, тень там, где когда-то был Бог (41). «Мы занимаемся дисциплиной, вращающейся вокруг сути, которой на сегодняшний день больше нет, и, говоря по совести, не можем ничего с этим поделать», – отмечает современный исследователь Джейсон Джозефсон Сторм. «После исключения Бога, – пишет он, – религия как категория структурируется вокруг пустого места». Попытка переделать христианское понятие религии в нечто универсальное оставила пробел в самом ее центре, где когда-то восседал на своем троне Бог. Аналогичным образом, попытка увидеть смысл в «столкновении» одной религии с другой путем их сравнения тоже неизбежно породила пустоту.

Острее всего эту пустоту подметил глаз литератора. В романе Э. М. Форстера «Поездка в Индию» несколько британских колонистов наблюдают с гребных шлюпок ритуалы чужой веры, когда на берегу озера у них на глазах устраивают пуджу. Много цветов, все поют, в паланкине несут идола, на воду спускают небольшие корзинки с фигурками бога Вишну. Вдруг с неба на идолопоклонников обрушивается ливень, гасит факелы, рвет в клочья знамена, омывая своими струями картину всеобщего смущения. Шлюпки колонистов сталкиваются друг с другом. «Пение так и не прекратилось», – пишет Форстер.

Рвущаяся бахрома религии… (42) Напрасные, скучные попытки…

Оглядываясь назад на зрелище, представшее взорам колонистов, Форстер рассуждает: «Сказать, в чем была суть всего этого действа, не представлялось возможным, как не представляется возможным найти сердце у облака».

* * *

Перебирая в голове воспоминания, сэр Уолтер Лоренс, тот самый, что первым обнаружил посвященный полковнику Диксону храм, описывает момент в сезон муссонов, когда дожди решили дать жителям Майрвара небольшую передышку. Вечером он, набравшись храбрости, в одиночку решил пойти на охоту. И хотя до этого проходил по окрестностям добрую тысячу раз, в тот день ему казалось, что вокруг все изменилось. На месте суши в одном месте разлилось огромное, поблескивавшее на солнце озеро. На его поверхности покачивалась лодка с веслом, будто кого-то дожидаясь. Сэр Уолтер забрался в нее и погреб к видневшемуся вдали мысу. «На нем, прямо у кромки воды, сидела самая прекрасная девушка, – делился он своим изумлением. – Я спросил ее, как называется это озеро и где находится ее деревня. Но она лишь покачала головой и ничего не сказала». Сэр Уолтер поплыл дальше, пока не достиг противоположного берега, оставил там лодку и пошел домой. А через пару дней решил вернуться. Но, когда пришел на то же самое место, не нашел ни озера, ни девушки, ни лодки, хотя отчетливо помнил каждую деталь. В окрестностях больше никто не слышал ни о каком озере. Сэр Уолтер пришел к выводу, что все это было лишь иллюзией, странным, будоражащим воображение случаем, сподвигшим его погрузиться в непростые думы, на этот раз о совершенно реальном:

Наша жизнь в Индии, сама наша работа в той или иной степени опирается на иллюзию. Где бы я ни был, меня всегда преследовала иллюзия (43) непогрешимости и неуязвимости перед лицом коренных жителей Индии. А как иначе мне удавалось справляться со злобными толпами, с великим множеством больных холерой, с процессиями религиозных фанатиков?

Сэр Уолтер считал, что в Майрваре «имя полковника Диксона окружал ореол». Хотя в конечном счете тот представлял собой лишь аватара, одно из бесчисленных воплощений незримого божества: самой Британской империи. Очень многие «примитивные простаки из числа майров», рассуждал сэр Уолтер, в жизни не видели английского солдата, но зато «видели потрет королевы-императрицы на рупии и поклонялись ему». Империя была «могущественна, всесильна, вездесуща, по большей части благожелательна, но капризна, этакое многоликое божество с изменчивым нравом». Ее аватары тоже без конца сменяли друг друга бесконечной чередой чиновников, судей и сборщиков податей, которые, отслужив положенный срок, уезжали, если, конечно, не теряли от жары последние силы и не умирали от лихорадки. Майры привыкали к ее «определенному лику», но потом появлялось новое воплощение божества, и им не оставалось ничего другого, кроме как с опаской и тревогой заново познавать его природу, его облик и нрав.

Подобно миражу на озере это божество представляло собой сплошную иллюзию. Сэр Уолтер самым краешком задел индусское понятие майя, означающее силу, накладывающую на каждого из нас заклятие, под действием которого все мы находимся, считая реальностью окружающий нас мир. «Они называли нас неборожденными, – писал он, – в действительности эта идея не что иное, как притворство, причем притворство взаимное. Они, которых миллионы, внушили нам мысль о божественности нашей миссии. А мы им – что они совершенно правы».

7. Накачанная троица

Религия не должна сводиться единственно к слезам и священным письменам, – провозгласил бывший армейский офицер Роберт Баден-Пауэлл в опубликованной в 1908 году книге «Юный разведчик», которая потом почти полвека оставалась в Великобритании бестселлером, уступая тиражами разве что Библии. Сей генерал-лейтенант рассказал о двух лягушках (1), которые, прыгая по неизведанной земле, наткнулись на чашу с молоком и свалились в нее. «Как можно плавать в такой жиже? Нет смысла пытаться!» – в отчаянии подумала первая, опустилась на дно и утонула. Но вот вторая, оказавшись «куда мужественнее», упорно трудилась, дабы остаться на плаву, со всех сил молотя своими лапками. Несколько часов спустя, на грани полного изнеможения, она с восторгом поняла, что, взбив молоко, теперь стояла на куске масла, где ей больше ничего не угрожало.

После тягостной войны в Южной Африке на фоне набирающей в Европе силу Германии в Великобритании стало нарастать чувство обреченности. Опасаясь, как бы Британскую империю не постигла судьба Римской – которая, по мнению Бадена-Пауэлла, пала потому, что «юные римляне утратили не только желание идти в солдаты, но и растеряли свое мужское начало… превратившись в изнеженных лежебок», – бывший военачальник основал движение бойскаутов. В официальном руководстве скаутинг ставил перед собой задачу прививать молодому поколению такие ценности, как мужество, упорство и лидерство, посредством приключенческих историй, навыков оказания первой помощи, уроков по имперской географии, равно как практических советов и инструкций зулусов, возведенных в ранг ритуалов. После рассказа о лягушках шел раздел о религии, в котором Баден-Пауэлл заявлял следующее: «Мальчику можно и должно прививать религию, но только не как нечто безликое, таинственное и мрачное – он с готовностью примет ее, если ему продемонстрировать ее героическую сторону».

«Мускулистое христианство» представляло собой дух того времени; впервые этот термин появился в лондонских газетах в 1857 году, том самом, когда всех имперских чиновников в Индии до основания потрясло массовое восстание. Чтобы удержать мир, готовый в любую минуту от них ускользнуть, надо было по новой обрести чувство неуязвимости. К середине XIX века понятия рыцарства и мужской чести, тесно связанные с аристократией и дворянской кровью, уступили место более агрессивным и атлетичным идеалам мужественности. Они выступали в защиту сильного и здорового тела как стальной оболочки, содержащей в себе непоколебимую христианскую мораль, но при этом способной отразить любую агрессию. Свою эстетику они позаимствовали у высеченных в камне древнегреческих юношей-богов вроде Антиноя, давным-давно взмывшего на Олимп. Даже Святая Троица и та приобрела мужскую накачанность (2): в 1868 году хирург Томас Инман обратил внимание на тот факт, что мужских половых органов, в отличие от женских, явно три.

Идя вразрез с религиозным скептицизмом и сомнениями, эта новая мужественность укрепляла убежденность в собственной вере, а также в праве повелевать и править миром. Христос больше не подставлял вторую щеку. В своей знаменитой лекции «Герой как божество» шотландский философ Томас Карлейль задавался таким вопросом: «Почитание героя, удивление, исходящее из самого сердца и повергающее человека ниц (3), горячая покорность перед идеально-благородным, богоподобным человеком – не к этому ли сводится зерно самого христианства?» По своей сути мускулистое христианство было протестантским, бросая вызов католической мариолатрии, то есть «культу поклонения Деве Марии». В какой-то момент, когда стали все громче звучать призывы наделить женщин избирательным правом, мужское стало определять себя в качестве противоположности всему «женственному», слабому и пассивному, оттачивая воображаемые границы между полами до состояния лезвия бритвы. При этом напрочь игнорируя поговорку, призывающую никогда не держать нож острием вверх, потому как на него может наступить Бог или ангел.

В первое издание «Разведчика» Баден-Пауэлл включил пьесу для исполнения мальчиками, героем которой выступал прославленный бригадный генерал Джон Николсон, этот образец христианской мужественности. Рассказы о колонизаторах-англичанах, умерших от бактерий, лихорадки или жары, разлагавшихся, но требовавших вина и сигар, блекли на фоне легенд об этом грозном ирландском протестантском герое. «Это был человек, отлитый в исполинской форме (4), наделенный широченной грудью, крепкими членами и пылким, чуть резковатым, властным лицом, одним словом, чертами суровой красоты», – говорил о нем некий капитан инфантерии. Впоследствии сослуживцы, а потом и биографы в первую очередь отмечали его могучую внешность. Как справедливо замечает исследователь Джордж Мосс, к середине XIX века «в процесс формирования мужского тела был включен мессианский элемент (5), чтобы потом никогда уже до конца его не покидать». Если женский организм предназначался единственно для воспроизводства рода, то мужской был призван служить более возвышенным и благородным целям. «Николсон, шести футов и двух дюймов роста, подчинял одним своим присутствием» (6), – вспоминал один солдат. Другой при этом настаивал на несколько иной цифре – шесть футов и четыре дюйма. У него было «бледное лицо, на котором никогда не мелькала даже тень улыбки» и густая борода. Обладая «сильными руками» и «холодной головой», выражаясь языком одного агиографа, Николсон выглядел самим воплощением «расы правителей» (7). Будучи символом мускулистого христианства и британского характера, этот человек олицетворял собой современное понятие мужественности, возникшее наряду с новым национальным самосознанием. Это была та самая мужественность, которую можно было принять за божественное начало (8), если довести до полного совершенства.

В постановке Бадена-Пауэлла счастливчика, которому выпадало играть Николсона, окружали «восторженные» индийские солдаты, в знак уважения снимавшие в его присутствии обувь. Но один из них, мятежный вождь по имени Мехтаб Сингх, отказывался это делать. Игравшему его скауту полагалось иметь темное лицо – «не черное, но темно-красное» (9), а также «большой тюрбан, подпоясанный кушаком цветастый халат, белые носки и черные туфли». С учетом того, что британцы воплощали собой мужское начало, сценка демонстрировала, что те, кого они колонизовали, были изнеженными, инфантильными вырожденцами, явно недотягивавшими до «настоящих мужчин». В наказание Николсон приказывает выпороть Сингха, и в описании этой сцены мучительное унижение индийца, когда тот снимает обувь, смакуется в мельчайших подробностях. «Британец, пусть один среди тысячи таких, как ты, заставит себя уважать, – гневно обрушивается на него играющий Николсона мальчик, – даже если это повлечет его смерть. Именно так мы держим в узде мир». Через несколько страниц в тексте приводится диаграмма, содержащая ряд изображений белых, мускулистых, отделенных от тела ног в сандалиях и носках, показывающих многообещающему бойскауту строение икроножных мышц.

Религия как концепция, в центре которой зияет дыра, может сформироваться вокруг чего угодно, даже вокруг раздражительного, сварливого и критикуемого многими бригадного генерала (10). Родившись в 1821 году в Дублине в евангелистской протестантской семье, свою военную карьеру молодой майор Джон Николсон начал в рядах британской армии, совершившей в 1839 году вторжение в Афганистан, впоследствии признанное катастрофическим, и несколько месяцев просидел в кабульской тюрьме. Выйдя из нее, он отправился на поиски младшего брата, отправившегося воевать вместе с ним в звании кадета, и нашел его труп в Хайберском проходе – того подвергли самым страшным пыткам, кастрировали и изрубили на куски. Многие из тех, кто знал Николсона, слышали, как он говорил, что никогда не сможет избавиться от ненависти ко всему субконтиненту. Что совершенно не помешало ему остаться там, принять участие во Второй англо-сикхской войне, возвыситься до ранга заместителя комиссара Пешавара, а потом и Равалпинди в штате Пенджаб. По мнению Лайонела Троттера, одного из самых первых его биографов, подданные из числа сикхов встретили Николсона в качестве своего нового правителя с распростертыми объятиями, «уже научившись видеть контраст между мучительной тиранией сикхов и сильной, но при этом справедливой и беспристрастной властью английских сагибов [15]». За проявленную на войне храбрость Николсона осыпали почестями, включая и ту, которую, как отмечал другой его биограф, «была не в состоянии оказать даже британская корона»: «в качестве уникальной награды враги возвели его в ранг божества» (11).

История, которую без устали пересказывают британские военные историки, писатели и телеканал BBC, гласит, что Николсон окружил себя преданным отрядом из 250 сикхов-сипаев, следовавших за ним повсюду, где бы он ни разбил лагерь, не получавших от правительства жалованья и не признававших никакую власть, кроме его собственной. Вскоре выяснилось, что такая верность сикхов объяснялась не только преданностью военному командиру. «Их религия допускает новые инкарнации, и этого благородного человека с печальным лицом они считали своим богом, воплощенным в человеческой плоти» (12), – писал в своих мемуарах, опубликованных в 1894 году, солдат Реджинальд Уилберфорс. Их восхищение своим командиром представлялось самым значимым свидетельством могущества Николсона, ведь британцы полагали, что среди «изнеженного», по их мнению, индийского населения, самой воинственной расой считались как раз выходцы из Пенджаба. По вечерам, которые он проводил, встав лагерем вместе со своими сикхами, очарованные им сипаи, набравшись храбрости, пробирались в его палатку. «Усевшись на землю, они не сводили с объекта своего восхищения глаз», – рассказывал Уилберфорс. Они смотрели на своего бога, пока тот перекладывал бумаги, не обращая на них никакого внимания. Время от времени какой-нибудь сипай, бормоча молитвы, простирался у ног Николсона, переполняемый «чувствами, неподвластными его контролю».

В своем трактате «Священное», опубликованном в 1917 году, немецкий теолог Рудольф Отто предпринял попытку систематизировать подобные эмоции, которые человек испытывает в присутствии божества. В частности, он описал ощущение погружения в собственную ничтожность перед лицом высшего существа «того или иного типа», раболепное чувство, что твоя судьба всецело зависит от капризов и прихотей этого абсолютного могущества. Означенную эмоцию Отто назвал «чувством тварности» (13). Чтобы понять явление, для начала с ним надо лично столкнуться, отмечал философ.

По утверждению Троттера, вскоре после обоготворения сикхами культ поклонения Николсону вошел в «еще более примечательную фазу». В 1849 году некий бродячий отшельник-индус из секты аскетов-воинов назвал заместителя комиссара аватаром Брахмы и «начал проповедовать в Хасан-Абдале культ поклонения новому богу Никалсейну» (14). Вскоре к новой вере присоединились и другие аскеты-воины, после чего религия Никалсейна «превратилась в исторический факт». Почитателей его культа можно было увидеть в рядах торжественных процессий, когда они раскачивались из стороны в сторону, пели гимны в честь своего божества и надевали одежды «цвета увядших листьев». По мнению историка Чарльза Аллена – по случаю его потомка, самого Николсона «все это дело жутко возмущало и раздражало». Верховный факир культа Никалсейна, то есть воин-эстет, «нарвавшись на категоричный отпор со стороны своего названого божества, решил попробовать счастья с его старым другом», – вспоминал Джеймс Эбботт, который этим старым другом и был. Он слышал как этот факир, припав к земле перед бунгало командира, распевал молитвы «во всю мощь своих легких», причем в аккурат на рассвете, наводя Эбботта на мысль о том, что Николсона почитают как солнечного бога. Поначалу Джеймса веселил тот факт, что его друга причислили «к богам индусского Олимпа», но вскоре он смертельно устал от какофонии, режущей слух самым ранним утром. Поэтому, когда Эббот его прогнал, факир возвратился к Никалсейну, который надавал ему пинков и вывалял в грязи.

«Грозному стали поклоняться как богу… (15) – писал Рудольф Отто. – Из путаницы неразвитых эмоций и смущенного смятения чувств рождается религия, а из трепета благоговейный страх». В понимании Отто в основе любой религии лежат «почти утробный ужас», дрожь и страх, чувство «ошеломления», выходящее далеко за рамки обычного страха, – жуть, по большей части неотъемлемая от самого Бога. «Ужас мой пошлю пред тобою», – говорит Господь Бог своим последователям в Исходе (23:27).

Застигнув почитателей своего культа склоненными в молитве или распевающими гимны, суровый бородатый бог Николсон неизменно хватался за кнут. «Наказание всегда следовало одно и то же, – писал Уилберфорс, – три дюжины ударов кнутом с кожаными ремешками по голой заднице». Никалсейн сажал их за решетку и заковывал в цепи, осыпал проклятиями, бил и порол, но «наказания они принимали со стоицизмом жертв», – писал Троттер. В своих интерпретациях англиканская церковь рисовала приверженцев культа Никалсейна по образу и подобию католических кающихся грешников или же иудеев Ветхого Завета, склоняющих головы перед гневом Яхве. «Их единственным гонителем было то самое божество, которому они поклонялись», – рассказывал Троттер. По мнению Уилберфорса, последователи Николсона, как индусы, так и сикхи, «радовались, когда их наказывали», и нередко говорили: «бог знал, что мы поступили плохо, и поэтому нас проучил». Жестокость влекла за собой очищение. Поскольку мучения позволяли им искупить пороки и грехи, они, по словам еще одного биографа Николсона, «ценили, когда бог справедливо их карал».

Рисуя Никалсейна в образе гневного бога, его летописцы даже мысли не допускали о какой-либо ответственности либо неправедных поступках со стороны агрессивного бригадного генерала. Если индусы питали к Никалсейну фанатичную преданность, кнут становился рациональным ответом и методом насаждения британской цивилизованности и порядка. С этой извращенной точки зрения порка последователей его культа, применяемая для их же блага, превращалась в нечто похожее на любовь. Как заявлял раннехристианский теолог Лактанций, «бог, не умеющий сердиться, не умеет любить». В одном из рапортов говорится, что некоторые другие чиновники, работавшие бок о бок с Николсоном, считая, что в сложившейся ситуации нет ничего хорошего, предложили ему перестать бить своих поклонников, при том, однако, условии, что они вместо него станут поклоняться некоему несчастному офицеру по имени Джон Бечер. Но все оказалось без толку; по многочисленным утверждениям, когда к яростному богу хлынули толпы почитателей, вера в него укрепилась еще больше.

По словам одного из его сослуживцев, «Николсон был самим воплощением жестокости» (16), которую зачастую превращал в зрелище. Сообщалось, что одним-единственным ударом сабли он как-то разрубил человека пополам. На его столе стояло несколько черепов – отнюдь не для литературного вдохновения, потому как писать он не любил. Жаждая наказывать индусов, заподозренных в бунтарских настроениях, в одном из своих писем Николсон призвал вышестоящее британское начальство принять «билль, разрешающий сдирать с человека кожу живьем и сажать на кол… Мысль о том, чтобы просто вешать виновных в подобных злодеяниях, буквально сводит с ума». В одной из других немногочисленных записок он отмечал, что «когда на кону стоит Империя, женщин и детей можно вообще больше не принимать во внимание». В то же время рассказывали, что, когда в лагерь ворвался несостоявшийся убийца, грозно выкрикнув: «Где Николсон?», его индусы ответили: «Мы все здесь Никал Сейны». Это был не просто способ его защитить – ведь, как знает любой британский школьник, поклоняться Николсону означало в определенном смысле стать им и проникнуться его могуществом. Если империя ставила целью ввергнуть своих подданных в пучину унижений, стать Никал Сейном означало завладеть его силой для реализации собственных планов. Разделив его божественное начало, они из порождений страха превращались в его творцов.

* * *

14 сентября 1857 года, в самый разгар восстания, в ходе которого и сипаи, и мирные жители по всему континенту подняли против угнетателей бунт, британские войска полностью разрушили Дели, до такой степени, что поэт Галиб впоследствии даже написал: «Да, когда-то действительно был город с таким названием». После нескольких недель осады (17), когда от голода умерло множество жителей Дели, в город ворвались британские войска под командованием не кого иного, как Джона Николсона. В ночь перед штурмом священник провел в британском лагере последнюю службу, зачитав послание святого Павла Тимофею. «Ибо я уже становлюсь жертвою, – гласило оно, – и совершил возлияние (от греческого глагола σπένδομαι)». Таким образом, свою кровь, которая прольется в мученической смерти, Павел уподоблял принесению жертвы возлияния. Свои войска Николсон повел в атаку на рассвете и вскоре после начала наступления получил ранение в бок, чуть ниже подмышки. Потом восемь дней пролежал на грани жизни и смерти во врачебной палатке, время от времени стреляя по стенам, дабы заставить солдат снаружи прекратить болтовню, которая его страшно раздражала. И прожил достаточно долго для того, чтобы убедиться, что осада, по его собственным меркам, увенчалась успехом: тысячи убиты, последний правитель из династии могулов Бахадур Шах изгнан из дворца, захвачены огромные сокровища индусов. 22 сентября бог скончался от ран и нашел упокоение за Кашмирскими вратами Дели.

Рассказы о его похоронах (18) зачастую противоречат друг другу. Если по одним сообщениям мероприятие стало немногочисленным и трезвым, то другие утверждали, что, когда гроб опустили в землю, грозные сипаи-сикхи бригадного генерала разразились потоками слез. «Они падали на землю, выли и рыдали так, будто в груди каждого из них разрывалось сердце», – вспоминал Уилберфорс. До этого им казалось, что их бессмертному командиру не страшны ни сабля, ни пуля. А теперь в своей скорби они «отбросили все традиции мужества и изливали на место захоронения Джона Николсона поток своей затаенной любви». Когда печальная весть дошла до факиров его культа, перед ними тоже встал трудный вопрос о том, что делать после смерти живого бога. Поступали сообщения, что некоторые из них покончили с собой. По словам комиссара Пешавара сэра Дональда Макнэбба, один из приверженцев его культа спросил: «Какой смысл жить в мире, где больше нет Никалсейна?», а потом перерезал себе горло. Другой сам выкопал себе могилу, в которой потом нашли его труп. Но вот третий верховный жрец, по словам Уилберфорса, предпочел обратиться к пастве с такими словами: «Никалсейн всегда утверждал, что был таким же человеком, как мы, что поклонялся незримому нам Богу, который в то же время всегда рядом с нами». И чтобы увидеть его вновь «в будущей ипостаси, – продолжал он, – надо научиться поклоняться Никалсейну как Богу». Оставшиеся поклонники культа Николсона уехали в Пешавар и приняли там обряд крещения.

Каждая новая теогония задает один и тот же вопрос: а о чем думала его мать? У овдовевшей миссис Клары Николсон (19) было четверо сыновей, служивших офицерами Ост-Индской компании, и каждый умер на субконтиненте. Если верить Троттеру, обожествление Джона стало для нее источником утешения, когда она скорбела о его смерти. «Откровение о том, что ее покойный сын оказывал такое влияние, творя добро, вселяло в ее сердце радость», – писал он. Но миссис Николсон, жившая в Лисберне на севере Ирландии, очень быстро отказалась от роли матери бога, по той простой причине, что божественность ее отпрыска не очень вязалась с ее собственной евангельской верой. Заказывая для него памятник, она посчитала ненужным творить из него идола и попросила скульптора выполнить фриз, изобразив на нем сцену из его жизни. За десять лет после смерти Джона британские офицеры не раз сообщали о «Пенджабской балладе», распеваемой на улицах Дели, в которой говорилось, что даже королева и та плакала от сострадания к его матери. Сэр Джон Лоуренс, вице-король Индии, лично позаботился о том, чтобы миссис Николсон получила копию перевода этой песни, считая, что это ее подбодрит:

Ах, Николсон был столь храбрым,

Сколь только может быть британский полководец;

Брат мой, такой отважный человек кажется мне самим

Богом (20).

* * *

Джон стал ответом на вопрос о том, каким вообще должен быть мужчина. Через два года после его смерти Сэмюэл Смайлс канонизировал его в своем трактате «Помоги себе сам», превратившемся в бестселлер и ставшем основополагающим трудом литературного жанра, описывающего способы самостоятельного решения проблем. Этот шотландский реформатор проповедовал евангелие промышленности, самосовершенствования и восхождения по общественной лестнице, которое плененные его идеями жители викторианской эпохи скупали сотнями тысяч экземпляров. Работа «Помоги себе сам» отстаивала этику капиталистического производства, облекая ее в энергичные, хотя и не всегда соответствующие действительности максимы типа «случай почти не играет роли в достижении выдающихся жизненных результатов». Переведенный на многие языки, этот труд произвел впечатление даже на хедива Египта, который приказал высечь на стенах его дворца изречения из Смайлса, утверждая, что они нравятся ему даже больше, чем Коран. Покойный бригадный генерал упоминается в нем в 8-й главе под названием «Энергия и храбрость» (21), в которой автор провозглашает Джона Николсона «одним из самых лучших, благородных и мужественных людей». Он был «столпом силы» и вершиной мужского начала; обладал «титанической» энергией и «в любом качестве поступал как великий человек». Олицетворяя собой «ядро национального характера», Николсон мог часами сносить палящее индийское солнце. В виде высшего признания его величия Смайлс писал, что «некое братство факиров, порожденное их восторженным почитанием этого человека, даже стало поклоняться Никкилу Сейну как Богу. И хотя некоторых из них он наказывал за такое безумие, они все равно не отказывались от посвященного ему культа». На вопрос о том, как должен формировать себя человек, книга «Помоги себе сам», казалось, утверждала: поступай как человек, которого по ошибке можно принять за бога.

Но разве это был не тот самый случай, когда британская божественность работала ради всеобщего блага? И действительно ли правители изливали на свою паству благодать? Этот посыл содержится в ряде рассказов Редьярда Киплинга, писателя, который многим поколениям читателей представлял Восток как взлелеянный в мечтах тренировочный лагерь, куда мальчишки отправлялись, чтобы стать «настоящими мужчинами». В некоторых из них Николсон присутствует лично, для многих других выступает вдохновляющим началом. Ведь для выдуманных Киплингом мальчиков-героев это не что иное, как ритуал нечаянного перехода в категорию богов, будто процесс превращения юноши в мужчину по ходу подразумевает остановку на горе Олимп. В рассказе «Могила его предка» (1897) Киплинг рассказывает нам о юном Джоне Чинне, которого послали служить офицером в джунгли к бхилам, тому самому «доарийскому» племени, которое когда-то возвело в ранг бога его деда. Когда молодой человек приезжает в лагерь бхилов, те, кто знал его деда, в том числе и старый преданный слуга Букта, поражаются сходству между ними. «Букта выдвинул теорию, которая душе белого человека показалась бы полным безумием», – писал Киплинг. Однако бхилы посчитали ее вполне разумной, и вскоре юный Чинн оказался вовлеченным в разнузданную, больше похожую на оргию пуджу в его собственную честь (22), сопровождавшуюся подношениями, причем «не всегда приличными».

В рассказе Киплинга Чинна поначалу раздражают приписываемое ему божественное начало и задачи, которые ложатся на его плечи в новом свете. Бхилы рассказывают ему о своих конфликтах и просят определить наказание за различные преступления. А когда он протестует, называя себя солдатом, но не юристом, Букта с авторитетностью библейского персонажа на это возражает: «Ты их закон». Вскоре молодой англичанин уже сноровисто надевает на себя мантию божественного авторитета, которая, по словам Киплинга, принадлежит ему по праву, и начинает действовать как бог. А когда издает приказы, даже меняет манеру речи. Его слова, будто строки из Корана или Вед, гонцы разносят во все стороны, старательно следя за тем, чтобы не изменить в них ни единого слога. Чинн несет бремя белого человека, которое Киплинг увековечил в своем стихотворении, изданном в 1899 году, – последнем в столетии, не знавшем ни одного дня, когда Британия с кем-нибудь бы не воевала. Своим божественным авторитетом сей английский юноша пользуется, чтобы приобщать бхилов к учтивости и современной медицине. Это племя, боявшееся игл, славилось тем, что убивало докторов, объезжавших их деревни для вакцинации населения. Чинн приказывает бхилам не только не противиться уколам, но и ценить шрамы от них, считая их знаками божественного расположения. «Вы не поверили; ну вот я и пришел спасти вас, сначала от оспы, затем от безумия страха», – приводит свои божественные объяснения Чинн. Мораль всей истории будто гласит, что, поскольку бхилы теперь привиты, британская божественность ратует за всеобщее благо.

Прошло сто лет, а Киплинга по-прежнему читают и цитируют, вспоминая непобедимое прошлое, которое если когда-то и существовало, то теперь безвозвратно утрачено. Некоторым и вовсе не по плечу отказаться приводить из него цитаты. В 2017 году Борис Джонсон, ударив в колокол храма в городе Янгоне, озвучил следующие строки:

Колокола в храме говорят:

Вернись, британский солдат.

* * *

Следуя духу науки, биографы Джона Николсона стремились сравнивать и сопоставлять разновидности культов поклонения ему (23). И при этом сталкивались с серьезными проблемами, ведь этот «никалсейнизм», казалось, входил в противоречие с классификацией религий в тот самый момент середины XIX века, когда, к примеру, индуизм и сикхизм только-только набирали силу. Джеймс Эбботт даже утверждал, что у божественных ног Николсона падали ниц «магометанские народы». «Если сикхи не могли примирить его культ со своей собственной религией, мешавшей безоговорочному признанию в нем божества, – рассуждал один специалист, – то факиры, исповедовавшие этот самый культ, не очень-то переживали по поводу собственных убеждений, довольствуясь верой в него». Секта сохранилась и после смерти бригадного генерала, пройдя в течение нескольких последующих десятилетий череду трансформаций в Хазаре, ныне пакистанской провинции. В Абботтабаде, городе основанном Эбботтом, где впоследствии захватили и убили во внесудебном порядке Усаму бен Ладена, божественность Николсона обрела новые формы. В небольшой мистически настроенной части шиитской мусульманской общины (24) его стали считать рыцарским воплощением святого имама Хусейна, внука пророка Мохаммеда, принявшего мученическую смерть. Как отмечали суннитские шейхи, а вместе с ними и религиовед Омер Тарин, имена Николсон/Никалсейн были созвучны словам Хусейн и Никка-Сейн, которые переводились как «маленький или младший Хусейн».

«С течением времени истории о честности и справедливости Николсона, равно как и о его пристрастии к суровым наказаниям, слились с концепциями и легендами ислама», – рассказывал Тарин, добавляя сюда и колониальные представления о мужском начале, воплощением которых были британские солдаты. В ипостаси Никкасейна, то есть маленького Хусейна, он из «индусского божества» превратился в народного героя, полулегендарного исламского персонажа – не совсем бога, но все же окруженного ореолом мистики и наделенного качествами супермена. На фоне возрождения ислама и развития системы образования, способствовавшего искоренению местных предрассудков, секта приверженцев культа Николсона численно сократилась, но до конца все же не исчезла и дожила до XXI века в виде как минимум одной семьи сторожей на тихом, обветшалом христианском кладбище на месте старых казарм в Абботтабаде. В 1990-х годах Тарин поговорил с Али Акбаром, смотрителем этого кладбища уже в третьем поколении. Хотя окружающие считали, что этот обедневший род исповедует христианство, его дед, будучи приверженцем культа Никкасейна, оставил потомкам его мифы и догматы. В то же время Али последним в роду разделял подобные идеи, потому что его сын, приняв традиционный суннитский ислам, избегал любых упоминаний о «никкасейнизме». Образовавшийся вокруг персоны гневливого бригадного генерала культ, что бы он собой ни представлял, пробил брешь в стене между мировыми религиями, указав на то, насколько искусственными и эфемерными могут быть различия между ними. Мускулистое божество, которому поклонялись христиане, индусы и сикхи, превратившееся в мусульманского святого, можно считать образчиком синкретизма, который определяется слиянием воедино элементов разных религий. Подобно термину «религия», синкретизм тоже уходит корнями в полемику внутри христианства, в конфликт между протестантством, лютеранством и кальвинистской реформацией. Означая в переводе с греческого «объединение критян», известных своим скандальным характером, синкретизм стал уничижительным словцом, означающим совмещение несовместимостей. Миссионеры взяли его на вооружение для описания народов, обратившихся в христианство, но все еще хранивших остатки своей старой, экзотической веры. На фоне современных усилий по изучению того, как народы создают собственные религии, объединяя в их рамках множество традиций, зачастую в уникальной и неповторимой манере, понятие синкретизма приобрело более положительную коннотацию. Но в основе этого термина лежит пагубное предположение о том, что религии действительно существуют в чистом, самодостаточном виде до такой степени, что их можно друг с другом смешивать, и что для каждой из них существует более или менее «истинная» версия. Хотя идеи, лежащие в основе индусско-мусульманской секты, могут выглядеть сплошным противоречием, «смешанные» религиозные обычаи в Индии, впоследствии отчетливо разделенные на индусские и мусульманские, до появления нерушимых «мировых религий» представляли собой повсеместную практику. Тесная сплоченность вокруг фигуры Николсона обнажила весь вымышленный характер этой концепции. На обветшалом кладбище Абботтабада никалсейнизм преступил границы религий, а затем исчез среди могил.

* * *

Пока другие взирали на небо, психоаналитик, заглянув внутрь, пришел к выводу, что, по сути, «в основе любой религии… лежит страстное стремление к отцу» (25). В своей работе «Тотем и табу», опубликованной за год до начала Первой мировой войны, Зигмунд Фрейд, опираясь на исследования Мюллера, теорию эволюции Дарвина и анимизм Тайлора, предпринял попытку разобраться в самых темных закоулках человеческой психики. Этот врач, вдохновленный разнообразием фетишей на своем столе, создал язык психоанализа, воспользовавшись огромным хранилищем «примитивных» верований, собранных миссионерами, колониальными офицерами и путешественниками. Собственная оговорка, предупреждавшая, что на эти данные не всегда можно полагаться, потому как собирались они с преодолением языковых барьеров, а потом трактовались учеными, отделенными от них огромными расстояниями, его ничуть не беспокоила. Из всех своих источников Фрейд больше всего опирался на работы шотландского антрополога Джеймса Фрезера, опубликовавшего в 1890 году первые тома своей «Золотой ветви», сборника трудов о религиозных практиках и верованиях, ставившего целью проследить, как из множества древних, примитивных мифов могло зародиться христианство. По его словам, эта работа стала золотыми копями (26) «бесценных фактов и мнений».

В четвертом томе, названном «Умирающий бог», автор говорит о божествах, от Осириса до Кетцалькоатля, которые умерли, но потом воскресли, равно как и о королях, убитых и обожествленных в ходе ритуальных циклов, соответствующих сезонам сбора урожая. В главе «Причащение телом бога» Фрезер писал, как ацтеки в предвкушении причастия в ходе обряда «торжественного евхаристического общения» убивали и поедали свое божество, отказываясь употреблять любую другую пищу: «Они наверняка опасались, как бы обычная еда не осквернила своим прикосновением в животе частицу бога». В главе «Воплощенные боги в образе людей» Фрезер сосредоточился на Индии. «Нигде божественная благодать не изливалась так щедро на все общественные классы», – писал он, рассказывая о племени тода, затерянном среди холмов Тамилнаду, которое в качестве бога поклонялось молочнику. Развивая свою мысль, Фрезер писал:

И в наши дни в Индии всякий человек, отличающийся большой силой, доблестью или предполагаемой способностью творить чудеса, рискует стать объектом культа. Так, одна секта в Пенджабе поклонялась божеству по имени Никкал Сен. А был этот Никкал Сен не кем иным, как внушавшим ужас генералом Николсоном, и никакие слова и действия генерала не могли охладить пыл его поклонников. Чем больше он их наказывал, тем больше возрастал религиозный трепет, с которым ему поклонялись.

Надергав из «Золотой ветви» мифов и выводов, Фрейд предположил, что в основе религии лежит «эмоциональная двойственность» – чувство любви, разбавленное ненавистью к одному и тому же объекту, классическим примером которого и являются никалсейнисты. «Его звали Никал Сейн, – написал в 1966 году в одном из своих стихотворений американский поэт Луис О. Коукс, – и поклонялись ему, открыто исповедуя свою веру, сочетая в ней ненависть и любовь» (27).

Опираясь на умирающего бога Фрезера, в работе «Тотем и табу» Фрейд создал свою собственную теологию. Религия родилась в далеком-далеком прошлом, когда на земле существовало лишь общество охотников-собирателей, из первородной любви и ненависти, которую к собственному отцу питали сыновья, сначала убившие его, а потом превратившие в бога. «Они ненавидели отца, представлявшего столь значительное препятствие в их стремлении к власти и удовлетворению сексуальных желаний, но в то же время любили его и восхищались им», – утверждал Фрейд, описывая введенное им понятие эдипова комплекса, добавляя, что им хотелось стать им. Но когда шайка братьев отправила на тот свет собственного отца, вскоре их одолели угрызения совести. Усиленный чувством их вины, «покойный отец стал еще сильнее живого». Возвышение его в ранг бога повлекло за собой реорганизацию всего первобытного общества. «Бог вознесся так высоко над человечеством, что общаться с ним теперь можно было только через посредника, в роли которого выступал жрец. В то же время боготворимые короли вписали свое время в общественную структуру и учредили в государстве патриархат, – писал Фрейд, – и общество после этого стало базироваться на совместном преступлении». Из тела покойного отца вырос бог, а любовь и ненависть положили начало патриархату.

В своем мифе Фрейд не позаботился о том, чтобы оставить пространство для матери-богини. «Я не могу предположить, на каком этапе этого развития следует подыскивать место для великих матерей-богинь, которые, скорее всего, в целом предшествовали богам-отцам», – писал он. В первобытный период вполне могли существовать богини плодородия; всего за пару лет до этого в Австрии извлекли на свет божий пышнотелую Венеру Виллендорфскую, сохранившую в целости и сохранности все свое величие. Однако после великого отцеубийства «и появления отцов-богов лишенное отца общество постепенно трансформировалось и приобрело патриархальный характер». По мнению Фрейда, после этого цикл «религиозного влечения» находил свое продолжение в новых и новых поколениях, которые «постоянно не могли удовлетворить свое стремление к отцу». Таким образом, именно Фрейд, провозгласивший себя атеистом, еще больше усилил мужское начало божества. Места на небесах и на земле не нашлось больше не только матери-богине, но и божественным сестре и жене. «Психоанализ каждого отдельно взятого человека, – писал Фрейд, – настойчиво доказывает нам, что его Бог сотворен по образу и подобию отца и что его взаимоотношения с этим Богом всецело зависят от взаимоотношений с отцом из плоти и крови, трансформируясь в соответствиями с любыми изменениями последних».

Фрейд писал, что из всех мировых религий христианство предлагало «самое неприкрытое» признание «исконно преступного деяния». Убийство отца и стало подлинным первородным грехом, который искупил Христос. А потом заменил его собой в качестве нового Бога, при том что еженедельный обряд причастия, по убеждению отца психоанализа, стал «повторяемым избавлением от него», преступлением, воспроизводимым вновь и вновь посредством вина и хлеба. Означенное преступное деяние присутствует и в иудаизме: в работе «Моисей и монотеистическая религия» Фрейд выдвинул предположение, что Моисея самого убили, а потом возвели в ранг божества сыновья и последователи. Публикация этой книги в 1939 году, через год после того, как психоаналитик, спасаясь от нацистского режима, бежал из Вены в Лондон, совпала с кульминацией культа военизированного мужского начала. Почитание в Рейхе вознесенного на вершину арийца, скроенного по образу и подобию высеченных в камне греческих идолов, противопоставлялось образу евреев как изнеженных червей с тонкими пальчиками, способными единственно переворачивать страницы молитвенников. Мучимый детскими воспоминаниями, в которых его собственный отец, тоже иудей, терпел унижения, Фрейд обратился к мифу, используя его в качестве оружия защиты. По его словам, мужчинам, всем без исключения, присуще внутреннее неистовое стремление убить отца, чтобы потом превратить его в бога. Подобно божественному началу мужское тоже олицетворяет собой власть, которую Фрейд, обожествляя Моисея, стремился вырвать обратно для себя и своих соплеменников-евреев.

Покопавшись в психоаналитических глубинах истории Николсона, новые поколения его биографов, подпавших под влияние Фрейда, увидели в этом бригадном генерале с садистскими наклонностями олицетворение подавляемого желания. Низкопоклонство перед идеальным мужским телом вполне могло вылиться в гомоэротизм, превратив таким образом идеализированное мужское начало в его «вырожденческую» противоположность, и Баден-Пауэлл прекрасно осознавал эту угрозу. В конце XIX века наклонности и практики, прежде считавшиеся лишь эротическими, но не более того, перешли в категорию сексуальности, предположительно выражая некую внутреннюю идентичность – в значительной степени точно так же, как священные обычаи, ритуалы и доктрины перешли в категорию мировых религий с четкими различиями между ними. Наряду с современными представлениями о мужском начале в Великобритании обрели силу новые законы, предусматривавшие уголовную ответственность за «гомосексуализм» – сам этот термин появился в Англии лишь в 1891 году, действие законов колониальные власти впоследствии распространили и на Индию. Хотя первые биографы время от времени указывали на отсутствие у Николсона любого интереса к «более сильному полу», их последователи середины XX века посчитали «гомосексуальность» Николсона весьма плодотворным полем для исследований, при том что при его жизни даже слова такого не существовало.

Опираясь на озарения психоанализа, историки стали объяснять божественный гнев Николсона кипением подавляемых сексуальных страстей (28). «Николсон был гомосексуалист, причем гомосексуалист скрытый; собственные наклонности внушали ему отвращение, которое он превращал в маниакальную по своим проявлениям жестокость», – утверждал Майкл Эдвардс в одной из своих работ, увидевшей свет в 1969 году. Николсона «изводили сексуальные желания, которых он стыдился, приходя в ужас», – писал английский исследователь Кристофер Хибберт. В 1981 году генерал-майор Фрэнк Ричардсон, отставной военный врач армии США, включил историю Николсона в свой труд «Марс без Венеры: очерк о нескольких генералах-гомосексуалистах» – учебник, призванный помогать молодым американским солдатам преодолевать свои «отклонения», дабы в итоге обрести «счастье». Николсон располагался «ближе к правому концу шкалы Кинсли». Как это часто бывает, его гомосексуальность сопровождалась садомазохизмом», – писал генерал в книге, несколько больше необходимого благодаря в ней собственную жену за «здравый смысл». «Нет никаких сомнений, что его преданность военному делу еще больше распалялась сублимацией подавляемых сексуальных чувств», – предполагал Ричардсон. Николсон был прекрасным примером «вклада сублимации сексуальных инстинктов в строительство Империи». Считать жестокость генерала продуктом его личной психосексуальной драмы означало находить ему оправдания и объяснения, опять же упуская из виду контекст империализма, санкционировавшего и даже поощрявшего его ярость. В итоге эта история превратилась в борьбу богочеловека с самим собой.

* * *

Тогда я в виде высшей истины

Сотворю нового Бога,

Потому как старые пусть пока еще не мертвы,

Но уже опьянели если не от вина, то от сока сомы (29).

Эти слова персонаж пьесы Алистера Кроули «Пожиратель богов», написанной в 1903 году, произнес перед тем, как убить собственную сестру, а потом ее обожествить. Автор, английский оккультист и поэт-пророк, порой представляемый самым порочным человеком на земле, явно слишком увлекался чтением материалов по религиоведению. Слишком усердствовал с Максом Мюллером и без остатка забивал себе голову идеями Эдварда Бернетта Тайлора, но больше всего носился с «Золотой ветвью» Джеймса Фрезера, в которой ему очень нравилась глава об умерщвлении бога. Родившись в Уорикшире в христианской семье, исповедовавшей веру Плимутских братьев, в нежном возрасте восьми лет Кроули отправился учиться в евангелический частный пансионат. Чтение классиков такой дисциплины, как религиоведение, в его случае представляло возможность выразить протест против детства среди фундаменталистов и вдохновляло на занятия магией, впоследствии принесшей ему печальную известность. Если наука о религии поддерживала цивилизаторскую миссию Британской империи по всей земле, то, возможно, она также держала ключи к полному подрыву британских социальных и духовных условностей, которые Кроули считал полностью ограниченными. Если бы британские мальчики воспитывались в стремлении к случайному обожествлению в колониях, возможно, они также могли бы создавать и поклоняться кощунственным новым богам.

Летом 1916 года Кроули исчез в дебрях нью-гемпширских лесов – укрылся в коттедже на берегу безмятежного озера и задумался, любуясь ночным небом, которое сам называл «мигающей пустотой». Как-то вечером ему в голову пришла мысль осуществить ритуал, призванный положить конец всей эре гегемонии христианства, использовав в качестве книги заклинаний фрезерову «Золотую ветвь». Это было «магическое действо по изгнанию “Умирающего Бога”», – писал он впоследствии в своей автобиографической «Исповеди». Во тьме новоанглийской ночи колдун отправился на беззвучную охоту и не возвращался до тех пор, пока не поймал лягушку и не запер ее в коробке. По примеру учебника по скаутингу, ниспровергавшему все основы, или какого-нибудь зловещего пособия «Помоги себе сам», все свои шаги Кроули описал в виде практического руководства к действию:

На рассвете подойди к коробке, захватив с собой жертвенное золото, а если есть, то и ладан с миррой.

Затем выпусти лягушку… оказав ей множество почестей, и помести куда-нибудь, где она будет на свободе, например на разноцветный килт…

Теперь возьми сосуд с водой, подойди к лягушке и скажи: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа (с этими словами брызни ей на голову) я крещу тебя, о лягушачье создание, с помощью этой воды именем Иисуса из Назарета».

Кроули писал, что поклонялся лягушке целый день, обращаясь с просьбами творить чудеса, которые она должным образом выполняла. А с наступлением ночи арестовал земноводное, обвинил его в подстрекательстве к мятежу и устроил суд. «Так слушай же, Иисус из Назарета, раз попался в мою ловушку. Всю жизнь ты изводил меня и все остальные свободные христианские души. С твоим именем на устах меня мучили, когда я стал подростком… Твой час пробил». После этого Кроули заколол лягушку острым предметом. Как отмечал в 1899 году преподаватель богословия Э. Д. Старбак, «…теология впитывает в себя подростковые наклонности и строится на них».

Соорудив крохотный крест, Кроули распял на нем лягушку – ту самую, которую Баден-Пауэлл когда-то описал в своем рассказе, чтобы прививать скаутам имперскую силу духа. Принеся земноводное в жертву, Кроули его расчленил, а потом поджарил в масле его лапки и съел, будто самим актом такого богопротивного причастия мог положить конец эре мускулистого христианства с его силой духа, самодовольным превосходством и захватом чужих территорий якобы с целью приобщить их жителей к цивилизации, – а заодно искупить его войны с мальчишками-героями и мифы, сеявшие вокруг одни только раздоры.

8. Переход

В 1833 году отряд из восьмидесяти европейцев отплыл в Египет с целью решения невероятной задачи: поиска мессий, принадлежащих к прекрасной половине человечества. С тех пор, как Ева уступила соблазну змея – Вы будете как боги, – женщину больше никто и никогда не считал богом. Она и внешне на него не походила: строки Книги Бытия недвусмысленно говорят, что Imago Dei, т. е. по образу и подобию Божьему, был скроен только Адам, из-за чего теологи тысячу лет спорили о том, до какой степени женщина может воплощать в себе черты Бога. В Иерусалимском храме даже жертвенные животные и те принадлежали к мужскому полу: молодые бычки, барашки, козлы (1). Когда в 1547 году французский лингвист Гийом Постель заявил, что обнаружил мессию в облике женщины – сиделку венецианской лечебницы по имени Джоанна, его тут же объявили безумцем. Сам же он полагал, что Христос вселился в Джоанну как раз по причине ее принадлежности к прекрасному полу: она была не такая, как власть предержащие, и в силу этого больше подходила для того, чтобы их критиковать. Постель назвал ее Новой Евой (2). После нескольких лет проповедей и восхваления божественности Джоанны Постеля бросили в тюрьму за ересь. Некоторые утверждали, что он просто в нее влюбился, другие называли женщину ведьмой.

Случайно наткнуться на мессию в женском образе было крайне маловероятно – требовался целенаправленный поиск. В Париже группа последователей Клода-Анри де Сен-Симона, представителя французского утопического индустриализма позднего периода, с жаром обсуждала вопрос о том, можно ли ее вообще отыскать. Некоторые заявляли, что она живет в Гималаях, другие призывали ехать за ней в Новый Свет Соединенных Штатов Америки. По мнению идеолога секты, романтика Бертелеми Проспера Анфантена, ее, скорее всего, следовало искать в Египте, этом «брачном ложе Востока и Запада» – плодородном крае, где чувственный, женственный Восток встречается с рациональным, мужественным Западом. Анфантен любил называть себя Отцом, время от времени даже Père Suprême, то есть Отцом Верховным. Во время собраний в их храме к востоку от Парижа он требовал, чтобы стул рядом с ним никто не занимал, ожидая когда-либо усадить в него Мать – женщину-мессию, на французском la femme messie (3), следующую телесную оболочку, которую выберет себе бог-гермафродит. Осуждая брак как тиранию, Анфантен стремился ниспровергнуть мещанские нормы семейной жизни, набиравшие силу по всей Европе, и вскоре оказался в тюрьме – его посчитали угрозой общественной морали. По убеждению Анфантена, la femme messie должна была сформулировать новый моральный кодекс, в рамках которого представители любого пола пользовались бы священным равенством. Но пока ее никто не нашел, права женщин нельзя было изменить не то что в масштабах общества, но даже в рамках его собственной секты. Пока ее никто не нашел, женщины, вошедшие в состав экспедиции, в принципе не имели права голоса при решении любых вопросов.

Подобно многим другим сен-симонийцам Анфантен изучал в «Эколь Политекник» инженерное дело и поэтому, прибыв в Египет, страстно увлекся еще одной идеей. Пытаясь отыскать la femme messie и произвести с ней акт зачатия – многим казалось, что они ищут не кого-то, а еврейку, – сен-симонийцы одновременно преследовали цель выстроить новую дорогу между Европой и Востоком, считая этот проект с одной стороны научным, с другой духовным. И в итоге, как писал историк Джеймс Биллингтон, сосредоточились на задаче «пробить» канал через тонкую «мембрану» (4) девственной пустыни – единственного препятствия для торговли между Западом и Востоком. Этому каналу полагалось быть «очень длинным и глубоким» и значительно сократить путь к Индии, положив начало глобальной эре сближения цивилизаций, разделенных большими расстояниями. В Египте инженеры подготовили самые подробные чертежи. В пылком стихотворении, сочиненном за несколько лет до этого в тюрьме, Анфантен говорил:

СУЭЦ —

Средоточие нашей жизни.

Он покажет всему миру,

Что мы мужчины (5).

Когда три года спустя Мать так и не нашли, а многие сенсимонийцы умерли от чумы, миссию объявили безнадежной. Анфантен занялся более подходящим для него делом и перешел в Управление железных дорог. Тем не менее своим неудачным поиском мессии в женском образе эта эксцентричная команда пилигримов-инженеров заложила основу Суэцкого канала, который Уолт Уитмен впоследствии называл «Проходом в Индию». После его открытия в 1869 году европейские страны вступили в гонку по колонизации остального Востока, провозвестив эру нового империализма.

Ах, мы не можем больше ждать! Вот какие слова восклицал Уитмен, огибая в своих стихах весь земной шар. В этом гимне инженерам, он, оседлав волны восторга, отправился по морям и суше, украшенной милыми, говорящими телеграфными проводами, и далее через Суэцкий канал. Их паутиной надо опутать всю землю, утверждал поэт. Знакомый с идеями сен-симонийцев, Уитмен не только воспевал канал и волны технического прогресса как продукт современной науки, но и считал, что этот процесс неразрывно связан с легендами и мифами, хотя никогда напрямую не упоминал мессию в женском облике, вдохновившую на строительство Суэцкого канала. Современность творили архитекторы и капитаны кораблей, бороздивших моря, но вместе с тем и «древние религии» с их жестокими загадками, как писал он в одном из своих стихотворений, связывая воедино материальное и духовное, а попутно заточая в машине бога. На борту парохода, державшего курс на Восток, Уитмен совершил свое метафизическое восхождение. Омой меня, о Бог, в себе (6), – умолял он, все ближе и ближе подходя к божественному.

* * *

Отправившись через канал в Индию, британские колонизаторы обнаружили экосистему, изобиловавшую существами, которые в переводе со многих языков этой страны означали «богинь», хотя в действительности до богов несколько не дотягивали. В своих попытках составить их перечень теоретики индуизма включали в него очень многих, от кровавой Кали с ее ожерельем из черепов и усыпанной драгоценностями Лакшми, до «свежей крови… (7) целой толпы рожденных на земле богинь», – как называл их сэр Артур Лайолл. Колониальные офицеры и миссионеры лишь изредка обнаруживали следы того или иного культа поклонения у надгробных алтарей на могилах британских женщин, как правило, умиравших при коварных родах – наследии Евы, не устоявшей перед запретным плодом. В частности, это касалось некоей миссис Клэр Уотсон (8), захоронение которой в районе Бхандары, что в Центральных провинциях, умасливали «куркумой и лаймом», хотя больше о ней ничего не было известно. По некоторым сообщениям, недалеко от алтаря капитана Поула в Траванкоре располагалось превращенное в святыню захоронение безымянной жены (9) «одного германского миссионера», которая, как объяснял местный житель, при жизни «была леди очень доброй и щедрой, а сейчас, как следствие, стала столь же опасной».

Аналогичным образом поклонялись и жене чиновника из округа Кадапа в Мадрасе, умершей во время преждевременных родов в полицейском участке. Местные жители превратили ее в демона с обращенными назад ногами (10); имени ее не могла вспомнить ни одна живая душа. Жена другого офицера, Мэри Ребекка Уэстон (11), в 1909 году тоже умерла при родах и нашла свое последнее упокоение на кладбище в Дагшае, недалеко от Шимлы. Муж установил на ее могиле белое мраморное надгробие, живописавшее мать и дитя, на которых сверху взирал ангел. Когда по округе разлетелась весть, что фрагменты ее могилы наделены властью благословлять матерей сыновьями, от памятника стали отбивать кусочки, из-за чего он становился все меньше и меньше.

Истории такого рода весьма скудны; рассказы британцев об их обожествленных женах содержат в себе гораздо меньше деталей, чем повествования об их сородичах из числа мужчин – чиновников, умерших, но по-прежнему героически требовавших сигар. Многие летописцы Империи были эмиссарами христианской церкви и поэтому испытывали глубочайший дискомфорт от самой мысли о том, что Бог может явиться на землю в женской утробе, – и уж тем более что Им может быть она сама. Ее удел сводился к набожности и благочестию в домашних стенах, она должна была поклоняться сама, но никак не быть предметом поклонения.

Английская женщина, которую благодаря случаю больше всего чествовали как божество, в определенном смысле оказалась всего лишь фикцией. Ею стала пожилая мать Ронни Хислопа, колониального судьи из романа Э. М. Форстера «Поездка в Индию». Съездив к нему в Чандрапур, миссис Мур умирает на борту корабля, следующего домой в Англию, где-то в районе Суэцкого канала, на стыке Европы и Азии, после чего дух почтенной матроны «расстается с телом». Одновременно с этим в индийской деревне, которую она совсем недавно покинула, ей начинают поклоняться, оправдывая, пусть даже только в романе, предпринятую Анфантином попытку духовного поиска. Ее чествуют как мессию, вставшую на защиту индуса, несправедливо обвиненного в нападении на белую женщину в Марабарских пещерах. Хотя Ронни решает отправить мать домой, во время суда над Азизом священное имя миссис Мур «вихрем ветра пронеслось над судом», и крестьяне стали скандировать его на улицах. Вскоре повсюду стали возникать могильные храмы, изобилующие дарами, подходящими матери британца, – «керамической посудой и прочими подобными вещами». Ронни, следовавший лишь религии «в ее стерилизованном школьном варианте», пришел от этого в ужас. «Его просто выворачивало, когда он слышал, как толпа скандирует имя его матери, переделанное в имя индуистской богини:

Эсмисс Эсмур

Эсмисс Эсмур

Эсмисс Эсмур… (12)».

