Люси Уорд

Прививка для императрицы: Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы

Переводчик: Алексей Капанадзе

Редактор: Нина Юдина

Главный редактор: Сергей Турко

Руководитель проекта: Лидия Разживайкина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Мария Смирнова, Елена Чудинова

Верстка: Кирилл Свищёв

Дизайн обложки: Денис Изотов

Иллюстрации на обложке: Catherine II by J.B. Lampi, Thomas, Baron Dimsdale. Mezzotint by T. Burke

Иллюстрации в книге: Wellcome Collection, The Royal Society, Государственный музей-заповедник «Петергоф», Государственный Эрмитаж, РИА «Новости», Библиотека Гёттингенского университета, Государственная Третьяковская галерея, Библиотека Конгресса

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Lucy Ward 2022

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Лайаму

Предисловие

Серебряный ланцет

Cобою подала пример.

Надпись на памятной медали, выпущенной в 1772 г. в ознаменование прививки российской императрицы Екатерины II от оспы

В один из промозглых октябрьских вечеров 1768 г. к дому Вольфа (купеческой летней резиденции, превращенной в карантинную больницу), расположенному на окраине Санкт-Петербурга, подкатил срочно вызванный экипаж. После нескольких недель тайных приготовлений из Зимнего дворца наконец поступило известие: императрица Екатерина II с нетерпением ждет своего английского врача – Томаса Димсдейла.

Томас Димсдейл был готов к этому, но все же предстоящее дело вызвало у него некоторое беспокойство. Он быстро забрался в карету вместе с сыном Натаниэлем, студентом-медиком. Натаниэль держал на руках спящего ребенка – шестилетнего Александра, выглядевшего слишком маленьким для своих лет. Мальчика закутали в меха, чтобы уберечь его от осеннего холода и побороть начавшуюся лихорадку.

Отъехав от охраняемых ворот дома Вольфа, карета помчалась по улицам, озаренным светом почти полной луны, на юг, к реке, до которой было совсем недалеко. Серые воды широкой Невы еще не замерзли, и экипаж пересек ее по наплавному мосту, после чего проследовал к задней части Зимнего дворца, подальше от шумной набережной. Как и было условлено, карета остановилась у ворот, расположенных близ величественных фасадов Миллионной. Докторов спешно препроводили внутрь и провели наверх по задней лестнице. Там их ожидал барон Александр Черкасов, президент Медицинской коллегии, получивший образование в Кембридже, – ему предстояло выступить в роли переводчика.

Пока они торопливо шли по богато украшенным коридорам, Томас испытывал трепет, и не без оснований. Да, за прошедшие несколько десятилетий 56-летний врач отточил практику прививки от оспы – целенаправленного заражения пациентов небольшой контролируемой дозой смертоносного вируса с тем, чтобы в дальнейшем они обрели иммунитет к этому ужасному недугу. Программный труд, объясняющий его методы, вышел всего годом ранее, в 1767 г., но в то время печаталось уже четвертое издание. Влияние этого трактата распространилось по всей Европе, подтверждая роль Англии как всемирного центра знаний и опыта по части профилактики оспы.

Несмотря на свою славу безупречного специалиста, успешно сделавшего тысячи прививок самым разным пациентам – от богатых аристократов, плативших за это немалые суммы, до нищих подкидышей, которых он прививал бесплатно, Томас знал, что ставки необычайно высоки. На карту была поставлена не только его собственная репутация, но и репутация медицинской процедуры, которая, он твердо верил, способна противостоять одной из величайших в истории угроз человеческому здоровью. В случае катастрофы (а испытания на русских пациентах, проведенные в доме Вольфа, встревожили Димсдейла противоречивыми результатами) оказалась бы запятнанной сама наука, а в общественном сознании возобладали бы предрассудки и суеверия.

Помимо страха за процедуру Томасу следовало беспокоиться о своей безопасности и о том, как все происходящее скажется на его положении на родине. Из Британии сам король Георг III следил за успехами подготовки к царской прививке, а дипломаты в Лондоне и Санкт-Петербурге встревоженно обменивались новостями. Им явно хотелось побыстрее оставить позади это политически рискованное дело. В английском ярмарочном городке Хартфорде семейство, которое Димсдейл неохотно покинул три месяца назад, молилось о его благополучном возвращении.

Ощущение опасности для Томаса лишь усиливало обещание императрицы: если что-то пойдет не так, у ворот дворца ждет особый экипаж, который тут же домчит его в безопасное место – на яхту, пришвартованную в Финском заливе и готовую отплыть к берегам Англии. Было понятно, что смерть государыни от рук иноземца тут же породит желание отмщения. Димсдейл лично видел и блистательность русского двора, и мрачную жестокость жизни за его пределами. Он не без причины полагал: если в случае неуспеха процедуры ему не удастся немедленно бежать, он поплатится жизнью за свою врачебную ошибку.

Все это занимало мысли Томаса, когда он вошел в небольшой зал, где ее величество императрица Екатерина II в одиночестве ожидала его – с совершенно спокойным видом и, судя по всему, абсолютно уверенная в необходимости процедуры. Дивясь ее решимости, Томас достал серебряный с перламутром футляр размером не больше своей ладони и откинул снабженную петельками крышку. В футляре обнаружились три лезвия с перламутровыми ручками. Вынув одно из них, он опустился на колени возле Александра, пребывавшего в полубессознательном состоянии, и обнажил руку мальчика до плеча, чтобы отыскать место, куда привил его несколькими днями ранее. Извлеченным ланцетом он проткнул образовавшийся волдырь и перенес на лезвие каплю зараженного материала. Императрица подтянула парчовые рукава платья, и врач сделал мельчайшие проколы в бледной коже верхней части ее рук, внеся по капле зараженной жидкости в каждый надрез.

Процедура была завершена почти мгновенно – какому-нибудь игроку едва хватило бы времени, чтобы бросить кости. Самодержице всероссийской согласно ее личному желанию целенаправленно сделали прививку от оспы – страшного древнего заболевания, которое за столетия уничтожило около 60 млн человек, а обезобразило и ослепило неизмеримо больше. Прежде у Томаса не было неудачных прививок, но любой укол лезвием был рискованным.

Екатерина отправилась почивать. Врачи, несущие мальчика, вышли наружу, в холодный петербургский вечер. Оставалось одно – ждать.

Рано утром, после тайного визита врачей в Зимний дворец, Екатерина поехала в карете в Царское Село – изящное поместье, располагавшееся примерно в 20 милях к югу от Петербурга. Там, как следует укутавшись от холода, она прогуливалась по парковым угодьям (они почти не изменились и по сей день), по окаймленным деревьями аллеям, на которые опадали последние листья, тут же уносимые ветром. В тот день ее трапеза была простой: жидкий суп, вареная курица, овощи. Затем она почти час поспала и проснулась свежей и бодрой. Настроение государыни, как отметил ее врач, было «веселым и жизнерадостным», однако в последующую ночь вокруг надрезов на ее руках началась боль, ее суставы заныли, затем появились головокружение и жар. Вирус оспы, один из самых опасных из всех известных человечеству, проник в ее кровеносную систему. Организм Екатерины готовился сопротивляться. Пути назад не было.

Докторский ланцет, XVIII в.

Введение

Пятнистое чудовище

…самое ужасное из всех орудий смерти.

Томас Бабингтон Маколей{1}

Перед нами история встречи самого интимного свойства. Но это не история любви – во всяком случае, не в привычном смысле этого слова. Связь между английским врачом Томасом Димсдейлом и российской императрицей Екатериной Великой не принадлежала к разряду романтических, однако она была по-своему физической и более опасной, чем те сексуальные интрижки, которые в нашем сознании слишком часто затмевают наследие Екатерины. Отношения императрицы с этим доктором, продолжавшиеся вплоть до ее смерти в возрасте 67 лет, были более значимыми, чем мимолетные романы с некоторыми из любовников. Они защитили ее собственную жизнь, жизнь ее сына и наследника (а позже – двух ее внуков) и позволили запустить прививочную программу по всей ее огромной империи. При этом и сама императрица, и ее врач рисковали жизнью: она – из-за процедуры (хотя перед этим тщательно взвесила свои шансы), он – в силу тех печальных последствий, которые, скорее всего, наступили бы для него, случись худшее.

Пара обсуждала тайный план. В ходе этих обсуждений врач иногда сидел на изукрашенной кровати пациентки вместе с ее любовником, графом Григорием Орловым. Когда кончилось лето и наступили прохладные осенние дни, между врачом и государыней протянулась нить доверия, которая не рвалась в течение всей жизни императрицы. Врач испытывал тревогу, государыня была полна решимости, но оба придерживались единого мнения по поводу предстоящей процедуры.

Новость о прививке российской императрицы разлетелась по всему миру: о ней сообщали в американских газетах, о ней судачили в лондонских кофейнях, о ней слагали торжественные строки французские и немецкие поэты. К тому времени королевские дома Европы, следуя примеру британских Георгов, уже привили своих отпрысков, но Екатерина II стала единственным правящим монархом, который самолично подвергся этой процедуре – отважное деяние, с тех пор почти забытое. Она приложила все усилия, чтобы сделать свой поступок достоянием общественности. Тому было множество причин, но ее основная задача состояла в том, чтобы на примере собственного тела показать наиболее действенное на тот момент средство, позволяющее побороть главный бич XVIII в. – оспу, бросить вызов предрассудкам и способствовать прославлению достижений науки.

Императрицу и ее врача объединяла общая цель, но сама их связь стала во многих смыслах встречей противоположностей. Екатерина, к 1768 г. правившая Россией уже шесть лет, не только отобрала престол у своего психически неуравновешенного супруга Петра III, но и сохранила корону, после того как мужа через несколько дней убили ее же союзники. Смелая, харизматичная, обладающая острым политическим чутьем 39-летняя Екатерина главенствовала над блистательным, обожающим удовольствия петербургским двором. Ее стиль можно назвать непринужденным, даже в чем-то игривым, однако она отличалась быстротой ума и немалой любознательностью. «Я принадлежу к числу тех, кто любит разбираться в причинах, во всех этих "почему"», – писала она впоследствии барону Фридриху Гримму, журналисту и одному из многочисленных адресатов ее посланий среди европейской интеллектуальной элиты.

Принцесса из малозначительного немецкого рода, с ранней юности запертая в темнице стратегического брака с наследником российского престола, Екатерина быстро поняла дипломатическую важность внешней, показной стороны вещей. Она использовала свой переход в православие и театрализованную коронацию, чтобы выразить любовь к приютившей ее стране, через иконографию официальных портретов демонстрировала уникальную разновидность своей женской власти.

К моменту прибытия Томаса даже необъятная территория России уже не могла сдержать амбиции государыни. Императрица готовилась к захватнической войне с Турцией на южных рубежах, при этом обращаясь на запад, к великим державам Европы эпохи Просвещения, в поисках художественного и культурного вдохновения, а также новейших плодов философской и научной мысли.

Екатерина являлась во всех смыслах общественной деятельницей, а вот Томас Димсдейл, рожденный в семействе квакеров и проживавший в обширном сельском доме у самой окраины английского ярмарочного городка Хартфорда, отец семерых детей, был по природе своей человеком закрытым и нелюдимым. Одевался он довольно просто: темный костюм, туго завитой парик. Потомственный медик, Димсдейл успел послужить хирургом и армейским лекарем, прежде чем обратиться к прививкам от оспы. Медицинская практика в графстве Хартфордшир, в Лондоне и за их пределами давала ему весьма неплохие средства к существованию, но параллельно Томас разработал новейшие и наиболее эффективные методики прививок, опубликовав их в виде трактата, который принес ему международную известность. Несмотря на успех, он не стремился к личной славе. Он проводил кропотливые эксперименты, тщательно записывал и анализировал свои открытия, стараясь не подвергать риску никого из многочисленных пациентов и не подставлять под удар репутацию прививочного дела.

И императрица, и Димсдейл отмечали: запись прививочной процедуры во всех ее физических аспектах играла весьма важную роль в их общей миссии по ее продвижению. Впоследствии об этом забыли. Историю Екатерины подчинили себе другие, предпочтя после ее смерти изображать ее тело как орудие сладострастного желания, а не как символ первопроходческой медицинской практики. Но это событие изгладилось из памяти человечества еще и из-за того, что метод прививок (английское слово inoculation происходит от латинского inoculare, означающего прививание новой почки, побега или глазка от одного растения к другому) и сам почти забылся. Новые открытия затмили «утраченное столетие» в истории иммунизации, хотя его впечатляющие достижения проложили дорогу к самой, быть может, важной медицинской методике, известной человечеству, – к вакцинации.

В основе прививки лежал принцип «клин клином вышибают». Чтобы защитить пациентов от оспы, им целенаправленно вводили крошечную дозу вируса – каплю гноя от человека, заразившегося оспой естественным путем или вследствие прививки. Материал вносили в надрез на коже, тем самым вызывая легко протекающее заболевание, дающее, однако, тот же пожизненный иммунитет к оспе, что и естественное заражение.

Эта процедура и прежде была столетиями известна во многих частях мира как народная практика. В начале XVIII в. она стала проникать в Европу из Турции. Там пожилые женщины хранили инокулят (зараженный прививочный материал) в ореховой скорлупе и вводили его детям нехитрым способом – с помощью тупой иглы. Пионеры этой практики в Британии придали ей западный медицинский лоск и внесли в нее опасные изменения, от которых постепенно отказались, во многом вернув метод к его изначальному виду, однако тут же столкнулись с антипрививочными силами – скептиками и религиозными оппонентами, убежденными, что лишь Господь должен управлять распространением недугов. Сторонники прививок проявили упорство и благодаря беспрецедентным всемирным усилиям сумели выработать безопасный и надежный метод, несущий в себе лишь минимальный риск. В Британии он применялся настолько успешно, что дальновидные доктора (в том числе и наш Томас Димсдейл) надеялись на чудо: быть может, оспу, этот бич, столетиями терзавший человечество, в конце концов удастся полностью искоренить.

Тем не менее прививочный метод имел серьезные недостатки. Живой вирус натуральной оспы – возбудитель этой болезни – остается опасным биологическим оружием, требующим осторожного обращения. Важнее всего то, что пациенты, получившие прививку оспы, на протяжении короткого периода были заразными для окружающих – существовал риск, что они, защищаясь сами, передадут смертельную болезнь другим.

Именно эти опасения побудили глостерширского врача Эдварда Дженнера (он тоже прививал оспу, к тому же в детстве сам страдал от последствий скверно сделанной прививки) проверить достоверность слухов о том, что более мягкие формы вируса оспы, которыми болеют сельскохозяйственные животные, тоже могут создавать иммунитет к человеческой оспе, но без риска заразить пациентов именно человеческой разновидностью болезни. Прививочная технология уже была доступна и проверена, Дженнеру требовалось лишь модифицировать ее, чтобы установить, справедлива ли его теория. В 1796 г. он вытянул гной из оспенных волдырей на руке молочницы, заразившейся коровьей оспой в ходе дойки, и при помощи ланцета перенес этот материал в руку сына своего садовника. Дженнер назвал эту процедуру прививкой коровьей оспой. К тому времени, когда он провел нужные испытания, доказал действенность и опубликовал методику этой адаптированной процедуры, она уже была известна под новым названием – вакцинация, образованным от латинского слова vacca – «корова».

Вакцинация стала революционным шагом в развитии науки. Она задействует иммунный отклик организма на мягкую форму заболевания, чтобы защитить человека от его смертоносной разновидности. Не прошло и десятка лет, как этот метод начал активно применяться по всему миру. Он быстро вытеснил прививки в прежнем значении этого слова. Механизм процедуры оставался тайной вплоть до середины XIX в., когда французский микробиолог Луи Пастер и немецкий врач Роберт Кох доказали справедливость микробной теории распространения болезней. Мир поддержал предложение Пастера, согласно которому слово вакцина должно было стать общим термином применительно к методам лечения, подразумевающим использование бактерий или вирусов для создания иммунитета к тем или иным инфекционным заболеваниям{2}.

Вакцинация изменила мир, но она не появилась бы без прививочного метода старого типа. Столетие иммунологического прогресса, то самое время, в которое вступил Дженнер, проложило дорогу к одному из самых важных медицинских достижений в истории, спасшему миллионы жизней. В течение нескольких десятилетий до выхода фундаментального труда Дженнера врачи испытывали и совершенствовали метод, который он позже адаптировал. Они обменивались знаниями и вырабатывали понимание тех принципов, которые сделали возможным его следующий шаг, имевший огромное значение.

В ходе активнейшего международного сотрудничества с постоянным распространением трактатов и статей в Европе и колониальных владениях в Америке постепенно рос необходимый корпус знаний, расширялся практический опыт. Прививки упоминались в газетах, журналах, церковных проповедях, рекламных объявлениях, письмах, карикатурах, стихах. Во всем этом играли свою роль инокуляторы-любители, матери-аристократки, рабы и рабыни, философы, сироты, узники тюрем, принцессы. Эдварда Дженнера часто называют отцом вакцинации, но у нее имелось множество дедушек и бабушек, которые тоже заслуживают своего места в истории.

Оспа, жуткое «пятнистое чудовище», как называли этот недуг в Англии XVIII в. из-за характерной сыпи в виде плотных бугорков, выступающих на коже больного, была заболеванием ужасным и смертоносным. Лекарства от нее не существовало, более того, его так и не нашли. Сегодня, когда мир столкнулся с новыми кризисами, связанными со здоровьем, мы в какой-то степени утратили память о страшном воздействии этого монстра, хотя его мрачная тень по-прежнему живет в глубинах нашего воображения. Сокрушая империи и резко сокращая население целых стран, оспа тысячелетиями бушевала по миру, убивая и калеча миллионы людей из всех слоев общества и тем самым меняя ход истории.

В пору ее пугающего «расцвета» это было «самое ужасное из всех орудий смерти», как писал в 1848 г. историк Томас Бабингтон Маколей. Он отмечал: «Оспа всегда пребывала где-то рядом, наполняя церковные погосты трупами, терзая постоянным страхом всех, кого она еще не поразила, оставляя на тех, чьи жизни они пощадила, отвратительные следы своей власти»[1]{3}. Кожа, изрытая оспинами, шрамы, как от ожогов, поврежденные конечности, слепота – все это служило постоянным зримым напоминанием о катастрофической силе вируса. Среди уцелевших жертв болезни, которые остались жестоко изуродованными ею, был и Петр, муж Екатерины. Молодой жене казалось, что его покрытое шрамами распухшее лицо «омерзительно»[2]. Заражение вирусом было практически неизбежным. В те времена существовала поговорка: «От любви да от оспы мало кто убежит».

Мы точно знаем, когда оспе пришел конец: в 1980 г. Всемирная организация здравоохранения заявила, что заболевание искоренено. По сей день это единственная болезнь, которую удалось стереть с лица земли посредством усилий человека[3]. Лишь за первые восемь десятилетий XX в. она уничтожила, по оценкам специалистов, около 300 млн человек[4]. Проследить ее древние корни труднее. Никто не знает, где и когда оспа впервые стала поражать людей, хотя она, вероятно, адаптировалась постепенно, быть может возникнув в виде сравнительно безобидных форм вируса оспы одомашненных животных, когда человек впервые начал жить в сельскохозяйственных поселениях, или в результате контакта людей с дикими животными. Как показывают археологические находки, вирус закрепился на территории Восточного Средиземноморья и долины Инда уже 3000 лет назад. Лезии, похожие на оспины, испещряют лица египетских мумий 2000-х гг. до н. э. В дошедших до нас китайских и индийских письменных источниках IV в. наглядно описаны вполне узнаваемые симптомы оспы.

Спустя еще три столетия заболевание проникло в Европу и стало постепенно распространяться вместе с передвижениями купцов, крестоносцев и армий завоевателей. В XVI в. вспышки недуга наблюдались почти на всем континенте. Конкистадоры и работорговцы занесли смертельный вирус в Северную и Южную Америку. Там оспа не встретила иммунитета у жителей и содействовала разрушению империй ацтеков и инков, да и вообще погубила огромное число коренных американцев.

Английская королева Елизавета I в 1562 г. пыталась бороться с болезнью, завернувшись в алую материю: ее врачи верили древнему, но безосновательному представлению, согласно которому красный цвет отвращает этот вирус. Королева впала в кому, но все же выжила, хоть и навсегда осталась покрыта оспинами, которые замазывала свинцовыми белилами.

Столетия спустя оспа стала главным европейским убийцей, обогнав по вирулентности бубонную чуму. Каждый год от нее погибали сотни тысяч людей по всему континенту. Среди заразившихся умирал примерно каждый пятый, причем наиболее часто жертвами становились дети (с огромным отрывом от прочих возрастных групп). Но даже тем, кто избежал вируса в младенчестве, редко удавалось спастись от него впоследствии. В марте 1685 г. писатель Джон Ивлин поведал в дневнике о том, что его дочь Мэри, 19 лет, умерла от оспы, «к нашей несказанной скорби и потрясению. …О милое, сладчайшее и желаннейшее дитя, как мне расстаться со всем этим благом и добродетелью, не испытывая горечь печали и нежелание любящего родителя смириться с утратою?» Не прошло и полугода, как его другая дочь, по имени Элизабет, пала жертвой этого же недуга, отправившись в могилу вслед за сестрой.

Монархи вовсе не были в большей безопасности перед этим бичом народов, не принимавшим в расчет ни общественное положение, ни чины, ни титулы. В Британии королева Мария II скончалась от особенно вирулентной формы оспы в 1694 г., к ужасному горю своего супруга Вильгельма Оранского. Вскоре от этой же болезни умер Уильям, герцог Глостерский, единственный остававшийся в живых сын наследницы царственной четы – королевы Анны. Ему было всего 11 лет. Мальчик являлся последним наследником королевской династии Стюартов, и после кончины Анны британский престол перешел к Ганноверской династии. В который раз оспа изменила течение истории.

Но все эти смертоносные волны и их политические последствия меркнут по сравнению с дальнейшими ужасами, вызванными оспой. В XVIII в. она в полной мере обрушила на Европу свою гибельную мощь. Спрятаться было негде. По континенту прокатывались катастрофические эпидемии, то затухая, то вспыхивая вновь. Они уносили в могилу и младенцев, и тех, кому до этого посчастливилось избежать заражения. В Лондоне и других крупных городах заболевание стало эндемическим, то есть присутствовало постоянно. В эту «эпоху оспы» (как ее стали называть) в одной только Европе недуг, по оценкам ученых, ежегодно уносил жизни примерно 400 000 человек[5].

На протяжении этих десятилетий вирус поражал не только организм отдельного человека, но и, по сути, все аспекты жизни общества. Его присутствие в английской культуре было неизбежно: в семейных письмах постоянно звучали такие мотивы, как страх заражения и скорбь о близких, ставших жертвой болезни; в дневниках изливалось личное горе; поэты и романисты использовали драматическую силу этой убивающей и обезображивающей болезни, чтобы создавать эффектные повороты сюжета и усиливать эмоциональное воздействие текста. Даже бесстрастная похоронная статистика, содержащаяся в приходских книгах, дает некоторое представление об истинной цене, которую людям приходилось платить за этот недуг.

Так, приходские книги Литл-Беркхамстеда (местечка неподалеку от Хартфорда – родины Томаса Димсдейла) отмечают прошедшие в январе 1768 г. похороны Джорджа Ходжса, бедного деревенского мальчика «примерно десяти лет от роду». Приходской священник записал: после того как ребенок болел уже несколько дней, отчаявшиеся родители обратились за советом к доктору Димсдейлу, который тем же вечером, пробравшись сквозь снег «футовой глубины», сумел дойти до жалкого жилища семейства. Обнаружив, что Джордж покрыт грязью и язвами, «доктор с присущим ему человеколюбием обмыл больного, устранил все неприятные помехи и попечением своим продлил ему жизнь на несколько дней. Возвратясь в пасторат{4}, он сообщил мне, что это оспа наихудшей разновидности»[6]. Попечение Томаса, возможно, и облегчило страдания мальчика, но жизнь юного Джорджа уже нельзя было спасти.

Дети бедняков умирали от оспы в неисчислимых количествах, но и европейские дворцы оставались уязвимыми перед этим страшным поветрием. На протяжении XVIII в. оспа погубила пять царствующих монархов, в их числе и российского императора Петра II, 14-летнего внука Петра Великого: он умер в 1730 г., в день собственной свадьбы. В Вене императрица Мария Терезия, принадлежавшая к династии Габсбургов, оправилась от недуга, но он страшной волной пронесся по ее двору, забрав жизни ее сына, двух дочерей и двух невесток в 1767 г.

Немудрено, что российскую императрицу Екатерину II терзал страх перед оспой, явно угрожавшей и ей самой, и ее болезненному 13-летнему сыну – великому князю Павлу. В Санкт-Петербурге годом позже снова разразилась вспышка болезни, и весной Екатерина выехала из столицы. Она стала проводить время в своих дворцах, рассеянных вдоль ветреного побережья Финского залива или укрытых в сельской местности. «Я бегала из дома в дом, целые пять месяцев была изгнана из города, не желая подвергать опасности ни сына, ни себя», – позже напишет она прусскому королю Фридриху Великому[7].

Но вируса нельзя было избегать вечно. Чтобы защитить себя, своего наследника и свой престол, императрица нуждалась в более надежном методе. С приходом лета она приняла судьбоносное решение: и она, и ее сын должны получить прививку. Так началось осуществление плана, который привел Томаса Димсдейла из маленького английского ярмарочного городка в столицу России. В ходе своего путешествия он преодолел 1700 миль.

Я пишу эту книгу во время пандемии COVID-19, когда вакцинация снова в центре внимания всего мира. Методики, используемые, чтобы защитить нас, не позволить новейшему заболеванию беспрепятственно прокатиться по планете, основаны на передовых технологиях, от применения белковых фрагментов, мимикрирующих под вирус, до генной инженерии для выработки нужных белков и формирования иммунного отклика.

Изощренные методы современной науки, разрабатываемые в лабораториях, кажутся неизмеримо более прогрессивными, чем подход «клин клином вышибают», который применяли врачи, прививавшие оспу в XVIII в., с их иглами, ланцетами и каплями зараженного гноя. Однако то и другое связывает линия преемственности, один принцип – искусственная стимуляция иммунной системы, призванная мобилизовать защитные ресурсы организма и тем самым защитить людей от болезни.

Опыт наших предков, пытавшихся побороть оспу, отражен не только в научных исследованиях COVID-19. Подобно нам, наши прародители старались замедлить распространение вируса при помощи изоляции и карантина; они тоже терпели экономические лишения, закрывали магазины и школы, страдали от усиления давления на систему здравоохранения во время эпидемий. Хозяева богатых домов, нанимая слуг, смотрели, имеются ли у них оспины – это был своего рода иммунный паспорт. Почти 250 лет назад один врач из Честера предложил детальный план изоляции и отслеживания контактов, подкрепленный особыми социальными выплатами, которые позволяли бы всем потенциально зараженным оставаться дома (а на тех, кто откажется соблюдать карантин, следовало налагать штрафы).

Во времена, когда в Британии еще не существовало организованной государственной системы здравоохранения, Томас Димсдейл и другие энтузиасты ратовали за введение общенациональных программ прививок от оспы, чтобы защитить от нее бедняков, а в конечном счете искоренить это заболевание на территории страны. Некоторые продвигали идею обязательных прививок, особенно для детей из бедных семей, однако на протяжении XVIII в. ее так и не взяли на вооружение, если не считать таких учреждений, как лондонская Больница для подкидышей. Вакцинация от оспы стала обязательной лишь в середине XIX в., что спровоцировало народные бунты.

С тех самых пор, как ее начали внедрять в Европе, процедура прививки встречала не только поддержку, но и скептицизм и даже противодействие. Пытаясь убедить сомневающихся, сторонники прививок обращались к фактическим данным, дабы показать эффективность прививки (точно так же, как поступают власти сегодня, опираясь на графики и слайды), при этом приводилось сравнение с заражением натуральной оспой. Подобно своим современным собратьям, пропагандирующим пользу антиковидного укола, специалисты XVIII в. быстро обнаружили, что психология риска – вещь непростая и что бесстрастная статистика и обещания «защищенности в долгосрочной перспективе», как правило, менее весомы для человеческого сознания, чем непосредственная угроза, пусть даже самая незначительная.

Но там, где не помогают цифры, может подействовать сила личного примера. Екатерина Великая, будучи самодержавной правительницей в стране с абсолютной монархией, могла силой навязать прививку своим подданным, но предпочла сама выступить, как мы сегодня выразились бы, ролевой моделью. Она использовала факт своего успешного восстановления после прививки, чтобы убедить других последовать тем же путем. Ее выздоровление прославляли церковные службы, в его честь проводились празднества с фейерверками, были отчеканены специальные медали. В наши дни знаменитости, лидеры мнений и политики постят в соцсетях фотографии, показывающие, как их вакцинируют от ковида, а Букингемский дворец сознательно нарушил традиции не давать комментариев по поводу здоровья монарха и официально объявил, что королеве была сделана прививка.

Вакцинация успешно прошла проверку временем, зарекомендовав себя как одна из самых действенных процедур в сфере общественного здравоохранения на планете. Больше 40 лет назад оспу удалось полностью ликвидировать благодаря согласованным действиям, проводящимся под эгидой Всемирной организации здравоохранения. В 2017 г. количество детей по всему миру, вакцинированных от различных заболеваний, достигло исторического максимума, превысив 116 млн. Глобальная инициатива по искоренению полиомиелита, самая масштабная в истории координируемая международная программа в области общественного здравоохранения, позволила сократить заболеваемость полиомиелитом более чем на 99 % с момента запуска в 1988 г.; не за горами полное избавление человечества от этой болезни[8]. Сейчас, когда я пишу эту книгу, противоковидная вакцинация уже показала себя как мощное оружие борьбы с коронавирусом, хотя крайне неравномерное распределение самих вакцин наглядно свидетельствует о высоком уровне неравенства в современном мире.

Несмотря на все эти важные вехи, вакцинация до сих пор нередко встречает скептическую реакцию, с которой сталкивались еще первые врачи, делавшие прививки. Вакцинная нерешительность (этот термин применяется по отношению к тем, кто откладывает прививку или вовсе отказывается от нее, несмотря на доступность вакцины) и антипрививочные настроения сейчас снова на подъеме. Их подогревают многообразные факторы: и политики-популисты, и застарелая обида на экспертов, и социальные сети – дезинформация через них распространяется по миру практически мгновенно, для этого требуется даже меньше времени, чем для прививания одного ребенка.

При этом недоверие общества к вакцинам и службам здравоохранения, которые занимаются вакцинацией, стремительнее всего растет не в бедных странах, а во вполне обеспеченных государствах Запада: проведенное в 2016 г. глобальное социологическое исследование уровня доверия к вакцинам показало, что скептицизм опрошенных выше всего в Европе, которая опережает по этому показателю все прочие регионы[9]. «Тревоги, связанные с вакцинацией, вещь не новая, однако вирусное распространение обеспокоенности, усиливаемое давлением онлайновой дезинформации, нарастает и охватывает весь мир», – пишет автор исследования в медицинском журнале The Lancet[10]. Во время пандемии COVID-19 правительства западных стран начали вмешиваться в этот процесс, стараясь укрепить уверенность общества в новых вакцинах и требуя, чтобы соцсети-гиганты удаляли посты, вводящие пользователей в заблуждение по поводу прививок, и продвигали сообщения, верные с точки зрения науки.

Эксперты ВОЗ еще в 2018 г., через восемь лет после начала объявленного вакцинного десятилетия, предупреждали, что выгоды иммунизации, достигнутые тяжким трудом, можно легко утратить. В 2019 г. ВОЗ заявила, что в Европе будут приняты срочные меры после резкого всплеска заболеваемости корью, и лишила четыре страны (в том числе и Великобританию) официального статуса «государство без кори», поскольку уровень иммунизации там опустился ниже порога, необходимого для того, чтобы от заболевания было защищено все население (иными словами, чтобы был достигнут групповой иммунитет). В том же году ВОЗ включила вакцинную нерешительность в число десяти главных мировых угроз здоровью.

Подобно прививочным дебатам XVIII в., нынешний вакцинный скептицизм показывает, как ярко прививки отражают особенности времени. Мышление эпохи Просвещения с его рациональным взвешиванием большего и меньшего вреда сталкивалось с бытовавшим в обществе нежеланием брать на себя непосредственный риск или бросать вызов Провидению с его конкретными, пусть и неведомыми планами на каждого человека. Экономические факторы тоже играли свою роль: Томас Димсдейл ехидно замечал, что прижимистые английские приходы порой все-таки можно убедить профинансировать прививки для бедных, ибо похороны умерших от оспы обходятся дороже[11]. Сегодняшние правительства рассматривают противоковидную вакцинацию не только как общественное благо в сфере здравоохранения, но и как помощь в быстром запуске экономических систем, пробуксовывающих после месяцев локдауна.

В эпоху интернета и прочих массовых инструментов мгновенной, лишенной всяких фильтров коммуникации на фоне растущей подозрительности по отношению к экспертам традиционные власти, авторитеты и даже сама наука, по сути, швырнули вакцинацию в горнило культурных войн. Идея коллективного иммунитета, согласно которой значительное большинство людей должно быть вакцинировано, чтобы сдержать распространение болезни, породила напряженность, вызванную противоречиями между свободой личности и интересами государства, стремящегося к общему благу. Службы общественного здравоохранения могут сколько угодно рассылать напичканные статистикой послания о безопасности вакцин в массовых масштабах, но эти сообщения затеряются на фоне бьющих по эмоциям (и удобных для распространения в Сети) заявлений о мнимом вреде, который кому-то якобы нанесла прививка. Процедура, имеющая истоки в народной медицине, проводившаяся старыми знахарками, которые хранили вирусный материал в ореховой скорлупе, вдруг начала выставляться как некий инструмент подавления и угнетения масс, применяемый злокозненными элитами.

Да, прививки выявляют предубеждения каждой эпохи, но отражают и нашу постоянную особенность – вечные взлеты и падения, свойственные человеческой природе. В поисках новых способов, позволяющих справиться с вакцинным скептицизмом, ВОЗ и другие организации общественного здравоохранения во многом проходят путь, который человечество неоднократно проходило в былые столетия. Прививки, особенно если речь идет о детях, затрагивают наши самые глубинные и неискоренимые эмоции – любовь, страх смерти – и наши самые темные черты: склонность к предрассудкам, эгоизм, иррациональность.

Прививка свела вместе Томаса Димсдейла и его царственную пациентку больше двух с половиной веков назад, но их надежды, опасения и сложные мотивы вполне узнаваемы и сегодня. Екатерина II подавила свой детский страх перед оспой, чтобы подвергнуться процедуре вакцинации ради сына, с которым она никогда не была особенно близка, и ради населения страны, к которому относилась полупрезрительно и которое тем не менее хотела защитить. Ее врач преодолел собственную тревогу и, по сути, поручился своей жизнью за успешность медицинского прорыва, в который страстно верил. Придворные, желавшие подвергнуться новому иноземному лечению не больше, чем прыгнуть в ледяные воды Невы, в одночасье решили, что эта практика – последний крик моды.

Прививку Екатерины окружал вихрь эмоций, но в основе процедуры лежали конкретные факты. Какие бы страхи и амбиции ни мотивировали доктора и его царственную пациентку, они твердо верили в научные основы прививочного метода и в его способность победить недуг, ставший ужасным бичом человечества. Оба старательно документировали прививку и активно распространяли точные сведения о ней, стремясь как можно шире разрекламировать эту практику. Бросая вызов предрассудкам и стараясь внушить другим доверие к фактам и научным доказательствам, и государыня, и ее врач желали, чтобы их история стала широко известна.