В романе, который и по сей день остается классическим портретом или даже критикой Британской Индии, Форстер описывает неоднозначность колониальных богов. Предвзятый читатель может увидеть в обожествлении миссис Мур подтверждение фанатизма и отсутствия логики у народа, склонного поклоняться чему угодно – даже чужой, зачастую неоднозначной фигуре матери. С другой стороны, в этой истории содержится намек на силу ее апофеоза: в мире, где коренное население Индии вряд ли может рассчитывать на справедливость, Азиза в суде должным образом признают невиновным и оправдывают, снимая обвинение в тягчайшем преступлении, тем самым доказывая нам, что ее имя действительно работает. Как и в случае с культом Никалсейна, ее возвышение в ранг божеств могло быть средством подчинить колониальное могущество своим интересам и окунуться в ее божественное начало. В то же время божественная суть Эсмисс Эсмур стоит в стороне от обожествленных представителей империи, принадлежащих к сильному полу. Форстер намекает, что только она, будучи мудрой женщиной в возрасте, может разглядеть множественные слои истины, сначала докопавшись до того, что случилось в пещере, затем осознав всю лживость британской имперской позиции, а потом опустившись на самое дно иллюзий человеческого бытия. Обремененный грузом обязанностей винтика в государственной машине, Ронни считает ее божественность лишь еще одним досадным обстоятельством, с которым ему приходится мириться. «Что происходит с человеческой матерью, когда она умирает? – жалуется он. – Вероятно, возносится на небеса, и уж во всяком случае исчезает».

* * *

Но среди почти полного отсутствия историй о женщинах, по воле случая обретших божественную сущность, все же есть одно исключение, которое легло в основу целого ряда публикаций в лондонских газетах, а впоследствии вошло во фрезерову «Золотую ветвь». Прибыв в Индию в 1879 году, сэр Уолтер Лоуренс обнаружил, что крестьяне поклонялись «голове» на рупии, по случаю принадлежавшей королеве Виктории (13). В 1883 году в издании «Спектейтер» появился материал о «поразительном случае» на побережье Ориссы – некто сержант Аткинсон сообщал, что наткнулся на секту, поклонявшуюся королеве Виктории как богине. «У нас нет точных сведений о том, что это было – местный культ или более масштабное религиозное течение», – отмечалось в газете. «Подобное обоготворение королевы всецело соответствует нашим знаниям о том, как у низших каст и диких племен проявляются религиозные чувства», – писал автор, цитируя отрывки из предложенной Лайоллом теории об индусской лестнице Иакова, этой скоростной магистрали между небом и землей.

«В Индии она считалась божественной и святой», – вспоминал сэр Уолтер, повествуя о печальной судьбе некоего ученого мужа из Кашмира, который отправился в изгнание только за утверждения о том, что Виктория «точно такой же человек, как и он сам». Это было «простодушное», «спонтанное» проявление любви миллионов к ее величеству; в их убогих хижинах портрет королевы зачастую был «единственным украшением». Если верить «Спектейтеру», поклонение не ограничивалось только самой королевой или ее изображением на монетах, но и распространялось, например, на богато украшенное серебряное блюдо, преподнесенное ею когда-то в дар полку гуркхов. Кавалеристы из числа местных жителей в своей «жажде веры» почтительно спрыгивали с коней, проезжая мимо этого роскошного предмета домашнего обихода. Далее «Спектейтер» рассуждал на тему того, получит ли эта новая религия какое-то распространение: «По всей Ориссе, а то и за ее пределами могут вырасти храмы… тысячи в восторженном экстазе станут бить поклоны, устраивать шествия и танцевать, а сотни тысяч, принимая или отдавая в качестве платы монеты, прикладывать их ко лбу только потому, что на них выбит профиль их богини». Помимо этого, издание выражало мнение, что «нечто подобное вряд ли случится», если учесть, что Орисса расположена недалеко от Калькутты с ее более скептическими настроениями, а «английские официальные лица, опасаясь стать посмешищем, сделают все от них зависящее, дабы искоренить новую веру». Даже в столь своеобразную эпоху, как правление Виктории, это, по выражению журнала, стало «случаем весьма необычным». Подобно тому как Британия пыталась использовать Индию в качестве лаборатории по насаждению викторианской морали, апофеоз, предметом которого сама королева стала в джунглях, был словно задуман специально для того, чтобы обречь эту миссию на провал. «Мы полагаем, что в один прекрасный день королева получит по поводу случившегося официальный рапорт; было бы интересно увидеть, что она при этом будет чувствовать», – добавлял «Спектейтер».

Вопрос выглядел вполне уместно, потому как сама Виктория, несмотря на унаследованное ею всемогущество, не верила в политические права женщин, хотя впоследствии и стала их символом, пусть даже помимо своей воли. В 1870 году, когда в Британии вовсю стали обсуждать всеобщее избирательное право, она написала: «Королева с тревогой призывает всех, кто умеет говорить и писать, присоединиться к ее усилиям, дабы остановить эту безумную, порочную глупость, называемую “правами женщин”, вместе с сопутствующими ей ужасами, к которой проявляет такую склонность ее несчастный, слабый пол…» Рассуждая о возведении Виктории в Ориссе в ранг божества, «Спектейтер» провел ее сравнение с Джоном Николсоном и его последователями: «Королева Викторая, пожалуй, тоже будет сердиться, но вряд ли прикажет пороть бедных ориссанцев». Однако когда речь заходила о богохульном феминизме, ее величество ярилась ничуть не меньше генерала. Одна из предводительниц суфражисток, виконтесса Эмберли, «вполне заслуживает хорошей порки», – кипятилась она. «Данный вопрос приводит королеву в такое бешенство, что она не может себя сдержать, – писала она. – Бог сотворил мужчин и женщин разными – так пусть они и далее остаются каждый в своем положении».

Для колонизаторов Индии божеству – поражающему человека настолько, что он начинает страшиться и трепетать, до такой степени чувствуя себя ничтожеством, что просто не может ему не поклоняться, – полагалось принадлежать к мужскому полу, поэтому британские специалисты практически не прилагали усилий, чтобы понять исконные индийские традиции обожествления женщин. Вместо героики, раскалывавшей небеса, когда туда возносился бригадный генерал, в легендах о почитании женских божеств больше присутствовал трагикомизм. («В Нагпуре поклоняются женщине по имени Дженда Бир, которая, утомившись от жизни, не стала себя сжигать, вместо этого бросившись вниз с дерева» (14).)

По сведениям британцев, в некоторых случаях обожествления женщин присутствовала странная семейная динамика. В своем письме из Траванкора преподобный Сэмюэл Мэтир упоминал историю некоего Валлавана, который пришел к убеждению, что его давно умершая мать превратилась в вечно ворчливую полубогиню (15). В ее бывшей спальне сын в виде подношений стал оставлять то, что она любила больше всего: дорогие сари, лепешки, райские бананы. Как-то раз, когда его жена Патмасури вошла в эту комнату и надела одежду свекрови, в нее тут же вселился ее дух. В состоянии транса она бросилась плясать, выкрикивая мужу: «Сын мой, разве я не твоя мать? Будь спокоен – я принесу тебе счастье». Валлаван взмолился к богине и стал приобщать к культу собственной матери каждого, кто соглашался его слушать. Под конец преподобный Мэтир с облегчением отмечал, что под влиянием его миссионеров семья отказалась от «поклонения демону» и приняла христианство.

В своем труде «Индусы», увидевшем свет в 1817 году, баптистский священник Уильям Уорд рассказал о ряде традиций обожествления женщин в главах с такими названиями как «Поклонение существам странной формы» (16), «Поклонение деревянному полену» и «Низшие небесные существа». Уорд отмечал, что в честь дочерей браминов вплоть до восьмилетнего возраста устраивали пышные церемонии, поклоняясь им как аватарам богини Бхагавати. Вполне возможно, что он имел в виду известный ритуал кумари (17), практиковавшийся в Непале, в ходе которого девочек до возраста полового созревания выбирали в качестве телесных оболочек для богинь, пусть даже всего на один день. Бытовало убеждение, что, если матери приснится красная змея, ее дочь возвысится в ранг божества. В своих наблюдениях из Траванкора преподобный Мэтир упоминал культ матерей, поклонявшихся дочерям, умершим трагической, преждевременной смертью (18) в возрасте слишком юном, чтобы выйти замуж. Он привел рассказ другого миссионера о том, как тот встретил несколько матерей, впавших от горя в мистицизм, которые приносили в дар «молоко, фрукты, лепешки, шелка и цветастые одежды» своим дочерям, после смерти превратившимся в богинь:

Разве эти непорочные демоницы не ваши собственные незамужние дочери, которые умерли?

Они признавали, что так оно и есть.

Как глупо, как унизительно в надежде добиться облегчения бить поклоны и выражать боль перед собственными детьми, которых вы воспитывали, которые вас слушались, боялись, но при жизни никогда не могли утешить при виде ваших слез! Неужели вам даже на миг могла прийти в голову мысль, что теперь, после смерти, эти дети больше властны над вашим земным существованием, чем при жизни?

С этими рассуждениями они соглашались, признавая собственное безумие.

За закрытыми дверями и прозрачными занавесками скромных домов рождались языческие боги. В своих «Индусах» Уорд упоминал о «самых удивительных и жутких видах поклонения божествам», предписываемых некоторыми священными тантрическими текстами. «Желая провести эту церемонию, сначала нужно дождаться ночи и выбрать женщину, которая станет объектом поклонения, – рассказывал священник, указывая, что ею могла быть жена, любовница и даже проститутка. – Затем ее нужно усадить на табурет или мат, принести жареную рыбу и горох, мясо, рис, крепкие напитки, сладости и другие подношения. После этого, – поучал Уорд, вспоминая, что узнал об этом ритуале от эрудированного индуистского священника, – надо произнести заклинания. Женщина, сидящая нагой… – продолжал он, – …» (19). Далее идут наставления из шастры, слишком кошмарные для человеческого уха и не предназначенные для слуха христианина. Британской публике, с такой легкостью впадающей в возмущение, Уорд лишь открыл, что «тех, кто творил подобные ужасы, с каждым днем становилось все больше и больше», а ритуалы приобретали «все более неприличный характер».

Существовал путь на небеса, больше других ужасавший как британцев, так и многих индусов: сати, ритуальное самоубийство индусской вдовы, жертвующей собой на погребальном костре мужа. Принося высшую жертву сагамараны, что в переводе с санскрита означает «умереть вместе» (20), смертная женщина в пылающем огне становилась богиней (21). С помощью этого действа сати обеспечивала спасение не только себе самой, но и своей семье, потомкам и даже зрителям. Церемонии сожжения покойников нередко проводились на берегах рек, чтобы проплывавшие мимо лодки могли их видеть и рассказать о событиях в деревнях, теперь осененных новой святостью. Для некоторых стать свидетелем такого ужасного зрелища представляло собой форму даршана, который сводился к тому, чтобы не только увидеть божество, но и попасться ему на глаза. Вдова облачалась в новое сари и мазала ступни по бокам красной краской. Обходя семь раз погребальный костер, она разбрасывала монеты и рис, которые толпа тут же бросалась подбирать, полагая, что они обладают целительной силой. Затем, призывая в свидетели солнце и луну, вдова произносила ритуальную клятву санкалп, которую Уорд, дважды лично наблюдавший в Бенгалии за подобными самосожжениями, привел в своих «Индусах»:

Пока правят четырнадцать Индр (22),

Или столько лет, сколько на голове ее будут сохраняться волосы

[каковых, говорят, три с половиной миллиона],

Да пребудет она на небесах вместе со своим мужем:

И пусть небесные танцоры все это время делают за него все,

Чтобы он ни в чем не нуждался,

И пусть благодаря этому достойному поступку

Предки ее отца, матери и мужа

Тоже могут отправиться на небеса.

В Бенгалии их называли агункхаки, что переводится как «пожирательница огня» (23): да-да, именно пожирательница, а не пожираемая. Некоторые считали, что в костре горит сама ее добродетель, а пламя и дым лишь служат ей щитом. В этом крещении огнем она искупала грехи своих родственников и предков, выходя из него уже божеством. Ее имя вскоре забывалось, растворяясь в коллективном божестве – многорукой богине на костре, которой поклонялись в храмах сати, разбросанных по всему субконтиненту. Иногда она перед церемонией мазала охрой руку и оставляла на стене храма свой последний отпечаток.

Если ритуал сати был лестницей на небо, то первой ступенькой в ней становился каприз судьбы, из-за которого муж умирал раньше жены, второй – решение жены пройти через это противоречивое действо, а третьей – его показательная жестокость. В том, чтобы пройти через огонь, было что-то загадочное и святое; сати шла по тому же пути, что и женщины, умершие при родах, только для того, чтобы явиться по ту сторону уже богиней. Такой театральной, публичной демонстрацией своей воли сати, казалось, переворачивала вверх дном все принципы, определявшие роли мужчин и женщин, или «правила почтения и покорности, предписания вести себя скромно, молчать и поменьше попадаться на глаза», – как писала историк Таника Саркар. В тот самый момент, когда поджигали факел, божественное начало сати могло принять как благожелательный, так и злобный характер. Сохраняя решимость и проходя через обряд до конца, она превращалась в почитаемого и превозносимого до небес персонажа. Но стоило ей передумать и в отчаянии попытаться спастись бегством, как это тут же ложилось на честь ее семьи несмываемым позором. А если при этом все же умирала, швыряемая в костер беснующейся толпой, то превращалась в демона – самого злобного из всех, каких только можно вообразить. В 1786 году в Пуне один европейский чиновник стал свидетелем того, как участь мужа на костре разделила девятнадцатилетняя вдова Тулсебой (24), оставив сиротой четырехлетнего ребенка. «Ей намазали куркумой лицо, от чего оно стало совсем желтым; из ее растрепанных волос во все стороны торчали цветы… – писал он. … – У нее был полностью отсутствующий взгляд человека, душа которого уже стала прощаться с телом, но отделилась от него только наполовину». В заключение Уорд говорил, что «к идее смерти индусы в большой степени относятся с безразличием, считая ее чем-то вроде смены одного тела на другое подобно тому, как змея сбрасывает с себя шкуру, дабы предстать в новой».

Наблюдая за обрядом сати, ничего в нем не понимая и лишь чувствуя отвращение, британские колонизаторы не считали его божественным самоубийством (25), хотя как почитатели Христа тоже поклонялись богу, сошедшему на землю для того, чтобы быть убитым. Идея о том, что Бог, вселившись в Христа, явился пережить сначала собственную смерть, а потом ее победить, содержится в Священном Писании. В Евангелии от Иоанна (19:30) говорится о том, что Иисус на кресте произнес: «свершилось, и, преклонив главу, предал дух», тем самым выдав в смертный миг свое намерение. В 1608 году Джон Донн написал свой противоречивый «Биотанатос», трактат в защиту самоубийств, в качестве примера для подражания использовав Христа. Однако в Британии суицид оставался уголовно наказуемым деянием, и колонисты не желали проводить параллели между сати и христианскими понятиями святости, исступления и добровольного причинения себе боли, равно как и с жертвами периода раннего христианства, зачастую женщинами, которых Клемент Александрийский называл «воительницами смерти». Вместо этого женщины, решившиеся на самосожжение, считались жертвами грубого давления со стороны общества: в деревнях вдовы, которым запрещалось повторно выходить замуж, были никому не нужны и не приносили никакой пользы, в будущем их никто не мог взять к себе в дом. Для британских чиновников и миссионеров, равно как и для многих критиков из числа самих индийцев, этот обычай представлял собой вершину отсталости. Каждый новый костер использовался колонизаторами для оправдания британского режима, ведь индийские мужчины, неспособные позаботиться о собственных женщинах, явно были неспособны на самоуправление.

Хотя правительство с обществом и осуждали этот ритуал, официально британцы проводили политику невмешательства в религиозные обряды. В 1789 году генерал-губернатор Чарльз Корнуоллис, у собственной мраморной статуи которого впоследствии появился «маленький храм», отказался запрещать сати, назвав ее «церемонией, разрешенной догматами религии индусов (26), в которой их никогда не ограничивала правящая власть». К религии относилось все, что превозносилось в священных текстах, а сати присутствовала далеко не в одной строке Вед. В 1795 году востоковед Г. Т. Колбрук, дабы доказать, что эту традицию действительно разрешали священные письмена, подготовил для журнала «Изучение Азии» подборку древних цитат, а также перевел из «Ригведы» такой гимн:

Аум! (27) Пусть эти женщины, дабы не стать вдовами, а остаться женами, с красиво подведенными бровями и очистительными маслами в руках предназначат себя огню!

Вместо запрета британские власти предприняли попытку надлежащим образом взять под свой контроль этот обряд (28), который многие из них считали чрезмерной демонстрацией горя и романтичной любви (29). На первом этапе было решено собрать данные: выяснить, сколько женщин ежегодно полыхали в огне, установить их личности и выявить регионы, такие как Бенгалия, где этот ритуал был распространен больше всего. Перед жертвоприношением теперь следовало уведомлять полицию, к тому же власти отправляли наблюдать за действом своих чиновников. Полицейские вносили в свои конторские книги имена вдов: Рассу, Бинде, Панчи, Ролло, Уллунго, Дасси. В своих отчетах наблюдатели записывали выражения их лиц, последние слова и жесты, а потом публиковали, придавая их жертве облик нового бессмертия. Опираясь на свидетельства браминов и востоковедов, таких как Колбрук, британцы законодательно определили, когда можно совершать сати, а когда нет. Строки из Вед способствовали сохранению немыслимой иерархии, при которой колониальный закон вместо искоренения индусской духовности еще больше укреплял ее всей своей бюрократической мощью. Когда же сати все же ограничили законом, сделав ритуал уделом высших каст, для низших классов это стало мощным средством продвижения вверх по общественной лестнице. Совершив противозаконное, священное самоубийство, женщина могла возвысить всю свою касту. Дабы продемонстрировать свою решимость, они преднамеренно обжигали себе руки.

На погребальных кострах женщины стали выражать протест против колониального режима. В 1816 году вдова Дигамбари, узнав, что по закону ей нельзя принести себя в жертву, так как ей еще не исполнилось четырнадцать лет, погрузила в паланкин тело мужа и устроила марш протеста в Калькутту (30). А когда ее на полпути завернули обратно, устроила у погребального костра голодовку. Под давлением ее общины, опасавшейся, что в противном случае она умрет недостойной ритуальной смертью, британские власти разрешили незаконный обряд сати, пожертвовав колониальным законом в угоду религиозной практике.

«Пройдя по пути противоречий, она стала носителем не только священных наставлений и запретов, но также и чего-то схожего с правом», – писала Таника Саркар. На фоне британских попыток поставить под свой контроль пожирательниц огня, равно как и яростных дебатов о том, стоит ли запрещать ритуал или нет, сати самым парадоксальным образом предоставили женщинам колониальной Индии возможность обрести базовые права и добиться законного признания. «В действительности на подобный результат, – утверждает Саркар, – не рассчитывало ни государство, ни его специалисты по ритуалам браминов». Дабы размежевать добровольное согласие от принуждения, вдову сначала изолировали от мужчин семьи, которые до этого говорили от ее имени и рассказывали о ней властям. Потом допрашивали на ее собственных условиях. В присутствии офицеров полиции и целой толпы зрителей она должна была публично заявить, что решила умереть по собственной воле, удостоверить, что достигла совершеннолетия, то есть ей уже исполнилось шестнадцать лет, что пребывает в здравом уме и не находится под влиянием наркотических или дурманящих средств. В глазах закона женщины совершенно неожиданно добились новой для них независимости. С помощью ритуала, наделяющего их божественным началом, они обрели правовую индивидуальность, сделавшую их в некоторой степени сильнее.

Понимая, что колониальному государству в качестве руководства нужны священные письмена, в 1820-х годах бенгальский реформист Рам Мохан Рой (31) обратился к санскритским гимнам и заявил, что ритуал сати в том виде, в каком его практиковали на тот момент, представлял собой ошибочную современную трактовку древнего обряда. Этот человек, по мнению многих, первый индус, использовавший слово «индуизм», критиковал своих консервативных единоверцев, отвергавших любые ограничения данной традиции со стороны государства, используя для это хорошо известную сцену битвы из «Бхагаватгиты». В самый разгар войны против собственных братьев Арджуна в смятении приостановил боевые действия и спросил у возницы своей колесницы, бога Кришны, стоит ли ему и дальше продолжать этот бессмысленный конфликт. Тот велел ему не останавливаться, а свои желания принести в жертву, потому как священным может быть только поступок, совершенный из чувства долга. Опираясь на эту Гиту, Рой заявил, что вдова, решившая умереть на погребальном костре, стремится попасть на небеса, тем самым превратив ритуал сати в более или менее религиозное действо. На практике, утверждал он, согласие вдовы принести себя в жертву зачастую носило невнятный характер. Приводя шокирующие подробности, индус описывал случаи, когда женщины не добровольно шли на костер, а их привязывали веревками к телу мужа, что превращало сати из священного суицида в банальное убийство. После того как в обществе вокруг этого ритуала вспыхнули ожесточенные дебаты, в Индии появилась новая, предназначенная для простонародья пресса: были основаны газеты и другие издания, возникла культура петиций, толкая население в мир современных политических кампаний. Хотя на региональном уровне и принимались правовые акты, объявлявшие сати вне закона, по всей Индии запрет этого ритуала был введен решением королевы Виктории, этой орисской богини, лишь в 1861 году, поставив точку в практике подобного жестокого перехода женщин в разряд божеств, по крайней мере, перехода легального.

«Я по-прежнему склонен думать, – писал Макс Мюллер незадолго до своей смерти в 1900 году, – что с самого начала ритуал был добровольным, а своими корнями уходил в слепую, страстную любовь и твердую веру в немедленное воссоединение в лучшем мире». Но даже если и так, Мюллер, изучавший труды Рама Мохана Роя, предполагал, что сати представлял собой сплошную ошибку: фальсификацию Вед безнравственными браминами, которых протестанты уподобляли нечестивым католическим священникам. Погрузившись с головой в санскритские письмена, разрешавшие священный суицид, Мюллер пришел к выводу, что отрывки из «Ригведы» были «искажены, неправильно переведены и ненадлежащим образом использованы», по ходу принеся в жертву не одну тысячу жизней. В соответствии с его толкованием, опечаленная вдова должна была не убивать себя, а лишь сопроводить тело мужа до погребального костра, после чего ей следовало поступить в соответствии со следующим предписанием:

Восстань, женщина (32),

Приди в мир живых;

Ты спишь рядом с тем, из кого уже ушла жизнь.

Иди к нам.

По его мнению, всему виной было искажение фразы yonim agre на yonim agneh в предыдущих строках. Если в первом варианте она означала «подойди сначала к алтарю», то во втором ее смысл менялся на «войди в пучину огня» – совсем незначительная лингвистическая ошибка, тем не менее принесшая в жертву кострам тысячи жизней. Стоило перепутать один-единственный слог, и женщины отправились умирать на кострах, чтобы потом превратиться в богинь.

* * *

Один из самых известных гимнов «Ригведы» воспевает персонажа по имени Пуруша (33), которое порой переводят как «личность», но чаще как «мужчина». Вселенная как таковая была создана после того, как эту космическую сущность, бесконечную по своим размерам, разметали на куски, отрывая член за членом, и тем самым принесли невыносимую для любого белого человека жертву. Его организм дал начало структурам, управляющим как небесными телами, так и человеческим обществом, хотя Мюллер наряду с другими учеными утверждал, что эти строки представляли собой еще одну современную интерполяцию в исполнении браминов, на которую те пошли, дабы наделить чертами святости кастовую систему.

Когда разделили Пурушу, на сколько частей он был разделен?

Чем стали уста его, чем руки, чем бедра, ноги?

Брамином стали его уста, руки – кшатрием (воином),

Его бедра стали вайшьей (народом), из ног возник шудра (слуга).

Луна родилась из мысли, из глаз возникло солнце.

Из уст – Индра и Агни, из дыхания возник ветер.

Из пупа возникло воздушное пространство, из головы возникло небо.

Из ног – земля, страны света – из слуха.

Приносимая женщинами жертва сати предлагала свой вариант мифа о сотворении мира. Помимо отдельных вдов-богинь существовала еще и верховная Сати, жена Шивы, которая, как считалось, сама однажды вошла в огонь. Потом ее тело вытащили из костра, разрубили, и его фрагменты разлетелись по всему субконтиненту, как и в случае со Священным Мужчиной. Там, где фрагменты плоти Сати упали на землю (34), выросли новые храмы, вскоре ставшие центрами женского могущества, придавшего конкретную форму идее Бхарат Маты – персонификации Индии в образе богини-матери, о которой стали много говорить с конца XIX века. После того как этот способ вознестись на небеса был законодательно запрещен, вдовы жили в коллективной памяти еще очень долго. В глазах некоторых ритуал сати стал символом антиколониального сопротивления, а самосожжение – жертвой Матери-Индии. В индусских женщинах видели матерей зарождающейся нации (35): умереть ради этой благой цели, будь то при родах или овдовев, означало вознестись до новых высот блаженства. Смелость пожирательниц огня превозносилась до небес в передовицах газет и в театральных постановках, воспевалась в ранних стихотворениях Рабиндраната Тагора и полотнах таких живописцев, как Нандалал Бос. На погребальных кострах верующие все так же проводили в их честь ритуалы, такие как чунари махотсав, в ходе которого в виде дара разворачивалась свадебная фата.

Но по большому счету новые поколения индийских мистиков, сторонников религиозного возрождения и прогрессивных мыслителей, избегали богинь сати, усматривая в этом ритуале признаки того, что с индуизмом далеко не все благополучно и поэтому в нем надо что-то менять. Опровергая утверждение британцев о том, что Индия никогда не станет единой нацией по причине чрезмерного разнообразия ее верований, каст и божеств, многие реформаторы предпринимали попытки создания последовательного индуизма, способного не только объединить всех индусов, но и стать достойным конкурентом другим мировым религиям. Пока британцы настаивали, что эта страна не сможет обрести независимость до тех пор, пока в ней будут сохраняться варварские традиции, такие как сати, индусы-активисты стремились очистить индуизм от элементов, по их мнению, ставших результатом извращений более позднего периода, благодаря которым Индия приобрела уязвимость перед лицом иноземных захватчиков.

Воскрешая в памяти древний золотой век, прославленный гуджаратский аскет Даянанда Сарасвати (36) призывал вернуть подлинную арийскую религию в том виде, в каком она содержится в Ведах. В детстве он однажды пришел в ужас, увидев мышь, пробежавшую по их родовому лингаму Шивы, фаллическому символу божьей власти, пожирая подношения, предназначенные этому богу. После этой гротескной сцены для Даянанды наступил кризис – его стали терзать сомнения в том, что столь беспомощный бог может обладать реальным могуществом в мире. Тем не менее в подобных аспектах поклонения индусов своим культам он усматривал навязанные человеком ошибки, ставшие «не столько костным мозгом, сколько паразитами подлинной религии», как в свое время отмечал Макс Мюллер. В 1875 году свами основали Арья-Самадж – движение, ставившее своей целью очистить традиционные индусские практики от идолопоклонничества и предрассудков, чтобы создать рациональный индуизм в духе универсализма, способный вписаться в образ мировой религии. И тогда Индия, движимая возрожденной верой, займет свое место среди независимых наций. Принято считать, что Даянанда первым бросил призыв к индийскому свараджу, термину, означающему «самоуправление», до его убийства в 1883 году, когда ему в молоко подсыпали толченого стекла.

«Да простят меня дамы (37), но за века рабства мы превратились будто в нацию женщин», – заявил в одной из своих патентованных пламенных речей, произнесенной в Мадрасе в 1897 году, харизматичный бенгальский монах Вивекананда. Этот канонический свами в тюрбане и шафрановых одеждах представлял индуизм на Парламенте мировых религий в Чикаго в 1893 году, первом в своем роде, потому как эти самые религии только-только окончательно оформились. И неизменно держал делегатов в напряжении своими выступлениями о том, как Восток в духовном отношении превосходит Запад. Поначалу этот свами получил известность как ученик Шри Рамакришны, знаменитого приверженца культа богини Кали, святого оборванца из Камарпукура, которого то и дело видели в состоянии экстатического транса. Верный культу этой богини, Рамакришна возвел в ранг божества свою непорочную невесту Сараду Деви (38), чествуя ее Шри Шри Маа, или «Священной Матерью». В своих «Индусах» Уорд назвал подобные ритуалы обожествления жен «сатанинским делом», устроив настоящую сенсацию, но для давшего обет безбрачия Рамакришны соответствующие пуджи представляли собой средство нейтрализовать эротическое начало и возвыситься над любыми человеческими желаниями, достигнув метафизического плана. Отгораживаясь от идей своего наставника, Вивекананда в проповедях, призывавших индийского слушателя восстать и ринуться в бой, будто выйдя на священный боксерский ринг, обращался к мужскому божеству.

«Прежде всего нашим молодым людям нужно быть сильными», – заявил он в другой своей речи в 1897 году, за одиннадцать лет до создания Баден-Пауэллом движения бойскаутов. «Играя в футбол, вы будете ближе к небесам, чем изучая Гиту», – наставлял он. Этот свами стремился выковать веру, способную потягаться с мускулистым христианством, вступить с ним в противоборство и победить. Он мечтал об организациях по телесной и духовной подготовке мужчин, чтобы те потом проповедовали индуизм дома и за рубежом. «С более сильными бицепсами и мышцами (39) вы поймете Гиту лучше». В представлениях такого рода не было места богиням сати, относимым Вивеканандой к числу отсталых предрассудков, из-за которых Индия никак не могла оторваться от своего выхолощенного прошлого. Вместо этого гуру призывал индийских мужчин двигаться вперед к статусу богов в борьбе за индийскую свободу. «Закаляйте нервы. Что нам надо: железные мышцы, и стальные нервы, и мозг, сотворенный из той же материи, что и удар молнии», – заявлял свами, не в силах смириться с собственным хилым здоровьем, немало ему досаждавшим. За три года до своей смерти в 1902 году, в возрасте всего тридцати одного года, Вивекананда написал противоречивый гимн, практически продолжавший молитву, начатую симонистским «отцом» Бартелеми Проспером Анфантином в тюремной камере задолго до него:

О Мать Вселенной, удостой меня мужского начала!

О Мать Силы, изгони из меня слабость,

Изгони из меня женственную немощь и сделай Мужчиной!

Позаботившись о надлежащем телосложении мужского божества, Вивекананда мечтал не только о равенстве с британцами, но и о превосходстве над ними. И рисовал в воображении ни мало ни много, как его соплеменники завоюют империю королевы Виктории. Обретение политических свобод должно быть сродни религиозному избавлению. В своей мадрасской речи, озаглавленной «Будущее Индии» и произнесенной им ровно за пятьдесят лет до обретения страной независимости, Вивекананда упоминал Священного Мужчину из «Ригведы»:

И пусть в последующие пятьдесят лет все остальные тщетные Боги уйдут из наших мыслей. Не дремлет только один Бог, наше собственное племя – повсюду Его руки, повсюду Его ноги, повсюду Его уши, Оно покрывает собой все сущее. Все остальные Боги спят. Так почему мы тогда напрасно к ним стремимся, когда можно поклоняться Богу, которого можно увидеть повсюду вокруг?..

Первейшие Боги (40), которым мы должны поклоняться, – это наши собственные соплеменники.

* * *

Когда один век сменился другим, могилы колонистов стали зарастать сорняками. Холодные куски мрамора застыли в ожидании: джина и сигар для сагиба, свечей, более уместных для преподобного отца, или керамических блюд, идеальных для покойных дам, которые так любят чай. Но в этой тиши щетинились хвоей сосны и заявляли о своем отказе вершины Гималаев. Безмятежные озера покрывались возмущенной рябью и сама земля, лишайник и папоротник, соловьи и говорящие скворцы хохотали, на тысячу ладов говоря: «Нет, не здесь». А небо отвечало им: «Простите».

В конце концов, Бог может не спать, а прятаться от нас, снедаемый страхом.

Элиас Канетти, 1973

Я молю небеса: тюрьмы, отворите свои врата – Беженцу, спасающемуся от веры, сегодня понадобится камера.

Ага Шахид Али, 2003

9. Тирания любви

В 1878 году лондонский суд в ходе процесса над одной женщиной постановил, что она не может быть матерью, потому что не верит в Бога. По словам самой Анни Вуд, тридцати одного года от роду, выходя замуж за сурового священнослужителя (1) Фрэнка Безанта – человека, который в своей черствости записал в дневнике, что не взял денег за крещение их новорожденного сына, – она была истовой сторонницей англиканской церкви. Оказавшись в ловушке, полной домашних дел и ухода за детьми, перед лицом физического насилия и диктаторских замашек со стороны Фрэнка, все больше заявлявших о себе, Анни стала подвергать систематическому пересмотру все свои верования. Если Господь так добр и всемогущ, если Христос своей жертвой искупил все наши грехи, то почему наша вера не может избавить нас от страданий и боли? Если религия представляла собой religio, то есть связующие узы, то ее веревка вполне могла и перетереться.

Она уже собралась покончить с собой, воспользовавшись хлороформом, назначенным для лечения маленькой дочери, но в самый последний момент ее остановил голос, донесшийся не с небес, а откуда-то еще. Твердо решив после этого жить, уверенная, что корень ее несчастий зиждется в неравенстве и угнетении, она подружилась с группой свободомыслящих, выступавших с альтернативных позиций проповедников, взялась за учение Дарвина, а заодно увлеклась социализмом и борьбой за права женщин, которые шли рука об руку друг с другом. Чтобы заполнить пустые часы дома, она начала писать цикл атеистических памфлетов, утверждая в них, что Христос был лишь великим человеком, но не более того, подписываясь дьявольским именем «Жены приходского священника». Как-то в воскресенье, когда муж стал раздавать бледные кусочки тела Христова, миссис Анни Безант встала и вышла.

После развода Фрэнк и Анни решили, что он возьмет на воспитание сына Артура, а она позаботится о дочери Мейбл, причем каждый год по месяцу мальчик будет жить у матери, а девочка у отца. Но по мере того, как она приобретала популярность как автор и оратор, проповедующий идеи атеизма, преподобного Безанта все больше бесила деятельность «миссис», порочившей его имя. На одной из лекций по установлению подобий между Кришной и Христом Анни повстречала Чарльза Брэдлоу, основателя Национального мирского общества, ставившего своей целью отделение церкви от государства. На пару они потрясли всю Англию, опубликовав яркий трактат доктора Чарльза Ноултона под безобидным названием «Плоды философии», ратовавший за контроль над рождаемостью (2). Тут же представ перед судом по обвинению в оскорблении общественной морали, миссис Безант, когда полиция уничтожила тираж, написала свой собственный, войдя в историю как первая женщина, публично выступившая в защиту контрацепции.

Труд миссис Безант «Закон народонаселения» стал настоящим бестселлером и продавался в странах англоязычного мира сотнями тысяч экземпляров. Арестованная по обвинению в создании угрозы общественной морали, в ходе сенсационного судебного разбирательства, участники которого даже предприняли попытку вызвать повесткой Дарвина, она произнесла энергичную, растянувшуюся на два дня речь о контроле над рождаемостью. Официальные обвинения с Безант и Брэдлоу в итоге были сняты, и в следующем году в Голландии открылась первая клиника по прерыванию беременности. Однако триумф в борьбе за репродуктивные права обернулся для Анни потерей собственных детей.

Вскоре после вынесения вердикта Фрэнк подал новый иск по обвинению бывшей жены в том, что из-за ее «недостойного, оскорбительного памфлета», равно как и других трудов, в том числе «Евангелия атеизма», она стала опасной для детей и поэтому не может оставаться их матерью. Ради их «морали и счастья» викарий потребовал, чтобы их освободили от влияния матери до достижения совершеннолетия. В ответ Анни описала свою историю в новой работе под названием «Брак. Каким он был, каким стал и каким он должен быть», продемонстрировав в ней как британские женщины в глазах закона приравнивались к крепостным или рабам. На процессе судья пришел в ужас от того, что Анни Безант защищала себя сама, что для леди тогда считалось совершенно неподобающим, и постановил, что Мейбл, если ее будет воспитывать мать, закоренелая возмутительница общественного порядка, «станет изгоем в этой жизни и будет проклята в следующей». Кроме того, в соответствии с его решением, Анни запрещалось навещать сына, хотя она все же могла видеться с детьми две недели в году, правда, под постоянным присмотром двух опекунов, назначенных Фрэнком. Столкнувшись со столь унизительной перспективой, Анни решила вообще не встречаться с ними до тех пор, пока они достаточно не повзрослеют, чтобы вернуться к ней по собственной воле. Когда пронзительно кричащую восьмилетнюю Мейбл унесли от матери, то это очень публичное дело привело к изменениям в британском законодательстве, потому как Безант наглядно продемонстрировала, что с точки зрения права даже любовница и та имеет больше прав заботиться о своих потомках по сравнению с женой.

Лишившись детей, Анни обрушилась с новыми нападками на религию, опубликовав лавину новых памфлетов, в том числе «А так ли успешно христианство?», «Естественная история христианского дьявола» и «Мир и его боги», сопровождавшихся надлежащей «выставкой специальных экспонатов» (3) в основанном Брэдлоу лондонском Зале науки. Родившись в Ирландии, она выступила за автономию этой территории и близко подружилась с Джорджем Бернардом Шоу, вступив в его Фабианское общество. А некоторое время спустя превратилась в одну из ключевых фигур рабочего движения: в воскресенье ноября 1887 года, впоследствии получившее название Кровавого, она вывела десятки тысяч безработных на Трафальгарскую площадь, устроив акцию протеста, жестоко подавленную полицией. В следующем году Анни собрала тысячу лондонских уличных торговок спичками и устроила забастовку против небезопасных условий их труда и низких зарплат, обратив внимание на их бедственное положение в пламенной передовице «Белое рабство в Лондоне».

Захваченная водоворотом бурной деятельности в качестве реформатора, социалистки, феминистки, профсоюзной деятельницы и сторонницы отделения церкви от государства, Анни Безант даже не догадывалась, что попытки войти с ней в контакт предпринимались и в другой плоскости бытия. В потоке глобальной корреспонденции циркулировали письма, написанные синим карандашом на рисовой бумаге. Доставляли их не почтовые служащие, а нарочные, сваливаясь будто снег на голову. В одном из них говорилось:

Пока добивайтесь с А. Безант таких отношений, чтобы проводить работу параллельно с ней, чтобы между вами царило полное взаимопонимание; выполнить эту мою просьбу будет легче, чем некоторые другие, к которым вы с неизменной преданностью прислушивались…

Искренне ваш К. Х. (4)

* * *

Когда одна газета попросила миссис Безант написать обзор монументального трактата «Тайная доктрина» мадам Елены Блаватской, она вдруг обнаружила, что этот труд гораздо ближе ее сердцу, чем банальный объект литературной критики. В книге излагались основы теософии, движения, по всей видимости, способного решить проблемы человеческих страданий, «оставляя нетронутым атеизм», как писала позже Безант в своей «Автобиографии». Мадам Блаватская, аристократка, ясновидящая и мистик, на тот момент уже разведенная, на пару с бывшим полковником Генри Стилом Олкоттом, принимавшим участие в Гражданской войне, который познакомился с ней во время спиритического сеанса в Вермонте, основала Теософическое общество. Появившись на свет в период становления академической науки сравнительного религиоведения, тот самый, когда в полученные данные пристально вглядывались Макс Мюллер и Эдвард Бернетт Тайлор, теософия предприняла собственную попытку сравнения мировых религий и определила, что все они представляли собой действенные пути постижения одной и той же вечной истины.

Считая себя не столько верой, сколько наукой, теософия объединила все религии для реализации единой задачи – божественного совершенствования человека. Все пророки, аватары и мессии представляли собой часть неделимого поступательного движения духовной эволюции, осуществляемого посредством кармических циклов реинкарнации. Теософическое общество Блаватской и Олкотта ставило перед собой цель создать вселенское человеческое братство, способное возвыситься над всеми религиями и расами, при этом, по-видимому, отбросив предрассудки викторианской эпохи. Придерживаясь пантеистических воззрений, оно повело атаку на превосходство христианства – Иисус в его представлении был лишь таким же аватаром, как Кришна, – и ради просвещения устремило свой взор на Восток. В Индии многие реформаторы поначалу встретили теософию с распростертыми объятиями, после унизительного века миссионерского нашествия придя в восторг от возвеличивания санскритских священных текстов, ведических ритуалов и пренебрежительного отношения к христианству. В 1879 году мадам Блаватская отплыла на субконтинент, чтобы найти место для штаб-квартиры своего Теософического общества. Сначала оно обосновалось в Тинневелли, но вскоре для него приобрели большое поместье в пальмовых рощах Адьяра в окрестностях Мадраса, превратившееся в базу движения, которое прирастало новыми ветвями, пускало побеги и тянуло щупальца, да с такой скоростью, что совсем скоро в нем состояли больше ста тысяч человек.

Поездки Блаватской по Тамилнаду зачастую сопровождались слухами о том, что в качестве русской шпионки она попутно собирает разведывательные данные о деятельности британских имперских божков. Как-то ночью она отправилась в путешествие по тенневелльским джунглям на слоне, чтобы встретиться с шанарской жрицей, которой, по слухам, исполнилось триста лет. Пока мадам с окружением ждали, когда из руин храма появится древняя кангалим, индусский проводник рассказал Блаватской о некоем англичанине, причисленном к лику богов, о чем она впоследствии рассказала в работе «Из пещер и дебрей Индостана» – сборнике статей для московских газет. У этого проводника был друг, терзаемый демоном, который травил его урожай, а на семью насылал болезни. Когда он взмолился перед мучителем, призывая признаться, кто он такой, на следующую ночь капитан Поул нарисовал свой собственный портрет на белой поверхности беленого известкой монументального сооружения, известного под названием ступа. Проводник описал Блаватской священные ритуалы в честь Поула (5), свидетелем которых был лично, а также песни и танцы, сопровождавшиеся игрой на скрипке, в которой вместо струн использовались человеческие жилы. Прямо на его глазах дух Поула вселился в жреца, который высоко подпрыгнул, убил быка, хлебнул его горячей крови и пошел танцевать. После этого одержимый духом жрец под одобрительные крики толпы начал «наносить окровавленным жертвенным ножом глубокие раны по всему телу». «Видеть, как он купается в крови убитого животного, смешивавшейся с его собственной, было уже выше моих сил», – признавался проводник. Но, по словам Блаватской, его рассказ был прерван появлением жрицы, больше похожей на скелет. Она стояла, возвышаясь перед ними и держа в руке зажженную камфару.

Закончив обзор книги, Анни Безант решила нанести визит Блаватской, которая, к тому времени уже в возрасте, вернулась в Лондон поправить пошатнувшееся здоровье. Мадам ограничилась всего парой фраз, но зато долго не сводила с гостьи проницательного, поистине вселенского взора своих ясных голубых глаз, а потом воскликнула: «Ах, моя дорогая миссис Безант (6), если бы вы только могли влиться в наши ряды!» Вскоре Анни опубликовала новый памфлет под названием «Как я стала теософом», который потряс ее товарищей по борьбе за отделение церкви от государства и привел в ужас Бернарда Шоу. Хотя Блаватскую преследовали скандалы и обвинения в мошенничестве, не стихшие и после кончины ее в 1891 году, теософия все больше приобретала известность в качестве мощного и действенного средства борьбы с сильными мира сего. Безант влилась в ряды знаменитых неофитов, прираставших все новыми и новыми членами, включая Оскара Уайльда, У. Б. Йейтса, Пита Мондриана, Поля Гогена и Томаса Эдисона. По слухам, даже Альберт Эйнштейн и тот снабдил свой экземпляр «Тайной доктрины» множеством комментариев и пометок. Безант приняли в Эзотерическую секцию – ближайший круг Блаватской, в который входили посвященные, достигшие вершин оккультного могущества, и в итоге избрали президентом Теософического общества. В проникновенной речи перед Национальным мирским обществом Безант призналась, что тоже получала загадочные письма, подписанные непонятными буквами К. Х., – падавшие, словно капли дождя с потолка.

По мнению теософов, на земле существовал некий совет древних богоподобных старейшин, наделенных сверхъестественными способностями и живших гораздо дольше обычных людей, чтобы передавать следующим поколениям накопленные знания. Их называли махатмами, то есть «великими душами» или Учителями, их физические тела были столь хрупки, что не могли преодолевать большие расстояния, зато они обладали способностью покидать эти морщинистые, бренные оболочки, путешествовать в астральном плане и встречаться с учениками. Как правители «духовной империи», эти персонажи содействовали незримым властным структурам, контролировавшим современную земную жизнь. Блаватская называла их Великим белым братством – небесным чиновничеством (7), во многих отношениях сходным с самой британской колониальной администрацией. Эти махатмы прославились привычкой рассылать письма с ценными указаниями (8), зачастую щедро раздавая в них советы, о которых их никто не просил.

В числе прочих к ним относились Учитель К. Х., он же Кут Хуми, и Учитель М., он же Мория, чьи тленные тела, как считалось, обитали в Тибете. Теософы носили с собой портреты бородатых К. Х. и М. с тюрбанами на головах, используя их в качестве талисманов, а Блаватская утверждала, что виделась с ними в Шигадзе. Член Теософического общества А. П. Синнетт состоял с Кутом Хуми и Морией в активной переписке, которую впоследствии собрал в своей книге «Письма от махатм». Ныне в архивах Британской библиотеки хранятся тысяча триста страниц этих писем, внимательно изученных экспертами-почерковедами. (Мория предсказал это в одном из своих пророчеств: «Ах, сагибы, сагибы! Если бы вы только могли составить из нас каталог, пометить каждого биркой и выставить в Британском музее, то тогда ваш мир действительно мог бы стать абсолютной, выхолощенной истиной».)

В середине 1990-х годов один историк заявил, что Учителя каким-то сверхъестественным образом походили на подлинных публичных персонажей – самых разных политиков, реформаторов и активистов – и что Блаватская видела в их основе реальных людей. Как утверждал ученый К. Пол Джонсон, Учитель Мория (по словам многих, особенно интересовавшийся Эдисоном и электрическими лампочками) был сотворен по образу и подобию Ранбира Сингха, эрудированного филантропа из Кашмира, а Кут Хуми – лидера движения за духовное возрождение сикхов Тхакура Сингха Сандханвалии. По факту Блаватская действительно встречалась и с тем и с другим во время своей поездки в Пенджаб в 1880 году; говорили, что они оба были крайне привлекательны, элегантны и обладали утонченным чувством стиля. Другие учителя, по всей видимости, тоже были списаны со знакомых Блаватской. Создавалось впечатление, что она просто взяла всех ярких личностей, оказавшихся на ее жизненном пути, – друзей, бывших возлюбленных и государственных деятелей, произведших на нее глубокое впечатление, – нарекла их кодовыми именами, превратила в божеств и объединила воедино в замысловатый пантеон, активно действующий в этом подлунном мире. Вскоре заявили о себе и письма на рисовой бумаге. Если сначала вся эта история, зародившись в глубинах одного-единственного ума, была всего лишь грезой, то стоило ей стать всеобщим достоянием, как она тут же превратилась в реальность. Кем бы они ни были, эти махатмы, как-то раз Анни Безант, внезапно проснувшись, увидела, что один из них стоит в своей ослепительной астральной форме у ее кровати, распространяя вокруг аромат сандалового дерева.

* * *

До махатм дошли сведения об активных усилиях Безант по контролю над рождаемостью, которые, по словам Кута Хуми, они посчитали «чрезвычайно пагубными» (9). Вопрос заключался в том, что, если бы контрацепция получила широкое распространение, на земле стало бы гораздо меньше тел, в которых им можно было бы обрести новое жизненное воплощение. «Чем быстрее мы разрешим эту проблему, тем будет лучше», – писал К. Х. Зная об опубликованном ею трактате, клеймил его «нечистый дух и отвратительную ауру». В ответ Безант публично отреклась от занимаемых ранее позиций, выкупила все сохранившиеся экземпляры памфлета «Закон народонаселения» и лично проследила за тем, чтобы был уничтожен типографский набор. Потом решила отказаться от любой политики, вместо этого обратив взор на духовный Восток. Впервые ступив в 1893 году на землю Индии, Безант тут же поняла, что это ее истинная «родина», и в числе первых остановилась во владениях капитана Поула в Тинневелли, посетив ряд храмов и впервые произнеся на субконтиненте речь.

Тем временем несговорчивый и энергичный англиканский священник по имени Чарльз Вебстер Ледбитер тоже получил от учителя Кута Хуми весточку, правда, уже в астральном плане. Махатма повелел ему отправиться в Индию, где он в итоге поселился в мирном Адьяре и стал оттачивать свои способности к ясновидению в специально построенном для него крыле, известном как «Палаты Ледбитера». С завораживающими глазами и вампирскими зубами (10), харизматичный, возвышавшийся над остальными Ледбитер обладал очарованием оккультизма и умел заражать им других. Любил ходить в сутане с тяжелым аметистовым крестом и лучился весельем, которое обрушивалось на окружающих будто из потустороннего мира. В первую очередь его интересовало обучение мальчиков; вместе с полковником Олкоттом он организовал на Цейлоне для них школу, хотя его намерения на посту ее директора зачастую становились предметом пристального внимания. Среди сингалов-учеников Ледбитер выделял тринадцатилетнего Джинараджадасу, к которому очень привязался, а потом взял из родительского дома к себе домой, назвав новым жизненным воплощением своего убитого младшего брата Джеральда (которого, конечно же, просто выдумал) (11). Окруженный подростками, Ледбитер организовал для них молодежное общество, назвав его «Круг лотоса», после чего многие теософы отдали ему на попечение своих сыновей.

Не зная ничего о выдвигаемых против этого человека голословных обвинениях в половых извращениях, миссис Безант вскоре стала его близким другом и сотрудником. Загнанная в тупик попытками получить научную степень в Лондонском университете, не принимавшем на учебу женщин, с Ледбитером она занялась изучением новой науки, названной ими «оккультной химией» (12) и призванной вывести человеческое восприятие на атомарный уровень. Обратив свои взоры на Солнечную систему, они обнаружили четыре новые планеты. Вскоре эта парочка стала развивать парадоксальные идеи, впервые высказанные в «Тайной доктрине», в том числе и о расовой иерархии, что, по всей видимости, входило в прямое противоречие с эгалитарными представлениями теософов о природе человечества. Опираясь на теории арийской миграции, предложенные Максом Мюллером, они заявили, что в ходе эволюции появился расовый тип сверхлюдей, способных повести за собой мир в утопический век. В ходе своего развития человечество породило череду коренных рас (13), начиная с Первой, лишенной признаков пола и самовоспроизводящейся, появившейся на Северном полюсе одновременно с океанами и материками. На момент возникновения Третьей расы, развившейся на утраченном континенте Лемурия, произошло разделение на мужской и женский пол – Адам и Ева были лемурийцами. Пятая раса, живущая на земле ныне, основала мир в его современном геополитическом виде.

Каждая раса подразделялась на субрасы, доминирующей из которых на этапе современности выступает Тевтонская, обладающая самыми развитыми умственными способностями и лучше других зарекомендовавшая себя в таком деле, как строительство империй. Посредством британского империализма тевтонская раса принесла культурное возрождение в Индию, после золотого века ариев пришедшую в упадок. Теперь человечество стояло на пороге появления Шестой расы, которой суждено было родиться в Калифорнии и положить начало веку гармонии – данную теорию отстаивали американские этнологи, утверждавшие, что им удалось обнаружить черепа представителей нового расового типа. С восходом этой новой расы на землю придет мессия, чтобы вывести человечество из клаустрофобного XIX века и повести вперед, к свету.

Ледбитер провозгласил, что этот грядущий мессия будет Распорядителем религий (14) – фигурой, которая время от времени приходит в этот мир в телах разных людей и под разными именами. «Давайте не забывать, что все великие религии ожидают пришествия подобного действующего лица», – писал он. Если мусульмане ожидают, что на землю придет Махди, то «краснокожие выглядывают Кетцалькоатля, Великого белого учителя, который приплывет по морю. Как Повелитель религий, он возглавит не какую-то одну из них, а все вместе», – продолжал Ледбитер.

Теософы зачастую называли его Майтреей, то есть «Учителем Мира», который раньше приходил на землю в обликах индийского пастуха и еврейского плотника. «Зовите его Христом, Буддой или как угодно еще, – провозглашала миссис Безант на своих лекциях по всей Европе, Индии и Соединенным Штатам Америки, – но не пререкайтесь по поводу его имени, чтобы пыль, поднимающаяся над вашими спорами, не затмила собой солнце Идеала». Он придет и поможет роду человеческому понять скрытое в нем совершенство, «ведь в каждом из нас присутствует одно и то же Божественное начало – но если в нас оно пребывает в зародыше, то в Нем являет себя во всей своей красе… – писала Безант, тут же добавляя: – Как вам известно, миф гораздо важнее истории…» В британских и индийских газетах на теософов со своими сатирическими нападками обрушились критики – за мессианский пыл, за письма, падающие с небес, за «махат-мосферу» («слишком непонятную и туманную») (15). «Смейтесь и издевайтесь над нами, но не оскорбляйте великий идеал», – сурово отвечала им миссис Безант.

Предполагалось, что мессия явится на землю в теле, выбранном и взращенном специально, чтобы стать ему оболочкой. Причем Бог дождется, когда оно будет полностью готово, – чтобы не расходовать напрасно свою силу на родовые муки подросткового возраста со всеми их проблемными фазами, от брекетов до эротических снов, заканчивающихся непроизвольным оргазмом (16). «Он вошел в тело ученика Иисуса во время обряда, известного как крещение», – писал Ледбитер, ратуя за так называемую теорию адопцианизма, в соответствии с которой Бог усыновил Христа, когда тот уже немного подрос, – представления такого рода появились еще во II веке нашей эры, но позже их объявили ересью. Теософы предсказывали: когда после долгого, затянувшегося на тысячелетия отсутствия мессия опять вернется, железные дороги выступят в роли «подношений» ему со стороны современной науки и позволят дотянуться на этот раз до великого множества человеческих сердец – на много миллионов больше, чем в прошлый. «Его можно будет встретить в поезде (17)… Услышать, как он вещает в зале или на холме. Коснуться его одежд», – писал яркий теософ Джордж Арандейл. А миссис Безант добавляла, что «прием, который окажет ему земля, на этот раз не закончится крестом».

* * *

В 1906 году Ледбитер, убежденный, что мессию следует ждать на Среднем Востоке Америки, натолкнулся на красивого, не по годам развитого одиннадцатилетнего мальчика по имени Губерт Ван Хук (18), посещавшего лабораторную школу Чикагского университета. Родителям парнишки мысль о том, что их сын избранник небес, показалась в высшей степени привлекательной, при этом они напрочь проигнорировали смутный шлейф скандалов, следовавший повсюду за Ледбитером, и обвинений в самых разных извращениях – от педофилии до содомии и поощрения мастурбации в качестве самого короткого пути к просвещению. Даже Учителя и те приказали Ледбитеру так себя не вести: как писал ему умирающий полковник Олкотт, «…они сказали и Анни, и мне, что ваша привычка учить ребят… (19) неправильна. Поэтому я, лежа на смертном одре, умоляю вас подчиниться их мнению в данном вопросе». Получив известие, что ему предстоит стать вместилищем для Майтреи, маленький Губерт, напрочь сбитый с толку, вместе с экзальтированной матерью отправился в Айдар, где ему предстояло пройти надлежащую подготовку грядущего мессии. Но путешествие из Чикаго выдалось долгим, поэтому по прибытии на место Губерт и миссис Ван Хук обнаружили, что их божественная вакансия уже занята другим.

На побережье Адьяра, в том самом месте, где река вливается в море, Ледбитер, укрывшись в тени пальмовых рощ, углядел купающегося индийского мальчика. Потом он вспоминал, что этот мальчик обладал самой необычной аурой (20) из всех, которые ему когда-либо довелось видеть, «лишенной даже намека на эгоизм». Этот мальчик был восьмым сыном Джидду Нараяньи, обедневшего брамина, которого Теософическое общество не так давно наняло на работу в качестве секретаря Эзотерической секции. Родившегося в Маданапалле ребенка назвали Джидду Кришнамурти – «образ Кришны» – по имени восьмого аватара бога Вишну. Пока отец менял одну государственную службу на другую, включая работу в Ост-Индской компании, Кришнамурти с его братьями и сестрами воспитывала их благочестивая мать Санджеевама. У себя дома, в комнате для обрядов пуджа, наряду с индусскими божествами женщина повесила портрет Шри Васанты, на котором та сидела на тигровой шкуре, скрестив ноги. После переезда семьи в Каддапах, где свирепствовала малярия и разгуливала колониальная демоница с обращенными назад ступнями, Санджеевама умерла, но Кришнамурти, как и прежде, повсюду ходил за ее призраком, когда она занималась домашними делами. Если его младшего брата Нитьянанду чествовали как умного экстраверта, самого Кришнамурти считали недалеким и отстраненным растяпой, у которого то и дело шла из носа кровь. Несмотря на это, узрев на берегу этого одиннадцатилетнего мальчика, бывший англиканский священник поразился, увидев в нем бога.