Барон Томас Димсдейл. Портрет кисти Карла Людвига Христинека (Логина Захаровича Кристинека), 1769 г.

1. Врач

…джентльмен необычайно искусный в своем ремесле, наделенный несказанной человечностью и щедростью.

Приходская книга Литл-Беркхамстеда. 1768 г.

Рождение Томаса Димсдейла официально зафиксировано в аккуратном рукописном свидетельстве. Младенец появился на свет 29 мая 1712 г., став шестым ребенком – и четвертым сыном – Джона и Сюзанны Димсдейл, проживавших в приходе Тейдон-Гарнон (графство Эссекс, Англия). Документ подписали шесть свидетелей.

Сохранился и второй листок бумаги, на одной стороне которого приведены даты рождения Томаса и некоторых других отпрысков четы Димсдейл. На другой стороне имеется нечто довольно неожиданное – медицинский рецепт. В нем указано, что для излечения от камней в почках необходимо добавить шафран, куркуму, перец и кору бузины в три пинты белого вина и принимать это снадобье утром, едва проснувшись, и вечером, перед сном. В конце отмечено: «Прежде надлежит вызвать у себя рвоту»[12].

В доме Димсдейлов хранилось множество таких рукописных рецептов лекарственных средств. Врачами были и Джон, отец Томаса, и Роберт, отец самого Джона. Если отступить еще на одно поколение назад, мы увидим, что во времена Английской гражданской войны прадед Томаса, активный сторонник парламента, одновременно подвизался и в качестве хозяина постоялого двора в хартфордширской деревне Ходдсдон, и в качестве местного брадобрея-хирурга[13]. Джон Димсдейл обзавелся практикой в Эппинге – маленьком ярмарочном городке, притулившемся среди пастбищ и широко разбросанных деревушек примерно в 17 милях к северо-востоку от Лондона, у самого кончика длинной полосы древнего леса, который до сих пор носит название Эппингского. Там он лечил не только тех, кто мог себе позволить заплатить за его услуги, – он помогал сотрудникам попечительства о бедных Тейдон-Гарнона, обеспечивая базовое здравоохранение множеству обнищавших семейств, единственным подспорьем для которых было приходское пособие.

Самодельное свидетельство о рождении проливает свет на детали генеалогии Димсдейлов. Семья принадлежала к квакерам – членам религиозного пуританского движения, возникшего столетием раньше, к исходу Английской революции. Отказываясь признавать власть церкви Англии и ее наемного священства, члены Религиозного общества Друзей, как официально именовались квакеры, отвергали приходские книги и вели собственную независимую запись рождений, бракосочетаний и смертей. Согласно представлениям членов общества, Господь пребывает в каждом смертном, и квакерам полагалось трепетать от Его слова.

К моменту рождения Томаса власти Англии уже вполне терпимо относились к квакерству, но опыт преследований был свеж в памяти членов семьи. Роберт Димсдейл, дед нашего героя, родившийся в соседнем графстве Хартфордшир, перешел в эту веру в первые годы существования движения, когда после реставрации монархии в Англии квакеры столкнулись с протестами, конфискацией имущества и преследованиями, связанными с их отказом присягать на верность престолу и платить церковную десятину. «Друзья» придерживались миролюбивой философии, но их считали угрозой общественному порядку. В 1661 г. Роберта даже ненадолго поместили в хартфордскую тюрьму за то, что он не ходил в церковь. Его выпустили, но почти тотчас же снова посадили за решетку (еще на девять лет) за то, что он «занимается врачеванием без надлежащей лицензии». По-видимому, его врачебная работа, пусть он и не имел официальной квалификации, оказалась достаточно успешной, чтобы его соперники-конформисты увидели в ней угрозу для себя.

В конце концов Роберт, очевидно, решил: «С меня хватит». Устав от угнетения на родине, он присоединился к тысячам других диссентеров, искавших подлинную религиозную свободу и «покойную жизнь» в Новом Свете, где ирландец Уильям Пенн и другие квакеры успели приобрести целых три американских колонии. Задержавшись лишь для того, чтобы отхватить 5000 пенсильванских акров как первый покупатель в 1682 г. (в том самом году, когда флот Пенна преодолел бурные воды Атлантики и добрался до новой колонии), Димсдейл эмигрировал в Америку вместе с женой Мэри и юными детьми, но обосновался на другом участке земли, который перед этим купил на территории округа Барлингтон в Западной Джерси.

Провинция Западная Джерси находилась рядом с Пенсильванией – по другую сторону реки Делавэр. Это была уже вполне обустроенная колония, процветавшая благодаря следованию квакерским принципам терпимости, простоты жизни, религиозной и политической свободы в сочетании с трудолюбием, честностью и активной предпринимательской деятельностью. Явившись сюда, европейские поселенцы обнаружили малонаселенные земли, богатые растительностью и живностью и весьма перспективные с точки зрения сельского хозяйства. Они не сомневались в своем праве на колонизацию, но все-таки подписали договоры с индейцами ленни-ленапе, обитавшими в этих краях. Между местными жителями и колонистами сложились мирные отношения, что представляло собой яркий контраст с теми конфликтами, которые бушевали в других поселениях.

Хотя Роберт (возможно, истосковавшись по лугам и лесам Юго-Восточной Англии) вместе с семьей вернулся в родные места в 1689 г., временная эмиграция и разумные инвестиции принесли ему немалое богатство (он и до этого был человеком обеспеченным), высокое общественное положение как члена законодательного органа и окружного суда западноджерсийского Барлингтона и опыт проживания в сообществе, в основе существования которого были положения его, Роберта, веры. Сам Пенн описывал его как «человека хорошего и основательного, изобретального [sic] и самодостаточного». Роберт передал эти принципы своим сыновьям, а затем их унаследовали его внуки. Профессия врача также стала семейной.

Томас, тот самый ребенок, чье рождение было наспех записано на обороте медицинского рецепта, был, как уже упоминалось, отпрыском Джона Димсдейла, старшего сына Роберта. Семья жила на окраине Эппинга, в обширном доме тюдоровской архитектуры, именовавшемся «Кендаллс». Это был один из объектов недвижимости, приобретенных Робертом по возвращении из колоний и завещанных Джону, который унаследовал и врачебную практику отца. Кучку более скромных строений и пристроек, относящихся к тому же дому, занимали жильцы-ремесленники, а прилегающий к нему луг позволял отдохнуть от шума и суеты и стал отличным местом для игр детей[14].

В двух шагах от «Кендаллс», чуть севернее, располагался недавно построенный квакерами городка дом собраний – здание из красного кирпича под соломенной крышей. Димсдейлы являлись сюда для нехитрых и по большей части безмолвных богослужений. Джон Димсдейл, следуя традициям Друзей, женился на квакерше – Сюзанне Бауйер. Деньги и связи ее семейства помогли упрочить положение мужа, профессия которого, впрочем, и без того приносила хороший доход. Сообщество квакеров весьма неодобрительно смотрело на брак с «посторонними» (то есть с иноверцами), и на то, чтобы загонять отступников обратно в лоно квакерства, употреблялись немалые усилия.

Томас и семеро его братьев и сестер росли в уюте семьи, для которой были очень важны квакерские ценности. Принципы честности, равенства, ненасилия и справедливости были для них не абстрактными представлениями, а настоящим кодексом жизни. В XVIII в. именно голоса квакеров стали главными в движении за отмену британской работорговли, социальные реформы, пацифизм и общественное здравоохранение – за все это впоследствии выступил и Томас Димсдейл.

В 1751 г. Сюзанна Димсдейл, составляя завещание в пользу Томаса и его брата Джозефа (все остальные их братья и сестры к тому времени уже умерли), по-прежнему настаивала, чтобы ее взрослые сыновья поступали согласно догматам их веры и воспитывали собственных детей в том же духе: «Я желаю, чтобы вы оба жили в истинной любви и привязанности друг к другу, в согласии с тем, что ваше сердце видит правильным, и сторонясь всяческого зла, дабы вы являли собой добрый пример вашим детям». Впечатления квакерской семейной жизни во многом сформировали натуру Томаса Димсдейла. Его приверженность вере отцов и приязнь к ней не покидали его в течение всей жизни, хотя в некоторых отношениях он разошелся с ней. Наличие друзей и знакомых, принадлежащих к квакерству, не единожды сыграло важную роль в его карьере: именно благодаря этим связям его пригласили в Россию, что навсегда переменило его жизнь.

Семья Томаса помимо веры дала ему и определившую его судьбу медицинскую практику. «Я жил вместе с отцом и наблюдал за его работой врачевателя, великолепной и весьма обширной», – написал он позже[15]. Джон Димсдейл был хирургом, однако ему запрещалось учиться на медицинских факультетах Оксфорда и Кембриджа (ведущих университетов Англии), так как он был квакером. Он оттачивал свои врачебные умения, работая бок о бок с отцом в Западной Джерси и Эссексе. Приход платил ему, чтобы он лечил местных жителей (согласно Елизаветинскому закону о бедных, установившему английскую систему локальной помощи беднякам, организуемой церквями и финансируемой местными налогами на недвижимость и церковной десятиной). Закон требовал, чтобы все приходы поддерживали «увечных, немощных, старых, слепых» и других несчастных, неспособных работать, предоставляя нуждающимся предметы первой необходимости (еду, одежду, топливо и т. п.), а также обеспечивая их медицинским уходом. Тогда еще не существовало централизованной службы здравоохранения или государственной системы социальных пособий. В Эппинге отдельные деревенские жители (среди них личности с прозвищами Старушка Королева и Бетти-Нищенка) неоднократно получали денежные выплаты, тогда как другие обитатели этих мест получали вспомоществование натурой: им выдавали жилеты, чулки, хворост и старые башмаки с новыми подметками[16].

Приходские ресурсы и щедрость приходов в распределении пособий беднякам весьма отличались в разных уголках страны, но сохранившиеся записи о платежах Джону Димсдейлу (а позже – Роберту, старшему брату Томаса), осуществлявшихся сотрудниками попечительства Тейдон-Гарнона, отражают немалые расходы на медицинскую помощь. Регулярно выплачивались (зачастую за неуказанные услуги) крупные по тем временам суммы, 5–18 фунтов и более, вплоть до самой смерти Джона в 1730 г. Тогда приходские власти распорядились об особой выплате в покрытие всех долгов, какие могли возникнуть у покойного в ходе попечения о бедных. В общей сложности врач получал более 5 % общего ежегодного бюджета попечительства. Эта доля время от времени вызывала ворчанье богатых налогоплательщиков и неодобрительные призывы заручаться одобрением попечительства, перед тем как приступить к лечению того или иного бедняка.

Среди требований к английской приходской казне одно обращает на себя особое внимание. Запись, которую власти Тейдон-Гарнона сделали в 1724 г., гласит: «Апреля 3-го выплачено для Мэри Годфри, болевшей оспою, 3 ф. 3 шилл. 0 п. Уплачено м-ру Димсдейлу за Мэри Годфри 1 ф. 7 шилл. 0 п.»[17]. Скупые строчки проливают свет не только на конкретный случай Мэри, но и на тот факт, что это широко распространенное заболевание, часто протекавшее в острой форме, поглощало от 1/10 до 1/5 всех приходских средств, отпускаемых на помощь бедным[18]. Лечение больных оспой обходилось особенно дорого, так как требовало заботливого ухода на протяжении нескольких недель, а порой и последующей терапии тяжелых долговременных осложнений. Бедняки, лишаясь возможности работать во время болезни или ухода за больными родственниками, сталкивались с серьезными финансовыми затруднениями, а похороны умерших от оспы еще сильнее истощали приходской бюджет.

Голоса самих бедняков никто не записывал, и они канули в небытие, но кое-какие отзвуки их мытарств все-таки дошли до наших дней. Так, сохранилось письмо, живописующее страдания семейства некоего Джорджа Паттерсона, проживавшего в деревне Литл-Хорксли (графство Эссекс), чьи жена и пятеро детей подхватили эту болезнь:

Сын около тринадцати лет, слегший в четверг, весь покрыт лиловыми пятнами, так что ему, по всей видимости, осталось жить не так много дней. …Теперь, вероятно, сляжет и жена, ибо у нее обычные симптомы… начинаются они со страстного желания пищи… им потребно оказать вспомоществование такого рода, у них нет дров и вообще всего необходимого, за исключением лишь немногого, что покупается за гроши и немедля тратится… Коль скоро сын умрет, предстоят расходы на погребение[19].

Томас Димсдейл, сопровождая отца в его врачебных обходах, не мог не видеть ужасного воздействия оспы как на жертв, так и на местное сообщество в целом. А неподалеку, в Лондоне (сядь в карету – мигом домчишься), куда он вскоре перебрался, чтобы начать обучаться на хирурга в больнице Святого Фомы, заболевание носило эндемический характер – в 1725 г. оно было причиной каждой восьмой смерти[20]. В сельских районах вроде его родного графства присутствие оспы ощущалось то слабее, то сильнее, но угроза опустошительной эпидемии постоянно нависала над ними. Всем казалось, что способа противостоять заболеванию не существует.

Вирус натуральной оспы, микроскопический агент, оставался неизвестен Димсдейлам и всему медицинскому миру, однако симптомы недуга были уже тогда слишком хорошо знакомы каждому. Попав в организм через рот или нос, вирус проходил инкубационный период (около 12 дней), постепенно распространяясь по кровеносной системе больного. По окончании этого периода, когда пациенты становились крайне заразными, появлялись первые явные признаки болезни: жар, головная боль, тошнота, а уже потом – сыпь на лице и теле. Затем сыпь превращалась в сотни пустул, из которых сочился гной. Они источали отвратительный запах, прилипали к постельному белью, вызывая мучительную боль, мешали принимать пищу и пить, если поражали горло. В худших случаях (при так называемой сливной оспе) тысячи таких вздутий сливались в лиловую массу, что обычно приводило к смерти пациента.

Если больной избегал заражения крови и полиорганной недостаточности, примерно через неделю после начала лихорадки пустулы высыхали и покрывались струпьями. Наконец, после месяца страданий большинство выживших оставались с заметными рытвинами на коже, а зачастую и со слепотой или необратимым повреждением суставов. Джозайя Веджвуд, представитель славного английского семейства производителей фарфоровой посуды, пережил оспу в 1742 г. (ему было тогда 11 лет), но зараженный и ослабленный правый коленный сустав мешал ему работать на традиционном гончарном круге; в конце концов врачам пришлось сделать ему ампутацию[21].

В попытке понять оспу врачи начала XVIII в. опирались на медицинскую доктрину, в основе которой лежала античная идея гуморов (соков, телесных жидкостей). Определение им дал еще Гален, самый влиятельный врач Римской империи, который, в свою очередь, опирался на древнегреческую традицию, заложенную Гиппократом. Гуморальная теория описывала четыре жизненно необходимых гумора: кровь, флегму, черную и желтую желчь. Для поддержания здоровья требовалось, чтобы они находились в равновесии. Как полагали адепты теории, дисбаланс в распределении этих телесных жидкостей, циркулирующих в организме, как раз и вызывал болезни, а такие симптомы, как понос, обильное потоотделение или кровотечение, считались попытками организма восстановить утраченное равновесие, выводя избыток материи через отверстия и поры. В IX в. персидский ученый ар-Рази на основе этой идеи описал оспу как отдельное заболевание, объясняя, что она является следствием природной склонности крови бродить и выбрасывать продукты этого брожения через кожу[22]. Согласно этой теории, долго пользовавшейся немалым влиянием, каждый человек рождается с оспой, дремлющей в организме, а подобное выведение ненужных веществ – процесс естественный.

Большинство европейских докторов, основываясь на этих древних идеях, по-прежнему лечили оспу, стараясь поддерживать и ускорять «естественные» попытки организма избавиться от «яда», содержащегося в крови, подталкивая его к поверхности кожи, подальше от внутренних органов. Больных держали в как можно большем тепле, помещая их в жарко натопленные непроветриваемые комнаты и туго закутывая в одеяла, дабы подстегнуть процесс «брожения» и способствовать выведению через поры и пота, и заразы. Считалось, что исцелению помогает и красный цвет – символ жара, именно поэтому австрийский император Иосиф I, принадлежавший к династии Габсбургов, был спеленут «20 ярдами алого тонкого английского сукна с шелковистой отделкой», когда в 1711 г. заболел оспой, однако это не помогло: вскоре он умер[23].

Существовал и противоположный подход – за полвека до этого его разработал блистательный английский врач Томас Сиденхем. Сторонники этого подхода утверждали: вместо того чтобы способствовать лихорадке больного, следует, напротив, подавлять ее, держа пациента в прохладе (в этом состоял ключевой принцип такого лечения). Адепты «холодного» метода разрешали больным вставать с постели, открывать окна и даже прогуливаться вне дома. Эта идея, недвусмысленно бросавшая вызов гуморальной теории, была довольно спорной, однако впоследствии обрела громадное значение для развития прививочного метода.

В придачу к «горячему» и «холодному» лечению врачи могли применять целый ряд других методов, нацеленных на корректировку нарушенного баланса гуморов путем избавления организма от зловредных веществ. Кровопускание (при помощи острого лезвия ланцета или живых пиявок) широко использовалось для ослабления жара. К этому методу, берущему начало еще в Античности, весьма охотно прибегали для лечения самых разных недугов вплоть до XIX в., когда удалось экспериментально доказать его неэффективность. В аналогичных целях прописывали слабительные (чтобы вызвать понос) и рвотные. Диета также играла роль в попытках лечения оспы – не в последнюю очередь из-за того, что роскошная жизнь и неумеренное потребление жирной пищи считались одними из причин опасного «внутреннего брожения». Врачи запрещали употребление мяса, специй и спиртного, заменяя их овощами, бульонами и другой простой пищей. В рацион больного могли добавлять растительные или чисто химические средства сомнительной ценности.

Неуверенность по поводу действенности многих противоречивых методов лечения оспы не мешала врачам вести оживленные дискуссии о них. Выпускалась масса всевозможных брошюрок, в каждой из которых расхваливалась какая-то новая «основанная на личном опыте» комбинация утвердившихся в практике, но по большей части неэффективных методик. Порой разгорались нешуточные страсти. В 1719 г. почтенные врачи Джон Вудворд и Ричард Мид затеяли весьма недостойную импровизированную дуэль, поспорив о том, как следует лечить больных оспой – с помощью рвотного или же с помощью слабительного. «Прощайтесь с жизнью!» – воскликнул Мид (энтузиаст целительной рвоты), когда его противник поскользнулся и упал. «Что угодно, лишь бы не ваше лечение», – ответил Вудворд[24].

При всей своей страстности тогдашние доктора не были способны исцелить пациентов от оспы и мало что могли сделать даже для того, чтобы облегчить их страдания. Исходя из своего понимания болезни, они полагали, что их способы лечения имеют под собой рациональную подоплеку, однако на практике стандартные методы, когда пациенту пускали кровь, старались, чтобы он пропотел, а иногда прокалывали гнойники и применяли вяжущие глазные капли, как правило, оказывались неэффективными, а зачастую и сами причиняли вред.

Богатство или слава не помогали купить эффективное лечение. Вольфгангу Амадею Моцарту, чей отец Леопольд решил не прививать сына, а положиться на «милость Господню», давали «черный порошок» из домашней аптечки, когда он заразился оспой во время эпидемии 1767 г. в Вене. Но это средство, варварское слабительное, содержащее кротоновые семена{5} и скаммоний (смолу из корней скрипковидного вьюнка), не помогло отвратить недуг[25]. Одиннадцатилетний вундеркинд тяжело заболел. Веки у него настолько распухли, что возникли опасения за сохранность его зрения. Когда он наконец выздоровел, отец явно испытал огромное облегчение. В письме, отправленном из Моравии 10 ноября, он восклицал: «Te Deum Laudamus!{6} Маленький Вольфганг благополучно пережил оспу!»[26]

Доктора, получившие университетский диплом и находившиеся на иерархической лестнице того времени выше хирургов и аптекарей, диагностировали и лечили тех, кто мог позволить себе оплачивать их услуги, в домашних условиях, опираясь на наблюдения и обсуждения. Они адаптировали методики лечения к симптомам и образу жизни больных, принимая в расчет особенности окружающей среды – скажем, время года. Хирурги занимались «внешней» стороной тела, а доктора владели монополией на «внутреннюю» медицину и применяли гуморальную теорию и личный опыт, стараясь предсказать течение болезни и ее исход. Физические осмотры проводились редко – британские врачи ограничивались тем, что слушали дыхание больного, пробовали на вкус его мочу, определяя степень ее сладости, измеряли силу и частоту пульса, отмечали, какого оттенка кожа. Всякий недуг рассматривался как совокупность меняющихся симптомов, и безусловным центральным элементом любого лечения считался пациент и его конституция, а не конкретное заболевание. Наиболее искусными докторами полагали тех, кто лучше всего умел подогнать свои методики лечения под личные нужды и привычки конкретных больных, несмотря на тот факт, что врачебное вмешательство многих из этих эскулапов приносило пациентам больше вреда, чем пользы.

Врачи плохо понимали как природу самой болезни, так и пути ее распространения. Сама по себе повсеместность оспы и стремительное усиление ее вспышек позволяли предположить, что это некая врожденная болезнь, существующая в организме в виде каких-то «семян», которые могут пробуждаться под действием определенных внешних условий. Медики размышляли: быть может, миазмы (зловонные вредоносные испарения в воздухе тех мест, где велика людская скученность или просто грязно) способствуют пробуждению недуга или же как-то передают его пациенту? А может быть, дело в заражении, когда некий особый невидимый агент передается от одного человека к другому? Возможно, уже одного страха достаточно, чтобы вызвать к жизни дремлющие «семена» болезни?

Не существовало способа, который позволил бы с уверенностью определить, в чем причина оспы. Единственной доступной и эффективной стратегией борьбы с ней оставалась изоляция. Больных старались лечить, удалив их на некоторое расстояние от здоровых, для чего все чаще применяли специально выстроенные «чумные бараки», размещенные в отдалении от населенных районов, – в таких зданиях можно было обеспечивать пациентов базовым уходом. Страх заразиться от трупов приводил к тому, что похороны проводились быстро, зачастую под покровом ночи и за городом, а не на церковном погосте. «Принимаются должные меры, дабы совершать погребение мертвых частным порядком, оправившимся же от недуга дают возможность положенное время побыть на воздухе, пока они не окажутся в состоянии, позволяющем вернуться домой, уже не неся с собой опасности заразить других, – отметил Томас Димсдейл в одном из своих трактатов. – Сей метод, когда ему должным образом следуют, предотвращает распространение болезни и предохраняет населенную область от всеобщего заражения»[27].

Количество умерших от оспы никогда не удавалось точно подсчитать. Основная часть соответствующих сведений, касающихся Британии XVII–XVIII вв., почерпнута из «Лондонских ведомостей смертности» – системы, введенной в 1603 г. для еженедельной записи в каждом столичном приходе числа крещений и похорон; с 1629 г. указывалась и причина смерти, какой она была определена при кончине. Поначалу оспу учитывали вместе с корью, но в 1652 г. вынесли в отдельную категорию, после чего «Ведомости» стали отмечать неуклонный рост смертей от оспы среди жителей Лондона. Впрочем, эта система записи была далека от совершенства – она полагалась на «искателей», каковыми, как правило, служили пожилые женщины, нанятые для осмотра трупов и выявления причин смерти. У многих из них имелся опыт ухода за больными в домашних или больничных условиях, однако женщины в то время не имели доступа к профессиональной медицинской подготовке, к тому же иногда такие «искатели» охотно брали взятки от тех, кто не желал, чтобы его предприятие, лавку, контору и т. п. связывали со смертельной заразной болезнью. А маленькие дети вообще могли умереть еще до появления легко выявляемой оспенной сыпи, поэтому их смерть приписывали невнятной «лихорадке», что еще больше искажало цифры. Но при всем недоучете случаев оспы «Ведомости» ясно показывают, что в начале XVIII в. заболевание было более вирулентным, а эпидемические циклы ускорялись.

Затем вирус стал еще более губительным. В начале XVIII в. в британской столице оспа становилась причиной в среднем каждой двадцатой смерти (из официально зафиксированных), но к 1750-м гг. – уже примерно каждой десятой. В годы эпидемий (например, в 1752 г., когда недуг унес жизни более 3500 человек) пропорция сделалась еще более ужасающей: в среднем более чем одна из семи смертей была вызвана оспой[28].

Для 9/10 английского населения, проживавшего за пределами Лондона, смертность от оспы весьма существенно варьировалась в зависимости от подъемов и спадов эпидемических волн. Длительный промежуток между такими подъемами означал меньший иммунитет на местном уровне, и «пятнистое чудовище» могло ворваться в любой район, оставляя за собой множество жертв. Страх перед оспой был особенно силен в сельских областях, и некоторые деревенские жители предпринимали изощренные усилия, пытаясь изолировать себя от потенциального воздействия болезни. Чтобы убежать от недуга, родители Джона Скотта, поэта-квакера, вместе с детьми перебрались из Лондона в хартфордширскую деревню Амуэлл. Они старались оградить свое талантливое чадо от заражения, не пуская его в школу и оборвав все свои связи с литературным миром. Лишь в 1766 г., когда Томас Димсдейл успешно сделал ему прививку (Джону было тогда уже 35), поэт наконец освободился от «страха этой напасти» и смог вновь посетить столицу, где в течение предыдущих 20 лет побывал всего единожды[29].

Но для большинства людей, особенно из числа бедняков, драконовские меры «избегания всего» были попросту невозможны. Как позже отметил французский математик Шарль-Мари де ла Кондамин в своем программном обращении, пропагандирующем прививки, оспа подобна быстрой и глубокой реке, которую должен рано или поздно пересечь почти каждый, а те, кто пока этого не сделал, живут в страхе, что их в любой момент могут бросить в воду[30]. Этому фаталистическому принятию неизбежной судьбы почти не было альтернативы; многие даже предпочитали, чтобы дети переболели оспой пораньше, пока их болезнь наносит меньший экономический ущерб семье. Тем не менее именно дети составляли подавляющее большинство умерших от оспы: 90 % тех британцев, которых этот недуг свел в могилу, были младше пяти лет; каждый год от этой болезни умирали примерно 1/7 всех русских младенцев и 1/10 шведских[31]. Родителям советовали не пересчитывать своих отпрысков, пока те не вырвутся из когтей оспы. Мемориальная плита в церкви Святого Михаила в Бишопс-Стортфорде, хартфордширском городке, где жила сестра Томаса Димсдейла, содержит имена семи детей семейства Мэплсден. Шесть из них (в возрасте от 5 до 20 лет) скончались на протяжении пяти недель осени 1684 г., а в июне за ними последовало седьмое дитя.

Оспа жестоко терзала экономику не только отдельных семей, но и целых сообществ. Колоссальные расходы на уход за больными бедняками и поддержку домохозяйств, где умер кормилец, оказывали непосредственное влияние на способность приходов выполнять свои обязанности по поддержанию объектов местной инфраструктуры, например дорог и мостов. В 1712 г. три прихода, отвечавшие за деревянный мост на оживленной дороге Челмсфорд–Брейнтри (графство Эссекс), разъясняли в петиции, адресованной квартальной сессии местного суда, что «в нынешнюю весьма болезненную пору по причине оспы» не хватает средств на ремонт моста[32].

Вспышка оспы в небольшом городке нарушала течение повседневной жизни, нанося огромный ущерб торговле: ярмарки и рынки закрывались, продавцы и покупатели старались держаться подальше друг от друга. Чтобы воспрепятствовать распространению недуга, закрывались и школы (часто на несколько недель), что прерывало учебный процесс и вынуждало владельцев этих заведений залезать в долги. Сходным образом болезнь влияла на церковные службы и ритуалы, например крещения или бракосочетания. Машины закона и власти не могли функционировать, когда волна оспы мешала их привычной работе. Судебные заседания (ассизы – выездные сессии суда присяжных, действующего в графстве, или квартальные сессии) приостанавливались или переносились за пределы зараженного района. Джозеф Кинг писал клерку челмсфордского суда, извиняясь за то, что пропускает участие в судебном заседании в качестве присяжного:

Я бы с готовностью принял участие, однако меня поставили в известность, что оспа свирепствует в Челмсфорде и окрестностях, между тем ни моя супруга, ни мои дети пока не перенесли ее, а потому она вселяет в меня такой страх и ужас, что я не дерзаю явиться и смиренно заклинаю вашу честь на сей раз извинить меня[33].

Даже после того как эпидемия стихала, люди не спешили массово возвращаться в города, что вынуждало городские власти выпускать официальные объявления о том, что район свободен от оспы и открыт для ведения бизнеса.

Зримость оспы не только при болезни, но и после нее – в виде шрамов, которые она оставляла после себя, – отбрасывала мрачную тень на повседневное общение между людьми. Богатые семейства, опасавшиеся заражения, публиковали в местных газетах объявления о найме слуг, указывая, что те должны быть переболевшими оспой, о чем будет свидетельствовать их кожа. В свою очередь, соискатели работы давали понять, что они благополучно перенесли эту болезнь, а значит, в этом смысле не представляют риска для нанимателей, поскольку, как мы сегодня выразились бы, обладают иммунитетом к ней. Одна молодая женщина, искавшая место молочницы или горничной, описывала себя как «девушку трезвого поведения, которая уже переболела оспой и которую можно смело рекомендовать как честную работницу».

Подмастерья, заключившие договор об ученичестве, но удравшие от мастеров, обнаруживали, что степень чистоты их лица упоминается в объявлениях, сулящих награду за их возвращение. Так, The Ipswich Journal давал описание Роберта Эллиса, подмастерья кузнеца, «от роду годов двадцати», сбежавшего в Лоустофте: «Волосы рыжие, кожа изрыта оспинами, лицо сильно веснушчатое, ноги кривые»[34]. В 1735 г. объявление о вознаграждении за поимку известного разбойника Дика Турпина описывало этого преступника как «человека высокого, со свежим цветом лица, но с весьма многими оспенными отметинами… носит серо-голубой кафтан и светлого цвета парик из натурального волоса»[35].

Читатели многочисленных газет, появлявшихся в XVIII в. как грибы после дождя, находили на их страницах огромное количество рекламы всевозможных мазей и притираний, якобы уменьшающих боль от оспенных шрамов. Эти объявления размещали предприимчивые, но неквалифицированные лекари-шарлатаны, занимавшие самую нижнюю ступень медицинской иерархии. «Знаменитый сердечный эликсир доктора Даффи», предлагаемый всего по два шиллинга за полпинты (спешите, предложение больше не повторится!), якобы исцелял все на свете, от цинги и подагры до похмелья и геморроя, а кроме того, служил «верным средством от оспы и кори»[36]. Семейные сборники рецептов часто содержали не только кулинарные рекомендации, но и описания медицинских снадобий. В них нередко указывалось, как на основе тех или иных растений сделать домашнее средство от симптомов оспы и ее следов.

Для женщин, особенно занимающих сравнительно высокое положение в обществе, обезображивание, вызванное оспой, несло особенно тяжелые последствия. Утрата «безупречной» красоты становилась не просто предметом личного огорчения – лицо, изрытое оспинами, означало снижение шансов на успешный брак. Выжившие жертвы оспы женского пола, кожа которых была испещрена следами болезни, платили за это существенную цену чисто в экономическом смысле – их «рыночная стоимость», измеряемая не только общественным положением, но и внешней привлекательностью, могла резко снизиться буквально в одночасье. Чтобы избавить богатых жертв оспы от ужаса созерцания собственного изменившегося отражения, со стен в домах снимали зеркала, а маски и вуали гарантировали, что их наружность не испугает посторонних. Однако все эти жесты лишь подчеркивали утрату не только социального статуса женщины, но и, по сути, самой ее личности, идентичности: если быть женщиной означает непременно быть красавицей, то может ли рябая особа в полной мере считаться женщиной?

На фоне всех этих важнейших вопросов бытия все-таки удавалось находить способы, позволявшие брачному рынку по-прежнему действовать. Появился отдельный жанр галантной оспенной поэзии – готовые стишки с названиями наподобие «Даме, по случаю ее выздоровления от оспы» становились удобным шаблоном для воздыхателей, стремившихся объявить, что их любовь отнюдь не поверхностна. В попытке признать то, что невозможно игнорировать, но при этом вдохнуть новую жизнь в понятие красоты, авторы прибегали к довольно неуклюжим метафорам: «Ужели солнца свет слабее оттого, / Что пятнами усыпан лик его?»[37].

Однако с таким бичом, как оспа, не сумела бы справиться никакая поэзия, равно как и всевозможные мази, эликсиры, пиявки и прочее в том же роде. Лишь радикально новый подход мог бы успешно бросить вызов этому вирулентному заболеванию, которое уносило на тот свет все больше жертв. Когда юный Томас Димсдейл еще только начинал осваивать медицинское искусство, перенимая его основы у отца, новости об одном медицинском новшестве, которое в конце концов резко повысило шансы человечества в борьбе с оспой, стали поступать из самых что ни на есть ближних мест – из Лондона, до которого было всего несколько миль. Первым сторонником и пропагандистом этого метода в Британии стал не какой-нибудь почтенный врач, а женщина, которая несла на себе и эмоциональные, и физические следы оспы.

Леди Мэри Уортли-Монтегю, аристократка, мать семейства, женщина большой проницательности и ума, отличалась решительностью и отвагой. Кроме того, при бунтарском нраве это была модная дама с великолепными связями в свете, отлично понимавшая силу влияния человека на других. Получилось весьма эффективное сочетание: неудержимая аристократка признавала медицинскую значимость прививок и знала, что может вполне успешно продвигать этот метод личным примером.

Дочь члена парламента от партии вигов Ивлина Пьерпонта, графа Кингстона, леди Мэри с детства вращалась в политических и придворных кругах. У нее с ранних лет выработалось особого рода чутье к общественной жизни и к тому, какое место она в ней занимала. Мэри жадно глотала книги, сочиняла стихи, самостоятельно выучила латынь. В автобиографии, составленной в подростковые годы, она провозглашала: «Я намерена написать историю весьма необыкновенную, сочетающую в себе простоту изложения, чтобы даже я сумела ее поведать, с атмосферою романтическою, притом в ней не будет ни единого слога фальшивого»[38].

В 1712 г. (в том самом году, когда родился Томас Димсдейл) Мэри вопреки желанию отца, прочившего ее за англо-ирландского политика Клотуорти Скеффингтона, сбежала с аристократом и политиком Эдвардом Уортли-Монтегю. Она славилась красотой, остроумием и интеллектом, так что быстро заняла видное место при дворе, а также среди аристократической и литературной элиты Лондона.

Но, как нам известно, социальное положение не давало защиты от оспы: болезнь с равной жестокостью обрушивалась на бедноту и знать. В 1713 г. Уильям, младший брат Мэри, которого она очень любила, умер от оспы, а два года спустя недуг добрался и до нее самой. Ей было тогда 26 лет. Она выздоровела, но ее лицо осталось испещренным оспинами, к тому же у нее выпали все ресницы, что породило ее знаменитый пронизывающий взгляд – и ощущение утраченной красоты, не покидавшее Мэри до конца жизни.

В 1717 г., едва оправившись от переживаний, супруги Монтегю поехали в Турцию (Эдварда назначили послом при оттоманском дворе в Константинополе). Вскоре после прибытия Мэри познакомилась с традиционной медицинской практикой, которая, к ее немалому изумлению, бросала нешуточный вызов страшному вирусу: это была прививка. По ее наблюдениям, местные семьи каждый сентябрь проводили «оспенные вечера», на каждом из которых лечили огромное количество детей – до шестнадцати за один раз. Она с воодушевлением писала леди Саре Чизуэлл, своей подруге детства: по турецкой методе старухи при помощи иглы переносили каплю гноя из пустул больного оспой в вены ребенка в нескольких местах, а потом закрывали ранки кусочками ореховой скорлупы. Ребенок заболевал оспой в слабой форме, после чего обретал иммунитет к ней до конца жизни. «Оспа, столь смертоносная и столь распространенная среди нас, здесь совершенно безвредна – благодаря изобретению прививания, как они это именуют, – сообщала она. – Каждый год этой операции подвергаются тысячи… и нет никаких примеров, чтобы кто-нибудь от нее умер. …Я в достаточной мере патриотка, чтобы по мере сил своих постараться ввести сие полезное изобретение в моду у нас в Англии»[39].

И Мэри сдержала слово. Она подвергла своего пятилетнего сына Эдварда болезненной, но успешной прививке, которую осуществила «старая гречанка» при помощи тупой ржавой иглы (при этом присутствовал Чарльз Мейтленд, посольский хирург). Затем она вернулась в Лондон, полная горячего стремления всячески пропагандировать эту практику[40]. Она отлично выбрала время. В апреле 1721 г., после необычайно теплой зимы (в январе цвели розы), оспа свирепствовала в британской столице «точно ангел-разрушитель». Все большее количество ее собственных знакомых умирали от этого недуга, и Мэри пригласила к себе Мейтленда, чтобы тот сделал прививку ее трехлетней дочери, которую тоже звали Мэри[41]. Хирург неохотно согласился, но настоял, чтобы при процедуре присутствовали два дипломированных врача – «не только для подания советов по части здоровья и безопасности дитяти, но и для того, чтобы выступить свидетелями сей практики и споспешествовать росту доверия к ней и ее репутации».

Девочке сделали прививку в обе руки (без всякого предварительного кровопускания, приема слабительного или рвотного), после чего она «хорошо и благополучно» переболела оспой, оставившей на ее коже лишь несколько заметных пятен[42]. Когда три почтенных члена Королевского колледжа врачей{7} (вероятно, в их число входил и его тогдашний президент – сэр Ганс Слоун) прибыли осмотреть юную пациентку, они обнаружили, что она «весело резвится в комнате, превосходно себя чувствуя и совершенно оправившись от оспы»[43]. Это была первая прививка, официально сделанная в Великобритании.

Это событие явило собой важную веху в истории, однако ее можно было достичь и иным путем. Сообщения о прививках, делавшихся в Китае и Оттоманской империи, стали поступать в Англию с начала XVIII в. Наиболее влиятельным поставщиком таких известий явился врач Эммануэль Тимони, грек по рождению. Его краткий письменный доклад об использовании этого метода в Константинополе был представлен на заседании Британского королевского научного общества в 1714 г.[44] Как сообщал Тимони, прививочная практика добралась до Константинополя примерно в 1672 г.: ее завезли туда черкесы и грузины, прибывшие с другого берега моря – из кавказской части Восточного Причерноморья. Туркам удалось преодолеть «подозрения и сомнения», и с тех пор в стране эта практика широко применялась, причем пользовалась триумфальным успехом: «После операции, коей подвергают людей обоего пола, всех возрастов и различных темпераментов… не замечено никого, кто бы скончался от оспы».

Члены Общества – влиятельной национальной академии, основанной полувеком ранее (в то время ее возглавлял не кто иной, как сэр Исаак Ньютон), попросили предоставить им дополнительные сведения. Другой врач, Джакомо Пиларини (венецианец, родившийся в Греции и практиковавший в Москве, Смирне и многих других крупных городах), подтвердил, что такая методика и в самом деле применяется. В 1716 г. он сообщил, что прививки с успехом использовали на Балканах и Кавказе за много лет до того, как эта практика стала распространяться в христианских общинах Турции[45]. Статьи Тимони и Пиларини вышли в Philosophical Transactions, журнале Общества, и члены уважаемой организации обсудили изложенные в них идеи. Однако никто не сделал попыток пойти дальше – на протяжении 21 года из-за глубоко укоренившегося медицинского консерватизма не было поставлено ни единого клинического эксперимента, дабы проверить действенность странной процедуры, которую проводят старухи в чужеземных краях.

Английская медицинская элита не снизошла и до того, чтобы обратить внимание на ту народную методику, которая буквально у нее под носом применялась для борьбы с оспой. В некоторых областях Шотландии и Уэльса с давних пор существовал деревенский обычай «покупки оспы»: селяне платили несколько пенсов за оспенные струпья, чтобы подержать их в руках или втереть детям в кожу. Возможно, идея состояла в том, что такой перенос болезни от одного человека к другому излечивает тех, кого затронул недуг.

В конечном счете ни доклады ученых, ни существующая практика не привели к запуску массовой прививочной кампании в Британии. Вместо этого катализатором стал пример решительной и хорошо информированной женщины, страстно убежденной в правоте своего дела и готовой ради него поставить на карту жизнь собственных детей. О прививке, которую сделали маленькой Мэри Монтегю, не писали в газетах, но благодаря светским связям и общественному положению ее матери весть об этом событии, конечно, быстро разлетелась по влиятельным лондонским кругам. Доктор Джеймс Кийт, один из врачей, наблюдавших за выздоровлением ребенка, тут же распорядился, чтобы процедуре подвергли его собственного шестилетнего сына Питера – во время эпидемии 1717 г. оспа унесла жизни двух старших братьев мальчика. Устроив так, чтобы ее дочь привили в Англии в присутствии почтенных свидетелей-медиков, леди Монтегю тем самым способствовала формированию серьезного отношения к «экзотическим» восточным обычаям, которые прежде считались просто научным курьезом. Ее личный поступок как матери приобрел общественное значение.

Для британских столичных элит прививки стали новой модой – именно на это и надеялась Мэри. Возя дочь по лондонским гостиным как живое доказательство успешного выздоровления и уверенности в сформировавшемся иммунитете (как мы сегодня выразились бы, она продвигала свою идею. Эпидемия оспы продолжала бушевать, что придавало дополнительную убедительность кампании, которую бесстрашная женщина проводила в одиночку. Хорас Уолпол, младший сын премьер-министра Роберта Уолпола, стал одним из первых аристократических младенцев, подвергнувшихся этой процедуре наряду с детьми австрийского посла, а также будущим романистом Генри Филдингом и его братом и сестрой[46]. В 1723 г. Мэри сообщала сестре, что «леди Бинг привила обоих своих детей… Полагаю, у них все обойдется вполне благополучно. …Весь город проделывает то же самое, и меня буквально разрывают на части, зазывая в гости, так что я принуждена сейчас на время укрыться в деревне».

Среди всех знатных семейств, быстро последовавших ее примеру, одно имело больше влияния, чем все остальные, вместе взятые, – речь идет о королевской семье. Благодаря своему происхождению, обаянию и остроумию Мэри обладала хорошими связями при дворе и часто посещала Сент-Джеймсский дворец. Там она играла в карты с королем Георгом I (этот принц из Ганноверской династии взошел на британский престол в 1714 г. после смерти королевы Анны) и присоединилась к кружку, центром которого была его невестка Каролина Ансбахская, принцесса Уэльская, интеллектуалка, отличавшаяся научным складом ума.

Анна, старшая дочь Каролины, едва избежала смерти от оспы примерно в то же самое время, когда маленькой Мэри Монтегю сделали прививку, поэтому неудивительно, что встревоженная мать Анны очень хотела защитить двух младших дочерей от этого недуга и узнать подробности, касающиеся новой процедуры. Поддерживаемые принцессой, несколько врачей (в том числе и сэр Ганс Слоун) подали королю петицию с просьбой разрешить провести прививочные испытания на осужденных узниках Ньюгейтской тюрьмы, с тем чтобы добровольцам, отобранным затем для участия в опытах, было даровано помилование. Монарх дал согласие.

К так называемому королевскому эксперименту, сопровождавшемуся большой газетной шумихой, приступили в августе 1721 г. Его официальными покровителями стали Каролина и ее супруг, будущий король Георг II. Об этических соображениях никто не заботился. Для участия в опыте отобрали троих мужчин и двух женщин: все это были воры, осужденные за кражу различных товаров (в том числе париков, наличных денег и персидского шелка) и единодушно клявшиеся, что никогда не болели оспой. Мейтленд лично сделал каждому из них прививку в обе руки и в правую ногу под бдительным надзором Слоуна и личного врача короля. Третьей женщине внесли в ноздри растертые оспенные струпья в попытке воспроизвести альтернативную прививочную методику, применяемую в Китае. Свидетелями испытания стали 25 докторов, хирургов и аптекарей.

У пяти узников появились вполне ожидаемые пятна (в количестве нескольких дюжин у каждого) и легкая лихорадка. Они быстро выздоровели, хотя назальный метод оказался весьма некомфортным. У одного мужчины не появилось никаких симптомов. Как выяснилось, он солгал, чтобы получить свободу, а на самом деле уже болел оспой. Результаты эксперимента убедили Слоуна, что прививка порождает слабую форму оспы и не оказывает воздействия на тех, кто уже переболел ею естественным образом.

Оставалось проверить один важнейший факт: действительно ли мягкая форма болезни, искусственным путем вызываемая с помощью прививки, дает полный иммунитет к натуральной оспе? Существовал лишь один способ, позволявший удостовериться в этом: следовало подвергнуть воздействию натуральной оспы кого-то из привитых арестантов, поэтому Элизабет Харрисон, 19 лет, отправили выхаживать нескольких больных оспой, в том числе одного школьника, с которым ей приказали спать рядом на всем протяжении его болезни. Элизабет не заболела – Слоун и его коллеги-врачи получили нужное доказательство.

Принцесса Каролина продолжала размышлять о том, стоит ли ей прививать двух младших дочерей. Проведенные опыты не до конца убедили ее. Чтобы проверить действенность процедуры именно применительно к детям, она заплатила за еще одно клиническое испытание – на представителях группы, чьи тела, по сути, рассматривались как собственность государства: для эксперимента отобрали шесть юных сирот, содержавшихся в вестминстерском приходе Святого Иакова. Эти дети тоже успешно оправились после прививки, и The London Gazette поместила специальное объявление, извещавшее, что каждый день в утренние и дневные часы они будут выставлены на всеобщее обозрение в одном доме в Сохо, дабы «удовлетворить любопытство всех желающих»[47].

С благословения их деда Георга I и с разрешения парламента 11-летней принцессе Амелии и 9-летней принцессе Каролине наконец сделали прививку в апреле 1722 г. Процедуру осуществил королевский хирург Клод Амиан. Ему ассистировал Мейтленд под общим надзором Слоуна[48]. Здоровье девочек, как и в случае подопытных узников и сирот, вскоре восстановилось. Принц и принцесса Уэльские стали активно показывать их при дворе, где дети исполняли специально поставленные танцы, призванные продемонстрировать их цветущее здоровье[49]. Подобно Мэри Уортли-Монтегю (а через несколько десятилетий – и российской императрице Екатерине II), Каролина Ансбахская сознавала, что одних лишь научных фактов зачастую недостаточно для того, чтобы устранить сомнения в пользе прививок. Здесь играют важнейшую роль и другие соображения: связи между людьми, сила личного примера.

Члены королевского семейства, принадлежащего к Ганноверской династии, стали ярыми сторонниками и пропагандистами прививок против оспы и оставались таковыми на протяжении всего XVIII столетия. Георг I отправил Мейтленда в Ганновер, для того чтобы тот сделал прививку Фридриху, внуку короля. Кроме того, монарх написал своей дочери Софии Доротее, королеве Пруссии, рекомендуя эту процедуру[50].

Принцесса Каролина и будущий король Георг II продолжали прививать свою растущую семью. Позже Георг III и королева Шарлотта привили всех своих пятнадцать детей. Два их сына все же умерли, но монаршая чета продолжала неуклонно поддерживать прививочный метод, поощряя его распространение и за границей посредством английских врачей, таких как Томас Димсдейл.

Однако по мере того как принц и принцесса Уэльские все больше пропагандировали это революционное достижение медицины, уже набирало силу антипрививочное движение. Семейства, входящие в элиту, требовали прививок, и врачи спешили удовлетворить их запросы. Из-за этой спешки произошли две трагедии, о которых весьма широко сообщалось: четырехлетний сын одного английского графа, привитый Мейтлендом, умер вскоре после процедуры, а лакей, служивший в Хартфорде, скончался после того, как подхватил оспу от привитого ребенка, проживавшего в доме. Первый случай показывал, что сама процедура сопряжена с некоторым риском, второй же выявлял неприятную истину: привитые пациенты во время восстановления могут (несмотря на то, что они привиты) заражать окружающих натуральной оспой.

Уильям Вагстафф, врач больницы Святого Варфоломея и член Королевского научного общества, подчеркивал опасность случайного заражения в пространном открытом письме, опубликованном всего через несколько недель после завершения королевского эксперимента[51]. Как утверждал Вагстафф, привить пациента – это все равно что сознательно поджечь дом и из-за этого обратить в пепел всю округу, даже если первый дом в результате уцелеет. «Когда же не только привитые, но и заразившиеся от них умирают от сего недуга, всякому родителю пора задуматься над тем, что он делает, прививателю же нелишне осознать, что он в ответе за все последствия», – кипятился он.

Подобно всем своим современникам-медикам, он пытался осмыслить новую методику в понятиях классической гуморальной теории и предупреждал, что вещество из пустул, вводимое в кровь пациентов, невозможно должным образом вывести через кожу, а кроме того, заявлял, что до сих пор неизвестно, как рассчитывать дозу, необходимую для каждого конкретного пациента. Он подчеркивал, что «сей эксперимент все отдает на волю неопределенности» и не гарантирует, что иммунитет, который при этом якобы достигается, будет постоянным.

Как писал Вагстафф, врачи не должны слишком торопиться в своем одобрении практики, недостаточно подкрепленной рациональными доводами или фактами. Язвительно намекая на царственных родителей, становящихся законодателями светских обычаев, он отмечал, что «мода на прививку от оспы покамест торжествует, проникнув даже в самые блестящие семейства». Мэри Уортли-Монтегю догадалась ухватиться за мудрость турецких старух и начать распространять ее, но доктор Вагстафф, обуреваемый предрассудками, отвергал прививки как раз из-за того, что они происходят с Востока, где средоточием их применения являются женщины, а не мужчины. Он возмущенно писал: «Потомки, вероятно, едва ли сумеют поверить, что эксперимент, практикуемый лишь немногими несведущими женщинами из безграмотного народа, не склонного к размышлению, внезапно и притом на основании лишь шаткого опыта будет перенят одной из просвещеннейших стран мира и найдет себе путь даже в королевский дворец».

Еще один критик прививок, хирург Легард Спархем, клеймил их как «один из скандалов нашего времени», сравнимых с финансовым пузырем Компании Южных морей – печально знаменитым кризисом, причинами которого стали людская жадность и жульническое манипулирование рынком ценных бумаг[52]. Спархем, полагавший, что прививочный процесс вводит в кровоток «яд» и порождает опасно острую форму оспы, одним из первых высказал фундаментальное возражение, которое будут всегда выдвигать против классического прививочного метода и его преемницы вакцинации: зачем человеку сознательно подвергать свое здоровье непосредственному риску, чтобы противодействовать риску будущему, которого он, быть может, избегнет?

По словам Спархема, это как если бы человек, страдающий зубной болью, советовал другу вырвать здоровый зуб просто на всякий случай (вдруг тот когда-нибудь заболит) или как если бы солдат просил товарища пристрелить его, чтобы подготовить к возможной гибели в сражении. Он писал: «Легковерных бедняг, находящихся во вполне здоровом и благополучном состоянии, некоторые корыстные хитрецы искусными уловками убеждают переменить здоровое состояние на болезненное; променять ожидание возможной будущей болезни на неминуемую болезнь уже сегодня, под предлогом безопасности в грядущем».

Спархем вообще предпочитал не обходиться простыми фразами там, где можно было использовать цветистые. Помимо всего прочего он стал одним из первых критиков, описывавших прививку в понятиях «вероятности», «случая», – в более жесткой форме эта идея позже заняла центральное место в продвижении новой методики. С тяжеловесной иронией хирург писал: «Ведь всем известно, что природные склонности человека побуждают его безо всякой необходимости бросать жребий, рискуя собственной жизнью, ибо есть возможность случайно уцелеть. Сие достойно величайшего восхищения». В заключение он отпустил одно из первых в истории медицины язвительных замечаний в адрес врачей-первопроходцев, ответственных за прививки: «Мы пребываем в отчаянном положении, и эти господа, эти новые хирурги, любезно снабжают нас средствами для отправки на тот свет».

Скептически настроенные медики-практики с их трактатами и брошюрами были не единственной группой, противостоявшей новомодной процедуре. Против нее выступали и некоторые представители духовенства, утверждавшие, что она бросает вызов воле Божьей. С амвона церкви Святого Андрея в лондонском Холборне преподобный Эдвард Мэсси клеймил прививки как греховную, дьявольскую практику, заявляя, что сам Сатана был первым прививателем, ибо именно он, как описано в Библии, терзал Иова чумными бубонами[53]. Господь насылает недуг «либо для испытания нашей веры, либо в наказание за наши грехи», утверждал проповедник, а значит, предотвращение заболеваний – вмешательство в божественный замысел. Если человек перестанет бояться небесного отмщения, страшно подумать, каким грехам он может предаться.

Мэсси настаивал: стремясь управлять болезнями, врачи, по сути, пытаются брать на себя роль Бога. Он писал: «Я не усовещусь наречь это деяниями дьявольскими, кои вершат те, кто тщится взять на себя власть, не основанную на законах природы или религии, пытаясь изгнать Провидение из мира и способствуя распространению порока и безнравственности».

Нападки на эффективность и нравственность прививок вызвали немедленную ответную реакцию со стороны тех, кто поддерживал новый метод. Джон Арбутнот, шотландский врач, математик и сатирик, ринулся на защиту прививок, выдав разгромное опровержение (по пунктам) тезисов Вудворда и Мэсси, которое тут же принялись обсуждать в кофейнях и трактирах Лондона[54]. В своем памфлете, опубликованном в сентябре 1722 г., он беспощадно обвинил обоих оппонентов в предубежденности и заявил, что антипрививочники (возможно, это было первым письменным употреблением данного термина, обозначающего предшественников современных антиваксеров) придерживаются «непостоянных и вечно меняющихся» мнений и потому очертя голову дискредитировали новую методику.

Арбутнот противодействовал им с помощью цифр: опираясь на «Лондонские ведомости смертности», он рассчитал, что от натуральной оспы умирает каждый десятый заразившийся, тогда как от прививки (по его оценкам) – лишь каждый сотый из привитых. Этот довод заложил основы важного принципа научного сравнения, однако Арбутнот не привел конкретных данных, которые подтверждали бы справедливость его оценки.

Как утверждал Арбутнот, прививка дает пациентам значительно более высокий шанс пережить оспу, чем если бы они заразились ею естественным путем, ибо, перед тем как подвергнуться прививке, можно выбрать оптимальные для нее обстоятельства: благоприятное время года; период, когда гуморы тела сбалансированны и находятся в «умеренном и прохладном состоянии»; возможность подготовиться к процедуре с помощью скромной диеты, без всяких «пьяных разгулов». Саму процедуру он рассматривал не как средство избежать оспы или отпугнуть ее, а скорее как метод, позволяющий человеку пройти через мягкую форму заболевания как можно более безопасно, с максимальным уровнем подготовки и контроля.

В ответ на жалобы Вудворда, что искусственно вызывать болезнь неправильно, Арбутнот замечал, что при многих стандартных медицинских процедурах (введении слабительного или рвотного, кровопускании, ампутации) врачи сами запускают естественный процесс – не только как средство исцеления, но и как средство профилактики. И потом, как можно совершить хоть какое-то медицинское открытие без экспериментирования? «Во всех этих материях человек обыкновенно руководствуется здравым смыслом и силою вероятия; ни в каких делах человеческих невозможна совершеннейшая определенность».

Еще быстрее он разделался с доводами преподобного Мэсси, который, похоже, «отринул божественное» и стал играть в доктора. Церковник не представил никаких доказательств, что порождение болезни ради благих целей не угодно Господу, к тому же (учитывая, что всякий, кто пока не заболел оспой, несет в себе «семена» этого потенциально летального недуга) долг врача – делать все, что с наибольшей вероятностью спасет пациента от опасности. Точно так же и само предпочтение прививки не является признаком недостаточной веры в Бога со стороны пациента. Как писал Арбутнот, если кто-то выпрыгнул из окна, опасаясь пожара, «это, вне всякого сомнения, нельзя счесть проявлением недоверия к Провидению, даже если он совершил сие еще до того, как к нему всерьез подступила опасность»: в конце концов, не исключено, что Господь в будущем все равно спасет его от огня независимо от его действий.

Уже в первые месяцы после монаршей прививки в общественной мысли Британии пролегли четкие рубежи. Началась ожесточенная «война брошюр»: сторонники и противники новой методики находили и громко оглашали аргументы, которые будут еще долго задействоваться – не только в XVIII в., но и позже. Появление прививки от оспы, первой в мире медицинской профилактической процедуры, уже успело пошатнуть устоявшиеся представления и резко разделить мнения.

Пока в обществе бушевали споры, недуг продолжал свирепствовать. Его жертвами стало невиданное множество людей.

Новость о медицинском достижении, ставшем настоящей революцией в науке, просачивалась из британской столицы через газеты и брошюры, однако у нас нет свидетельств того, что это как-либо изменило практику Джона Димсдейла, совершавшего обходы домов в Эссексе (рядом с ним обучался докторскому ремеслу его юный сын Томас). Он продолжал лечить жертв оспы, как и других своих больных, с помощью методик традиционной гуморальной медицины, полагаясь на кровопускание, слабительные и рвотные, дабы восстановить равновесие в организме и изгнать недуг.

В 1730 г. в возрасте 55 лет Джон Димсдейл скончался. Практику унаследовал Роберт, старший из его сыновей, доживших до того времени. Восемнадцатилетнего Томаса отправили в Лондон завершать обучение медицине. В отличие от деда, сидевшего в тюрьме за «врачевание без лицензии», и от отца Томас имел возможность осваивать профессию хирурга в условиях больницы Святого Фомы в Саутуарке. В начале XVIII в. это заведение существенно расширялось, а кроме того, само медицинское обучение в нем подверглось заметной формализации: на смену неорганизованному процессу, когда студенты обучались на хирургов бессистемно, пришли строгие правила, контролировавшие поступление и ограничивавшие число обучающихся у каждого практикующего врача. Кроме того, появилась возможность посещать лекции и занятия по вскрытию, которые проводили видные специалисты, работавшие в больнице.

Как позже писал Томас, он проходил обучение у «м-ра Джошуа Симондса, весьма сведущего анатома, в ту пору подвизавшегося в качестве одного из хирургов в больнице Святого Фомы и читавшего лекции по анатомии в тамошнем анатомическом театре; вскоре после того, как я стал у него обучаться, он избран был анатомическим демонстратором хирургического зала»[55]. Анатомия была наиболее престижным курсом в этой больнице; обучавшиеся ей получали лучшие практические навыки. Студенты набивались в зал, чтобы посмотреть, как светила медицины умело вскрывают трупы. Когда Симондс умер, юный доктор-квакер записался на дальнейшее обучение к его преемнику и к трем врачам «почтенной репутации, чью практику я ежедневно имел счастье посещать». Все это сильно отличалось от домашних визитов к больным Тейдон-Гарнона. Томас проходил обучение практическому врачебному делу в профессиональной среде, у лучших из лучших.

Но во время обучения Томаса семью Димсдейл потрясла трагедия – увы, слишком типичная для того времени. Сюзанна, старшая сестра Томаса, вышедшая замуж и проживавшая в Хартфордшире, в 24 года умерла от оспы и преждевременных родов. «Мое дорогое дитя… покинуло сей мир 20 февраля 1732 г. от оспы и ожидания разрешения от бремени, а новорожденный сын ее умер спустя несколько дней после нее и погребен был в ее могиле в Бишопс-Стортфорде», – писала в дневнике ее мать[56]. Итак, подобно Мэри Уортли-Монтегю Томас вошел в число тех, кто потерял брата или сестру из-за «пятнистого чудовища». Стремление дать сдачи смертельному недугу до конца жизни имело для него и личный характер.

Через два года его обучение завершилось, и в возрасте всего 22 лет Томас обзавелся собственной хирургической практикой. В то время это был молодой человек приятной наружности, с открытым и серьезным лицом и ямочкой на подбородке. Он начал карьеру не в Эссексе, а в Хартфорде, где унаследовал недвижимость и медицинскую практику от сэра Джона Димсдейла, бездетного кузена своего отца. Следуя квакерской традиции, Друзья, проживавшие в предыдущем месте богослужения новоприбывшего, составили рукописное рекомендательное свидетельство для хартфордского собрания квакерского общества за подписью шести свидетелей. Документ датирован 29 мая 1734 г. В нем сообщается, в частности, что

…во время жительства среди нас разговор его всегда был приличен и никогда не затрагивал никаких персон по части возможного брака, согласно представлению оных же персон. Таким образом, мы рекомендуем его вашему заботливому попечению и руководству, ибо он происходит от достойных родителей. Мы питаем надежду и желание, что он и впредь будет сохранять столь же смиренное состояние, идя по пути Истины[57].

За последующие пять лет молодой хирург неплохо расширил практику, вполне удовлетворяя ожиданиям, налагаемым на него верой, в которую был погружен с рождения. Но в 1739 г. он совершит нечто абсолютно неожиданное, отвратившее его (по крайней мере, на время) от пуританских Друзей. Он женится на «посторонней».

Доктор Джеймс Джурин, секретарь Королевского научного общества

2. Смертельная лотерея

Билет выпадает всякому, и каждый год многие принуждены вытянуть Смерть.

Шарль-Мари де ла Кондамин[58]

Солнечный свет щедро лился в стрельчатые окна лондонской церкви Сент-Бенет-Полс-Уорф, где Томас Димсдейл венчался с Мэри Брэсси, единственной дочерью члена парламента от Хартфорда. Было 13 июля 1739 г. Церковь, выстроенная по проекту знаменитого Кристофера Рена из кирпича цвета бычьей крови и портлендского известняка, стоит ровно посередине между берегом Темзы и прославленным шедевром Рена – собором Святого Павла в самом сердце британской столицы. В храме новобрачные произнесли свои обеты перед англиканским священником, явно бросая вызов традиционному для квакеров отказу от священства в пользу «внутреннего света», сияющего внутри каждого человека. Брак занесли в приходскую книгу, а Друзья в своих, как всегда, весьма скрупулезных записях не преминули отметить, что они осуждают Томаса за выбор жены, не принадлежащей к их сообществу, и что они предпринимали усилия, чтобы он одумался и раскаялся.

С социальной точки зрения этот брак был вполне приемлемым – и даже выгодным – для амбициозного молодого хирурга. Натаниэль Брэсси, отец Мэри, банкир и политик, был сыном богатого банкира-квакера, хотя сам и не принадлежал к числу Друзей; ее мать Бития была дочерью сэра Джона Фрайера, баронета, купца и видного прихожанина пресвитерианской церкви. Однако квакерам Хартфорда брак с «посторонней» виделся «неблагопристойной практикой», которая бросает вызов чистоте их религиозного сообщества и на которую нельзя закрывать глаза. Двум местным членам Общества Друзей, Джону Прайору и Томасу Граббу, поручили нанести визит Томасу и в домашней обстановке «попытаться воззвать к его благоразумию», дабы он осознал свой проступок[59]. Они послушно посетили его, однако в записях Хартфордского собрания указано: хотя он был готов вежливо выслушать их, усилия посетителей не увенчались успехом. «По-видимому, в настоящее время он не расположен услышать Истину», – отмечается в этих записях. «Отступнику» был нанесен еще один визит, но и он оказался неудачным. Впрочем, настойчивые Друзья решили, «проявляя… известную снисходительность к нему», дать ему еще один шанс признать свой проступок.

В ходе третьего визита, уже в 1741 г., Томас известил Прайора и Грабба, что ему больше нечего предложить собранию, и члены сообщества в конце концов оставили надежду «образумить его и добиться, чтобы он признал вышеописанный проступок». Против доктора было составлено особое свидетельство, где указывалось, что он женился на человеке, «не принадлежащем к нашему религиозному Обществу, вопреки Доброму Порядку и дисциплине, утвердившимся между Друзьями», к тому же остался глух к неоднократным увещеваниям, призывавшим его принести извинения. Собрание сочло его деяния «несогласными с той Истиной, которую он открыто исповедовал вместе с нами как с людским сообществом» и провозгласило: «Мы не можем придерживаться единства с ним как с членом нашего Религиозного Общества, пока он не проникнется искренней скорбью касательно вышесказанного проступка». Свидетельство зачитали вслух, а в 1742 г. доставили Томасу. Молодой человек, воспитывавшийся как ревностный квакер, имевший происхождение, которое уходило к самым истокам общества, теперь был «отрешен» от нее (характерный квакерский термин).

Чтобы бросить вызов догматам своего религиозного сообщества, проживающего в маленьком ярмарочном городке, от Томаса Димсдейла требовались нешуточная храбрость и известное упрямство: он наверняка понимал, что тем самым, скорее всего, навлечет на себя и неодобрение собственной семьи. Однако после того, как он путем кропотливых умозаключений приходил к какому-то выводу, он не склонен был менять свое мнение. Он любил Мэри Брэсси и, коль скоро женитьба на ней требовала от него предстать перед священником, готов был смириться с последствиями – и, быть может, даже приветствовать их. «Отрешение» позволило ему уйти от строгих ограничений Общества Друзей, дало ему возможность спокойно следовать своим медицинским целям и накапливать богатство (он ценил деньги больше, чем сам готов был себе признаться).

Новобрачные не могли предвидеть, что жертва Томаса купит им лишь краткие несколько лет счастья. В феврале 1744 г., меньше чем через пять лет бездетного брака, Мэри умерла. Томас пришел в отчаяние. Овдовев в 32 года, чувствуя себя совершенно потерянным без женщины, ради которой он оставил свою веру, Томас обратился за советом к другу-квакеру – доктору Джону Фозергиллу, талантливому врачу, уроженцу Йоркшира, начавшему обучение в больнице Святого Фомы, как раз когда Томас завершал там собственные штудии. Фозергилл уже тогда являлся влиятельной фигурой в медицинских и квакерских кругах Лондона, и его покровительство впоследствии перевернуло жизнь Томаса. Он практично предложил другу отвлечься, убеждая безутешного молодого вдовца присоединиться к своей кампании по сбору средств для английской армии, сражающейся с якобитами – шотландскими мятежниками, стремившимися свергнуть короля Георга II, принадлежавшего к Ганноверской династии, и вновь отдать британский престол католикам Стюартам[60].

Основная часть британских войск завязла на континенте (в континентальной Европе шла нескончаемая война), и шотландцы под предводительством Молодого Претендента – принца Карла Эдварда Стюарта сумели в конце 1745 г. пробиться на юг, в Англию, достигнув Дерби в ходе марша на столицу. Для защиты королевской стороны спешно формировались добровольческие части, однако скудные припасы и слишком легкая одежда мешали им сражаться в условиях необычно суровой зимы. Пацифистские принципы квакеров запрещали им воевать за свою страну или финансировать закупку оружия, поэтому они решили вместо этого собирать деньги на то, чтобы обеспечить каждого солдата (за короля билось около 10 000 человек) двубортным шерстяным камзолом и брюками[61]. Это было практическое дело, на которое Томас мог с чистой совестью жертвовать средства.

Неподходящее обмундирование оказалось не единственной проблемой, терзавшей английские войска, пока те пытались остановить продвижение «красавчика принца Чарли» и его мятежников-якобитов, – серьезные опасения вызывала нехватка врачей и хирургов, которые могли бы лечить больных и раненых бойцов. Томасу наконец выпал шанс не только оказывать благотворительную денежную поддержку, но и помогать в качестве специалиста. Обязанности более не удерживали его в Хартфорде. По-прежнему скорбя об умершей жене, «совершенно отойдя от дел», он снова обратился за советом к Фозергиллу и вызвался бесплатно поработать армейским врачом в английских войсках[62]. Он отправился на север, чтобы присоединиться к королевской армии под командованием принца Уильяма Августа, герцога Камберлендского, в ланкаширском Престоне. Оттуда он вместе с войсками двинулся к Карлайлу. Гарнизон Карлайла сдался, когда шотландцы ретировались на другую сторону шотландско-английской границы.

С облегчением осознав, что теперь он «нашел себе истинно полезное занятие», Томас вернулся домой в Хартфорд, где его встретило новое и неожиданное счастье. В июне 1746 г., всего через два месяца после того, как якобитскую армию в сражении при Каллодене жестоко и окончательно разбили британские силы, он женился второй раз, снова выбрав себе жену, не принадлежащую к его собственному религиозному сообществу. Он обменялся брачными обетами с Энн Айлс, кузиной его первой жены, в часовне больницы Аска в лондонском Хокстоне – довольно красивого здания с колоннами, принадлежавшего Почтенной компании галантерейщиков (одной из самых старых купеческих гильдий столицы). Томас Димсдейл, квакер и чужак, ныне стал человеком, принятым в хорошем лондонском обществе. Энн, родившаяся в деревне Роксфорд неподалеку от Хартфорда, имела 9000 фунтов приданого – сумму столь значительную по тем временам, что ее семья даже составила брачный договор, описывавший, что должно произойти с этими средствами, если брак обернется не так, как намечалось.

После периода траура, проведенного в добровольном изгнании из местного квакерского сообщества, Томас распрощался с одиночеством. Несмотря на настороженное отношение родителей жены, его второй брак продлится более 32 лет. У супругов родилось семеро детей, переживших младенчество. После смерти Энн Томас писал: «Мы оба полагали наш союз самым счастливым, какой только может быть». Он объяснил это «приязненною и покорною натурою» жены и «ее нежною заботою»: «Я всем сердцем отдаю себе отчет, что у меня имелись недостатки, однако любовь моя была весьма велика»[63]. Кроме того, он обеспечил себе финансовую безопасность, что уняло тревогу о деньгах, вечно снедавшую его даже во времена профессионального процветания. От бедности и тюрьмы его отделяло всего два поколения, к тому же Томас родился диссентером, но он знал, что деньги закрепляют за ним высокое положение в мире. Состояние Энн прибавилось к немалому наследству, которое он получил от отцовского кузена Джона Димсдейла. Более того, это наследство еще больше увеличилось после того, как в 1745 г. скончалась кавалерственная дама Сюзанна Димсдейл{8}, вдова Джона. Завещание Сюзанны, где упоминаются «все мои экипажи, коляски, дилижансы, лошади, предметы сельского хозяйства, скот», отражает не только транспортные условия того времени – оно показывает, что преуспевающий английский врач, такой как Джон Димсдейл, мог в то время нажить неплохое состояние[64].