Узнав вскорости от других жителей Адьяра, что мальчик – сын секретаря Нараяньи, Ледбитер попросил привести его к нему в бунгало. Потом положил ему на голову ладонь и начал извлекать из нее воспоминания о прошлых жизнях. Учитель К. Х. одобрил его энтузиазм, написав, что «это семейство пребывает здесь с определенной целью…» В тот момент, когда нашли Кришнамурти, миссис Безант в Адьяре не было, хотя ее наверняка держали в курсе событий по телепатическим каналам связи. Ледбитер взялся учить обоих братьев, не говоривших ни слова по-английски, а несколько месяцев спустя определил их на жительство в общину теософов, якобы чтобы избавить овдовевшего отца от бремени заботы о них. Каждую ночь Ледбитер погружался в изучение многочисленных прошлых жизней этого небесного существа, названного им Алкионом (21) по имени самой яркой звезды в звездном скоплении Плеяд. Его брат Нитья стал Мицаром, первой двойной звездой, себя же он окрестил Сириусом. Августовским вечером 1909 года Сириус решил, что мальчики готовы отправиться в своих астральных телах на встречу с Кутом Хуми. А по прошествии нескольких месяцев они встретили на железнодорожном вокзале миссис Безант в ее физическом теле, когда та вернулась в Мадрас. Когда она сошла с поезда, мальчик робко набросил ей на шею гирлянду, а Ледбитер объявил: «Это наш Кришна» (22).

Вскоре было решено, что Кришнамурти готов пройти обряд посвящения (23) в исполнении самих Учителей. Хотя миссис Безант опять уехала, на этот раз в Бенарес, в рамках своего напряженного лекционного тура, обряд прошел в ее спальне, а она заявила, что все равно присутствовала там в астральном плане, дабы его поддержать. Кришнамурти и Ледбитер прошли в комнату, а Нитья с другими теософами остались дежурить у двери. Когда Ледбитер лег на пол, Кришнамурти покинул свое тело, лежавшее на кровати, вознесся в одиночку в небесную империю, встретил там Учителей и успешно ответил на их экзаменационные вопросы. Тем, кто остался по другую сторону двери, казалось, что в ту ночь установилась какая-то сверхъестественная тишина, хотя они и боялись, как бы это звенящее молчание на рассвете не нарушили своим нечестивым цокотом белки. После разговора с К. Х. и другими Кришна двинулся дальше в Шамбалу, что в пустыне Гоби, дабы повстречаться там с сувереном оккультного правительства, самим Повелителем Мира, который по случаю оказался мальчиком его возраста. «Он сильный, как море, чтобы ничто не устояло перед Ним даже на краткий миг, но при этом не представляет собой ничего, кроме любви, – делился потом своими впечатлениями Кришнамурти. – Когда Он улыбается, будто вспыхивает солнечный свет». Когда посвященный вернулся в свое тщедушное тело и вновь обрел сознание, Ледбитер причесал ему волосы и закутал в белые шелка.

Из комнаты Кришнамурти вышел только через тридцать шесть часов. Нитья упал перед божественным братом на колени. По ряду свидетельств, даже Нараянья и тот простерся перед сыном, хотя впоследствии это отрицал. По мнению свидетелей этого действа, мальчик совершенно преобразился, от него опаловым светом исходило величие, явно идущее из какого-то другого мира. Отправившись медленной процессией к морю, присутствующие заметили, что Кришну сопровождали ровно двенадцать апостолов. «Из этого обожествленного человека прямо на глазах раскручивается целый миф, окутывающий его со всех сторон, как кокон шелковичного червя» (24), – написал сэр Альфред Лайолл, рассуждая о своей теории индусской лестницы Иакова, этой оживленной магистрали с земли на небеса. Если раньше индийцы обоготворяли англичан, то теперь история развивалась с точностью до наоборот. За несколько недель до посвящения миссис Безант уговорила Нараянью подписать юридический документ, передающий ей опеку над его сыновьями, – с учетом того, что он у нее служил, ему было трудно отказать в такой просьбе. Лишившись собственных детей, миссис Безант решила воспитывать чужих, а одного из них превратить в бога. Мальчики стали называть Анни Матерью, а вместе с Ледбитером они представляли собой весьма своеобразную пару приемных родителей. За воротами роскошного поселения общества в ожидании сошествия Майтреи его «проводник» на ежедневной основе постигал науки, занимался, питался только здоровой пищей и вел образ жизни, сочетавший в себе привычки как браминов, так и британцев. Дабы подготовить бога, был введен строгий распорядок (25), начинавшийся в пять часов утра – омовение у колодца, затем обязательная медитация с Матерью. После этого они встречались с Ледбитером за завтраком в Восьмиугольном Бунгало, где им подавали теплое молоко, которое Кришна недолюбливал, и чернослив, нравившийся ему еще меньше. Ледбитер спрашивал, что им снилось ночью, и, в свою очередь, излагал собственную версию их совместных похождений с махатмами в астральном плане. Потом следовала велосипедная прогулка, а за ней горячая ванна с приличным количеством мыла. После этого начинались занятия по санскриту и английскому языку, в результате которых они постепенно избавлялись от родного для них телугу. После обеда ребята купались или играли в теннис, а вечером принимали «основательную, действенную ванну», вспоминал их британский гувернер. Перед сном Ледбитер читал Кришне истории о привидениях, в достаточной степени леденящие душу, чтобы напрочь избавить от страха, явно неподобающего божеству. После этого снабженная сеткой дверь в его комнату запиралась снаружи на задвижку. Такой образ жизни отличался строжайшей дисциплиной, но, как сказала бы Безант, «оккультизм – самая организованная вещь на всем белом свете».

Проводника охраняла взрослая стража теософистов, известная под именем Лейтенантов Господа, носившая пурпурные пояса и желтые эмблемы с изображением восходящего солнца. Из других детей мальчики виделись с одним только Губертом, который, ко всеобщему смущению, прибыл с матерью в Адьяр в тот самый момент, когда в ипостаси проводника Бога объявился Кришнамурти. Губерт, он же Орион, потому как ему тоже дали новое имя, оставался в селении пять лет, обучаясь у Ледбитера вместе с братьями-индусами. Но, как писал биограф Кришнамурти Роланд Вернон, от такого «понижения в должности» Губерт досадовал и злился, поэтому ему запрещалось прикасаться к личным вещам Кришны «из страха заразить их негодным магнетизмом» (26). В итоге этот униженный мальчик оказался в самой гуще разразившегося вокруг Ледбитера скандала, которого в очередной раз обвинили в сексуальных грехах. Позже, переехав в Чикаго и став юристом, нетерпимым в вопросах нравственности и морали, он и слышать больше не хотел ни о какой теософии.

Когда прошло несколько месяцев, Кришнамурти вытянулся и подрос, его лицо изменилось и приобрело черты положенной ему святости. Стал носить новую прическу, как у Христа, отрастив волосы до плеч и зачесывая их на пробор посередине. Нос его сделался орлиным, погустели и потемнели брови; неизменным, по всеобщему убеждению, остался только один, самый главный его атрибут – блаженный, тусклый взгляд, зияющий божественной пустотой, которую требовалось заполнить. Теперь, когда его привели в надлежащий вид, в Кришнамурти присутствовали отчуждение и отстраненность. Со стороны могло показаться, что он двигается будто во сне, являясь идеальным инструментом чужих идей, воплощая в жизнь сценарий, написанный каким-то другим великим режиссером. Когда его внешний вид еще больше приблизился к совершенству, некоторые стали выражать озабоченность. Сэр Эдвин Лаченс, архитектор, построивший Нью-Дели, выражал неодобрение по этому поводу в письме своей жене, без остатка плененной теософическими идеями: «Не думаю, чтобы Христа, в той или иной ипостаси, когда-либо готовили стать именно Христом, если можно так выразиться, профессионально» (27).

Время от времени вся адьярская колония теософов, насчитывавшая порядка пятидесяти человек, по вечерам устраивалась под крышей террасы. Они сидели, скрестив ноги, любовались сиянием созвездий и слушали Ледбитера и Безант, рассказывавших о своих прошлых жизнях. Из этих повествований стало известно, что их индивидуальности тысячи лет связывает любовь; каждому из них давалось кодовое имя, дабы можно было четко отслеживать все перевоплощения, потому как в каждом из них они получали новую личность. Алкион, в последний раз явившийся в облике Кришнамурти, впервые появился на свет на туманных берегах доисторического моря Гоби. Каждый жадно внимал, размышляя о том, как их жизни пересекались с его собственной. Эти интриги изобиловали историей и романтикой – бесчисленными браками, детьми, скандалами, – плюс к этому вторжения, случаи геноцида, разрушенные города и всякие подробности простой земной жизни вроде того, в котором часу обедали за тридцать тысяч лет до рождения Христа.

Ревностно соревнуясь друг с другом, теософы наперебой восхваляли героизм своих былых воплощений – «Кем ты был в прошлых жизнях?» (28) – и до умопомрачения выдвигали предположения о том, кто кому приходился мужем или бабкой. Что касается Безант с кодовым именем «Геракл» (по причине «ее упорных усилий»), то она пережила шестьсот новых воплощений, в том числе в облике Джордано Бруно, принесенного в XVI веке в жертву. В Маное Геракл родилась сестрой Алкиона, потом выступала в облике его отца, матери – в этой ипостаси как минимум дважды, а в Мексике была его сыном. Ледбитер, он же Сириус, зачастую выступал в роли супруги Алкиона – в Зимбабве в шестой жизни, в Персии в десятой и даже на берегах Миссисипи в 22 622 году до Рождества Христова. Как написала впоследствии Безант в печатной версии «Жизней Алкиона», «в свете бессмертия проблемы нынешнего дня теряют всю свою значимость». По ночам, когда все расходились, наслушавшись рассказов о прежних воплощениях, Кришнамурти укладывался в постель, но только чтобы вновь отправиться набираться ума у Учителей, на этот раз уже в астральном плане. Утром он прилежно записывал все, что ему удавалось узнать, после чего Ледбитер распечатывал эти его заметки. Несколько месяцев спустя Кут Хуми, взяв на себя труд отредактировать рукопись, показал ее Повелителю Мира в Шамбале, который, ко всеобщему удивлению, предложил «написать на ее основе милую книжицу, чтобы об Алкионе узнал весь мир» (29). Как отмечал Ледбитер, «в оккультном мире мы делаем то, что нам велят», поэтому вскоре действительно был опубликован труд под названием «У ног Учителя». По получении нескольких сигнальных экземпляров, обтянутых голубой кожей, Кришна послал один из них Куту Хуми, положив под подушку и мысленно передав во сне. В течение нескольких лет эта небольшая книжица пережила сорок переизданий, разошлась сотнями тысяч экземпляров и была переведена на двадцать семь языков, включая эсперанто. Четырнадцатилетнему Кришнамурти хлынул поток писем читателей с благодарностью за то, что своим божественным учением о Великом Пути он изменил всю их жизнь. Вокруг личности юного мессии сформировалась организация под названием «Орден Звезды Востока», спустя короткое время уже насчитывавшая пятнадцать тысяч членов. В конце декабря 1911 года Кришна отправился в Бенарес, дабы посвятить в орден несколько сотен новых адептов. А когда устроили пышную церемонию выдачи соответствующих свидетельств, все присутствующие на ней в порыве страсти спонтанно, с рыданиями, ринулись вперед и пали перед юным мессией ниц. Впоследствии Ледбитер утверждал, что эту сцену можно было назвать не иначе как библейской – «излиянием Святого Духа в Троицын день». Ледбитер сообщал, что в футе над головой Кришнамурти возник фосфоресцирующий голубой нимб (30), а затем «вытянулся вниз в виде воронки», сквозь которую заструился «поток розово-голубого огня». Увидев, что Бог начал использовать ее приемного сына в качестве проводника, Анни Безант возрадовалась и была этим глубоко тронута. Позже в одном из писем своему подопечному она писала:

Я люблю тебя, мой дорогой, личный Кришна… И любила тебя много-много лет. Сколько именно? Этого я не знаю. Может, с тех пор, как мы резвились в облике прыгающих животных и охраняли хижину наших Учителей? А может, даже дольше – будучи лишь растениями, тянули друг к другу наши нежные усики (31) как при свете солнца, так и в бурю. Или еще раньше, когда существовали в виде минералов. Ах! Как давно это было! – я была кристаллом, а ты крупинкой золота во мне.

* * *

В 1913 году, незадолго до того как противоборствующие силы земли вступили в войну, индийский посол в оккультной империи пригласил Анни Безант приехать к нему в Шамбалу. Этот астральный дипломат по имени Риши Агастья (32) призвал ее добиться в Индии самоуправления, воспользовавшись термином, который на тот момент повсеместно использовался в контексте освобождения Ирландии. «Потребуй, чтобы Индии предоставили место в семье народов мира», – повелел ей этот «регент Индии во Внутреннем Правительстве», не исключено, что тот самый Агастья, якобы родившийся из кувшина, в который извергли свое семя несколько богов, а потом написавший ряд гимнов «Ригведы». «В итоге это обернется великим триумфом», – заключил Риши, о чем Безант впоследствии вспоминала в статье для журнала «Теософ». И хотя Анни, влившаяся за двадцать лет до этого в ряды теософов, поклялась больше не заниматься политикой, игнорировать повеление Риши было нельзя. Она написала пламенную передовицу под названием «Пробудись, Индия!», разослала во множестве памфлеты, основала газету «Новая Индия» и в итоге – в своем следующем воплощении – выступила в ипостаси лидера движения за независимость Индии. Вступила в Индийский национальный конгресс, встретилась с вице-королем британского правительства, дабы убедить его, что страна готова к самоуправлению, и представила подробный план достижения этой цели.

Но уже на первом этапе ее карьеры в индийской политике миссис Безант оказалась замешана в новую битву вокруг опекунства – против нее выдвинули обвинение в совершении преступления, немыслимого для сторонницы движения за свободу: похищении чужого ребенка и превращении его в бога. Нараянья наконец решил привлечь ее к суду за то опустошение, которое она произвела в его доме. После подписания документов, разрешающих опеку над его сыновьями, Нараянья (теософы назвали его Антаресом) встревожился из-за слухов о чересчур близких отношениях Ледбитера с его сыновьями – от постоянных ванн, употребления молока и других привычек, нарушающих правила его касты, до сообщений слуги, видевшего их обнаженными в компании друг друга. Инцидент, который Ледбитер назвал «Троицыным», равно как и набирающий силу культ поклонения Кришнамурти, приводил его в ужас.

В январе 1912 года Нараянья написал Безант письмо, потребовав, чтобы Ледбитер держался подальше от его сыновей, в противном случае пригрозив судом. Заверив его, что требование будет выполнено, Безант по-быстрому отправила мальчиков в Англию, якобы готовиться к вступительным экзаменам в Оксфорд. Однако те – в сопровождении стражи, чтобы их не похитил отец, – с целью совершенствования оккультных навыков вскорости присоединились к Ледбитеру в сицилийском Таормине, где, по ряду утверждений, в личине философа Пифагора жил в прежней жизни Учитель Кут Хуми. «Кто как не вы, само воплощение любви к человечеству, может лучше понять страдания отца?» (33) – писал Нараянья Безант. Но когда эти вежливые просьбы не были услышаны, отец сменил тон: «Как следствие, я требую при первом удобном случае передать сыновей мне по адресу Биг-стрит 18, Трипликейн, Мадрас». В ответ Безант уволила его с должности секретаря Эзотерической секции, приказала сдать все дела и больше никогда не появляться в Адьяре.

Судебное разбирательство, которое Высокий суд Мадраса начал рассматривать 20 марта 1913 года, касалось судьбы не только захваченного мальчика-бога, но и всей нации. К Нараянье примкнула набиравшая силу группа индусских фундаменталистов, таких как доктор Т. М. Наир, считавших, что миссис Безант присваивала и извращала индуизм в своих собственных империалистических целях. Наблюдатели из числа индусов не могли игнорировать связь между борьбой Индии за национальное освобождение и попытками отца вырвать сына из рук английских хищников, алчных как в духовной, так и в мирской сферах. Хотя в процессе под условным названием «Нараянья против Безант» обе стороны сражались за самоуправление Индии, суд продемонстрировал глубочайшие различия в представлениях о том, как эта страна, равно как и любая другая порабощенная территория, должна требовать суверенитета и как ее независимость должна выглядеть.

Критикуя самым жестоким образом британское правительство, Анни тем не менее не стремилась разрушить саму империю – по ее собственным словам, самоуправление представляло собой «призыв к свободе, но без сепарации». Миссис Безант требовала дать индийцам возможность самим править своей страной, сохранив верность короне, и чтобы Индия получила тот же статус доминиона, что и Канада. Более радикальные националисты, все более прираставшие числом, возражали, что Индия должна бороться за полную независимость, ни больше ни меньше. На субконтиненте, разделенном европейскими учеными мужами на «арийский» север и «дравидийский» юг, активисты последнего постепенно теряли иллюзии относительно стремления Безант отдавать предпочтение арийскому индуизму и ее национальной политике, которая, по всей видимости, представляла интерес лишь для высших каст.

В основе этой политики лежало странное романтичное убеждение в том, что Британскую империю сплачивает любовь, но никак не нажива. «Это могучее формирование было создано и объединено узами сердечной любви, как ни одна другая империя раньше… – заявляла она. – Когда-то существовала огромная Римская империя, но сплачивали ее эгоизм, римский мир и римское могущество… Но что, как не любовь, объединяет эту империю? Англия, эта маленькая метрополия, не желает никого принуждать». Объединенная тиранией любви, эта империя в первую очередь представляла собой семью – в рамках теории, которая, вероятно, демонстрировала историю принадлежности самой миссис Безант к семьям особенно уродливым и недееспособным. «В силу своей гениальности Империя должна дать почувствовать каждой завоеванной ею нации, что ее включили в имперскую семью и что с этого момента вы все братья».

Аналогичным образом Безант выступала против военного мятежа как средства обеспечения самоуправления, считая, что члены одной семьи не должны жестоко нападать друг на друга. Она твердо выступала с позиций «содружества наций», единства Запада и Востока под эгидой британской короны, теософического по своей природе, и воспитывала Кришнамурти, чтобы сделать его воплощением этой идеи. Хотя Безант переняла индусские привычки – ходила в сари, совершала пуджи и даже выучила санскрит вполне достаточно для перевода «Бхагаватгиты», под ее присмотром индусский мальчик-мессия приобретал все больше английских черт, намекая, что «маленькая метрополия» лучше знает, как поступать.

В истории права битва, больше года тянувшаяся в зале заседаний суда и на первых полосах газет, приобрела печальную известность. «Обоготворенный и обесчещенный. Два мальчика и изверг» (34) – гласили заголовки лондонской газеты «Джон Булль». Даже Алистер Кроули, сам по себе совсем «не ханжа», назвал неприемлемым, «когда престарелый сексуальный маньяк наподобие Ледбитера называет своих каламитов воплощениями Христа во время Его Второго Пришествия». Выступая в роли истца, Нараянья заявил, что его сын стал жертвой «ненадлежащих и опасных действий» со стороны известного педофила, который возвел его в ранг бога, заявив, что малограмотный мальчишка сочинил священное писание «У ног Учителя». Апофеоз его сына представлял собой не только обман, совершенный со злым умыслом, но и оказывал самое «пагубное» влияние на все его будущее, лишая любой возможности жить когда-либо обычной жизнью. Протокол судебного заседания гласил:

Истец (35) утверждает, что с учетом вышеописанного поведения обвиняемая неспособна нести за мальчиков ответственность. Кроме того, по утверждениям истца, обвиняемая заявляет, что первый из них, которого она называет Алкионом, может, стал, а может, только готовится стать Господом Христом, а в другие разы – что он стал или готовится стать Майтреей. После того как ей удалось убедить в истинности этой теории некоторое количество человек, мальчика возвели в ранг бога, в результате чего некоторые весьма достойные лица простираются перед ним ниц и демонстрируют иные признаки поклонения.

Впрочем, по словам истца, стрелу обоготворения не просто выпустили в каком-то одном направлении. Нараянья и сам в течение долгого времени считал, что Анни Безант, она же Шри Васанта, наделена божественным началом. «Видя в обвиняемой сверхчеловека, истец находился полностью под ее влиянием и контролем», – говорилось в протоколе. Передать сыновей Безант Наяранья согласился под воздействием духовной власти Безант, а судебный процесс инициировал, только когда потерял в нее веру. В ответ на его требования вернуть мальчиков женщина ответила угрозами: «Я готова доказать, что на тот момент, когда у вас забрали этих детей, они были грязные и полуголодные, их постоянно били (36), а жизнь каждого из них в страхе перед вами превратилась в настоящий ад». В этом же письме она беспощадно напомнила своему бывшему секретарю, теперь оставшемуся без гроша, что из тринадцати его детей выжили только пятеро, что является «красноречивым свидетельством их домашнего окружения». Потом Нараянья говорил, что по прочтении этой бумаги лишился дара речи.

На суде миссис Безант опять энергично выступала в качестве собственного защитника, подчеркивая тот факт, что благодаря ее заботам ребятам представилась возможность получить образование. Ее стараниями в зале суда разгорелся эзотерический, теологический спор о том, какова истинная природа роли Кришны как «проводника», в ходе которого она старательно избегала в открытую говорить о его божественности. И при этом предостерегала, что, если суд поддержит голословные обвинения Нараяньи в сексуальных домогательствах, в империи, где содомия по-прежнему считалась уголовным преступлением, позор, который обрушится на голову Кришнамурти, разрушит всю его дальнейшую жизнь – в этом ее предупреждении явственно звучали отголоски обвинений, выдвинутых когда-то ее собственным мужем Фрэнком, настаивавшим на том, что их дочь Мейбл станет «изгоем в этой жизни и будет проклята в следующей».

Хотя Ледбитера в совершении преступлений * * * характера признали невиновным за недостатком прямых улик, судья Джеймс Герберт Бейкуэлл вынес свое решение в пользу Нараяньи (37). Он постановил, что, подписывая документ об опеке, истец не знал, что воспитатели отведут его сыну роль «проводника… сверхъестественных сил», а раз так, то у него есть полное право расторгнуть вышеозначенный документ. Далее, с учетом того, что миссис Безант не сдержала данного ею обещания оградить мальчиков от влияния Ледбитера, Бейкуэлл установил над ними опеку суда, приказал вернуть их из Англии и отдать Нараянье, в противном случае пригрозив заключить Безант под стражу. Та в гневе подала апелляцию, однако суд, состоявшийся несколько месяцев спустя, поддержал вынесенное ранее решение.

«Рассвирепев от негодования», как писал потом один из ее биографов, Безант решила обратиться в высшую апелляционную инстанцию Британской империи, известную как Судебный комитет Тайного совета. С несколькими его влиятельными членами, включая лорда-канцлера, в прошлой жизни ее связывали довольно тесные отношения, поэтому она надеялась, что на Даунинг-стрит ее прошение рассмотрят по дружбе, хотя и не без некоторого смущения. В мае 1914 года судьи пришли к мнению, что вынесенный вердикт не учитывал собственной воли мальчиков, желавших остаться с миссис Безант, – хотя, если по правде, им никто не дал даже рта раскрыть. Судебный иск Нараяньи выбросили в мусорную корзину, а женщина, в свое время потерявшая собственных детей, теперь опекала чужих. Это был триумф одного варианта над другим; победа идеи, представлявшей Империю в виде семьи (38).

В ходе судебного разбирательства, впоследствии описанного в книге «Миссис Безант и дело Алкиона», в зал заседаний приглашалось невероятное количество свидетелей из астрального плана. По словам обвиняемой, таким образом к судьям напрямую обращались махатмы, оправдывающие решение вывести Кришну из-под нечестивого влияния его отца. Учителей тревожил тот факт, что «формального отца, в силу его злобной зависти», «темные силы» использовали в качестве своего инструмента. Как утверждалось, Кут Хуми по поводу мальчиков написал Ледбитеру такие слова: «Я хочу, чтобы вы приобщили их к цивилизации (39), научили пользоваться ложкой, вилкой, зубной щеткой и пилочкой для ногтей, чтобы каждый из них, сидя на стуле, чувствовал себя свободно и непринужденно». Эти сообщения, поступавшие в виде писем на рисовой бумаге, содержавших в себе приходившие из эфира телепатические повеления, упоминались в суде для оправдания повседневного распорядка дня, установленного для Кришнамурти. Когда во время перекрестного допроса Нараяньи, устроенного в суде по инициативе Безант, его спросили, верит ли он сам в Учителей, ответчица заявила, что в свое время слышала от него рассказ о встрече с одним из них в ночном поезде. Но судья тут же ее перебил, постановив, что такого рода верования не имеют к делу никакого отношения.

Вызывая обитавших в другом мире махатм в зал судебных заседаний Мадраса с его напряженной, накаленной атмосферой, Безант приобщала их к новому измерению реальности, чтобы они помогли ей выиграть дело. Но за всей этой ситуацией скрывался глубинный парадокс (40) – их приглашали не как противников колониализма, а как сторонников британского попечительства над Индией и влияния короны как «носительницы цивилизации», одобрявших право британцев на своих подданных с субконтинента. Создавая свою духовную империю, мадам Елена Блаватская отвергала представления Британской империи о Востоке как об отсталой, фанатичной и лишенной всякой логики части света, предлагая в качестве истинного источника просвещения и авторитета не какую-то другую страну, а именно Индию. Исторические личности, по мнению многих вдохновлявшие ее махатм, в частности Тхакар Сингх Сандханвалиа (Кут Хуми) и Ранбир Сингх (Мория), проводили антиколониальную политику и выступали в роли реформаторов-активистов, предлагая повестку дня, призванную изгнать британцев из Индии. В свое время Ранбир Сингх, скончавшийся в 1885 году, ездил с миссией в Ташкент, желая обратиться к русским за военной поддержкой. А Сандханвалиа был первым президентом Реформатского движения сингхов, известного как Сингх Сабха, пока в 1887-м не пал от руки убийцы, по слухам, британского.

После того как Блаватская впервые рассказала своим последователям о существовании махатм, те потом долго служили ориентиром во всем, что касалось политики за обретение Индией независимости. Аллан Октавиан Юм, отставной британский чиновник, основавший в 1885 году Индийский национальный конгресс, в течение некоторого времени тоже находился под влиянием К. Х. и Мории, потому как оккультные практики тогда считались средством достичь политического озарения (41). О раздорах в Индии, о планах восстаний, о том, какие стране необходимы реформы, Юм узнавал из писем на рисовой бумаге, попадавшихся ему на глаза, где бы он ни находился, и доставлявшихся со скоростью электрического тока. Учителя со своей стороны все больше огорчались, видя, что Юм склонен относиться к ним как к «местным клеркам»; к тому же он хоть и проводил либеральную политику, но все же не мог избавиться от въевшегося глубоко в душу расизма. В итоге Юм вместо К. Х. и Мории воспользовался собственными учителями, основывая свои поступки на сведениях, собранных в загадочном семитомнике, содержащем в себе тысячи сообщений о недовольстве в стране и о национально-освободительных движениях. По его собственным заявлениям, за этой подборкой, которую, кроме него, никто и никогда не видел, стояли астральные силы.

Те, кто стоял за махатмами, сами того не желая и даже наперекор намерениям Блаватской, превратились в сверхчеловеческую, всеведущую власть. Будучи эфирными, бессмертными, вымышленными сущностями, они стали настолько реальны, что их даже оказалось возможным вызвать в британский суд. Под занавес своей жизни Блаватская сожалела, что создала все эти мифы. В личном, датированном 1886 годом письме видному оккультисту доктору Францу Гартману – который за три года до этого сообщал о своей встрече с Морией в астральном плане, – она называла причину, побудившую ее так поступить. Все дело было в жажде веры, которую выказывали сооснователь ее движения полковник Олкотт и их последователи. Эти мифы, взращенные на почве историй «смертных» из числа ее личных знакомых, произведших на нее впечатление, стали раскручиваться по спирали и вышли из-под контроля, направив «армию заблудших» по ложному пути (42), писала она. Хотя по итогу, приходила к выводу Блаватская, в этом «вообще никто не виноват». Виноваты «по сути, одна лишь человеческая природа да неспособность современного общества на пару с религиями поставить перед человечеством цели более возвышенные и благородные, чем стремление к почестям и деньгам».

* * *

Когда в 1914 году, через несколько месяцев по окончании судебного процесса, разразилась обернувшаяся мировым катаклизмом война, которую предвидели теософы, махатмы пригласили Безант и Ледбитера на показ необычной ленты в астрале. Улегшись в постели, они покинули тела и стали смотреть на движущиеся образы грядущих сражений, а потом и победы союзников. Первая мировая война обусловила массовый прилив в Теософическое общество новых членов, в том числе тех, кто вернулся из окопов, и скорбящих членов семей их павших товарищей, которым очень хотелось отыскать ответ на вопрос, с чего им было так страдать, потому как добрый христианский Бог, по-видимому, ничего такого объяснять не хотел. С точки зрения теософов, все эти бесчисленные жертвы войны были лишь душами, выстроившимися в очередь (43) на калифорнийскую реинкарнацию в качестве следующей, более совершенной коренной расы. Ледбитер заявил, что «в целях их подготовки был организован новый департамент астральной работы». «Смерть как таковая – это не жестокая жница с косой, а нежный садовник, выбирающий самые прекрасные цветы, чтобы затем переправить их не на небеса, а в сады новой Земли».

Кришнамурти и Безант война разлучила на долгие пять лет. Он остался в Англии, а Анни по-прежнему жила в Индии, без остатка посвящая себя двум вопросам – пришествию мессии и самоуправлению Индии. После того как она оказала содействие созданию Всеиндийской лиги самоуправления, за подстрекательство к мятежу британские власти посадили ее за решетку в одном из горных районов, но выдворить из страны все же не смогли. Когда же несколько месяцев спустя семидесятилетняя Безант вышла из тюрьмы, ее избрали на самый влиятельный во всем национальном движении руководящий пост президента партии Индийского национального конгресса. Кришнамурти и Нитья тем временем кочевали по роскошным домам состоятельных покровителей теософов. Их опекуны, полагая, что тело, которому предстоит стать вместилищем Бога, нуждается в надлежащей заботе и уходе, следили, чтобы оно всегда было причесанным и чистым (44), чтобы носило самые элегантные костюмы с улицы Сэвил-Роу, чтобы повязывало шелковые галстуки из лондонского «Либерти» и обувалось в башмаки, начищенные до неземного блеска. Всецело изолированный от политического дискурса, будущий мессия время от времени заявлял о своей поддержке Германии, тем самым повергая окружающих в ужас.

На пару с братом Кришнамурти развлекался, ходил в кино, совершенствовал навыки игры в гольф, устраивал розыгрыши и носился по окрестностям на мотоцикле. Но за этим стильным фасадом с каждым днем нарастали уныние и апатия, которые, с учетом его божественной миссии, нельзя было оставлять без внимания. В роли будущего мессии ему было скучно; ежедневные занятия не приносили никакой отрады – в основном он занимался тем, что отвечал на бесчисленные письма членов Ордена Звезды. И пока теософы ревностно соперничали друг с другом, чтобы стать к нему как можно ближе, остальная Англия презирала молодого человека за цвет его кожи. Когда братья попытались внести свой вклад в борьбу с врагом, немного поработав в военном госпитале, многие раненые солдаты не хотели, чтобы за ними ухаживали индусы.

Хотя Анни мечтала дать приемным сыновьям образование в Оксфорде, в действительности их, запятнанных причастностью к скандалу, не желал брать ни один колледж. Баллиол-колледж отверг Кришнамурти на основании, что не хочет иметь ничего общего со «смуглоликим мессией» (45). Нитья поступил в Кембридж, но вот Кришнамурти проваливал один вступительный экзамен за другим, порой оставляя после себя девственно чистый лист бумаги. «Кто может научить чему-либо Христа?» – вопрошал брат П. Г. Вудхауса Армин, тоже теософ, ставший мальчику наставником. А Кришнамурти, имевший привычку постоянно извиняться, вслух выказывал свое удивление: «Почему выбрали именно меня?» (46) Стараясь оградить мать от собственного недовольства, он, терзаясь угрызениями совести, писал письма Ледбитеру, выражая в них свои сомнения и в ответ получая упреки в эгоизме. Отрезанные от родной семьи и не располагавшие собственными средствами, Кришна с братом понимали, что стоит им покинуть Теософическое общество, как им попросту некуда будет пойти, а впереди их будет ждать жизнь, лишенная всяких перспектив.

От собственной неблагодарности Кришну переполняло чувство вины. Несколько раз будущий «проводник» бога заговаривал с младшим братом о самоубийстве. В лице леди Эмили, жены сэра Эдварда Лаченса, Кришна нашел еще одну «суррогатную» мать, ставшую для него преданным доверенным лицом. Дабы дать выход своей тревоге возведенного в ранг бога подростка, он принялся строчить ей письма со своими исповедями. «Я lusus naturae, недоразумение природы, иными словами, урод, – писал он. – А уроды нравятся природе, только когда страдают». Вместе с тем время от времени Кришнамурти по-прежнему испытывал «духовные моменты», а в своих астральных формах к нему все так же являлись махатмы. Когда Кут Хуми заявил, что ему надо обогатить словарный запас, они с Нитьей стали каждый день запоминать по несколько строк из Шекспира.

Что ты за божество (47), когда страдаешь

Сильнее, чем поклонники твои?

В этих строках поэт на удивление ясно обратился к божеству военного времени, содрогающемуся в шерстяном пальто под промозглым английским дождем.

* * *

«Меня совсем не мучила морская болезнь» (48), – вспоминал Мохандас Карамчанд Ганди свое плавание из Бомбея в Англию, куда он отправился изучать право в 1888 году. Во всем остальном путешествие было весьма жалким; Мохандас почти не говорил по-английски, «никогда раньше не пользовался вилкой и ножом», слишком стеснялся спрашивать, какие блюда содержат мясо, и поэтому в своей застенчивости всю дорогу не выходил из каюты внизу. По прибытии в Лондон в поисках вегетарианской пищи он сошелся с группой теософов, пригласивших его в Ложу Блаватской, где его представили блистательной мадам и миссис Безант. Прочитав работу последней «Почему я стала теософом» и не раз посещая ее лекции, гуджаратский студент подал заявку на вступление в общество. В своей автобиографии Ганди позже признавался, что желание глубже изучать индуизм вспыхнуло в его душе по прочтении книги Блаватской «Ключ к теософии». Стыдясь, по его собственному выражению, «скудных познаний в собственной религии» и незнания санскрита, Ганди вспоминал, что прочесть «Бхагавадгиту» в переводе Эдвина Арнольда его сподвигла пара друзей из числа теософов. Эта Гита, появившаяся на свет накануне последней, апокалиптической битвы, провозвестившей начало нынешнего, темного века, на всю жизнь стала для него священным писанием и вдохновляющим началом, которое он положил в основу своей жертвенности.

В качестве ориентира, желая понять, что влечет за собой такое понятие, как индуизм, этот молодой студент факультета права также обратился к работе Макса Мюллера «Индия – чему она может нас научить?» и его циклу «Священные книги Востока». Позже, уже в роли правоведа и политического активиста в Южной Африке, Ганди цитировал выдвинутую им арийскую теорию, призывая колониальные власти признать, что британцы и индийцы являются носителями одного и того же расового генофонда. Выступая в 1905 году с лекцией на религиозные темы в одной из масонских лож, он опирался на работу индийского сторонника движения за национальное освобождение Б. Г. Тилака «Арктический дом Вед», в которой автор утверждал, что Веды написали потомки народа, за десять тысяч лет до нашей эры жившего в пределах Северного полярного круга (49). Будучи отпрысками одного и того же святого, поделенного на части Мужчины, британцы и индийцы были братьями. Однако в «Бхагавадгите», опять же, упоминается братоубийство среди сотни родившихся в одночасье братьев (50). Поэтому говорить она могла разве что о росте напряженности не только между британцами и индийцами, но и между индусами и мусульманами, считавшими себя родственниками, друзьями и соседями, вставшими на рискованный путь к войне.

Нередко можно услышать, что первым Ганди назвала Махатмой именно Анни Безант. В 1915 она устроила в своем адьярском саду прием в честь этой Великой Души и в какой-то момент наградила его данным эпитетом, который впоследствии ему было суждено возненавидеть. В следующем году Безант основала свою Лигу самоуправления и, дабы добиться заявленной ею цели, составила проект первого законодательного документа, получившего название Акта о содружестве Индии. По мере приобретения Ганди известности они с Безант стали все больше расходиться во взглядах на то, как именно добиваться независимости. И в 1916 году, во время пламенной политической речи в Бенаресе, принесшей ему настоящую славу, Ганди вступил с ней в острую полемику. Если Безант настаивала, что самоуправления можно добиться только путем конституционных правовых реформ, Ганди в формулировках своих экспериментальных тезисов призывал к отказу от сотрудничества в знак протеста и гражданскому неповиновению. Опираясь на индуизм, частично узнав о нем из теософии, Ганди стремился мобилизовать массы, в то время как Безант, в первую очередь преследуя интересы индуистских и британских элит, боялась, что народ не поймет провозглашенные им принципы пассивного сопротивления, также известные как сатьяграха, что приведет к беспорядкам и насилию. В представлении Ганди то, как теософия надергала из мировых религий различные элементы, представляло собой нарушение свадеши (51), то есть самодостаточности, того самого принципа, который он задействовал для бойкота британских товаров. «Я должен ограничиться религией предков», – заявил Махатма, вскоре после вступления покончив со своим членством в Теософическом обществе.

Ганди, как и другим индийским борцам за национальное освобождение, было трудно сотрудничать с Безант, которая по ночам отправлялась в Шамбалу за дежурными приказами от Риши Агастьи, а то и от самого Повелителя мира. И обращалась к оккультной империи за советами касательно того, как лучше поставить дело в ее газете, ратующей за освобождение нации. Безант утверждала, что достижение Индией политической свободы было «необходимо для реализации ею более великой задачи, когда она вознесется и засияет, открыв Священной Земле всю славу и величие Господа». Она также планировала, что ее приемный сын-бог возглавит борьбу за самоуправление. Студенты основанного ею университета, Центрального индуистского колледжа в Бенаресе, образовательного учреждения, воспитавшего не одного молодого индийского политика, стали выступать против культа поклонения Кришнамурти, входившего в их учебный план. В их понимании оккультизм как сфера незримых тайн, доступных только элите, противоречил духу демократии. Как заявлял Тилак, «Конгресс не признает верховенства над собой никаких махатм, кроме избранного большинством» (52). Ганди, хотя его и самого незаметно обрядили в одежды данной концепции, к махатмам, как и к любым другим астральным чиновникам, относился с подозрением. «Я стремлюсь принадлежать массам. Любая скрытность служит помехой духу демократии». Тем не менее именно благодаря Безант он в 1918 году смог сказать, что «слово “самоуправление” в Индии стало звучать в каждом доме».

За этим импульсом националистической политики скрывался мощный, глубокий поток священного, который и придавал ему толчок. Весь вопрос заключался в том, что эта святость собой являла. Если религия представляла собой концепцию с полостью внутри, то Ганди как раз эту полость – место отречения – собой и заполнял, предлагая себя в жертву. Во многом подобно Фрейду Безант помещала в ее центр семью, превращая приемного сына в бога, в то время как Ганди в своих комментариях к Гите, казалось, размышлял о братоубийстве. Если Ганди сражался за сварадж, в дословном переводе «самоуправление», то Безант пользовалась термином «хоум рул», означающим «домашнее управление», описывая этой фразой государство в виде семьи, которой правит не конституция, но любовь. По ее убеждению, если Индия не станет «хозяйкой в собственном доме», оставаясь при этом частью британской короны, для обретения независимости ей понадобятся десятилетия кровопролитных конфликтов. Более того, пропагандируемый Ганди отказ от сотрудничества нарушал процесс духовного развития, сближавший Великобританию с Индией и преследовавший своей целью божественное совершенство человека. В одном из памфлетов, названном «Вместе или порознь», она взывала к миру между колонизаторами и колонизованным ими народом: «Неужели символом отношений должны быть наручники, а не обручальное кольцо?» (53) – вопрошала она. Созданный ею образ предполагал чуть ли не эротический империализм. В конце концов, как учила Сафо, Эрос представляет собой неуемное стремление к тому, что ты не можешь иметь и чем не в состоянии в полной мере обладать.

* * *

В начале 1921 года над деревней Чаури-Чаура, что в округе Горакхпур, взвился ввысь гигантский змей, а затем свернулся в небесное кольцо, напоминавшее петлю. В разговоре с историком Шахидом Амином женщина по имени Науджади Пасин, живо помнившая те события даже шестьдесят лет спустя, рассказывала о них так:

Хар-хар-хар-хар (54), все мололи и лущили чечевицу. И вдруг Бабу! Из этого самого уголка, – говорю вам, это сущая правда, – с этой самой стороны он возник и закрутился, закрутился, закрутился… Он был как пепел, как дым в небе. Люди говорили, что это спустился с гор питон.

Представители всех без исключения каст забрались на крыши домов, чтобы присмотреться поближе. На следующий день в небе появилась метла, будто чтобы вымести период бесплодия. Потом наступила очередь плуга, расчистившего облака. Вскоре открылись шлюзы, и потоком хлынули чудеса. Пшеница на поле за ночь обратилась в кунжут. Два поваленных дерева в саду прославленного юриста мистера Кишора сами посадили себя обратно в землю и вернулись к жизни. Многие видели, как из пяти разных источников поднялись столбы дыма, источавшие аромат панданового цвета. Индийская газета «Пайониар» сообщала, что, когда одна девочка взяла в руки кукурузное зернышко и дунула на него, упомянув имя Мохандаса Ганди, через мгновение зернышек стало уже четыре. А после того, как крестьянин из Базантпура, города, названного в честь Анни, пообещал поверить в Махатму, если у его дома поднимется крыша, та действительно поднялась на целых пятнадцать футов, после чего упала обратно. А ученый муж, в знак открытого презрения к Ганди-джи употреблявший в пищу морепродукты, вдруг обнаружил, что все его блюда кишат червями.

Рассказы о творимых Ганди чудесах получили широкое распространение за несколько недель до того, как Ганди приехал в Горакпур встретиться с местными активистами и произнести речь. Много лет спустя Амин собрал и классифицировал публикации о них в газетах поборников независимости. Благодаря полному неприятию капитализма божественное имя Ганди стало на удивление эффективным, когда речь заходила о возврате утраченного имущества и роста благосостояния, – коровы плодились, а украденные кошельки возвращались законным хозяевам. Несмотря на его веру в жертву, отречение и непричинение вреда, в сказаниях о его деяниях Махатма превратился в гневного, мстительного бога, что лишь лило грязь на голову правоведа, бросившего властям вызов своим призывом к отказу от сотрудничества. Когда какой-то крестьянин из Газипура оклеветал Махатму, у него тут же пали замертво жена, сыновья и братья. Другой человек, осмелившись оскорбить Ганди, вдруг обнаружил, что у него слиплись веки: сведений о том, удалось ли ему потом их открыть, не сохранилось. Во многих местах, таких как сад мистера Кишора, каждый день стали тысячами собираться окрестные жители, оставляя в виде пожертвований монеты. Потом эти рупии передавались в фонд борьбы за независимость – в виде щедрого взноса в кампанию по его финансированию.

Если раньше колонизаторы в оправдание своего присутствия непреднамеренно становились божествами, то теперь по линиям разлома апофеоза осуществлялся процесс освобождения Индии, в ходе которого заново определялось, кто человек, а кто бог, и выдвигались новые требования о возврате территорий божественности. О Ганди повсюду говорили как о новом, если не последнем, аватаре Вишну. Если раньше он выступал против оккультных махатм Безант и ее англизированного мальчика-бога, называя их уделом элит, то теперь уже боготворили его самого, пусть даже глубоко демократично. Сотни тысяч крестьян отправились в паломничество, чтобы встретить махатму, выстроившись вдоль железной дороги, по которой он ехал в Горакпур. На каждой станции, от Нанкхара до Чаури-Чауры, его приветствовали восторженные толпы – по оценкам, в каждом городе от пятнадцати до пятидесяти тысяч человек. К Ганди относились как к статуе в храме, установленной на крыше железнодорожного вагона, чтобы собравшиеся могли совершить даршан – добиться привилегии увидеть бога и показаться ему на глаза. В своих дневниках его личный секретарь Махадев Десаи вспоминал, что железнодорожные служащие не сразу открывали поезду зеленый сигнал двигаться дальше, чтобы дать всем жаждущим даршана достаточно времени. Когда толпа прижималась лицами к горячему металлу поезда, «некоторые, переполняемые любовью, плакали», – рассказывала газета «Свадеш». «Куда бы он ни отправился, – вспоминал его биограф Д. Г. Тендулкар, – ему повсюду приходилось терпеть тиранию любви» (55).

Когда Ганди тем же вечером вернулся из Горакпура, поклонение ему приняло еще более экстремальный характер; по словам Десаи, «на даршане к тому времени настаивали почти как на неотъемлемом праве». Хотя махатма от дневных трудов очень устал, сторонники его культа так и не дали ему выспаться. «Наше купе начали штурмовать все новые и новые массы народа, – вспоминал Десаи. – На каждой станции крестьяне с факелами и длинными-предлинными посохами в руках – используемыми в качестве дубинок – подходили ближе и поднимали крик, вполне достаточный, чтобы у нас лопались барабанные перепонки». Совершенно отчаявшись, верный помощник выдал себя за Ганди (56), и ярые последователи стали падать пред ним ниц, пытались потереться о него, коснуться его одежды и уйти. На каждой остановке это хаотичное зрелище повторялось снова и снова. «Наконец даже хваленые терпение и стойкость Гандиджи подошли к концу, – писал Десаи. – Он стал упрашивать собравшихся: “Расходитесь, пожалуйста. Почему вы беспокоите нас в столь поздний ночной час?” Но в ответ услышал лишь победоносные вопли, способные разорвать небо на части!.. То была вершина человеческой дерзости, порожденной безумной любовью». «И что мне было делать? (57) – вспоминал позже Ганди. – Выпрыгнуть из окна? Закричать? Избить кого-нибудь из них?» В Салемпуре не спавший всю ночь махатма начал биться лбом и не успокоился до тех пор, пока собравшиеся своими криками не стали молить его о прощении и не «попросили меня идти спать».

Обращаясь к неисчислимым толпам народа в Гокарпуре, Ганди проповедовал ахимсу, то есть принцип ненасилия, и осуждал недавние массовые волнения. «Мы не можем добиться свараджа, противопоставляя сатанинскому правительству сокрытое в нас самих дьявольское начало, – заявлял он, – это мирная борьба». В своей речи Ганди в общих чертах обрисовал свой этический кодекс и подчеркнул, что, если следовать ему, установить самоуправление можно будет уже через год. Он предупреждал, что людям нельзя пользоваться своими дубинками, грабить и воровать; им следует поддерживать бойкот и самостоятельно прясть одежду, очищаться, не пить и не играть в азартные игры: этот совет – пусть даже ему никто особо и не следовал – тут же запал в душу дорогим сердцу божественным наставлением. Уехав из Горакпура ночным поездом, махатма не пробыл в регионе и суток. Но для сотен тысяч тех, кто видел его, слышал, сумел потереться об него или его секретаря, божественное присутствие Ганди словно низвергло властные структуры, правившие их повседневной жизнью. Махатма предстал перед людьми в качестве альтернативы власти, будто опровергавшей любую священную иерархию (58) – между Индией и ее британскими правителями, крестьянами и землевладельцами, между высшими и низшими кастами, – чтобы провозгласить новый век.

В сварадже, обещанном махатмой в земной жизни, многие его сторонники увидели что-то вроде мукти, то есть высшего спасения души и избавления от вечного круговорота рождений и смертей. Поначалу индийские конгрессмены не предпринимали особых усилий с тем, чтобы отбить у масс пылкую веру в божественное начало Ганди. В одной из своих передовиц газета «Свадеш» призывала читателей помочь направить накопленную крестьянами энергию поклонения их идолу в русло борьбы за обретение независимости. «Представ пред нами в столь трудные времена в облике божества, Махатма Ганди сотворил величайшее благо нам, нашему обществу, нашей стране… Подув в раковину, как брамин в храме, он тем самым провозгласил сварадж (59)… Для вас это движение словно эликсир. Махатма Ганди дарит его вам». Передовица призывала активистов обуздать это могущество и направить его на достижение конкретных политических целей. Но когда поклонение Ганди плавно перетекло в требования, многим показавшиеся опасными и противоречившими повестке дня Партии Конгресса, индийские газеты наперебой бросились от этих советов отрекаться.

В сварадже, вкладывавшем в термин «избавление» совершенно новый смысл, виделось грядущее тысячелетие, по пришествии которого чрезмерные налоги больше не будут обрекать крестьян на вечную нищету. Для землепашцев, освободившихся от гнета землевладельцев благодаря их упорному труду, наступит эра благоденствия. Квитанции о пожертвованиях в пользу движения за независимость стали высоко цениться в качестве альтернативы деньгам (60) и превратились, по аналогии с банкнотами, в гандиноты. Когда же их отказывались принимать в виде законного платежного средства, это считалось грубейшим нарушением воли махатмы. В Бихаре прошел слух, что Ганди приказал снизить цены – до разумного уровня, составлявшего лишь малую толику от текущего, – после чего владельцев лавок, отказывавшихся выполнять это требование, начали избивать. В марте 1921 года молва принесла новую весть о том, что махатма заключил с британцами пари: если ему удастся пройти сквозь огонь и не обжечься, Индия обретет независимость. Когда пришло сообщение, что Махатма, держа в руках хвост теленка, вышел из пламени живым и невредимым, на улицы высыпали огромные толпы, полагая, что Индия уже свободна. Газета «Гьян Шакти» сообщала, что вечером сотни крестьян устроили шествие, сопровождающееся громкими криками и кимвалами.

«Это барабаны свараджа. Мы добились самоуправления».

Ближе к концу года в передовице для издания «Навдживан» Ганди, пожалуй, впервые за все время, написал предложение, которое потом без конца повторял до самого конца своей смертной жизни.

Я не бог (61).

А когда его спросили, почему во время землетрясения одни обречены умереть, а другие выжить, он произнес:

Мой ответ: Я не бог.

Потом повторил эти слова, произнося речь перед рабочими Ахмедабада:

Я не бог. Я такой же труженик, как вы.

И еще раз в ходе речи, впоследствии приведенной в одной из бенгальских газет:

Не просите у меня даршана и не стремитесь коснуться моих ног. Я не бог; я человеческое существо. К тому же старик с ограниченными возможностями выдерживать большие нагрузки.

В последний год жизни в письме своему другу Г. Д. Бирле Ганди писал:

Так или иначе, я не бог. И могу совершать ошибки… Поэтому диктую это послание с оздоровительной маской из глины на глазах и животе.

Но последователи ему не верили.

Сторонников Ганди из деревни Чаури-Чаура, которые, пытаясь укрепить его волю, решили на время прекратить продавать мясо, рыбу и спиртные напитки, а заодно снизить цены на другие товары, жестоко избила полиция. Через несколько дней, 5 февраля 1922 года, у полицейского участка в знак протеста собралась разъяренная толпа. Когда стражи порядка стали стрелять в воздух, чтобы ее разогнать, собравшиеся закричали: «Милостью Гандиджи ваши пули превратились в воду» (62). После чего бросились на полицейских, которые открыли по протестующим огонь и убили трех человек. Но на них, в свою очередь, тоже посыпался град кирпичей и камней. Когда же стражи порядка укрылись за стенами участка, взбешенная толпа забаррикадировала дверь, облила его керосином и подожгла. «Ганди-джи добился для нас свараджа. Сжечь их дотла!» Полицейских, пытавшихся вырваться из горящего здания, заталкивали обратно или рвали на части и бросали в огонь фрагменты их тел. В приступе звериной жестокости, вспыхнувшей по вине бога, проповедовавшего отказ от насилия, были убиты двадцать три полицейских. Когда известие о случившемся облетело окрестные деревни, уничтожение участка стало считаться решающим поступком, предваряющим так называемый Ганди Радж, что в переводе означает «правление Ганди». Чтобы собственными глазами увидеть его руины, в Чаури-Чауру отовсюду хлынули толпы крестьян, в том числе ополченцев из Горакпура во главе с садху, который нес в руках знамя. Британцы в ответ ввели военное положение, арестовали несколько сотен человек, а девятнадцать приговорили к смертной казни и повесили. В числе заключенных оказался и муж Науджади, которая, узрев в небе питона, сразу поняла, что он предвещает несчастье.

В ипостаси бога Ганди превратился в своего собственного зловещего двойника, в божественного близнеца, который зачеркнул его посыл о ненасилии, воспламенив любовь, способную сжечь все, что ее окружает. В передовице для газеты «Молодая Индия» от 6 февраля он осудил события предыдущего дня, назвав их «национальным грехом» (63), и заявил, что приостанавливает кампанию гражданского неповиновения, которая до этого проходила с небывалым успехом. Но даже это, писал Ганди, было «недостаточной епитимьей» за то, что он позволил превратить себя в инструмент жестокого, кровавого побоища. «Мне нужно очиститься», – торжественно объявил он и устроил пятидневную голодовку. «Я не предъявляю претензий на сверхчеловеческое могущество. Мне ничего такого не нужно. У меня точно такая же бренная плоть, как у моего самого слабого ближнего», – добавил он. А месяц спустя признал в суде вину за разжигание насилия и получил шесть лет тюрьмы в Йерваде. Запертый в бетонной камере с загаженным навозом полом, Ганди взялся писать автобиографию и часами читал «Бхагавадгиту». А когда через два года вышел на свободу, назвал события 1922 года «смертью ненасилия».

Он пришел к осознанию парадоксов, всегда скрывавшихся за его принципами: в конце концов, принцип ненасилия представлял собой лишь отрицание и без насилия, его двойника и противоположности, напрочь терял смысл. Реальности в отказе от насилия было не больше, чем в отказе от правды. Призывая к отказу от сотрудничества, он порождал те или иные ситуации, прекрасно зная, что они приведут к физическому конфликту и нанесут немалый ущерб, но все равно высоко их ценил, видя в них возможность продемонстрировать свои принципы. Как писал историк Фейсал Девджи, его политика «сводилась к тому, чтобы подбивать на жестокость (64) с целью потом силой страданий превратить ее в нечто совершенно неожиданное». Предполагая, что отказ от насилия – считавшийся чем-то вроде магического вмешательства в историю, вроде летящей пули, остановленной в воздухе, – сработает, Ганди не учел, что сам превратится в сверхчеловеческий фактор влияния. Он признавался, что когда слышал от кого-то титул махатма, его тошнило и охватывало желание покончить с собой. Оказавшись в силках своей святости, в 1924 году он заявил: «От слова “махатма” мне в нос бьет вонь» (65).

* * *

Сидя под деревом, известным как перуанский перец, бог издал тихий звук, что-то среднее между мантрой и стоном. В июле 1922 года некий покровитель из числа теософов пригласил Кришнамурти и его брата в Охай, штат Калифорния, в надежде, что теплый климат поможет Нитьянанде излечиться от туберкулеза. Брат был серьезно болен, а сам Кришна, под тяжестью возложенного на него божественного бремени, практически достиг предела прочности. Ему поступали все новые и новые запросы, в том числе от астральных посланников, настойчиво требовавших прядок его волос, чтобы потом закопать их на пашне, тем самым придав им магическую силу. («Я так скоро облысею» (66), – жаловался он.) «Ну что за жизнь! И стоит ли вообще жить? Жаждущий жаждет. (67) Но вот чего именно, я сказать не могу, – писал он своей доверенной особе леди Эмили Лаченс. – Во мне зреет какой-то бунт, подступая медленно, но уверенно». Этот молодой человек, на тот момент двадцати шести лет, познал и первый приступ земной любви (68), проникшись страстью к некоей Элен из Нью-Джерси, тоже исповедовавшей теософию, хотя, как «проводник», любой ценой был вынужден хранить свое вместилище чистым и непорочным.

На публике он и далее вел себя как холеный мессия; когда в 1921 году Орден Звезды собрался в Париже на свой первый конгресс, миссис Безант пришла в глубокий трепет, увидев, как здорово на нем председательствовал Кришна. Хотя она была убеждена, что Майтрея наконец стал использовать его в качестве своего «проводника», в душе самого Кришны по-прежнему царило смятение. «Вы даже не представляете, насколько мне это все ненавистно… встречи, все это поклонение… – писал он Эмили. – Я для этого не подхожу». Приехав в Калифорнию, он поразился царившей там «атмосфере равенства», голливудским звездам, жаждавшим встречи с ним, американскому оптимизму и прохладительным напиткам, «достойным самих богов» (69). Прогуливаясь под сенью абрикосовых рощ идиллического Охая, он испытывал чувство небывалого счастья и глубочайшего умиротворения. Но в один из августовских дней 1922 года почувствовал себя очень странно (70).