За какие-то несколько лет Томас узнал и любовь, и потери; он дважды продемонстрировал готовность следовать зову сердца и разума наперекор своему добродетельному, но налагающему слишком строгие ограничения религиозному сообществу. Он обзавелся успешной медицинской практикой, но готов был отказаться от комфортной жизни в ярмарочном городке ради того, чтобы лечить больных и раненых в ходе нелегкого зимнего конфликта. Сохраняя квакерский пацифизм, он тем не менее стал непосредственным свидетелем реалий войны и той политики, которая за ней стоит. Кроме того, примерно в это же время Томас начал применять в своей практике новую процедуру, которая стала настолько важным прорывом в медицине, что он тут же воспылал надеждой на ее повсеместное распространение. Речь идет о прививании оспы.

К тому времени, когда Томас Димсдейл начал прививать пациентов в Хартфорде и за его пределами, яростная «война брошюр» в Британии, связанная с этим методом, сменилась широким его одобрением – во всяком случае, в медицинских кругах. Шум вокруг кампании, проведенной Мэри Уортли-Монтегю, и последующего королевского эксперимента породил острый интерес к проблеме профилактического лечения и ожесточенные дискуссии по ее поводу, однако сами по себе примеры высокопоставленных особ не помогли урегулировать этот вопрос. Истории о принцессах, ворах и сиротах уступили место статистике, сыгравшей важнейшую роль в принятии обществом прививочного метода.

Вскоре после того, как в августе 1721 г. были привиты узники Ньюгейтской тюрьмы, газетные сообщения об этом опыте дошли до Томаса Неттлтона, врача, получившего образование в прогрессивном Утрехтском университете и работавшего теперь в Галифаксе (в своем родном Западном райдинге Йоркшира{9}), известном производством шерсти. Эпидемия оспы вовсю бушевала в этом городке и в окрестных деревушках, прячущихся среди холмов. Недуг без разбора уносил и детей, и взрослых. Неттлтон часто посещал безнадежно больных, «случаи коих были столь ужасны, что не позволяли дать им никакого облегчения», и это побудило его принять радикальное решение – лично испытать новую методику, «которая обещает благополучно провести множество лиц через сие жестокое поветрие с немалою легкостию и весьма безопасно»[65].

Используя в качестве инструкции описания прививок в Турции, опубликованные за несколько лет до этого в журнале Королевского научного общества, он произвел по одному надрезу на руке и противолежащей ноге своего первого пациента и внес туда по две-три капли гноя, взятые у больного оспой. К его полному восторгу, процедура сработала, «превзойдя все ожидания». Испытуемый пациент оправился после прививки, и Неттлтон привил свыше 40 местных жителей, используя собственную импровизированную методику. Никто не умер; серьезных побочных эффектов было мало. На каждом шагу он встречал зримые подтверждения свирепости натуральной оспы. Так, он отмечал, что привил девочку «из семьи, где перед сим одного за другим похоронили трех детей, скончавшихся от оспы».

Во всем этом была лишь одна отрицательная сторона: к немалому огорчению врача, его усилия встретили «яростное противудействие» многих «честных и благонамеренных» критиков, считавших, что эта практика незаконна. Кое-кто из них даже распространял «фальшивые и безосновательные сообщения, в коих сам предмет подавался в весьма искаженном виде». Эти слухи отбили у некоторых родителей желание привить себя или своих детей, причем впоследствии многие из этих детей умерли от оспы. Прививочный метод только-только начал набирать обороты, а антипрививочники уже вовсю распространяли лживые новости.

Неттлтон проводил свои опыты в одиночку, вдали от Лондона, и ему хотелось заручиться столичной поддержкой, которая могла бы помочь убедить его местных оппонентов. Он поделился своими находками с Уильямом Уитакером, другом и коллегой-врачом, работавшим в столице. Уитакер передал его письмо Джеймсу Джурину, секретарю Королевского научного общества, выдающемуся врачу и искусному математику. Это взаимодействие оказалось поистине бесценным. Сенсационное сообщение из Галифакса зачитали на заседании Общества в мае 1722 г., вскоре после прививки двух принцесс. Джурин тут же затребовал подробности. Неттлтон прислал отчеты о собственных исследованиях, в ходе которых решил оценить безопасность новой процедуры путем «как можно более широкого сравнения, какое только позволит наш опыт» опасности натуральной и привитой оспы[66].

Собирая данные об уровне смертности от оспы в Галифаксе, а также других городах Йоркшира и соседних Ланкашира и Чешира, Неттлтон обнаружил, что из 3405 человек, которые во время эпидемии заразились этим недугом естественным путем, умерли 636 (примерно каждый пятый), тогда как из привитых им самим не умер никто (к тому времени им был привит 61 человек). Он свел цифры в нехитрую таблицу, отмечая количество случаев оспы и смертей от нее для каждого места, и порекомендовал этот сравнительный подход Джурину, добавляя: «Я в полнейшей мере отдаю себе отчет, что вам потребуется великое множество наблюдений, прежде чем вы сумеете прийти к сколь-либо определенным выводам». Как указывал Неттлтон, даже если от прививки кто-то умрет, можно будет, по крайней мере, взвесить соответствующие показатели при помощи (как он это называл) «купеческой логики»: «Надлежит подсчитать прибыли и убытки, дабы уяснить, в какую сторону склоняется баланс… и на основании сего вынести суждение».

Сегодня это проведенное Неттлтоном прямое сравнение показателей смертности не кажется нам чем-то особенно примечательным, однако оно являло собой значительную веху в истории медицины. Сделанный им в 1722 г. анализ безопасности прививок от оспы – вероятно, первый известный нам пример использования количественного метода оценки той или иной медицинской практики[67]. Вместо того чтобы опираться на субъективное мнение отдельного врача, основанное на горстке случаев, или на традицию, базирующуюся на суждениях почтенных авторитетов, в том числе античных, Неттлтон пользовался для оценки новой методики конкретными данными, полученными напрямую: пусть цифры говорят сами за себя.

Между тем в Лондоне по следам опытов с ньюгейтскими узниками поднималась волна антипрививочных настроений, и Джурин с готовностью ухватился за предложенный Неттлтоном подход, стараясь докопаться до истины в вопросах рисков, с которыми была сопряжена новая процедура. Он тоже начал применять количественный анализ, однако, подобно Арбутноту, в своих попытках выявить смертность от оспы опирался на исторические данные «Лондонских ведомостей смертности» – печально известную своей ненадежностью статистику причин летального исхода, собираемую в каждом столичном приходе. На основе «Ведомостей» он составил таблицы, позволявшие предположить: для человека, пережившего младенческий возраст, шансы умереть от натуральной оспы составляют один к семи-восьми (анализируя эти данные, он старался учитывать, что многие младенцы умирали от других болезней, так и не успев встретиться с оспой).

Пример Неттлтона показал: можно пойти дальше и дать количественную оценку не только уровню смертности от конкретной болезни, но и риску смерти от медицинского вмешательства, призванного справиться с ней. Сравнение двух показателей (с использованием «купеческой логики») могло бы помочь ответить по крайней мере на один из двух ключевых вопросов прививочного дела: сопряжена ли эта процедура со значительно меньшим риском, чем натуральная оспа, и дает ли она, выражаясь современным языком, постоянный иммунитет?

Джурин теперь тоже искал «живые» данные, касающиеся новой практики. Неттлтон добывал информацию путем собственных опросов местных жителей и своих знакомых из северных городов, но секретарь Королевского научного общества имел возможность поручить сбор сведений множеству людей по всей Англии и за ее пределами. В ходе первого обзорного исследования он выявил пятнадцать прививателей-первопроходцев. По большей части это были медики-профессионалы (в том числе сам Неттлтон и королевские хирурги Чарльз Мейтленд и Клод Амиан), однако обнаружилась также некая «женщина из Лестера», которая успешно привила восемь пациентов. В общей сложности вся эта группа сделала прививки 182 пациентам, из которых умерли только два человека[68].

Примечательное совпадение: примерно в это же время подобные эксперименты вовсю шли по ту сторону Атлантики – в колониальном Бостоне (Новая Англия). Проживавший там видный пуританский проповедник Коттон Мэзер впервые услышал рассказ о прививке от своего слуги-раба по имени Онесимус, объяснявшего, что эта процедура, которой он и сам некогда подвергся, – рутинная составляющая традиционной медицины на его родине, в Северной Африке[69]. Подобно Неттлтону, Мэзер к тому времени уже прочел в Philosophical Transactions сообщения о прививках, практикуемых в Оттоманской империи. Опознав тот же метод в описании Онесимуса, он недоуменно написал в Королевское научное общество: «Как же случилось, что больше ничего не предпринимается, дабы ввести эту операцию в опытный и модный обиход Англии?»

Когда в 1721 г. один корабль занес в Бостон оспу, Мэзер уговорил местного врача Забдиэля Бойлстона провести испытания процедуры. Эта инициатива породила бешеные споры. В комнату, где спала группа пациентов, даже швырнули зажженную ручную гранату, хотя из нее, к счастью, вылетел запал, так что взрыва не произошло. К гранате прилагалась записка: «Коттон Мэзер, будь проклят, пес; привью тебя вот этим; сдохни от оспы». Результаты эксперимента оказались куда действеннее гранаты: после прививки умерли лишь 5 из почти 300 человек, подвергшихся этой процедуре, между тем из более чем 5000 бостонцев, подхвативших натуральную оспу во время эпидемии, от нее скончались около 900 человек[70].

В лондонской штаб-квартире Королевского научного общества (в Крейн-Корте, неподалеку от Флит-стрит) Джурин, брыластый человек в парике до плеч, сутулился над своим столом, методично обрабатывая цифры, поступавшие с обоих континентов. Наконец он доделал набор новых таблиц и подул на написанные строки, чтобы чернила высохли. Свежайшие показатели, основанные на непосредственном наблюдении и полученные из достоверных источников (как он особо подчеркивал), позволяли сделать вывод: оспа свела в могилу почти каждого пятого (или около 19 %) из людей всех возрастов, заразившихся этой болезнью в ходе недавней эпидемии, а среди привитых в Британии умер от оспы лишь в среднем 1 человек из 91, то есть чуть больше 1 %. В Бостоне, где прививки получили гораздо больше пациентов, в том числе беременные женщины и те, у кого уже начались предродовые схватки, от оспы умер примерно каждый шестидесятый привитый[71].

Уже тогда казалось, что аргументы в пользу относительной безопасности противооспенной прививки вполне ясны, однако Джурин не стал останавливать сбор данных, а даже интенсифицировал его. Он решил составлять ежегодные отчеты «до тех самых пор, пока практика прививания не утвердится на прочном и долговременном основании либо заслуженно не лопнет». Он отмечал, что лишь «факты и опыт» способны определить, каким будет ответ. Каждый год он прилежно публиковал в Philosophical Transactions объявления, призывавшие тех, кто занимается прививкой оспы, направлять ему полные и точные истории болезни с описанием результатов действия прививки для всех их пациентов. Это породило целый поток откликов от докторов, хирургов, аптекарей и немногочисленных неквалифицированных практиков, работающих в Британии и за рубежом. Бойлстон пересек Атлантику, чтобы лично представить Обществу книгу, описывающую каждую прививку, которую он сделал в Новой Англии (не только белым бостонцам, но и рабам), с размышлениями о том, почему эта процедура, по-видимому, действенна.

Кропотливо проверяя каждый случай, выясняя недостающие детали и выписывая ключевые цифры, Джурин и доктор Иоганн Гаспар Шейхцер, его преемник на посту секретаря Королевского научного общества, ежегодно публиковали сводные таблицы, показывавшие уровень смертности от натуральной и привитой оспы (данные были разбиты по возрастам). Их отчеты включали в себя и клинические подробности смертей от прививок в попытке продемонстрировать объективность и позволить читателям самим сделать выводы. «Я намерен постоянно стремиться к тому, чтобы, освободившись от гнета всяких личных воззрений, играть роль историка, по возможности верно и непредвзято представляя факты – такими, какими я нахожу их посредством своих изысканий», – уверял Шейхцер, отмахиваясь от нелестных отзывов, которые обрушивались на него с обеих сторон в ходе неутихающей дискуссии вокруг прививочного метода. Проект завершился в 1729 г.; удалось собрать отчеты о прививках, сделанных 897 пациентам в Британии и 329 пациентам в Бостоне и странах за пределами Британии и ее американских колоний[72]. Общая смертность составила чуть меньше 1:50 – намного меньше, чем от натуральной оспы, которая убивала в среднем каждого шестого заразившегося.

Математический подход Джурина коренным образом изменил положение не только благодаря веским доказательствам в пользу прививок, но и потому, что сам используемый метод являл собой пример беспристрастности, основанной на фактах, перед лицом горячих и зачастую весьма эмоциональных споров. Обычные описания, излагаемые очевидцами, по определению субъективны и выражены средствами языка; их можно исказить или различным образом интерпретировать для подтверждения существующих мнений. Между тем анонимизированные цифры в условиях, когда всем данным придается равная значимость, позволяли провести более взвешенный анализ.

Томас Диксон, врач, прошедший обучение в Абердине и практиковавший в ланкаширском Болтоне, стал одним из многих авторов поздравительных писем, адресованных Королевскому научному обществу. В 1726 г. он написал: «Полагаю, применяемый вами метод убеждения мира посредством фактов разумен и справедлив, а предрассудки касательно прививок, по моему мнению, не могут быть устранены никакими иными средствами»[73]. Доктор Джон Вудхаус из Ноттингема слал свою «сердечнейшую благодарность», предрекая, что ежегодные отчеты Джурина «переубедят всех противников этой практики и утвердят ее применение к великой пользе для человечества».

Но при всем энтузиазме доктора Диксона и его собратьев-медиков задача «убедить мир» оказалась гораздо более трудной, чем кто-либо мог себе представить. Как только в сфере медицины появились количественные аргументы, они натолкнулись на возражения, знакомые каждому современному статистику: учитываются ли именно нужные факты, корректны ли проводимые сравнения? Критики указывали: поскольку в Англии прививают главным образом обеспеченных и довольно здоровых граждан, результат действия на них прививки неразумно сравнивать с данными для тех бедных и зачастую нездоровых людей, которые так часто умирают от натуральной оспы.

Вышедшая в 1724 г. статья, превозносившая усилия Джурина по использованию «ясных фактических материй для того, чтобы утвердить либо ниспровергнуть сию практику», ехидно отмечала, что все его выкладки никоим образом не усмирили противников прививок:

Сколь много насилия и злобы обрушивается на нее противниками! – Сколь много мы наблюдали в наших публичных газетах ложных заверений, изрекаемых с наглостию и без зазрения совести, оскорбляющих саму Истину! – И амвоны церквей также колеблются под натиском возмущенных священнослужителей. …Ее изображают не менее чем сознательным убийством! Злокозненной гордыней нового времени! Покушением на прерогативу Небес! Нас уверяют, что человек в своем невежестве тщится вырвать у Господа плоды рук Его, дабы исправить их несовершенство![74].

Оба лагеря вовсю перебрасывались обвинениями, а между тем сама почва, на которой зиждилось знание, необратимо менялась. Сдвиг в сторону объективного измерения отражал растущую сосредоточенность британских ученых на ценности опыта и доказательств, полученных непосредственным путем, при уменьшении доверия к теориям, унаследованным от предшественников. Медицина несколько запоздало стала осваивать эмпирический подход, принципы которого изложила еще научная революция XVII в. Английский философ Фрэнсис Бэкон еще за 100 лет до прививочных споров подготовил площадку для реформы натурфилософии (как называли эту новую науку), настаивая, что необходимо отвергнуть догмы, заложенные традиционными авторитетами, в пользу научных изысканий, основанных на непосредственном методичном наблюдении природы и на индуктивном рассуждении. В этом играл весьма важную роль процесс подсчета как основа для анализа: в «Новой Атлантиде», утопическом повествовании об идеальном обществе, живущем по принципам науки, Бэкон описывал исследовательское учреждение, где «составители» сводят экспериментальные находки в таблицы, «дабы из этих находок можно было лучше выводить наблюдения и аксиомы».

Громадное влияние «отца эмпиризма» серьезнейшим образом сказалось на образовании в 1660 г. Королевского научного общества с его сосредоточенностью на обретении знания путем непосредственных экспериментальных исследований. Решительное стремление членов Общества проверять все утверждения обращением к фактам лаконично выражал его девиз – «Nullius in verba» («Не доверяй голословным заявлениям»).

Одним из первых членов Общества (впоследствии он сделался его президентом) стал сэр Исаак Ньютон, еще один титан научной революции, чей легендарный труд 1687 г. «Математические начала натуральной философии» явил человечеству не что-нибудь, а физические законы, управляющие Вселенной. Предложенные Ньютоном объяснения законов движения и всемирного тяготения представляли совершенно новую модель природы, где силы, параметры которых поддаются измерению и количественной оценке, действуют согласно универсальным правилам, которые можно выразить математически. Натурфилософия должна «выявить эти правила путем наблюдений и экспериментов, тем самым выведя причины и следствия вещей», как писал Ньютон в своей программе, представленной Королевскому обществу в 1703 г. – в начале своего президентства, которое продлилось 24 года.

Медицина, опирающаяся на «классическую» гуморальную теорию и привыкшая преклоняться перед авторитетом отдельных врачей, долгое время противилась эмпирическому мышлению. Впрочем, хирургия, более восприимчивая к непосредственному наблюдению, уже давно была более готова оценивать методики лечения количественно. Теперь же и медицина стала постепенно перенимать новый подход, основанный на фактах, делаясь более научной, или, выражаясь тогдашним языком, «философской». Если можно измерить и в совершенстве изучить движение планет и приливов, почему бы не заняться тем же самым применительно к внутреннему устройству и механизмам работы человеческого организма? Быть может, болезни удастся осмыслить не в понятиях божественной воли, случая или суеверий, а посредством логических рассуждений и применения законов природы?

Прививание оспы, эта новая и, казалось бы, противоречащая интуиции практика, эффективность которой была доказана на опыте, а не посредством древней теории, идеально подходила для научного анализа. Ей давал систематическую оценку Джурин, последователь Ньютона, получивший в Кембриджском университете как медицинское, так и математическое образование. Ее сравнительный риск можно было измерить количественно. Ее результаты поддавались рациональному исследованию. Сама природа этого врачебного вмешательства свидетельствовала о том, что человек освоил мастерство особого рода: вместо того чтобы пытаться (зачастую безуспешно) излечить болезнь, нередко оказывавшуюся фатальной, врачи смогли контролировать ее появление, управлять ее остротой и снижать почти до нуля ее страшную способность убивать и калечить.

Став одним из символов научного метода и обещая возможность улучшить здоровье и повысить уровень счастья человечества, прививка воплотила определяющие принципы европейского Просвещения XVIII в. с его оптимистическим стремлением достигать интеллектуального и культурного прогресса посредством использования разума в погоне за большей свободой и за улучшением мира в целом. Французский философ (и в нынешнем, и в тогдашнем смысле этого слова) Вольтер, один из выдающихся мыслителей, принадлежавших к этому движению, и горячий сторонник прививок, включил целое послание, расхваливающее эту процедуру, в свои Lettres sur les Anglais [ «Письма об англичанах»{10} ] – облеченную в модную тогда эпистолярную форму серию заметок об английских властях, политике, религии, литературе и науке, основанную на его лондонских впечатлениях (философ жил в городе с 1726 по 1728 г.). Восхищаясь первыми пропагандистами прививочного метода – леди Мэри Уортли-Монтегю («женщиной изысканной гениальности, одаренной несравненным интеллектом среди всех представительниц ее пола в Британских королевствах») и принцессой Каролиной («любезным философом на троне»), он уверенно относил прививку к числу предметов, достойных внимания представителя Просвещения: в его книге рассуждения о ней идут бок о бок с анализом идей Бэкона и Ньютона[75]. Вольтер превозносил значимые усилия Джеймса Джурина по количественной оценке нового метода, сопоставляя то, как принимают его прагматичные англичане и как сопротивляются ему французы и жители других стран. Примерно через 40 лет неустанная страстная поддержка прививочного метода (и как медицинского вмешательства, и как олицетворения мышления эпохи Просвещения) прославленным философом помогла убедить императрицу Екатерину II подвергнуться этой процедуре и внедрить ее в России.

К тому времени, когда Вольтер вернулся во Францию, прививку уже достаточно признали в Англии, чтобы она фигурировала в одной из первых всеобщих энциклопедий, опубликованных на английском, – «Циклопедии» Эфраима Чамберса, вышедшей в 1728 г. с подзаголовком «Универсальный словарь искусств и наук». В ней объяснялось, что процедура используется для «переноса недугов от одного субъекта к другому, особенно для прививания оспы; для нас эта практика внове, однако она издревле принята в странах Востока». Четко перечислялись преимущества метода: отмечалось, что прививка дает возможность выбрать благоприятное время года, оптимальный возраст и подходящее состояние здоровья пациента, обеспечивая его таким же иммунитетом, как и натуральная оспа, но создавая при этом «лишь ничтожнейшую опасность» для него.

Статья «Циклопедии» о «наилучшем методе» отражала тот факт, что при всей простоте народной практики, увиденной леди Мэри Уортли-Монтегю в Турции, английские врачи с самого начала модифицировали процедуру, подогнав ее под свои устоявшиеся представления. Вместо немудрящего прокалывания кожи тупой иглой, практиковавшегося женщинами Константинополя, в Англии эскулапы делали ланцетом глубокие разрезы на руке пациента и противолежащей ноге, а затем вносили в них крошечные комочки корпии, пропитанные оспенным гноем, после чего закрепляли их на месте при помощи бинтов, которые не снимали в течение нескольких дней. В соответствии с заветами классической медицины прививаемым требовалось провести три недели или даже больше, готовясь к процедуре: нужно было привести в равновесие все гуморы и добиться, чтобы организм находился в оптимальном состоянии для приема вносимого в него яда. Следовало придерживаться простого, по большей части вегетарианского рациона. Спиртное пить возбранялось. Пациентам пускали кровь, давали слабительное и рвотное, чтобы достичь баланса телесных жидкостей и помочь избежать лихорадки. Этот режим продолжался и после прививки, причем врачи приспосабливали методики лечения и набор медикаментов к особенностям конкретного пациента – его возрасту, конституции, образу жизни. Весь процесс, включая восстановление после процедуры, мог занимать два месяца даже без учета возможных осложнений, таких как инфицирование крупных надрезов.

Некоторые критики, в том числе и сама леди Мэри, упрекали докторов в том, что те намеренно усложняют изначально простую процедуру в попытке укрепить свой профессиональный авторитет и стрясти более высокие гонорары с доверчивых клиентов-аристократов. Однако, хотя для некоторых эскулапов прививочный метод, безусловно, в конце концов стал отличным средством обогащения, дорогостоящая подготовка и лечение были обусловлены скорее не жадностью, а попыткой докторов и их подопечных вписать новое научное открытие в рамки давно укоренившихся представлений. Мышление эпохи Просвещения и количественный анализ открывали дорогу радикальным новшествам, но последние изначально формировались под влиянием гуморальной теории, насчитывавшей много столетий, и сложившейся медицинской практики.

Изощренность, продолжительность и – как следствие – высокая стоимость прививки понятным образом привели к тому, что на протяжении двух десятков лет после появления этой процедуры в Британии ее делали главным образом в семьях высшего общества, которые защищали своих детей и зачастую, чтобы предотвратить заражение в доме, еще и слуг. Сообщения о некоторых случаях смерти после прививки и опасения, что привитые могут заражать других натуральной формой болезни, вызывали в обществе озабоченность. Однако главной причиной снижения энтузиазма по поводу прививок стало значительное уменьшение заболеваемости оспой. Даже в королевской семье, непоколебимо выступавшей за прививки, перестали следить за «оспенным вопросом». В ноябре 1743 г. принц Георг, старший сын принца и принцессы Уэльских, будущий король Георг III, заразился оспой, однако сообщалось, что он, «как надеются, вне опасности, ибо заболел благоприятной ее разновидностью»[76].

Передышка оказалась недолгой. В 1740-е гг. на территории Британии вновь произошла вспышка оспы, а в начале следующего десятилетия она приобрела масштабы общенациональной эпидемии, что вынудило всех заново осознать угрозу. Страх общества всегда был самым мощным мотивом для прививок, и практика возродилась стремительно. Немногочисленные случаи смерти от прививки могли встревожить потенциальных пациентов (бедняки по-прежнему были гораздо меньше убеждены в пользе прививок, чем представители более обеспеченных сословий), но к этому времени в кругах практикующих медиков уже исчезли последние остатки сомнений в безопасности и эффективности новой методики. Томас Фрюэн, врач из городка Рай (графство Сассекс), отмечал в своем очерке 1749 г., посвященном прививкам, что «успех, коим сопровождалось применение сего метода в течение нескольких прошедших лет, к нынешнему времени, по-видимому, утвердил его на столь прочном основании, что уста противников поневоле замыкаются, позволяя методу использоваться совершенно беспрепятственно»[77]. Он признавал, что оппонентов имелось множество, однако «по большей части то были люди малозначительные, тщившиеся очернить сие искусство скорее посредством распространения фальшивых известий и вымышленных историй, нежели прибегая к логическим аргументам или ссылкам на личный свой опыт». Он призывал вернуться к ясности, какую дает взгляд на факты в широком масштабе: вместо того чтобы «сварливо набрасываться» на немногочисленные неудачи прививочного метода, человеку следует «взвесить преимущества, кои явствуют из цифр применения сей практики».

Младшего брата и младшую сестру принца Георга – принца Эдуарда и леди Августу – привили, как только у Георга появились симптомы болезни, используя зараженный материал из его пустул. Активная поддержка прививочного метода членами королевской фамилии стала отличной рекомендацией для этой процедуры в высших кругах британского общества. Впрочем, отсутствие системы общественного здравоохранения, организованной на государственном уровне, означало, что на всем протяжении XVIII в. не наблюдалось продвижения этой практики сверху вниз по властной вертикали. Вместо этого представители медицинской профессии, регулируемой неэффективно, страдающей от ослабления иерархии и от нехватки единой системы образования и присвоения квалификации, занимались прививками без особых затей, просто сообразуясь с запросами рынка.

Тем, кто не мог платить, начали помогать частные благотворительные инициативы. Организованные кампании, массово обеспечивавшие прививкой бедняков, появились лишь ближе к концу столетия, но лондонская Больница для подкидышей, основанная в 1739 г. филантропом и капитаном морских судов Томасом Корамом, внедрила прививки для «маленьких детей, ставших жертвою несчастных обстоятельств или брошенных» (как правило, это были чада, рожденные вне брака), поступающих в больницу с 1744 г. Эту политику твердо поддерживали многие видные попечители заведения, в том числе доктор Ричард Мид, его медицинский консультант, выдающийся врач и яркий ученый-эрудит, коллекционер, специалист по ядам, тот самый, который некогда дрался на дуэли из-за спора о правильном лечении оспы. Поскольку найденыши находились на попечении больницы, а прививка была процедурой с доказанной эффективностью, спасающей жизни, считалось вполне приемлемым подвергать ей детей, не спрашивая их согласия. К концу апреля 1756 г. здесь привили 247 детей, из которых умер всего один, и попечительский совет с гордостью оповестил об этом факте через газеты.

Тот же филантропический дух практического облегчения страданий способствовал созданию в 1746 г. еще одного благотворительного учреждения, что ознаменовало собой новый прорыв в данной области. Речь идет об Оспопрививочной больнице графства Мидлсекс, позже получившей название Лондонской оспенной больницы. Здесь не только лечили больных натуральной оспой, которым запрещалось ложиться в другие столичные больницы во избежание распространения инфекции, – лечебное заведение стало пионером больничных прививок. Профилактика оспы постепенно начала превращаться из дорогостоящего персонализированного лечения, применяемого в аристократических домах, в более широкий подход, ориентированный на все классы. В конце концов, отмечалось в отчете попечителей, «люди низшего общества по меньшей мере так же подвержены [оспе], как и принадлежащие к сословиям высшим, пусть они и совершенно не способны поддерживать себя в условиях столь страшного недуга»[78].

Новое лечебное учреждение, первое заведение такого типа в Европе, начинало свое существование как несколько холщовых палаток, но вскоре перебралось в постоянные здания, где пациентов на протяжении четырех недель держали в карантине и готовили к предстоящей процедуре. Как только становилось ясно, что у них нет натуральной оспы, им делали прививку, после чего они три недели восстанавливались в отдельном здании. Длительность процесса ограничивала число потенциальных пациентов, и, хотя больница постепенно расширилась и стала прививать примерно по 1000 человек в год (гордо сообщая, что на почти 600 пациентов в среднем приходился лишь один смертельный случай), учреждение порицали за то, что оно занимается главным образом здоровьем слуг его богатых покровителей. Жившие по соседству горожане, опасаясь распространения заразы, подавали прошения, безуспешно пытаясь добиться закрытия больницы, и столь яростно издевались над пациентами, покидающими заведение, что их пришлось начать выписывать под покровом ночи.

Несмотря на недостатки, уникальная специализация Оспенной больницы и успех применяемого в ней метода быстро привлекли туда иностранных медиков, желавших научиться у англичан прививочному делу. Видные доктора из Женевы, Швеции, Голландии и Франции возвращались на родину, распространяя полученные знания в своих странах и за их пределами. Так влияние лондонской больницы расходилось по всей Европе. Однажды ее даже посетил гость из России – барон Александр Черкасов, обучавшийся в Кембриджском университете и отлично говоривший по-английски: ему захотелось посмотреть, как делают больничную прививку. Через несколько лет барон, ставший к тому времени президентом Медицинской коллегии, открывшейся в Петербурге, выполнил роль переводчика для Томаса Димсдейла. Именно он встретил врача во время его тайного визита в Зимний дворец, где Димсдейлу предстояло сделать прививку российской императрице.

За пределами лечебных учреждений рост спроса на прививки в Британии привел к размыванию границ, издавна существовавших между представителями медицинской профессии. Хирурги, в соответствии со своей традиционной ролью отвечавшие лишь за компонент процедуры, связанный с грубым ручным трудом, то есть за осуществление надреза, и аптекари, «выписыватели и раздаватели» лекарств, пробивались на более высокооплачиваемые этапы процесса, связанные с подготовкой к прививке и последующим уходом за пациентом. Обычно этими стадиями руководили доктора – высококвалифицированные (во всяком случае так предполагалось) специалисты по внутренним механизмам работы организма. Они, в свою очередь, стали жаловаться на это вторжение в сферу их компетенции и решили сами взять в руки ланцеты, предлагая – в пику конкурентам – прививки «полного цикла», за которые пациент должен был отдать не менее 10 гиней (в то время почти стодневный заработок опытного ремесленника).

Хирурги-дилетанты (одни действовали вполне эффективно, другие же были просто шарлатанами) начали заполнять свободные рыночные ниши, делая процедуру доступной для тех, кто не мог себе позволить выплату крупных гонораров докторам. Высокая стоимость прививки «поневоле приводит к тому, что ее благ лишается огромная, рискну даже сказать – подавляюще огромная часть человечества», – предупреждал в 1752 г. один из авторов ежемесячного журнала The Gentleman's Magazine, что стало одним из первых публичных призывов сделать эту процедуру общедоступной. Автор отмечал: «Как правило, бедняки совершенно отрезаны от какого-либо участия в ней»[79]. Он добавлял: даже фермеры и ремесленники, живущие намного выше черты бедности, не могут себе позволить защитить от оспы всю семью, между тем операция эта проста и ее может безопасно выполнить неспециалист, даже какая-нибудь хозяйка дома, не боящаяся игл. Он предлагал смелое решение – создать по всему королевству целую сеть благотворительных учреждений (по образцу Оспенной больницы), чтобы процедура дотянулась до «людей всех сословий», причем пациенты сами должны выбирать, к кому обращаться за прививкой, самостоятельно определяя, достаточно ли компетентен прививатель, врачам же надлежит снизить расценки, а бедных прививать бесплатно.

В своем «Анализе прививочной практики» (1754), одном из многочисленных трактатов по данному вопросу, в то время активно печатавшихся и распространявшихся в Британии и за ее пределами, доктор Джеймс Киркпатрик, ирландец по рождению, также предлагал идею создания по всей стране больниц-изоляторов, призывал снизить цены на прививки и даже ввести обязательные прививки для всех детей пяти лет и старше[80]. Однако он горячо возражал против оттеснения врачей на периферию процесса, настаивая: их профессиональная квалификация жизненно необходима для подгонки каждой операции под особенности здоровья и гуморального состояния конкретного пациента.

Тем не менее его собственный пространный труд, который быстро стали считать главным пособием в данной области, весьма подробно описывал подготовительные режимы для определенных возрастов и конституций, рекомендуя для детей прием нескольких гранов ревеня в качестве слабительного, чтобы выгнать червей-паразитов, а для взрослых – кровопускание и прием рвотных и слабительных, содержащих сурьму (ядовитый металл{11}) и каломель – соединение ртути, которое тогда широко использовалось как лекарство от всех болезней. Рекомендации по части рациона были весьма строгими: доктор предпочитал, чтобы в сезон пациенты потребляли «хорошую спелую репу и сочный шпинат», и признавался, что преодолел свои первоначальные опасения насчет преимуществ спаржи. При всех заявлениях о том, что надлежит полагаться на «суждение врача», подход Киркпатрика, дающий четкие инструкции, устанавливающий правила, обязательные к исполнению, и опирающийся в основном на возраст пациента, указывал на сдвиг в сторону стандартизации прививочной практики, что в конечном счете проложило путь к ее более широкому использованию.

«Анализ», переведенный на разные языки и читавшийся по всей Европе, являл собой нечто большее, чем просто медицинское руководство. Он начинался с яростной контратаки на неустанные религиозные возражения против прививок. Киркпатрик заявлял: процедура вовсе не бросает вызов воле Господа. Напротив, это «метод, открытый самим Провидением», и разум, ниспосланный человеку Богом, должен активно побуждать его стремиться к применению этой «практики, столь неоспоримо благоприятной для жизни». Прививочный метод отлично вписывался в ценности Просвещения: он был расположен посреди «безмятежных просторов разума и солнечного сияния», тогда как его предубежденные критики блуждают во мраке. Почти таким же ценным аргументом, как Провидение и разум, являлся монарший пример (это еще один британский урок, который позже доберется до России). Автор посвятил свой трактат Георгу II: «здравомыслие и решимость» короля, благодаря которым он за 25 лет до этого организовал прививку своих дочерей, «в конечном счете сохранили жизни многих тысяч подданных – его политических чад».

Некоторых церковников не убедило и это, но у британской медицинской элиты уже не существовало сомнений насчет прививок. В 1755 г. Королевский колледж врачей дал официальное одобрение прививкам от оспы. Отмечая, что успешность применения этой практики в Англии «неверно изображали иноземцы», Колледж объявил, что ранние возражения «ныне отвергнуты опытом и что в настоящее время в Англии сей метод повсеместно пользуется невиданным уважением и применяется как никогда широко; мы полагаем, что сия практика чрезвычайно полезна для человечества»[81].

Хотя в Англии поддержка прививочного метода резко выросла, соседствующие с ней страны континентальной Европы оставались скептически настроенными по отношению к этой процедуре или даже продолжали яростно противиться ей. По ту сторону Ла-Манша оспа свирепствовала не меньше, чем в Британии, однако, несмотря на первоначальное активное увлечение опытами с новой методикой (в ту пору, когда повсюду распространялись известия о прививках в британском королевском семействе), она не укоренилась ни в Германии, ни в Италии. Во Франции она стала предметом настоящей культурной войны, в ходе которой ведущие интеллектуалы противостояли консервативной медицинской элите и яростно сопротивляющейся прививочному методу католической церкви, что порождало глубокомысленные дискуссии о природе риска и принятия решений.