К числу симптомов относились опухоль на шее, боль в пояснице, сильный жар, чередующийся с ознобом, отеки, обмороки, неодолимое отвращение к чужому прикосновению и мучительная чувствительность к свету, будто у человека, оказавшегося с «отрезанными веками» под палящим пустынным солнцем. День ото дня состояние Кришны ухудшалось все больше и больше. Он корчился на кровати, а Нитья, его сиделка Розалинда и их теософ-сосед в страхе смотрели на него. На третий день Кришна выбрался на улицу, устроился под перуанским перечным деревом в саду, а когда на небо наползли сумерки, затянул неземную песнь. «В тот момент воцарилась полная тишина, – писал потом Нитья, – когда мы смотрели на него, я вдруг на миг увидел сиявшую над деревом огромную звезду и понял, что Кришна готовится вобрать в себя Бога». Заструилась музыка эфирных струн. Нитья увидел, что лицо Розалинды озарилось восторгом. «Ты видишь Его?» – закричала она, показала на божественное присутствие на дереве, обратила к нему молитву – «Я… я…» – и упала без чувств. В письме Безант он потом писал, что, оцепенев от вида старшего брата, испытал «великий порыв пасть пред ним на колени и преклониться». По прошествии некоторого времени Кришнамурти описывал, как в тот момент чувствовал во всем теле физический упадок, но при этом пребывал в состоянии абсолютного единения со всем, что его окружало. Его свидетельства будто лились из уст Священного Мужчины из «Ригведы», реанимированного для современного мира:

На дороге был человек, чинивший ее; этот человек был я сам; кирка, которую он держал в руках, тоже был я; камень, выковыриваемый им из земли, тоже был частичкой меня; нежная травинка была самим моим естеством; мной было и дерево рядом с этим человеком… В этот момент чуть поодаль проехала машина, в которой я был водителем, двигателем и шинами; когда она начала удаляться, я стал уходить от самого себя. Я был во всем, точнее, все было во мне, одушевленное и неодушевленное, горы, червяк, все, что дышит.

Создавалось впечатление, что Господь наконец воспользовался вместилищем своего «проводника», однако процесс еще не закончился. Каждый вечер яростные симптомы заявляли о себе вновь и вновь, начинаясь в половине седьмого и продолжаясь ровно до восьми, будто контролируемые неким неумолимым, незримым надзирателем. То был процесс искупления, крещение огнем. Как-то раз, в октябре, Кришна сказал Нитье с Розалиндой, что вечером к ним явится посетитель, и попросил их куда-нибудь уйти из коттеджа. Оставшись подслушивать у двери, Нитья, по словам биографа Роналда Вернона, услышал «крики, обрывки разговора (71) с участием только одного лица, обещания сохранить все в тайне, извинения за то, что у него такое несуразное тело, и заверения, что в момент решающего представления он будет сохранять полную неподвижность». Когда же несколько часов спустя Кришна открыл дверь и появился на пороге коттеджа, у него был сияющий, совершенно преображенный вид – он будто повторил церемонию посвящения, через которую с помощью Ледбитера прошел двенадцать лет назад. Его словно окружала публика, состоявшая из невидимых существ, встречавших его восторженными овациями. «Поздравлять меня было не с чем, – говорил позже Кришна, – вы бы сделали то же самое». В том же году он написал свой лирический трактат «Путь»:

«Я люблю, и я сама любовь. Я святой, обожатель, почитатель и сторонник. Я – Бог» (72).

Придя в 1909 году в Адьяре на берег моря, он, оказавшись не в том месте и не в то время, стал вынужденно готовиться стать богом. Но теперь это божество по случаю приобрело свой собственный опыт познания божественности, причем напрямую, а не опосредованно через Ледбитера, Безант или даже Учителей, хотя ему от них по-прежнему приходили письма. «Нам очень жаль, что тебе пришлось так страдать…» Приемные родители, чувствуя, что им не дано понять то, что с ним произошло, засыпали Кришну вопросами о том, почему его «телу брамина» требовались столь энергичные ритуалы очищения. Что касается самого Кришнамурти, то он испытывал облегчение от того, что мучительный конфликт между его внутренним «я» с одной стороны и публичным образом с другой словно исчез без следа. Он получил новый импульс, чтобы набросить на себя мантию божественного поводыря и повести вперед Орден Звезды. Стал колесить по всей стране, повсюду произнося речи и фонтанируя энергией, которая после безвременной кончины Нитьи в 1925 году будто еще больше набрала силу. Своим слушателям он говорил, что покойный брат теперь обосновался в нем самом. «Печаль прекрасна (73), если вкушать ее можно из Божественной чаши», – писал он, одурманенный скорбью.

Возвратившись в декабре того же года в Адьяр для участия в съезде к юбилею теософии, Кришнамурти, произнося под бенгальской смоковницей речь, вдруг стал менять местоимения. В самый разгар его выступления тучи на угрюмом небе разошлись, в просвет меж ними хлынул солнечный свет, в его голосе зазвучал совершенно новый тон (74). «Он приходит только к тем, кто жаждет, желает, стремится; и Я ПРИШЕЛ К ТЕМ, КТО ЖАЖДЕТ СОСТРАДАНИЯ И СЧАСТЬЯ, КТО СТРЕМИТСЯ К ИЗБАВЛЕНИЮ, КТО ЖЕЛАЕТ ОБРЕСТИ СЧАСТЬЕ ВО ВСЕМ. Я ПРИШЕЛ НЕ КРУШИТЬ, А ПРОВОДИТЬ РЕФОРМЫ, СТРОИТЬ, НО НЕ РАЗРУШАТЬ». Потом замер, а присутствующие застыли в немом молчании. «Сошествие началось» (75), – провозгласила миссис Безант, объяснив, что голос, который на земле не слышали уже две тысячи лет, вновь достиг человеческого слуха. В пылу духовного рвения она объявила о сотворении Мировой религии и стала строить планы возведения на том самом месте индуистского храма, церкви, мечети, буддистского храма, культовых сооружений буддистов, сикхов и джайнов, храма огня парси, а заодно и синагоги, словно второе пришествие одновременно было апофеозом самого сравнительного религиоведения. В январе 1927 года Безант разнесла эту хорошую весть по всему миру, сделав заявление через агентство «Ассошиэйтед Пресс»: «Божественный Дух вновь сошел в человека по имени Кришнамурти, который в буквальном смысле довел свою жизнь до совершенства, что могут удостоверить все, кто его знает».

«Кришнамурти как такового больше нет» (76), – заявил «проводник» журналистам, настойчиво требовавшим дать им интервью. В муках трансформации, воспринимаемой им в качестве личного опыта познания истинной божественности, единения, выходящего за рамки любых мыслей и языков, К., как он стал себя теперь называть, заложил фундамент своей пожизненной карьеры возвышения над самой религией, обличая ее вымышленный характер, всегда лежавший в основе ее природы. Если все религии ведут к одной и той же истине, на чем настаивала теософия, то, отыскав эту самую истину, ту самую середину, в которой может зиять пустота, но может и оказаться Бог, надо проявить способность уничтожить модульную модель: верования и догмы, культовые сооружения и даже священные тексты. Отвергая созданные теософией конструкции, любую духовную власть, в первую очередь Кута Хуми и Мории, а вместе с ними мелких божков и особенно взрывоопасное слово вера, Кришнамурти стал эксплуатировать тему освобождения и избавления. Демонтировав вышеуказанную модель и сорвав слой за слоем приобретенное знание, любой может достичь того же состояния единения, что и К., который в своих проповедях утверждал, что Бог уже существует в каждом из нас. После крещения огнем его слова стали водой, «которая смоет ваши печали, мелкий деспотизм и наложенные на вас ограничения, чтобы вы могли обрести свободу». «Поскольку меня самого держали в неволе, я призываю вас искать убежища в свободе», – провозгласил из своей клетки мессия перед толпой своих почитателей.

В Теософическом обществе посыл Кришнамурти произвел настоящий шок, наиболее мучительный для его приемной матери, хотя она изо всех сил пыталась разобраться в этом новом учении, шедшем вразрез с ее собственным. Пытаясь выработать теорию того, что случилось с ее подопечным, она обратилась к психологии и предположила, что всему виной раздвоение личности, «слияние сознания Христа с сознанием Его Ученика». Но существовала и другая возможность – в Кришну мог вселиться кто-то из «Черных», представителей Темного Братства, всегда стремившегося навредить духовной империи Учителей. Словно в искусной попытке выразить протест против негодного сына, в марте 1928 года миссис Безант объявила о сошествии на землю новой небесной наставницы: Матери Мира, в последний раз являвшейся в облике Девы Марии. Ей наконец удалось отыскать мессию в женском образе – ею стала Рукмини, молодая прекрасная индийская жена Джорджа Арандейла, зачастую вовсю соперничавшая с Кришнамурти за влияние в обществе. Как и Кришна, Рукмини тоже стала избранной благодаря одному своему специфичному качеству – безжизненному, безучастному взгляду, словно принадлежавшему неземному существу. («Просто удивительно, что мы ничего не знали о скрывавшейся у нее внутри индивидуальности», – изумлялась миссис Безант.) Однако пресса подняла Матерь Мира на смех, а сама Рукмини по прошествии некоторого времени заявила, что все это было нелепой ошибкой, вошедшей в пантеон заблуждений Губерта Ван Хука.

Когда Кришнамурти в разговоре с матерью впервые намекнул о намерении отказаться от божественного статуса и распустить Орден Звезды – организацию, насчитывавшую сорок пять тысяч человек, сплотившихся вокруг него, – Анни Безант, которой на тот момент уже исполнился восемьдесят один год, чуть не умерла. Она несколько дней не вставала с постели, то приходя в сознание, то опять его теряя, не в состоянии ни говорить, ни узнавать лица окружающих. А потом, оправившись от этих скверных известий, созвала чрезвычайный совет, на котором было принято решение оформить теософию и новое учение К. в качестве двух разных путей к одной и той же истине. Утром 3 августа 1929 года она лично присутствовала в голландском городе Оммен, где Кришнамурти выступил с речью перед многотысячной толпой своих почитателей и распустил Орден Звезды, после чего Ледбитер заметил, что «со Вторым пришествием что-то явно пошло не так».

Я настаиваю, что Истина – это непроторенная земля… Она безгранична, безусловна, к ней невозможно прийти никаким путем, ее нельзя организовать; аналогичным образом, не стоит создавать организации, дабы заставлять кого-либо двигаться по тому или иному пути. Сразу это поняв, вы увидите, до какой степени невозможно организовать веру… Если это все же сделать, она тут же застынет и умрет; превратится в убеждение, секту или религию, которые потом обязательно станут навязывать другим… Мне не нужны последователи, и это чистая правда. Стоит вам за кем-то пойти, как вы тут же забываете следовать Истине… Я хочу, чтобы все, кто стремится меня понять, обрели свободу и не превращали меня в клетку, которой станет религия или секта. Пусть лучше избавятся от любых страхов…

От страха перед религией,

От страха перед избавлением,

От страха перед духовностью,

От страха перед любовью,

От страха перед смертью,

От страха перед самой жизнью.

* * *

20 сентября 1933 года, в день смерти Анни Безант, Бомбейская фондовая биржа в знак скорби приостановила торги. Университеты, школы и конторы после обеда закрылись, Ганди и другие светочи мысли, даже не согласные с ней, разразились панегириками. А один человек, который еще двенадцатилетним мальчиком ходил на ее лекции, а потом, в совсем еще юном возрасте, испытал безудержную тягу к вступлению в Теософическое общество, прервал свою речь, дабы воздать ей дань. Это был Джавахарлал Неру, на тот момент один из самых прогрессивных индийских политиков.

Безант, в свое время блестящая Шри Васанта, после предательства Кришнамурти так и не оправилась от несбывшихся надежд. После роспуска Ордена Звезды Кришна два года с ней не виделся, а когда все же приехал, дабы засвидетельствовать последнюю дань уважения, обнаружил приемную мать в глубоком бреду. Пока она лежала на смертном одре, рядом постоянно находился Ледбитер, приехавший из Сиднея, дабы почтить ее своим присутствием в физическом теле. В белой епископской сутане и с тяжелым крестом на груди, Ледбитер на глазах толпы, собравшейся на берегу реки Адьяр, лично поджег ее погребальный костер (81). Когда вспыхнуло пламя, а потом рванулось вверх, будто в попытке отыскать что-то, чего не хватало небесам, все затянули строки «Гиты». Примерно в это же время Кришнамурти, по крайней мере, по его собственным словам, потерял память обо всем, что произошло до этого мгновения в его жизни. И когда его потом расспрашивали о детстве или жизни в ипостаси Бога, отвечал, что ровным счетом ничего не помнит (82).

Индия – нация! Последний сотрапезник на пиру братства XIX века. В этот самый час она наконец доковыляла до стола мира, чтобы занять свое место! Она, равной которой можно считать разве что Священную Римскую империю, забыла, что сейчас стоит в одном ряду с Гватемалой и Бельгией!

Э. М. Форстер, «Поездка в Индию»

10. Мифополитика

Принято считать, что Вишну, грезя о нашей вселенной и тем самым обеспечивая ее существование, спал на гигантском змее. На протяжении веков это божество, живописуемое в бледно-голубых тонах, спускалось на сотворенную им землю, принимая самые разные формы: рыбы, черепахи, хряка и тщедушного аскета из Гуджарати. В середине 1930-х годов группа активистов-браминов из Калькутты заявила, что он опять явился к нам в новом, пожалуй, наихудшем облике – с черными подстриженными усами, лоснящимися, зачесанными на косой пробор волосами, бледной кожей и злобным лицом. Жаждая увидеть, как Британия понесет поражение под влиянием превосходящей ее силы, эти брамины пришли к выводу, что Адольф Гитлер – не кто иной, как последний аватар Вишну. Обоготворение Гитлера стало логичной кульминацией арийской идеи, концепции научной, с точки зрения Макса Мюллера, и духовной в представлении теософов. Фюрер пришел вернуть арийскую кровь, одинаково текущую в жилах индусов и европейцев, в ее изначальное состояние чистого, божественного света, тем самым провозгласив наступление нового золотого века. На домашних алтарях рядом с образами Вишну и Шивы можно было увидеть фотографии и статуэтки Гитлера (с которым иногда соседствовал Сталин) в ожидании бхакти. Это явление знаменовало собой особый подтип обоготворения: превращение в бога врага твоего врага.

У религиозного преклонения перед сильными немцами, неразрывно связанного с ненавистью к британцам, была своя история. Во время Первой мировой войны были арестованы члены лиги рабочих ораонской чайной плантации в Чхота-Нагпуре – по обвинению в поклонении кайзеру Вильгельму как богу. До этого в последний раз его идентифицировали как Уислина в меланезийских небесах. На нелегальных полуночных отправлениях культа они передавали по кругу его портрет с навощенными усами, закрученными вверх в виде ангельских крыльев, и пели в честь «Германского Отца» гимны (1), призывая его изгнать британских демонов и установить в Ораоне самоуправление. На судебном процессе по подстрекательству к мятежу в качестве свидетельства заслушали такую песнь:

Идет Германский Отец,

Идет медленно-медленно,

Изгони дьяволов:

Вышвырни их в волны морские.

Шурадж Баба (Солнце) идет,

Чтобы дьяволов ада изгнать

И вышвырнуть их в волны морские.

В этой балладе, которую отправил на землю якобы сам Бог, Вильгельм II выступал в роли солнца и звезд, а жители Ораона, отрицавшие его божественность, – в ипостаси дьяволов ада. В подготовленном в 1916 году докладе об этом движении, утверждавшем, что к культу примкнули свыше шестидесяти тысяч ораонцев, один отставной хирург британской армии рассказывал о том, как Вильгельм II обеспечивал хорошие урожаи и препятствовал росту цен на продовольствие, выступая в роли лидера, призванного возвысить рабочих с чайных плантаций, принадлежавших к самым низшим слоям общества. Полагая, что их старые боги утратили свою эффективность, «они искали нового, могущественного персонажа… Как гласит поговорка, на расстоянии чары становятся еще сильнее», – писал лейтенант.

«Дабы обеспечить беспрепятственный доступ “Духа Небесного” (2) в свои дома, когда снизойдет Бог, многие ораонцы снимали с крыш домов несколько рядов черепицы», – сообщал другой источник. Прошел слух, что во время периода тьмы, который продлится семь дней и ночей, кайзер прогонит британцев, после чего наступит неделя ослепительного света и в Ораон придет сварадж. Одного-единственного рисового зернышка хватит, чтобы накормить сотни голодных. Британская газета «Таймс оф Индиа» заявила, что ораонцы поклоняются Вильгельму как злому духу, примерно так же, как богиням холеры или оспы: «Нет ничего удивительного в том, что скудные сведения о подвигах кайзера в Бельгии (3) дошли даже до обители ораонских призраков, вселив в недалекие умы местных жителей мысль о существовании божества гораздо более зловещего, чем весь их пантеон, явно нуждающийся в умиротворении». Повсюду говорились, что верующие Ораона обратились на запад именно с этой целью.

Но куда более пугающим выглядело поклонение Гитлеру в качестве воплощения бога (4). Идея об этом распространилась по Индии и Западу, неизменно ратовавшему за свое превосходство, в том числе и стараниями родившейся во Франции сторонницы фашизма и мистицизма, называвшей себя Савитри Деви, что в переводе с санскрита означает «солнечная богиня». Урожденная Максимиани Портас появилась на свет в 1905 году в Лионе и еще в молодости возненавидела христианство, иудаизм и дух просвещения. Провозгласив себя язычницей – с дипломом доктора философии в кармане – в начале 1930-х годов Портас поднялась на борт судна и через Суэцкий канал отплыла в Калькутту, где примкнула к тесным рядам нацистских браминов, борцов за свободу из организации Раштрия сваямсевак сангх (РСС) и индусских миссионеров. Портас изучала выдвинутую Б. Г. Тилаком теорию об арийском происхождении Вед, якобы появившихся на Северном полюсе, а когда бывала в домах, где молились за свержение британского правления, вид Гитлера рядом с индийскими божествами на алтарях внушал ей неподдельный восторг.

Проторчав в Индии всю войну, Савитри Деви шпионила в пользу немцев, а после их поражения ее подпольная деятельность перекочевала в астральный план. По ее утверждениям, как-то ночью она в эфирном теле отправилась в нюрнбергскую тюремную камеру Германа Геринга и доставила яд, которым он и воспользовался, чтобы покончить с собой. В 1948 году, при первой возможности физически вернуться в оккупированную союзниками Германию, она стала распространять листовки, призывавшие нацистов к неповиновению, в итоге была арестована и оказалась в бывшем женском концентрационном лагере в Вестфалии, украсив тюремную камеру иконой своего эрзац-бога. В дальнейшем, позиционируя себя уже журналисткой, она отправилась в паломничество по святым для Гитлера местам, включая его родной город Браунау-ам-Инн, и побывала на могиле его родителей, встретившись с духом самого фюрера. Среди загадочных Эксерских камней, которые многие считают местом поклонения доисторическим богам, она совершила полуночный ритуал, призванный воскресить Рейх. В Индии Гитлер обрел воплощение как божество, которое, подобно многим его собратьям из пантеона богов по случаю, презирало последователей своего культа. Индийцев он считал расово неполноценными и полагал, что если в их жилах когда-то и текла арийская кровь, то ее давным-давно испортили примеси других племен и народов. Хотя ему и поклонялись как первейшему врагу короны, сам он восхищался организационным мастерством британского правления и не сомневался, что Индией в обязательном порядке должны править белые. Попытки борцов против колониализма вступить с ним в союз он с презрением отвергал, включая и такого воинственного сторонника свободы, как Субхас Чандра Бос (5), называя таких апологетов индийской независимости «азиатскими мошенниками». Гитлер никогда бы не захотел быть аватаром смуглого, изображаемого в голубых, а иногда и в бледно-лиловых тонах бога Вишну. Но, как недвусмысленно сообщает «Бхагавадгита», до высшего небесного ранга возносится только то божество, которое того совсем не желает. Его последовательница Савитри Деви немного общалась с Босом – который после загадочного крушения самолета в Тайбэе в 1945 году тоже был возведен в ранг божества – и нередко цитировала строки из томика, который называла «Книгой книг». Гиту она считала тайным санскритским источником нацистской силы и утверждала, что там содержится пророчество о пришествии Гитлера: Я приду, когда раздавят справедливость, когда победу одержит зло, – читал речитативом Повелитель Вишну в облике Кришны. – Дабы установить Власть Добродетели, я век от века рождаюсь снова и снова.

* * *

По словам немецкого философа Карла Шмитта, политика рождается в тот момент, когда мы проводим различия между друзьями и врагами: деление на тех, кого мы любим и кого ненавидим, представляет собой первородный антагонизм, к которому сводится любая политика. В 1922 году, том самом, когда сторонники культа Ганди сожгли в Чаури-Чауре полицейский участок, Шмитт опубликовал трактат «Политическая теология», утверждая в нем, что политика – это преобразование священного (6) в мирские формы. «Все значимые современные теории государства – суть не что иное, как секуляризованные теологические концепции», – утверждал он. Для Шмитта, вступившего в 1933 году в Национал-социалистическую немецкую рабочую партию, прерогатива определять, кто друг, а кто враг, должна принадлежать богоподобному главе государства. К тезису Шмитта я добавлю, что политик появляется на свет, когда проводит различия между людьми и богами, причем линия разграничения между ними носит столь же древний характер, что и между друзьями и врагами, – ей столько же лет, сколько грехопадению Адама. Кому решать, кто бог и кто человек? Политическая власть – это способность создать что-то из ничего по примеру Бога, который своими трудами сотворил из пустоты свет и земную твердь.

Мы настоятельно нуждаемся в слове, способном передать, какое место занимает политика в мире грез человеческих масс. Термин мифополитика, хотя пользуются им редко и его не найти ни в одном словаре, объясняет, как власть зачастую уходит своими корнями в миф. Причем это не только описание, но и призыв к действию. Хотя придуманный в середине XIX века термин «религия» и подразумевал ее отделение от концепции «политики», просеивая во имя секуляризма все мифическое, ритуальное и священное, политику в ее современном виде по-прежнему можно трактовать превращением духовной святости в новые формы. Политическая власть всегда мифологична: опираясь на божественное, она пересекает линию разлома, отделяющую богов от людей. Из этого совсем не следует, что она стоит в стороне от здравомыслия или попирает его, как утверждалось в эпоху Просвещения, предложившую свой собственный миф о рациональности. Миф – это и есть просвещение. Он требует от нас провести работу по трансформации. Он стремится докопаться до истоков, до причин, объясняющих, почему предметы и явления такие, какие есть, а не другие, чтобы таким образом определить контуры будущего. Различные представления о божественном определяют формы политического правления.

«Политическая теология политеистична, как политеистичен любой миф», – приходил к заключению Шмитт, по привычке отмечая многогранность ее потенциала. Для многих поборников независимости Индии, понимающих, каким образом индусский политеизм в течение долгого времени использовался против их родной страны, свободы можно было добиться посредством политики настолько нестандартной, что ее нельзя было даже вписать в рамки монотеизма. Она была короче в написании – не столько монотеистична, сколько монистична: в ее основе лежала ведическая идея, проповедуемая такими гуру, как Вивекананда, в соответствии с которой дуализма в любых его проявлениях – таких как Бог и мир, материя и дух, друзья и враги, – попросту не существует. Смущенно опуская глаза при упоминании долгой истории утверждений о том, что в борьбе за демократическое будущее своей страны индийцы поклонялись британским офицерам и монархам, считая их богами, борцы за независимость начисто стерли любые различия между человеком и божеством. Единство будущей независимой Индии должно напоминать единство божества – каждый гражданин при нем будет составлять частичку божественной сущности. Но для этого, как писала историк Мелинда Банерджи, требовалась ловкость рук (7), чтобы основать самую что ни на есть специфичную, хорошо вооруженную и ограниченную строгими рамками индийскую нацию, базируясь на универсалистских принципах божественной исключительности, стирающих границы между территорией и народом. Для этого требовалось мифическое мышление – в итоге к делу подключился Священный Мужчина из «Ригведы».

Разрубленное на части божественное естество Священного Мужчины служило идеальной иносказательной притчей с точки зрения демократии. Миллионы тружеников на заводах, фабриках и полях выступали в роли его ног и ступней, предприниматели символизировали торс, солдаты – грудь, а ученые мужи – голову. Политикам, как вообразил в своей работе «История Индии, если ее смотреть во сне» (1875) бенгальский интеллектуал Бхудев Мукхопадхай, достался, вполне естественно, его рот. Древний ведический миф о Священном Мужчине трансформировал обширное многообразие Индии в единый организм, объединенный общей волей и делом, разделенный на части, но все равно единый и неделимый. Если божественное начало в равной степени присутствует в душе каждого отдельно взятого человека и неотделимо от него, то и человек, в свою очередь, тоже обладает аналогичным правом на присутствие. Демократия – это космическое состояние человека (8), естественное и сверхъестественное одновременно. «Король или правитель, несомненно, являются частичкой Бога», – утверждал в 1907 году Б. Г. Тилак в своей речи, намекая, с одной стороны, на осуждение индийцев за то, что они обоготворяли британцев, с другой – на европейское понятие божественного права королей:

Но в соответствии с Ведантой то же самое относится и к каждому подданному из числа местного населения… Король в определенном смысле, может, и представляет собой божество, однако конфликт между ним и подданными призывает новое божество, уже его превосходящее. И если дело народа праведное, второе спокойно поглощает первое… Забывая о справедливости, божественный король тут же теряет свою божественность.

По аналогии с пожирательницами огня, которые могут от доброжелательности перейти к злу, несправедливый король превращался в асуру, то есть демона. В этом случае, если верить Тилаку, его надо было заменить божеством покрупнее – в революционной теологии богом народа. После Первой мировой войны британцы ввели в Индии выборы – с целью не столько подготовить почву для независимости, сколько консолидировать колониальное правление, в том числе путем разделения индусов и мусульман на два разных электората.

Хотя многие индийские лидеры первые выборы бойкотировали, ссылаясь на то, что, по сути, те представляли собой вивисекцию Индии, сама по себе идея голосования с ее ритуалом тайного волеизъявления обладала несравненным могуществом. Призывы к божественной демократии вдохновляли народ, ведь Индия боролась за освобождение от демонов-королей, всех этих эдуардов и георгов, сменявших друг друга. Политики говорили на языке идиом священного, но так, чтобы это выглядело не только метафорой. «Национализм – это религия, идущая от бога» (9), – заявил в своей бомбейской речи мистик и борец за свободу Шри Ауробиндо Гхош. «Национализм бессмертен; национализм не может умереть, он ведь не человек». В этой борьбе забрезжил лучик надежды. «Бога нельзя отправлять в тюрьму», – советовали йоги.

* * *

Нации существуют только в нашем воображении. Чтобы они обрели черты реальности, политикам, вызывающим их к жизни, тоже надо очиститься. Когда 15 августа 1947 года полуночный бой часов возвестил о рождении республики Индия, хрупкому телу святого праведника, служившего ее воплощением, было не до пиршеств. Когда Джавахарлал Неру в Дели вступал в должность первого премьер-министра страны, принимая власть из рук британского вице-короля лорда Маунтбеттена, Махатма прозябал в трущобах Калькутты, расположившись в грязном, обветшалом доме, голодая и пребывая в мрачном расположении духа. Праздновать историческое событие он отказался, видя в нем лишь ожесточенный конфликт с близнецом Индии Пакистаном, родившийся одновременно с республикой.

В определенном смысле соглашение о разделе Индии стало мрачной кульминацией концепции мировых религий, придуманной в конце XIX века. Идею переселения народа по религиозному признаку – мусульмане из Индии ехали в Пакистан, индусы и сикхи из Пакистана в Индию – можно было осуществить только путем материализации религий и превращения их в герметичные, изолированные сущности со строго определенными границами, нуждающимися в постоянной охране. В рамках такой современной систематики сотням тысяч тех, кто в ходе переписи населения 1911 года назвал себя «магометанскими индусами» (10) или поклонялся пророку Мухаммеду как аватару Вишну, попросту не нашлось места. Как и обособленной группе раджпутов, дававших каждому ребенку сразу два имени, мусульманское и индусское, либо приверженцам культа Никалсейна, чья вера обитала на самых отдаленных аванпостах религий.

Полночь Махатма проспал, но в два ночи проснулся и стал читать строки из «Бхагавадгиты», ведь субконтинент погрузился в пучину насилия и хаоса, в конечном счете унесшую два миллиона жизней. Выдвинутая Безант идея самоуправления скорчила горькую гримасу – в результате оговоренного с Британией переселения, которое та считала необходимым условием для обретения независимости, без крова остались пятнадцать миллионов человек. Ганди пророчил, что встать на ноги они смогут, только когда вернут дома, хотя большинству из них это так и не удалось. За ужасы раздела Индии на Махатму со всех сторон сыпались обвинения. Националисты из числа индусов утверждали, что он, неоправданно придерживаясь примиренческих позиций, проявил чрезмерную терпимость к мусульманам, в то время как мусульманские лидеры возлагали на него вину за проведение индийской антиколониальной политики в русле индуизма, в рамках которой мусульманам было не дано стать частью индуистской нации-государства. Тем не менее тысячи жителей Калькутты, как индусов, так и мусульман, пришли к обветшалому дому, провонявшему облупившейся побелкой (11), дабы совершить даршан – увидеть бога и показаться ему на глаза. Когда по всему городу вспыхнули волнения, Ганди объявил голодовку, предложив на несколько дней в качестве выкупа собственную жизнь, и остановил ее только после того, как тридцать пять индусов, причастных к убийству мусульман, согласились сдать оружие Бапу, то есть Отцу, и вместо этого встать на их защиту. Впоследствии это события вошло в историю под названием Калькуттского чуда.

«Если я, как может показаться со стороны, участвую в политике, то только потому, что она каждый день окружает нас кольцами змеи, из которых нам не выбраться, как ни старайся, – сказал однажды Ганди. – А раз так, то я решил с этой змеей сразиться». Эта проблема характерна для каждого автократа и короля, независимо от времени и места. Чтобы править, суверен должен одновременно оставаться в рамках общества и находиться за его пределами, равно как возвышаться над законом и подчиняться ему. Он должен присутствовать, при этом отсутствуя. Чтобы оставаться легитимным, земной правитель должен соотноситься со своим царством как бог: быть одновременно имманентным и трансцендентным, трудиться на земле и на небе, будто обладая сразу двумя телами – одним человеческим и смертным, другим политическим и божественным. Как один-единственный человек может этого достичь? Данный парадокс справедлив даже в случае демократии: как народ может править собой самим изнутри? В определенном смысле божественность по случаю помогает разрешить непростую дилемму верховной власти (12). Почитаемый против собственной воли как бог, не имея ни малейшего желания править, не обладая официальным государственным статусом и формально не играя в его делах никакой роли, физически слабый Ганди примирил противоречия, вызванные необходимостью существовать одновременно в обществе и за его пределами.

Со своими голодовками и суровым, неземным аскетизмом он присутствовал, при этом отсутствуя. В качестве посыла непреднамеренность содержится в «Бхагавадгите», священном тексте, который на каждом повороте пути Индии к независимости служил ей путеводной нитью. Она учит, что священным может быть только действие, совершенное безо всякого умысла, а боги по случаю никоим образом не стремились стать божествами. «Я сотворен из земного праха, я земной», – протестовал Ганди. Из-за постоянно повторяемых заявлений Махатмы о нежелании выступать в ипостаси бога его божественная воля в Индии возвысилась до ранга высшей и всемогущей до такой степени, что многие жители страны усмотрели в этом немалую угрозу.

* * *

По сообщению одной из газет, когда все бросились схватить горсть земли в том месте, где упал Махатма, в качестве «священного сувенира на память», там образовалась глубокая яма (13). Через каких-то пять месяцев после полуночного рождения Индии Отец нации пал рядом с домом семейства Бирла от руки убийцы, придерживавшегося ультраправых индуистских убеждений, который утверждал, что одновременно любит его и ненавидит. Натхурам Годзе, которого родители, в страхе перед проклятием, якобы павшим на их сыновей, воспитывали как девочку, считал, что Ганди своим терпимым отношением к мусульманам выхолащивал саму идею индуизма. Раздел страны, в его понимании представлявший расчленение Индии-Богини, приводил его в ярость, к тому же Годзе потерял всякую надежду увидеть Махатму во главе правительства Индии. На суде он, доказывая в свою защиту, что пошел на это преступление из чувства религиозного долга, рассказал как в «Гите» Арджуне пришлось убить даже собственную семью и друзей. Ради блага миллионов Ганди требовалось устранить, но законных способов сделать это попросту не существовало, ведь Махатма всегда возвышался над законом.

«Эти роковые выстрелы я произвел из-за отсутствия правового механизма, благодаря которому такого преступника можно было бы призвать к ответу», – заявил Годзе. В своих поступках этот человек вдохновлялся идеологией В. Д. Саваркара, который, опираясь на теорию арийства, в 1923 году написал за решеткой свой знаменитый трактат «Хиндутва». Саваркар возглавлял ультраправую политическую партию «Хинду Махасабка», в которую вступил и Годзе. Одновременно с этим и тот и другой были членами РСС (Раштрия сваямсевак сангх), – вдохновляемой фашистскими идеями военизированной организации, проповедовавшей верховенство индусов и стремившейся создать соответствующее этническое государство, – которых узнавали по форменным колониальным шортам цвета хаки. Годзе приговорили к смертной казни и повесили, будто исполнив пророчество, начавшееся с питона, петлей извивавшегося в небе.

На полотне «Вознесение Ганди на небо» (14), выполненном живописцем Нароттамом Нараяном Шармой, Махатма правит небесной колесницей, запряженной двумя лебедями, в его лице застыло напряжение, достойное летчика-истребителя. На головы стоящих внизу Неру и его заместителя Сардара Пателя из ладоней Махатмы изливаются потоки благодати. На других образах, получивших хождение после смерти Ганди, мускулистый Махатма, разрывая собственную грудь, обнажал свое божественное начало. 31 января 1948 года этот бог, проповедовавший полный отказ от насилия, был похоронен с воинскими почестями (15). Буквально за несколько дней до этого Ганди призывал к роспуску партии Конгресса, а теперь та не только организовала его кремацию, обставив ее с поистине британской пышностью, но и при этом не упустила случая воспользоваться ситуацией для консолидации собственной власти. Утопавшее в цветах тело Ганди везли на армейском грузовике в сопровождении четырех тысяч солдат в мундирах, нескольких полков десантников, раджпутанских стрелков и гуркхов, т. е. непальцев, состоявших на службе в армии Индии. Церемонию дополняли звуки раковин. Рядом со священным телом Махатмы восседал премьер-министр Неру, олицетворяя собой высшую государственную власть. По пути следования процессии многие забирались на деревья и фонарные столбы, чтобы совершить даршан – увидеть Махатму и показаться ему на глаза. Чтобы оплакать покойного, по всей стране собирались миллионы скорбящих.

После кончины Ганди удостоился высшей святости, даруемой тем, кто умирает насильственной смертью. Его погребальный костер на берегу реки Ямуна в Радж-Гхате подожгли под звуки гимнов из Вед. Напиравшая толпа прорвала кордон из колючей проволоки, и ее авангард чуть сам не сгорел в огне. Когда огонь погас, все бросились собирать веточки, кусочки дерева, любые реликвии, какие только можно было найти. «Можно было увидеть, как многие с величайшим почтением подбирали увядшие, растоптанные лепестки роз», – сообщала газета «Пайониар». Неру пачками получал телеграммы:

Развеять можно только прах Ганди. Кости необходимо сохранить в качестве священных реликвий. Как когда-то были сохранены реликвии Будды. Просим проинструктировать по данному вопросу.

Как недвусмысленно заявлял в своих речах Неру, гибель Ганди стала общенародным грехом, искупить который должна была вся Индия. По мнению многих, потрясение, которое при этом все испытали, помогло сбить волну насилия, вызванную разделом Индии, и привести людей в чувство. Нередко говорилось, что жертвенная смерть невольного индийского бога позволила наконец задуматься о придании государству нерелигиозного характера. Нацию захлестнули новые потоки толерантности по отношению к представителям других религий, одновременно с этим прошли массовые облавы, после которых были арестованы сотни тысяч ультраправых активистов-индусов и противников партии Конгресса. Хотя Ганди и выступал против идеи создания национального государства, в нынешнем ее виде сформированной европейской историей, именно через ритуалы скорби по нему Индия впервые укрепила свою идентичность в качестве нации. Пепел Ганди отправился на поезде в Уттар Прадеш – отголоском поездки Мохандаса в этот регион в 1922 году, когда вспыхнула первая искра его обоготворения. Миллионы зрителей, выстроившихся вдоль дороги ради даршана, могли отчетливо видеть в окна вагона урну с прахом Ганди (16), освещенную электрическими лампочками, окруженную цветами и индийскими флагами.

С учетом территориальных споров с Пакистаном, Китаем и Непалом, а также напряженных отношений с правителями исторических областей партия Конгресса решила разделить прах Махатмы. В каждом регионе новой, хрупкой республики местные руководители и священники получили по небольшой урне с его пеплом. Преподнесенный в дар, он очертил воображаемые границы Индии. Пепел Ганди развеяли по рекам Индии, паутина которых разнесла бренные останки Махатмы по всему субконтиненту, от Хугли в Калькутте до мыса Корморин, самой южной оконечности страны.

Поскольку партия Конгресса использовала его в качестве инструмента, чтобы выторговать себе благосклонность территорий и привлечь на свою сторону их лидеров, выстроившихся в очередь за урнами, подобные реликвии превратились в своего рода альтернативную валюту. Прах рассылали по охваченным войной регионам, таким как полыхавший после раздела страны в огне Пенджаб, и по территориям, населенным преимущественно мусульманами, используя в качестве бальзама, способного принести мир. Подобно Священному Мужчине тело Махатмы тоже разделили на части, чтобы он мог присутствовать одновременно в сотнях мест.

* * *

Если убийство Ганди было национальным грехом, то светское государство стало его искуплением. На посту премьер-министра Джавахарлал Неру стремился очистить политическую сферу от религии, чтобы создать демократию, которой со временем суждено было стать крупнейшей в мире. Несмотря на мистические корни Индийского национального конгресса, вдохновленного идеями Блаватской о махатмах и контролируемом ими небесном чиновничестве, Неру возглавил партию в качестве силы, призванной придать стране светский характер. В самый разгар братоубийств, совершаемых ради верований, отделившихся друг от друга колючей проволокой, премьер-министр призывал не столько к искоренению их как таковых, сколько к терпимому отношению к любым религиям. Конституция Индии, принятая в 1949 году, провозглашала в качестве основополагающего права свободу веры и предоставляла возможность проповедовать любую из них. Неру, со своей стороны, утверждал, что питает отвращение к «организованной религии», используя выражение, появившееся на свет лишь в середине XIX века. «Она почти всегда ратовала за реакцию и слепую веру (17), за догмы и фанатизм, за эксплуатацию и предрассудки», – вспоминал Неру в своей «Автобиографии». Спустя короткое время премьер-министр нашел собственного, более подходящего ему гуру, выступавшего за светское государство – в образе непочтительного бога отрицания.

После Холокоста теософия была дискредитирована и посрамлена, так легко она в своем оккультном превознесении арийской расы скатилась в нацизм, предоставив необходимое для разжигания антисемитизма топливо. Древнюю индийскую свастику, «открытую» Блаватской, взяли на вооружение первые германские эзотерики, в том числе ариософы, впоследствии сделав ее символом Третьего рейха. Тем не менее, хотя число членов Теософического общества резко устремилось вниз, опять стала восходить звезда Джидду Кришнамурти, теперь позиционировавшего себя в качестве гуру модернистского духовного гуманизма (18). Опираясь на собственный опыт, бывший бог наставлял, что религия порабощена разумом и что боги представляют собой лишь вымысел человеческой фантазии. Всего через несколько недель после обретения Индией независимости Кришнамурти переехал из Калифорнии на субконтинент, обнаружив там огромное число почитателей из числа местного населения, готовых принять для себя его новый посыл, в число которых входил и премьер-министр Неру. В ходе личных встреч этот утомленный проблемами политик не раз выражал отчаяние по поводу охватившего Индию насилия. Гуру объяснил ему, что возрождения нации можно добиться единственно через возрождения отдельных ее членов: через тишину, способную успокоить смятение в душах и пробудить их к настоящему. В своих теоретических выкладках Кришнамурти заменял антропоморфных божеств духовностью, с одной стороны, практичной, с другой – абстрактной. Однако приверженцы, слушая его, не раз признавались, что ощущали в подобные моменты в помещении присутствие, выходящее за рамки человеческого.

1957 год ознаменовал одновременно десятилетний юбилей независимости и столетнюю годовщину восстания сипаев. Среди великого множества мероприятий в эту честь Индия демонтировала в Дели статую Джона Николсона. Никалсейн простоял несколько десятилетий, обнажив меч и пристально глядя на Кашмирские врата, постепенно меняя цвет с бронзового на зеленый. Когда индийские активисты пригрозили разрушить статую, альма-матер бригадного генерала в Северной Ирландии добилась возвращения домой своего выпускника, возведенного в ранг бога. Лондонская «Таймс» назвала это событие «холокостом британских статуй» (19). В Бенаресе в ходе потасовки получил повреждения монумент королеве Виктории, а в Бомбее остался без головы памятник Ричарду Уэлсли, когда-то служивший предметом поклонения в Элфинстон Секл. Что до последнего, то вскоре его перевезли на кладбище статуй одного из этнографических музеев и выставляли напоказ в числе многих образчиков фетишистского культа. Его спутниками там стали королева Виктория, правда, уже другая, с отбитым носом, и старый, грязный, красный памятник Чарльзу Корнуоллису – в свое время внушавший такое почтение, что вокруг него даже пришлось возвести железный забор, чтобы почитатели не слишком усердствовали с пуджами, но теперь тоже без головы.

10 мая 1957 года в делийском Рамлила Гарден собрались свыше пятнадцати тысяч человек. Собрались, чтобы послушать всеобъемлющую речь по истории Индии и ее захватчиков, от древних ариев до эпохи британского колониализма. «После того как британцы прочно обосновались на индийской земле, между индусами и мусульманами произошел раскол. Разве это не странно?» (20) – вопрошал Неру. По заявлению премьер-министра, эту историю написали англичане, потому что индийцы жили в страхе. Неру рассказал, как британцы приехали в Индию в поиске коммерческой выгоды, но, «прикрываясь завесой коммерции», постепенно установили контроль над всей страной, не дав никому времени понять, что же, собственно, произошло. По мнению Неру, индийцев сковывали архаичные, «чрезвычайно глупые» предрассудки, мешавшие им идти в ногу с быстро меняющимся современным миром. «Упор всегда делался на суеверия и ритуалы. Как народ, все внимание которого постоянно поглощали столь тривиальные вопросы, вообще мог лелеять надежду на прогресс?» В своем обращении Неру рассказал об одобрении пятилетнего плана, по сути своей довольно прозаичного, включавшего в себя строительство сталелитейных заводов, ирригационных систем, разработку новых систем налогообложения и выделение налоговых займов. «Даже сегодня смешивать политику с религией очень и очень опасно», – вещал верховный проводник антиклерикализма.

* * *

Во сне почивающего на змее Вишну, полного нигилизма, насилия и юмора, премьер-министру рано или поздно суждено было оказаться в ловушке божественного начала (21). В ноябре 1958 года в местных газетах стали мелькать сообщения о том, что в округе Сабаркантха, неподалеку от Ахмедабада, появился культ поклонения Неру. Провозгласив премьер-министра последней инкарнацией бледно-голубого четырехрукого Творца, секта стала создавать идолов Неру, а потом ежедневно совершать перед новым богом пуджу. В типографии тайком отпечатали сборник гимнов, потом распространив среди посвященных. По ряду свидетельств, Неру, придя от этих новостей в ярость, отправился к главному министру Бомбея Яшвантрао Чавану и выразил протест его администрации, которая, будучи, по его мнению, просвещенной, терпела на подведомственной ей территории подобный абсурд. Но с учетом того, что премьер-министр лично включил в конституцию страны свободу вероисповеданий, Чаван вряд ли мог с этим что-либо поделать. При этом самого главного министра божественный дух Неру, похоже, тоже не обошел стороной. «В его сиятельном присутствии (22), – писал он в том же году о премьер-министре, – в меня вошли сила и нежность, молодость и зрелость, вызов и смирение, исходящие от его естества, вознеся меня над будничным и банальным планом нашего земного существования».

На страницах издания «Таймс оф Индиа» радостные колумнисты и возмущенные подписчики начали занимать сторону нового божества. Один из читателей, стойкий сторонник теории заговоров, назвал все происходящее пропагандистской кампанией связанных с партией Конгресса слуг общества, дабы воспользоваться легковерностью крестьян и таким образом укрепить свои позиции на следующих выборах. Он призвал к реабилитации Неру, считая его «самым далеким от религии из всех наших руководителей». А Н. Б. Харе, выступавший с крайних индуистских позиций, с ликованием объявил это «отличной психологической местью признанному агностику». В статье под названием «Основополагающее право» политик Рафик Закария отмечал, что, поскольку конституция гарантирует свободу вероисповедания, даже если бы Чаван попытался уничтожить культ, Верховный суд все равно заблокировал бы его решение. И при этом громогласно выражал свое удивление по поводу того, что Неру так злится, когда его почитают божеством. «Кроме всемогущества на земле может быть много других проявлений божественного начала. В конце концов, что есть Бог, если не любовь, о чем провозглашала еще Библия? И что есть господин Неру, если не любовь?» На одной из пресс-конференций в Нью-Дели в ответ на вопрос о его апофеозе премьер-министр с негодованием возразил, что газетам не пристало рекламировать подобную «чушь». «Таймс оф Индиа» писала: «Тогда корреспондент попросил его объяснить, с чем были связаны меланхоличные нотки в его голосе во время недавнего выступления в Парламенте. На что господин Неру ответил, что на тот момент лечил больное горло».

В 1937 году, за двадцать лет до всех этих событий, Неру дошел до того, что написал под псевдонимом эссе, отговаривая народ не то что обоготворять его, но даже переизбирать. В одном из журналов Калькутты появилась непонятная полемическая статья за подписью «Чанакья» (23) – так звали жившего в IV веке мудреца, обладающего способностями возводить на престол, который получил известность как «индийский Макиавелли» и написал «Артхашастру» – санскритский учебник по искусству управления и руководства. Этот древний писец предупреждал, что Неру, с его невероятной популярностью и головокружительным взлетом, вскоре стал превращаться в диктатора: «Посмотрите на него еще раз. В его честь устраивают грандиозные процессии, его машину окружают десятки тысяч человек, чествуя в самозабвенном экстазе. А он стоит на сиденье, весьма ловко балансируя, высокий и прямой, как бог… Что лежит за этой маской? Какие желания? Какое стремление к власти?..» Материал призывал читателей не избирать Неру на третий срок. «Такие, как Джавахарлал, со всем их талантом вершить благие, великие дела, в условиях демократии могут причинить немало вреда, – вещал с того света Чанакья, – они по-прежнему могут пользоваться слоганами демократии и социализма, но мы-то знаем, как на таком языке может жиреть фашизм».

Избранный вновь на должность президента Конгресса, Неру пришел к выводу, что поднятая вокруг него шумиха действительно препятствует демократическому посылу, который он нес массам. И всячески отбивался от досадных прозвищ вроде Бхарат Бхушан («Жемчужина Индии») или Тьягамурти («О, воплощение жертвы»). Он прилагал все усилия, опровергая несуразные легенды о приписываемой ему храбрости, отвлекавшие его от общественной повестки дня. Некий предприниматель даже окружил его аурой линейку косметических продуктов, таких как «Бриллиантин Неру» (24). Утомившись быть центром внимания, что его очень расстраивало, Неру стал подумывать об уходе из политики. Чанакья на это намекал уже давно: «Несмотря на смелые речи, Джавахарлал явно устал и топчется на месте, а если и дальше будет оставаться в должности президента, все будет только хуже. Отдыхать ему нельзя, ведь если оседлал тигра, на землю уже не сойти». Возвысившись до ранга первого премьер-министра Индии, Неру сделал несколько уступок новым высотам своей власти. В частности, настоял на том, чтобы его чествовали не гирляндой, а одним-единственным цветком, и отказался восседать в отделанном золотом и серебром кресле, до нелепости устланном подушками, очень напоминавшем трон.

«В действительности господин Неру не конкурент Богу, хотя из уст премьер-министра и звучали недвусмысленные заявления о том, что он Его не боится, – писал Рафик Закария, – в то же время у него нет времени сотворять Бога по собственному образу и подобию; при том что Бог в своей бесконечной мудрости сотворил господина Неру по Его собственному образу и подобию». Не в состоянии засадить в тюрьму сторонников посвященного ему культа благодаря разработанной при его личном участии конституции, Неру хоть и мог оставаться главным борцом за светское государство, но его власть трогать в душах народа трепетные нотки оставалась священной. Ганди когда-то заявил, что Неру ближе к Богу, чем любой другой, с кем когда-либо встречался Махатма. «Восхвалять кого-либо больше уже было нельзя, – утверждал Закария, – а раз так, то господину Неру надо больше развивать в себе дух терпимости к тем, кто видит в нем самого Бога!»

* * *

Над сценой поднимается занавес.

В тиши храма слышны приближающиеся шаги. Священную тишину ночи прорезает лязг железа о камень. Несколько монахов, вызванных к правителю и застывших в ожидании, окутавшись облаком ладана, в страхе видят перед собой премьер-министра, некоего мистера Захму, который бредет по коридорам, попутно разбивая топором свои собственные лики. Опасливо, но с почтением монахи встречают своего Бога.

АББАТ. Как милосерден Твой талант! Как велика Твоя слава! [Склоняет голову и закрывает руками лицо.] Моим глазам не хватает силы лицезреть великолепие Твоего света.

ЗАХМУ. О чем он таком говорит? О свете? О моем свете? Да здесь так темно, что я едва вижу собственную руку.

Премьер-министр, должно быть, не может видеть исходящий от Него свет, рассуждает монах. Во исполнение векового пророчества настал час, когда Бог вселится в тело своего человеческого проводника, хочется того Захму или нет. «Может быть что угодно, – протестует недоверчивый политик, – но вот богом помимо своей воли я не стану никогда, тем более без предварительного уведомления! Ведь если бы эта должность была свободной, перед тем как ее занять, мне надо было получить согласие хозяина!» Захму настаивает, что его возвышение в ранг бога представляет собой заговор врагов, чтобы дискредитировать его и выгнать из политики на задворки религии. Но вот для его апостолов каждое слово и каждый жест Захму выглядят еще одним доказательством Его божественности. «Настоятельно прошу пересмотреть это решение, – умоляет тот, – вполне возможно, что богом хочет стать лидер оппозиции». Но монахам не дано стряхнуть с себя оцепенение поклонения. Когда Захму предпринимает попытку бежать из храма, его со всех сторон окружают толпы сторонников его культа, включая собственного секретаря и членов кабинета. Оказавшись в столь необычном тупике, озадаченный премьер-министр впадает в отчаяние:

ЗАХМУ. Что я такого сделал, что меня лишили человеческого начала?.. Дайте мне быть человеком! (25) Я не бог! [Расхаживает взад-вперед, не переставая кричать.] Я человек… Я человек… Я человек…

Некий каирский драматург давно собирал вырезки из египетских газет, публиковавших материалы о бедственном положении Неру. Эта история словно говорит о трудной ситуации, в которой оказывается нация, когда попадает в ловушку культа своего лидера. После того как Гамаль Абдель Насер в 1952 году успешно совершил военный переворот и изгнал из страны британцев, Египет оказался в плену навязанного властью страстного почитания главы своего собственного государства. Подобно влюбленным, все видели повсюду лик красивого лейтенанта – или им так казалось. Его ястребиный нос и бодрые усы украшали магазинные витрины, гостиные и пыльные стены контор. Его бестелесный голос лился на волнах «Голоса арабов», государственной радиостанции, вещавшей двадцать два часа в сутки, а дух вошел в пантеон суданских зар. В кинематографе снятые за государственный счет картины живописали Насера человеком столь добродетельным и благородным, что никому даже в голову не приходило ему подражать, только поклоняться. Некоторые члены его ближайшего окружения утверждали, что ему недостает харизмы, но это уже не имело значения – ее заменила всемогущая машина пропаганды.

Будучи помоложе, Насер познал азы актерского мастерства, а в школе играл роль Юлия Цезаря. А когда двадцать лет спустя член Братьев-мусульман выпустил в Александрии в него восемь пуль, он, не получив ни единой царапины, даже не прервал речь, лишь обратился к перепуганной до смерти аудитории и провозгласил: «Если Гамалю Абделю Насеру суждено умереть, я все равно не умру, потому что Гамаль Абдель Насер – это вы все» (26).

Такого рода риторика уже дозрела до сатиры:

ТРЕТИЙ МОНАХ. Завтра ты выступишь в ипостаси бога… Бедняк обретет в тебе убежище; ты будешь жить со слабым, слушая стенания безымянных, притесняемых и гонимых…

ЗАХМУ. Но это ведь в точности программа моей партии. Именно этим я занимаюсь с тех пор, как пришел в политику.

Если все были Насером, а Насер для всех всем, то те, кто осмеливался выражать с подобной точкой зрения несогласие, оставались за пределами этого Великого Единства. В результате неудачного покушения на него, во многом как и после смерти Ганди, во имя стабильности и создания светского государства в массовом порядке были запрещены религиозные движения и оппозиционные партии, а критики режима оказались в тюрьме.

В 1962 году упомянутый выше драматург, очарованный обоготворением Неру, написал на арабском языке и опубликовал одноактную пьесу «Бог, несмотря на Его нос». Выйдя в свет без особого шума в сборнике рассказов, почти наверняка без шансов на постановку, это произведение выглядело язвительной сатирой на использование религии и злоупотребление ею в политике. И красноречиво предупреждало, что может случиться, если довести риторику любого политика до ее логического конца. Даже самая тонкая кампания по манипулированию общественным мнением, позволяющая властям пленить сердца народа и взять их под свой контроль, не гарантирует, что их не поймают на слове.

В то же время автором «Бога, несмотря на Его нос» был не кто иной, как главный пропагандист Насера (27), неизменно готовивший тексты его выступлений, политик Фатхи Радван, придерживавшийся ультранационалистических позиций и в 1930-х годах основавший военизированное фашистское молодежное движение «Молодой Египет». В ипостаси первого министра «национального руководства», а потом и министра культуры при правлении Насера Радван нес ответственность за формулировку риторики и создание общественного образа диктатуры. Обладая плодовитостью, сравнимой разве что с его агрессивностью, Радван написал свыше сорока книг, в том числе идеализированных биографий великих людей. Первая из них вышла в 1934 году, он посвятил ее Ганди, которого чествовал как духовного лидера не только Индии, но и Египта, объединенных общей борьбой с британцами. Именно Радван написал слова, которые Насер произнес сразу после попытки покушения на него – «Абдель Гамаль Насер – это вы все», а по некоторым утверждениям, сам же все это дело и организовал.

Парадокс, заключающийся в том, что вдохновитель всей насеровской пропаганды, ярый поборник автократии и подконтрольных государству средств массовой информации, написал пьесу об опасности обожествления политика, не может не поражать. Вполне возможно, что он, помимо своей воли, был еще и сатирик. Бесконечно приводимые в тексте протесты Захму против приписываемого ему божественного начала чуть не породили в среде монахов кризис веры. Но ближе к концу, придя к выводу, что богохульство Захму в действительности представляет собой последние нотки человеческого тщеславия, срывающегося с уст «проводника», предоставившего божеству свое тело, монахи, как всегда, не перестают им восхищаться. Аналогичным образом сам Фатхи Радван не утратил веры в Насера даже после унизительного поражения в Шестидневной войне 1967 года, когда за одну-единственную ночь Израиль уничтожил все ВВС страны, не дав им даже подняться в воздух. Несмотря на неудачи Насера, Радван никогда не отрекался от веры ни в него, ни в приведенную им в действие машину. Нация стала его религией, которую он слишком уж любил.

ПЕРВЫЙ МОНАХ. Священное Писание с самого начала предупреждало о твоем пришествии, еще до того как ты появился на свет. Все твои качества нам хорошо известны, а час твоего воплощения в точности определен – его нельзя ни на мгновение ускорить, ни на миг отложить.

ЗАХМУ. Воплощение уже произошло?

ВТОРОЙ МОНАХ. Нет, только началось.

ЗАХМУ. [Опустив глаза на грудь и на пальцы, которые без конца крутит.] Началось??? Без какого-либо знака или предупреждения? Я думаю, это нечестно.

* * *

«ИНДУСЫ ВИДЯТ В ПРЕЗИДЕНТЕ ВОЗРОЖДЕННОГО ВИШНУ» (28), – гласил заголовок газеты «Лос-Анджелес Таймс» от 10 декабря 1959 года.

Дуайт Эйзенхауэр стал первым президентом США, отправившимся с официальным визитом в Индию. Чтобы оказать помощь в борьбе с нашествием китайского коммунизма, Айк привез с собой в подарок бюст Авраама Линкольна. Но это событие вышло за рамки краткого дипломатического визита: на бетоне взлетно-посадочной полосы, этого трамплина богов по случаю, американский президент разделил с индийским премьер-министром божественное начало Вишну. В окружении плотной многотысячной толпы Эйзенхауэр снял шляпу, чтобы ему надели невероятных размеров гирлянду, змеей обвившуюся вокруг его блестящей лысой головы. «Думаете, мы дураки пройти пешком кто десять, а кто и сто миль, чтобы увидеть не воплощение духа Вишну, а кого-то другого?» – спросила семидесятилетняя Кантхи во время интервью журналистам «Нью-Йорк Таймс». «Семья, сгрудившаяся вокруг нее в запряженной волами повозке, согласно кивала, – гласил материал, – а ее дочь Шантху добавила: “Разве этот аватар не улыбается, как Вишну, – божественной, лучезарной улыбкой?”» Прошел слух, что песок с грязных дорог, по которым следовал «Кадиллак» с Эйзенхауром и Неру, обладал огромным целительным могуществом. Мужчина по имени Рамчандри из расположенной в тридцати милях в стороне деревни Сони не смог взять с собой больную супругу, но зато набрал в пузырек священной пыли. «Я посыплю ею голову жены, и она поправится, на этот счет у нас нет ни малейших сомнений», – заявил добропорядочный муж.

«АЙКА ЧЕСТВУЮТ КАК ИНДИЙСКОГО БОГА… МЕСТНЫЕ ЖИТЕЛИ НАЗЫВАЮТ ЕГО МОГУЩЕСТВЕННЫМ БОЖЕСТВОМ», – провозглашала «Чикаго Трибьюн». Газета цитировала двадцатилетнего Рама Сварупа из Гургаона, который рыдал от одного звука голоса Эйзенхауэра, лившегося эхом с белой трибуны. «Я хоть и не понимаю английского, но чувствую всю глубину искренности его речи – он говорил от чистого сердца», – утверждал Сваруп. Святой дух президента тронул даже христиан: преподобный Э. К. Энтони из Мератха признавал: «Представший сегодня предо мной образ подобает ангелам, дабы они смотрели и благословляли нас». Высказывая собственную точку зрения на происходящее, «Питтсбург Пресс» рассказывал о том, как Эйзенхауэр на борту № 1 повторил грандиозный маршрут Александра Македонского. «Азия воспринимает великих людей через призму богов и королей, зачастую объединяя две эти категории в одно целое, – отмечала газета. – Для древней азиатской традиции, существующей многие века, демократическое самоуправление представляется совершенно чуждым… Хотя политические лидеры региона и экспериментируют с демократичными формами, проникнуть в эти их новые принципы очень и очень трудно». Но, несмотря ни на что, «индийский народ продемонстрировал нам и всему миру, что его любовь к Америке пустила глубокие корни – в качестве бесценной выгоды от президентского вояжа».

На закате Британской империи возведение Эйзенхауэра в ранг бога стало доказательством неумолимого становления по всему миру империи Америки. Если британские боги, вся эта толпа колониальных офицеров, жаждущих джина и гаванских сигар, едва могли поскрестись в самый нижний круг рая, их американские коллеги устремились в самую высь. Эйзенхауэр, когда-то служивший под началом великого бога Дугласа Макартура, нес всему миру доктрину либерализма, будто согревавшую его солнечными лучами в стылую эпоху холодной войны. Если превращение Айка в Творца и противоречило в некоторой степени концепции демократии, в самом стремлении поклоняться Америке, по крайней мере в глазах самих американцев, не было ровным счетом ничего плохого. Всего за год до этого, после запуска Советским Союзом первого спутника Земли, президент учредил НАСА; Эйзенхауэр явно принадлежал к числу небесных сущностей, устремившим свой взор в космос. «По всей видимости, отождествление господина Эйзенхауэра с Вишну показывает, что “образ” Америки – пусть даже расплывчато и смутно – дошел до огромных необразованных масс, передающих новости из уст в уста и тут же стремящихся творить из них все новые и новые легенды», – рассуждал «Питтсбург Пресс». Читателям в собственной стране американские газеты предлагали ликбез по «индусской троице»: Брахма, Вишну и Шива.

Как писал «Питтсбург Пресс», «Вишну выступал в ипостаси защитника мира в те времена, когда над ним нависала угроза». Этот бог спускался на землю в облике самых разных аватаров, причем «неизменно с благой целью». Явившись на этот раз в теле голубоглазого Айка, Вишну преследовал цель защитить и сохранить от разрушения земной шар, столкнувшийся с самой страшной угрозой полного уничтожения за счет использования ядерного оружия – по сообщениям газеты «Нью-Йорк Таймс», эту опасность понимали даже такие крестьяне, как Кантхи. Эта семидесятилетняя старуха считала Эйзенхауэра аватаром бога по двум причинам: как и Вишну, американский президент вел себя как «великий благодетель», поставляя в Индию пшеницу и возводя плотины. Но вот в космическом плане Айк, подобно Вишну, обладал властью «по собственному желанию разрушить весь мир». По аналогии с бледно-голубым небесным покровителем, Эйзенхауэр «никогда этой возможностью не пользовался, приберегая ее в качестве последнего козыря в борьбе со злом», – объясняла Кантхи.

В истории человечества наступил момент, когда политики приобрели первейшее качество божества: способность по щелчку пальцев в один миг уничтожить землю. Увидев взрыв первой атомной бомбы в пустыне Нью-Мексико, Оппенгеймер процитировал «Бхагавадгиту»: «Отныне я стал Смертью, разрушителем миров», тем самым положив начало совершенно новой эры. Могущество божества заключается в способности устоять перед лицом собственных противоречий: Американская империя обладала жуткой возможностью устроить на земле апокалипсис, но пользовалась ею для сохранения мира. Впервые в истории Америки президента – как Посейдона трезубец – повсюду сопровождал черный кожаный чемоданчик с кодами запусков ядерных ракет, на тот случай, если ему вдруг срочно придется ими воспользоваться.

«На фоне ущерба от ядерного оружия любой другой выглядит сущим пустяком», – предупреждал Неру в 1957 году. Вместе с тем он просил индийцев не впутывать религию в общественную сферу в тот самый момент, когда политики вознеслись на новые вершины божественности. Доктрина секуляризма манила своей рациональностью, предписывая верующим воздерживаться от нерациональной веры, однако рациональная, точно рассчитанная жестокость влекла за собой больше разрушений, чем когда-либо могло повлечь за собой любое нерациональное начало. Атомная бомба представляла собой самое очевидное указание на то, как государства могут стать всемогущими. Как и так называемая «организованная религия», светское государство плодило собственные духовные касты, легионы экспертов, ученых и управленцев. У государства всегда были собственные священные доктрины – национальная идея, безопасность, технический прогресс, – в которые оно требовало слепо верить. Те, кто толпился в Дели вокруг Эйзенхауэра ради даршана, ничуть не ошиблись, увидев в нем бога со сверкающей лысой макушкой. За фасадом секуляризма скрывался жесткий антагонизм между друзьями и врагами, между людьми и богами, предоставляя простор для мифополитики.

Если Неру стремился избавить общественную сферу своей страны от влияния религии, то Эйзенхауэр, напротив, ввел в жизнь своего народа новую религиозность, использовав веру в качестве оружия для свержения безбожного врага – коммунизма. В 1954 году он одобрил инициативу добавить в текст клятвы верности фразу «под Богом», а через два года его стараниями официальным девизом нации стало выражение «На Бога уповаем», хотя Америка по-прежнему считалась светским государством. Родившись меннонитом, Айк был первым президентом США, крещенным при власти, а через десять дней после инаугурации стал пресвитерианином. Он учредил ритуал Национального молитвенного завтрака, а его духовником стал преподобный Билли Грэм, евангелист, все больше набиравший в американском обществе популярность и, по его собственному выражению, «алчущий Бога» (29). Предприняв попытку ради христианской морали вырвать с корнем окопавшихся в правительстве «ниспровергателей»-гомосексуалистов, бледно-голубой аватар Эйзенхауэра возглавил крестовый поход против них, впоследствии получивший известность под названием «лавандовой паники». Тем временем ЦРУ получило еще больше возможностей для слежки. Парадокс секуляризма, изгоняющего старых богов из общественной сферы либо приводящий к их кооптации ради достижения стоящих перед государством целей, заключался в том, что после этого у простых граждан не оставалось высшего могущества, способного защитить их от насилия со стороны властей. Системы сдержек и противовесов для всевидящего государственного божества попросту не существовало.

* * *

Храм в Раджкоте был открыт уже несколько лет, под его соломенную крышу то и дело толпами стекались паломники. Но проблема заключалась в том, что никто так и не смог воспроизвести лик бога, которому в нем поклонялись. Художникам никак не удавалось уловить ни проницательный взгляд его глаз за очками «Булгари», ни полные губы, обрамленные густой, но ухоженной бородой, ни тонкие черты круглого, как у львенка, лица, внешне вполне добродушного. А как тогда было передать его грозную, хладнокровную и властную силу? Верующие, приходившие в этот храм в Гуджарате, так и поклонялись фотографии, пока в феврале 2015 года наконец не объявили, что скульпторы из Одиши ценой огромных затрат чуть не по волшебству все же сотворили идола, ставшего точной копией бога. Он выглядел «точь-в-точь как Моди», очарованно вещал Рамеш Ундхад, один из учредителей фонда по сбору средств на этот проект, глядя на мраморный бюст неуступчивого премьер-министра, проповедника превосходства индуизма, на словах склонного называть себя «светским» человеком.

В этом храме идол Нарендры Моди, облаченный в синий китель и желто-оранжевый шарф с вышитыми на нем лотосами, получал охапки бархатцев (30). Его построили на принадлежащей государству территории сторонники партии Бхаратия Джаната, ультраправого движения индусов-националистов, пришедшего к власти в 2014 году после оглушительного поражения партии Конгресса. Теперь, после долгожданного открытия статуи, газеты заговорили, что планируется инаугурация, на которой будут присутствовать министры промышленности и сельского хозяйства. Вскоре поток газетных материалов добрался и до самого политика, въевшись в его плоть и кровь. И если раньше боги выражали свой гнев бурями, ураганами или внутренностями птиц, Моди воспользовался новым каналом божественной коммуникации, чтобы высказать свое недовольство подписчикам:

@narendramodi Видел в новостях репортаж о возведенном в мою честь храме. Пришел в ужас. Это отвратительно и противоречит великим традициям Индии.

@narendramodi Наша культура совсем не учит нас строить такие храмы. Лично меня это очень печалит. Тех, кто этим занимается, призываю ничего подобного больше не делать.

«Если наш бог несчастен, мы уберем его статую и будем поклоняться ему в наших сердцах», – сказал журналистам Ундхад. К делу привлекли окружного инспектора, который заявил, что храм построен нелегально, и тот незамедлительно снесли. Но это было не первое культовое сооружение в честь политика самого скромного происхождения, сына торговца чаем из Ваднагара, принадлежавшего к касте, которую правительство причисляло не иначе как к «другим отсталым классам». В деревне Бхагванпур, в средневековом храме, когда-то посвященном богу Шиве, теперь поклонялись новому божеству по имени НаМо (31), что в переводе с санскрита означает «покорность». В одном из храмов штата Уттар-Прадеш, по утверждению многих, первом, посвященном живому богу, обосновался еще один идол сидящего в позе лотоса Нарендры Моди, пусть и не такой реалистичный, зато рядом с лингамом Шивы. Окутанный ладаном, окруженный раковинами и подношениями в виде рупий, НаМо слушал Моди чализа, то есть написанный в его честь благочестивый гимн, пока служитель его культа, некий пандит Б. Н. Мисра, в рубашке навыпуск и жилете, сшитых по образцу одежды премьер-министра, проводил церемонию. Перед его портретом постоянно горел огонь. По сообщениям газет, в посвященный НаМо храм протоптали твердую дорожку многие его почитатели – пока какой-то несогласный не отбил богу нос.

Хотя Неру и остальным могло казаться, что секуляризм, по идее, должен знаменовать путь к неизбежной смерти религий, в действительности его результатом стало лишь укрепление религиозного экстремизма. Некоторые адепты Моди, прошедшего курсантскую подготовку в рядах РСС, называют его «богом политики» и чествуют как Калки – последнего аватара Вишну, пришедшего дать начало новой эре. Другие распевают Хар Хар Моди, боевой клич обращения к Шиве, переписанный в виде марша для борьбы с врагом, у которого сразу две головы: мусульмане и либеральные индусы из партии Конгресса. На посту главного министра Гуджарата Моди приобрел дурную славу за разжигание межрелигиозной ненависти и вражды; в 2002 году, пребывая у власти, он организовал погром с участием полиции и государственных чиновников, в ходе которого были хладнокровно убиты свыше тысячи мусульман. С одобрения Моди Государственный совет печатал школьные учебники, прославлявшие предыдущего аватара Вишну Гитлера; в них целые главы превозносили до небес нацистскую идеологию, а фюрера изображали образцом хорошего лидера. Студентов экономических факультетов заставляли читать переводы «Майн кампф». После того как в 2014 году Моди стал премьер-министром, приверженцы Хиндутвы начали кампанию по обожествлению убийцы Ганди Натхурама Годзе, учреждая в его честь новые выходные дни, возводя идолов и даже предпринимая попытки построить в честь казненного преступника храм. В Варанаси были замечены плакаты с гимном богини Дурги, переделанным в хвалебную песнь в честь ультраправого бога (32): «Йа Моди Сарвабхутешу, Раштрарупен Санстхита, намастайе, намастайе, Намо Намах» – «Мы поклоняемся Моди, обитающему в каждом человеке в форме нации».

– Я рождаюсь снова и снова, из века в век, – говорит бог Вишну.

* * *

На другом краю земли, в роскошном курортном городе Палм-Бич в штате Флорида, дремлющий бог тоже предстал в образе последнего аватара (33). Подобно тому как в 1959 году американский президент разделил с индийским премьер-министром божественное начало, история повторилась еще раз в 2018-м, как всегда в виде не трагедии, а фарса. «Близкие и односельчане называют меня сумасшедшим, – сказал тридцатиоднолетний крестьянин по имени Бусса Кришна журналистам, наводнившим его пыльную деревеньку Конне в шестидесяти милях от Хайдарабада. – Однажды даже предложили мне сходить к психологу. Я ответил, что мне это не надо и пусть идут туда сами, потому как он для меня бог, а до того, что говорят другие, мне нет никакого дела». Если религия, как ее когда-то определил Уильям Джеймс, действительно представляет собой опыт взаимоотношений со всем, что можно отнести к категории божественного, то для Кришны это «все» приняло облик Дональда Дж. Трампа. Сообщалось, что Кришна повсюду носил с собой портрет Трампа, и в поездках, и в поле; многие видели, как он, держа его в руках, медитировал под деревом и молился ему по несколько раз в день, принося в дар куркуму, бархатцы и свечи, горевшие оранжевым пламенем. Кришна выкладывал посты, изображавшие, как он совершал в честь Трампа пуджу, и даже утверждал, что получил от бога послание. Смастерил идола в натуральную величину, обрядил его в синий костюм с красным галстуком, поставил в палисаднике перед домом, а на стенах написал красной краской священный слог ТРАМП, без конца повторяя его в своих песнопениях. Придя от столь странного культа в полное отчаяние, родители Кришны, жившие с ним, решили уехать. «Меня никто не воспринимал всерьез, а некоторые даже называли чокнутым, сомневаясь в том, что молитвы из захолустной деревни могут долететь до Трампа. Но я твердо верю в то, что делаю», – высказался Кришна об этом богочеловеке, которому поклонялся за властную, неодолимую силу.

Хотя культу поклонения Трампа всего семь лет, вокруг него уже не раз вспыхивали споры касательно его происхождения. Издание «Индустан Таймс» сообщало, что идея поклоняться этому американскому президенту пришла Кришне в голову после его инаугурации, вызвавшей целую волну преступлений на почве ненависти к индийцам в Соединенных Штатах. Кришна рассказывал о Шринивасе Кучибхолте, инженере-программисте из Хайдерабада, который через месяц после вступления Трампа в должность погиб в одном из баров Канзаса – с криком «Убирайся из моей страны!» его убил отставной служащий ВМС. «От того случая мне было очень больно. Я подумал, что американские президент и народ смогут понять величие индийцев, только если продемонстрировать им нашу привязанность и любовь. Вот почему я стал возносить Трампу мольбы, в надежде что в один прекрасный день они достигнут его слуха», – сказал Кришна. Убийство программиста было лишь одним из жестоких нападений на индийцев по всей стране, от Северной Каролины до штата Вашингтон. По словам Кришны, культ его поклонения Трампу, по сути своей, был апотропеическим – его цель сводилась к тому, чтобы отвратить и смягчить святой гнев бога, выступавшего за верховенство белой расы. Однако соседи Кришны уверяли, что он поклонялся Трампу еще до того, как тот стал президентом. «Он занимается этим уже года три», – заявил репортерам житель деревни Сатхаялкшими, после чего те тут же бросились рассуждать о том, помогли ли его молитвы телемагнату выиграть выборы. «На мой взгляд, индийцы с их духовным могуществом могут одолеть кого угодно, – утверждал Кришна. – Если могущественному человеку нельзя бросить вызов напрямую, его можно победить почитанием и любовью, чем я в данный момент и занимаюсь».

«Без теории трансцендентности, сколь несовершенной она бы ни была, жизнь не стоит того, чтобы жить» (34), – писал в 1988 году индийский политический психолог Ашис Нанди. Различие между религией и политикой никогда «не было явным», отмечал он. И это еще мягко сказано: не только в Индии, но и в любом другом государстве, называющем себя светским, попытки разделить их не только не привели к искоренению религии из политики, но и не повысили уровень терпимости к различным духовным течениям. Там, где религия имела успех, секуляризм терпел крах: «В глазах верующего, для которого религия является таковой по той простой причине, что предоставляет ему всеобъемлющую теорию жизни, подобное утешение вряд ли можно назвать уместным», – утверждал Нанди. «Фактов еще недостаточно, – писал американский белый националист Грег Джонсон в 2011 году. – Нам нужен миф (35), несущий конкретное видение, рассказ о том, кем мы являемся и кем хотим стать. Поскольку мифы тоже входят в категорию рассказов, понять и оценить их может практически кто угодно. При этом мифы в отличие от науки и политических дисциплин западают глубоко в душу, затрагивая неиссякаемые источники действия. Поэтому мифы могут побуждать коллективные действия, направленные на изменение мира». Джонсон стал главным архитектором возрождения Савитри Деви в XXI веке и неоднократно переиздавал ее работы. Ее прах американские неонацисты бережно хранят в Арлингтоне, штат Вирджиния, а выдвинутые ею теории белых как «детей солнца» в своих предвыборных речах упоминал Трамп.

В начале октября 2020 года, когда по всему миру разлетелась новость о том, что Трамп заболел новым видом гриппа – коронавирусом, Бусса Кришна объявил голодовку (36). А 11 октября, в тот самый день, когда президент США объявил о своем неожиданно быстром выздоровлении, у Кришны случилась остановка сердца и он умер по дороге в больницу. История индийца, совершавшего пуджи в честь Трампа и в итоге принесшего себя ему в жертву, широко освещавшаяся в мировых СМИ, придала вполне узнаваемое «религиозное» измерение параллельной вере в Трампа самих американцев. От шествий с насаженными на шесты факелами до представлений о Трампе как о мессии и президентского Молитвенного щита – сонма охранников президента, исповедующих тысячелетнее христианство, – божественное начало и по сей день служит опорой политической власти. Как сказал однажды Эйзенхауэр, «наша форма правления имеет смысл, только если за ней стоит глубоко религиозная вера, а до того, что это в действительности такое, мне нет никакого дела».

Первейшая задача любого бога, будь то Вишну, Брахма или Элохим, заключается в создании того, что всеми остальными будет воспринято как реальность. «Отныне мы империя (37), – заявил в 2004 году один высокопоставленный советник Белого Дома, – и своими действиями создаем новую реальность. И пока вы будете изучать эту реальность – что, надо сказать, весьма благоразумно, мы будем действовать опять, создавая уже новую реальность, которую, опять же, можно будет изучать». Это и есть мифополитика. Аватары бога никогда не остаются неизменными, проходя бесконечной чередой управленцев, политиков, премьер-министров и президентов, добывающих свой срок, умирающих от лихорадки или от руки убийц. «У меня отличные отношения с Богом», – заявил Трамп в одном из интервью во время своей избирательной кампании. Эту фразу он произнес, вспомнив сказанные когда-то слова о том, что ему никогда не приходилось просить у Бога прощения, и комментируя причастие хлебом и вином.

Знаете, когда мы идем в церковь и я делаю там маленький глоток вина, которого больше никогда и нигде не пью, а потом съедаю крохотную печеньку, для меня это сродни попросить у Бога прощения.

Причем поступать так я стараюсь как можно чаще, потому что чувствую после этого очищение (38). Вы меня понимаете?

В детстве Вишну – задолго до того, как в качестве аватара Кришны появиться на полях сражений «Бхагавадгиты» и побудить Арджуну воевать дальше, – был сыном пастуха и время от времени ел грязь (39). Когда он мальчиком однажды играл с друзьями, те, увидев это, наябедничали на него матери. Та взяла Кришну за руку и отругала, спросив, зачем он ел грязь. «Но я не ел!» – запротестовал Кришна. Тогда мать в знак доказательства этих слов приказала открыть ему рот и увидела в нем всю вселенную. Там было все: небо, солнце, звезды, облака, океаны, острова, алтари, дворцы королей, ее деревня от края и до края, а также она сама. То была лишь иллюзия, сон бога, спавшего на матраце из переливчатой змеиной чешуи. Преисполнившись знания, женщина потеряла память обо всем, что только что видела. Потом взяла своего маленького бога на колени, и бог Вишну понес свою иллюзию дальше, придав ей форму любви.

III. Белые боги

Усыпить ненависть, как плененную змею.

Фернандо Пессоа, «Книга непокоя»

ИНДИЙСКИЙ ЯЗЫК ЗНАКОВ. НЕПРЕРЫВНОЕ БЛАЖЕНСТВО

Благословенен тот, чье сердце стремится творить добро, потому что сердце его получает удовлетворение. Благословенен тот, кто дарует жалость, потому что такую же жалость даруют и ему. Благословенен тот, у кого чистое сердце, потому что совсем скоро он узрит Бога. Благословенен тот, кто творит на свете мир, потому что свет назовет его ребенка Богом.

(Перевод картинки)

11. Змеи

И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их.

Книга Бытия, 1:27

«Мы были выше Бога, который нас сотворил (1), – вспоминал Адам незадолго до своей смерти в возрасте семисот лет. – Когда меня сотворил Бог из земли вместе с твоей матерью Евой, я ходил с нею в славе», – говорил он своему сыну Сету, о чем мы узнаем из «Откровений Адама», коптского текста, датируемого концом I века после Рождества Христова и обнаруженного в Верхнем Египте в 1945 году. Согласно талмудистским комментариям к Книге Бытия, Адам был так на Него похож, что ангелы по ошибке принимали его за Бога. А когда чуть не закричали перед первым человеком «Господи!», Бог, чтобы провести между ними грань, сотворил сон, погрузив Адама в ночной ступор, не имеющий ничего общего с божественностью. Помимо прочего в этих комментариях говорится, что когда-то Адам был такой большой, что занимал весь небосвод, простираясь от одного его края до другого, и спал в полостях земли. В своем собственном рассказе он заявлял, что раньше они с Евой были прекрасным, единым естеством. А грехопадение обернулось погружением в различия между людьми. «Тогда разделил нас Бог… в гневе», – излагал он в «Откровениях». «После этого мы стали такими, что тьма воцарилась в нашем сердце…» Рай был утраченным ощущением собственного «я», местом, появившимся на картах, завистливо нарисованных поколениями потомков Адама. В европейских атласах XV века Эдем располагался на Дальнем Востоке, где восходило солнце, на острове, окруженном стеной огня. Отложив в уме его координаты, исследователи чувствовали, что в один прекрасный день смогут вернуться к целостности, трансцендентности и божественному началу, бывшему когда-то уделом человека. С этого и началась история о том, как белый цвет кожи стал признаком божественности.

* * *

Во тьме безбрежного моря мелькнул свет. Он мерцал подобно восковой свече, то поднимаясь, то опускаясь и приглашая мореплавателя сойти на сушу. 14 октября 1492 года Христофор Колумб записал в дневнике, что на песчаном берегу собрались толпы любопытных аборигенов с жертвенными подношениями чужакам, которых они по ошибке приняли за спустившихся с небес богов. Исследуя острова, впоследствии получившие известность как Куба, Гаити и Багамы, Колумб снова и снова упоминал, что индейцы то и дело считали его и членов его команды небесными существами. Капитан сообщал, что двух матросов, отправленных на разведку диких внутренних территорий одного из островов, приняли с величайшей торжественностью. «К ним прикасались, целовали им руки и ноги, изумляясь и полагая, что они спустились с небес». Племя отдало им всю еду, которая у них была, а женщины не сводили с моряков глаз, «пытаясь понять, сотворены ли они из тех же плоти и костей, что и они сами». Пользуясь языком жестов, индейцы дали понять, что если чужеземцы захотят взять их на борт своих кораблей, «в путь отправятся более 500 мужчин и женщин, считавших, что испанцы вернутся на небо». При виде этого языка знаков Колумб пришел к выводу, что достиг Чипангу, то есть Японии – острова, настолько набитого золотом, что ему ничего не стоило уйти под воду.

Сходя в очередной раз с корабельной шлюпки на мягкий песок, Колумб ступал по облакам (2). Бросив 3 декабря в небольшой бухте якорь, он выменял на бусы копья у других островитян, «тоже считавших, что мы явились свыше». А 13-го сообщил, что вождь племени при нем сказал двухтысячной толпе дрожавших от страха родственников, что «христиане – посланцы небес». «В знак высшего почтения» индейцы закрывали руками головы, преподнося в дар ямс, попугаев и рыбу. Через три дня, у побережья Гаити, Колумб рассказывал, как вождь со своими людьми отказались верить, что корабли принадлежат людям, которых зовут Фердинанд и Изабелла: «Они упорно настаивали, что испанцы спустились с небес, а правители Кастилии живут в раю, но уж никак не в подлунном мире». Подобного убеждения придерживались предводители всех племен, которых он встречал на своем пути. Когда 18 декабря к нему выслали посольство из двухсот человек, капитан вновь обратил внимание на их веру в божественный статус пришельцев, при этом отметив, что вождь и его советники «очень сожалели, что не могли меня понять, как и я их. Тем не менее, – продолжал он, – я все же догадался, о чем шла речь: они сказали, что если мне что-нибудь нужно, в моем распоряжении весь остров». Каждую новую территорию, встречавшуюся на его пути, Колумб обращал в собственность испанской короны, единственно прочитав декларацию, которую не мог понять ни один ее житель.

«Скажи, на остров с неба ты сошел?» – спрашивает Калибан потерпевшего кораблекрушение Стефано, дворецкого, выброшенного на берег в «Буре». «А как же! С луны свалился. Разве ты не знаешь – я ведь жил да поживал на луне»[16], – отвечает тот. Шекспир увековечил троп [17], столь популярный в век европейских открытий, в рамках которого дикарь умоляет цивилизованного человека: «Прошу, будь моим богом». Во время написания пьесы великий мастер пользовался опубликованными отчетами о путешествии Фернана Магеллана, первого исследователя, совершившего кругосветное плавание. В 1520 году, покидая унылое побережье региона, ныне известного как Патагония, сей португальский капитан увидел нагого великана (3), который танцевал, пел и сыпал на разрисованное лицо песок, о чем сохранилась запись в судовом журнале, находившемся в ведении моряка Антонио Пигафетта. Магеллан отправил на берег своего самого высокого матроса, но тот достал только до пояса гиганту, которого мореплаватели нарекли патагонцем – вымышленным чудовищем с головой собаки, главным персонажем рыцарского романа, вышедшего незадолго до описываемых событий. Моряк затянул песнь и несколько раз подпрыгнул рядом с титаном, давая понять, что пришел с миром, а потом отвез его к капитану. «Встав перед нами, великан изумился, испугался и поднял вверх палец, полагая, что мы явились с небес», – рассказывал Пигафетта. По его словам, в то, что европейцы сошли с небес, верили даже обитавшие в этих неизведанных землях бегемоты. Потом появились новые гиганты: двух из них на борту корабля пленили и окрестили, одного назвав Хуаном, а другого Пабло.

Бороздя воды этого странного нового мира, Магеллан и его команда с облегчением обнаружили, что патагонцы, по всей видимости, обладали определенными представлениями о Боге. У них было собственное необузданное божество, которому они возносили молитвы. Пигафетта писал, что, когда Магеллан заковывал в кандалы их ноги, они приходили в бешенство и взывали к Сетебосу, а на их губах «как у быков, выступала пена». Насколько поняли исследователи, Сетебос был рогатым божеством с волосами до пят, изрыгавшим огонь как ртом, так и пятой точкой. Калибан в «Буре» обращается к этому же богу. Тот факт, что аборигены изначально обладали представлениями о божественности да при этом еще тем или иным образом связывали ее с чужаками, и для Магеллана, и для Колумба стало первым основополагающим шагом к их обращению в христианство. «Они очень доверчивы, знают, что на небе есть Бог, – писал в своем дневнике Колумб, – и ничуть не сомневаются, что мы спустились с небес… они очень быстро повторяют любую молитву, которую мы велим им произнести, и осеняют себя крестом». Попытавшись привить исполинскому Хуану зачатки христианской веры, Пигафетта отмечал, что «имена Иисуса и свое собственное, молитвы “Отче наш” и “Аве Мария” великан произносил столь же отчетливо, что и мы. С той лишь разницей, что у него был на удивление могучий и громкий голос».

Будучи не до конца уверенным, какую именно землю ему удалось открыть, после первого путешествия Колумб тем не менее стал подписываться именем Кристоференс (4), что в переводе означает «несущий Христа». Своим покровителям он сообщил, что материальную выгоду от его путешествия должен извлечь не только он сам, но и идея завоевания Иерусалима, давно ставшего высшей миссией, после чего предложил свои услуги в деле освобождения Святой земли. Капитан пришел к убеждению, что его открытия стали исполнением пророчеств Откровения Иоанна Богослова и что апокалипсиса осталось ждать лишь сто лет. Все больше погружаясь незадолго до смерти в пучину безумия, Колумб обнаружил, что им движет небесный огонь, и составил подборку эсхатологических текстов, в лихорадке ярости назвав ее своей «Книгой предсказаний». В понимании мореплавателя его фамилия не случайно означала «голубя» – птицу Святого Духа. «По океанским волнам подобно голубю Ноева ковчега он нес оливковую ветвь и помазание крещения», – писал о нем сын. В 1498 году, во время третьего путешествия, бросив якорь у берегов нынешней Венесуэлы, голубь вдруг понял, что земля отнюдь не представляет собой идеально круглый шар. На ней было «что-то вроде соска женской груди», – писал Колумб в одном из своих писем. И к самому кончику этого соска, расположенному прямо здесь, они в тот момент и приближались. Все его расчеты указывали, что именно здесь и находился потерянный Эдем. Он чувствовал, что его корабль взбирался вверх по воображаемой груди, и видел, что небо становилось к нему все ближе и ближе. Он был Адамом, отыскавшим дорогу в рай.

Истории об аборигенах, по ошибке принимавших европейских первопроходцев за богов, впоследствии легли в основу фундаментальных мифов о колонизации Америки, позволили оправдать ее захват и способствовали утверждению в этих хрупких колониях превосходства белых. Потом они плавно перетекли в следующий век, в течение которого было убито без малого шестьдесят миллионов жителей Нового Света – вполне достаточно, чтобы землю сковал в своих объятиях холод, после того как обширные, еще совсем недавно обитаемые территории вновь поросли лесами, понизив на земном шаре температуру и окутав Европу снежным покровом. Белый цвет кожи стал божественным началом, сотворенным из плоти, крови и языковых проблем. Что до алтаря, то им стал песок.

* * *

В полуденном небе пролетела комета и тут же разлетелась на три части. Послышался звон тысячи крохотных колокольчиков, доносившийся то ли от кометы, то ли от застывших в замешательстве людей. Стали появляться двуглавые мужи и тут же исчезать. Один храм окутался пламенем, в другой средь ясного неба беззвучно ударила молния. Целый год в воздух каждую ночь вздымался султан огня, разбрызгивая во все стороны снопы искр. Огромное озеро вспенилось, закипело, выплеснулось из берегов и затопило дома. В полночь завывал женский голос: «Мы уже идем». Рыбак поймал и принес показать императору странную птицу с вырванным клювом и выколотыми глазами, на месте которых можно было увидеть зеркало, отражавшее свет созвездий. Посмотрев в него, Монтесума увидел в небе армию на марше в боевых доспехах верхом на оленях.

Описание этих грозных предзнаменований (5) упоминалось во «Всеобщей истории вещей Новой Испании» – работе, зачастую считающейся авторитетным источником сведений об испанском завоевании Нового Света, выдержки из которого приводятся в учебниках и путеводителях даже сейчас. Этот труд, написанный монахом францисканского ордена Бернардино де Саагуном сразу на двух языках, испанском и науатль, также известен как «Флорентийский кодекс» – по названию рукописи, благодаря которой он смог сохраниться. В нем говорится, что в 1518 году Тринадцатого Кролика на рейде Пунта-Ксикаланго показался храм. Отправившись к нему на каноэ с дарами, пятеро крестьян встретили мореплавателя Хуана де Грихальву и команду его корабля. «Подплыв ближе к борту и увидев испанцев, каждый из них в знак поклонения стал целовать нос своего каноэ», – повествует «Кодекс». Приняв дары, испанцы вручили аборигенам бусы, но сходить на берег не пожелали. Потом эти пятеро крестьян отправились в ацтекскую столицу Теночтитлан, чтобы доложить императору Монтесуме: «Мы видели в море богов». Если верить «Кодексу», они полагали, что это вернулся бог Кетцалькоатль, которого все постоянно ждали, о чем свидетельствует история данного божества. Имя Кетцалькоатль означает «оперенный змей». В соответствии с поверьем он поднял небо, увидел под ним внизу мир и, сделав это открытие, сотворил землю. Потом бросил собственного ребенка в огонь и получил солнце. После чего отбыл на восток, соорудив из змей плот, но пообещал вернуться.

Через год по волнам вновь заскользили храмы. Когда к испанским кораблям подплыли эмиссары Монтесумы, вниз сбросили лестницу, по которой они поднялись на борт, дабы преподнести присланные императором дары. А когда увидели могучего Эрнана де Кортеса, упали на колени, бросились целовать палубу и сказали: «Пусть бог, которому мы пришли лично поклониться, знает, что его смиренный слуга Монтесума, правящий ради его блага городом Мехико, говорит, что богу выдалось трудное путешествие». Они обрядили утомленного долгим плаванием бога в привезенные дары: бирюзовую змеиную маску с короной из попугайных перьев, золотые медальоны и ягуаровые шкуры, вручили щит и скипетр из драгоценных камней, нагрудник из морских ракушек, обсидиановые сандалии и золотые колокольчики на веревочках, завязываемых на лодыжках. Еще три одеяния положили перед ним. Но когда закончили, Кортес их спросил: «Это все, что вы принесли?» После чего приказал заковать их руки и шеи в кандалы и выстрелил из корабельной пушки, да так, что от страха они чуть не попадали в обморок. Но потом дал вина, чтобы они могли прийти в себя. Как писал Эмиль Чоран, «агрессия – общая черта людей и новых богов».

Бросившись обратно к Монтесуме, гонцы рассказали ему о богах с телами, настолько закованными в железо, что увидеть можно было только их лица – белые-белые, будто высеченные из известняка. Монтесума, придя в ужас, почувствовал себя так, будто его сердце омыли раствором перца чили, повествовал «Флорентийский кодекс». Нескольких узников принесли в жертву, а их кровью окропили гонцов, «как подобало только тем, кто отправился в рискованное путешествие, кто видел богов и говорил с ними». Император послал в Ксикаланго воинов с индюшками, яйцами, бататом, фруктами, а заодно и с пленными на тот случай, если боги пожелают испить крови. «Все это Монтесума сделал потому, что принимал их за богов, видел в них богов и поклонялся им как богам. Их звали и нарекали именами богов, спустившихся с небес, или, на языке науатль, теотль», – повествовал «Кодекс». Когда ацтеки предложили испанцам отведать спрыснутой человеческой кровью тортильи, помимо желания спародировав обряд причастия, новых божеств попросту стошнило.

Оставив порт позади, испанцы по долине Анауак двинулись в глубь территории. «При виде этих странных людей, теперь столь широко известных, при виде их облачения, оружия и лошадей многие раскрывали от изумления рты и говорили: “Это боги!”» (6) – вспоминал личный секретарь Кортеса Франсиско Лопес де Гомара. Первый помощник капитана Педро де Альварадо вскорости проявил себя самым кровожадным и жестоким из всех. Этого белого конкистадора нарекли именем солнечного бога Тонатиу, что в переводе с языка науатль означает «Тот, кто выходит сияющим». Через некоторое время Альварадо отправился на озеро Атитлан, где принял облик древнего бога майя Мама. В своей работе «История Индий Новой Испании» монах-доминиканец Диего Дуран писал, что Монтесума попросил одного из художников изобразить облик этих странных богов, двигавшихся на столицу, в качестве основы взяв описания, приведенные гонцами. Не очень веря, что это действительно Кетцалькоатль и Тонатиу, император обратился к подданным с просьбой найти доставшиеся от предков рисунки богов, способные объяснить, кто они, собственно, такие. В ответ один принес ему портрет одноглазого великана, другой изображение людей с рыбьими хвостами (7), третьи показали наброски полулюдей-полузмей. Но на тайну того, кем были эти нагрянувшие к ним чужаки, свет никто так и не пролил.

Выйдя к Теночтитлану, испанцы никак не могли понять, что предстало их взорам – явь или сон. Вид лежавших в долине островных городов, построенных прямо на озере, с их башнями, вздымавшимися из воды монументами, дворцами и садами с невообразимыми растениями, соединенными мостами, со скользящими по каналам каноэ будто явился из какой-то сказки. «Кодекс» описывает, как Эрнан Кортес встретился лицом к лицу с Монтесумой, который вышел к нему на дамбу в окружении вождей и знати. «Повелитель, это не наваждение и не сон (8); я собственными глазами вижу твое лицо, – будто в трансе провозгласил император и почтительно распростерся у его ног. – С некоторых пор мое сердце взирает в ту сторону, с которой вы явились, вынырнув из тумана и облаков, с места, скрытого от всех», – произнес он, возлагая на Кортеса гирлянду. «Ты пришел восседать на троне, который я для тебя какое-то время хранил, – продолжал император. – Это твой дом и твои дворцы; возьми их и найди в них отдохновение». Конкистадор Берналь Диас дель Кастильо сообщал, что индейцы отвели испанцев в хранилище храмовых статуй (9), полагая, что богам надо жить вместе с себе подобными. Обнаружив, что внутренние покои выделенного им жилища набиты золотом, испанцы пришли в восторг. Согласно истории, изложенной, как всегда, агрессорами, буквально через несколько дней Кортес заковал Монтесуму в кандалы. Удерживая императора под домашним арестом, капитан укрепил свою власть над покоренным царством.

* * *

В средневековой церкви троп представлял собой периодически повторяющийся стих, предназначенный для украшения литургических песнопений. Он выражал божественное начало, с каждым повторением все больше набиравшее силу. Через тринадцать лет после того, как Кортеса приняли за Кетцалькоатля, Франсиско Писарро, еще одного испанского конкистадора, инки перепутали со своим собственным бородатым богом, который в свое время тоже исчез (10). Эту историю в своем «Повествовании о происхождении и правлении инков» поведал летописец XVI века Хуан де Бетансос. Там говорилось, что из озера Титикака восстало белое бородатое божество, сотворившее землю, небо и людей, хотя первые из них состояли не из плоти и крови, а из камня. Они положили начало будущим племенам, вышедшим из пещер и рек, причем бог предсказал их судьбу, а сам прошел по морю и исчез.

В своей «Истории инков» испанский мореплаватель Педро Сармьенто де Гамбоа рассказывал, что благодаря умению бога ходить по воде его называли Виракочей, что переводится как «морская пена» (11) или «беловатый налет на поверхности озера». Это божество разослало во все стороны младших виракоч, повелев им обратиться к камням с призывом явиться на их зов, чтобы в назначенный час обратиться в плоть и таким образом населить землю. «Эти варвары напридумывали сказок о сотворении их мира, а теперь верят в них и излагают с таким видом, будто все происходило у них на глазах», – заключал Сармьенто. По словам Бетансоса, «мы могли бы рассказать гораздо больше о том, что поведали нам о Виракоче индейцы, но я не стал этого делать, дабы не впасть в многословие, немыслимое идолопоклонничество и жестокость».

Когда Франсиско Писарро со своими моряками сошел на берег, наблюдавшие за ними издали туземцы решили, что они вышли из моря. Бетансос утверждал, что весть о возвращении творца Виракочи гонцы принесли правителю инков Атауальпе, описав внешность испанцев, их белую кожу и бороды, да еще добавив, что они разъезжали верхом на огромных овцах. В довершение всего им было дано убивать на расстоянии. Правитель, на тот момент погрязший в войне за наследство со своим братом по отцу Уаскаром, страшно испугался и подумал было бежать в лес, однако советники убедили его выслать посольство выяснить, как настроены к нему боги – доброжелательно или враждебно. Вновь обретя смелость, правитель выразил «радость по поводу того, что на его веку, да еще в такой час в их край явились боги». После чего отправил гонца встретиться с божествами из морской пены и немного за ними понаблюдать. Через некоторое время этот эмиссар сообщил, что поначалу действительно принял чужеземца за Виракочу, но потом вдруг понял, что бог совершенно незнаком с окрестными краями. Как заметил гонец, эти существа, вместо того чтобы создавать по пути следования реки и родники, возили с собой воду в бурдюках. Воровали женщин, золото и серебро, чтобы прокормить своих овец, а мужчин-инков обращали в рабство. Придя к выводу, что они никакие не боги, а дикие грабители, он предложил сжечь их во сне.

По-прежнему отказываясь верить, что конкистадор не Виракоча, Атауальпа приказал гонцу пригласить бога на встречу с глазу на глаз. В ответ Писарро вышел к лагерю инков, затерянному в Кахамаркских горах, и вскоре захватил правителя инков, приведя его противников в совершеннейший восторг. По словам Бетансоса, противоборствующая ему группировка увидела в этом божественное вмешательство в войну за наследство, случившееся в тот самый момент, когда все, казалось, было потеряно. Создавалось впечатление, будто боги возвратились восстановить в Андах исконный порядок и вернуть на трон законного правителя Уаскара. По рассказам конкистадора Педро Сьесы де Леона, когда трое испанцев отправились в Куско собрать за правителя выкуп, по дороге им поклонялись, как богам (12).

По прибытии в город Уаскар со своими людьми встретил их радостными празднествами и жестами почитания, выделив каждому из них по девственнице из Храма Солнца, писал Сьеса де Леон. «Индейцы полагали, что в них сокрыто некое божество. Христиане изумлялись, видя в индейцах столько ума». Как и в случае с Кортесом, эти конкистадоры тоже совсем скоро обесчестили себя, взявшись насиловать жриц и срывать со стен храмов золото. Но если их мнимая святость быстро растаяла как дым, рассказы о ней оказались более живучими и получили широкое распространение. Принадлежавшие перу конкистадоров тексты, особенно за подписью Бетансоса, разлетелись по всей Европе, превратились в общественном сознании в подлинные отчеты об экспедициях и пережили множество переизданий. Причем в каждом новом пересказе миф пух и раздувался. Божественность часто питается повторяемостью тропов.

* * *

Тем, что в первородном грехе обвиняют именно женщину, никого не удивишь. Зачастую можно услышать, что рабыня Малинче, которую Кортес взял с собой в качестве сожительницы и переводчицы, стала первой, кто назвал испанцев богами. К тому же она, как и положено мексиканской Еве, стала матерью первого метиса. Обычно человека в Анауаке нарекали по названию родных краев или в зависимости от рода его занятий в обществе. Но этих чужеземцев вынесло на берег непонятно откуда, из какого-то неизведанного мира, а преследуемые ими цели скрывались за пеленой тумана. Этой рабыне, которую одни считали героиней, а другие предательницей, следовало подобрать для непостижимых пришельцев какое-то название, но какое именно, оставалось непонятным. Малинче переводила с языка науатль на майя (13), после чего некий испанец, прожив несколько лет на полуострове Юкатан, переводил уже с языка майя на испанский. По словам монаха Диего Дурана, во время одного из первых переводов она обратилась к индейцам и сказала: «Эти теотли говорят, что поцелуют вам руки и поедят». «Теотли» после двойного перевода с языка науатль на майя, а потом на испанский превратилось в dios, что означает «боги», хотя изначально термин использовался для обозначения чужеземцев.

Теотль (14) стал Богом, несмотря на то что это слово изначально не несло в себе того смысла, который в него вкладывали христиане, и больше означало многосторонний принцип божественного начала, ответственного за космос во всем его хаосе и порядке. Начало это могло проявить себя в чем угодно: от идолов до образов и самозваных богов в облике человека, порой предназначенных для жертвы. Теотль мог быть богиней, колдуньей, жрецом и любым другим персонажем, обладавшим властью и внушавшим почтение. В сочетании с другими словами оно служило им определением, означая в этом случае «изящный, причудливый, могущественный, большой». Монах-францисканец Торибио де Бенавенте, также известный как Мотолинья, писал, что аборигены несколько лет поклонялись испанцам, считая их теотлями, «пока монахи не дали индейцам понять, что Господь только один». Оборванный Мотолинья (15) стал одним из двенадцати первых миссионеров, которые в 1524 году отплыли из Испании в новую колонию, а по прибытии соорудили там из подручных средств залы для занятий. Дабы перевести христианские концепции на язык науатль, братья для обозначения воспользовались словом «теотль», а потом приложили массу усилий с целью переформатирования вызываемых им священных ассоциаций. Если науа считали божество многогранным, общим и пересекающимся с человечеством, то братья стремились поменять эту концепцию, предложив вместо нее противопоставление Бога и человека. В их трактовке Бог был един, всеведущ, всемогущ и при этом обязательно мужчина; и, хотя Его воля могла проявляться повсюду, каким-то непонятным образом Он пребывал за рамками подлунного мира. Будучи единым, Он в то же время состоял из трех ипостасей – последнюю концепцию братья объясняли на языке науатль с особым трудом.

По целому ряду данных, еще один переводчик-раб по имени Фелипилло (16) стал первым представителем народа кечуа, увидевшим в испанцах виракоч, то есть духов из морской пены, – для загадочных, прибывших по морю существ данный термин отнюдь не выглядел неуместным. В нарративах летописцев начала испанского завоевания Америки, таких как Бетансос и иезуитский миссионер Хосе де Акоста, – утверждавших, что Виракоча был первой движущей силой инков, белым бородатым богом, сотворившим из глины по образу и подобию своему человечество, – это слово приобрело весьма специфичный характер. Название стало столь прочно ассоциироваться с новой религией, завезенной конкистадорами, что в первом словаре языка кечуа, появившемся на свет в 1560 году, термин «виракоча» переводился как «христианин». А потом стал использоваться для обозначения «белых» или обладателей привилегированного статуса. Но изначально им называли не единого всемогущего Бога или тех, кто ему поклонялся, но множественную категорию первородных, древних существ, основателей городов и сел во всем регионе Анд. Подобно слову теотль, виракоча стал вместилищем собственного монотеизма европейцев; вместе они выступили в роли двух названий бога, сотворенного по их образу и подобию. Для представителей народа таино, первыми увидевших Колумба, слово турей, использовавшееся для описания чего-нибудь «с небес», изначально означало лишь нечто необычное, экзотичное или ценное. А для других, столкнувшихся с европейскими первопроходцами, высадившимися на их берега, фраза «спустились с неба» (17) применялась всего лишь для выражения того, что нельзя было ни понять, ни объяснить.

И что это было? Метафора? Ошибка перевода? Какую опасность таит в себе слово, которым называют то, что несет в себе совершенно иной смысл? Первые монахи в Новой Испании, присланные далеким королевством в разгар инквизиции, преследования ереси и охоты на ведьм, не стали бы умышленно выдавать испанцев за богов. Но, увидев ошибку, они ухватились за нее и использовали как доказательство того, что их прибытие в Новый Свет было предначертано Провидением. Как писал потом историк Жак Лафей, христианские миссионеры, оправившись от горьких поражений Крестовых походов, приехали в Америку, «чтобы построить Новый Иерусалим (18) в качестве антипода Старого». По мнению брата Мотолиньи, творившего свои опусы в 1530-х годах, акт ошибочного апофеоза свидетельствовал о том, что индейцы предвидели появление эмиссаров Христа. В этом и заключался план Бога, зримый в Его предзнаменованиях: комете, султане огня, странной птице. Тот факт, что туземцы, жившие в состоянии первобытного невежества, по ошибке принимали христиан за богов, говорил о предопределенности и законности их обращения в христианство. Братья высказывали предположение, что индейцы хоть и руководствовались ложными представлениями, но в том, что испанцы обладают привилегированным доступом к Богу, все же не ошибались.

«Это стало повторением истории святого Павла (19), которого укусила гадюка», – писал в 1590 году Хосе де Акоста в своем труде, напоминая, как язычники чествовали живого и невредимого апостола в качестве бога. Автор размышлял, что инки, наделяя Писарро божественным началом, отчасти были правы. Сторонники Уаскара умоляли Виракочу избавить их от тирании правителя Атауальпы и поэтому, узрев в испанцах ответ на их мольбы, назвали их виракочами. При этом ничуть не ошиблись, потому как «в своем великодушном предначертании Божественное Провидение» и в самом деле послало испанцев, чтобы их спасти. Разделив аборигенов войной, бог обеспечил «величайшее уважение, с которым те относились к христианам как к посланцам небес», – писал Акоста. «Завоевывая земли индейцев, мы еще отменнее завоюем для рая их души», – заключал сей иезуит. В своих летописях братья стремились выставлять свои усилия по распространению христианства оправданными и неизбежными. Их труды отсылались обратно в Испанию и ненасытно поглощались Старым Светом, жадным до новостей с континентов, не нанесенных ни на одну карту, которые так пленяли его воображение. Подобно песнопению, этот троп тоже звучал эхом и шагал по свету.

Скорее всего, на первых порах туземцы действительно называли испанцев словами теотль и виракоча – после переформатирования означавшими Бога, но, кроме этого, в данных нарративах мало о чем можно говорить с полной уверенностью. Повествований о завоевании из первых рук не сохранилось, потому как летопись коренного народа науа, запечатленная в виде пиктографического письма, в значительной степени была уничтожена огнем в ходе последующих беспощадных испанских рейдов. Вот эту-то тишину и нарушили любители мифотворчества. Первые монахи основали в Тлателолько коллегиум Санта-Крус, преподавая в нем новому поколению ацтекских элит испанский и латынь, обучая писать на языке науатль с использованием римского алфавита. С помощью студентов братья наряду с многими постаревшими к тому времени конкистадорами стали сочинять истории завоевания края и его прошлого до того, как туда явились испанцы. Одним из первых в 1552 году был опубликован труд «Всеобщая история Индий», написанный испанским секретарем Кортеса Франсиско Лопесом де Гомарой. Проблема лишь в том, что Гомара, верный раб Кортеса, всецело пребывавший под его влиянием, сам никогда не был в Америке. Берналь Диас дель Кастильо (20), к тому времени уже в возрасте, написал свою собственную книгу, опровергая в ней допущенные Гомарой ошибки. Впрочем, дель Кастильо и сам вполне мог там не бывать, ведь в официальных списках конкистадоров, хранящихся в архивах Испании, его имя не значится.

Единственным источником, датируемым эпохой завоевания и написанным человеком, который точно там был, являются письма самого Кортеса (21) королю Карлу V. В них мореплаватель описывает свои впечатления от Мексики, поход в Теночтитлан и встречу с Монтесумой на дамбе. Но его свидетельства пестрят противоречиями и явным вымыслом, словно автор приводил их в целях самозащиты. Капитан, давно заработавший себе сомнительную репутацию, отплыл с Кубы без разрешения правительства, и корона никогда не уполномочивала его выступать в роли ее посланника. В оправдание своих действий он должен был придать своей самовольной миссии видимость оглушительного успеха. Пересказывая речь Монтесумы, Кортесу следовало доказать, что император уступил Испании свои территории по собственному почину, ведь по закону европейское государство могло аннексировать чужие земли только в двух случаях: если их передавали добровольно либо в результате объявленной по всем правилам войны. По словам Кортеса, Монтесума сказал ему:

Из письменных источников, оставшихся нам в наследство от предков, мы давно знали, что ни я, ни любой другой житель этой земли не родились здесь, а прибыли из далеких краев; как знали и то, что сюда нас привел вождь, вассалами которого мы все были. Привел, а сам вернулся домой… Но при этом всегда говорил, что его потомки придут и завоюют эту землю, чтобы сделать нас своими вассалами. И поскольку вы, по вашим словам, прибыли с той стороны света, где восходит солнце, да еще рассказываете нам о великом повелителе или короле, который вас сюда прислал, мы ничуть не сомневаемся и верим, что это и есть наш подлинный повелитель, особенно когда вы утверждаете, что ему с некоторых пор о нас уже известно. Так что будьте покойны – мы покоримся вам и будем почитать как нашего повелителя вместо великого суверена, о котором вы говорите.

На языке, вдохновленном вассальными ритуалами Средневековой Европы, сводом законов Кастилии и аристотелевой доктриной, в соответствии с которой некоторые представители рода человеческого рабы по своей натуре, это явно означало, что император ацтеков уступил Кортесу свой трон по собственной воле. Свидетельств, позволяющих подтвердить или опровергнуть это сообщение, в природе не существует, потому как в основе всех более поздних работ лежало это самое письмо, обнародованное вскоре после того, как его получили в Испании. О своей предполагаемой божественности, как и о том, что его по ошибке приняли за Кетцалькоатля, Кортес ничего не говорит. Король Карл V вряд ли был бы рад узнать, что его норовистому подданному поклонялись как богу. Но сей конкистадор первым сообщил об ацтекском пророчестве, предрекающем возвращение правителя, в котором Карлу V точно нет места. Поэтому император ацтеков, как и положено, признает вернувшегося повелителя не в заносчивом капитане, который стоит перед ним, а в далеком, незримом короле. Вот каким образом Кортес объяснил невероятную смену настроения Монтесумы и его согласие сдаться, хотя ученые мужи впоследствии не раз ставили этот факт под сомнение. Где Кортес раздобыл историю о возвращении короля, до конца неясно, хотя в Европе эпохи Ренессанса былые суверены, такие как Артур, Барбаросса или Карл Великий, всегда обещали вот-вот вернуться.

История стала обретать очертания раздвоенного языка. В 1545 году брат Бернардино де Саагун взялся сочинять летопись всего, что имело отношение к новому народу, среди которого ему довелось оказаться, – от созвездий до методов возделывания земли, богов и кусающихся насекомых (22). Дабы собрать практические знания о местной жизни, пока они не покрылись пеленой забвения, он призвал на помощь своих лучших учеников из коллегиума в Тлателолько, молодых представителей мексиканской знати, великолепно владевших испанским и латынью, а также умевшим писать на языке науатль. За два десятилетия они сочинили так называемый «Флорентийский кодекс» – двенадцатитомный иллюстрированный исторический труд, по всей вероятности ставший авторитетным источником сведений для всех, кто в последующие столетия изучал историю Мексики. «Кодекс» сохранил для нас один из вариантов вымышленного прошлого, созданного воображением в момент его написания.