В полемическом письме о прививках, опубликованном в 1733 г. и быстро запрещенном во Франции, Вольтер отмечал: «В христианской Европе бормочут, что англичане – глупцы и безумцы: глупцы, ибо они нарочно заражают своих детей оспой, чтобы помешать им ею заразиться, и безумцы, ибо они безрассудно и с определенностью передают своим детям ужасную болезнь лишь для того, чтобы предотвратить зло, насчет прихода коего нет никакой определенности». Между тем англичане «именуют прочих европейцев людьми трусливыми, поступающими неестественно: трусливыми, ибо они боятся причинить небольшую боль своим детям, и поступающими неестественно, ибо тем самым они обрекают их на возможную смерть от оспы когда-то в будущем»[82].

Даже если учесть пристрастие Вольтера к сатирической провокации и его разочарованность негибкостью учреждений родной страны (и его память о собственных ужасных переживаниях, связанных с оспой времен парижской эпидемии 1723 г.), этот текст – довольно точное, пусть и сжатое описание того, как оба лагеря относились к прививочному методу. Во Франции, несмотря на то что в 1711 г. от оспы умер его дед, Великий Дофин, король Людовик XV отверг первопроходческий пример своих лондонских коллег-монархов и не рискнул прививать своих детей, трое из которых затем скончались от оспы. В Британии церковь была отделена от государства, к тому же ни правительство, ни Королевский колледж врачей не несли ответственности за общественное здоровье, однако во Франции медицинские правила и нормы жестко контролировались факультетами главных университетов. На каждом факультете позволялось обучать лишь ограниченное число врачей, и лицензия давала каждому из них право практиковать лишь в том или ином определенном районе. В результате медицинская профессия оказалась запертой в рамках строго вертикальной корпоративной системы, противящейся новым идеям, особенно тем, что приходили из-за рубежа. Медицинский факультет парижской Сорбонны автономно управлял медицинскими делами в столице, что порождало вечную борьбу за власть с королевскими докторами и еще больше способствовало подавлению всяческих новшеств. Предприимчивые английские медики-практики спокойно могли лечить всякого, кто доверится их ланцету, но, если бы их французские собратья вздумали поступать точно так же, они тем самым нарушили бы закон.

Во Франции поддержку прививочному методу оказывали не врачи и ученые, как в Британии, а философы в тогдашнем смысле слова – видные публичные интеллектуалы Просвещения, заявлявшие, что их миссия – не только понимать и критиковать мир, но и активно жить в нем, меняя его к лучшему. Encyclopédie, монументальная всеобщая энциклопедия нового мышления, составленная под редакцией Дени Дидро и Жана д'Аламбера и вышедшая в 1751 г., давала определение философа (philosophe) как «цивилизованного человека, во всем действующего сообразуясь с разумом, сочетающего в себе дух размышления и точности с нравственностью и качествами общительности». Такой человек стремится руководствоваться указаниями разума, однако не является «бесчувственным мудрецом», оторванным от общества и желающим отрицать все человеческие эмоции. Истинный философ упивается человечностью, стараясь при этом, чтобы страсти не управляли им: напротив, он намерен «обращать их себе во благо и разумно использовать их… ибо так повелевает ему разум»[83].

Прививка от оспы, сводившая воедино науку, основанную на эмпирическом подходе, и глубинные страхи родителей, стремящихся уберечь детей от беды, стала ярким воплощением того сочетания разума и чувств, которое являлось фундаментом мышления эпохи Просвещения. Французские интеллектуалы вовлеклись в эту дискуссию не только для того, чтобы сразиться за медицинский прогресс и победить догматизм и предрассудки, но и для того, чтобы побудить людей направлять эмоции в разумное русло. Это был не столько научный диспут, сколько культурная кампания, и посредством статей, брошюр и даже стихов французские деятели Просвещения обрушивали свои доводы не на закосневших представителей медицинской профессии, а на просвещенное общественное мнение. Для этих гуманитариев прививка была не просто медицинским вопросом – она касалась благополучия всего общества.

В 1754 г., через два года после того, как парижская эпидемия оспы едва не унесла на тот свет старшего сына короля, математик и специалист в нескольких других областях науки Шарль-Мари де ла Кондамин выступил в Париже на заседании Королевской академии наук с обращением в поддержку прививочного метода. Это обращение стало важной вехой в развитии науки[84]. Он заявил, что оспа (которая, как он полагал, вызывается «семенами», разносимыми кровью) распространилась практически повсеместно: этот недуг подобен быстрой и глубокой реке, которую почти каждый неминуемо должен рано или поздно пересечь, и каждый седьмой путник лишается жизни в попытке доплыть до другого берега. Прививочный метод, применение которого он лично наблюдал во время экспедиций в Перу и Константинополь, – даруемая самим Богом лодка, позволяющая преодолеть бурные воды и спасающая 99 жизней из каждых 100 (как явствовало из статистики, собранной Джурином). Ученый признавал, что процесс все-таки сопряжен с некоторым риском, но и закон, и разум оправдывают желание любящего отца добровольно подвергнуть своего сына ограниченной опасности, дабы уберечь его от опасности гораздо большей. Промежуточного варианта здесь не существует.

«Если предрассудки не совсем еще погасили свет разума в душе такого отца, если он любит своего сына просвещенной любовью, он не станет медлить ни мгновения, – заявил де ла Кондамин своим слушателям, которые внимали ему как зачарованные. – Это вопрос не морали, а расчета. Зачем бы нам устраивать дело совести из проблемы арифметической?» В лекционном зале эта риторика звучала убедительно, хотя на практике такое «расчетливое родительство» по сей день остается невозможным. Более того, в те времена холодные истины анонимизированной статистики казались невероятно далекими от эмоциональной реальности родительства, когда защита младенца от болезни означала готовность подставить его под лезвие ланцета, кишащее живыми вирусами.

Сам де ла Кондамин не испытывал подобных сомнений. Он заявлял, что родительская любовь, выражаемая разумно, вся сводится к уравновешиванию риска, подобно тому как люди ежедневно взвешивают меньшие опасности, например связанные с долгими путешествиями, охотой или игрой в крикет. Прививка, утверждал он, резко повышает наши шансы в «навязанной нам лотерее» оспы – роковом розыгрыше билетов, в котором принимает участие всякий, причем каждый год многие «вытягивают Смерть». Теперь же число билетов наконец можно будет уменьшить, и в скором времени роковой листок станет вытягивать лишь один человек из тысячи.

Стремясь найти поддержку своего дела в личных чувствах людей, де ла Кондамин обратился к мотиву, по-прежнему редко затрагивавшемуся в Британии в связи с прививкой: он заговорил о национальных интересах. Англичане, «нация мудрая и ученая, наши соседи и соперники», приручили «минотавра» оспы, тогда как французы остаются лишь праздными зрителями этого процесса. Де ла Кондамин громогласно возмущался: отказавшись последовать примеру англичан и перенять метод оспенной прививки еще в 1723 г., Франция потеряла почти полмиллиона жизней – «из-за нашего невежества, наших предрассудков, нашего равнодушия к благу человечества. Теперь мы явно вынуждены признать, что мы не философы и не патриоты». Его доводы в пользу прививки опирались не только на идею спасения возлюбленных чад того или иного отдельного человека – он объяснял, что эта практика еще и сохраняет население ради блага государства. Поскольку рабочая сила имеет важнейшее значение для повышения богатства страны и развития ее торговли (а именно в этом состояла меркантильная цель Франции и ее соседей по Европе), экономические интересы государства требуют, чтобы оно улучшало здоровье своих граждан и наращивало их численность, поэтому правительства должны официально разрешить прививки. Де ла Кондамин едва не призвал к обязательности этой процедуры. В заключение он провозгласил: «Во всех делах, касающихся общественного благосостояния, всякая мыслящая нация обязана просвещать тех, кто способен воспринимать свет, и своим авторитетом вести за собой толпу тех, кого не убедить посредством фактов».

Это цветистое обращение, с энтузиазмом встреченное Академией и широко разошедшееся в печати, всколыхнуло новый интерес к прививкам среди великосветских семейств Франции и множества других европейских стран. В 1756 г. герцог Орлеанский, принц из династии Бурбонов, ввел новую моду в парижских аристократических кругах, пригласив знаменитого женевского врача Теодора Троншена (шести футов ростом, «красивого, как Аполлон», если верить его пациенту Вольтеру) привить двух своих детей. Троншен, который позже напишет для Encyclopédie пространный очерк во славу прививок, вскоре сделался в Париже темой для светских бесед, как сообщал писатель и его собрат-энциклопедист Фридрих Мельхиор Гримм: «Все наши дамы стремятся к нему за советом; двери его дома вечно осаждаемы жаждущими, а улицу, где он проживает, заполонили экипажи и коляски, точно в увеселительном районе»[85]. Вольтер написал первое из своих нескольких поэтических приношений, посвященных врачу и пациенту, уподобляя этот медицинский прорыв открытию Ньютоном законов Вселенной (и заодно напоминая читателям, что он, Вольтер, стал одним из первых, кто получил прививку). Модельеры создавали bonnets à l'inoculation [ «прививочные чепцы»] – головные уборы на тему оспы, с лентами, испещренными красными пятнами, – и tronchines [ «троншены»], свободные домашние платья, которые врачи рекомендовали аристократкам, ведущим малоподвижный образ жизни, чтобы те больше занимались физическими упражнениями. Среди титулованных семейств континентальной Европы сила французского монаршего примера и моды начинала побеждать даже там, где отказывались прислушиваться к доводам разума. В 1759 г. герцогиня Саксен-Готская, сообщая Вольтеру о прививке своих детей, писала: «Как вы видите, мы вполне следуем за последней модой и свободны от предрассудков»[86]. «Вы мудры во всем», – отвечал он.

Однако большинство – в том числе и медицинская элита – сохраняло недоверие к новой методике. Во Франции продолжали бушевать ожесточенные споры о сравнительных рисках натуральной и привитой оспы, и на их фоне появилось новое средство демонстрации преимущества прививочного метода – расчет вероятностей. Поощряемый де ла Кондамином, швейцарский математик и физик Даниил Бернулли применил изощренное математическое моделирование для ответа на один вопрос: следует ли разумному правительству выступать за всеобщую прививку для населения страны сразу после рождения, хотя эта процедура иногда оканчивается летальным исходом? В 1760 г., сделав новый шаг в науке (подобно тому, как до него поступили Неттлтон и Джурин), он представил Французской академии наук первую в мире, как полагают специалисты, эпидемиологическую модель инфекционного заболевания. С помощью сложной алгебраической формулы, которую Бернулли вывел самостоятельно, он рассчитал ожидаемую продолжительность жизни для различных возрастов, а затем учел фактор смертности от прививки и натуральной оспы. Он пришел к выводу: если прививать всех младенцев, то даже с учетом некоторой рискованности процедуры это в среднем удлинит жизнь гражданина на три года[87]. На этом основании, заключал Бернулли, государство всегда заинтересовано в том, чтобы «всеми возможными способами благоприятствовать прививкам и защищать эту практику; точно так же и всякий отец семейства должен поступать применительно к своим чадам».

Как только вероятностный подход (в ту пору это была еще сравнительно новая ветвь математической теории) применили к прививкам, то тут же его попытались оспорить: в том же году, чуть позже, французский математик Жан д'Аламбер предостерег, что вопрос не следует сводить «к уравнениям и формулам»[88]. Он заявил: да, расчеты Бернулли убедительно и рационально показывают, что государство должно поддерживать прививочную практику, однако интересы государства не обязательно совпадают с интересами частных лиц, поэтому те и другие следует рассматривать по отдельности. Правительство может исходя из соображений разумности пожертвовать некоторыми жизнями, чтобы спасти другие, как оно поступает, скажем, во время войны; однако родитель всегда будет ставить на первое место защиту жизни своего ребенка. Д'Аламбер указывал также, что вероятности плохо отражают психологию риска. Большинство людей, особенно матери, думающие о своих детях, будут придавать больший вес непосредственной опасности (пусть и небольшой), проистекающей от прививки, чем преимуществу продления жизни ребенка на несколько лет когда-то в будущем.

Анджело Гатти, выдающийся итальянский врач, прививавший пациентов во Франции с использованием собственного пионерского упрощенного метода, также отвергал утверждение философов французской школы по поводу того, что чувствами можно управлять при помощи разума и математики[89]. Он говорил, что единственный способ сделать прививку повсеместной – добиться, чтобы она была безопасна. Гатти рекомендовал отказаться от изощренных медицинских и диетических подготовительных мер, которые, как он справедливо полагал, приносят пациентам больше вреда, чем пользы. Он замечал: «Пока процедура не сделается вполне безопасною, она никогда не сможет стать всеобщею; и для большинства будут иметь мало веса все исчисления, тщащиеся показать, что следует подвергнуть вас меньшему риску, дабы избежать большего»[90]. Гатти дал великолепное лаконичное описание вечных недостатков статистики как средства индивидуального убеждения: «На человечество всегда будет сильнее влиять опасность нынешняя, пусть и ничтожно малая, нежели опасность гораздо более великая, однако ж отдаленная, притом и до некоторой степени неверная, т. е. могущая и миновать»[91].

Французские дискуссии по поводу прививок рождали новые идеи, подчас находившие широкий отклик в обществе, а также бесчисленные книги, брошюры, памфлеты, стихотворения и письма и даже революционные открытия в эпидемиологическом моделировании. Но за пределами аристократических кругов было больше дискуссий, чем реальных экспериментов. Математические аргументы оказались решающими для английских врачей, но медицинскую элиту Франции такие доводы не убедили – не в последнюю очередь из-за того, что Франция обладала лишь скудными количественными данными о своем собственном населении. В 1763 г., после еще одной эпидемии оспы и заявлений, что ее причина – заражения из-за прививок, парижский парламент (так назывался главный суд страны) взялся за дело. Он запретил делать прививки в пределах своей юрисдикции – к немалому гневу философов – и попросил медицинский и теологический факультеты Сорбонны сформулировать мнение по поводу безопасности этой практики.

Медицинский факультет приступил к работе первым, попросив врачей со всей Европы присылать ему письма на сей счет, но мнения сотрудников в результате все равно разделились примерно поровну, так что факультет выдал два противоположных отчета и в конце концов рекомендовал «терпимость». Прививки в стране продолжали делать без официального одобрения, но общественное отношение к ним во Франции переменилось в лучшую сторону лишь в 1774 г., после того как от оспы умер Людовик XV. Нового короля Людовика XVI и двух его братьев поспешно привили: французская королевская фамилия стала последней семьей царствующих монархов в Европе, принявших эту процедуру. Задержка вовсе не уменьшила возможность покрасоваться: Мария Антуанетта, супруга Людовика XVI, демонстрировала невероятно высокую напудренную прическу, получившую шуточное название pouf à l'inoculation [ «прививочный пуф»]; в нее было вплетено змеевидное украшение, олицетворявшее мощь медицины. Итальянский экономист Фердинандо Галиани писал в 1777 г.: «Одна смерть, вызванная оспой, стоит больше, чем все ученые труды де ла Кондамина»[92].

Пока французы рассуждали о философском значении прививки, в Англии эта практика стремительно развивалась. К середине XVIII в. ее твердо поддержало медицинское сообщество страны и даже высшие церковные деятели. Оставались два сдерживающих фактора – общественное доверие и доступность процедуры. Бенджамин Пью, хирург, занимавшийся прививочной практикой в Челмсфорде (графство Эссекс), писал в The Gentleman's Magazine в 1753 г.: «Прививка – всеобщее благо; невзирая на то, что зависть обрушивает на нее столь могучие удары, она все же, к счастью для нашего королевства, с каждым днем распространяется все шире; в сих краях она весьма быстро охватывает и низшее сословие»[93]. Благодаря размыванию жестких границ, существовавших в медицинской сфере, доктора, хирурги и аптекари предлагали прививки, что расширяло диапазон цен и постепенно делало эту практику доступной для все большей части населения.

Среди таких хирургов оказался и Томас Димсдейл, позже писавший, что прививки составили «существенную долю» его работы, после того как он вернулся из армии и в 1746 г. женился во второй раз. Хотя унаследованное им состояние и приданое новой жены позволяли ему на несколько лет отойти от врачебной деятельности, вскоре у четы сильно разрослась семья, а с ней и заботы. Из десяти рожденных детей выжило семеро. Сюзанна, мать Томаса, оставила четкие указания: их следует воспитывать в квакерской вере. В своем завещании она писала:

Я не успокоюсь, пока не напомню тебе внимательнейшим образом следить, чтобы [твои дети] получали религиозное образование, ибо в этом, вне всякого сомнения, состоит твой долг; пекись также о том, чтобы холодность и безразличие не заняли места в твоей душе, пока ты будешь пытаться следовать требованиям той профессии, которой обучаешься; надеюсь, что ты проявишь подобную же заботу касательно своих чад[94].

Несмотря на расхождения с хартфордским ежемесячным собранием квакеров, которому он теперь был подотчетен по месту проживания, насчет его «неблагопристойной практики» и безоглядного решения жениться на «посторонней» семья по-прежнему считала Томаса прилежным квакером, который должен и сам продолжать жить по заветам своей веры, и передать ее следующему поколению. Мэри, его первую жену, похоронили на кладбище Друзей в близлежащем городке Бишопс-Стортфорд – это позволяет предположить, что после его «отрешения» произошло примирение. Процветающая профессиональная карьера Томаса также во многом опиралась на его связи в квакерской среде: он сохранял дружеские отношения с доктором Джоном Фозергиллом, почтенным врачом и видным квакером, жившим в то время в Блумсбери и имевшим в Аптоне (графство Эссекс) второй дом с роскошным садом, который, по словам натуралиста Джозефа Бэнкса, во всей Европе уступал лишь знаменитым лондонским садам Кью. К 1768 г. Томас и Фозергилл стали попечителями больницы Святого Фомы, где они обучались за четыре десятка лет до этого.

В 1761 г. Томас получил в Абердинском королевском колледже диплом доктора-медика – квалификацию, которую тогда можно было купить у университета, даже ни разу не посетив его (впрочем, за него поручились два лондонских врача). Теперь он официально стал врачом, его профессиональный ранг отныне соответствовал его улучшившемуся социальному положению, и он мог запрашивать у богатых пациентов соответствующие гонорары. Хотя ему запретили полноценное членство в Королевском колледже врачей (для такого членства вопреки растущему недовольству по-прежнему требовался диплом Оксфорда или Кембриджа – тем самым отсекались претенденты, не принадлежащие к англиканской церкви), его приняли в эту элитную корпорацию в качестве «экстраординарного лиценциата», что давало ему официальное разрешение заниматься медицинской практикой за пределами Лондона. Два года спустя небольшую больницу-изолятор, получившую название «Чумной дом» и финансируемую благотворителями по подписке, выстроили на земле, примыкавшей к обширному саду при Порт-Хилл-хаусе, новом доме семьи в деревне Бенджео, совсем рядом с Хартфордом. Здесь Томас наконец мог безопасно лечить больных оспой из близлежащих приходов, а также пациентов побогаче, которых прививал в своем домашнем врачебном кабинете.

Томас на тот момент больше 20 лет практиковал прививочный метод и за все это время потерял лишь одного пациента – ребенка, умершего от лихорадки, которая, как он полагал, даже не была связана с оспой. Впрочем, он признавал, что в некоторых других случаях симптомы больных вызывали у него «немалую тревогу». Он был искусным врачом, однако его прививочная методика в целом оставалась традиционной и соответствовала принципам, разработанным в Англии, когда эта практика впервые появилась в стране: пациента готовили к прививке с помощью специальной диеты и лекарств (в том числе слабительных и рвотных); нитки, пропитанные оспенным гноем, вводились в разрез дюймовой длины; восстановление привитого пациента шло под наблюдением специалистов в «горячей» среде. Однако примерно в то же время, когда открылся «Чумной дом», до Томаса начали доходить вести о новой, гораздо более простой прививочной методике, перевернувшей все устоявшиеся теории. Методику разработал прививатель без всякой формальной медицинской квалификации – Дэниэл Саттон, работавший в Эссексе неподалеку от городка Тейдон-Гарнон, где некогда родился сам Томас. Саттон лечил тысячи пациентов (судя по всему, с огромным успехом) и зарабатывал больше премьер-министра.

Саттоновский метод произвел настоящую революцию в медицине – он навсегда повысил безопасность и доступность прививок. Несколько десятков лет различные врачи применяли вариации одной и той же дорогостоящей и несовершенной техники, но Саттон сумел отыскать ключ, который открыл эту практику для масс. Воспользовавшись своей пиратской деловой хваткой, изобретатель нового метода пустился сколачивать состояние.

Тайна Саттона дразнила и интриговала его соперников, которые не гнушались никакими средствами (и честными, и не очень), чтобы выведать подробности, но в итоге поразились простоте метода. Среди самых любопытных был Томас, со своей всегдашней скрупулезностью подвергший новую методику своим собственным «неоднократным испытаниям», дабы «привести сию практику еще на один шаг ближе к совершенству». А потом, в 1767 г., он совершил поступок, которого избегал его предприимчивый коллега, – он опубликовал свои находки. Томас писал: даже если метод не сумеет полностью «искоренить» оспу, он, по крайней мере, умерит ее смертоносную силу.

Его трактат под названием «Современный метод прививания оспы»{12} мгновенно стал бестселлером (как мы выразились бы сегодня), выдержав семь изданий и позволив Томасу занять место ведущего мирового специалиста по прививкам. Кроме того, благодаря этому на него обратила внимание самая могущественная женщина XVIII в. – российская императрица Екатерина Великая.

Екатерина II верхом на коне Бриллианте. Портрет кисти Вигилиуса Эриксена, 1762 г.

3. Императрица

Средь всех виденных мною представительниц ее пола она – очаровательнейшая.

Томас Димсдейл[95]

Не прошло и двух недель после прибытия к царскому двору в Москве 14-летней немецкой принцессы Софии Фредерики Августы Ангальт-Цербстской – будущей российской императрицы Екатерины II, как она тяжело заболела. Одеваясь к обеду в присутствии матери Иоганны и великого князя Петра, наследника российского престола и своего будущего мужа, София внезапно упала. У нее начались сильный жар и мучительная боль в боку. Иоганна, отчаянно пытаясь спасти не только жизнь дочери, но и ее выгодный брак, настаивала, чтобы доктора лечили Софию от оспы, но, когда они предположили, что девочке следовало бы пустить кровь (веря, что откачивание некоторого ее количества собьет жар), мать отказалась наотрез. У нее имелись свои причины не доверять российским эскулапам: ее старший брат, дядя Софии, некогда умер в Петербурге от оспы, готовясь к помолвке с царствующей императрицей Елизаветой.

София страдала еще пять дней, прежде чем за дело взялась Елизавета, запретившая требовательной Иоганне, явно не питавшей сочувствия к дочери, находиться в комнате больной. Императрица позволила докторам сделать принцессе кровопускание. «Я оставалась между жизнью и смертью в течение двадцати семи дней, в продолжение которых мне пускали кровь шестнадцать раз и иногда по четыре раза в день», – позже вспоминала Екатерина[96]. Выяснилось, что она была больна плевритом, причиной которого, по мнению докторов, стало то, что она среди ночи босиком расхаживала по холодной спальне, пытаясь освоить непростой русский язык. То теряя сознание, то вновь приходя в себя, принцесса отказалась принять протестантского пастора, придерживающегося лютеранской традиции, которой следовала ее семья. Вместо этого, к огромному восторгу императрицы, она попросила, чтобы к ней привели отца Симеона Теодорского, наставлявшего ее в православной вере, в которую она, заодно сменив имя, должна была перейти до вступления в брак с великим князем Петром. Наконец она начала выздоравливать. Все еще слабая после болезни и потери крови, юная принцесса лежала в своей комнате, притворяясь спящей. Зажмурившись, она внимательно прислушивалась к тому, о чем судачат фрейлины. Она узнала, что ее интриганка мать не в фаворе, зато ее собственная звезда уже восходит.

Екатерина изложила этот эпизод в своих подробных воспоминаниях, которые она втайне писала в три приема начиная примерно с 25-летнего возраста и почти до самой своей смерти в 67. Эти мемуары, откровенные, живописные, постоянно редактировавшиеся и корректировавшиеся, стали для нее одним из важнейших способов контроля над своим образом и формирования наследия как российской правительницы, дольше всех находившейся у власти и добившейся наиболее ошеломительных успехов среди всех российских монархов женского пола.

Лежа на одре болезни в Москве, прибывшая сюда в качестве чужестранки, она сумела продемонстрировать свою приверженность принявшей ее стране через два определяющих аспекта – язык и веру. Она пожертвовала здоровьем, пытаясь выучить побольше русских слов, а затем, уже заболев, находила утешение в православных молитвах. Ее подслушивание тоже говорит о многом, показывая, что она обладала не только хитроумием (качеством весьма необходимым каждому лидеру), но и врожденным политическим чутьем в сочетании с отличным умением судить о характере и мотивации людей. Она знала, где источник власти и как с помощью продуманно оглашаемых поступков она, иноземная принцесса, может завоевать сердца и умы. Кроме того, опыт болезни позволил ей с самого начала получить представление о том, что при российском дворе ее тело и во многом его функционирование выставлены на всеобщее обозрение. Заодно она узнала на себе, что даже опытные врачи подчас применяют жестокие методы лечения. Впоследствии ее доктора выломали целый кусок ее нижней челюстной кости, выдергивая зуб, и едва не убили ее, неудачно устраняя последствия выкидыша.

21 апреля 1744 г., в день своего 15-летия, София достаточно пришла в себя, чтобы снова появиться на публике – впервые после болезни. Впрочем, она «похудела, как скелет», ее темные волосы выпадали, а лицо отливало смертельной бледностью. Императрица Елизавета послала ей склянку румян и велела пустить их в дело, что положило начало привычке, которой наша героиня будет придерживаться до конца жизни, хоть это и походило на надевание театральной маски.

Юная принцесса росла вдали от изысканного упадка и интриг двора Елизаветы, дочери царя Петра Великого. София родилась в 1729 г. в невзрачном гарнизонном городке Штеттин на ветреном балтийском побережье прусской Померании, где ее отец, малозначительный немецкий князек Кристиан Август Ангальт-Цербстский, командовал пехотным полком. Ее мать, принцесса Иоганна Елизавета Гольштейн-Готторпская, получила свой титул по названию одного из множества крошечных суверенных государств, сложным пазлом покрывавших территорию, которую ныне занимает Германия. Иоганна происходила из более высокородной семьи, но та неуклонно беднела, и девочку в 15 лет отдали замуж за человека 20 годами старше. Уже на следующий год родилась София. Мать, едва не умершая во время крайне мучительных родов, тут же отдала девочку кормилице. София получила от матери лицо сердечком, аккуратный ротик и намек на двойной подбородок, но не любовь и теплоту – ей пришлось искать их в романтических связях уже в зрелые годы. Ни рождение, ни крещение девочки не были официально зарегистрированы. «Отец мой полагал, что я ангел; мать же моя не обращала на меня особого внимания», – писала Екатерина в своих воспоминаниях. Она отмечала, что Иоганна обожала ее болезненного младшего брата, родившегося полутора годами позже: «Меня же она просто терпела и часто бранила с жестокостию и гневом, коих я не заслуживала».

Во взрослые годы Екатерина понимала, что с ней обращались дурно, но маленькая София отлично умела справляться с неблагоприятными условиями. В семье ее называли Фике – прозвищем, обычно даваемым бойким мальчишкам. Ей были присущи очаровательное бунтарство и живой, независимый ум. Мать ею не занималась, и девочка нашла для нее замену в лице своей гувернантки, французской гугенотки Бабет Кардель, которая проявляла к ней симпатию, терпение и одобрение, необходимые, чтобы подопечная смогла расцвести. Бабет научила принцессу свободно изъясняться по-французски, а кроме того, наделила ее еще одним бесценным даром – страстным увлечением теми удовольствиями и возможностями, которые таит в себе язык. Это увлечение принцесса и будущая императрица сохранила до конца жизни.

София обожала Бабет, но без всякой любви и уважения относилась к пастору Вагнеру, угрюмому армейскому капеллану, которому было поручено наставлять ее в вопросах религии. Вынужденная заучивать наизусть пространные фрагменты Писания (она ненавидела это занятие, хотя и была в нем вполне искусна), юная ученица мстила, подвергая догматы веры рациональному сомнению. Ее шаловливый юмор был неотразим: во время уроков Закона Божьего она смущала своего ментора, с невинным видом спрашивая, что такое обрезание. «Я не питаю никакой обиды на мсье Вагнера, – позже писала она с характерной прямотой, – но в глубине души я совершенно уверена, что он был сущий остолоп». Лишь доброжелательный подход Бабет убеждал ее учиться: «Так и всю свою жизнь сохранила я сию склонность уступать лишь разуму и мягкости – я всегда противилась давлению всякого рода».

За пределами классной проявлялся не только живой ум Софии, но и ее неуемная энергия. Чинных прогулок в парке не хватало – она играла на природе с местными детьми. В мемуарах она описывает себя в детстве как лидера, отмечая, что верховодила своими товарищами в играх. «Я никогда не любила кукол, зато мне порядочно нравились всякого рода физические упражнения, и не было мальчишки отчаянней меня, чем я немало гордилась, зачастую пряча свой страх. …Я была довольно скрытна», – вспоминала она. Ее страсть к физическому движению впоследствии постепенно сделала ее смелой и чрезвычайно искусной наездницей, а умение обуздывать страхи и скрывать эмоции подготовило ее к интригам придворной жизни, в которую она затем погрузится. Возможно, тогда же в ней впервые пробудились сексуальные аппетиты: в своих воспоминаниях Екатерина пишет, как примерно в 13 лет на ночь клала между ног упругую подушку – воображаемую лошадь, «на которой я галопом скакала почти до изнеможения». Когда же на шум приходили слуги, она прикидывалась крепко спящей.

Свобода, которую маленькая принцесса находила в физических упражнениях, внезапно – пусть и на время – покинула ее, когда в семь лет она слегла с кашлем и болями в груди (эти симптомы стали провозвестниками того плеврита, который настиг ее в Москве). Три недели ее терзали самыми разными медикаментами, после чего доктора обнаружили, что у нее развилось искривление позвоночника – дефект, способный ухудшить ее брачные перспективы. Родители пришли в ужас. В отчаянии они обратились к городскому палачу, регулярно вешавшему приговоренных и, по слухам, искушенному в решении проблем со спиной. Он рекомендовал носить специально разработанный корректирующий корсет, а также затягиваться черной лентой, идущей через плечо, дабы силком вернуть телу нужную форму. Кроме того, ее «зигзагообразный» позвоночник и плечо следовало каждое утро, в шесть часов, протирать слюной местной девочки-служанки. К 11 годам спина у нее стала прямее, но этот опыт лишь усилил в ней ощущение собственного уродства, которое внушила ей мать, вечно заставлявшая дочь трудиться как можно усерднее, чтобы добиться «внутренних достижений». Диковинное и унизительное народное средство могло способствовать тому, что впоследствии она с презрением относилась к суевериям и предпочитала им рациональность науки, основанной на доказанных фактах, когда дело дошло до борьбы с гораздо более серьезной угрозой – с угрозой оспы.

Когда София приблизилась к подростковому возрасту, амбициозная Иоганна наконец по-настоящему обратила на нее внимание. Пришло время подыскивать дочери подходящую партию. К тому времени София сопутствовала ей во время поездок к северогерманским родственникам, и они некоторое время жили при дворах более величественных, чем в скромном Штеттине. Разумность и остроумие девочки были замечены. Во время визита к Адольфу Фредерику, старшему брату Иоганны, пара встретилась с троюродным братом Софии – Карлом Петером Ульрихом, 11-летним герцогом Гольштейн-Готторпским и единственным внуком Петра Великого, дожившим до этого времени. Мать мальчика Анна, дочь Петра, умерла вскоре после его рождения, отец же его, племянник шведского короля Карла XII, скончался незадолго до этого визита. Мальчик находился на попечении дяди Софии, кузена его отца. Несчастного сироту, бледного, болезненного и физически недоразвитого, держали вдали от других детей; его безжалостно муштровали военные инструкторы этого северогерманского герцогства. София заметила, что он уже норовит утопить свои несчастья в вине.

В 1741 г. европейская политика, эта шахматная игра, неожиданно поместила Карла Петера в выгодную новую позицию. Его незамужняя тетка Елизавета, единственная из оставшихся к тому времени в живых детей Петра Великого, в ходе бескровного дворцового переворота захватила российский престол. Благодаря закону, принятому ее отцом, новая императрица вольна была самолично выбирать преемника. Она остановила свой выбор на племяннике. Мальчик перешел в православную веру и в возрасте 13 лет сделался его императорским высочеством великим князем Петром Федоровичем. Как наследнику российского престола, ему пришлось отказаться от притязаний на шведский трон, претендентом на который вместо него стал Адольф Фредерик, дядя Софии.

Для интриганки Иоганны этот двойной ход стал чрезвычайно своевременным подарком. Она уже была связана с новой российской императрицей через своего покойного брата, умершего от оспы до женитьбы на Елизавете. Теперь же семья Иоганны возвысилась благодаря родственной связи с будущим российским императором. Не теряя времени, Иоганна отправила Елизавете неумеренно пылкие пожелания долгого царствования, а затем – портрет Софии. К огромному восторгу Иоганны, в первый день 1744 г. пришло ответное письмо. В Россию приглашали обеих – и мать, и дочь.

Иоганна и София приехали на санях в Санкт-Петербург, проделав некомфортное путешествие по морозу вдоль балтийского побережья. Императрица и великий князь находились в Москве, но усталых посетительниц встретили театрализованными торжествами с фейерверками, гигантскими ледяными горками и труппой слонов, проделывавших цирковые трюки во внутреннем дворе Зимнего дворца. Показная и поверхностная величественность города, выстроенного в начале века царем Петром I в рамках его великой миссии – развернуть Россию лицом на запад, в сторону Европы, противоречила неприглядной закулисной реальности – неоконченной стройке на болоте, среди грязи, луж и шатких деревянных лачуг. Даже в 1774 г. философ Дени Дидро, посещая город, заметил, что тот являет собой «беспорядочную смесь дворцов и хижин, где grands seigneurs{13} окружены крестьянами и поставщиками двора»[97]. Позже Екатерина подчеркивала, какие большие изменения возникли здесь благодаря ее собственной программе усовершенствований: «Могу прямо сказать, что я застала Петербург почти полностью деревянным, однако оставляю его со зданиями, украшенными мрамором»[98].

Проведя в столице всего два дня, немецкие принцессы двинулись в Москву в составе каравана из более чем двадцати саней, которые спешили прибыть в древнюю столицу ко дню рождения великого князя[99]. Невероятно разогнавшись перед самым концом пути, они успели в срок. Их встретил Петр, после чего они были официально представлены самой императрице в ее покоях. Елизавета, крепкая женщина 34 лет (на Софию произвели большое впечатление ее красота и то, с каким величественным достоинством она держалась), поцеловала и обняла посетительниц, а Иоганна произнесла чрезмерно пылкую благодарственную речь.

Встреча прошла успешно, однако царственную помолвку пока нельзя было считать делом решенным. За этот брак выступала одна из дворцовых фракций, стремившаяся к сближению с Пруссией, но ей противостояла другая, искавшая брачного альянса с Австрией или Англией. София брала уроки русского, православной веры и танцев, но ей требовалось еще и освоить навыки выживания, необходимые для того, чтобы ориентироваться в хитросплетениях политики российского двора и запутанных взаимоотношений тех, кто его составляет. Она оправилась от болезни, но обнаружила, что оказалась между двух огней – своей матерью, вечно плетущей интриги и непопулярной при русском дворе, и своим предполагаемым женихом, человеком довольно непредсказуемым. «Положение мое делалось все опаснее. …Я тщилась подчиняться одной и угождать другому», – вспоминала она в своих мемуарах[100].