В нем говорилось о предзнаменованиях, предупреждавших о прибытии в Мексику испанцев. Но все эти знаки – невероятные чудеса, необычные небесные явления и зловещие птицы (23) в роли предвестников беды – почти в точности напоминали те, которыми изобиловали некоторые греческие и латинские тома, стоявшие на полках небольшой библиотеки Тлателолько. О комете, разделяющейся на несколько частей во время движения по небу, равно как и о странных сполохах молний, не сопровождающихся громом, можно прочесть у Лукана. У Плутарха перед смертью Цезаря что-нибудь тоже произвольно окутывается пламенем. О султане огня в небе писал Иосиф Флавий – у него он взвивается над Иерусалимом, провозвещая уничтожение города. Он же рассказывал и о вооруженных всадниках, галопом мчавших по облакам, и о голосе, завывавшем на улицах: «Мы здесь живем».

В это пророчество закрался оперенный змей, хотя как и когда – доподлинно не известно. Кетцалькоатль действительно был бог древний, но особой популярностью в Теночтитлане не пользовался. По данным археологов, поклоняться ему стали примерно в 400 году до нашей эры. Среди древних руин этого змея можно узнать по спиральному, геометрически правильному телу, короне из перьев, когтям и широкой улыбке. Во «Флорентийском кодексе», с одной стороны, говорится, что Кортеса приняли именно за этого бога, но у описанной в нем истории тут же появляется боковое ответвление, когда она начинает утверждать, что конкистадора спутали с персонажем по имени Топильцин, то есть «принцем» Кетцалькоатлем (24) – простым смертным, которого вознесли на небо в ипостаси этого бога. В отголоске пророчества, приписываемого Кортесом Монтесуме, в соответствии с легендой Топильцин Кетцалькоатль правил великим городом Толланом, а потом исчез, пообещав в один прекрасный день вернуться. Бартоломе де лас Касас описывал его высоким, белым, похожим на Христа мужчиной с большими глазами, высоким лбом, развевающимися черными волосами и идеально круглой бородой. Для монаха Диего Дурана этот «Папа Топильцин» был священным персонажем, избегавшим насилия, искупавшим грехи, возводившим алтари и учившим других молиться. Другие францисканцы писали о том, сколь безукоризненных он придерживался концепций и как пережил Великий потоп. Что бы ни представлял собой раньше Кетцалькоатль, появление испанцев его навсегда изменило. «Когда я спросил еще одного индейского старика об исчезновении Кетцалькоатля, – вспоминал Дуран, – он стал пересказывать мне содержание четырнадцатой главы Исхода… Больше вопросов ему я задавать не стал».

Представления о Топильцине Кетцалькоатле как о христианском апостоле раннего периода давали ответ на вопрос, чрезвычайно волновавший братьев, когда они, созерцая миллионы некрещеных, понимали, какая их ждет работа. Почему Господь до сих пор позволял этим душам блуждать во тьме? Должно быть, какой-нибудь христианский святой и раньше бывал в Новом Свете – скорее всего, святой Фома, по легенде, в своих хождениях забиравшийся «аж за Ганг». «Нет языка и нет наречия, где не слышался бы голос их, – провозглашает псалом 19. – По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их». В поисках доказательств братья стали повсюду выискивать кресты – в геометрии ацтекского искусства, в мантии Кетцалькоатля – хотя те больше символизировали собой четыре стороны света, потому как в одном из своих ликов он выступал богом ветра. Диего Дуран ссылался на репутацию «Папы Топильцина» как проповедника и на легенды о творимых им чудесах, по его мнению доказывающих, что он был не кто иной, как святой Фома, принесший через океан благую весь о Христе за много веков до прибытия Кортеса. Кетцалькоатль означает «оперенный змей», но это слово также может нести значение «бесценного близнеца». В то же время «близнецом» с арамейского переводится и Фома – ухватившись за это совпадение, монахи различных орденов в своих проповедях стали называть их братьями-близнецами во Христе.

Как писал в своем письме один из иезуитов, из Анауака апостол отправился в Анды. Живущие на озере Титикака индейцы рассказали ему, что в древности бородатый Фома в сопровождении двенадцати апостолов встречался с их предками и оставил после себя большой деревянный крест, казавшийся всем нерушимым (25). В 1561 году монахи августинского ордена сообщили, что обнаружили в Кольяо похожую на апостола статую, тоже в сандалиях и с тонзурой, которую местные жители считали Виракочей. По их словам, когда Виракоча попытался обратить крестьян в христианство, «они вышвырнули его со своей земли». Педро Сармьенто рассказывал, что, когда они попытались убить Виракочу, столкнув его со скалы, святой преклонил колени, воздел к небу руки и наслал с неба на землю огненный дождь, от которого та загорелась, как солома. Августинцы объясняли, что теперь появление христиан, ударившихся в мародерство и грабежи, индейцы считали местью за ту историю. Утверждали, что праведный Кетцалькоатль подобно Виракоче тоже отправился в изгнание по морской воде, потому что люди выбрали вместо него дьявола. Окажись это правдой, посещение тамошних краев христианским святым раннего периода полностью изменило бы условия завоевания: изначальными агрессорами стали бы индейцы, а христианам досталась бы роль истинных жертв. Раз индейцы по ошибке принимали Кортеса и Писарро за апостола, это служило доказательством того, что тот здесь когда-то действительно был и воспоминания о нем сохранились в глубинах коллективной памяти.

Все это могло быть всего лишь фантазией братьев, оказавшихся вдали от дома. Однако в вопросе об идентичности Кетцалькоатля – а в действительности Виракочи – на кону стояли права и защита (26), которые коренное население получило при новом режиме. Если на раннем этапе христианства к индейцам в самом деле являлся апостол, а они его отвергли, то их следовало считать падшим, испорченным народом идолопоклонников, обладающим примерно тем же статусом, что иудеи и мусульмане по Кастильскому закону. Если один раз индейцы уже пренебрегли Словом Божьим, то их успешное обращение в христианство вызывало большие сомнения. В глазах инквизиции даже евреи и мусульмане, перешедшие в католицизм несколько поколений назад и внешне придерживавшиеся этой веры, считались запятнанными и злобными. Но если никаких попыток обращения в христианство на его раннем этапе не было и в помине, это сразу переводило индейцев в категорию невинных жертв, которые, как язычники до прихода Христа, пребывали в состоянии чистого, данного от природы мышления. В этом случае они заслуживали уважения, потому что в полной изоляции от веры, которую им потом пришлось познать, силой единственно своего разума пришли к выводу о существовании Виракочи. Оценивая эти свидетельства, Саагун указывал на полное отсутствие в Новом Свете пшеницы, считая это доказательством отсутствия прежде попыток обращения в христианство. Представить мир без злаков, зерна которых считались самим телом Христа, не представлялось возможным.

Официальная позиция, занятая католической церковью и кастильской короной, сводилась к тому, что индейцы пребывали в состоянии естественной благодати. В 1493 году папа Александр VI издал буллу, устанавливавшую, что право аннексировать территории Нового Света зиждилось на обращении коренного населения в католическую веру. Индейцы были невинными неофитами – иначе и быть не могло, ведь если считать их такими же неисправимыми, как мусульмане или иудеи, то каким образом Испании оправдать колонизацию Нового Света? Корона взяла на себя роль покровителя-отца: с точки зрения права индейцев следовало считать младшими братьями, а принятые в 1542 году законы запрещали обращать их в рабов. Однако, несмотря на эту официальную позицию, многие испанцы продолжали видеть в коренных жителях Америки падший народ идолопоклонников, исповедовавших извращенную версию христианства. Ссылаясь на практики человеческих жертвоприношений и извечные обвинения в каннибализме, богослов Хуан де Сепульведа называл индейцев недолюдьми и утверждал, что они соотносятся с испанцами «как обезьяна с человеком» (27). По его словам, к ним надо было относиться как к последователям закоснелых религий, объявлять им по всем правилам войну и обращать в рабство. Конкистадор Гонсало Фернандес де Овьедо высказался на эту тему так: «Кто станет отрицать, что использовать против язычников порох – то же самое, что курить во славу Господа нашего ладан?»

По мнению евангелистов наподобие Саагуна, апостолы своим посещением континент не удостаивали, но вместо них туда явился другой земной скиталец – дьявол собственной персоной. Сей монах высказал предположение, что после прихода в Старый Свет христианства Сатана перекочевал в Новый. А раз так, то туземных богов следовало считать не плодом языческого воображения, а самыми настоящими демонами, подручными Сатаны, который и основал этот странный культ почитания. В своих миссионерских усилиях братья, по-видимому, вовсю бились над решением вопроса о том, как убить бога. Первый способ сводился к крещению: монахи говорили своим ученикам, что под святой водой демоны, приставшие к человеку, тут же тонут. Но одной воды для экзекуции было мало.

Миссионерам надо было дать новое определение термину теотль и трансформировать божественное начало в моральном смысле, чтобы подчеркнуть добро в его священном статусе и избавить от зла. Их задача заключалась в том, чтобы вскрыть сами слова языка и выхолостить из них все, что так или иначе могло относиться к Богу.

В 1530-х годах для обозначения демона или дьявола монахи выбрали мутное словцо, с помощью которого делили на категории туземных богов: тлакатеколотль, что в переводе с языка науату означает «человек-сова» (28). Изначально оно означало злобного, способного менять облик шамана, который по ночам превращался в рогатую сову – птицу загробного мира. Этот опасный полуночный колдун был известен своей способностью насылать болезни и смерть, но к теотлям, как выяснили монахи, его не относили. Отождествляя местных божеств с «существами, хоть и наделенными сверхчеловеческим могуществом, но по сути являвшимися людьми», как писала антрополог Луиза Беркхарт, братья надеялись с помощью названия лишить их святости. Под их непосредственным руководством сочинители из представителей народа науа стали то и дело использовать его в своих текстах, и с течением времени оно действительно прижилось. Старые боги превратились в сов.

Но кроме них испанским священникам надо было лишить божественного начала и еще кое-кого: самих себя (29). По словам брата Мотолиньи, индейцы продолжали называть испанцев теотлями до тех пор, пока монахи не вывели их из этого заблуждения, рассказав, что Бог только один. Один из способов искоренить устаревшую концепцию сводился к крещению – после него многие индейцы «называли конкистадоров испанцами», – писал Мотолинья. Но «некоторые глупцы из числа самих испанцев восприняли это оскорблением, стали жаловаться, возмутились нашим поведением и заявили, что мы лишили их имени и статуса. Причем совершенно серьезно, забывая, что присвоили себе имя, принадлежащее одному только Богу». За этим их возмущением скрывалась глубокая тревога: если испанцы больше не боги, а индейцы теперь тоже христиане, такие же как они, то на каком основании и далее проводить различия между двумя народами? Если все принадлежат одному всеобщему братству Христа, как проповедовал святой Павел, то по какому праву испанцы могут эксплуатировать земли туземцев и их труд? В 1550 году в Вальядолиде на эту тему прошли всем известные дебаты, в ходе которых Бартоломе де лас Касас с вызовом спросил Хуана де Сепульведу о моральных правах и обязательствах по отношению к народам Нового Света. Если аборигены обращались в христианство и в силу этого их нельзя было превращать в рабов, каким образом поддерживать в хрупких новых колониях идею европейского превосходства? Образовавшуюся брешь должно было заполнить собой новое божественное начало.

* * *

В это же время в Новый Свет прибыли боги других оттенков. Историки то и дело опускают тот факт, что в испанском завоевании приняли участие и жители Западной Африки, похищенные и проданные в рабство. «Их нарекали именами богов, спустившихся с небес» – этот отрывок из “Флорентийского кодекса” всем хорошо известен. Но вот вторую часть предложения, способную многих поставить в затруднительное положение, цитируют редко: «а черных называли нечистыми богами» (30). В последовавший за испанским завоеванием век свыше двухсот тысяч африканцев смогли пережить плавание через Атлантику, чтобы тяжко трудиться, как правило, в качестве слуг в испанских домах. Население порабощенных африканцев вскоре превысило число конкистадоров, угрожая нарушить хрупкий баланс власти в колониях. По обе стороны Атлантики ширился миф о европейской божественности; легенды о том, как Кортеса принимали за Кетцалькоатля, а Писарро за Виракочу, приобрели широкую известность, с каждым новым пересказом искусно обрастая все новыми подробностями, до такой степени, что их стали включать в исторические труды и преподавать в школах. Тот факт, что Монтесума перепутал испанцев с богами, с лихвой объяснял, почему империя, насчитывавшая не один миллион жителей, так быстро пала в борьбе против горстки чужеземцев. Пошли гулять выдумки об ацтеках, якобы считавших лошадей божествами, корабли храмами, а ружья огнедышащими богами. Но любые упоминания о «нечистых богах», то есть о возведенных в ранг божеств африканских рабах, из истории начисто исчезли.

Через артерии инквизиции в Новый Свет выплеснулась идея чистоты крови, или limpieza de sangre (31). К концу XV века мусульман и евреев либо изгнали с Иберийского полуострова, либо насильно заставили обратиться в католицизм. Но многие традиционные христиане продолжали относиться к новообращенным с подозрением, обвиняя их в тайной приверженности старым верованиям и практикам, пятнающим и извращающим веру. Как вообще определить, искренним или мнимым было обращение? Как с уверенностью узнать, во что верит другой человек? Дабы исключить новых христиан из структур власти и привилегированных кругов, деятели испанской короны внедрили систему доступа к ним исключительно через родословную. Чтобы поступить в университет, стать членом гильдии или добиться церковного звания, человек должен был в обязательном порядке продемонстрировать limpieza de sangre, иными словами, доказать, что его кровь никоим образом не содержит в себе еврейских или мусульманских примесей. Опираясь на архивные записи и свидетельства соседей, инквизиторы подвергали генеалогию кандидата самому безжалостному разбору. Было решено, что, если в жилах человека течет хоть капля мусульманской или еврейской крови, он уже raza, то есть полукровка, при том что термин этот изначально использовался для помесей разных пород лошадей и собак. Чтобы Эдем Нового Света оставался незапятнанным и девственно чистым, в том случае, если испанцы надеялись получить к нему доступ, ему надо было доказать безукоризненность содержимого своих вен.

В Америке индейцев считали gentiles no infectados: невинными душами, не оскверненными сарацинской ересью. По заявлению одного из братьев, они были «податливым воском», народом, охотно и безо всякого труда принимавшим католическую веру, готовым с ее помощью полностью преобразиться. Считалось, что эти «дети короны», численность которых уже сильно сократилась из-за привезенных европейских болезней и войн, не должны быть испорчены слишком тесным контактом с испанцами или особенно с черными рабами. Порабощенных африканцев зачастую выставляли мусульманами (нередко так оно и было) либо закоснелым народом, который, сколько его ни учили основам католической веры, так и не смог ее принять. В то же время испанцы полагали, что им самим тоже не стоит слишком смешиваться с индейцами, утверждая, что к вырождению их европейского генетического запаса могут привести даже изменения климата и положения созвездий на небе. В итоге учредили две отдельные республики, каждая со своими деревнями и церквями – одна для индейцев, вторая для испанцев и рабов, трудившихся в их домах. В каждом из этих двух обществ преобладали разные обязанности и привилегии. Появилась правовая фикция, определявшая три типа крови, которые нельзя смешивать, – «чистая индейская», «белая испанская» и «черная», разделив Новую Испанию и превратив ее в государство апартеида.

Прошло совсем немного времени, и на горизонте новой колонии замаячил призрак смешения рас, угрожая самой структуре зарождающейся колонии. Она была очень хрупкой, потому что, как и остальные общества, тоже основывалась на вымысле. Первых детей, родившихся в греховных смешанных браках, подвергали остракизму и прогоняли, ведь в испанской модели обязательств и прав, принятых для каждой республики, им попросту не было места. Но когда число метисов значительно выросло, изгонять их всех уже не было смысла, а стоять на страже границ между различными расами стало значительно труднее. Испанцы, к тому времени оказавшиеся в меньшинстве, опасались, что индейцы и чернокожие труженики, объединившись вместе, смогут без труда их одолеть. С учетом демографических угроз для доступа во властные структуры и привилегированные круги, как и в Испании, теперь требовалось доказать чистоту крови. Чтобы получить образование или работу почище, индейцам приходилось наглядно демонстрировать свою «чистокровность». В Америке limpieza de sangre претерпела некоторые изменения, превратившись из теологической концепции чистоты крови, основанной на происхождении, в концепцию чисто биологическую, основанную на оттенке кожи. Расовый подход больше не прятался во тьме верований прадедов и дедов, а обрел зримые очертания для всех, кого научили его видеть.

Если в инквизиторской Испании проповедники обрушивались с яростными нападками на порчу крови со стороны иудеев и мусульман, то в колониях объектом поношения стал черный цвет кожи. В своей аудитории брат Алонсо де Молина говорил слушателям о грехе, призывая очиститься через исповедь от мотлилтики, мокацауаки, «вашей черноты, вашей грязи». В переводе с английского на язык науатль двадцать первая глава Откровения Иоанна Богослова звучала так: «Ничто черное, ничто грязное не попадет на небеса». Братья выяснили, что на языке науатль моральные ценности зачастую описывались в терминах гигиены и грязи; метла, или сальные растрепанные волосы, считалась убедительным символом справедливости или неправедности. В итоге они ухватились за туземные концепции чистоты и в своих проповедях стали выставлять грех в виде грязи, выделяя отдельно христианскую святость в ее белой, незапятнанной чистоте (32). Брат Хуан де ла Анунсиасьон, переведший на науатль целый ряд христианских агиографий, рассказал, как Бог, когда святого Антония одолели соблазны, показал ему дьявола в его истинном облике. Тот представлял собой се тлилтик пилтонтли, то есть «маленького чернокожего ребенка». Прихожанам, готовящимся к причастию, монах предложил читать молитву: «Я грязь, я земля, я ничего не стою. Как я мог дерзнуть тебя получить?.. Я очень грязен, я очень вонюч, я весь почернел от греха». За грехом в обязательном порядке должен следовать стыд. Для обозначения этого чувства братья взяли из языка науатль термин пинауицтли, изначально означающий «бранить, распекать», а также «робость, застенчивость». Саагун отмечал, что в естественном виде его можно было наблюдать в виде пинауицатля, или «стыдливой воды» – некоего подобия реки, которая останавливала свое течение, когда ее пересекали люди, будто робко сжимаясь под их взглядами.

К XVIII веку в Новой Испании вошел в моду новый стиль живописи по маслу, изображавший всевозможные комбинации человека с названиями, вдохновленными фауной (33). Эти полотна назывались каста, при том что само слово, как и «полукровка», изначально использовалось при выведении разных пород домашних животных, и представляли собой разбитые на несколько прямоугольников генеалогические портреты всех мыслимых типов семейств, одевшихся по такому случаю в лучшие праздничные одежды. Сначала на них шли белокожие испанцы, а потом остальные, принадлежавшие к целому сонму различных категорий, но все помеченные мано приета, то есть «черной рукой»: в том числе метисы, мулаты, мориско, койоты, волки и непонятная помесь под названием «я тебя не понимаю». Когда у белого и полубелого родителей рождался ребенок более темного цвета кожи, это называлось «возвратом назад»; дитя двух метисов называли tente en el aire, то есть «подвешенным в воздухе», потому как по отношению к белому цвету он не двигался ни взад, ни вперед. Эти картины говорили, что даже после многих поколений смешения рас чернота до конца так и не исчезла. В 1735 году некий наблюдатель отмечал напряженные отношения между «чистокровными индейцами» Новой Испании и всякими полукровками, попутно заявляя, что «очевидный раздор (34) и вражда между двумя этими группами суть не что иное, как Божественное провидение, ведь, обладая столь дурными наклонностями, в день, когда между ними исчезнут разногласия, они уничтожат испанцев, которые меньше их числом». Эти расхожие представления, этот расовый раскол, оберегаемый испанской властью, считались проявлением Божьей воли.

Расовые различия были неизбежны, санкционированы небом и в глазах европейской публики так же естественны, как факт того, что дикари правильно принимали белых за богов. Колумб спустился с небес, Кортес оброс чешуей и перьями, Писарро скользил по пенным морям. С каждым пересказом эти легенды выковывали нарратив, оправдывавший европейское доминирование. Раз уж апофеоз был ошибкой аборигенов, то европейцам следовало взять на себя за эту ошибку ответственность. Да к тому же еще и исправить ее, хотя она и переросла в убедительный миф, позволявший колонистам сохранять свое превосходство на фоне извечной хрупкости своей власти. Ведь способность бога взывать к бытию то, чего раньше не существовало, является основополагающей. Своим появлением новые божества принесли в Новый Свет современную расовую концепцию. Сотканная из плоти, крови и исключительности, так называемая раса – фикция, позволившая боготворить белых, – стала поистине вечной.

Господи, я тоже творю темных богов.

Каунти Каллен, «Наследие»

12. Краснеющий Адам

Об их наготе им сообщил сэр Фрэнсис Дрейк. Летом 1579 года, выполняя задачу совершить кругосветное плавание, этот английский исследователь высадился на северном побережье Калифорнии. Завидев его флот из пяти кораблей, местное племя ринулось вниз с холмов, вооружившись луками, стрелами, копьями и всем, что оказалось под рукой. А когда стали следить за англичанами, тут же застыли на месте, «как те, у кого от вида явления, никогда не виданного и не слыханного, помутился разум» (1), – рассказывал в своей работе «Мир, вокруг которого совершил кругосветное плавание сэр Фрэнсис Дрейк» его племянник, по большей части опиравшийся при ее создании на дневники корабельного капеллана Фрэнсиса Флетчера. «Их миссия, – вспоминал Флетчер, – состояла не столько в том, чтобы сражаться с нами, как с простыми смертными, сколько поклоняться нам как богам, с покорностью и трепеща от страха». Англичане дали этим безгреховным туземцам рубашки, льняную ткань, а заодно и совет: «Мы были не боги, но люди, и это понадобилось нам, чтобы прикрыть собственный срам». Потом, дабы еще больше доказать свою человеческую природу, мореплаватели в присутствии очарованных аборигенов хорошо выпили и плотно поели, но особого успеха опять не добились. «Ничто не могло убедить их изменить мнение, которое они составили о нас как о богах», – рассказывал Флетчер, хотя ни он, ни капитан не понимали ни слова из языка племени мивоков.

«Им присуща вольная, покорная, преданная натура, лишенная предательства или коварства», – писал племянник Дрейка. Мивоки щедро одарили гостей подарками, перьями, колчанами для стрел из шкур молодых оленей, нарядными головными уборами и шкурами животных. «Они вышли вперед с различными подношениями к вновь обретенным богам, пали пред ними ниц в смиренном благоговении и бросились царапать лица (2) и грудь в приступе дикого желания выразить дух самопожертвования», – писал в 1918-м Уильям Чарльз Генри Вуд в своей популярной книге «Морские псы королевы Елизаветы». «Будучи поголовно протестантами, Дрейк и его люди пришли в ужас, когда их, насколько они поняли, превратили в идолов. Поэтому они преклонили колени, произнесли вслух молитву, вздымая к небу руки и глаза, таким образом надеясь показать дикарям, где обитает истинный Бог». Дрейк прочел отрывок из Библии, его команда спела несколько псалмов, а индейцы, как сообщалось, при каждой паузе восклицали: «Ох!»

В дополнение к дарам мивоки поведали англичанам о своих недугах – «старых болячках, растянутых связках, затянувшихся повреждениях и запущенных язвах», а также о «ранах, полученных совсем недавно», – веруя, что новые боги смогут их излечить. «В самой прискорбной манере, – писал Флетчер, – они взывали о помощи и делали нам знаки, давая понять, что стоит нам узнать об их бедах или коснуться пораженных мест, как все тут же придет в норму». Мивоки столпились вокруг Дрейка, дожидаясь, когда он одним касанием руки их исцелит. Сделать это мог бы любой доктор пантеона: они «надеялись выздороветь, вдохнув божественного дыхания любого из английских богов», – писал Вуд. Если верить Флетчеру, англичане действительно попытались помочь, прибегнув к помощи примочек, пластырей и мазей, но ограничились лишь «традиционными средствами», чтобы у индейцев не сложилось ложное представление об их способностях.

На вторую неделю пребывания англичан на берегу к ним явился с визитом вождь мивоков. Сей местный правитель велел капитану сесть и произнес несколько речей, «точнее, насколько мы поняли, высказал ряд просьб», – продолжал Флетчер, хотя моряки по-прежнему не могли постичь их язык. «С величайшим почтением и распевая радостную песнь» вождь водрузил на голову Дрейка корону и нарек новым именем «Иох». После чего взмолился перед английским капитаном «взять в свои руки провинцию и царство, стать их повелителем и покровителем, знаками давая понять, что они откажутся от титулов и прав на них и станут их вассалами вместе со своими потомками». Как до этого Монтесума, вождь мивоков тоже каким-то образом изучил язык феодального вассальства и невольно подтвердил доктрину Аристотеля о том, что некоторые от природы рождены рабами. Оценив это щедрое предложение, Дрейк решил «его лучше не отвергать (3), не зная, какая выгода и слава могут быть от этого нашей стране». За его согласием последовал апофеоз: Дрейк согласился принять корону мивоков от имени королевы Елизаветы. А когда вождь отрекся от трона, индейцы «с триумфом бросились петь и танцевать», ведь «великий и главный Бог теперь стал их божеством, их повелителем, их покровителем».

В самый разгар празднеств, от которых капитан с его командой чувствовали себя очень неуютно, «Дрейк успокаивал свои протестантские угрызения совести мыслью о том, что Бог допустил случившееся с некой благой целью», – писал Вуд. Если верить его племяннику, Дрейк разрешил поклоняться ему, единственно желая, чтобы столь «любящий, смиренный народ» в конце концов познал благочестие истинного Всемогущего Бога и выразил Ему свою покорность. Краткосрочное обоготворение представляло собой тяжкую обязанность, которую следовало взять на себя этому английскому мореплавателю, временное, фиктивное, но при этом жизненно необходимое решение, позволяющее перенести любовь и привязанность с неправильного на истинный объект. «Мы в душе стонали, видя, какой властью раньше обладал Сатана, обольщая души, такие невинные, но доходившие до безумия в своем поклонении идолам». Англичане пытались их отучать: когда мивоки тянулись к ним агрессивными жестами поклонения или в знак поклонения махали руками, британцы их решительно осаждали, «энергично отдергивая собственные руки от всего этого безумия». А аборигенам при этом показывали руками на небо, дабы воззвать «к истинному Богу, которому им надо служить». Но все их попытки направить религиозный пыл мивоков в нужное русло успеха не принесли, потому как стоило англичанам отпустить руки, как индейцы тут же напористо тянули их к своей земной цели. Когда же объект их поклонения уходил в шатер, аборигены и дальше «с яростным неистовством искали» своего Дрейка.

Когда пять недель спустя англичанам пришло время отправляться в своем путешествии дальше, Дрейк установил деревянный столб, чтобы все, кто прибудет сюда после него, – в особенности испанцы, – знали, что данная территория принадлежит английской короне. А потом прибил к нему монету с профилем ее величества и медную табличку с высеченной на ней надписью «Король и народ по собственной воле вверили всю провинцию и их королевство в руки Ее Величества». Этот край, ставший первой английской колонией в Америке, он нарек Новым Альбионом. «Узнав о скором отплытии англичан, мивоки были безутешны», – писал Флетчер. Одолеваемые печалью, индейцы посчитали себя «изгоями, которых собрались бросить их боги», и разразились слезами. «Последним англичане увидели, как на холме вокруг жертвенного костра собралось целое племя, умолявшее богов вернуть обратно на землю рай», – говорится в «Морских псах королевы Елизаветы». На одной из карт Нового Альбиона, датированной 1595 годом, содержится такая латинская надпись: «Разрывая тела молодых козлят на части и неоднократно осуществляя на вершинах гор другие жертвоприношения, обитатели Нового Альбиона оплакивали потерю Дрейка, к тому времени коронованного уже дважды».

В 1596 году Дрейк умер на рейде в виду побережья Панамы и нашел последнее упокоение в море в свинцовом гробу. В том же году его увековечил в своей поэме длиной с целую книгу двадцатилетний оксфордский студент Чарльз Фитц-Джеффри. Размахнувшись на сотню с лишним страниц, увлеченный его личностью Фитц-Джеффри (4) породил языческий панегирик, в своем мистицизме способный потягаться с культом поклонения мивоков: Будь благочестив к прославленному Дрейку. / И причисли его к сонму святых. / Пусть будет он богом моря вместо Нептуна. Вскорости пошла гулять легенда, что, если Англии когда-либо понадобится спаситель, способный прийти ей на помощь, достаточно будет лишь ударить в барабан, который Дрейк постоянно брал с собой в путешествия, и мореплаватель воскреснет, восстав из своей могилы на океанском дне, где бы она ни находилась.

Могила? Да нет, не могила, а пенные волны Нептуна!

Волны? Да нет, не волны, а перекатывающиеся валы моря!

Море? Да нет, не море, а священная гробница его чести!

Гробница? Да нет, не гробница, а вечное упокоение его праха!

Праха? Да нет, не праха, а останков, которые не могут прийтись по душе!

Как ни назови захоронение, где лежит достопочтенный Дрейк,

В этом святилище погребено божество.

…И впредь больше не поклоняйтесь вашей

Карпатской королеве, как Венере,

А приносите жертвы героическому Дрейку,

Во искупление былых грехов,

Воздвигайте статуи повсюду,

Где ступала его нога,

Сделайте Дрейка своим святым,

Пусть храм станет ему надгробием,

Станьте сами в нем священниками

И принесите в жертву свой стих.

Дрейк был «драконом Англии, его подлинной горлицей, – писал Фитц-Джеффри, – оперенным змеем, от которого в страхе бежал злейший враг в лице Испании». От одного присутствия этого английского моряка даже испанские реки и те в панике выходили из берегов либо спешно мелели от стыда:

Эбро, река в Кантабрии,

С истоком у Юлиобриги,

То и дело желая уйти обратно в землю,

Трижды пряталась, и тогда ее нельзя было найти,

И трижды выходила из берегов, затопляя все вокруг,

Услышав о прибытии победоносного Дрейка,

Бедная, трусливая река не знала,

Куда направить свои воды.

* * *

Моряки взяли курс на «женский сосок». В 1595 году европейские мореплаватели вернулись в район, который Колумб считал потерянным раем, – выступ на поверхности земли в виде груди неподалеку от нынешней Венесуэлы. Двигаясь по лабиринту рек бассейна Ориноко, сэр Уолтер Рэли наблюдал на своем пути армадилл, игуан, птиц всевозможных окрасок и людей с разрисованными лицами, живших в домах на сваях. Пытаясь выйти к сказочному Эльдорадо, Рэли обнаружил, что их там уже опередили испанские боги. В 1596 году в своем труде под названием «Открытие огромной, богатой и прекрасной Гвианской империи» (5) он писал, что с ними не желал говорить ни один туземец, потому что испанцы, успевшие там побывать, «убедили всех, что мы каннибалы, пожирающие себе подобных». Английские исследователи щедро одарили настороженных аборигенов мясом, отнюдь не человечиной, и преподнесли много чего «редкого и странного, – сообщал Рэли, – после чего те начали понимать, что испанцы их обманули, преследуя свои собственные цели». Когда англичане завоевали их доверие, индейцы поведали им великое множество историй о кастильской жестокости, в которой особо отличился Антонио де Беррио – исследователь, которого Рэли, искавший золото, считал своим главным конкурентом на этом поприще. Они рассказали, как Беррио обращал старых индейских вождей с Ориноко в рабов, заковывал их в кандалы, «жарил на огне бекон и лил с него на их нагие тела раскаленное масло, равно как и подвергал другим пыткам». Они горестно сокрушались, описывая, как испанцы насиловали их жен и дочерей. По утверждениям Рэли, праведные англичане были полны решимости отмежеваться от всех этих злодейств и пальцем не трогать местных женщин, хотя многие из них, «совсем юные и привлекательные… бесхитростно расхаживали среди нас совершенно нагие», причем безо всякого стыда.

Два противоборствующих божества, испанское и английское, сражались за власть в Новом Свете. Стараясь привлечь индейцев на сторону английской короны, Рэли поведал им о совершенно ином божестве – Астрее, Глориане (6), Непорочной королеве. Ее можно было увидеть в луне и в созвездии Девы, она была самим воплощением мира и добродетели, и, как предсказывал в своей четвертой эклоге Вергилий, Iam redit et virgo, redeunt Saturnia regna («Дева грядет к нам опять, грядет Сатурново царство»). Иными словами, возвращение непорочной девы возвещало о наступлении нового золотого века. Благодаря королеве Елизавете, принесшей с собой справедливость и добродетель, давно изгнанные с земли, пророчество действительно сбылось. Священней остальных в своей добродетели. / Богоподобна в величественном могуществе, – восхвалял ее в своей «Королеве фей» Эдмунд Спенсер. У нее было два тела, одно данное от природы, второе политическое. Елизавета представляла собой квинтэссенцию мечты Данте о священной империи, единого суверена, правившего как церковью, так и государством. Поэт воспевал ее кометой в глазу Испании (7); а когда Англию явилась завоевать Великая армада, она потопила до единого все их корабли. В 1590-х годах сей бессмертный феникс был уже в годах, но все еще «блистателен, все так же божественен, все так же неповторим», – писал Томас Деккер. В свое время Елизавета заперла Рэли в Тауэре, за то что он женился на одной из ее фрейлин, но этого факта первооткрыватель не упоминал. В своем «Открытии» Рэли описывал свой разговор через переводчика с аборигенами одного племени, в ходе которого представил Елизавету великим вождем Севера, на местном наречии касиком, а также «непорочной девой», во власти которой было столько же вождей, сколько на земле деревьев. Будучи злейшим врагом кастильской тирании, она уже освободила от их гнета весь северный мир, а теперь прислала Рэли, чтобы он и им дал волю. Когда он показал им портрет ее величества, они стали пожирать представшее их взорам зрелище с восхищением «идолопоклонников». Аналогичную лекцию мореплаватель повторял всем индейским племенам, которые встречал на своем пути, о чем писал в своих сообщениях королеве. В результате Елизавету узнали и прониклись к ней благоговением во всем бассейне Ориноко. Дабы увенчать список ее эпитетов, индейцы дали ей новое имя: Эзрабета Кассипуна Акеревана. Свое «Открытие» Рэли закончил так: «Я верю… что Король Королей и Повелитель Повелителей вложит в сердце Королевы Королей мысль обладать этой землей». Она уже завоевала «любовь и смирение народа Гвианы, – отмечал Рэли, – а испанцы постепенно утрачивали над этой территорией свой контроль».

Будто в доказательство того, что установление Англией власти в Гвиане было не только неизбежно, но и соответствовало Божьей воле, свой труд Рэли закончил пророчеством, которое, не исключено, слышал от своего заклятого кастильского врага Антонио де Беррио: «А еще я помню, как Беррео признавался мне и другим (и я перед Господом Богом заявляю – это чистая правда), что в соответствии с одним из перуанских пророчеств (в те времена, когда тамошнюю империю покорила Испания), которое можно найти в их главных храмах… из Инглатьерра вскоре опять придут Инга, дабы восстановить справедливость и избавить от рабства конкистадоров». Перуанское предсказание гласило, что в Гвиану вторгнутся обитатели Инглатьерра, чтобы избавить ее от испанского деспотизма, что ознаменует собой окончательную победу англичан в Северной и Южной Америке. Хотя Рэли, судя по всему, придумал это пророчество сам, в качестве литературного приема, в Гвиане оно зажило собственной жизнью. Год спустя голландская экспедиция в Ориноко сообщала, что некий индейский вождь, когда его собрались повесить испанцы, заявил, что говорил с оракулом по имени Ваттопа. И этот таинственный муж пообещал ему, что англичане освободят его от испанского гнета.

«Мое имя продолжало жить среди них (8), – писал Рэли в письме жене по возвращении в Гвиану в 1617 году. – Сказать тебе, что я мог бы быть здесь у индейцев королем, с моей стороны было бы тщеславием», но «меня кормят свежим мясом, весь край идет в услужение и предлагает свое повиновение». В следующем году, когда бессмертная королева Елизавета давно была мертва, Рэли, впав в немилость, возвратился домой и был казнен. Но имена, которыми его нарекли в Гвиане – Валтерали и Гуалтеро (9), – продолжали жить. Более того, по некоторым данным, на местных диалектах их еще более ста лет использовали в качестве почетных титулов. В 1769 году Эдвард Бэнкрофт, молодой доктор, работавший на сахарных плантациях, в своей работе «Очерк о естественной истории Гвианы в Южной Америке» писал, что почти через двести лет после первого похода Рэли аборигены «хранили в своих традициях английского вождя, который когда-то давно высадился на их берег, стал среди них жить и упорно призывал бороться с испанцами, а потом уехал, пообещав вернуться и поселиться среди них, чтобы оказывать помощь». Пророчество Валтерали победило время. Но еще более примечательным, по словам Бэнкрофта, было то, что они «по-прежнему хранили английский флаг (10), который он им оставил, чтобы они могли узнать его сограждан». На их счастье, особенно если учесть, что следующая глава его «Очерка» представляла собой пространный рассказ о том, как индейцы лакомились плотью своих врагов.

Это перуанское пророчество существовало вплоть до конца XIX века, когда почитатели совсем уж невероятного культа в лице британского правительства вспомнили о нем во времена территориальных споров между Британской Гвианой и Венесуэлой, только-только обретшей независимость. Во время юридического спора корона в качестве аргумента приложила перевод отчета голландской экспедиции 1597 года, в котором переводчик добавил к словам повешенного впоследствии вождя несколько от себя – в итоге получилось, что дух Ваттопы пообещал аборигенам «избавление благодаря англичанам и голландцам». На тот момент Британская Гвиана стремилась подкрепить свои притязания, ссылаясь на то, что власть над этой территорией ей передала голландская колония Эссекибо, основанная, как утверждалось, до появления там испанцев. И тот факт, что первыми там поселились голландцы, впоследствии уступившие в законном порядке колонию британцам, было «значимым правовым моментом в территориальных претензиях к Венесуэле», – писал антрополог Нил Уайтхед. И определение национальных границ как тогда, так и сейчас, опиралось на пророчества с обещаниями вернуться (11).

* * *

Если оглянуться назад, ошибка выглядит типично американской: увидев ружья, население посчитало их владельцев богами (12). В 1585 году Рэли послал Томаса Хэрриота, молодого оксфордского математика и астронома, на тот момент уже немного знакомого с алгонкинским языком, в экспедицию на остров Роанок на территории нынешнего штата Северная Каролина. В этой английской колонии Хэрриот провел год, записывая свои наблюдения за регионом, за его шелковичными червями и деревьями, известными как американский лавр, и за его народом, которые впоследствии легли в основу его труда «Краткое и достоверное описание земель Вирджинии». С собой он захватил много чего интересного – механических часов, компасов, магнитов, зеркал, ружей и книг, а потом в восторге глядел на изумление индейцев, когда им объясняли, для чего все это нужно. Взирая на эти заколдованные предметы, алгонкины «считали их творением не столько людей, сколько богов, или как минимум полагали, что боги подарили нам их и научили делать, – вспоминал Хэрриот. – Благодаря этому у многих из них о нас сложилось мнение, что если они еще не знали истины о Боге и религии, почерпнуть ее им было лучше у нас, столь любимых Господом, чем у какого-то простого народа, которым они считали себя по сравнению с нами». Глядя на часы и ружья, алгонкины пришли к выводу, что эти чужеземцы, должно быть, гораздо ближе к Нему, а может, даже и сами являются божествами.

Хэрриот предполагал, что путь к Богу пролегает через идолопоклонничество. «Можно надеяться, что те зачатки религии, которые у них уже есть, сколь далекими бы они ни были от истины – хотя тут уж ничего не поделаешь, – вскорости можно будет без особого труда изменить в лучшую сторону», – писал он. И хотя он говорил им, что ценностью обладает не сама Библия, а сокрытая в ней доктрина, индейцы все равно старались «касаться ее, обнимать, целовать, прижимать к груди, прикладывать к голове и поглаживать ею все тело, дабы продемонстрировать страстную тягу к сокрытому в этом священном писании знанию». Сей англичанин надеялся, что со временем порывы их дикой любви можно будет укротить: «благодаря разумному обращению и руководству… им можно будет привить истину, чтобы они относились к нам с почтением, покорностью, страхом и любовью». Хэрриот дал сразу две клятвы – что индейцы обретут в Боге спасение и что Европа обеспечит себе над ними превосходство. В самом этом обете зиждился уже знакомый нам парадокс, с которым до него столкнулись испанцы: как можно стремиться к превосходству, используя в качестве инструмента веру, проповедующую всеобщее человеческое братство? Но на то она и божественная метка, чтобы обладать собственными противоречиями.

Когда алгонкины стали умирать без видимой на то причины, астроном увидел в этом «чуде» знак божественного покровительства и благословления хрупкой английской колонии. В каждой деревне, через которую проезжали англичане, местных жителей поражала какая-то непонятная болезнь, в то время как сами они оставались живы и здоровы. Хэрриот предположил, что туземцы умирали только там, где замышляли против пришельцев что-то недоброе. Алгонкины пребывали в полном замешательстве, знахари раньше не видели ничего подобного и понятия не имели, как лечить загадочную болезнь. Видя, что ни один англичанин не умер, «некоторые не знали, кем нас считать – богами или людьми», – вспоминал Хэрриот. Другие алгонкины, обратив внимание, что все чужаки относились к сильному полу, решили, что «нас не рожали женщины, а раз так, то мы были бессмертными – мужчинами древней расы, давным-давно ушедшей, но теперь возродившейся, чтобы обрести бессмертие». Англичане, должно быть, воскресли после смерти – целой колонией Иисусов Христов. Были и такие, кто винил в заболевании пролетевшую в небе комету.

В разгар болезни появилось новое пророчество. Алгонкины предсказали, что «вскоре явятся новые наши собратья, чтобы убить и занять их место». Хэрриот писал, что «в их представлении все эти полчища витали в воздухе – незримые, бестелесные, но по нашей просьбе и из любви к нам насылавшие на них смерть… выпуская невидимые пули». Некоторые полагали, что этот свинец может поражать их независимо от дистанции выстрела, который можно произвести как из далекого-далекого города, так и с другой стороны океана. Знахари острова Роанок подозревали, что пули были на нитках; высасывая из тел умирающих кровь, они говорили пациентам, что извлекают нитки, к которым привязаны пули, хотя подобный метод лечения совершенно не помогал. Воздух звенел напряженным ожиданием появления все новых и новых чужеземцев: тех, кто, по их собственному убеждению, обладал богоданным правом убивать, коли в голову придет такая блажь.

* * *

На том же побережье, только в нескольких сотнях милях к северу, чужеземцы свалились с луны. В 1609 году Генри Гудзон вышел к реке, которая ныне носит его имя, на борту голландского корабля «Серп луны» (13) со смешанной англо-голландской командой. «За ними с берега наблюдали делавары», – писал в 1650 году голландский колонист Адриан ван дер Донк, юрист, отстаивавший претензии Новых Нидерландов на эти земли. «Завидев впервые издали приближение нашего корабля, некоторые из них даже не знали, что о нем думать, лишь стояли в глубоком, торжественном ошеломлении, не понимая, что перед ними – видение или призрак, явившийся из ада или с небес, – рассказывал он. – Другие считали его то ли непонятной рыбой (14), то ли морским чудовищем. А когда узрели на борту людей, посчитали их не столько человеческими существами, сколько дьяволами во плоти». Об этом ван дер Донк слышал от самих индейцев, которые, по его словам, славились прекрасной памятью на передаваемые из уст в уста истории. В его представлении их поведение служило доказательством того, что голландцы высадились туда первыми, ведь до этого индейцы ни разу не видели никого, кто бы настолько отличался от них самих внешностью.

По словам Джона Хекевелдера, приведшего в 1819 году собственную версию этой встречи в своей работе «История, поведение и обычаи индейских народов, когда-то населявших Пенсильванию и соседние штаты», делавары никак не могли понять, что это такое – гигантский плавучий дом или необычной формы кит. Его труд стал самым популярным рассказом об открытии Гудзоном острова Манхэттен и на протяжении многих поколений приводился в исторической литературе. Среди делаваров Хекевелдер жил как евангелист из числа моравских братьев, первой протестантской миссии в Северной и Южной Америке. Он рассказывал, что туземцы, увидев в виду острова «Серп луны», посчитали это чудо животным либо чем-то еще, но обязательно живым. На берегах сгрудились готовые ринуться в бой воины. А когда неведомая посудина вошла в залив, делавары решили, что это «гигантский дом самого Маниту (великое, или верховное, божество), вероятно, прибывшего их навестить» (15). Хекевелдер писал, что при приближении их бога делавары разрывались «между надеждой и страхом».

В своей работе «Ключ к языку Америки», датированной 1643 годом и ставшей настоящим бестселлером, Роджер Уильямс перевел Маниту как «бог». Но по аналогии с теотлем науа или Виракочей кечуа никаких свидетельств того, что этот термин означает что-то вроде христианской концепции божественности, в природе не существует. Он скорее передает целый спектр сил и качеств, ценимых в туземных обществах. Отмечая его многоцелевое использование, Уильямс, помимо прочего, наблюдал общепринятый обычай называть Маниту, т. е. богом, мужчин, женщин, птиц, зверей, рыб и т. п., в чем-то превосходящих других. Таким образом, если кто-то выделялся на фоне остальных мудростью, бесстрашием, энергией, силой и т. д., его звали Маниту-бог (16). «Говоря же между собой об английских кораблях, величественных зданиях, вспашке плугом их полей, но особенно о книгах и письменном слове, разговор заканчивали так: Манитувок, т. е. они боги, Кумманиту, т. е. ты бог, и т. п.» Вполне возможно, что Маниту как комплимент воспринимался слишком уж серьезно. Новый Свет пропитался анимизмом своих колонизаторов: новых богов находили в переводе.

«Кто такой Маниту? – задавалась вопросом алгонкинская песнь. – Тот, кто ходит со змеей». Если верить Хекевелдеру, Маниту больше всего проявляется в тех, кто умеет писать. Когда «мысли передаются на бумаге, дабы потом сообщить их далекому другу, – писал евангелист, – это называется манитувоаган (17), а сам сочинитель наделяется сверхъестественным могуществом». Но, как полагал Хекевелдер, даже грамотные божества стояли гораздо ниже «Великого» Китчи Маниту, «Всемогущего Творца». Наш моравский евангелист попытался вписать концепцию Маниту в христианское противопоставление добра и зла, утверждая, что верховное божество должно сопровождать Матчи Маниту, иными словами, дьявол. А раз так, то задача миссионеров сводилась к тому, чтобы обособить могущество Маниту от повседневного мира людей, зверей и рыб, отодвинуть христианский рай от земной нечестивости, отделить святость от мирской суеты.

«Завидев с берега Маниту, – писал Хекевелдер, – вожди делаваров собрались на нынешнем Манхэттене для радушной встречи бога. Захватили с собой дары в виде мяса, воздвигли идолов и решили, что церемониальный танец не только станет для верховного божества усладой, но и, наряду с жертвой, поможет умаслить его в том случае, если оно на них злится». Пока они ждали, вернувшиеся из разведки воины доложили, что на посудине полно существ «совсем не такого цвета кожи, как у индейцев». Разведчики приметили, что один из них вырядился в красные одежды и, по всей вероятности, «был сам Маниту». По мнению историков, в красный наряд, в глазах делаваров символизирующий жизненную силу и боевой дух, мог облачиться сам Генри Гудзон. «В каждом белом человеке они видели младшего Маниту, сопровождавшего верховное божество, сиявшее во всем своем величии в красном зашнурованном убранстве», – продолжал Хекевелдер. Глядя на Гудзона, делавары только диву давались: «Это наверняка великий Маниту, только вот почему у него белая кожа?» Хотя, как писал историк Эван Хефели, делаварам эти чужеземцы вряд ли показались бы белыми (18). Белая кожа, какой в XIX веке ее представлял Хекевелдер, обладала далеко не тем же оттенком, который традиционно считается белым, например цветом морских раковин или песчаника. Голландцы, со своей стороны, правя Новыми Нидерландами, позиционировали себя не «белыми», а христианами.

Сочиняя свой труд через двести лет после описанных выше событий, Хекевелдер спроецировал на выдуманную им версию первой реакции делаваров непростой современный расовый вопрос. Собственные индейские рассказы о первом этапе освоения европейцами Америки вращались не столько вокруг цвета кожи, сколько вокруг их необычной волосатости, ведь в их обществе, где было не принято отращивать бороду, чужеземцы больше напоминали медведей или выдр. Или, к примеру, они обращали внимание на цвет глаз, ведь в их родных краях голубая или серая радужная оболочка была разве что у волков. Создавалось впечатление, что гости всплыли на поверхность из залитого водой мира, где преклонных лет получеловек-полузмей правил толпой саламандр, пресмыкающихся и выдр. Пришельцев делавары называли Шуманакув, в голландском написании Сваннекен. Современный делаварско-английский словарь определяет это слово как «белый человек». Но, как справедливо отмечает Хефели, Шуванакув происходит не от waapii, то есть «белый», а от шуванпай, что означает «океан, море или соленая вода». Белыми были те, кто пришел с моря.

Новые боги проявляют склонность поить своих почитателей допьяна. Сойдя к вождям делаваров на берег, Гудзон, как до этого Кортес, наполнил вином чашу, сделал глоток и пустил ее по кругу. Выпить из нее все ужасно боялись, исключение составил лишь воин, который, опасаясь гнева Маниту, выпил все до дна, пошатнулся, рухнул на землю и ко всеобщему ужасу отключился. Как писал Хекевелдер, то была жертва «во благо нации». Но вскоре пришел в себя, заявил, что никогда еще не был так счастлив, и попросил еще. Следуя его примеру, другие вожди под предводительством Гудзона допились до бесчувственного состояния – выпивка лилась той самой рекой, которую впоследствии нарекли его именем. По словам Хекевелдера, вот так Манхэттен и получил свое название – от индейского Маннахаранинк (19), что означает «остров или место всеобщего опьянения». Этот момент разгульного причастия, пьяной евхаристии, предшествовавшей завоеванию нынешнего Нью-Йорка, был увековечен в новом названии острова.

* * *

В 1725 году в Южной Каролине знахарь из племени чероки объяснил английскому купцу, что богов было четыре, по одному на каждую сторону света. На севере обитал «черный бог, темнокожий, как негр», отличавшийся дурным нравом, которого надо было ублажать подношениями в виде мяса, чтобы он не насылал ледяные ветра. Восточный бог был «получше», красного «оттенка, того же, что и мы, индейцы». Самый благожелательный обретался на юге, «белый, как вы, англичане», мудрец, которого, как говорили, называли Англичанином, и «настолько кроткий, что мы любим его без меры». Этим легенда племени чероки и заканчивалась. Когда же купец, решив немного надавить, спросил о четвертом боге, знахарь ответил, что тот был «…цвета испанцев». По его словам, летом три бога объединяются вместе, чтобы выступить против «красивого черного», и «так его пугают, что он больше не может насылать свои стылые ветра», благодаря чему климат остается теплым. Эта легенда представляла собой новый вариант старого мифа чероки о четырех духах-хранителях, по всеобщему убеждению, правивших четырьмя ветрами. Каждый из них ассоциировался с определенным цветом – красным, белым и черным (20). Что же до четвертого, то он был голубым. Но в зарождавшейся на тот момент системе расового деления Америки голубому духу среди людей не нашлось аналога. Из летописей начала XVIII века следует, что местные жители и поселенцы британских колоний редко обращали внимание на цвет кожи соседей и практически не идентифицировали друг друга по этому признаку. Однако к середине того же столетия комментарии по поводу ее оттенка уже получили широкое распространение, как и деление всех жителей на три части – белых, черных и красных (21). Первым свидетелем перехода «христианского» в «белый» стал Барбадос, первая колония английских плантаторов, – это случилось после того, как британские колонисты, во многом как и испанцы, решили отгородиться от рабов, коренного населения острова, и небольшой, но постоянно растущей прослойки тех, в чьих жилах текла смешанная кровь. Мигрируя на север, в Южную и Северную Каролину, бардадосские колониалисты принесли туда и теорию белого цвета кожи. Чтобы распространить ее на северо-восточные колонии, понадобилось порядка десяти лет. Туземцам на юге страны ярлык «краснокожие» впервые присвоили в начале 1720-х годов. Раньше, задолго до того как стать пренебрежительным прозвищем, это слово наделяло силой, означая рвение, радость и доблесть на войне, причем некоторые племена прочно ассоциировали себя именно с красным цветом. Когда в 1740 году в своей работе «Система природы» Карл Линней классифицировал народы Нового Света как «красные», этот цвет кожи вознесся на пьедестал научной категории, хотя с точки зрения биологии оснований для этого было не больше, чем с точки зрения ветра.

Создание расовой теории повлекло за собой целый ряд самых животрепещущих вопросов, активно обсуждавшихся по обе стороны Атлантики. Если верить Деяниям апостолов (17:26), «и произвел он от одного весь род человеческий». Но обнаружение великого множества неведомых раньше народов Нового Света, казалось, подрывало этот библейский нарратив. Если все люди на земле были одной крови и того же цвета кожи, что и Адам, то откуда тогда могли взяться физические вариации человеческого рода? (22) Если Адам и правда был создан по образу и подобию Божьему, то наделяло ли это святостью расу, к которой он принадлежал? А какого цвета кожа была у самого Бога? «Надо полагать, белого, ведь это тот самый кладезь, из которого произошли все остальные», – заявил в 1794 году в своем трактате «Всеобщая система естественной истории» Эбенезер Сибли. У немецкого натуралиста Иоганна Блюменбаха была коллекция черепов, которую он называл «Голгофой» (23). Самый красивый из них, отличавшийся «редкой элегантностью», принадлежал женщине и был найден на Кавказе, в Грузии. Когда ему в рамках его собственной новой системы классификации пришлось искать название для белой расы – расы Адама, он, опираясь на этот идеальный образчик, определил ее как Caucasian, европеоидный тип, считая, что Кавказ представлял собой тот самый регион, из которого после Великого потопа по всей земле распространилось человечество. Однако в глазах других убедительнее выглядел не первоначальный цвет, а смуглый оттенок, представляющий собой нечто среднее между черным и белым. Чернокожий сторонник аболиционизма Мартин Делани утверждал, что кожа Адама, если исходить из его имени, должна быть красной: «Большинство лингвистов считают, что слово Адам (ahdam) на древнееврейском означает “красный” (24) – точнее, по убеждению некоторых специалистов в этой области, темно-красный. И предположение о том, что Первого Человека нарекли именем, обозначающим цвет его кожи, нам представляется вполне обоснованным». В 1829 году Уильям Эпесс, активист из племени пекотов, заявлял: «Мы единственный народ, сохранивший тот же оттенок кожи, что и у нашего отца Адама». Среди индейцев племени чероки распространился миф о сотворении мира, согласно которому первого человека бог Иегова сотворил из красной глины (25).

Но если Адам обладал белой или красной кожей, то откуда же взялся черный цвет? В среде многих поборников расовой теории получило широкое распространение мнение о том, что факторами влияния здесь выступают климат и солнечное тепло. В одном из своих очерков, увидевшем свет в 1787 году, Сэмюэл Стэнхоуп Смит, пресвитерианский священник и будущий президент колледжа Нью-Джерси (ныне Пристонский университет), высказал предположение, что черный цвет кожи «можно считать чем-то вроде универсальной, большой веснушки» (26). Британский энциклопедист Уильям Уистон выдвинул гипотезу о существовании под кожей «покрова в виде паутины с небольшими полостями, наполненными черной жидкостью» (27). Читатели лондонской газеты «Афинский Меркурий» (28), выходящей раз в две недели, нередко писали в редакцию письма с вопросами о природе расы, а сотрудники реагировали на них, прибегая в своих ответах то к библейским, то к биологическим аргументам. Издание предполагало, что черный цвет кожи представлял собой яростную психосоматическую силу материнского воображения: белые дочери Лота могли зачать первых чернокожих детей, вообразив пламя и дым, от которых им пришлось бежать в Содоме. Согласно страницам «Меркурия», черный цвет кожи следовало считать «случайным изъяном». Когда человечество в день Страшного суда воскреснет, негры, «возвращаясь в этот мир, восстанут из мертвых с новым цветом кожи, оставив нынешний во тьме могил, поменяв его на посветлее и получше».