София быстро раскусила Петра, играя с ним во всевозможные игры и рассказывая ему о розыгрышах, которые она устраивала: «Детская живость в избытке присуща была нам обоим». Она мудро отказалась внять просьбе его наставника и помочь «исправить» этого незрелого шаловливого мальчика – на том основании, что такие попытки «уже отвратили от него свиту и теперь могли бы отвратить и меня». Еще труднее было угождать своенравной мотовке Елизавете, которая то осыпала ее дорогими подарками, то вдруг переставала выказывать какую-либо симпатию к ней. София, вечно боявшаяся чужой неприязни, всеми силами старалась завоевать расположение женщины, от покровительства которой зависела ее судьба. «Уважение мое к императрице и моя благодарность ей были велики чрезвычайно», – писала она.

Ее усилия оказались не напрасны. Постоянное непрошеное вмешательство Иоганны вызывало у императрицы досаду, но она все же решила, что София подходит на роль невесты ее племянника, и юная принцесса написала отцу в Штеттин, испрашивая разрешения перейти в православие.

28 июня 1744 г., облаченная в алое и серебристое, пройдя помазание елеем и отбарабанив церковнославянский текст, который она зазубрила, «словно попугай», София была принята в лоно православной церкви во время роскошной церемонии, проходившей в Москве. Сама она никогда не отличалась особой набожностью, однако инстинктивно чувствовала колоссальную важность, которую имеют в России церковные ритуалы и пышные обряды. Впоследствии, когда она стала императрицей, это наблюдение оказалось для нее поистине неоценимым. С крещением она получила и новое имя – Екатерина Алексеевна. На другой день они с Петром официально обручились, благодаря чему она стала великой княгиней.

Осень прошла в вихре театрализованных придворных увеселений – званых вечеров, маскарадов, а также «метаморфоз» – балов, где женщины наряжались в мужское платье, а мужчины – в женское: Елизавета требовала их проведения, так как они давали ей возможность, одевшись мужчиной по тогдашней моде, продемонстрировать свои стройные ножки{14}. Но все это продлилось недолго. В декабре, когда жених и невеста возвращались на санях из Москвы в Петербург, у великого князя начался сильный жар. Когда на его теле появились красные язвочки, врачи вынесли леденящий душу диагноз: оспа. Петра тут же поместили в карантин, а Екатерина с матерью продолжили путь в столицу, тогда как императрица, памятуя, что ее собственный жених некогда умер от оспы, поспешила к племяннику. На протяжении нескольких недель она выхаживала его, в письмах сообщая Екатерине об изменениях его состояния.

Когда в конце января помолвленные наконец воссоединились, их встреча прошла в затемненной комнате, но Екатерину все равно ждало, как мы сказали бы сегодня, травматическое переживание. Она писала: «Вид великого князя привел меня едва ли не в ужас. Он сильно вырос, однако физиономия его была почти неузнаваемой. Все черты его как бы увеличились, лицо совершенно распухло, и видно было, что он, без всякого сомнения, останется с изрядным количеством шрамов». Петра остригли, поэтому он надел огромный парик, что лишь подчеркивало, как его обезобразил недуг. Екатерина вспоминала: «Он приблизился ко мне и спросил, трудно ли мне теперь узнать его. Запинаясь, я выговорила поздравления с выздоровлением, однако ж на деле выглядел он теперь омерзительно».

Петр, ослабевший и рябой, потом еще долго не появлялся на людях. «Не спешили показывать его в том виде, в какой привела его оспа», – безжалостно напишет Екатерина в своих мемуарах. Ожидая, пока будущий муж снова явит себя публике, она практиковалась в русском языке и неустанно читала, при этом старательно поддерживая при дворе свой тщательно контролируемый образ: «Я обходилась со всеми как могла лучше… не выказывала склонности ни к одной из сторон, ни во что не вмешивалась, имела всегда спокойный вид, была очень предупредительна, внимательна и вежлива со всеми, и так как я от природы была очень весела, то замечала с удовольствием, что с каждым днем я все больше приобретала расположение общества». Это был весьма полезный урок: принцесса-подросток поняла, как угождать другим, и осознала, что ей нравится обожание окружающих. Заодно она приобрела глубокий страх перед оспой.

Пока Екатерина изучала общественное мнение, будущий император предавался играм. Недовольный тем, что ему пришлось сменить знакомые голштинские плацы на российский двор, страстно увлеченный совсем другими зрелищами, он командовал искусно сделанными игрушечными солдатиками, облаченными в прусскую форму, и заставлял своих слуг носить такие же наряды и сопровождать его, когда он менял караулы. Его недовольство оборачивалось садизмом: в те часы, когда не пиликал на скрипке, наследник престола кнутом гонял свору своих охотничьих собак из конца в конец своей комнаты, наказывая тех, кто ослушается. Однажды, когда он ухватил за ошейник маленького спаниеля короля Карла{15}, вздернул его в воздух и принялся избивать, Екатерина вмешалась, но удары стали сыпаться лишь чаще. Она ретировалась в свою комнату, отметив: «Вообще слезы и крики вместо того, чтобы внушать жалость великому князю, только сердили его; жалость была чувством тяжелым и даже невыносимым для его души».

В августе 1745 г., когда до дня бракосочетания оставалось совсем недолго, Екатерина испытывала не воодушевление, а глубокое чувство меланхолии. «Сердце мое не предвидело великого счастья, – писала она в своих мемуарах. – Меня питали лишь мои амбиции. Где-то на самом дне души моей имелось нечто неведомое, ни на единый миг не позволявшее мне усумниться, что рано или поздно я сама сделаюсь Самодержицей Всероссийской». Она не могла пойти на риск прилюдного сообщения об этой картине своей будущей власти, пусть даже эта картина и представлялась ей вполне отчетливо. В позднейших воспоминаниях она задним числом придала своему правлению ореол предначертанного судьбой.

Десять дней пышных свадебных торжеств не сблизили царственную чету. В брачную ночь Петр поздно присоединился к своей 16-летней жене и быстро заснул. Несмотря на все более настойчивые понукания со стороны императрицы и ее фрейлин, пара около девяти лет не приступала к исполнению супружеских обязанностей, а к тому времени, когда это все-таки свершилось, у мужа и у жены уже имелись связи на стороне. Екатерина, соблазненная любвеобильным камергером Сергеем Салтыковым, дважды беременела от него, но обе эти беременности оканчивались выкидышем (в первый раз у нее открылось сильнейшее кровотечение, а во второй она шесть недель оставалась прикованной к постели, после того как в теле у нее остались фрагменты плаценты). 20 сентября 1754 г. у нее наконец родился сын – Павел Петрович. В мемуарах она намекает, что отцом ребенка стал ее любовник Салтыков, хотя выросший мальчик внешне напоминал ее мужа. Родившегося нового принца тут же забрали у матери – его стала воспитывать Елизавета, сама же Екатерина почти не видела своего ребенка и не принимала участия в массовых торжествах по случаю его появления на свет.

Теперь Екатерина была не только женой предполагаемого престолонаследника, но и матерью будущего государя{16}, поэтому ее позиции упрочились, однако нравы при елизаветинском дворе испытывали ее терпение. Позже она всегда была готова сопоставить этот период с более цивилизованной жизнью в годы ее собственного правления. В частности, она писала:

Карточные игры с высокими ставками… почитались необходимостию при дворе, где не велась никакая беседа, где люди сердечно ненавидели друг друга, где лесть сходила за остроумие. …Вы принуждены были старательно избегать разговоров об искусствах или науках, ибо все были в них совершенно невежественны; можно было поручиться, что половина присутствующих не умеет читать, и я отнюдь не убеждена, что хотя бы треть умела писать.

Екатерина все активнее преследовала собственные интересы. Жизнь в царской семье означала для нее постоянные переезды вместе с мужем и свитой между петербургским Зимним дворцом и пригородными монаршими резиденциями в Петергофе, Ораниенбауме и Царском Селе. Пока Петр охотился, предавался неумеренным возлияниям и обряжал слуг для игры в гигантских солдатиков, она находила выход для своей неуемной физической (и, быть может, сексуальной) энергии, скача верхом. «Мне совершенно безразлична была охота, но я страстно любила верховую езду, – писала она. – Чем бешенее упражнение, тем более оно мне было по нраву, так что если лошадь убегала, я гналась за ней и приводила ее обратно». Елизавета предпочитала английское седло, на котором сидели боком, но такое седло было «чересчур покойным» для Екатерины, не позволяя ей скакать безумным галопом, который она так любила, поэтому она распорядилась переделать седло так, чтобы можно было ехать спустив ноги по бокам лошади. Екатерина облачалась в мужской костюм для верховой езды, подставляя бледное лицо летнему солнцу (правда, при этом она старалась не попасться на глаза императрице). Зимой она обожала скатываться на санках с опасно крутых ледяных горок, которые так радовали веселые толпы русских во время зимних праздничных гуляний. Елизавета заказала деревянную версию таких санок для использования летом – получилась тележка на колесах, в которой Екатерина со страшной скоростью носилась по волнистым склонам, то взлетая вверх, то спускаясь вниз.

Помимо верховой езды она любила танцы. Она пребывала в расцвете красоты и с удовольствием обнаружила, что (несмотря на материнские критические замечания в ее ранние годы) ее выразительные голубые глаза, бледная кожа и густые черные волосы, которые она носила завитыми в кудри, вызывают восхищенные замечания окружающих. На один из балов она облачилась в белое, и те, кто ее видел, расточали ей похвалы, уверяя, что она «прекрасна, как день, и поразительно хороша; правду сказать, я никогда не считала себя чрезвычайно красивой, но я нравилась и полагаю, что в этом и была моя сила».

Екатерина не только занималась физическими упражнениями – она всерьез начала читать. В мемуарах она отмечала, что после рождения Павла провела зиму, жадно глотая «Всеобщую историю» Вольтера и труды по истории Германии и истории Церкви, а потом открыла для себя трактат Монтескье «О духе законов» – основополагающий текст для политической философии XVIII в. Этот труд, в котором исследуются самые разные политические системы, от республики до деспотии, совершенно изменил ее понимание тех интриг, которые она видела вокруг себя при дворе и которые царили среди соперничающих европейских держав, в ходе Семилетней войны боровшихся за верховенство в разных частях мира. Трактат Монтескье, сыгравший такую важную роль в политической науке, послужил для нее источником вдохновения, когда она, уже придя к власти, написала свой «Наказ», призванный задать направление судебной реформы в России. «Я начала с мрачностию смотреть на большее число предметов и изыскивать истинные причины, кои определяют различные интересы, задействованные в наблюдавшихся мною делах», – писала она. Великий князь не испытывал интереса к исполнению государственных обязанностей, так что у нее имелась возможность потренироваться в политической деятельности, давая советы насчет управления его родным герцогством Гольштейн (Голштинским).

Политическое пробуждение великой княгини совпало по времени с возрастным ухудшением здоровья императрицы, породившим лихорадочные спекуляции по поводу того, кто станет ее преемником. Великий князь отличался психической неуравновешенностью, и становилось все очевиднее, что в правители России он не годится. Некоторые придворные деятели предлагали сделать Екатерину его соправительницей. Она начала собирать союзников, проявляя ту способность верно судить о характере людей (и доверять им в соответствии с этими суждениями), которая оказалась для нее незаменимой, когда она пришла к власти.

После связи с обожавшим ее польским аристократом Станиславом Понятовским и завершения краткой 15-месячной жизни их дочери Анны Екатерина затеяла роман со своим третьим любовником – Григорием Орловым, блестящим героем войны, одним из пяти братьев (все были офицерами императорской гвардии). Орлов принес в ее жизнь не только физическую страсть, но и жизнерадостную дружбу: то и другое отсутствовало в ее безрадостном браке. Вскоре Екатерина забеременела от него (это был ее третий ребенок), но к этому времени она отлично научилась скрывать связь и беременность от придворных партий и зависти. Орлов был для нее больше чем просто любовником – вместе со своими братьями-офицерами он обеспечил для нее контакт с четырьмя элитными гвардейскими полками Петербурга, важнейшими союзниками в любой будущей борьбе за власть.

Еще одним ее новым союзником стал граф Никита Панин, дипломат, камергер двора и наставник ее сына Павла. Космополит, человек с отличным образованием и обширным политическим опытом, Панин сделался мозговым центром в группе ее союзников, где Орлов представлял силовой патриотический элемент. Панин разделял энтузиазм Екатерины по отношению к политической теории Просвещения и надеялся, что она сумеет сместить Петра и править в качестве регентши, пока наследник Павел не достигнет возраста, позволяющего ему занять престол.

Реальность оказалась гораздо более драматичной. Когда в январе 1762 г. Елизавета умерла, пушки Петропавловской крепости загрохотали, отмечая восшествие на престол императора Петра III. Однако его царствование продлилось всего 186 дней, не успели даже назначить коронацию. За эти несколько месяцев непредсказуемый правитель провел кое-какие умеренные реформы, но при этом умудрился заработать неприятие со стороны православной церкви, армии (русские шинели он заменил на облегающую прусскую форму) и своих европейских союзников, так как резко прекратил войну России с Пруссией, длившуюся пять лет. Когда он стал угрожать, что посадит Екатерину в тюрьму и женится на своей любовнице, его противники воспользовались моментом и предприняли решительные действия. 28 июня в ходе переворота, поддерживаемого Паниным, братьями Орловыми и армией в целом, Екатерина, находившаяся в Зимнем дворце, сама провозгласила себя императрицей под крики ликующей толпы и радостный звон церковных колоколов. Затем, облаченная в зеленую форму элитного гвардейского Преображенского полка, верхом на белом жеребце, с мечом в руке, она возглавила марш 14 000 солдат, выступивших из Петербурга, чтобы арестовать ее мужа.

Это победоносное шествие Екатерины стало мощным визуальным заявлением. В ней пробудилось чутье, подсказывавшее, как лучше создать политический образ. Она заказала датскому живописцу Вигилиусу Эриксену свой монументальный парадный портрет, изображавший ее в гвардейской форме, с копной темных волос за спиной, верхом на покорном коне Бриллианте, с воздетым мечом в правой руке. Это изображение радикально подрывало привычное восприятие гендерных ролей. Екатерина присвоила канон традиционного конного мужского военного портрета, чтобы показать образ женской власти, во всех смыслах революционный. Отважно выезжая в солнечный свет, королева-воительница, спасшая Россию, триумфально вела свою страну вперед.

У новой императрицы имелись веские причины задействовать все доступные ей средства пропаганды, дабы утвердить собственную легитимность. Через шесть дней после дворцового переворота Петр, находившийся в заточении в своем загородном имении под Ропшей, уже был мертв. Свергнутого правителя спьяну убили охранявшие его офицеры. Возможно, это была случайность, а возможно, намеренное лишение жизни. Алексей Орлов, старший брат Григория, один из главных организаторов путча, присутствовавший в царском имении в эту роковую ночь, с лихорадочной поспешностью написал депешу Екатерине, настаивая: он не знает, как умер Петр. Обращаясь к императрице «матушка» (на Руси так принято было называть правительниц женского пола), он торопливо выводил на бумаге: «Его больше нет, однако никто не питал намерений, чтоб такое учинить. …Мы сами не знаем, что совершили. Но все мы равно виновны и заслуживаем смерти».

Нет никаких доказательств в пользу того, что Екатерина распорядилась предать своего мужа смерти или же была соучастницей в каком-либо заговоре, имевшем целью его убийство. Однако устранение Петра было в ее интересах как правительницы. В обществе считали, что его кровь на ней, пусть она и не была виновата в его гибели напрямую. Власть очень непрочно держалась в ее руках, и она тут же стала пытаться изменить свой образ, представ не узурпатором, а реформатором. В своих последних мемуарах, написанных много лет спустя, она все еще старалась оправдать свои действия: «Дело принято такой оборот, что необходимо было либо угаснуть вместе с [Петром], рядом с ним, либо попытаться спасти себя посреди этого краха, спасти моих детей и самое мое государство».

Распорядившись провести посмертное вскрытие тела супруга, в результате которого «обнаружилось» (что было весьма удобно для новой правительницы, но вызывало насмешки во многих зарубежных странах), что Петр якобы скончался от естественных причин (от геморроидальных колик), императрица Екатерина II принялась укреплять свою политическую позицию. В ход пошли черты ее незаурядной личности, ее театральное чутье, а также целый ряд политических реформ.

Ее коронация, прошедшая в Москве 22 сентября 1762 г., мобилизовала всю блистательную мощь русского умения организовывать пышные зрелища: был объявлен трехдневный праздник, и улицы заполнили толпы зевак; гремели пушки; Екатерина в сверкающем платье из серебристого шелка под золоченой мантией с опушкой из горностая прошла помазание на царство (как правитель «всех Россий») в Успенском соборе Кремля. В ходе этого изощренного действа она самолично возложила созданную по особому заказу императорскую корону, украшенную бриллиантами и жемчугами (и, согласно ее требованию, самую большую в Европе) на свою голову. Она изображена уверенно сжимающей в руках державу и скипетр – символы ее необъятной власти – на двух коронационных портретах, выполненных в натуральную величину: один создал Эриксен, другой – итальянский художник Стефано Торелли. Портрет кисти Торелли выбрали для того, чтобы повесить его в здании Священного синода, а его копию разместили в Сенате: теперь у церковных деятелей и политиков России не осталось никаких сомнений, кто в стране главный. Копии же портрета работы Эриксена разослали по королевским дворам Европы как напоминание, что в Российской империи теперь новая правительница.

Императрица сразу же взялась за выполнение двойной миссии, которую запланировала во время долгих лет изучения философии Просвещения: ей хотелось, чтобы Россия полюбила культуру и политические идеи Европы и чтобы Европа, в свою очередь, прониклась уважением к России. Урожденная немка и ревностная русофилка, она считала, что находится в уникальном положении, которое позволит ей направить Россию вперед в политическом, экономическом и культурном отношении, сделав так, чтобы страна развивалась в русле европейской цивилизации. В то же время она желала бросить вызов укоренившимся на Западе предвзятым представлениям о приютившей ее стране как о примитивном варварском государстве, утопающем в водке.

Еще будучи великой княгиней, Екатерина читала труды философов Дидро и Вольтера; став императрицей, она принялась писать им напрямую. Уже в первые недели после захвата трона она предложила организовать печатание Encyclopédie, библии эпохи Просвещения, составленной под редакцией Дидро и д'Аламбера, на фоне того противодействия, которое этот прогрессивный текст встретил во Франции. Предложение отвергли (ее легитимность как правительницы по-прежнему считалась слишком шаткой), но сам жест заслужил в Европе одобрение как символ симпатий новой российской императрицы к идеалам Просвещения. В 1765 г., применив гениальный прием культурной пропаганды, Екатерина купила библиотеку Дидро (обнищавший философ выставил ее на продажу), однако разрешила ему до конца жизни оставить у себя это собрание книг и даже стала выплачивать ему жалованье. В ответном письме мыслитель захлебывался благодарностями: «Я простираюсь ниц у ваших ног. О Екатерина, будьте уверены, даже в Петербурге вы царите не более могущественно, чем у нас в Париже».

Обмен письмами между императрицей и Вольтером, остроумным и склонным к провокациям, главным проповедником мысли Просвещения, перерос в лестную для обеих сторон пожизненную переписку{17}, когда философ уверился, что Екатерина согласна посвятить себя идеалам справедливости и терпимости. Его горячая поддержка прививочного метода, символа рационального мышления (какового, считал Вольтер, очень не хватало его родной Франции), стала одним из основных факторов, убедивших Екатерину ввести эту процедуру и в России. Книги, посвященные этой практике, находились в числе более чем 6700 томов его личной библиотеки, которую она вскоре после его смерти приобрела и переправила в Петербург.

Меньше чем через пять лет после прихода к власти Екатерина изложила свои идеи по поводу политической философии Просвещения применительно к России в важнейшем документе под названием «Наказ». В самом начале заявлялось, что «Россия есть европейская держава»{18} – недвусмысленное эхо взглядов Петра Великого, во многом ориентировавшегося на Запад. Трактат Екатерины представлял ее взгляд на страну и на то, как ею следует управлять, излагал руководящие принципы рационального осмысления ее законов. Императрица утверждала: Россия так огромна, что ее может контролировать лишь твердая рука абсолютного монарха, но это не деспотизм – власть самодержавного правителя должны ограничивать фундаментальные законы, диктуемые соображениями разума. Документ, содержавший в себе обильные заимствования из Монтескье и других мыслителей, быстро перевели для распространения в Европе. Он был задуман не только как свод практических принципов, но и как публичное объявление о тех ценностях, с которыми, как желала Екатерина, должны ассоциировать и ее страну, и ее саму. Кроме того, «Наказ» почти наверняка являл собой уникальный пример труда по политической философии, который создавался параллельно вышивальному проекту. Одному из своих друзей она писала, что каждый день с шести утра три часа работает над «Наказом», а над вышиванием гобелена – в середине дня, пока ей читают вслух.

Воплотить «Наказ» в жизнь оказалось труднее. В 1767 г. Екатерина созвала Уложенную комиссию из делегатов от всех слоев общества (кроме крепостных крестьян), для помощи в создании нового свода законов. Комиссия провела 203 заседания, после чего ее деятельность была приостановлена. Затем комиссию распустили – меньше чем через два года после созыва (Россия тогда начала войну с Турцией), но и эти беспорядочные обсуждения дали Екатерине ценнейшую возможность познакомиться с конкурирующими интересами разнородных социальных групп ее страны, разделенной на множество сословий. Этот опыт подтвердил ее мысль о том, что России для поддержания стабильности требуется самодержавное правление.

Хотя создать свод законов она так и не сумела, самопровозглашенная «матушка русского народа» начала и другие проекты, нацеленные на улучшение участи подданных, 90 % которых составляли крестьяне. Отличаясь очень серьезным отношением к труду и способностью заниматься несколькими делами одновременно, императрица запустила ряд инициатив в области здравоохранения и образования. Обнаружив, что реформам образования, начатым еще Петром Великим, позволили сойти на нет, она учредила специальную комиссию для изучения идей Просвещения, связанных с созданием национальной школьной системы для обучения детей обоего пола. В 1764 г. комиссия предложила радикальное нововведение – систему, которая с пятилетнего возраста полностью отделяла бы детей от пагубного влияния родителей и жестокого развращенного общества, дабы создать «новый тип человека» – хороших граждан, формируемых путем нравственного убеждения, а не телесного наказания.

В том же году Екатерина основала в Москве больницу для подкидышей (воспитательный дом), где предполагалось проверять эти новые теории. Заведение, действовавшее под непосредственным руководством самой императрицы, защищало анонимность матерей, неспособных заботиться о своих детях: такая мать могла, стоя на улице рядом с больницей, позвонить в специальный звонок и затем положить ребенка в корзинку, спускаемую с верхнего этажа (потом ее поднимали обратно). Родильное отделение обеспечивало некоторый уход для рожающих матерей. Больница принимала всех брошенных детей, в том числе «незаконных», и ухаживала за ними. Здесь их обучали ремеслу, после чего выпускали в большой мир – работать, учиться дальше или вступать в брак.

По образцу этой больницы создавались аналогичные заведения в Петербурге и за его пределами. Больница была не государственным, а частным учреждением, однако ее миссия по снижению младенческой смертности отражала более масштабные заботы Екатерины о том, как улучшить здоровье и повысить численность российского населения. Она опиралась на немецкую теорию камерализма, адепты которой выступали за жесткое управление централизованной экономикой ради блага государства. Они полагали, что для укрепления национального богатства правитель должен стремиться увеличить количество трудоспособного населения.

В России имелись огромные куски незаселенной земли, а смертность была высока. Екатерина замечала: «Если вы поедете в деревню и спросите у встречного крестьянина, сколько у него детей, он ответит – десять, двенадцать, порой даже двадцать. Если же вы спросите, сколько из них выжили, он ответит – один, два, три, редко четыре. Надлежит исправить это положение со смертностью»[101]. Она пришла к выводу, что населению необходимо консультироваться у врачей, а кроме того, надо установить некоторые правила для помещиков, беспечно позволяющих едва одетым маленьким детям бегать на улице среди снега и льда: «Иные остаются вполне крепкими, но девять десятых умирают – какова потеря для государства!»

Помимо помощи детям она решила заняться проблемой заразных болезней, которые ежегодно выкашивали сотни тысяч ее подданных. Речь шла о сифилисе, бубонной чуме и самом страшном недуге из всех – оспе. Чтобы достичь этих целей, ей требовалось провести реформы. Подобно образованию, здравоохранение в России находилось в удручающем состоянии, а во многих частях империи и вовсе практически отсутствовало. Медиков было гораздо меньше, чем нужно (особенно в сельской местности), а вот дорогих иноземных докторов (зачастую некомпетентных) – слишком много. В период 1760–1770 гг. во всей России практиковали всего 94 врача, из них лишь 21 – русские или украинцы[102].

Как повелось, императрица учредила очередную комиссию, почитала литературу по данному вопросу и обратилась за советом к специалистам. В 1763 г. она подписала указ о создании первой в России Медицинской коллегии, которой поручалось распространять медицинский уход на все население и нанимать больше русских врачей, хирургов и аптекарей. Профессиональную подготовку медиков стали проводить по европейскому образцу. В Московском университете открылся медицинский факультет, призванный поставлять обществу элитных докторов. Создавались специализированные больницы для лечения венерических болезней. На должность первого президента Коллегии императрица назначила барона Александра Черкасова, русского, владеющего английским языком (за два десятка лет до этого он посещал Лондонскую оспенную больницу). Преобразования шли полным ходом: зарождалась более широкая, чем прежде, идея общественного здравоохранения, и считалось, что этим должно заниматься государство.

К 1768 г. (после переворота прошло уже шесть лет) многочисленные реформаторские проекты Екатерины и ее усилия, направленные на то, чтобы представить себя на родине и за границей как просвещенную правительницу особого русского склада, укрепили ее власть. Ее любовник Григорий Орлов оставался при ней в качестве безобидного фаворита, а граф Панин оказался незаменимым советником – и искусным наставником для ее сына, великого князя Павла. Иностранные наблюдатели, поначалу настроенные скептически, теперь выражали восхищение тем, как глубоко она понимает эту загадку под названием Россия. «Императрица, возможно, является той женщиной, которая лучше всех в целом мире способна управлять столь сложной машиной, – писал в Лондон британский посол в Петербурге лорд Кэткарт. – Она выполняет великие общественные задачи, создает великолепные учреждения; армия России никогда еще не стояла на столь твердом основании; полагают, что финансы ее [екатерининской России] в отличном состоянии, а ее торговый баланс невиданно высок»[103].

Весной 1768 г. планам Екатерины угрожало не какое-то иноземное государство или дворцовый заговор. Угроза явилась в виде смертельной болезни – оспы. По Петербургу прокатилась новая волна эпидемии. Недуг сразил графиню Анну Шереметеву, прекрасную и богатую невесту графа Панина. Пока молодая женщина боролась за жизнь, Екатерина поспешно вызвала Павла к себе в царскосельское имение, страшась, как бы ее сын и наследник, спавший в одной комнате со своим наставником Паниным, не стал жертвой ужасного поветрия, столь жестоко обезобразившего лицо его отца. Когда-то она, руководя тысячами солдат, совершила государственный переворот. Будучи узурпатором, она все же сумела удержаться на троне – с помощью ума, храбрости и силы личности перехитрив и поборов своих противников. Но наконец ей встретился враг, которого она почти не надеялась победить, так как опасалась, что у нее нет для этого подходящих средств. Этим врагом стала оспа.

Не существует записей, которые позволяли бы датировать первое появление оспы в России. Возможно, заболевание проникло в эти края через торговые пути еще в IV в. В летописях XV–XVI вв. встречаются сообщения о неназванном смертельном недуге, отличительный признак которого – сыпь на коже. Первое конкретное указание именно на оспу появляется в 1610 г., когда эту заразную болезнь выявили среди коренных народов Западной Сибири[104]. Затем последовали новые эпидемии оспы на бескрайних сибирских просторах и на Камчатке; они уничтожали целые сообщества, не защищенные иммунитетом, порождая страх перед злобными демонами, выискивающими мертвые тела, дабы пожрать их. Руководимые шаманами, перепуганные местные жители приносили в жертву домашний скот в попытке умилостивить злых духов, одевались в одолженную чужую одежду, чтобы запутать их, и при помощи головешек рисовали на теле фальшивые «оспины», чтобы демоны поверили, будто помеченный таким образом человек уже переболел. Когда вирус наносил удар, здоровые покидали больных и уходили из деревни, жертвуя всем, лишь бы сбежать в безопасное место.

Врачей было мало, надежных средств лечения болезни не существовало, и целительную силу приписывали различным предметам. Как явствует из летописей, в 1653 г. имело место причудливое сплетение официальной медицины и народных поверий: центральное фармацевтическое учреждение тогдашней России предлагало всем желающим приобрести частичку рога единорога за 8000 рублей (астрономическая по тем временам сумма). Заявлялось, что это верное средство от чумы и подобных ей недугов, в том числе от оспы. Прилагался латинский сертификат за подписью семи гамбургских докторов[105].

Уже тогда появлялись более правдоподобные (пусть и менее колоритные) методы, призванные воспрепятствовать распространению вируса. В 1640 г. на фоне опасений, что заразу можно подхватить через домашний скот, вышел первый правительственный указ, запрещавший сдирать шкуру с павших животных под страхом битья кнутом. Затем последовали новые указы такого же рода. Для того чтобы следить за их исполнением, создали специальное подразделение – медицинскую полицию. В 1680 г. царь Федор Алексеевич (Федор III) приказал сообщать властям обо всех случаях оспы, лихорадок и других серьезных болезней и красными буквами писать предупреждение на домах заразившихся. Всем жителям таких домов велели затворяться внутри, пока им не разрешат выйти. За неподчинение грозило строгое наказание, в том числе конфискация имущества и принудительное банкротство. Правда, основной целью этих мер была не защита населения, а забота о здоровье царя и его свиты.

Дальнейшие постановления, преследовавшие ту же цель, были еще строже. Царь Петр Великий повелел, чтобы всякого, кто покинет зону карантина по какой бы то ни было причине, вздергивали на виселице, установленной на одной из главных дорог, в назидание остальным. В 1722 г. от имени внука Петра Великого, императора Петра II, был выпущен указ, который предписывал хозяину каждого дома, где имелись заболевшие оспой, уведомлять эту полицию под страхом строгого наказания. Затем начальник полиции должен был направить туда врача, чтобы тот освидетельствовал больных и решил, какие меры необходимы для предотвращения дальнейшего заражения. В попытке уберечь от оспы царское жилище юный император повелел, чтобы ни один житель дома, где замечена оспа, не являлся на Васильевский остров (там располагалась петербургская резиденция монарха), но и эта предосторожность не помогла: недуг все-таки добрался и до царского двора. В 1730 г. 14-летний Петр II скончался от оспы – в утро своей свадьбы.

Печальная участь мальчика вызвала боязнь оспы у всей российской царствующей фамилии. Его преемники прибегали к полицейским мерам, пытаясь обуздать вирус и защитить линию наследования императорской власти. Императрица Елизавета, жених которой умер от оспы и племянника которой она позже обезобразила, повторила указ Петра II, взойдя на престол в 1741 г., но добавила к нему новые ограничения. Лицам с красной сыпью отныне запрещалось появляться при дворе и в церкви. В 1765 г., после того как в ходе эпидемии оспа унесла жизни 116 000 граждан, Екатерина II снова выпустила указ, повелевавший сообщать полиции обо всех случаях этого заболевания[106].

Пока Российское государство в своих попытках побороть оспу полагалось на суровые изоляционные и карантинные меры, из Западной Европы в империю стали проникать новости о прививочных экспериментах. Первый публичный призыв к прививке, появившийся в российской периодической печати, вышел в 1732 г., примерно через 10 лет после ее первого применения в Лондоне. Автор статьи обращал особое внимание на необходимость прививать детей[107]. Не прошло и двух десятков лет, как в Британии началась серьезная прививочная кампания, и за это время знание о новой методике широко распространилось в ученых медицинских кругах России. В 1755 г. восторженная статья о ней вышла в «Ежемесячных сочинениях» – влиятельном журнале, который начала издавать Петербургская академия наук{19}[108]. В статье разъяснялся «английский метод», при котором нити, пропитанные зараженным гноем, помещались в разрез, сделанный скальпелем. Это давало заинтересовавшимся практикам возможность самим опробовать новую методику. По России разнеслись вести, что в поддержку прививок выступают такие интеллектуальные титаны, как Вольтер и американец Бенджамин Франклин, ученый-эрудит и политик. За ходом применения этой практики на Западе следила петербургская газета «Ведомости».

Сообщения о новейших достижениях науки приходили с Запада, однако на Русской земле уже делали прививки. Путешественники и ученые, странствовавшие по империи, обнаружили целый ряд народных прививочных приемов, существующих среди крестьянского населения некоторых областей. Так, украинские матери брали гной у больного легкой формой оспы и мазали им тело своих детей, после чего накладывали на это место повязку и не снимали ее, пока у ребенка не появится жар. В Казани, на берегах Волги, оспенные струпья собирали в горшок и смешивали с медом, после чего намазывали кожу уже этой смесью. В некоторых деревнях имелся обычай смачивать зараженным гноем монетку и затем класть ее в ладонь или под мышку. В Самарканде традиционный метод требовал смешать струпья с водой медной ложкой, налить смесь на кусок хлопчатой ваты, помещенной в деревянную коробочку, и оставить бродить, пока не появится запах. Затем с помощью инструмента, состоящего из нескольких иголок, это средство вносили в специально сделанную царапину между большим и указательным пальцами. Народы Камчатки, жившие на восточном побережье России, вдали от западного влияния, использовали в качестве прививочных игл уникальный инструмент – рыбьи кости, которые обмакивали в гной[109].

Традиционные приемы, рассыпанные по бескрайней территории страны и присущие тем или иным областям или сообществам, никогда не выходили за пределы региона и не добирались в более высокие слои общества. Лишь когда прививочный метод начали внедрять через профессиональных медиков-практиков, он стал распространяться по России.

Первые официальные попытки применения прививочного метода были предприняты в 1756 г. в ливонском городе Дорпат[110], в самом западном регионе империи. Немецкий врач Август Шулениус попробовал провести эту процедуру двоим детям слуг. Он не озаботился тем, чтобы предварительно спросить согласия у их родителей. К счастью, оба пациента выжили. Затем он (уже с родительского разрешения) сделал прививку двоим из детей лютеранского пастора Иоганна Айзена, у которого оспа унесла троих младенцев. Впоследствии, используя проверенную западную методику скальпельного надреза, Шулениус привил более 1000 детей (умер всего один), заработав репутацию, благодаря которой на него в конце концов обратила внимание новая императрица.