Этот вопрос не утратил свою актуальность и в XX веке. В качестве примера можно привести Маркуса Гарви, борца за освобождение Ямайки, не по своей воле ставшего растафарианским пророком, который заявил, что Адам и Ева были чернокожими. В понимании Гарви проклятием был белый цвет кожи – наказанием Каина за убийство Авеля (29). «Когда Каин убил Авеля, а потом явился Бог и спросил его, где брат, он испытал такое потрясение, что тут же побелел», – утверждал он. В тот самый момент, когда от лица Каина отхлынула кровь, этот сын Адама «стал прародителем новой расы, порожденной двойным грехом». Терзаясь чувством вины и стыда, белая раса Каина «веками пряталась в пещерах, – объяснял Гарви. – И от того, что они большую часть времени не видели света, их кожа на постоянной основе приобрела белый цвет». Епископ Детройта Альберт Клидж-младший полагал, что если Бог сотворил человека по своему образу и подобию, то цвет его собственной кожи должен был представлять собой некое сочетание белого, черного, красного и желтого. «Однако в Америке, – писал он, – одна-единственная капля черной крови делает человека чернокожим» (30). По стандартам, установленным в начале XX века в этой стране законами о расовой целостности, Бог был чернокожим. «Почему бы и нет?» – спросил священник африканской методистской церкви Генри Макнил Тернер (31). «Мы не думаем, что для расы, не верящей, что ее представители похожи на Бога, есть какая-то надежда».

* * *

Книга Бытия содержит в себе не один, а два рассказа о сотворении человека: в главе 1:27, где Бог создает его на шестой день после растений и животных, а потом в главе 2:7, где создает Адама из праха еще до флоры и фауны. Когда в 1771 году голландский мореплаватель Бернард Романс высадился на берег Флориды в том самом месте, где ныне стоит город Пенсакола (32), народ, который он там встретил, показался ему очень, очень странным. Разводя костер, они не укладывали ветки параллельно, а устанавливали их вертикально в виде круга. Детей носили не на груди, а на спине. Мужчины мочились сидя, а женщины стоя. В своем труде «Краткая естественная история Восточной и Западной Флориды» Романс пришел к заключению, что в этом краю были собственные Адам и Ева. «Вне всяких сомнений, истинным является рассказ Моисея о сотворении мира, – рассуждал он, – только зачем в книги этого великого историка в данном конкретном случае вкладывать столь универсальный смысл, особенно если учесть, что он в своих хрониках ограничивался лишь небольшим клочком земной суши?» По ту сторону океана Бог вполне мог сотворить первых мужчину и женщину совсем другими, «совсем другого рода, – излагал свою теорию Романс. – Адам был прародителем лишь белой расы; его история, равно как и история его потомков, относится исключительно к одной из человеческих рас».

Эта теория могла похвастаться славным прошлым: в 1655 году французский богослов Исаак Ла Пейрер был вынужден осудить как ересь собственный трактат «Prae-Adamitae», или «Люди до Адама», принесший ему немалую известность. После прочтения двух упомянутых выше рассказов Книги Бытия Ла Пейрер заявил, что Бог, судя по всему, в первый раз сотворил неевреев, а во второй – Адама, отца всех иудеев. Если бы люди существовали и до Адама, это могло бы объяснить целый ряд других нестыковок библейского нарратива, в том числе ответить на вопросы: кем была женщина, на которой женился Каин, и откуда взялся народ земли Нод, о которой говорится в Священном Писании. Разрешить эти вопросы, задаваемые в равной степени как богословами, так и мирянами, а с открытием Нового Света приобретшие еще большую актуальность, мог бы полигенез (33). Если все люди произошли от Адама, то откуда взялись расовые различия между ними? Почему в Священном Писании нет ни слова об этих неведомых цивилизациях? И как люди, о которых идет речь, могли пережить Великий потоп? Один из возможных ответов дает теория не одного, а двух разных сотворений человека, хотя это и противоречит претензиям самой Библии на универсализм.

В середине XVIII века коренные народы Америки взяли ее на вооружение, чтобы организовать сопротивление вторжению европейцев на их земли. На смену старым племенным связям пришло новое единение первых людей, берущих свое начало от краснокожих Адама и Евы. «Надо брать томагавки (34) и рубить белых без разбора! – громогласно вещал один из участников совместной встречи делаваров, шони и ирокезов. – Потому что у них кожа одного цвета, а у индейцев совсем другого». В ходе переговоров с британцами по поводу спорных территорий один из вождей ирокезов предупреждал, что если миры по обе стороны Большой Воды создавались отдельно (35), то «мы вашу справедливость можем таковой и не признавать». Раз уж Бог сотворил людей по отдельности, то у них вполне могут быть разные законы и обычаи.

Теология разделения стала вызовом для всех коренных народов, обратившихся в христианскую веру или слишком сблизившихся с европейцами. В 1763 году совет вождей делаваров согласился на семь лет ввести употребление рвотного чая, чтобы очистить свои тела от приемов и манер белых. А когда пресвитерианцы предприняли попытку заслать к ним своих миссионеров, делавары отказали им, приведя свой собственный миф:

В начале Бог сотворил трех мужчин и трех женщин: краснокожих, черных и белых.

Но Библию дал только белому мужчине, полагая, что краснокожий и черный никогда не будут читать подобных книг.

Когда моравский евангелист спросил одного из вождей племени сенека, слышал ли он, как Бог явился на землю в облике человека и умер на кресте, тот ответил ему лаконично: «Индейцы, вполне естественно, не виновны в его смерти, в отличие от белых». В глазах этого сенеки странная доктрина священника представляла собой еще одно доказательство проклятия белых людей, подвергнувших пыткам и убивших своего собственного Бога (36). Для почитателей казненного божества теория раздельного происхождения грозила распустить на нитки само полотно их веры. Если Адамов было много, а род людской появился на свет не из одного расового источника, то соблазн Эдема и последовавший за ним первородный грех не может ложиться пятном на все человечество. Получается, что канва библейского нарратива – расплата Христа за наши грехи и их искупление – к другим народам неприменима. «Как в Адаме все умирают, так во Христе все живут», – гласит Первое послание к коринфянам (15:22). На кону стояло не что-либо, а универсализм, по праву считающийся основополагающей доктриной христианства. Мало того что над христианской теологией нависла угроза, так полигенез еще и мог пошатнуть сами основы Просвещения. Что означает «быть человеком», если не все люди произошли из одного и того же источника? «Как философы вообще могут рассуждать о человеческой природе (37) и толковать общепринятые принципы морали, – спрашивал историк Колин Кидд, – если человечество неоднородно по своему происхождению?» В 1787 году богослов Сэмюэл Стэнхоуп Смит предупреждал, что без Адама и Евы, в принципе, нельзя говорить о «человеке»: «Наука морали превратилась бы в абсурд; законы природы и наций обратились бы в ничто; общие принципы человеческого поведения, религии или стратегии нельзя было бы определить даже в общих чертах; и все это по той простой причине, что человеческую натуру, изначально бесконечно разнообразную, а в постоянно меняющемся мире еще и невероятно запутанную, нельзя было бы постичь в рамках любой системы». Если Адам на самом деле не был первым человеком, то это рушит сам фундамент «человеческого знания». Мы падшие с ним, но падшие и без него.

Ради устранения угрозы полигенеза некоторые теологи, желая продемонстрировать расовое единство всего человечества, нашли поистине невероятного союзника (38). Начиная с середины XIX века стали появляться книги и трактаты, утверждавшие, что поклонение змею можно обнаружить в любой культуре и на любом временном этапе. А раз так, то повсеместное распространение змеепоклонства можно считать доказательством универсальности грехопадения: все народы сохранили одни и те же воспоминания о развернувшейся в Эдемском саду драме, пусть даже этнически окрашенные, следовательно, все расы распространились по земле из одного и того же пункта. Как утверждал в 1833 году в своей работе «Змеепоклонство по всему миру» Джон Батерст Дин, дед П. Г. Вудхауса, идолопоклонничество непредумышленно выступило в защиту христианской веры. На более чем пятистах страницах преподобный Дин скользил за богоподобным змеем «от рая до Перу», от кельтских легенд о драконах до великих празднеств Индостана, где крестьяне в виде подношений кобрам оставляли у входа в свои хижины рис. В персидском мифе два змея, хороший и плохой, схватились за космическое яйцо, представляющее собой вселенную, причем каждый из них зажал зубами один из его концов. В сказаниях новозеландского народа маори присутствовали говорящие гадюки; в Луизиане индейцы щеголяли татуировками змей, свернувшихся вокруг солнца. В представлении древних греков уроборос, то есть змея, кусающая свой собственный хвост, символизировала вечность. По мнению Дина, поклонение змею, с одной стороны, было вполне естественным, с другой – иррациональным. «Иррациональным потому, что между божеством и рептилией нет ровным счетом ничего общего… а естественным в силу того, что благодаря признанию истинности событий в раю такого рода предрассудки появляются при первой же возможности».

Во время древних ритуалов в честь бога Бахуса приверженцы его культа клали себе на грудь ядовитых змей и «жуткими криками призывали: “Ева! Ева!” (39), а потом возлагали рептилий себе на головы в виде венков», – рассказывал в 1825 году Мэттью Бриджес, отследивший змеиный путь сквозь историю в своем труде «Свидетельства нечестивой античности». Неизвестный автор трактата «Змеепоклонство», датированного 1889 годом, ссылаясь на авторитет филологов, утверждал, что в основе самого названия Европа лежит фраза аур-аб, в переводе с древнееврейского означающая «солнечный змей» (40). Двигаясь дальше на запад, можно обнаружить, что главное божество американских индейцев Маниту тоже переводится как «змей». «Тот факт, что рептилия, не вызывающая ничего, кроме отвращения, могла возвыситься в ранг предмета почитания, можно объяснить единственно коварством этого злейшего врага», – писал преподобный Дин. Через поклонение змею дьявол не только удостаивался «чести, к которой так рьяно стремился с самого начала», но и «без конца напоминал о своей победе над Адамом». Его задумка в том и состояла, чтобы человечество, поклоняясь змею, в своем падении скатывалось все ниже и ниже.

«Поклонение змею, может, и носило повсеместный характер, – утверждал преподобный Дин, – но не менее распространенной была и надежда его победить, или, как говорится в Книге Бытия (3:15), поразить его в голову». После грехопадения Адам стремился к искуплению, но вознестись обратно в рай так и не смог. Человек лишился земного рая из-за своей греховной непокорности, но оказаться в раю небесном мог единственно безгрешной покорностью. Никакой расплаты, в чем бы она ни заключалась, для этого было недостаточно, кроме разве что кровавой жертвы человека, добившегося в жизни совершенства. Род людской по всей земле ожидает пришествия этого «безгрешного человека» (41), который по определению не может быть творением природы или даже ангелом, потому как те тоже подвержены «глупости и недомыслию»: это может быть только явлением Господа Бога во плоти. «Таким образом, – продолжал Дин, – мы в каждой культуре обнаруживаем это повсеместное ожидание пришествия бога в образе человека. Аполлон пришел убить Пифона; Кришна лишил жизни чешуйчатого царя Нагу. Вполне возможно, что именно благодаря змею мы повсюду, где угодно и на любом временном этапе, встречаем людей, по ошибке возведенных в ранг богов. Пророчество, которое прошипела рептилия, действительно сбылось: Вы будете как боги – с ударением на слове “как”, выражающем сравнение».

Змей, этот великий незваный гость, обожаемый и ненавидимый одновременно, может также быть воплощением самого Бога. Неизвестный автор трактата «Змеепоклонство» рассказывает нам о Кетцалькоатле, этом «оперенном змее» (42), рисуя его Великим Учителем, который явился народу Мексики научить его искусству цивилизации и обладал, с одной стороны, божественной, с другой – человеческой природой. При мудром правлении этого полубога, «высокого, светлокожего, с открытым лбом, большими глазами и густой бородой», радугой цвета произрастал хлопок, а тыквы дозревали до размера человека. «Под его милостивым руководством среди людей царило величайшее счастье». Однако вскоре Оперенный Змей таинственным образом исчез; некоторые говорили, что его убили на побережье. В 1726 году, на самом пике испанской инквизиции, в королевстве Бенин на западе Африки, тогда известном как Уида и слывшем одним из центров трансатлантической работорговли, начались гонения на змей (43). Боги подразделялись на три категории: «змеи, высокие деревья и море», рассказывает преподобный Дин. Когда его территорию завоевала соседняя Дагомея, захватчики избрали своей целью змей. Хватая каждую, которая попадалась им на пути, за середину туловища, они поднимали ее высоко вверх и говорили: «Если вы боги, заговорите и спасите себя». А когда пресмыкающиеся не отвечали или отказывались отвечать, захватчики отрубали им головы, жарили и употребляли в пищу.

Хотя змей и причислили к списку аргументов в защиту теории единого происхождения человека, это творение природы с раздвоенным языком (44) служило и совершенно противоположной цели: доказать, что каждая раса представляет собой отдельный вид, а их смешение стало истинной причиной грехопадения. «Этот вопрос давит на нас с такой силой, что нам слишком мучительно ждать», – заявил в 1860 году, накануне Гражданской войны, доктор Сэмюэл Картрайт из Нового Орлеана. «Давайте откажемся от медленных, сомнительных и мучительных путей горделивой науки», – призывал он через год после первой публикации «Происхождения видов» Дарвина. Картрайт утверждал, что в Библии недвусмысленно приводится два различных рассказа о сотворении человека. По его мнению, истинный смысл первого из них в Книге Бытия (1:24) – создание наряду со скотами и гадами «чернокожих негров» – был искажен в результате перевода. Он считал, что древнееврейская фраза нефеш чайя, в которую зачастую вкладывают смысл «живого существа», на самом деле означает «низшие человеческие виды». Доктор настаивал, что само слово человек применимо исключительно к потомкам Адама: «Обман отмены рабства основан на ошибке, заключающейся в том, что слово человек не ограничивается своим специфическим первоначальным значением, а используется в обобщенном смысле. Но после того как значительную часть Адамова племени испортили смешанные браки с представителями низших рас, термин человек стал применяться в отношении гибридов, а слово бог – для обозначения чистокровных белых». Сей влиятельный доктор – служивший хирургом при генерале Эндрю Джексоне, – установил, что в основе конфликта, поделившего Америку на две части, лежало ошибочное стремление называть людьми существ, к которым это название в действительности было неприменимо. По мнению Картрайта, под давлением обстоятельств белый человек чуть ли не вынужденно стал богом, чтобы отступить на небеса перед лицом мрачного призрака расовой интеграции.

В 1867 году, когда над поверженным Югом только-только рассеялся пороховой дым, вышел памфлет, словно сошедший со страниц шекспировской «Бури» (45) и подписанный таинственным Ариэлем, в котором американская доктрина белой божественности получила дальнейшее развитие. «Негр – не человек, он не принадлежит к расе Адама, – провозглашал он. – Расстояние, отделяющее его от Адама, заключается в цвете кожи и волос, в форме лба, носа, губ и т. п., равно как и в бессмертии». По своему образу и подобию Бог сотворил только белую расу, и только его потомство можно было считать сыновьями Божьими, только они обладали бессмертными душами и в следующей жизни могли попасть в небесный рай. «Адаму полагалось править всей землей, – продолжал Ариэль, – но кровосмешение, совершенное его потомками, страшное преступление… посредством которого бессмертные Божьи творения вступили в связь с тварями земными», заставило Бога очистить свое творение от чудовищных полукровок. По заявлению Ариэля, во время Великого потопа представители черной расы и правда были на борту Ноева ковчега, но только в образе не людей, а скотов. Мерзким призраком, стоявшим за этим памфлетом, был не кто иной, как Бакнер Х. Пейн, священник из Нэшвилла, который утверждал, что опубликовал свой памфлет в двухпартийном духе под влиянием противоречий на севере Цинциннати.

Через год появился еще один памфлет, озаглавленный «Калибан: продолжение “Ариэля”» и подписанный псевдонимом «Просперо». Основываясь на предыдущих утверждениях Ариэля, Просперо утверждал, что змей в Эдемском саду, по всей видимости, был доадамовым человеком (46), а его легендарное уподобление рептилии представляло собой лишь оскорбительную клевету. Оригинальный текст на древнееврейском языке «рисует яркую картину того, как африканский врачеватель и мудрец, прикрываясь сединой, нашептывает на ушко ничего не подозревающей Еве дьявольские соблазны», – излагал свои домыслы Просперо. Так кто все-таки был с первой женщиной в саду? Этим вопросом задавались очень многие противники отмены рабства, которые проецировали на Эдем свои самые глубинные страхи, вызванные потенциальным падением белого превосходства. Сэмюэл Картрайт цитировал доктора Адама Кларка, британского богослова методистской церкви, который, внимательно прочтя Библию, «был вынужден прийти к выводу», что в заблуждение Еву ввел не кто-либо, а орангутанг (47). Но доктор Катрайт, воевавший за конфедератов, утверждал, что Кларк ошибался – змеем был «негр, стороживший сад Евы», которого она, чисто из любопытства, и спросила о плоде запретного дерева. В своем труде «Кто такой Нахаш?» некий священник из штата Джорджия утверждал, что проклятие нахаша (48) – под этим названием в древнееврейском тексте Библии упоминаются змеи – было божественным оправданием порабощения чернокожих и их политического усмирения после Гражданской войны.

«Это что, говорит гадюка? (49) Или удав выражается человеческим языком?» – спрашивал А. Хойл Лестер в своей книге «Доадамов человек, или кто обольстил Еву?», вышедшей в 1875 году. «Какая нелепая мысль! Грехопадение человека, описанное в Книге Бытия, больше не метафора». Ева, «наисветлейшая королева, когда-либо удостаивавшая своим присутствием земные дворцы, дебютировала на жизненной арене под романтической сенью Эдема». Но скука монотонной жизни в раю вскоре утомила эту «эдемскую птичку». «Присутствие Адама явно стало ей досаждать»; Ева устала от его голоса и страстно желала хоть чего-то нового. И в этот момент явился искуситель в облике человека о двух ногах – по мнению Лестера, принадлежавшего к монголоидному типу – «и со своего ложа, выстеленного мхом, Ева встала хоть и мудрее, но уже павшим созданием». Адам лишил ее добродетели, и она зачала от него Каина. В переводе с древнееврейского слово адам означает «красный», писал Лестер, утверждая, что первого человека нарекли этим именем как отца белой расы, потому что краснеть могут только белые. «Краснея, представители темных рас, с коими мы никоим образом не претендуем на кровное родство, уподобляются дикому цветку в родной для него дикой природе – их краска незаметна, а свою добродетель они жертвуют лишь воздуху бесплодной пустыни», – теоретизировал Лестер. «Под раскинувшейся во всю ширь сенью небесного рая бессмертной душой обладал только Адам, щеки которого делались пунцовыми, свидетельствуя о мучительном чувстве стыда от осознания вины!» О том, краснела ли вместе с ним Ева, эта «первая девица европеоидной расы», автор умолчал.

В своем монументальном фолианте «Искусительница Евы», вышедшем в 1902 году, Чарльз Кэррол относил рептилию к женскому полу (50). Он уже и до этого пользовался дурной славой, которую ему принес преисполненный злобы труд «Негр – животное», пользовавшийся немалой популярностью в штатах Хлопкового пояса. Кэррол утверждал, что Нахаш была чернокожей служанкой Евы, «заронившей в ее женскую головку недоверие к Богу; посеявшей в ее сердце семена недовольства существующим положением дел; вселив в душу нечестивое тщеславие вместе с мужем быть как боги». В «Искусительнице Евы», издававшейся в Алабаме вплоть до конца 1970-х годов, первородный грех первой женщины заключался в том, что она относилась к чернокожей служанке не как к вьючному животному, а как к доверенному лицу, «опустившись до общественного равенства с ней». Их богопротивная дружба «обнаруживает пугающий факт о том, что причиной грехопадения в мире стало общественное равенство между человеком и негром», – провозглашал Кэррол. Таким образом, вкусив запретный плод, Ева совершила уже второе преступление. За прообраз своей чернокожей искусительницы Кэррол вполне мог взять Иду Б. Уэллс, защитницу гражданских прав и свобод, выступавшую против линчевания и наказаний за межрасовую любовь. Уэллс утверждала, что союзы между белыми женщинами и чернокожими мужчинами, как правило, заключались на добровольной основе, и тем самым стремилась оказать своим сестрам поддержку, в которой им отказывал миф о чернокожем насильнике. Проецируя ее на Эдемский сад, Кэррол напрочь исключал все, что случилось с тех пор: завоевание Северной и Южной Америки, порабощение других народов, ужасы трансатлантической работорговли и так называемую свободу.

* * *

Придерживаясь курса вдоль извилин мозга, забирая на север, подальше от возвышенности и надежды, а потом двигаясь по диагонали, дабы избежать подражания, человек неизменно выходит к точке поклонения – тому самому месту у макушки головы, из которого исходят любые религиозные импульсы. Подобные предположения выдвигала в XIX веке такая наука, как френология, составлявшая карту регионов человеческого разума с тщательностью и энтузиазмом картографа, который наносит контуры затонувших континентов, ныне покоящихся на дне моря. По утверждениям ее адептов, форма и размер этой зоны поклонения значительно отличаются в зависимости от расы. Джон Уилсон, автор книжицы «Френология: связь с разумом и богооткровениями», которую сегодня отнесли бы к карманному формату, утверждал, что у чернокожей расы «верхняя, центральная часть головы, где располагается орган поклонения (51), обычно довольно высокая», но в области, ответственной за понимание возвышенных, духовных концепций, явно наблюдается изъян. «Следовательно, большая часть ума достается не незримому Творцу, а мыслящему созданию», – писал Уилсон, по мнению которого подобный мозг может случайно поклоняться любым старым богам. Выступая в 1865 году с лекцией, геолог Питер Лесли описал, как чернокожая раса «по всей видимости, никогда не обладала способностью возвысить свою духовную жизнь, вытащив ее из болот и трясин фетишизма (52) на твердую землю монотеизма». По твердому убеждению Лесли, только белая раса обладала «силой воображения, чтобы сотворить символы для представления абстрактных мыслей». Тем временем Чарльз Кэррол стал взвешивать мозги (53) в самом прямом смысле этого слова: в среднем мозг «представителя чернокожей расы» тянул на 1 килограмм 178 граммов, в то время как вес мозга лорда Байрона составлял 1 килограмм 807 граммов.

Если христианские богословы в свое время предположили, что множественные типы духовных устремлений являются результатом постепенного искажения единой древней веры, восходящей своими корнями к временам Адама, то мыслители XIX века стали объяснять религиозные явления проявлением более глубинной материи (54) – реальности расы. Они полагали, что расы отличаются между собой не только вариациями цвета кожи, но и глубинными различиями в психике, которые, по мнению историка Колина Кидда, «находят свое выражение в разнообразии религий по всему миру». Даже христианские еретики и те обнаруживали существенные расовые различия: по наблюдению ряда ученых, протестанты демонстрировали склонность к долихоцефалии, или длинноголовости, в то время как католики – к брахицефалии, или короткоголовости. Оксфордский филолог Макс Мюллер считал, что «подлинную теогонию арийских рас» (55) следует искать в ведических гимнах, используя язык в качестве фонаря, позволяющего высветить в этих священных текстах расовые корни. В своей работе «Религиоведение» влиятельный специалист по санскриту Эмиль Бурнуф заявлял, что благодаря костям черепа, никогда не теряющим свою эластичность (56), мозг арийца, в отличие от мозга представителей других рас, постоянно растет и претерпевает изменения «вплоть до последнего вздоха». По его убеждению, это позволяло белым мастерски владеть искусством «трансцендентных умозрительных построений». Благодаря врожденным биологическим различиям белые могли вознестись выше и, таким образом, стать ближе к Богу. Если религия, начало которой положило прибытие в XVI веке в Новый Свет первых миссионеров, привела к появлению такого понятия, как «раса», то теперь ее превратили в заблуждение и миф, этой самой расой и порожденный. Как писал Кидд, религию превратили в «эпифеномен расы», который многие считают подспудной человеческой реальностью. В каждом отдельном случае специалисты Британской империи классифицировали совокупность верований и ритуалов, придавая им материальное воплощение и именуя очередной мировой религией, попутно определяя ее новые термины и границы, но подобное разделение, в свою очередь, можно было рассматривать и как более глубокую истину, отражающую расовую сущность людей. Индуизм стал надлежащей духовной сферой индийцев, ислам – арабов, конфуцианство – китайцев. В понимании Уильяма Джеймса вера представляла собой незримый, скрывающийся в теле мистический зародыш; теперь же обязательное приписывание религии расе означало, что вера утратила свой подспудный, скрытый характер и ее можно определить по цвету кожи человека – будто для понимания того, во что он верит, достаточно просканировать его лицо. После того как религиозные наклонности напрочь привязали к расовым различиям, и те и другие приобрели неизменные, нерушимые черты. Под влиянием расовых теорий XIX века подлинное обращение человека в другую религию на фоне биологических различий в определенном смысле считалось невозможным. В переходе человека в иную веру просматривалось нечто неубедительное и вызывающе подозрение, словно трансформации такого рода противоречили порядку вещей в природе.

* * *

В тот злополучный день 1984 года Эллу Роуз Такер-Маст сбили тележкой для покупок. Прикованная со сломанным бедром к инвалидному креслу, она обрела утешение в книге, найденной в библиотеке доктора Уэсли Свифта, покойного мужа ее подруги Лорен. Этот томик под названием «В поисках белого бога», написанный загадочным Пьером Оноре, был переведен с немецкого на английский в 1963 году. В ней автор утверждал, что древняя европеоидная раса когда-то отправилась в плавание с острова Крит и привезла коренным жителям Америки в дар цивилизацию, науки и закон. «Они прибыли на огромных, неведомых кораблях с лебедиными крыльями, корпуса которых сияли так ослепительно, что их можно было принять за гигантских змей (57), скользивших по воде», – писал он. После этого белые в индейском фольклоре обрели бессмертие. А спустя несколько столетий прибыли опять на борту судов небесного Колумба, могучего Кортеса и грозного Писарро. Оноре пространно описал, как этих капитанов, когда те бросали якорь в Новом Свете, чествовали как вернувшихся богов. По словам автора, такого рода легенд в Америке и по сей день сохранилось великое множество: он приводил немало рассказов о белых божествах, которые индейцы сами поведали ему в джунглях у костра. Его и самого возвеличили до звания Виракочи. Муж Эллы приладил к ее креслу доску, чтобы она, читая книгу, могла делать пометки. «Работая над такой темой, я напрочь забывала о боли» (58), – писала она.

«Близится день, когда ваша раса вновь обретет бессмертие» (59), – вещал в 1963 году в своей проповеди по радио Уэсли Свифт, бывший учредитель ку-клукс-клана и основатель Христианской Церкви Иисуса Христа. В то самое время, когда невероятная человеческая лавина, насчитывавшая несколько сот тысяч человек и все больше набиравшая силу, под предводительством Мартина Лютера Кинга-младшего двинулась маршем на Вашингтон с требованием положить конец угнетению чернокожих, Свифт описал будущее, в котором белая раса будет купаться в свете. В своих проповедях, выходивших в Калифорнии и получивших широкое распространение на магнитофонных кассетах, он объяснял, что в Америке вовсю бушует расовая война и ведется борьба, старая, как само грехопадение. Свифт провозглашал, что история мира – это сражение между двумя первоисточниками: белой расой Адама и расой евреев, потомков союза Евы и Сатаны в облике змея, которые, начиная с Каина, смешивались с доадамовыми «тварями полей». Только адамово племя обладало «внедренным духом», или «потоком небесной жизни», которые и давали ему право на спасение. «Эта раса ЯХВЕ, спустившаяся с небес вниз, в настоящий момент вырастает в могучую земную империю. – признавался своим слушателям Свифт. – И я не думаю, что в этом мире когда-либо существовала другая эпоха, когда нам бы надо было так пробудиться, как СЕЙЧАС». За неделю до этого в своей проповеди он рассказывал о Кетцалькоатле и белых богах, отправившихся через море в Новый Свет. Вполне возможно, что незадолго до этого сей святой отец получил экземпляр опубликованной ранее книги Оноре. Наряду с работой «В поисках белого бога» в 1963 году в канве того же тезиса увидели свет и другие издания, от рассказа Люсиль Тейлор Хансен об окруженном белым нимбом «бледнолицем боге», приведенном в ее труде «Он ходил по Америке», до книги Констанции Ирвин «Прекрасные боги и каменные лики».

Уэсли Свифт и Христианская Церковь Иисуса Христа (ведь, по его мнению, Христос отнюдь не был евреем) стали главным источником белого экстремизма в Соединенных Штатах и оказали влияние не на одно последующее поколение. После смерти Свифта в 1970 году бразды правления достались его жене Лорен, а Элла Роуз Такер-Маст стала ее главным архивариусом, неустанно перенося на бумагу аудиозаписи его бесчисленных проповедей и составляя рецензии на любимые книги из его библиотеки, насчитывавшей восемь тысяч томов. Наставлениями Свифта и его библиотекой и по сей день продиктована ключевая повестка дня теологии белого превосходства, их считают обязательными к прочтению все его радикальные последователи. Ричард Гернт Батлер основал собственное ответвление церкви, получившее известность как «Арийские нации», которым руководил из своего поместья в штате Айдахо. По имеющимся сведениям, он готовил попытку свержения правительства США, хотя официально обвинения в этом ему никогда не выдвигались. В разработанной им конституции Арийского государства Батлер отмечал, что в переводе с древнееврейского слово адам означает «показать лицом кровь». Вооружившись идеями Батлера, писатель Харольд Ковингтон, активно выступавший с неонацистских позиций, ратовал за создание нового арийского дома на северо-западном побережье Тихого океана. В передачах по радио, в видеороликах на Ютубе, равно как и в цикле бойких приключенческих романов, Ковингтон призывал к массовой миграции тех, кому от природы дано краснеть.

В своей работе «В поисках великих белых богов», вышедшей в 1992 году, Роберт Маркс, охотник за сокровищами, когда-то посвященный в рыцари испанским правительством, прочертил примерно тот же путь, что и ранее Оноре. Опубликовало книгу респектабельное издательство британской короны. В 1995 году его соплеменник Грэм Хэнкок отправился на охоту за теми же белыми божествами (60) в своем бестселлере «Отпечатки, оставленные пальцами богов», а через пару лет после него Терри Дж. О’Брайен выпустил свой труд «Светлокожие боги и оперенные змеи: в поисках бородатого белого бога древней Америки». В их главах приводятся весьма полезные сведения, например о том, «как принимать вернувшегося бога». Ответ на этот вопрос, по всей видимости, содержится в следующем разделе, озаглавленном «Ежедневные ванны из крови». В 2007 году книга Оноре была переиздана как «классика», но на этот раз с более тонким названием «В поисках Кетцалькоатля». Краткое изложение и фрагменты из нее, нередко в исполнении его стойкой приверженки Такер-Маст, можно найти на самых разных сетевых ресурсах – от сайта политической партии из северной части штата Нью-Йорк, выступающей с позиций апартеида, до форума белых националистов «Стормфронт», позиционирующего себя «голосом нового белого меньшинства, подвергающегося постоянным нападкам». В одной из веток «Стормфронта» пользователь под ником Ариан7314 рассказывает о белых богах, спустившихся с небес на землю: исследователях и завоевателях, солдатах Кетцалькоатля, заявляющих, что Америка должна принадлежать исключительно белой расе. «И ДА БЛАГОСЛОВИТ БОГ БЕЛЫХ БОГОВ, СКИТАЮЩИХСЯ ПО ЗЕМЛЕ!» – провозглашается в другой, которая пестрит фотографиями белых культуристов. Причем слово благословить в данном случае самое что ни на есть подходящее, ведь в переводе со староанглийского оно означало буквально «брызгать кровью» и использовалось для обозначения жертвенных животных.

На «Стормфронте», будто в стиральной машине, циклом бесконечных возвращений постоянно перекатывается мифополитика. Ариан7314 говорит о «самом боге» Адамова племени, о змеепоклонстве в том виде, в каком его представлял преподобный Дин, о том, как змей заполз в погребенные в песках папирусы Наг-Хаммади. Щелкнув по другим ссылкам сайта, можно увидеть выцветшие фотографии Савитри Деви в оранжевом сари, закрывшей от слепящего солнца глаза и вскинувшей в нацистском приветствии руку. А заодно почитать выдержки из ее работ об аватаре Гитлера, «Бхагавадгите», Анни Безант и ее «отравленном молоке». На нескольких ветках читатели полемизируют и осуждают чернокожего бога Хайле Селассие I, указывая, что даже он и тот доказал свою несостоятельность. Время от времени на экране мелькает учитель Кут Хуми. Все это раздувается и бурлит, постепенно превращаясь в материал для священного писания религии белых. «Бог – это наша арийская ДНК, – объясняет Ариан 7314. – …А раз так, то мы должны делать все, чтобы стать вечными».

* * *

Сегодня я могу сказать, что всецело просвещен в вопросе расы (61), —

писал Дилан Руф за несколько часов до того, как убил девять чернокожих прихожан церкви Чарльстона в надежде разжечь расовую войну. Первым миссионерам, прибывшим в Америку, не давал покоя один вопрос; сегодня я понимаю, что задаюсь им сама. Как лишить божественного начала чужого бога? Как убить доктрину, превратившую белых людей в божества? Превосходство белой расы будет существовать бок о бок с нами до тех пор, пока мы не откажем ей в божественности. Как писал Джеймс Болдуин, белый цвет – это моральный выбор. Перед лицом этого выбора я качаю головой и краснею.

Но тогда человек живет чем-то вроде периодического богоубийства.

Маршалл Салинс

Ужас этот для меня заключался в белизне кита.

Герман Мелвилл, «Моби Дик»

13. Как убить бога

«Где бы ему ни довелось оказаться (1), он тут же обустраивает английские сады», – не без доли отвращения отмечал один антрополог из Шри-Ланки, говоря о самом почитаемом на Британских островах мореплавателе, Джеймсе Куке. Его корабль, словно Ноев ковчег, ломился от овец, другого скота и растений в горшках, готовый одомашнить любой дикий край, который попадется на глаза его капитану. Присовокупив к короне очередной остров в южной части Тихого океана, Кук «чуть ли не с любовью» тут же сажал семена и выпускал по паре привезенных животных. По свидетельствам современников, команда считала его своим отцом, заботившимся о здоровье команды и очень редко терявшим ее членов. В Англии капитан пользовался славой первопроходца, определившего границы обитаемого мира, к тому же его чтили за гуманное поведение в этих далеких невежественных краях. Но во время своего третьего похода, пытаясь отыскать Северо-Западный проход между Атлантическим и Тихим океанами, капитана захлестнуло незримое внутреннее наводнение, в котором он тотчас стал тонуть. Постоянно пребывал в дурном расположении духа, утрачивал, казалось, любой контакт с реальностью и по первому капризу наказывал команду. Расхаживал по палубе и впадал в ярость, которую моряки, по имени таитянского танца с характерным топотанием ногами, называли хейва. На островах, куда они высаживались, сеял ужас, предавал огню целые деревни, а местным жителям за малейшую провинность вырезал на теле крест. Даже еще не став богом, капитан Кук продемонстрировал подлинное качество божества: капризную, деспотичную жестокость. Когда его корабль «Резолюшн» провел в море не одну неделю и съестные припасы почти подошли к концу, моряки увидели берег, больше похожий на рай. Но по настоянию Кука не высадились на него, а безо всякой причины двинулись дальше вдоль побережья. Плаванию, казалось, не будет конца. Пока капитан, явно слетевший с катушек, огибал по кругу остров, 1778 год сменился 1779-м. С берега за ними наблюдали.

А когда в воскресенье 17 января ковчег наконец бросил якорь в бухте из черного песка, там в ожидании их уже собралась десятитысячная толпа. Под радостные песни островитян к ним подплыли пять сотен каноэ, груженые сахарным тростником, плодами хлебного дерева и свиньями. Исторические летописи свидетельствуют, что для населения Гавайских островов прибытие капитана Кука представляло собой богоявление – ни мало ни много. «Люди поспешно гребли к кораблю, чтобы собственными глазами узреть бога, – писал гавайский историк XIX века Сэмюэл Камакау. – Там они увидели перед собой белоликого человека с горящим взором, носом с высокой переносицей, светлыми волосами и приятными чертами лица. То были прекрасные боги!» (2) Их речь напоминала трель птицы мохо или воркование лали – и та и другая были эндемиками здешних островов.

По словам миссионера Шелдона Диббла, гавайцы сразу обратили внимание на белую кожу пришельцев. «“У них просторная, складками кожа” (3), – отмечали они, в полном неведении о цивилизованных манерах и совершенно не знакомые с концепцией хорошо подогнанной одежды», – объяснял Диббл. Шляпы англичан они по ошибке принимали за деформированные головы, а карманы – за дверцы в их боках. «В эти отверстия они засовывали руки и вытаскивали оттуда множество самых ценных вещей – их тела были набиты сокровищами», – вещал Диббл. Их рты подобно вулканам изрыгали огонь и дым. На борт корабля «Резолюшн» поднялся пожилой тщедушный жрец и повел за собой попыхивавшего сигарой бога на остров. Собравшиеся, когда мимо них проходил Кук, тысячами падали на колени. Жрец проводил капитана в крытый соломой храм, закутал там Кука в кусок красной материи и принес в жертву небольшую свинью. Аборигены при этом цитировали строки мифа о сотворении мира (4):

И родилась женщина Ла’ила’и,

И родился мужчина Ки’и,

И родился бог Кане,

И родился жалящий жаром осьминог Каналоа.

То был день.

Гавайский эпос «Кумулипо» повествует, что мужчина, женщина, бог и осьминог были созданы после сотворения морских ежей, водорослей, омаров и птиц. Бог и мужчина, Кане и Ки’и, родились братьями, но потом схватились друг с другом за право произвести потомство с первой женщиной Ла’ила’и. Та в своем выборе определилась в пользу Ки’и, тем самым ознаменовав первейшую победу человечества, которую ежегодно требовалось закреплять с помощью ритуалов, известных как Макахики (5). В данном обряде бог Лоно, отвечающий за плодородие и воспроизведение потомства, возвращается из дальних краев, где до этого пребывал в изгнании, чтобы отобрать на некоторое время у земного правителя власть.

По мнению антрополога Маршалла Салинса, прибытие Кука помимо прочего ознаменовалось невероятным совпадением: ровно в тот самый момент на Гаваях имел место Макахики, а «Резолюшн», обойдя остров по кругу, да еще и по часовой стрелке, сам того не желая повторил маршрут, по которому на берегу несли символическое изображение бога Лоно. Идол представлял собой вертикальный шест с прибитой к нему горизонтальной перекладиной, на которую повесили кусок белой ткани, и в таком виде очень напоминал собой парус. При этом Кук, будто строго следуя сценарию неведомого ему мифа, высадился в той самой бухте, которую местные жители считали домом бога и благодаря этому построили там посвященный ему храм. В вахтенных журналах и личных дневниках моряки рассказывали, что капитана чествовали самыми разными именами, в том числе Ороно, Роно, Эронер, Аррона, Лоно, «видя в нем персонажа, в той или иной степени наделенного божественным началом» (6), – писал судовой хирург, причем нетрудно заметить, что эти его слова явно перекликаются с библейским описанием Христа. Встречая Кука, гавайские туземцы также пользовались термином акуа, который переводится как «бог». В начале 1990-х годов Гананат Обейесекере, один из научных оппонентов Салинса, выступил против подобного отождествления, опираясь на всеобщий здравый смысл. Как вообще гавайцы в своих заблуждениях могли принять англичанина за полинезийское божество? Разве вера в собственное сходство с богами не является общей чертой всех без исключения людей?

«В честь Кука гавайцы сотворили отдельного идола, – писал Хейнрик Циммерман, немецкий моряк, находившийся на борту «Резолюшн». – Этого бога они создали по образу и подобию всех остальных, но украсили не красными, а белыми перьями (7), скорее всего, потому что у Кука, как у европейца, была светлая кожа». Предполагается, что с прибытием новых богов на Гавайях, по всей вероятности, стало зарождаться осознание расовых различий. Матрос Джон Ледьярд писал, что аборигены, «замечая, что наша кожа позаимствовала у солнца красный оттенок, а у луны и звезд белый» (8), пришли к выводу, что эти румяные пришельцы имеют определенное отношение к небесным творениям. По утверждению Ледьярда, жители острова восторгались, как эти божественные создания подчинили себе силу огня, приобретя способность убивать других, не причиняя себе никакого вреда.

На острове белые гости пробыли три недели. За это время разобрали на дрова часть храма, а в оставшемся помещении устроили что-то вроде обсерватории, разместив там свое астрономическое оборудование и время от времени наблюдая с его помощью за небом. Каждый день жрецы церемонно подносили британцам жареную свинью. Аборигены собирали все плоды, произраставшие на их земле, – батат, кокосовые орехи, бананы и клубни таро, чтобы преподнести богам с небес, у которых закончилась провизия.

* * *

В середине XIX века была записана такая молитва:

Твое тело, о Лоно (9), обитающий на небесах,

Это облако, то длинное, то короткое,

Облако-хранитель, приглядывающее за нами,

Кучевое облако на небе…

Если богу молятся, это идет ему на пользу, ведь он может заболеть и слечь. А может сгореть в сотворенном им же самим солнце. 3 февраля капитан Кук вместе с командой отплыл с Гаити и отправился исследовать земли на севере. А через неделю столкнулся с новым проявлением своего божественного начала (10) в образе Лоно: на море разразился особенно свирепый шторм, по мнению многих совпавший с возвращением изгнанного бога. Под порывами ветра у «Резолюшн» сломалась мачта, заставив капитана вернуться обратно. Бросив вновь через восемь дней после отплытия якорь в бухте Кеалакекуа, британцы отнюдь не встретили там былого теплого приема. Их больше не приветствовали восторженные толпы, «что в известной степени задевало наше самолюбие» (11), – отмечал в своем дневнике лейтенант Джеймс Кинг. Пока туземцы пытались докопаться до причин возвращения чужеземцев, остров окутался туманом враждебности и подозрений. Было очевидно, что «нашей былой дружбе пришел конец, – сообщал Ледьярд, – и что нам остается лишь ускорить отъезд и перебраться на другой остров, где о наших пороках еще никто не прознал и где мы благодаря добродетелям, которыми нас наделяли другие, на короткое время вновь могли бы стать для кого-то чудом».

Вскоре возникшее напряжение вылилось во вспышку насилия. Одного из гавайских вождей обвинили в воровстве и вышвырнули за борт «Резолюшн», другого застрелили. Когда на корабле пропала шлюпка, Кук решил взять в заложники местного правителя Калани’опу’у. По слухам, поначалу тот хотел было сдаться, но жена Канекаполей уговорила его все же оказать сопротивление. Между тем островитяне, дабы защитить своего суверена, выставили три тысячи воителей.

Во время праздника Макахики, пронеся по острову идола Лоно, совершался ритуал под названием кали’и, что в переводе – «сразить правителя». Оставив символ Лоно на берегу, правитель садился в каноэ и греб на встречу с богом. А когда подходил к нему ближе, его символически пронзало копье. Воины бросались на берег и сражались с приверженцами Лоно, устроив драматичный потешный бой. А правитель, в ипостаси чужака, пытающегося захватить их землю, умирал символической смертью, но тут же возрождался уже как законный гавайский суверен. Затем, желая совершить акт примирения, правитель посещал храм, преподносил Лоно в дар свинью и приглашал «править землей на пару». После чего идола Лоно разбирали на части, что знаменовало окончание сезона празднеств. По убеждению Салинса, Кук, сам того не сознавая, и далее следовал сценарию Макахики. Потому что далее случилась «финальная ритуальная битва (12) кали’и, только роли в ней поменялись местами», после того как бог Лоно, он же Кук, высадился со своими моряками на берег, дабы сразиться с правителем. «На короткий, решающий момент, – писал Салинс, – противоборство вернулось к первородной триаде бога [Кука], правителя [Калани’опу’у] и женщины [Канекаполей], а его исход, как и в случае с мифом Кумулипо, повествующим о сотворении мира, определил выбор женщины». По мнению антрополога, роковой конец Кука стал «исторической метафорой реальности мифа». Заранее гавайцы ничего такого не планировали, но и «слепым случаем с точки зрения структуры произошедшее тоже назвать было нельзя».

Можно ли неосознанно попасть в ловушку чужого мифа? Какой же сценарий разыгрался 14 февраля 1779 года: гавайцев, британцев или антрополога, родившегося гораздо позже в Чикаго? Капитан Кук открыл по толпе стрельбу. На него набросились сотни гавайцев, вооруженных дубинками и железными кинжалами, которые британцы когда-то выковали на борту своего корабля и выменяли на них что-нибудь у туземцев. Как вспоминал впоследствии лейтенант Джеймс Берни, островитяне выхватывали эти кинжалы друг у друга из рук, «страстно желая поучаствовать в его убийстве». «Последние почести (13) Куку оказали в виде метательных снарядов – камней, дубинок, плодов хлебного дерева и кокосовых орехов», – писал Салинс. Более сотни гавайцев «набросились на павшего бога, дабы приложить руку к его смерти». Первые опубликованные гравюры этой сцены изображали Кука лежавшим на берегу лицом вниз, без команды, решившей спастись бегством, без шляпы и выронившим ружье, в окружении гавайцев, собравшихся забить его дубинками насмерть. В последние несколько дней капитан удостоился всех традиционных ритуалов, положенных поверженному вождю. Его тело разрубили на части, плоть поджарили, а кости отделили и раздали островитянам – нижняя челюсть досталась правителю Калани’опу’у, череп кому-то еще и далее в том же духе. Затем эти кости клали в корзины и покрывали красными перьями.

Среди моряков Кука, бежавших на корабль, «воцарилось гробовое молчание» (14), писал офицер Джордж Гилберт; произошедшее «напоминало сон, с которым мы никак не могли примириться». Через некоторое время к кораблю подплыла пара гавайских жрецов, привезя с собой сверток с приличным куском капитанского бедра. А потом сопроводили это жареное подношение «самым что ни на есть невероятным вопросом» (15). Им хотелось знать, когда капитан Кук вернется на судно и «займет свое прежнее положение». Может, «через три дня», в духе оценки истинного христианина? Кинг писал, что «от утраты Эроно из глаз жрецов ручьями лились слезы». Те, кто собрался на берегу, «высказывали предположение, что он вернется через два месяца, и умоляли нас за них перед ним заступиться», – сообщал корабельный гардемарин Джеймс Тревенан. По словам немецкого моряка Циммермана, островитяне заявили, что «бог Кук не умер, а спит в лесу и завтра придет». По крайней мере, толмач, которого британцы наняли на Таити, перевел их слова именно так. По всей видимости, в последующие несколько лет бытовало убеждение, что Кук воскреснет. Джошуа Ли Димсделл, прибывший поселиться на Гаити в 1792 году, вспоминал свой разговор с человеком по имени Пихоре, который утверждал, что убил Кука. «Со слезами на глазах он вдобавок выразил надежду, что Оронер (так они между собой называют капитана Кука) его простит, ведь он построил в его честь несколько мораи и принес в жертву немало свиней, – рассказывал Димсделл. – …Они твердо верят и надеются, что он вернется и простит их».

По мнению моряка Эдварда Белла, высадившегося в той же бухте в 1793 году, смерть капитана Кука окончательно оформила рамки восприятия жителями Гавайев времени. «Туземцы, похоже, считали это печальное событие одним из самых значимых во всей их истории», – писал Белл, добавляя, что данная дата использовалась ими в качестве отправной точки при календарных расчетах. «Они до сих пор говорят о нем, называют Ороно и в подавляющем большинстве, по крайней мере, по их заверениям, искренне сожалеют о постигшей его судьбе». В своих рассказах британцы, бывавшие на Гавайях впоследствии, равно как и историки, подхватившие этот нарратив, неизменно подчеркивали удивление и чувство вины, которые туземцам внушила смерть Кука, будто когда разворачивались те события, они считали их какой-то игрой, которая не повлечет за собой никаких последствий. «Аборигены даже не догадывались, что Кука можно убить, считая его сверхъестественным существом, и невероятно изумились, увидев, что он упал», – сообщал в 1806 году английский путешественник Уильям Маринер. И хотя они его убили, «им все равно казалось, что боги послали его приобщить их к цивилизации» (16).

Все эти истории, многократно повторяемые и пересказываемые из поколения в поколение, упускают из виду совершенно очевидный факт: капитана изрубили по той простой причине, что он действовал опрометчиво и жестоко, убив вождей, похитив короля и заронив в души аборигенов подозрение, что британцы вернулись захватить их остров. В 1825-м на Гавайи отплыл корабль его величества под командованием кузена лорда Байрона. На его борту находился художник Роберт Дампьер, решивший написать маслом портреты тамошних жителей. Повстречавшись с одним из вождей, который был свидетелем убийства, сей англичанин впоследствии сообщил, что роковой удар нанес простолюдин с далекой окраины острова, «понятия не имевший, что Кука причислили к богам». «Они до сих пор считают это событие позором, пятнающим их национальную репутацию (17)». И какая же за это полагалась расплата?

По данным торговца мехом Джеймса Колнетта, прибывшего на Гавайи в 1791 году на борту судна «Аргонавт», с момента первого появления британцев островитяне вели бесконечные войны, а их ряды с тем же постоянством косила странная, неведомая болезнь. И то и другое, по их убеждению, объяснялось местью Кука. Проснулись сразу два местных вулкана, день и ночь изрыгая огненную лаву, – это тоже отнесли на счет деяний мстительного бога. «Они устроили мне форменный допрос, пытаясь выяснить, вернется он или нет, и допытываясь, когда я его в последний раз видел», – писал Колнетт. И ответил, что капитан Кук, дабы отомстить за свою смерть, наслал испанцев колонизовать местные земли, а их обитателей обратить в рабов. «Ведь Господь – это Бог воздаяния», – предупреждает Книга пророка Иеремии.

И простру на тебя руку мою,

И низрину тебя со скал.

* * *

Первые миссионеры, прибывшие на Гавайи из Новой Англии в 1820 году, в своих проповедях использовали пророческую легенду о капитане Куке в качестве убедительного иносказания. «Как тщетно, как крамольно и вместе с тем презренно было для червя (18) – под которым подразумевался Кук – дерзнуть превратиться в предмет религиозного благоговения со стороны глупых и грязных почитателей демонов», – гремел на всю округу Хайрам Бингем, кальвинистский руководитель первой евангелистской миссии, прибывший из Бостона. Проведя в море полгода и бросив наконец у берегов архипелага якорь, миссионеры обнаружили его в объятиях «самого непрошибаемого язычества» и разглядели за его залитыми солнцем пейзажами отчаянную безысходность. Завезенные британцами вирусы выкашивали целые семьи и деревни, а те, кому удалось выжить, пили чуть ли не до смерти. За год до этого умер великий Камехапеха, основатель и первый правитель вновь объединенного Гавайского королевства, а когда бразды правления перешли к его сыну, тот упразднил систему табу – свода строгих законов, веками определявших повседневную жизнь, но после появления британцев в значительной степени ослабевших. На островах, судя по всему, наступил кризис веры – приходили в запустение храмы, разрушались тотемы древних богов. «Нация без религии застыла в ожидании закона Иеговы» (19), – писал один из первых миссионеров. Плохое здоровье и свирепствующую болезнь кальвинисты объясняли аморальностью гавайцев, их сексуальной распущенностью, идолопоклонничеством и благоговением перед Куком.

В воцарившемся хаосе суровый Бингем воспользовался шансом, чтобы взять под свой контроль все аспекты гавайской жизни. При кальвинистах гавайский язык приобрел соответствующий алфавит, на него перевели Библию, а старые гавайские слова использовались для выражения новых христианских концепций. Открывались школы и семинары, по всему архипелагу насаждались драконовские моральные устои. Одной из первых в новую веру перешла гавайская правительница, за которой последовала значительная часть местного населения. Чтобы окрестить сразу пять тысяч аборигенов, в воду окунали веник и брызгали на них водой (20). Миф о Куке в ипостаси бога Лоно продолжал жить на страницах книг по истории и подготовленных евангелистами учебников для начальных классов, увековечивая божественное начало белой расы, но вместе с тем настаивая, что Кук вместе со всеми, кто ему поклонялся, принадлежал к разряду самых что ни на есть последних идолопоклонников.

В 1836 году преподобный Шелдон Диббл собрал своих лучших студентов Лахайналунского семинара на острове Мауи с целью реализации амбициозного проекта наподобие «Флорентийского кодекса». А потом снабдил их опросником и разослал по островам, дабы те расспросили старейшин о гавайских традициях, мифах и истории, пока весь этот местный фольклор окончательно не покрылся пылью забвения. Диббл отредактировал их и собрал воедино в труд под названием «Мооолело Гавайи», ставший авторитетным источником сведений для всех, кому интересна история архипелага. В нем говорится, как в самом начале люди жили во мраке, «ведомые Сатаной, навязывавшим им свою волю», пока на кораблях из далеких краев к ним не прибыли эмиссары Христа, дабы вмешаться в ситуацию. «Они пали совсем низко (21), совершенно деградировав, выше их были даже животные, а они были ниже». Кук в «Мооолело» представал в образе главного злодея, который совершил насилие над гавайской принцессой и распространил венерическую болезнь. Но убило самозванца не вооруженное сопротивление гавайцев, а божественное провидение. «Его намертво сразил Бог».

Наряду с массой возмущения кальвинистские миссионеры привезли с собой и новую концепцию частной собственности, сводившуюся к банальному присвоению любых понравившихся им земель. Что ни говори, а это были апостолы Господа, владевшего всей землей. «Господу, твоему Богу, принадлежат небеса… земля и все, что на ней», – провозглашал Моисей, сжимая в руках скрижали. Их дети основали безбрежные сахарные плантации, обеспечивая мировые рынки их прибыльным урожаем. «Мир надо приобщить к цивилизации (22) и христианству, – утверждал евангелист Джосиа Стронг, ухватив настроение века, – а что представляет собой приобщение к цивилизации, как не постоянное повышение запросов? За миссионерами неизменно следуют купцы». В 1840 году, когда над островами замаячила угроза французского вторжения, тамошние власти решили прояснить туманный территориальный статус островов и определиться как нация. Король отправил в Соединенные Штаты и Европу делегации и через три года добился признания Гавайев независимым государством. Но вот владельцам плантаций, желавшим продавать выращенный урожай в США безо всяких налогов, перспектива суверенитета архипелага внушала глубочайшее отвращение.

Во время Гражданской войны в Соединенных Штатах производство сахара на юге страны приостановилось, что позволило гавайским олигархам стремительно приумножить свои прибыли и, как следствие, укрепить контроль над всей экономикой архипелага, от банков, инфраструктурных объектов и пароходов до местной коммерции и торговли. От болезней и нищеты местное население сократилось в пять раз. Промышленники, считая гавайских работников ни на что не годными лентяями, вышвыривали их на улицу, набирая вместо них выходцев из Японии и Китая, но платя им еще меньше. В 1893 году сахарный картель при поддержке соединения Военно-Морского флота США сверг гавайскую королеву Лили’уокалани, совершив переворот, который действующий на тот момент президент объявил неконституционным (23). И хотя пообещал вернуть правительнице трон, когда решение вопроса передали в Конгресс, тот затянул его решение на несколько лет. Вступив в должность, его преемник на посту главы государства Уильям Маккинли решил в одностороннем порядке аннексировать Гавайи, презрев предупреждения одного из конгрессменов о том, что «это не только низвергнет высший гавайский закон (24), но и выйдет за рамки любых прецедентов в нашей истории». После этого архипелаг оккупировали американские военные. «Над народом не может реять туча чернее (25) перспективы быть вычеркнутым из списка независимых наций, – стенала свергнутая королева Лили’уокалани. – …И ни одна беда не сравнится с той, которая постигла правительницу, насильно лишенную трона». Оказавшись под домашним арестом, королева, в виде акта сопротивления, взялась переводить Кумулипо, миф о сотворении мира. Даже договорилась о публикации текста, надеясь продемонстрировать Соединенным Штатам, что у гавайцев есть собственная, непростая глубинная история, начавшаяся задолго до капитана Кука, – в противовес дискурсу, санкционировавшему оккупацию ее королевства. Кумулипо приводит эпическую генеалогию, связывающую правящего монарха с рождением вселенной, с одной стороны, наделяя правителя святостью, с другой – гарантируя народу, что его судьба в надежных руках. Время в этом мифе разделяется на эпохи, первые семь периодов по, то есть мрака, за которыми следует девять периодов ао, иными словами света. За несколько десятилетий до этого миссионеры, взяв эти слова на вооружение, сложили их с термином на’ау, обозначающим «разум», и в итоге получили два новых понятия – на’ауао, т. е. «цивилизация», и на’аупо, иными словами, «дикость». Вернуть земли королеве не удалось, но благодаря сделанному ею переводу она хотя бы отвоевала эти слова, вернув им первоначальное значение.

В американской печати расистские карикатуристы задействовали весь арсенал средств борьбы с чернокожими, изображая гавайскую королеву этакой африканской проституткой, разогревающей варево из человечины (26) и при этом хищно ухмыляющейся. Газеты нарекли ее незаконнорожденной дочерью «мулата-обувщика», нелегитимно правившей «самым диким» из народов. По утверждениям журналистов, с таким цветом кожи она по самой своей природе не подходила на роль правительницы. Вместе с королевой американские оккупанты арестовали поддерживавших ее редакторов газет и запретили все оппозиционные издания. Это означало, что любые вести с Гавайев доставляли лишь назначенные путчистами глашатаи, объявившие, что королева добровольно отказалась как от королевства, так и от любых притязаний на какие-либо земли.