Пастор Айзен разделял мнение Екатерины о том, что богатство государства – его народ. Распространяя прививочную практику не только на отпрысков богатых фамилий, но и на детей из самых бедных сельских семей, он надеялся и уменьшить людские страдания, и увеличить численность населения. Айзен быстро осознал, что для осуществления этого плана не хватает врачей, поэтому он советовал крестьянским матерям самостоятельно прививать своих детей с помощью двух-трех легких уколов иглой в кисть руки – поверхностных, не до крови. Как он объяснял одному из своих друзей, именно эту методику леди Мэри Уортли-Монтегю когда-то переняла от турецких старух; теперь же, спустя 57 лет, он «вернул эту практику в их [простых женщин] руки»[111].

Между тем в Петербурге продвижение прививки через «Ежемесячные сочинения» побудило некоторых врачей начать экспериментировать с этой практикой, однако медицинские власти сосредоточивались на лечении натуральной оспы. В 1763 г., когда престол уже занимала Екатерина, в западносибирском Тобольске открылась специализированная оспенная больница после неоднократных опустошительных вспышек этого заболевания. Три года спустя в российской столице вышел «лечебник», в начале которого помещалось описание прививочной процедуры, «сего полезного изобретения, обладающего столь великими преимуществами для рода человеческого», однако отмечалось, что метод «пока еще не в ходу среди здешних жителей»[112].

Но сама Екатерина втайне рассматривала возможность прививки. В июне 1764 г., объезжая балтийские провинции, она посетила Ригу и заметила своим советникам, что желала бы привить сына, который сопровождал ее в этой поездке, несмотря на хрупкое здоровье. Прививочная практика к тому времени уже устоялась в этом регионе, и императрица, возможно, именно там услышала о ней впервые, тут же осознав ее ценность как процедуры, позволяющей защитить сына (которого она особенно берегла, так как государственный переворот совершился совсем недавно). Орлов, фаворит государыни, поддержал ее, однако, по словам лорда Бакингемшира, британского посла в России, «идею отклонили м-р Панин и многие другие»[113]. Предложение Екатерины сочли чересчур диковинным и рискованным, чтобы рассматривать его всерьез.

Когда четыре года спустя оспа вновь стала свирепствовать в Петербурге, Екатерина укрылась за городом, в Царском Селе. Для нее изоляция по-прежнему оставалась единственным способом, позволявшим избежать ужасной угрозы, нависшей и над ней самой, и над ее наследником. Недуг не питал почтения к чинам и званиям: ровно за год до этого, в мае 1767 г., оспой заразились австрийская императрица Мария Терезия и ее невестка Мария Йозефа, жена ее сына и наследника Иосифа II. Мария Терезия в конце концов выздоровела, хоть у нее и остались оспины, а вот Мария Йозефа умерла в первую же неделю после заражения, не оставив после себя детей, которые в дальнейшем могли бы унаследовать престол. Всего через несколько месяцев жертвой вируса пала Йозефа, 15-летняя дочь Марии Терезии. Опустошение, произведенное оспой в монаршей семье, вызвало своего рода волну, прокатившуюся по всей Европе.

Екатерина и граф Панин проявляли чрезвычайную осторожность, стараясь уберечь великого князя, которому на тот момент было 14, от малейшего контакта с оспой. Оба сознавали: пока он не переболеет оспой, его статус наследника будет оставаться под вопросом. Введенные ими ограничения позволяли держать мальчика вдали от больших скоплений народа и иных возможных источников инфекции, что вызывало у него понятную досаду. Когда ему было 12 лет, его как-то раз спросили, хочет ли он пойти на маскарад. В ответ он пожаловался, что его, скорее всего, в любом случае туда не пустят: «Господин Панин объявит мне, что по бальной зале расхаживает страшное чудище по имени Оспа. Сей монстр превосходно умеет предвидеть всякое мое движение, ибо он обыкновенно оказывается именно в тех местах, куда мне больше всего желается попасть»[114].

Узнав, что молодая невеста Панина заразилась, Екатерина пришла в ужас – она опасалась, что Павел теперь может подхватить недуг от своего наставника. Императрица отправила секретное письмо с повелением вывезти сына из столицы и привезти его к ней. Ее печалила мысль о том, как этот переезд огорчит Панина, которому в противном случае пришлось бы разрываться между своими обязанностями учителя и заботой о возлюбленной, Анне Шереметевой. Но выбора не было. Помимо материнского желания оградить Павла от болезни у Екатерины имелись и более масштабные соображения. Она отлично понимала, что если позволит наследнику подхватить заразу, то «публика непременно сделает упрек». Ее личные решения (как матери, как любовницы и во всех прочих ролях) всегда носили политический характер.

15 мая 1768 г. Екатерина написала Панину, передавая заверения своего собственного врача, полагавшего, что Анна скоро поправится, но уже два дня спустя до императрицы дошло известие, что 24-летняя графиня скончалась в пять часов утра. Государыня тут же отправила Панину еще одно послание, выражая свою «истинную скорбь» и добавляя: «Меня столь тронуло печальнейшее несчастие ваше, что я даже не в силах выразить свои чувства как подобает. Умоляю, пекитесь о собственном вашем здоровье»[115]. Генри Ширли, прямодушный секретарь британского посла лорда Кэткарта, разделял ее озабоченность. Он отправил в Лондон донесение, где отмечал: «Судя по той тревоге, в которой он [граф Панин] пребывал во все время ее болезни, теперь он, по-видимому, безутешен. Он так сильно ее любил, что мы невольно беспокоимся о нем»[116].

Екатерина и Павел пробыли в уединении Царского Села еще семь недель, а остаток лета провели в прибрежных поместьях Петергофа и Ораниенбаума, чтобы избежать вспышки оспы, по-прежнему свирепствовавшей в Петербурге. Такая жизнь спасала их от недуга, но ее нельзя было вести долго – никакая императрица не может бросить свою столицу. Отыскивая решение, она (возможно, ободряемая Вольтером или бароном Черкасовым, президентом Медицинской коллегии) вновь обратилась к идее, которую рассматривала четырьмя годами ранее. Тогда ее отговорили, но теперь она приняла важнейшее решение: привить своего сына, а чтобы не вызывать кривотолков – мол, она безрассудно поторопилась обрушить на него вредоносное воздействие, – вначале самой подвергнуться процедуре.

Предложение было неслыханным. Королевских детей, в том числе отпрысков британских Георгов, прививали и до 1768 г., однако до тех пор ни один из правивших европейских монархов не рискнул привиться самолично. В то же время в Европе, по сути, и не было монархов, подобных Екатерине II. Чтение текстов, отражающих мысль эпохи Просвещения, и переписка с их авторами убедили ее в первостепенном значении разума и тщательно взвешиваемых фактических доказательств. Подобно тому, как она изучала вопросы права, здравоохранения и образования, она изучила прививочный метод – и точно так же, как и в подобных случаях, обратилась за советом к тем, кому доверяла. Сообщения о применении этой процедуры в ее новейшем упрощенном варианте были благоприятны; статистика показывала, что прививка гораздо безопаснее натуральной оспы.

Кроме того, Екатерина увидела в этом новые возможности помимо преимуществ, связанных с защитой от ужасной болезни и ее самой, и ее наследника. Талантливые политики умело используют самые разные события для своего политического блага, а императрица была весьма искушенной в этой сфере. Собственным примером она могла бы продемонстрировать безопасность прививки, а затем внедрить эту практику в своих владениях. Такой шаг отлично вписывался в реформы здравоохранения, которые она задумала. Он спас бы неисчислимое множество жизней, народ стал бы восхищаться своей приемной «матушкой», так заботящейся о нем, и это укрепило бы ее легитимность. За рубежом это помогло бы ей представить Россию как центр применения самой передовой научной практики, а не как рассадник суеверий.

Императрица была готова претворять в жизнь свои идеи после благополучного завершения процедуры. Оставалось выбрать врача, который сделал бы императрице прививку. В России не было доктора, который обладал бы статусом и опытом, позволяющими взять на себя столь колоссальную ответственность. Во Франции философы громко поддерживали эту практику, но Сорбонна запрещала ее. Казалось очевидным, что следует посмотреть в сторону Британии – всемирного центра совершенствования прививочного дела и родины менее инвазивного нового метода с его примечательными показателями успешности.

Екатерина отдала соответствующие распоряжения. В июне был отряжен курьер к российскому послу в Лондоне – графу Алексею Семеновичу Мусину-Пушкину. Дипломату поручалось выбрать ведущего британского специалиста по прививкам. Сама миссия должна была сохраняться в тайне, пока не будет полностью завершена. Даже выбранный врач не должен был знать всей правды, пока не доберется до Петербурга. Императрица Всероссийская готовилась рискнуть собственной жизнью.

Томас Димсдейл. «Современный метод прививания оспы». 1767 г.

[Современный метод прививания оспы, с добавлением некоторых экспериментов, проведенных с целью обнаружить эффекты схожего лечения при оспе натуральной. Томас Димсдейл, дипломированный врач. Второе издание. Лондон. Типография У. Оуэна, Флит-стрит, 1767]

4. Приглашение

…письмо от Его превосходительства м-ра Пушина [sic].

Томас Димсдейл[117]

В начале июля 1768 г. ранним летним вечером всадник прискакал к воротам Порт-Хилл-хауса – того самого дома, где в нескольких милях от Хартфорда проживал Томас Димсдейл. Спешившись, посетитель горделиво представился врачу: он прибыл из российского посольства в Лондоне и привез письмо от самого посла, графа Алексея Семеновича Мусина-Пушкина. Сломав печать, Томас обнаружил необыкновенное приглашение. Российская императрица Екатерина II решила внедрить практику прививок по всей своей империи и желала привлечь опытного врача к руководству проектом. Доктора Димсдейла, автора «Современного метода прививания оспы», приглашали встретиться с послом, дабы обсудить этот план, – в ближайшее время, как только ему, доктору, будет удобно.

По воспоминаниям самого Томаса об этих и последующих событиях, первым его инстинктивным порывом было ответить отказом. Он «не имел ни малейшего намерения отправляться за границу», а уж тем более совершать примерно 1700-мильное путешествие в страну, о которой не знал почти ничего[118]. Хотя он получил превосходное медицинское образование, его познания в языках были ограниченными: из всех иностранных наречий владел лишь французским, да и то скверно, а по-русски, конечно же, не говорил. Тем не менее немедленный ответ «нет» был бы недостойным честного человека: долг повелевал ему откликнуться на приглашение. Он попросил курьера передать, что согласен встретиться с графом, и курьер с этим известием поскакал обратно в Лондон.

Через несколько дней Димсдейл нанес визит Мусину-Пушкину. Встреча прошла в лондонском доме доктора Джона Фозергилла, квакера и старого друга Томаса. Дом располагался в лондонском районе Блумсбери, на фешенебельной Харпур-стрит. Подготовка, которую провел дипломат, могла польстить гостю: граф проконсультировался с несколькими именитыми докторами, которые единодушно порекомендовали Томаса Димсдейла как того человека, который больше всего подойдет для руководства амбициозным планом императрицы. Он очень старался уговорить своего серьезного, откровенного в выражениях посетителя, обещая, что в отношении статуса, вознаграждения и «полнейшей свободы возвращения» (в тот момент, когда гость захочет) все будет соответствовать его, гостя, пожеланиям. Возможность дальнейших поручений почти не упоминалась – дипломат позволил себе лишь несколько легчайших намеков на то, что «некоторые особы высочайшего звания» могут также являться объектами этого предложения[119].

Томас воспротивился. Он признал, что какой-нибудь юнец, только начинающий карьеру, с готовностью ухватился бы за такую возможность, однако сам он находится в ином положении. Ему уже 56, у него большая и выгодная медицинская практика, которую он выстраивал больше трех десятков лет, и ему нет нужды пускаться в трудные заграничные путешествия; его больше не беспокоят финансовые проблемы – он уже стал «счастливым обладателем состояния, вполне соответствующего» его желаниям. Комфортная карьера и хороший доход были не единственными причинами, побуждавшими его без лишних тревог оставаться среди холмов Хартфордшира: «Еще более драгоценна для меня привязанность к обширному семейству». Жена и семеро детей тесно связывали его с домом и любимой работой[120].

Перспектива покинуть все это на долгие месяцы или даже на годы казалась ему слишком невыносимой, чтобы принять приглашение императрицы. Блеск иноземного двора мало привлекал его и не мог пересилить его опасений – он и без того регулярно делал прививки в лучших домах Англии, но его социальные амбиции значительно уступали страсти к медицине, занимая, так сказать, второе место с большим отрывом. Он отклонил предложение, но пообещал сделать все возможное, чтобы подыскать другого столь же подходящего кандидата.

Чтобы подтвердить разумность своего решения, Томас отдельно в приватной обстановке встретился с благожелательным Фозергиллом, одним из клиентов которого был российский посол и который перед этим искренне рекомендовал своего друга как ведущего английского эксперта по прививкам. Два врача-квакера хорошо знали друг друга – они часто виделись, чтобы обсудить те революционные достижения в прививочном деле, по итогам которых Томас написал свой трактат. Оба обладали умением зарабатывать деньги с помощью тяжкого труда и медицинских новшеств и склонностью к филантропии (оба лечили бедняков бесплатно)[121]. Фозергилл (быть может, опираясь на какую-то, как мы сказали бы сегодня, инсайдерскую информацию, а может, попросту обладая большей практичностью) согласился, что коллега поступил правильно, отказавшись от приглашения ввести прививочную практику в Российской империи. Однако Фозергилл подчеркнул: если окажется, что реальный объект миссии – кто-либо из членов императорской фамилии, надо принять предложение. Томас, не любивший красоваться на публике, сохранял настороженность, но его друг, обладавший массой полезных связей в свете, настаивал: такое приглашение явилось бы «зовом чести, которому надлежит внять»[122].

Едва Томас начал поиски замены для себя, российский посол прислал ему второе приглашение, еще более настоятельное, чем первое. Граф Мусин-Пушкин извещал его, что некий видный офицер, задействуемый «лишь в самых чрезвычайных случаях», проделал путь из Петербурга в Лондон за ошеломляющие шестнадцать дней – скача галопом и ежедневно покрывая значительно больше сотни миль[123]. На сей раз послание передавалось недвусмысленное: императрица Екатерина II и ее сын, великий князь Павел, желают быть лично привитыми доктором Томасом Димсдейлом. Эта беспрецедентная просьба явно подразумевала колоссальные последствия – для императрицы с наследником, для Томаса и его страны, для репутации (и даже будущего) самого прививочного метода. Не было времени откладывать решение или советоваться. Томас отринул сомнения и внял «зову чести». Он поклялся, что будет соблюдать абсолютную секретность, и заверил посла, что начнет как можно быстрее собираться в путь.

Перед отбытием оставалось условиться лишь еще об одном – об оплате. Граф Мусин-Пушкин попросил доктора самому назначить условия, добавив, что ему, послу, приказано обеспечить врача любой суммой, какую тот запросит. К немалому удивлению дипломата, это «неограниченное» предложение возымело эффект, обратный тому, которого он ожидал. Томас отказался называть вознаграждение, которое он желает получить за свои услуги, заявив: пусть все это будет полностью в руках императрицы. «Соображения выгоды с самого начала имели для меня мало веса», – писал он позже. Впрочем, это не помешало ему на всем протяжении поездки беспокоиться насчет гонорара[124]. Деньги ему к тому времени, безусловно, уже были не нужны, но его решение не назначать определенную сумму за свои услуги способствовало его выгоде. Граф Мусин-Пушкин тут же выдал ему 1000 фунтов просто для оплаты путевых расходов до Петербурга, посоветовав двигаться по суше, а не через штормовое Балтийское море, – это позволяло точнее всего предсказать время прибытия. Кроме того, посол предложил Томасу взять с собой родственника или друга, который сопутствовал бы ему во время этого визита. Услышав такое предложение, Томас испытал облегчение. В спутники он выбрал своего 22-летнего сына Натаниэля, студента-медика, обучавшегося в Эдинбургском университете и хорошо освоившего прививочные методики, которыми пользовался отец. Позже выяснилось, что это было мудрое решение: молодой подмастерье, с большими карими глазами и свежим лицом, контрастирующими с суровыми отцовскими чертами, оказался незаменимым помощником.

Уже через несколько дней медицинская бригада, состоявшая из отца и сына, готова была отправиться в путь. Томас собрал медицинские инструменты, проверив ланцеты и надежно упрятав их в футляр из серебра и перламутра. Чемоданы были собраны, экипажи заказаны. Жизнь обоих медиков вот-вот должна была измениться навсегда.

Трактат, благодаря которому доктор Томас Димсдейл стремительно завоевал международную известность, был опубликован в апреле 1767 г. Газеты не особенно распространялись о выходе этой книги. В The London Evening Post между рекламой женских шелковых перчаток, делаемых в Ноттингемшире («в совершенно французском стиле»), и анонсом научного очерка о могуществе химии таилось объявление – «О "Современном методе прививания оспы", содержащем сжатый рассказ о подготовке к процедуре (как в диетическом, так и в медицинском аспекте), собственно процедуре и дальнейшем обращении с недугом; представлены также некоторые эксперименты, проведенные с целью обнаружить эффекты схожего лечения при оспе натуральной». Книга стоила два шиллинга шесть пенсов.

«Современный метод» начинался с весьма смелого заявления. Как писал Томас, с самого начала своей медицинской карьеры, наблюдая опасности натуральной оспы, он проникся твердой убежденностью, что прививки должны «сделаться повсеместно распространенными» среди населения. Он приступил к обучению в 1730 г., меньше чем через 10 лет после того, как леди Мэри Уортли-Монтегю принесла эту практику в Британию, так что это заявление делало его одним из первых в мире сторонников всеобщей профилактики.

Томас с энтузиазмом относился к прививкам, однако признавал, что традиционные прививочные методики, используемые в Британии, порой давали неприятные побочные эффекты, а в отдельных случаях даже приводили к смерти пациента. Это подорвало доверие к прививочной практике, хоть она и оставалась гораздо менее рискованной, чем сама натуральная оспа. В его памяти жил образ ребенка, находившегося на его попечении, но умершего, да и некоторые другие пациенты вызвали у него «немалую тревогу» за те 20 с лишним лет, что он проработал в качестве специалиста по прививкам. Однако имелись и хорошие новости: в то время стала доступной более простая и безопасная методика, которая свела риски практически к нулю. Амбициозная цель его трактата состояла в том, чтобы

привести сию практику еще на один шаг ближе к совершенству и усмирить страшные волны недуга, который не рожден в Британии, а завезен, подобно чуме, из иных земель и который требует напряжения всех наших сил, чтобы либо изгнать его из нашей среды, что, быть может, и неосуществимо, либо сделать его не столь пагубным, а то и вовсе избавиться от связанных с ним тягот и опасностей[125].

Видевшаяся Томасу картина полного искоренения оспы на два столетия опередила его время, однако составленное им практическое руководство по контролю над вторгшимся в Британию иноземным вирусом путем прививки появилось как нельзя кстати. Он начал распространять сведения об усовершенствованном методе, как раз когда сопротивление идее прививок уменьшилось: в Британии оно почти сошло на нет, в других частях Европы и в Америке также ослабевало, пусть и постепенно. С 1767 по 1793 г. «Современный метод» выдержал восемь изданий на английском языке: шесть – в Лондоне, одно – в Дублине и еще одно – в Филадельфии. Кроме того, вышло по три перевода на французский, немецкий и итальянский, а также по одному переводу на голландский, шведский, русский и португальский.

В трактате ясно и лаконично объяснялись новейшие прививочные методики. Томас постоянно ссылался на собственные профессиональные находки и рационально обосновывал свои выводы, опираясь на подробно описанные истории болезни пациентов. Он писал, что его указания – «результат обширной практики… основанной на неоднократных испытаниях и беспристрастных наблюдениях». По сути, читатели (будь то медики-практики или многочисленные неспециалисты, тоже следившие за дискуссиями вокруг прививок) получили послание передовой науки XVIII в. В книге не было догм, унаследованных из прошлого, автор явно был представителем Просвещения. Он предлагал читателям рациональный анализ опыта, ни больше ни меньше.

В новой прививочной практике имелись два ключевых элемента. Во-первых, вместо глубоких разрезов, куда вводились нити, пропитанные вирусным материалом, рекомендовалось использовать надрезы гораздо более короткие и поверхностные. Во-вторых, пациентов, у которых начался жар, больше не укутывали, чтобы они после появления сыпи «пропотели» и вывели из организма оспенный «яд». Вместо этого следовало поддерживать их тело в прохладном состоянии, побуждая их в любую погоду гулять на улице, пить холодную воду и даже возвращаться к ручному труду во время послепрививочного восстановления. Этот так называемый «холодный режим» являлся особенно «новым и противным всем устоявшимся теориям»[126]. Идея столь шокирующе противоречила традиционной гуморальной медицине, сосредоточенной на усилении естественных телесных процессов «исторжения», что Томас ощущал необходимость заверить недоверчивых читателей в ее эффективности:

Когда вводится столь непривычная практика, почти совершенно отличная от прежней, неудивительно, что в умах людских возникает тревога. …Однако опыт и многие тысячи случаев успешного применения сего метода без каких-либо существенных дурных эффектов от него, мгновенных или отдаленных, служат неотразимыми доводами в его поддержку и оправдание, являясь лучшим доказательством его пользы и безвредности[127].

Перед лицом прививочной практики, успешно прошедшей испытания, начинали рушиться медицинские теории, существовавшие не одно столетие. Что касается надреза, то его предписывалось сделать длиной «не более одной восьмой дюйма», кончиком ланцета, обмакнутым в гной, взятый непосредственно у больного оспой. Крошечную ранку (такой глубины, чтобы лишь прорвать поверхность кожи) затем, осторожно расширив, увлажняли жидким зараженным материалом, без всякого бинтования или нанесения мазей. Потом те же самые этапы повторялись на другой руке. Томас писал: несмотря на неинвазивность методики, «эти методы вызывания недуга еще ни разу меня не подводили»[128].

Кроме того, в «Современном методе» описывалась подготовка для тех, кому предстояло подвергнуться прививке, – значительно более короткая, чем при общепринятом подходе. Томас отмечал: вместо того чтобы готовить пациента около трех недель, можно ограничиться всего девятью днями. Он рекомендовал простую вегетарианскую диету (в то время она считалась стандартной для поддержания должного баланса гуморов) в сочетании с тремя дозами рвотно-слабительного порошка. Он приводил точный рецепт: следовало изготовить смесь каломели (соединения ртути, в ту пору широко применявшегося для очищения кишечника), размолотых в порошок клешней краба и «рвотного винного камня» – соединения сурьмы, часто использовавшегося для того, чтобы вызвать соответствующую реакцию. Состав лекарства можно было менять исходя из того, к какой категории относится пациент: так, детям требовалось лишь легкое очищение, имевшее дополнительное преимущество, так как оно изгоняло червей-паразитов; деликатный подход также рекомендовался применительно к пожилым пациентам, людям хрупкого сложения и менструирующим или беременным женщинам.

В своем трактате Томас делился личным опытом прививания и проведения экспериментов, однако признавал важное обстоятельство: радикальные новшества, которые он описывал, не были его собственными открытиями. Он и прежде знал о преимуществах «холодного лечения» (Томас Сиденхем, прославленный врач XVII в., прописывал его при натуральной оспе, что не без оснований считалось спорной рекомендацией), однако до поры до времени не рисковал испробовать его на собственных пациентах. Димсдейл вообще не любил смелых экспериментов: осторожный по натуре, он опасался навредить репутации прививочного метода. Какое-то время он продолжал держать пациентов в тепле, делать на их коже большие разрезы, помещать туда хлопковые нити. Но за несколько лет до написания трактата до него стали доходить «невероятные известия» о новой, более успешной прививочной методике, которую применяли в некоторых частях Англии. Методика казалась особенно удивительной, так как, судя по всему, применявшие ее «не могли похвастаться великими познаниями в медицине»[129].

Давая такую оценку, Томас проявил несвойственную ему презрительную снисходительность, однако эта фраза лишний раз показывает, какое огромное значение он придавал кропотливому труду и учебе. Он гордился своей изнурительной больничной подготовкой и многолетним опытом: да, он купил свой диплом медика, но явно чувствовал, что заработал звание врача. Когда речь зашла о вероятном прорыве в прививочном деле, присущее ему научное любопытство возобладало над профессиональным снобизмом. Зная, что усовершенствования, радикально меняющие научную теорию и практику, «порою случайно обнаруживаются людьми довольно ограниченных способностей», он проделал все возможное, чтобы побольше разузнать о новых приемах, не похищая их ради собственной выгоды, как другие, у «тех, кто заслуживает нашей благодарности за содействие в сем важном процессе»[130]. С 1765 г. он испытывал эти приемы самостоятельно.

«Современный метод» отдавал некоторую (довольно сомнительную) дань изобретателям усовершенствованной прививочной методики, не называя их имен. В этом не было необходимости: отдельные медики-практики в ту пору пользовались большой известностью, причем не только в Британии, но и среди некоторых наиболее знатных семейств других стран Европы. Речь идет о Саттонах – семье врачей из восточноанглийской деревни{20}. Их поистине революционное влияние стало началом преобразования прививочного дела.

Роберт Саттон, сельский хирург из Кентона (графство Суффолк), начал экспериментировать с прививками в 1756 г., после того как его 24-летний старший сын чуть не умер от этой процедуры. Саттон осознал ненужные осложнения и риск, которые влекло за собой использование разрезов дюймовой длины и высушенных нитей, предварительно пропитанных гноем, – это создавало опасность занесения инфекции в рану и удлиняло восстановительный период. Он попробовал применить новый подход, отбирая жидкий оспенный материал непосредственно у больного оспой и затем вводя его прививаемому с помощью крошечного и поверхностного булавочного укола. Испытуемые и в самом деле демонстрировали более слабые симптомы, у них появлялось меньше пустул, а восстанавливались такие пациенты быстрее. Так родился «новый прививочный метод», который совершил переворот в медицинской практике. После более чем 30 лет экспериментов английский врач вернулся к методике, весьма сходной с той, которую использовали турецкие старухи.

В 1757 г. Саттон арендовал «обширный и поместительный дом», подходящий для содержания в нем пациентов, и разместил объявление в местной газете The Ipswich Journal. Предлагая свои услуги прививателя, он указывал, что «джентльмены и леди»

будут подготовлены, привиты и выхожены с проживанием в пансионе. За семь гиней в месяц дается также чай, вино, птица и рыба. Фермерам за пять фунтов дается чай, телятина, баранина, ягнятина. Для более скудных средствами он примет их за три гинеи в месяц, если не будет сочтено, что их можно выписать быстрее. Тех же, кто возьмет на себя проживание и выхаживание, он привьет за полгинеи каждого[131].

Бизнес процветал. Сочетание комфорта, цен на любой кошелек и обещания «безразрезной» прививки оказалось очень заманчивым для пациентов, валом валивших сюда со всего графства. Не прошло и года, как Саттон открыл еще два прививочных дома, а потом расширил дело еще больше и стал предлагать более дешевые прививки (уже без всяких затей), параллельно леча обеспеченных клиентов, принадлежащих к нетитулованному мелкому дворянству Суффолка, у них на дому. К 1762 г. он убедился в эффективности своей деликатной методики, подкрепленной специально разработанными лекарствами, рецептуру которых он держал в секрете, и заявил, что за девять месяцев привил 365 пациентов, «иные из коих много лет были тяжкими пьяницами, однако ж ни один [из всех пациентов] не провел в постели и двух дней»[132].

Для удовлетворения растущего спроса Роберт Саттон подключил к семейному бизнесу шестерых из своих сыновей. У Дэниэла, третьего по старшинству, не было официальных медицинских дипломов, однако он унаследовал от отца любознательность и предпринимательский дух. Дэниэл провел более смелые эксперименты и обнаружил, что подготовительный период для пациентов можно спокойно сократить с месяца до восьми–десяти дней. Как он установил, после прививки человек восстанавливается гораздо быстрее, если он не лежит в постели в жаркой и душной комнате, а как можно больше прогуливается на свежем воздухе. Оба новшества сделали процедуру не только безопаснее, но и проще, быстрее и доступнее по деньгам, что резко увеличило, как мы выразились бы сегодня, потенциальную клиентскую базу.

Когда его отец отверг новые методики как безрассудно-поспешные и опасные, Дэниэл перебрался в соседнее графство и основал там собственное дело. В 1763 г. в возрасте 29 лет он открыл два «аккуратных и изящных» прививочных дома близ городка Ингейтстон (графство Эссекс) – оживленной станции дилижансов, едущих по популярной Великой восточной дороге, соединявшей Лондон, Колчестер и порт Харидж (Гарвич)[133]. Там, за пределами юрисдикции Лондонского королевского колледжа врачей, он мог практиковать без лицензии, привлекая путешественников, направлявшихся на континент или в пораженную оспой столицу. Рекламируя свою уникальную методику с отцовской уверенностью, Дэниэл обращал особое внимание на то, что его пациентам предоставляется неслыханная свобода – они могут гулять на свежем воздухе, к тому же его лечение проводится быстрее, нежели при использовании традиционного подхода, – всего за три недели. Стараясь заманить к себе женщин, он подчеркивал, что у каждого из его пациентов появляется не более двадцати пустул: «Публике, особенно представительницам прекрасного пола, нелишне обратить внимание на то, что сей метод действенно предохраняет лицо от обезображивания»[134].

Спрос возник мгновенно и стал весьма заметным. К концу первого года ведения бизнеса Саттон-младший привил 1629 человек, заработав на этом 2000 гиней, что составляло примерно половину годового жалованья премьер-министра. В 1765 г. через его прививочные дома прошли 4347 человек, что принесло ему 6300 фунтов – это был один из самых высоких показателей личного годового дохода в стране[135].

Впрочем, жители самого Ингейтстона без всякого энтузиазма отнеслись к успеху Дэниэла Саттона. Опасаясь распространения заразы от его пациентов, они публиковали жалобы, предупреждая, что его занятие «губительно для общества», и угрожая подать на него иск. Но молодой доктор, отлично осведомленный, что прививку не запрещает никакой закон, просто игнорировал все эти публикации. Благодаря неустанной рекламе саттоновского метода он продолжал расширять дело и наращивать капитал. Его репутация тоже улучшалась, и к его дверям толпами стекались пациенты всех возрастов и сословий, что вынуждало его открывать новые прививочные дома, дабы самых платежеспособных клиентов не беспокоил шум всякого сброда, явившегося привиться со скидкой (таких бедняков часто размещали по нескольку человек в одной комнате и даже в одной кровати).

Саттон-младший хранил в секрете подробности своего метода и своих медикаментов, с самого начала осознавая коммерческую ценность исключительности (эксклюзивности, выражаясь сегодняшним языком), но вести о его методике все равно распространялись, так как его пациенты рассказывали о пережитом. Бамбер Гаскойн, адвокат и политик из Эссекса, оставил (редкость по тем временам) письменное свидетельство о своем прививочном опыте в посланиях другу, землевладельцу Джону Стратту. Когда весной 1766 г. оспа охватила значительную часть графства, Гаскойн решил привить трех своих юных сыновей, вызвав Саттона, чтобы тот подверг этой процедуре и мальчиков, и Мура, слугу адвоката. Гаскойн отметил, что подготовительная вегетарианская диета, прописанная врачом, включала в себя «спаржу, шпинат, огурцы, а также пудинги со сливою, черносливом или крыжовником… холодную воду и сидр… а порою просто молоко и воду». В результате один из его сыновей сделался тощим, словно «ружейный ствол», тогда как Мур, страшившийся предстоящей прививки, выглядел «так, будто вырвался из виселичных цепей»[136]. Саттон не открывал состав своих рвотно-слабительных порошков, но Гаскойн заключил по их побочным эффектам, что они содержат ртуть, сурьму и кораллы или измельченные раковины: все это были вполне стандартные медицинские ингредиенты, имевшиеся у любого аптекаря.

В день прививки Саттон прибыл в дилижансе вместе с миссис Уоллис, одной из своих недавно привитых пациенток, чья легкая россыпь оспин должна была стать источником зараженного материала для процедуры. Как заметил Гаскойн, доктор отобрал гной ланцетом и затем так нежно поместил кончик инструмента под кожу его сына, что «тот совершенно не почувствовал, как его касается заостренное лезвие». Всем четырем пациентам давали зловонные очистительные таблетки, и в течение нескольких дней они терзались неприятной тошнотой, но им предписали прогуливаться на свежем воздухе, и вскоре они пришли в себя. «Если это и есть оспа, то я предпочитаю ее лихорадке», – провозгласил отец мальчиков. Он отметил, что Саттон (которого он прежде легкомысленно называл «лекарем-оспоправом») был «весьма пунктуален в своем деле и… оказался самым удивительным малым, обладателем самого восхитительного секрета передавания и ослабления яда оспы».

Услуги знаменитого прививателя пользовались спросом во всех слоях общества. Первый хирург короля Польши специально заехал в Ингейтстон, чтобы понаблюдать, как работает Саттон, и даже лично (хоть и под надзором) попробовал привить нескольких пациентов. Репутация Саттона стала еще более прочной, когда в 1766 г. он по просьбе приходских властей провел массовую прививку в городке Молдон (графство Эссекс), всего за один день обработав 487 его жителей – почти треть населения – и тем самым остановив вспышку оспы[137]. Семьдесят пациентов составляли мелкопоместные дворяне и ремесленники, которые сами заплатили за процедуру, однако деньги на прививку 417 бедняков собрали по подписке. Эти неимоверные усилия по искоренению оспы спасли не только жизнь людей, но и городскую экономику: ремесленники смогли вернуться к работе, а рынок вновь открылся.

Саттон воспользовался успехом и стал предлагать всеобщую прививку другим городам юго-восточной части Англии. Бедняков он прививал со скидкой или вообще бесплатно. Он выиграл судебное дело (его обвиняли в том, что он позволяет заразным больным разносить оспу) и продолжил расширять свой бизнес[138]. С 1764 г. Саттон вместе со своими помощниками за трехлетний период привил почти 20 000 пациентов, причем не было отмечено ни единого летального исхода, связанного с этим лечением. За один только 1766 г. он лично привил 7816 человек (в среднем по 21 пациенту в день).

Но амбициозному предпринимателю и этого казалось мало. Чтобы повысить свою респектабельность и привлечь набожных клиентов, он выстроил в одном из садов Ингейтстона небольшую часовню, а затем нанял для проповедей в ней церковнослужителя Роберта Хоултона, который по совместительству с основной работой стал выступать своего рода представителем по связям с общественностью для его бизнеса. В 1767 г. Хоултон опубликовал «Проповедь… в защиту прививки», в которой отметал возможные возражения против этого метода, связанные с религиозными опасениями и «соображениями совести», а затем выступал с предупреждением в адрес опасливых родителей, рассчитывая вызвать у них чувство вины: «Если из-за вашего небрежения дети ваши останутся непривитыми и, выросши, заболеют натуральной оспой и умрут, не явится ли это истинной причиной для вашего беспокойства, не обвините ли вы себя в беспечности, в недостатке естественной приязни к своим чадам?»[139] Призывая власти поощрять прививку, чтобы помочь увеличить численность населения, годного для труда или войны, он затем обращал свое «перо рекламщика» к тому, как приятно прививаться у Саттона: «Что же касается боли, то она не достигает и тысячной доли того, что испытываешь при уколе булавкою. …Здесь никто не держит вас взаперти, не принуждает лежать в постели. Все веселы и, судя по всему, довольны. Более того, этот двухнедельный визит к мистеру Саттону наполнен истинным удовольствием и удовлетворенностью»[140]. Для тех, кто мог платить за уход в условиях прививочного дома, процедура превращалась из рискованного и нелегкого предприятия в нечто такое, что преподносилось как отдых в отпуске.