Миф о том, что гавайцы пассивно смирились с утратой собственной нации, не оказав ни малейшего сопротивления, живет по сей день. В исторических хрониках редко упоминается тот факт, что около сорока тысяч гавайцев подписали петицию против оккупации и вышли на улицы с акциями протеста. Сто лет спустя, в 1993 году, тысячи жителей островов двинулись маршем к бывшему дворцу королевы в Гонолулу (27), опять же требуя независимости. В учебниках об этой борьбе не говорится ни слова, о ней не рассказывают в школах; Лили’уокалани лишь тенью мелькает в какой-нибудь маленькой сноске. Американское общественное мнение редко задается вопросом о том, хотят ли Гавайи входить в состав Соединенных Штатов; все предполагают, что гавайцы в своем далеком раю просто обязаны быть этим довольны. Разве не они поклонялись белому человеку как богу? Разве не они простирались у его ног, одевали его и кормили всеми плодами, произраставшими на их земле? Да, потом они убили его в ходе ритуала, сами не зная, что натворили, но разве теперь их не гложет чувство вины, разве они не льют слезы, с нетерпением ожидая его возвращения?

* * *

На полотнах «Апофеоз очередного божества», выполненных в стиле неоклассицизма, почившего героя несут на небеса ангелы, как правило в буйном вихре одежд, крыльев и облаков. Снизу на них взирают скорбящие смертные. От одного взгляда на них в душу забирается ощущение божественности: на роскошной рубенсовской картине «Апофеоз Иакова I» небеса погружены в хаос, а в лице Иакова, который на них возносится, явственно проглядывает ужас. На полотне Барралета «Апофеоз Джорджа Вашингтона» покойный президент простер в стороны руки, уподобившись Христу, в то время как старик, воплощающий собой Время, на пару с ангелом бессмертия возносит его на небеса на луче света. У его ног рыдают белые дочери нации, рядом с ними орел и индеец с томагавком в руке. На «Апофеозе», написанном в середине 1860-х годов, недавно убитый Линкольн присоединяется на небе к Вашингтону и крепко его обнимает. Вашингтон снял свой лавровый венок и держит его над головой Линкольна в виде нимба. На картине «Апофеоз Наполеона» ангелов немного: создается ощущение, что коротышка-генерал запрыгнул на небеса по собственному почину и теперь радостно позирует в просвете меж облаков. На гравюре Фрагонарда «Апофеоз Бенджамина Франклина» новоявленный бог выглядит не столь рьяным: одной рукой словно тянется за чем-то, что осталось на земле, в то время как суровый ангел, схватив за другую, тащит его наверх.

В 1785 году в театре Ковент-Гарден состоялась премьера спектакля «Омаи, или Путешествие вокруг света» о походах капитана Кука в южной части Тихого океана. Во время финальной сцены, при словах «Да будет жить вечно достославный, бессмертный Кук!» (28) с потолка опускается гигантское полотно Филиппа Якоба де Лутербурга «Апофеоз капитана Кука», заказанное специально по такому случаю. Кука возносят на небо ангелы Британии и Славы, но его взор обращен вниз, на вращающуюся землю, где в бухте стоят лицом к лицу корабли и каноэ. На лице написано беспокойство, глаза будто умоляют: «Только не уроните меня!»

Когда в январе 1780 года, через одиннадцать месяцев после убийства Кука, весть о его смерти наконец долетела до Лондона, общество встретило ее не столько излияниями скорби, сколько нездоровым очарованием, вызванным экзотическими деталями. Успех постановки «Омаи», в которой помимо выполненного маслом полотна сияли восемь «дикарей», некоторые с вымазанными сажей лицами, провозвестил новый европейский ритуал сценического убийства Кука (29). В 1788 году в Париже состоялась премьера постановки «Смерть капитана Кука; грандиозный и серьезный балет-пантомима», которая впоследствии отправилась на гастроли по европейскому континенту, Англии и Соединенным Штатам.

…О Господи, как ты будешь смотреть,

Как будешь глядеть, как будешь хлопать,

Ах! Таков уж капитан Кук! Когда его ударят кинжалом,

Ты сам изойдешь кровью и умрешь, когда он упадет…

Судя по всем критическим отзывам, этот «Грандиозный и серьезный балет-пантомима» представлял собой жуткое, сумбурное, ожесточенное сценическое действо, перегруженное эмоциями, что не помешало ему пользоваться огромным успехом. В своих мемуарах оркестровый гобоист вспоминал, что один из танцовщиков случайно заколол актера насмерть во время сцены нападения дикарей на Кука, а публика при этом вопила «Браво!» (31). Через восемь лет балет опять появился на сцене, и смерть капитана разыграли вновь в виде кровавого жертвоприношения, к которому имперские власти прибегали снова и снова, дабы и далее гарантировать свое господство. Кука убивали в Ярмуте, Бунгее, Лидсе, девять раз в Норвиче; забивали палками до смерти в Дублине, молотили дубинками в Квебеке, пронзали копьем в Манхэттене на Гринвич-стрит и в том же Чарлстоне, штат Южная Каролина. Как свидетельствовала в своем светском дневнике миссис Хестер Трейл, моряки набивали татуировки, живописавшие смерть Кука, а аристократки облачались в одежды, вдохновляясь нарядом «индейца, убившего дубинкой капитана Кука». В середине XIX века Ф. Т. Барнем шутил, что это тупое орудие размножилось само по себе, заняв почетное место в каждой музейной витрине. Из Кука сделали козла отпущения, но, как писал французский антрополог Рене Жирар, именно козлов отпущения – таких, как Христос в своей жертвенной ипостаси Агнца Божьего, – и возводили в ранг бога. «Я даже представить не могу этого исключительного человека иначе как в одеждах из света» (30), – восторгался естествоиспытатель и поэт Адельберт фон Шамиссо. В 1780 году поэтесса Анна Сьюард вознесла его на небеса в своей «Элегии на смерть капитана Кука, дополненной одой Солнцу». «Говоря без обиняков, – писал Обейесекере, – я очень сомневаюсь, что европейского бога сотворили туземцы; он был создан для них самими европейцами».

Напыщенная легенда о капитане Куке следовала в канве греко-римских апофеозов почивших императоров и героев, сцены вознесения которых на небо запечатлели мраморные фризы по всему Риму, а потом не раз воспроизводились художниками эпохи Просвещения, выступавшими с позиций неоклассицизма. Кук присоединился к пантеону великих людей, задолго до этого вознесенный до самых высот имперским культом государства. Вместе с тем его история стала частью христологического мифа об умершем и воскресшем Сыне Божьем, о священном искуплении, но также о первородном грехе и искушении божества, восходящем до Эдемского сада с его хитрым змеем. Кук, одновременно грешник и спаситель, мог выступить исключительно в ипостаси библейского персонажа. В 1889 году во время плаваний по южным морям Роберт Льюис Стивенсон встретился с правителем крохотного атолла Абемама, который рассказал ему, что слышал о Джеймсе Куке от капитана проходившего мимо корабля. Вождь рассказывал, что эта история его очень заинтриговала и он, желая разузнать о ней побольше, решил обратиться за дополнительными сведениями к своему экземпляру Библии. «И, хотя искал очень долго и обстоятельно, о Куке там так ничего не нашел, – вспоминал слова разочарованного вождя Стивенсон. – …Вывод напрашивался сам собой: первооткрыватель был мифом».

Обоготворение происходит, когда человек преклоняет колени или падает ниц при явлении ему богоподобного существа или поклонении ему. С другой стороны, к нему можно прийти и через сочинение историй, написание полотен, через пантомиму, цензуру, сознательные ошибки и перевод. Каким словом воспользоваться для обозначения бога? В гавайском варианте им стал термин акуа, опять же вводящий в заблуждение, потому как изначально им называли любое священное существо, человека или предмет – все, что обладало огромным могуществом. То же самое можно сказать и о слове Лоно (32): команда «Резолюшн» так и не смогла определить его точное значение. «Порой его использовали в отношении некоего невидимого существа, по словам аборигенов, обитавшего на небесах. К тому же, мы узнали, что этим титулом обладал человек высокого ранга, пользовавшийся на острове немалым могуществом», – вспоминал лейтенант Кинг. Криками «Лоно!» приветствовали не только Кука, но и гавайского правителя. Богов создают ложные толкования, вычеркивание и вымарывание.

В 1866 году историк Сэмюэл Камакау описал прибытие капитана Кука на острова в своей работе «Мо’олело», что переводится как «История», которую впоследствии многие считали авторитетным источником, написанным не кем-нибудь, а аборигеном. В Англии она вышла в 1961 году, став результатом кропотливой, затянувшейся на несколько десятилетий работы целой команды переводчиков, включая Томаса Трама, выходца из Австралии, поселившегося на островах еще в XIX веке и раньше работавшего на сахарной плантации. В английской версии оригинальное повествование подверглось значительной переработке (33), по всей видимости, чтобы соответствовать «западным» стандартам исторических летописей, что впоследствии наглядно продемонстрировала гавайский историк Ноэно Силва. Перед тем как приступить к описанию прибытия на архипелаг Кука, Камакау на семидесяти страницах подробно рассказывает о других чужеземцах, являвшихся с моря, как с белой, так и со смуглой кожей. В то же время переводчики опустили целый раздел, превратив рассказ о прибытии Кука на борту своего судна в магическое, в высшей степени беспрецедентное событие. В оригинале Камакау делает упор на жестокости и воинственности капитана, равно как и на его привычке брать заложников, – которые в конечном счете и привели к его гибели, – извлекая из всей истории целый перечень выводов.

Семена, посеянные поступками Кука, дали побеги, выросли, превратились в деревья, распространились по всем островам и принесли свои плоды на погибель местным жителям:

1. Гонорея и сифилис.

2. Проституция.

3. Ложные представления о нем как о боге и поклонение ему.

4. Блохи и москиты.

5. Распространение эпидемических заболеваний.

6. Изменение воздуха, которым мы дышим.

7. Ослабление наших тел.

8. Перемены в жизни растений…

«Самым лучшим в истории с приездом сюда Кука было то, что мы его убили» (34), – писала радикальная гавайская активистка Лиликала Камме’елейхива. Насилие обладает специфичным свойством очень многое упрощать.

«Человек сотворил богов по собственному образу и подобию, – писал в «Золотой ветви» Джеймс Фрезер, – и, будучи смертным, самым естественным образом предрекал своим созданиям ту же печальную участь (35). В итоге гренландцы полагали, что ветер может убить их самого могущественного бога…» Если человек предполагает, что бог подобен ему, то этот бог обязан умереть. Капитана Кука убивали вновь и вновь, на песчаном берегу, в театре, на страницах книг, но миф о его предполагаемой божественности жив и по сей день. И каждая новая смерть отнюдь не становится помехой его существованию.

В моей голове бродят мысли о богоубийстве. Как убить бога, не забив дубинками до смерти, не заколов кинжалом, не пронзив копьем, не разрубив на части, не сварив, не поджарив и не раздав всем по небольшому кусочку? Может, переписав историю, объяснив стоящие за мифом манипуляции? Может, вскрыв фразы, чтобы выплеснуть все священное, что может в них таиться?[18] Или, может, разрушив его образ? В XXI веке по всей Новой Зеландии, Австралии и на Гавайях уничтожаются его статуи. Когда-то их не высекли из белого мрамора, а отлили из темной бронзы, будто факт их белизны представляется столь неоспоримым, что его даже нет необходимости воспроизводить. Эти идолы предлагают зрителю принести в жертву их реальность и логику. И хотя оригинал в них запечатлен в темном металле, словно изобличая само понятие расовых различий, нам положено видеть в них белого человека, наблюдая заодно эти самые расовые различия, которых в биологическом плане попросту не существует. Свергнутый с пьедестала Кук, с напыщенным видом сжимающий в руке подзорную трубу, щеголяет в нарисованном аэрозолем бикини; на шее другого, тоже уже павшего, висит брезентовая надпись с незамысловатым словом «Прости». По прогнозам, будут и другие. Белые боги вскоре посыплются, как капли дождя. Ощущение такое, что вот-вот разверзнутся небеса.

* * *

Попытки убить бога в Новом Свете могли предприниматься и раньше (36). 5 июня 1539 года мексиканский народ устроил пышный спектакль мести Эрнану Кортесу. Местом действия их усилий по освобождению стал Иерусалим. На фундаментах недостроенного города Тласкала люди построили копию священного города с башнями, крепостными сооружениями и зубчатыми стенами. А когда у них не получилось возвести из камня и глины верхние этажи, они воспользовались крашеной тканью и циновками из пальмового дерева, после чего украсили город розами и разбились на два войска.

Первыми на сцену в мундирах вышли испанские полки – многотысячная армия под командованием комедианта, игравшего Карла V. Потом к ним присоединились союзники, батальоны из Германии и Рима, а за ними и ополчение из Перу и Карибских островов в традиционных нарядах местных племен. Следом шли войска Новой Испании, армия, называвшая себя христианами, облаченная в регалии ацтекских воинов. Они все столпились у врат города, в то время как армии мавров и иудеев уже спрятались на сцене, дожидаясь их. Это языческое войско вел за собой «Великий султан Вавилона и тетрарх Иерусалима» – не кто иной, как Кортес в исполнении комедианта из Тласкалы. В роли «генерал-капитана мавров» блистал комедиант, игравший Педро де Альварадо – белокурого военачальника, настолько буйного и горячего, что его принимали за бога солнца. (Эта парочка подлинных конкистадоров на сцене отсутствовала: Альварадо на тот момент был в Гондурасе, а Кортес поправлялся после ранения.)

Первым делом армия Испании под звуки труб осаждает город. Султан Кортес командует своими войсками в обороне; подразделения Новой Испании бросаются вперед и храбро сражаются с маврами. Первыми враг берет в плен ополченцев с Карибских островов. Христианским полкам удается освободить в Иерусалиме стадо овец, но их тут же отбрасывает назад армия султана. В разгар сражения на белом коне появляется комедиант, играющий святого Сантьяго. Христиане опять идут в атаку, и мавры в страхе перед святым отступают, прячась в стенах города. Союзники предпринимают новую попытку в него ворваться, но враг их снова отбрасывает. Солдаты Новой Испании прибегают к молитве, и вскоре над их лагерем появляется ангел. «Хотя вы лишь недавно обратились в истинную веру, – назидательно вещает он, – Господь позволил вас завоевать, дабы вы знали, что без Его помощи почти ничего не можете». На гнедом коне гарцует тласкальский комедиант, играющий святого Ипполита.

Воодушевленные появлением этого святого, христиане вновь идут на приступ, швыряя толстыми стеблями кукурузы и выпуская по врагу пушечные ядра, сделанные из тростника. После чего осыпают врага колючими кактусами и обстреливают пулями из высушенной глины, обмазанными свежей красной грязью, дабы при их попадании в тело создать впечатление брызжущей крови. Соломенный шатер на башнях вспыхивает огнем, от которого загораются и верхние этажи из ткани и циновок. В тот самый момент, когда Иерусалим окутывается пламенем, неожиданно появляется архангел Михаил, возвещая, что для мавров пришло время смягчить гнев Божий раскаянием и слезами. От этого зрелища султан Кортес приходит в ужас и кричит своим войскам, что его ослепил грех. «Мы думали, что воюем с людьми. Но теперь видим, что сражаемся с Богом, с его ангелами и святыми!» – провозглашает он. Педро де Альварадо советует ему попросить мира. Кортес посылает христианским войскам письмо, объявляя о своей капитуляции. «Мы по самой своей природе ваши вассалы», – говорится в нем. Султан Кортес преклоняет колено перед своим завоевателем, которого играет один из повелителей Тласкалы, и целует ему руку. Освобождение Иерусалима всегда представляет собой нечто большее, чем просто освобождение.

Султану Кортесу сообщают, что, если он и его люди согласятся принять крещение, им сохранят жизнь. Язычники – в исполнении тысяч тласкальских крестьян, и правда еще не причастившихся, – торжественным шествием движутся к священнику, стирая грань между театром и действительностью. Священный ритуал служителю церкви сегодня придется провести для нескольких тысяч, но первым делом он окунает голову Кортеса в воду, а когда достает ее обратно, по его лицу текут реки искупления и мести.

Ацтеки утверждали, что в загробной жизни человека ждут несколько видов рая (37), а в какой из них он попадет, зависит от того, какая ему уготована смерть. Небеса в их представлении делились на регионы, один из которых принадлежал богу солнца, другой – богу дождя. Воины, павшие в бою или же принесенные в жертву, отправлялись на восток бога солнца Тонатиу, где всегда тепло и светло. Души женщин, умерших при родах, следовали на запад, где каждый вечер этот солнечный бог прятался, тоже в рай, но уже озаренный тусклым светом. На самой верхотуре там росло дерево-кормилец под названием чичихуакуауитль. Души детей питались его нектаром до тех пор, пока не были готовы обосноваться в новой утробе. Утонувшие, убитые разрядом молнии или умершие от болезней, таких как проказа, оказывались в Тлалокане, влажной и сырой небесной обители бога дождя. Миктлан, банально переводившийся как «среди покойников», был уделом всех остальных жителей суетного подлунного мира, в смерти которых не было ровным счетом ничего примечательного.

Пытаясь перевести концепции христианской веры на язык науатль, первые братья-миссионеры из Новой Испании старались вселить в сердца своей паствы страх, приукрашивая его адскими плодами собственного воображения. Монах-августинец Антонио де Роа любил демонстрировать адские мучения на собственном теле, прося своих последователей душить и стегать его, окунать в кипяток и лить в открытые раны расплавленную сосновую смолу. А францисканец Луис Кальдера в попытках воспроизвести звуки и запахи ада сжигал живьем в печи животных.

Но куда отправляются люди, умершие в ипостаси богов? У них, надо полагать, есть рай, белый, и там наверняка не протолкнуться.

Освобождение (последние ритуалы)

«Читая эти страницы, не считай, что их задумывали уверенно и легко, – писал преподобный доктор Уильям Р. Джонс. – Они стали плодом дрожи, страха, замешательства и сомнений». Когда в 1973-м вышла его работа «Бог – белый расист?», книжные магазины отказались ею торговать, а библиотеки ни в какую не желали выставлять на своих полках. В конце 1960-х – начале 1970-х годов кое-где в Соединенных Штатах стали воздвигать памятники конфедератам, отстаивавшим идеи белого превосходства, а ряд теологов в духовных семинариях и церквях принялся за создание нового движения. По определению Джонса, теология освобождения чернокожих, первыми проповедниками которой стали такие мыслители, как Джеймс Коун, Джозеф Вашингтон и епископ Альберт Клидж, представляла собой «религиозный протест против злоупотреблений религией с целью установления и сохранения подавления и гнета». Джонс утверждал, что ни один из этих светочей не задался «неудобным, а по мнению многих, даже богопротивным вопросом» (1), вынесенным в название его книги. Если современная расовая концепция стала вызовом для христианской доктрины (все ли люди на земле являются потомками Адама?), то для Джонса с его теологическим подходом более животрепещущей проблемой была не абстрактная идея расы, а ее последствия в реальной жизни – невероятные, непомерные страдания представителей одной расы от рук представителей другой. По его словам, перед лицом угнетения чернокожих рассуждения о том, не ратует ли Бог за превосходство белых, представляются вполне законными.

Джонс хоть и воспользовался в качестве примера не моей историей, а другой, но при этом признавал, что за идеей белого превосходства действительно скрывается божественное начало. «Теология освобождения, – писал он, – должна давать убедительные основания для лишения статуса святости тех областей культуры, которую она стремится реформировать». Отправной точкой, по его убеждению, могла стать теодицея: если Бог действительно великодушен и всемогущ, то как тогда объяснить зло и расовые страдания в этом мире? Почему Он допускает несправедливость и рабство? Почему стоит в сторонке, когда линчуют невиновных? Как черному верующему наверняка узнать, что Бог не питает к нему ненависти за цвет его кожи? Вопросом о том, почему Бог не препятствует злу, должна задаваться любая вразумительная теология, а белый богослов, по мнению Джонса, перед тем как двигаться дальше, сначала должен опровергнуть обвинения в божественном расизме.

Один из возможных вариантов сводился к тому, чтобы воспользоваться общепринятым спасательным кругом и заявить, что Божью мотивацию человеку не понять. Но это, по утверждению Джонса, тоже является инструментом угнетения, хитростью, принуждающей чернокожих к пассивному созерцанию посредством обращения к величественной небесной неизвестности. Вместо этого чернокожий верующий должен самым радикальным образом пересмотреть все без исключения аспекты своей веры. Через призму вопроса о том, «что способствует освобождению чернокожих… каждое верование, самое дорогое нашему сердцу, каждая грань религии, каждый ее канон должны подвергнуться самым безжалостным испытаниям и проверкам». В своей книге «Бог – белый расист?» Джонс, на постоянной основе внимательно анализируя труды главных теологов расового освобождения Клиджа, Вашингтона и Коуна, приходит к выводу, что ни один из них не дал категоричного, отрицательного ответа на вопрос, вынесенный в название его книги.

В одной из молитв епископ Клидж, обращаясь к Богу, сказал: «Ты, конечно же, должен понимать, что мы, как чернокожий народ, не можем преклонить пред тобой колени (2), видя в тебе белого Бога». Клидж утверждал, что Бог, сотворив человека по собственному образу и подобию, по определению не может быть белым, потому как по американскому закону, относящему к чернокожим всех, у кого есть хоть капля крови чернокожего, Ему в обязательном порядке положено быть черным. Джонс заявлял, что эта теория хоть и сняла в некоторой степени обвинения в божественном расизме, но вместе с тем повлекла за собой «очень двойственные последствия». Проблема заключалась в «обобщенности» теории Imago Dei: если Бог представляет собой совокупность всех оттенков кожи, то этот же подход, вероятнее всего, аналогичным образом применим к категориям веса, размера, пола, интеллекта и т. п., что вполне логично приводит нас к антропоморфизму, а вместе с ним и к усредненному в своей божественности Богу. Далее, с учетом заявления Клиджа о том, что, как чернокожий, он не может преклонить колени перед белым богом, «не назревает ли необходимость во множестве богов разного цвета кожи, чтобы им могли поклоняться все существующие на земле верующие?» Нужного оттенка еще недостаточно. «Бог должен быть Орео, то есть черным снаружи, но белым внутри», – озоровал Джонс. А в итоге пришел к хаотичному политеизму и какой-то непонятной теофагии, но вопроса угнетения чернокожих так и не решил.

По мнению епископа Клиджа, чернокожие, должно быть, тем или иным образом заслужили наказание за некий невразумительный грех. На что Джонс возражал, что очень трудно не то что выявить, но даже представить грех настолько страшный, чтобы с его помощью можно было оправдать подавление, с которым африканцы столкнулись с момента прибытия в Америку. Более того, взгляды Клиджа обрекали их на страдания, которым никогда не будет конца. В глазах богослова Джозефа Р. Вашингтона мучения чернокожих служили признаком их принадлежности к божьим избранникам. Рабство представляло собой неотъемлемую часть божественного плана и «средство неразрывно объединить негров и белых», – писал он в своей книге «Политика Бога», датированной 1967 годом. «Без такого объединения нельзя проделать гораздо более трудную работу (3) по избавлению белых от нечестивого рабства белого цвета кожи и расового превосходства». В представлении Вашингтона мучения чернокожих сродни жертве Христа – благодаря им белые смогут освободиться от собственных оков и перестанут возводить в ранг божества свое превосходство. Он утверждал, что страдающий раб обладает силой, которой нет у его угнетателя, а в день Страшного суда его ждет освобождение и избавление. Но, как указывал Джонс, понять, насколько истинно описанное им положение вещей, мы сможем только в тот момент, когда это самое избавление наступит – получить доказательства этого раньше попросту не получится. В итоге вопрос о том, не является ли Бог белым расистом, оставался бы открытым до Судного дня, то есть до конца света, а ждать так долго Джонс не хотел.

Неужели божественность – это способность творить насилие в самой чистой и деспотичной его форме? Или это высшее избавление от жестокости, совершить которое надлежит суетной земле? Уверенный в правоте второго утверждения, в 1970 году Джеймс Коун писал, что освобождение «это не дополнение к божественной деятельности, а сама ее суть». И при этом соглашался с Вашингтоном в том, что чернокожие самим фактом их угнетения в глазах Бога занимают привилегированное положение. Для Коуна божественный расизм являлся логической несообразностью и в этом качестве не представлялся возможным. Свой собственный портрет Бога он составлял, опираясь на Его исторические деяния по освобождению чернокожих в прошлом, такие как упразднение рабства, считая их доказательством того, что Бог отстаивает справедливость для черных. В его представлении рай ждет тех, кто погибает в борьбе. На что Джонс возражал ему, что убедиться в избавительной роли Бога мы можем единственно узрев его десницу в деяниях, направленных на освобождение чернокожих. Стараниями Джонса перед нами вновь предстает призрак зла: «Давайте подумаем: обещание загробной жизни мотивирует чернокожих принести ради грядущего освобождения последнюю жертву и таким образом превращается в инструмент, с помощью которого Бог-расист побуждает их прилагать самоубийственные усилия, тем самым творя по отношению к ним геноцид». Может, все это представляется слишком мрачным, но знать наверняка нам не дано. К тому же, задаваясь вопросом о том, может он сам ошибаться или нет, Коун дает пугающий ответ: «Если Бог не для нас, если Бог не выступает против белых расистов, то его можно считать убийцей, а раз так, то нам лучше Его убить».

Так и не разрешив проблему расизма Бога, преподобный Джонс пришел к выводу о необходимости отказаться от двух своих самых глубинных верований. В первую очередь от убеждения, что Бог правит историей или даже принимает в ней сколь-нибудь активное участие. Он не политик. Вместо этого Джонс обратился к приземленному гуманизму, который решает проблему божественного расизма, просто исключив Бога из уравнения. Раз уж высшим творцом истории является человек, значит, и расизм может принадлежать только ему. Вывод Джонса положил конец многовековым оправданиям империализма и белого превосходства – от папской буллы 1493 года, ставящей обращение в христианство в зависимость от завоевания территорий, до споров о природе Адама, – и лишал белых националистов любых предлогов, которыми те могли бы воспользоваться. «Некоторые скажут, что происходящее отнимает у черной религии любую надежду, – писал Джонс. – Но ведь в равной мере можно считать, что говорить о Боге как об основе надежды для черных – предварительно не опровергнув божественный расизм – тоже представляет собой теологическую иллюзию в чистом виде». Если Бог существует, то в стороне от этого мира, где-нибудь на высокой ветке, вместе с совами, которые когда-то тоже были богами.

* * *

26 февраля 2012 года Джордж Циммерман застрелил чернокожего подростка Трейвона Мартина. А когда его оправдали, сняв обвинения в убийстве парня, одной преподавательнице это напомнило книгу, которую она читала в студенчестве. Тогда работа преподобного Джонса ее потрясла, но теперь, оглядываясь назад, «я должна сказать, что все у него поняла, – писала Антеа Батлер. – Для меня это американское божество никакой не бог (5). По сути, я считаю его белым расистским богом с очевидной проблемой… Он носит с собой пистолет и выслеживает чернокожих мальчиков». В 2014 году в ходе двух происшествий, не имевших друг к другу никакого отношения, белые полицейские убили двух безоружных чернокожих, Майкла Брауна и Эрика Гарнера, и ни в том, ни в другом случае это не повлекло за собой никаких последствий. В ответ Стефан Финли и Бико Мандела Грей, двое ученых активистов движения Black Lives Matter, решили продолжить дело преподобного Джонса, начав с того самого пункта, на котором он остановился. В своем эссе «Бог – белый расист», вышедшем в 2015 году, они утверждали, что перед лицом санкционированного государством насилия по отношению к чернокожим, а также с учетом его абсолютной власти в определении виновных и невиновных, белым расистским богом следует считать само государство. «Оправдание полицейских представляет собой форму теодицеи, – писали они, – которая защищает божественное государство от обвинений в несправедливости (6), или, если говорить яснее, от обвинений в том, что оно творит зло». Подобно любому богу, государство выше установленных им же самим законов и никогда себя ни в чем не обвиняет.

Авторы этой работы напоминают нам, что раса – это не просто слово, а приговор, определяющий, кому жить, а кому умереть. Трансцендентность божественного государства таит в себе «скрытую, коварную форму белого превосходства, именуемую “Закон и порядок”», – пишут Финли и Грей. Ответ на это, по их убеждению, может быть только один: атеизм – не традиционное отрицание существования Бога, а гуманизм, отказывающийся возводить государство в ранг «священного божества, свободного от любых упреков». Отголоском систематического пересмотра Джонсом его религиозных убеждений они провозгласили обязательство самым радикальным образом переоценить каждую догму, каждый механизм работы государства. Для этого потребуется акт богоубийства очень многого, что в Соединенных Штатах считается священным, включая право на ношение оружия и активной милитаризации полиции. По словам активистов, «мы должны разрушать боготворимые государства, из-за которых наша жизнь по-прежнему ровным счетом ничего не значит». В конце концов, Иов учил, что у человека совесть глубже, чем у Бога. «Теперь же мои глаза видят Тебя; поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле», – произнес Иов слова, от которых Господь замолчал (7).

* * *

Они собирались ровно в восемь вечера, потому что покойник бранил всех, кто опаздывал. За столом в Новом Орлеане каждый вечер собирались учителя, правительственные клерки, кузнецы, производители сигар, ученые мужи и поэты африканско-креольского происхождения. Они называли себя Cercle Harmonique, что в переводе с французского означает «гармоничный круг» (8), и преследовали цель войти в контакт с потусторонним миром. Их неформальным лидером считался Генри Луис Рей, политик и активный борец за гражданские права, который относился к этому делу скептически до тех пор, пока не попытался усилием мысли приподнять стол и не обнаружил, что это ему под силу. Проведя первый сеанс спиритизма в 1858 году, незадолго до того как законодательный орган штата Луизиана одобрил закон, разрешающий «свободным лицам африканского происхождения выбирать себе хозяев, чтобы стать их пожизненными рабами», а последний в 1877-м, уже после Гражданской войны и несостоявшейся Реорганизации Юга, они оставили после себя семь тысяч страниц сведений, полученных от мертвецов. Во время сеансов духи Монтесумы, Сведенборга, Конфуция, покойные лейтенанты конфедератов, парижские революционеры и родственники самих членов круга описывали на французском языке природу загробной жизни. Те, кто покинул грешную землю в вихре апофеоза, – Джордж Вашингтон, Наполеон и недавно присоединившийся к ним Авраам Линкольн, вели беседы с духами жертв войн и рабов. Святой Августин спорил с печально известным судьей Тони о деле Дреда Скотта [19]. Джон Уилкс Бут и Роберт Э. Ли приносили извинения за совершенные в прошлом ошибки. Иисус заявил, что просто в восторге там оказаться. Некоторые духи, особенно женские, жаловались, что им трудно пробиться к столу, за которым собралось слишком много народу и каждому хотелось хоть что-то да сказать.

По информации духов, рая как такового попросту не существует, как не существует и ада, хотя порой они и пользовались этими словами, чтобы живым было понятнее, что представляет собой их окружение. Ад от начала и до конца был изобретением эксплуататоров-священников, рассказывал дух философа Ламмене. Нет ни ангелов, ни мучений, ни вознаграждения рая, есть лишь небесная Лестница Прогресса, по которой каждому надо взбираться. Тенями бродили духи диктаторов, низведенных до последнего ранга и теперь работавших над самосовершенствованием. «Вы, первые на земле, здесь будете последними», – деятельно стенал Наполеон, сожалея о той королевской мантии, которую набрасывал на свои плечи. В этой Республике духов все жили в полной гармонии, следуя законам, которые контролировали ее же граждане, никогда не прибегая к насилию. Духи получали любое образование и подготовку, какие им требовались. «У нас есть дома на любой вкус, чего только не пожелай, – рассказывали они, – все организовано в восхитительной, разумной и гармоничной манере». Каждый получает то, что ему положено, и существует, наслаждаясь безукоризненностью новых органов и обилием новых ощущений, бесконечных, восхитительных и высоко ценимых». В общем, сплошное «очарование и совершенство».

Принадлежа к разным поколениям, покойники заявляли, что такого понятия, как раса, для них не существует. Покидая тело, душа сбрасывает с себя свою «оболочку», а вместе с ней расовую и национальную принадлежность, цвет кожи и волос. «Я никакой не американец», – провозглашал дух Джорджа Вашингтона. Французский историк и рабовладелец Моро де Сен-Мери, при жизни изобретший расовую таксономию и строчивший панегирики превосходству белых, явился на сеанс только для того, чтобы вообще отказаться от концепции расы. Один дух, называвший себя «бывшим чернокожим», прочел стихотворение, призывавшее белую Америку раз и навсегда отказаться от такого понятия, как раса. Прожив жизнь чернокожего в США, в загробной жизни он засиял, лучась чистым, ярким светом. Он объяснил, что свечение, исходящее от душ, зависит от присущей им природы, от их моральной красоты или уродства. А ярче всех сияют жертвы.

«Я расплатился сполна, меня задушили веревкой, – заявил радикальный борец за отмену рабства Джон Браун, которого в 1859 году отправили на виселицу. – Но теперь освободился от всей вашей жестокости и зверств; теперь Браун лучится светом!» Дух бывшего раба, назвавшийся Жан-Пьером, рассказал, что, расставшись со своей «черной бренной оболочкой», напрочь избавился от ненависти и желания отомстить хозяину, который с ней и остался. В загробной жизни он взял себе новое имя «Возвышенного», стал собственным «вторым я» и приобрел фосфоресцирующую, чуть ли не металлическую наружность. Такие понятия, как «свет» и «белизна», спутать попросту нельзя.

Духи объясняли, что нет ни рая, ни ада, одна лишь Идея о том, что все люди свободны, равны, что каждый обладает одинаковыми возможностями и правами – Идея, определяющая загробную жизнь, которую следует перенести и на землю. Сентябрьским вечером 1874 года, после мятежа в Новом Орлеане, когда бойцы Белой лиги устроили кровавый бунт против властей штата недалеко от того места, где собирался Круг, за столом, дабы искупить совершенные ошибки, оказался дух убитого конфедерата-бунтовщика. Увидев, что собой представляла Республика духов, он понял, что всю свою жизнь боролся за дело, которое никоим образом нельзя назвать правым. Джон Браун явился возвестить, что его повешенное, безвольно болтавшееся тело стало стягом Равенства, поднятым на мачте Свободы и развевавшимся на ветру. («Чудной Джон Браун», – называл его Герман Мелвилл.) Восставая из мрака, в разговор вступал Авраам Линкольн: «Ты, как и я, убил его; но Идея получила развитие… Человек может исчезнуть! Но прогресс Идеи не остановить».

Каждую ночь духи представали перед участниками сеансов в Новом Орлеане, побуждая их воспроизвести на земле небесную республику. «Посмотрите на нас, – говорили они, – покойники создали у себя идеальную демократическую систему с безупречным механизмом голосования». В качестве предводителей они всегда избирали «самых достойных», сообщали духи, и никто из тех, кто пребывал во власти, никогда ею не злоупотреблял. Они не знали ни унижений, ни несправедливости, ни нищеты. Никогда не сражались и не оступались. А по сведениям духа Ламенне, давно раздавили вездесущего змея, представлявшего собой не что иное, как человеческую жадность и страх. Покойники вложили истинный смысл в понятие раскрепощения и освобождения. «Свобода – это не просто слово», – провозглашал переливавшийся всеми цветами радуги Джордж Вашингтон, по-братски обнимая недавно убитого Линкольна. День ото дня по вечерам духи толпились вокруг стола, разворачивая кружало замалчиваемой веками божественной мудрости. Но все те, кого они так активно привлекали на свою сторону, давным-давно мертвы, и нам по-прежнему предстоит проделать очень большой путь. До тех пор пока раса не станет пережитком, а божественность белого цвета кожи – диковинкой языческого прошлого. До того самого дня, когда кто-нибудь, увидев перед собой женщину, не повернется и не скажет:

А эта бесконечность вам к лицу.

Примечания доступны по коду

Приложение

«Ни одна живая душа не в состоянии понять, что прошло через это тело. Ни одна. А раз так, то нечего и пытаться.

Повторяю еще раз: никто среди нас, как никто из окружающих, не знает, что в действительности произошло», – наговаривал на магнитофон девяностолетний Кришнамурти за десять дней до своей смерти. Этой записи его голоса суждено было стать последней.

«Семьдесят лет невероятная энергия пользовалась этим телом, впрочем, даже не энергия, а исполинский разум, – говорил он, опровергая сделанное когда-то им же самим заявление, что ему не только не пришлось стать проводником того или иного божественного могущества, но и что все это совершенно не запечатлелось в его памяти. – Думаю, люди просто не понимают, какая энергия и какой разум прошли через это тело… И вот теперь, семьдесят лет спустя, для него наступает конец… Другое такое тело, равно как и обретавшийся в нем высший разум, вы не найдете еще много сотен лет. И больше его не увидите. С его уходом уходит и оно».

Кришнамурти умер 17 февраля 1986 года в Охае, штат Калифорния, от рака поджелудочной железы. Однако следующее поколение теософов-мыслителей по-прежнему видело повсюду признаки того, что сверхъестественный разум продолжает вершить дела в окружающем мире. На овощах и фруктах и далее появлялись зашифрованные сообщения, ливанская девочка плакала не слезами, а осколками стекла, а в полуденном небе зловеще загорались звезды. Сентябрьским днем 1995 года десятки тысяч индусов заметили, что статуи их богов вдруг приобрели способность пить молоко, которое им подносили в ложках и чашечках, – это чудо началось на рассвете в одном из храмов Дели, хотя его наблюдали и в целом ряде святилищ за границей. Шотландский художник и мистик Бенджамин Крим явно усматривал в этом руку Майтреи – верховного существа, вселявшегося в Христа, Будду, Кришну, имама Махди и, не исключено, Кришнамурти, которое опять вернулось указать человечеству путь к спасению от им же самим творимых бед. За несколько десятилетий после смерти Кришнамурти этот Распорядитель религий заявлял о себе от Перта до Парагвая, включая окраины Найроби и Рабат. Успеху глобального молочного предзнаменования, которое, пусть и не без скепсиса, признали «Гардиан» и «Нью-Йорк Таймс», способствовали морщинистые, больше похожие на духов Учителя, включая Кута Хуми и Морию, которые, по многочисленным сообщениям, то появлялись из кустарника в своих белых одеждах, то растворялись в нем опять.

Крим, всегда склонный к эзотерике, прекрасно знавший труды мадам Блаватской и Анни Безант, а не так давно основавший британскую секту «Шеар Интернешнл», сообщил сотням своих последователей несколько деталей о нынешней ипостаси Майтреи. По его словам, Учитель Мира был родом из Индии. В 1977 году он покинул свою небесную обитель в Гималаях, где прожил пару тысяч лет, и сел в «Боинг-747», следовавший из Карачи в Хитроу, таким образом вернувшись к людям «на облаках небесных» в полном соответствии с пророчеством, содержащимся в 24 главе Евангелия от Матфея. В 2010 году Крим, которому на тот момент уже было под девяносто лет, сделал сенсационное заявление о том, что Майтрея недавно засветился на одном из американских телешоу, чтобы миллионы зрителей могли мельком взглянуть на лик того, кто век за веком возрождается снова и снова.

«В начале января мне приснился сон, – гласило электронное письмо, вышедшее в эфир в субботу, 23 января, в 2 часа 57 минут дня, – в котором окружающие все шептали «Майтрея, это же Майтрея», я посмотрел и увидел человека, который выглядел точно как вы».

Примерно в тот же период британский специалист по политэкономии индийского происхождения Радж Петел продвигал свою новую книгу «Цена пустоты», выступая в таких телешоу, как «Демократия сейчас!», «Отчет Кольбера» и ряде других. Сей статный автор, выпускник Оксфорда, чуть заикаясь, с немигающим взглядом заявлял на камеру, что только глубочайшее переосмысление ценообразования может положить конец неравенству и голоду на всей земле. Вскоре после этих эфиров, когда сей экономист из Сан-Франциско ехал в такси, ему на телефон стали сыпаться сообщения. В них друзья спрашивали, слышал ли он когда-либо о некоем Бенджамине Криме, но были и другие письма с заголовками типа «Вы Он и есть?» Если сначала это был «тоненький ручеек», то потом они хлынули «настоящей лавиной», вспоминал позже Петел. Жители всех уголков земли бросились выискивать на странице Петела в «Википедии» хоть какие-то намеки на теологию. Хотя сам Крим никогда не называл его Майтреей, с другой стороны, этого не опровергая, совсем скоро в интернете стали появляться странички и клипы, указывающие на сходство Петела с Майтреей, начиная от размеров носа, а кончая приверженностью к общественной справедливости и легким заиканием – это еще раз доказывало, что Петел лишь хотел казаться человеком. В своих электронных письмах почитатели сообщали, что ждали его и мечтали о его пришествии. Петел такие послания инстинктивно игнорировал, но потом эта публика, впавшая в какое-то странное возбуждение, стала лично появляться на его лекциях.

Совершенно сбитый с толку, Петел взялся вести блог, желая развеять миф о своей божественности. «Меня и самого расстраивает тот факт, что я самый обычный парень, хотя и меньше, чем тех, кто ищет Майтрею», – признавался он. Пытаясь поднять на смех любые попытки наделить его святостью, Петел разместил у себя на страничке сцену из фильма «Житие Брайана по Монти Пайтону», персонаж которой говорит, что «он не мессия». Но те, кто видел в Петеле божество, попросту отметали все его отречения и отказы, считая их именно доказательством его святости, знаком смирения и свидетельством того, что таким образом он лишь проверяет истинность веры. В одном из постов Петел подтвердил, что в 1977 году действительно прилетел из Индии в Лондон, возвращаясь с семейного торжества, в полном соответствии с пророческим критерием. Блог божества, ставшего таковым против собственной воли, затопили сотни комментариев, чем-то напоминавших жертвенные дары. «Заглянув Раджу Петелу в глаза, я увидел то, воплощением чего является Майтрея, – Любовь», – писал один из его почитателей. Вскоре за этим последовало и благоговение со стороны средств массовой информации. «Вознесение господина Петела, еще вчера самого обычного человека, в ранг божества, пусть даже и непреднамеренного, – это тот случай, когда человек не в самый удачный момент истории представил публике не самое удачное резюме», – провозглашал автор одной из статей в «Нью-Йорк Таймс». Шоу «Отчет Кольбера», смакуя собственную роль в сотворении очередного бога, выпустило в эфир новую передачу под названием «Поверить не могу, что он не Будда». Журналистка «Нью-Йоркера» Лорен Коллинз навестила Петела у него дома в Потреро-Хилл, отметив мебель от «Икеа» и наряд в виде толстовки и джинсов. Американский институт заикания увидел в апофеозе Петела доказательство того, что заикание не просто не является помехой на пути к успеху, но в некоторых случаях даже может наделять божественным статусом.

«Когда Тот, кто представляет собой Красоту, Любовь и Блаженство, являет частичку себя на земле в человеческом воплощении, у изнуренных людей зажигаются глаза», – писала когда-то Анни Безант, прекрасно знакомая с приступами такого рода эмоций. Очень многих будто магнитом тянуло на рекламные мероприятия его книги, а некоторые даже ехали на них через всю страну. Когда один отец с сыном из Детройта потратили 900 долларов на перелет, чтобы побыть один-единственный день с Петелом, тот пришел в совершеннейшее смущение. «У меня от всего этого разрывается сердце», – говорил Петел в интервью «Нью-Йорк Таймс». «В очень многих отношениях это полный абсурд, – продолжал он, – когда парень, призывающий не ждать никаких Избранных, именно таковым себя и объявляет». Обожествление Петела входило в прямое противоречие с его активной жизненной позицией, ведь он призывал не полагаться на каких-то спасителей, а вырабатывать демократические стратегии совершенствования мира и брать жизнь в свои руки, сплачиваясь на уровне самых обычных граждан. «Чтобы показать, как капитализм навредил нашим отношениям, обществу, экологии, государству и будущему, никакие мессии не нужны», – писал он в передовице для «Гардиан», при этом подчеркивая, что «это в любом случае не я». Пробыв несколько недель в центре внимания, высвеченный потусторонним светом, Петел совершенно выбился из сил. Ему надо было рекламировать книгу, требовалось срочно заканчивать многие дела, дома его ждал новорожденный ребенок – в подобной ситуации представлялось совершенно ясным, что выдержать это все это мог единственно бог, несущий в себе священное начало.

* * *

На фоне разразившейся в СМИ бури на Крима стали постоянно давить, требуя комментариев по поводу Раджа Петела. Из своего дома в лондонском Таффнел-Парке оккультист отправился в Беркли, где в августе 2010 года за закрытыми дверями состоялась личная встреча непреднамеренного божества и человека, которого приверженцы его культа назвали Иоанном Крестителем. И если Петел произвел на Крима впечатление человека «очень очаровательного и умного», богу кудрявый седоголовый мистик показался Красной королевой из «Алисы в Стране чудес», утверждавшей, что когда-то ей удавалось верить в шесть невозможных вещей до завтрака. По всем сообщениям, встреча, включавшая в себя блюдо с печеньем, прошла в дружеской обстановке и закончилась взаимным признанием, что весь этот апофеоз был попросту ошибкой.

С учетом того, что Майтрея обещал вернуться, только когда на землю однозначно обрушится катастрофа, вся эта история, случившаяся в 2010 году, оказалась скоропалительным фальстартом. Он обещал явиться среди финансовых руин и экономического коллапса, в век, когда содрогнутся даже стихии природы, чтобы свергнуть тиранию капиталистического рынка и правительства, следовавшие ему с такой роковой преданностью. Вместе с ним, но отдельно, придет и Иисус, в теле сирийца, которому будет шестьсот лет, чтобы взять под свой контроль римскую католическую церковь и заставить ее признать в Майтрее второе пришествие Христа. За полгода до своей смерти в 2016 году Крим получил от Распорядителя Религий телепатическое послание:

Запомни, что мы – начало и конец цивилизации, эпический период в истории мира, и таким образом пойми, что от перемен люди терпят боль. Одни благодаря ей обретают свободу. Другие теряют уверенность и покой.

«Вскоре все человечество пробудится, дабы узреть Мое присутствие», – сказал мистику мессия. Его личность – опять же всегда «его», а не «ее» – так и осталась неизвестной.

Список иллюстраций

C. 25. Принадлежащий автору экземпляр номера «Нэшнл Джеографик» за июнь 1931 года.

C. 35. Отец-основатель растафарианства Джозеф Натаниэль Хибберт, снимок сделан в 1973 году Дереком Биштоном в его доме в Булл-Бей на Ямайке.

С. 47. Кивера из львиных грив, сшитые в Лондоне по случаю коронации императора Хайле Селассие. Снимок сделан для Illustrated London News, 1930.

С. 85. Резьба по дереву, интерпретируемая как королева Виктория, сделанная для власти и защиты в Сьерра-Леоне, конец XIX века (с разрешения Музея Хорнимана, Лондон).

С. 97. Принц Филипп с жезлом для забивания свиней, подаренным ему последователями его культа с острова Танна, архипелаг Вануату. Позже он подписал фотографию и послал ее им обратно в качестве дипломатического подарка. 1980 год.

С. 101. «Племя из джунглей поклоняется бывшему президенту как Богу!», «Еженедельные мировые новости», 2 ноября 1993 года (с любезного разрешения Weekly World News).

С. 113. Деревянная фигурка из древесины бальсы, известная как уггурвалагана и якобы обладающая целительными свойствами. Выполнена ремесленником с острова Уступо, архипелаг Сан-Блас, Панама (с любезного разрешения Американского музея естественной истории, Нью-Йорк).

С. 113. Еще одна фигурка из древесины бальсы, якобы обладающая целительными свойствами, живописующая генерала Макартура. Обнаружена на острове Айлиганди, архипелаг Сан-Блас, Панама (с любезного разрешения музея Денисона, штат Огайо).

С. 116. Резная фигурка кайзера Вильгельма II в немецком военном мундире, обнаруженная в Танзании в начале XX века. Использовалась в качестве талисмана и демонстрировала его врожденный физический недостаток, заключавшийся в том, что одна его рука была короче другой (с любезного разрешения музея Хорнимана, Лондон).

С. 143. Фигурка колониального офицера верхом на крохотном слоне, рядом с ним изображен помощник. Обе были вырезаны во время германской колонизации Восточной Африки в Манероманго на территории нынешней Танзании. Снимок приведен по книге Юлиуса Э. Липса «Дикари наносят ответный удар». (Нью-Хейвен, Коннектикут: Yale University Press, 1937).

С. 143. Губернатор Золотого Берега сэр Чарльз Арден-Кларк в тропическом шлеме, украшенном страусиными перьями, на торжественном приеме в честь коронации в Тамале, 1953 (Национальный архив Соединенного Королевства).

С. 147. Фигурка белого человека в пробковом шлеме, который смотрит на себя в зеркало, относящаяся к периоду колонизации Западной Африки. Снимок приведен по книге Липса «Дикари наносят ответный удар».

С. 149. Хайле Селассие I позирует с артиллеристами во время второй войны между Эфиопией и Италией, примерно 1936 год.

С. 153. Деревянные фигурки йимбали, вырезанные мастером из народа чокве и изображающие чету колонизаторов-португальцев в чопорных позах христианского смирения (Museu do Dundo, Ангола).

С. 163. Маска божества Мама, которому поклоняется входящий в группу майя народ цутухили. Увезена в 1952 году из Сантьяго Атитлана, что в Гватемале, затем отреставрирована и возвращена обратно (с любезного разрешения Натаниэля Тарна).

С. 165. Натаниэль Тарн во время экспедиции в Гватемалу в 1953 году.

С. 169. Статуя Мама над толпой, собравшейся в Священную неделю на праздничное шествие в Сантьяго Атитлане, 1952 год. Фотография Натаниэля Тарна.

С. 172. Шаман Николас Чивилью поднял вверх идола Мама, который тем временем курит сигару, 1952 год. Фотография Натаниеля Тарна.

С. 178. Натаниэль Тарн у медресе Боу Инания в Фесе, ноябрь 2014 года. Фотография автора.

С. 187. Гробница Августа Кливленда в Бхагалпуре, построенная Ист-Индской компанией в 1820 году. Акварель сэра Чарльза Д’Ойли (с любезного разрешения Британской библиотеки).

С. 219. «Молодая Европа», бронзовая скульптура Арно Брекера, 1978.

С. 222. Статуя бригадного генерала Джона Николсона в Лисберне, Северная Ирландия. Воспроизведен по изд. «Чоукидар», 8, № 2 (осень 1997 года). (С любезного разрешения Рози Льюэллин-Джонс.)

С. 231. Джон Николсон пытается работать в своей полевой палатке в окружении приверженцев культа Никалсейна. Иллюстрация к книге Р. Э. Чолмели «Джон Николсон: Пенджабский лев» (Лондон: Andrew Melrose, 1908).

С. 240. «Грация», бронзовая скульптура Арно Брекера, 1979.

С. 247. Почтовая открытка с изображением мраморной могилы Мэри Ребекки Уэстон в Дагшае, Индия. Местные жители приписывают ей волшебный дар одаривать потомством.

С. 261. Анни Безант, юный Джидду Кришнамурти и его брат Нитьянанда прибывают на лондонский вокзал Чаринг-Кросс, май 1911 года.

С. 268. «Образец» почерка Учителя Кута Хуми, приведенный по книге А. Т. Баркера «Письма махатм А. П. Синнету» (Лондон: Rider, 1933).

С. 270. Изображения таинственных Учителей Кута Хуми и Мории, циркулировавшие в рамках Теософического общества.

С. 307. «Гандиджи ки сварргьятра [“Вознесение Ганди на небеса”]», работа Нароттама Нараяна Шармы, 1948. (За которую я сердечно благодарю М. Л. Гарга и Кристофера Пинни.)

С. 314. Диаграмма, изображающая Пурушу, разрубленного на части Священного Мужчину из «Ригведы».

С. 322. Обезглавленная статуя Ричарда, первого маркиза Уэлсли, во внутреннем дворике Музея им. Д-ра Бхау Даджи Лада, Мумбай. Автор снимка – Бхавани.

С. 329. Коллаж заголовков из американских газет от 10 декабря 1959 года, возвещающих об обожествлении президента Эйзенхауэра в ипостаси бога Вишну во время его государственного визита в Дели.

С. 336. Бусса Кришна совершает пуджу перед идолом Дональда Трампа в домашнем храме в индийской деревне Конне, 14 февраля 2020 года. Фото Винода Бабу, агентство «Рейтер».

С. 343. Визитная карточка времен Гражданской войны в США, изображающая, как недавно убитого Авраама Линкольна на небесах обнимает Джордж Вашингтон, 1865.

С. 344. «Заповеди блаженства», диаграмма из книги Льюиса Ф. Хадли «Индийский язык жестов» (Чикаго: Baker, 1893). (За которую я благодарю Цифровую коллекцию Нью-Йоркской публичной библиотеки.)

С. 370. Белые Адам и Ева, связанные «прямым родством с Господом Богом», и карикатура на чернокожего человека, прячущегося в тени. Иллюстрация к расистской полемике Чарльза Кэррола «Негр – животное» (Сент-Луис: American Book and Bible House, 1900).

С. 403. «Индеец, живущий к северо-востоку от Луизианы, 1741 год», сжимающий в руке солнечного змея. Из книги Томаса Джеффри, «Коллекция одежд различных народов, древних и современных», т. 4 (Лондон, 1772).

С. 422. «Прости»: свергнутая статуя капитана Кука в Кэрнсе, Австралия, январь 2017 года (снимок приведен при любезном содействии NITV).

С. 434. Джидду Кришнамурти за несколько лет до смерти. Фотография Рагху Раи для издания «Индия Тудей», 30 ноября 1981 года.

С. 439. Фрагмент «Апофеоза Джорджа Вашингтона» Джона Джеймса Барралета, изображенный на кувшине компании «Геркуланум Поттери». Ливерпуль, около 1800 года.

Примечания

1

Растение, внешне похожее на борщевик и не менее ядовитое. – Прим. пер.

2

Военный головной убор. – Прим. пер.

3

В оригинале его называли dreadful, во всем многообразии значений этого английского слова. – Прим. пер.

4

«Rasta a foolishness!» (англ.). – Прим. пер.

5

Iyaric (англ.). – Прим. пер.

6

У растафари «Сион» означает утопическое место единства, мира и свободы, в отличие от «Вавилона», угнетающей и эксплуататорской системы материалистического современного мира и места зла. На деле же эта «земля обетованная» означает Эфиопию. – Прим. пер.

7

Название Новой Зеландии на языке маори, в переводе означающее «земля длинного белого облака». – Прим. ред.

8

Коптский – язык этнорелигиозной группы египтян-коптов, является последней ступенью развития египетского языка, охватывающей примерно две тысячи лет. – Прим. пер.

9

Имеются в виду Гебридские острова, архипелаг у берегов Шотландии. – Прим. пер.

10

Искаженное с английского World War Two. – Прим. пер.

11

На момент написания книги и Филипп, и Елизавета были живы. – Прим. ред.

12

Крупнейшая из финансируемых правительством США международных обменных программ в области образования. – Прим. пер.

13

Имеется в виду до сих пор популярный обувной бренд Sholl, основанный доктором Уильямом Матиасом Шоллом. – Прим. пер.

14

Крепкий алкогольный напиток (анисовая водка). – Прим. пер.

15

Уважительное обращение к европейцу в колониальной Индии. – Прим. пер.

16

Перевод Мих. Донского. – Прим. пер.

17

В литературе – повторяющийся мотив, метафора, сюжет. – Прим. пер.

18

А его можно убить, изгнав на ссылку внизу страницы? – Прим. авт.

19

Более всего известен как автор текста решения Верховного суда по делу «Дред Скотт против Сэндфорда», признавшего предоставление афро-американцам гражданства незаконным. – Прим. пер.

Content

Анна Субин
Случайные боги. О людях, невольно ставших божествами

Первые ритуалы

I. Поздняя теогония

1. В свете Раса Тафари

2. Евангелие от Филиппа

3. Четыре ипостаси Макартура

4. Боги в мундирах

5. Апофеоз Натаниэля Тарна

II. Рвущаяся бахрома религии

6. Мистический зародыш

7. Накачанная троица

8. Переход

9. Тирания любви

10. Мифополитика

III. Белые боги

11. Змеи

12. Краснеющий Адам

13. Как убить бога

Освобождение (последние ритуалы)

Примечания доступны по коду

Приложение

Список иллюстраций

Примечания