Пока Хоултон рекламировал его бизнес, Саттон сосредоточился на повышении собственного социального статуса. Он перебрался в лондонский особняк (теперь на этом месте высится Альберт-Холл) и обратился в Геральдическую палату, чтобы зарегистрировать свой гербовый щит и фамильный герб. На утвержденном изображении фигурировали змея, символизирующая медицинскую профессию, и голубка, намекающая на нежность его попечения о пациентах, на лазурном фоне, означающем упорство. Там же был начертан латинский девиз его бизнеса («Безопасно, быстро, приятно»). Некоторые жестокие современники смеялись над тщеславием Саттона (один острослов, пожелавший остаться анонимным, описывал его «вышагивающим, словно шарлатан-пустозвон»[141]), но броский лозунг привлекал массу пациентов.

Уже не справляясь с ошеломляющим спросом на свои услуги, Дэниэл Саттон вынужден был восстановить отношения с отцом и братьями. Вместе они наладили целую систему филиалов в Британии и за ее пределами: везде работали хирурги, готовые сделать прививку всем желающим. К 1768 г. большая семья Саттон и ее «авторизованные партнеры» занимались прививочным делом по всей Англии, от Корнуолла и острова Уайт до Ливерпуля и Дарема, а также по всему Уэльсу. В более отдаленных краях имелись лицензированные представители: двенадцать в Ирландии и по одному в Париже, Гааге и колониях Ямайке и Вирджинии, что довело общемировое количество «одобренных специалистов», практикующих саттоновский метод, до шестидесяти четырех. Полный их список был включен в «Неоспоримые факты касательно саттоновского искусства прививки» – брошюру, опубликованную Робертом Хоултоном–младшим, сыном того самого проповедника, унаследовавшим отцовское пристрастие к созданию цветистых текстов. Исключительно благодаря опытности и неустанным трудам семейства Саттон, писал он, «прививочная практика стремительными шагами рвется к вершине совершенства; она вырвалась из оков невежества и предрассудков и теперь, подобно солнцу, выглянувшему из-за туч, сияет в своем полном блеске и великолепии»[142].

Хоултон-младший признавал: нет способа, который позволил бы подсчитать точное количество тех, кого Саттоны и их партнеры привили по новому методу, тем более что «несколько сотен» бедняков вообще не учитывались. Однако, дав приблизительную оценку на основе семейных записей Саттонов, он заключил, что с 1760 г. в одной только Англии этой процедуре подверглось около 55 000 человек – число поразительное. Из них умерли всего шестеро, причем четыре из этих смертей он объяснял другими болезнями, а две – невыполнением предписаний врача. Смертность от прививки, которую за 40 лет до этого рассчитал Джеймс Джурин из Королевского научного общества, составляла 1:50 (умирал в среднем каждый пятидесятый из привитых), теперь же она была меньше 1:9000.

Размах бизнеса Дэниэла Саттона привел к тому, что в Британии его имя стало почти синонимом прививки. В стране резко росло число привитых, что давало повод для несколько националистических сравнений с менее прогрессивными соседями. На территории континентальной Европы прививочная практика в основном ограничивалась семьями элиты, но даже элита не всегда доверяла профилактической силе прививки. В октябре 1767 г., когда в Вене вспышка оспы обрушилась на королевскую семью Габсбург, английский писатель Хорас Уолпол (его привили еще в раннем детстве, когда эта практика только-только добралась до Британии) писал другу:

Поражаюсь, отчего все принцы Европы не пришли в безумный ужас, ведь они умирают что ни день! Притом что большинство могло бы избегнуть таковой участи, подвергшись прививке. М-р Саттон услужит им с гарантией, взявши по двенадцать пенсов с носа. Он прививает целые страны, и это ни на миг не прерывает тамошние дела. Местные жители трудятся в полях или заходят по пояс в воду, как это у них принято. Попросту глупо умирать от столь старомодной хвори![143].

Поэт Генри Джонс пошел еще дальше, изобразив Дэниэла Саттона в своей поэме «Прививка, или Триумф красоты» (1768) как своего рода супергероя прививочного дела, который сдерживает натиск тиранки Смерти и бьется с «премерзким призраком» Суеверия. По мнению автора, даже завоевания Колумба меркнут при их сопоставлении с Саттоновым «открытьем более достойным, несравненным»:

Что там Америка и все ее владенья

В иных мирах, под звездами иными…

В сравненьи с нашей жизнью драгоценной,

Спасенной от смертельного врага,

Когда для благодарных миллионов

Безвременного гроба канет тень?[144].

Дэниэл Саттон зарабатывал больше денег, пользовал больше пациентов и наслаждался большей славой, чем какой-либо иной прививатель в истории человечества. Неудивительно, что члены медицинской элиты хотели узнать тайну саттоновского метода, одновременно пытаясь опорочить его создателя Саттона, с его агрессивной рекламной кампанией, зловонными пилюлями и целебным «пуншем» (формулу того и другого он упорно отказывался раскрыть). Некоторые выставляли его «эмпириком», почти не отличающимся от какого-нибудь шарлатана без лицензии, нахваливающего «патентованные средства от всех болезней» беднякам и легковерным простакам. Но это обвинение несправедливо: он наблюдал за своими пациентами с внимательностью ученого и проводил изощренные эксперименты, изучая реакции кожи и (если воспользоваться современным термином) иммунный ответ. Однако он не делился своими находками и не участвовал в оживленных дискуссиях по поводу прививок, хотя эти обсуждения приняли поистине всемирный характер. Сэр Джордж Бейкер, дворцовый врач, выпускник Итона и Кембриджа, в своем трактате 1766 г. высмеивал новую методику, утверждая, что внесенные в прививочное дело «самые ценные усовершенствования получены из рук невежества и варварства»[145].

Попытки практиков из числа врачебной элиты дискредитировать выскочек Саттонов лишь играли на руку этой предприимчивой семье. Пускай снобы насмехаются: тысячи довольных клиентов – свидетельство действенности саттоновского метода, к тому же Саттоны могли предложить прививку по более низким ценам, чем всякие почтенные эскулапы, с тем же результатом. Роберт Хоултон–младший был в восторге: он мог выставлять Саттонов эдакими народными заступниками, несущими передовое здравоохранение благодарному населению, сумевшими натянуть нос привилегированному медицинскому сословию, труды которого по-прежнему отягощены «упрямыми теоретическими предрассудками» и которое помешано на защите собственных интересов. «Сточные воды злобы, зависти и клеветы хлынули на сей новый способ прививки, – провозглашал он в «Неоспоримых фактах…» в 1768 г. – Встревожились за свою практику те, кто давно работал по старинке. Многие имели значительный доход, леча больных натуральной оспой, теперь же такие лекари стали опасаться, что им нечего станет делать»[146]. Хоултон-младший изъяснялся витиевато, но его главный тезис вполне справедлив: Саттоны сделали прививку демократичной.

Хоултон-младший напыщенно отмечал, что Томас Димсдейл (который в своем трактате признавал, что многим обязан Саттонам, однако не называл эту фамилию) – «человек весьма достойный», движимый «наилучшими побуждениями»[147]. Но это исследование врача, подчеркивал Хоултон, ни в коей мере не могло во всех подробностях открыть состав секретных лекарств или тайны обращения с пациентами – все особенности саттоновского метода: «Я настаиваю лишь, что искусство Саттона уникально, применяется лишь сим семейством и его партнерами и не может быть освоено посредством прочтения некоего доклада»[148].

В своей брошюре Хоултон даже предлагал правительству заказать проведение публичных испытаний, в ходе которых саттонист будет делать прививки одновременно с врачом-традиционалистом, дабы можно было проверить их прививочные методики на «трех или четырех сотнях сирот, нарочито отобранных для такой цели»[149]. Предложение об этих прививочных состязаниях так и не было принято, однако любознательные врачи продолжали пытаться выведать ключ к революционной практике Саттонов и провели более конструктивный эксперимент. Правда, для этого они тоже привлекли детей из Лондонской больницы для подкидышей.

Доктор Уильям Уотсон, почтенный специалист, работавший в этом заведении и отвечавший за общее руководство прививанием новоприбывших, к тому времени уже принял на вооружение новый метод с его небольшими надрезами и прогулками на свежем воздухе. Теперь же он затеял опыт на 74 мальчиках и девочках, призванный проверить полезность ртутных чисток и сравнительную эффективность прививки с помощью материала из новых или зрелых пустул (все прочие аспекты режима оставались одинаковыми). Остроту реакции он замерял по количеству оспин. Эти испытания с контрольной группой (как мы сказали бы сегодня), одни из первых в науке, позволили ему заключить, что ртуть не оказывает никакого воздействия на эффективность прививки. Более того, что никакие прибавления к простому булавочному уколу и восстановлению на свежем воздухе не дают особых изменений результата (вопреки заверениям Хоултона).

Все дети хорошо восстановились, но важнее всего было то, что прививка лишний раз показала себя как вещь менее опасная, чем натуральная оспа, вне зависимости от того, как проводили процедуру: «Она могла осуществляться совершенно всяким лицом, любым способом, кои только были изобретены, и во всякое время»[150]. Уотсон отдавал дань благодарности Саттонам за их роль не только новаторов, но и популяризаторов: «Они заслужили всяческой похвалы не только за некоторые истинные усовершенствования, какие они внесли в сей процесс, но и за ту уверенность, которую они возбудили в публике – среди нее было привито великое множество тех, кто иначе не отважился бы на такое».

Саттоны завоевали доверие общества главным образом благодаря тому, что их метод оказался безопасным (если верно следовать всем инструкциям). Дэниэл Саттон регулярно призывал своих хулителей предоставить достоверные доказательства смертельных исходов, вызванных прививкой, которую сделали его семья или ее партнеры, но подобных свидетельств так никто и не увидел. Важная роль этого семейства заключается еще и в том, что оно в достаточной мере упростило прививочную процедуру, чтобы, как справедливо отметил Уотсон, «великое множество» людей могло воспользоваться этим лечением.

Упрощая метод и развивая процесс стандартизации процедуры, который шел с 1750-х гг., Саттоны не только создали удивительно успешную бизнес-модель, но и проложили путь к доступным массовым прививкам. Пока многие врачи упорно настаивали, что каждому пациенту необходима своя подогнанная под его особенности процедура и что необходимо адаптировать все три ее компонента: подготовку к прививке, собственно прививку и последующее восстановление, марафонские сессии всеобщей прививки, устраиваемые Дэниэлом Саттоном и его сподвижниками, доказывали обратное. Новый метод отличался универсальностью, его не требовалось адаптировать к конкретному пациенту, врачи могли сосредоточиться на борьбе с самой болезнью и начать защищать от нее целые сообщества. На горизонте замаячила перспектива прививки как меры общественного здравоохранения.

Для городов и деревень, сталкивающихся со вспышками оспы, организованные всеобщие прививки оказались средством не только спасения жизней, но и охраны местной экономики. С середины 1760-х гг. координированные прививки всего сообщества становились все более распространенными (вначале – на относительно богатом юге и юго-востоке Англии). Этот порыв не был всецело филантропическим. Выхаживание и погребение больных бедняков стоило дорого, следовало как-то заботиться об осиротевших детях, что тоже требовало расходов, а периоды карантина вредили торговле, поэтому приходские власти рассматривали профилактическое здравоохранение как меры, позволяющие снижать издержки. Те же части сообщества, которые не были привиты, были уязвимы для новых вспышек заболевания, ставящих под угрозу всех, кто еще не привит. Многие сознавали: оспу никогда не удастся победить, пока мы не защитим от нее бедных.

Тот факт, что привитые какое-то время являлись заразными, лишь добавлял аргументов сторонникам коллективной прививки, когда все члены сообщества, решившие привиться, могли пройти эту процедуру вместе. Крупные и средние города были слишком населенными для такого рода схем массовой прививки, но в сообществах поменьше было вполне возможно привить всех одновременно, как это проделал Дэниэл Саттон в Молдоне. Тем, кто не мог платить за прививку, ее делали бесплатно, средства на это приход выделял из фонда пособий беднякам, а когда требовалось больше денег, прибегали к сбору благотворительных пожертвований или обращались к какому-нибудь богатому филантропу. Хирурги и аптекари состязались за лакомые контракты, беря с приходских властей по пять шиллингов за одного привитого. Они получали дополнительный заработок, предлагая частным клиентам низкие цены.

Прививка оставалась делом добровольным, но уровень участия обычно был высоким. Сам процесс очень отличался от того расслабляющего пансионного опыта, который Саттон рекламировал в Ингейтстоне. Беднякам, которых сочли достойными прививки, выдавали специальные билеты. Затем они выстраивались в очередь, получали свой «булавочный укол» и рвотно-слабительное средство, а потом их сразу же отправляли домой, велев избегать посещения церквей, рынков и других людных мест. Одних через несколько дней осматривали, дабы убедиться, что прививка начала действовать, другим же позволяли восстанавливаться самостоятельно.

Несмотря на растущее принятие новой методики, осуществление всеобщей прививки обычно подстегивали опасения перед близящейся вспышкой заболевания. Томас Димсдейл в 1766 г. провел в Хартфорде массовую прививку бедняков, чем остановил эпидемию. В январе 1768 г. он, как уже упоминалось, совершил рискованную поездку по глубокому снегу из Бенджео в деревню Литл-Беркхамстед, чтобы оказать помощь Джорджу Ходжсу, 10-летнему мальчику из бедной семьи, страдавшему одной из вирулентных форм оспы. Врач не сумел спасти жизнь ребенку, но предложил бесплатно привить жителей прихода, чтобы остановить распространение болезни. С помощью заезжего голландского врача Яна Ингенхауза, талантливого ученого, некогда обучавшегося медицине у Уильяма Уотсона в Лондонской больнице для подкидышей, Томас привил 290 жителей Литл-Беркхамстеда и (по просьбе обитателей деревни) соседнего прихода Бэйфорд. Все пациенты (их возраст составлял от пяти недель до 70 лет) впоследствии чувствовали себя хорошо. В приходской книге имеется благодарственная запись: отмечается, что Томас – «джентльмен необычайно искусный в своем ремесле, наделенный несказанной человечностью и щедростью»[151]. Этот опыт оказал глубокое влияние и на самого Димсдейла: он все больше убеждался в необходимости организовать прививание бедных, финансируемое государством. По его наблюдениям, богатые уже в основном были привиты, да и ремесленники могли себе позволить защитить от оспы свои семьи. Проводя «бессчетные всеобщие прививки в различных приходах графства Хартфорд», он стал всерьез задумываться, как же оградить от оспы тех, кто стоит на нижних ступеньках социальной лестницы, кто «сильнее всего пострадает, если останется в небрежении»[152].

Томас понимал, какой огромный потенциал таит в себе прививка для общественного здравоохранения, но разделял опасения других врачей насчет сопутствующих рисков. Простота новой методики создала почву для более широкого доступа к этой профилактической процедуре, но заодно открыла ее для всякого непрофессионала с острой иглой, убедительной манерой поведения и безразличием к распространению инфекции. В густонаселенных бедных сообществах привитые могли вызывать новые вспышки оспы. Подобно тому, как врачи 1750-х гг. пытались уберечь свой бизнес от конкуренции со стороны провинциальных хирургов и аптекарей, представители медицинской профессии объединились, чтобы бороться со вторжениями дилетантов, которые могли не только подорвать доходы настоящих врачей, но и посеять в обществе катастрофическое сомнение насчет безопасности прививки.

Томас встречал «почти нескончаемые» примеры «несчастий, проистекающих от прививок, практикуемых людьми неграмотными и невежественными»[153]. Однажды его вызвали к молодой женщине, проживавшей в 10 милях от Хартфорда. Явившись к больной, он застал ее умирающей от скверно сделанной прививки. Как выяснилось, процедуру провел его же бывший кучер, без спросу воспользовавшийся связями с Томасом, чтобы учредить собственную прививочную практику (к моменту визита Томаса он уже сбежал). Еще один случай: несчастный директор школы молил врача о помощи после того, как он сам попытался привить свою семью. Однако выяснилось, что он брал деньги с соседей, чтобы делать прививки и им; эти соседи заразили других жителей городка, иные из которых в результате умерли. Томас с гневом думал о том ущербе, который такие неопытные и бесчестные «специалисты» могут нанести репутации прививочного дела. Он тщетно призывал ввести особую систему лицензирования для врачей и хирургов, специализирующихся на прививках.

Хотя некоторые прививатели-дилетанты вполне успешно практиковали в малых масштабах (в городках и деревнях) с помощью таких пособий, как «Современный метод», большинство пациентов все-таки обращались за прививкой к профессиональным медикам, выбирая ту разновидность услуг, которая была им по карману. Новаторская, предприимчивая природа британской медицины XVIII в., регулируемой рыночными механизмами, а не властями, привела к взрывному росту числа хирургов и аптекарей, объявлявших себя специалистами прививочного дела. Конкуренция в этой сфере была настолько ожесточенной, что многие города и деревни даже вводили специальные ограничительные меры, вынуждая прививателей, нацелившихся на местное население, заниматься своей практикой в специально выделенных строениях за пределами населенного пункта, чтобы избежать распространения инфекции. В 1767 г. винчестерские дворяне и сотрудники местного попечительства о бедных помещали в газете специальные объявления, предостерегавшие «известных лиц», которые, по слухам, намерены открыть в городе прививочный дом, что в таком случае они будут «преследоваться по всей строгости закона» – как и всякий, кто прибудет в этот приход, чтобы привиться.

Прививатели отвечали рекламой, где подчеркивалась их безупречная репутация и то, что помещения для прививки должным образом изолированы. Только за первые четыре месяца 1767 г. на страницах The Ipswich Journal появилась реклама целых двадцати трех хирургов, предлагавших прививочные услуги. В деревне Сибл-Хедингем (графство Эссекс) хирург Батист Спинлафф хвалился, что «за всю жизнь свою не потерял ни единого пациента», подчеркивая, что «уход оказывается так, чтобы учитывать решительно все пожелания» пациентов, готовых заплатить пять гиней» (чуть больше пяти фунтов). М-ры Портер и Перфект, хирурги, рекламировали свой прививочный дом, расположенный близ Кэмпдена (графство Глостершир), где прививки проводились «со всеми усовершенствованиями, какие только позволяет новый и самый успешный метод». Ушли те дни, когда для прививки отбирали лишь здоровых пациентов: «Никаких возражений против приема цинготных, артритичных, золотушных, а также стариков, корпулентных или тяжких пьяниц»[154].

Саттоны, видя, как эти незаконные подражатели, хлынувшие на рынок, извлекают прибыль из их изобретения, неустанно пытались защитить свою торговую марку. В мае 1768 г. (как раз когда российская императрица разрабатывала прививочный план) Дэниэл Саттон стал рекламировать еще одно новое партнерство, на сей раз с хирургами Йорка. Предполагалось, что оно будет сочетать посещение богатых на дому и непритязательную бесплатную прививку для бедных. Его объявление, размещенное в The Leeds Intelligencer, провозглашало, что прививка возобладала над «предрассудками невежества и придирками злобы». Не в силах удержаться, он напоминал читателю о том, кому все обязаны изобретением нового метода, произведшего такой переворот в медицине, и кого он опередил, совершив свое открытие:

В последнее время сия практика сделалась в нашем королевстве почти повсеместной, причиной чего стала успешность саттоновского метода: такого успеха со всею страстию неустанно желали добиться все честные практикующие врачеватели, однако ж после многих тяжких изысканий и неоднократных опытов даже самые ученые из представителей сей профессии отчаялись стяжать подобный[155].

Когда советники Екатерины II принялись выбирать врача, который занялся бы императорскими прививками, у них не было никаких сомнений насчет того, где начинать эти поиски. Британия стала первой европейской страной, начавшей применять прививки, она первая дала этой практике официальное медицинское одобрение, а теперь возглавляла движение по совершенствованию и внедрению новой – революционной – прививочной методики. За этой усовершенствованной методикой стоял Дэниэл Саттон, обладатель международной славы, почти безупречной репутации в смысле безопасности процедуры, а также целой прививочной империи, протянувшейся до американских колоний. Но приглашение отправиться в Петербург, чтобы привить Екатерину и ее сына, в конечном счете прислали не ему, а человеку, который писал об этом методе, – Томасу Димсдейлу.

Что касается собственно медицинской практики, то между этими двумя людьми не было особых различий (что бы там ни утверждал Роберт Хоултон). Однако подход Саттона с его стремлением к быстрому обогащению вредил его репутации среди пациентов побогаче. Джозеф Кокфилд и его друг и собрат-квакер Джон Скотт, тот самый поэт, которого родители годами держали взаперти, чтобы он не подхватил оспу, в 1766 г. решили привиться именно у Томаса Димсдейла, опасаясь, что саттоновские прививки с их низкими расценками могут привести к неприятным последствиям. Кокфилд писал: «Предлагаемые условия столь умеренны, что люди в весьма стесненных обстоятельствах, люди малого образования и ведущие распутную жизнь, устремляются в его дом, сделавшийся вследствие этого местом суматошным и беспорядочным, от каковых безобразий могла бы погибать десятая часть его пациентов, и поневоле дивишься тому, что такого все-таки не происходит»[156].

Буйные клиенты были не единственной проблемой Саттона. По мере того как все больше и больше людей осваивали его методику, снижая расценки в попытке опередить конкурентов, он тратил все больше времени и средств на тщетные усилия по защите своей торговой марки. Пока Томас в июле 1768 г. встречался в Лондоне с российским послом, Саттон и его брат Уильям размещали в газете очередное объявление, разоблачавшее очередного прививателя, который безосновательно заявлял, будто учился у них: «Мы пользуемся случаем уведомить публику, что всякий, кто обучался Саттоновскому Искусству у нас или у какого-либо члена нашей семьи, имеет соответствующее свидетельство, те же, кто делает вид, будто освоил сие искусство, однако не в состоянии представить оное свидетельство, являются самозванцами»[157].

Но это была заведомо проигрышная борьба, к тому же Саттон, уже ставший одним из богатейших людей в Британии, начинал выглядеть в глазах публики жадным хапугой. Он по-прежнему прививал титулованных пациентов, но его «франшиза» промышленных масштабов и зацикленность на рекламе снижали его привлекательность как главного поставщика специализированного медицинского ухода. Колоссальное состояние, которое он сколотил лишь недавно, позволило ему приобрести фамильный герб и великолепный дом, однако не сделало его своим в мире нетерпимой элиты георгианского Лондона, склонной строго судить ближнего. Его всю жизнь преследовал тот факт, что у него нет официальных медицинских дипломов; теперь же над ним насмехались за неотесанность в изысканном обществе. Эстер Трейл, филантропка и автор ценных дневников, приводит язвительное описание того, как на одном из званых вечеров ей представили «прославленного Дэниэла Саттона». Ошеломленный присутствием именитых гостей (в числе которых был знаменитый писатель Сэмюэл Джонсон), хирург «то расплывался в улыбке, то изумленно разевал рот», а затем неловко признался, что «никогда прежде не бывал в таком обществе». Он был «человеком весьма ловким и одаренным», отмечала Трейл, однако «невежественным, как батрак, во всем, что касается книг и света»[158].

Двойственное отношение тогдашней элиты к вкладу семейства Саттон в прививочное дело хорошо отражает отчет, опубликованный в феврале 1768 г. придворными медиками Георга III в ответ на запрос графа Зайлерна, австрийского посла в Лондоне. Эпидемия оспы, разразившаяся в Вене, свела в могилу дочь и невестку Марии Терезии, императрицы из династии Габсбургов, которая сама едва не умерла от этого недуга. За шесть лет она потеряла из-за оспы пять ближайших родственников и желала нанять специалиста высочайшего уровня, чтобы тот внедрил прививочную практику в ее империи. Английские королевские врачи и хирурги сообщали, что успехи прививочной практики в Британии трудно переоценить: «даже до Саттонов» от прививки умирал самое большее один из тысячи пациентов. Они писали, что ключ к «великому успеху» Саттонов – подвергать пациентов воздействию свежего воздуха. Они были убеждены, что этот подход будет столь же успешным и в Вене. В заключение они указывали, что семейству Саттон, в общем-то, не принадлежит заслуга по коренному преобразованию прививочного дела в Британии: «Несомненно, в некоторых отношениях Саттоны являются усовершенствователями искусства прививки, однако, применяя свои же правила слишком широко и не учитывая должным образом различие конституций, они часто наносят пациентам вред. Все их улучшения переняты другими прививателями, в руках коих сие искусство, похоже, достигло величайшего совершенства»[159].

Неудивительно, что австрийцы, получив этот авторитетный (хоть и несправедливый по отношению к Саттонам) доклад, не стали приглашать Дэниэла Саттона в Вену. Вместо него они выбрали другого прививателя – Яна Ингенхауза, голландского врача и ученого, который в том же году, несколько раньше, превосходно отточил свои умения, помогая Томасу Димсдейлу со всеобщими прививками в Хартфордшире. Ингенхауз успешно привил детей австрийского августейшего семейства и в награду был назначен придворным врачом Марии Терезии с регулярной выплатой приличного пособия.

Русские тоже отвергли кандидатуру Саттона. Год спустя были анонимно опубликованы слухи, согласно которым его приглашали в российское посольство в Лондоне, чтобы обсудить его возможную роль, но с ним не стали иметь дело после того, как он запросил аванс в размере 4000 фунтов[160]. Впрочем, вероятнее, что его нога так и не ступила на территорию посольства – особенно если учесть, с какой презрительной снисходительностью к нему относились королевские медики. У российских представителей имелось много причин предпочесть Томаса Димсдейла. К 1768 г., когда вышло уже четвертое издание его трактата, Томас считался главным в мире авторитетом в том, что касалось новой прививочной методики (название его труда, «Современный метод прививания оспы», тонким образом помогало отделить его методику от той, которую так продвигали Саттоны). Его книга уже добралась до России: экземпляр «Современного метода» имел у себя барон Черкасов, глава Санкт-Петербургской медицинской коллегии и одна из ключевых фигур в организации монарших прививок[161].

Со своей больничной подготовкой и 35-летним опытом успешной врачебной практики в сельской местности Томас Димсдейл обладал тихой профессиональной уверенностью в своих способностях, которая находила отклик в душе пациентов. Он был на 23 года старше «выскочки» Саттона и предлагал заботливый уход, особенности которого всякий раз подстраивал под конкретного пациента. Винчестерец Чарльз Блэкстоун в 1767 г. писал другу о том, как хорошо его жена перенесла прививку, одновременно сделанную в Хартфорде и ей, и двум ее горничным. Она замечательно оправилась, и на лице у нее осталось лишь семь оспин, сообщал Блэкстоун, добавляя: «Д-р Димсдейл имеет все качества, позволяющие рекомендовать его как прививателя: здравомыслие, обходительность, прилежание и достойное поведение»[162].

Для практики, требующей, чтобы пациент сознательно подвергал себя риску, врач, которому можно доверять, поистине бесценен, и Томас мог назначать соответствующую плату за свои услуги. Его образ жизни оставался не таким вызывающе роскошным, как у Саттона, но он был человеком богатым, имел дома и земли вокруг Хартфорда, особняк в Лондоне и капитал, позволявший ему кормить свое обширное семейство. Он больше не волновался о деньгах, но знал себе цену. Незадолго до визита в российское посольство Томас взял 50 фунтов (больше 7000 фунтов на нынешние деньги) за то, чтобы привить Осгуда Хэнбери, купца-квакера и филантропа, одного из попечителей Лондонской оспенной больницы[163].

Квакерская сеть связей и знакомств, целая паутина свободомыслящих, образованных людей, зачастую полных решимости совершенствовать общество, продолжала играть центральную роль в жизни Томаса. Он больше не был «практикующим Другом», но полученное им религиозное воспитание сформировало его, и в списке пациентов у него значились помимо других лиц многие видные квакеры. Члены сообщества придерживались реформаторских ценностей, и это стало одной из движущих сил его кампании по массовому обеспечению бедняков возможностью безопасно получить прививку. Именно вера лежала в основе его отношений с Фозергиллом, длившихся всю жизнь, а влияние, которым пользовался Фозергилл, привело к тому, что Томас получил приглашение из России.

Но главная причина, по которой Томас Димсдейл затмил Дэниэла Саттона, не имеет никакого отношения к общественному положению или связям. Семейство Саттон долго не обнародовало свои прививочные «тайны» – весь их бизнес держался на том, что они держали эти сведения при себе. Дэниэл обещал предоставить свою методику в общественное пользование, однако сделал это лишь в 1798 г. – в тот самый год, когда Эдвард Дженнер опубликовал свои открытия по поводу прививания людей коровьей оспой, совершившие настоящий переворот в медицине. Саттон был, по сути, одним из первых предпринимателей, подвизавшихся в области биотехнологий, а Томас – настоящим ученым и реформатором. Узнав о медицинском прорыве, который совершили Саттоны, он исследовал и опробовал их методику и (не прошло и двух лет) сделал свои находки достоянием общественности. Димсдейл в «Современном методе» уверял, что ничего не утаил: «Надеюсь, уже ни к чему лишний раз уведомлять читателя, что я полностью раскрыл все, что с определенностью знаю касательно сего процесса… в согласии со своим суждением и опытом»[164].

Хирург Ричард Ламберт, активно выступавший за улучшение здравоохранения среди бедняков северо-востока Англии, восхищался Димсдейлом, как и многие другие современники. В 1768 г. он писал, что Саттоны сумели внести усовершенствования в прививочное дело, однако «заслуга их случайна», тогда как величайшую пользу развитию этого дела принесли «горячие, незаинтересованные, открытые, точные и всеобъемлющие объяснения нынешнего нового способа во всех его разновидностях, опубликованные почтенным доктором Димсдейлом»[165].

Советники российской императрицы согласились с такой оценкой. Томас все-таки принял приглашение, и двор Георга III официально уведомили о миссии, порученной Димсдейлу. К 18 июля (это был понедельник) одна из английских газет в лучших традициях бульварной прессы пронюхала об этой истории и тут же тиснула соответствующую заметку. В отделе придворных и политических слухов издание The Salisbury and Winchester Journal поведало читателю: «Как нам стало известно, его превосходительство русский посол привлек д-ра Димсдейла, именитого врача, практикующего в Хартфорде, для поездки в Россию, дабы сделать там прививку императрице и великому князю; сообщают, что сей джентльмен выедет в Петербург примерно в течение ближайших двух недель»[166]. Остается загадкой, каким образом провинциальная газета так быстро узнала эту новость. Тайна предстоящих императорских прививок просочилась наружу, по крайней мере в Британии.

28 июля, в четверг, Томас и Натаниэль отправились в дилижансе из Стратфорда (графство Эссекс) в Харидж, где поднялись на борт пакетбота, плывшего в Голландию. Несмотря на рискованность предприятия, Томас пребывал в приподнятом расположении духа. «Большинство полагает сию затею весьма опасной, – писал Джозеф Кокфилд, его бывший пациент. – Как говорят, в городе [Петербурге] свирепствует жестокая эпидемия оспы, и есть великая опасность, что ее величество и его высочество заразятся натуральною оспою еще до того, как он успеет прибыть на место». Тем не менее «он отправился с великою веселостию и жизнерадостностию»[167].

В Амстердаме отец и сын Димсдейлы пересели в частный дилижанс – закрытую карету, предназначенную для быстрого передвижения на большие расстояния. Они ехали днем и ночью, останавливаясь лишь изредка. На Томаса это произвело большое впечатление. Он писал на родину своему другу Генри Николсу: «Я вполне уверился, что мог бы таким образом путешествовать целый год, ни разу не укладываясь в постель, ибо дилижанс так покоен, что мы спали в нем, сколько было необходимо, и оба сошлись во мнении, что пребываем в прекрасном и довольно бодром состоянии». На станциях их снабжали отменной едой и хорошими напитками, но эти остановки оказались утомительнее самой дороги. Они быстро проехали через Ганновер («в сем городе нет ничего достойного обозрения»), затем достигли Берлина и Потсдама. В этих городах они задержались на два дня («дабы осмотреть различные предметы, дворцы, картинные галереи и т. п.»). Вначале их развлекал английский посол, затем – российский, обращавшийся с ними «с величайшею обходительностию и любезностию»[168]. Миновав Данциг, город на балтийском побережье[169], путешественники двинулись в сторону портового города Риги, который стал для них вратами Российской империи.

В сопровождении военного эскорта они промчались через «доминионы» российской короны и прибыли в Санкт-Петербург ровно через месяц после того, как выехали из Амстердама. Местные власти даже не успели как следует подготовить дом, где им предстояло разместиться, поэтому дилижанс остановился у величественного жилого здания на Миллионной (с несколькими апартаментами) – самой впечатляющей улице в российской столице, совсем рядом с Зимним дворцом и сверкающими водами Невы. Всего за четыре недели они попали из Хартфорда в новый для себя мир. Их путешествие закончилось, но работа над труднейшей задачей из всех, какие им выпадали в жизни, только начиналась.

Вид на Старый Зимний дворец. Санкт-Петербург, 1753 г. Художники – Ефим Виноградов и Иван Соколов

5. Приготовления

…вы призваны к делу столь важному…

Граф Никита Панин[170]

На следующее утро Димсдейлы проснулись в своих изящных комнатах, распахнули окна и вдохнули теплый воздух позднего петербургского лета. Несколько недель перед ними мелькали пейзажи, они долго тряслись в дилижансе, так что теперь отец и сын радовались покою. Подобно другим западным путешественникам, приезжавшим сюда до и после них, они были поражены величественностью города, его непривычной, какой-то сказочной красотой. Всего за несколько недель до их приезда Уильям Ричардсон, учитель детей лорда Кэткарта, нового британского посла в России, прибыл в столицу по морю. Он так описывал виды, открывшиеся ему с воды: «Местность вокруг Санкт-Петербурга весьма лесистая, так что, приближаясь к городу, прежде видишь крыши и шпили, покрытые жестью и медью, а кое-где и позолоченные; они словно бы вырастают из лесной чащобы»[171].

Еще один английский гость писал: «Виды на берега Невы представляют картины самые великолепные и оживленные из всех, какие мне случалось созерцать. Река во многих местах столь же широка, как Темза в Лондоне, к тому ж она глубока, быстра и прозрачна, словно кристалл; брега ее по обеим сторонам сплошь уставлены весьма благообразными строениями»[172].

Из окон своего нового жилища Димсдейлы могли видеть Зимний дворец – императорскую резиденцию, величественно вздымающуюся над набережной Невы. Ближе к другому концу Миллионной, в садах на берегу Фонтанки, находился более скромный двухэтажный Летний дворец, где обитал великий князь Павел. В открытые створки окон апартаментов, где поселили двух гостей, долетали звуки стройки: близилось к завершению создание Малого Эрмитажа, который Екатерина предполагала использовать как личное прибежище и картинную галерею. На улице у входа ждала карета, запряженная четверкой, – императрица предоставила ее двум докторам для их личных надобностей.

У Томаса и Натаниэля было мало времени на то, чтобы расслабиться и как следует изучить чудеса города. Граф Панин, главный советник Екатерины, руководивший ее прививочным планом, прислал им записку, в которой приглашал их встретиться в его апартаментах в Летнем дворце уже на следующий день.

Верный министр Екатерины, почти 50 лет, подчеркнуто старомодного вида (парик с тремя узлами сзади, аккуратный и элегантный наряд), Панин принял посетителей в официальной манере, «с замечательной любезностью»[173]. Он постарался, чтобы у Димсдейлов не осталось никаких сомнений: им предстоит задача колоссального политического значения. Наклонившись к Томасу, граф провозгласил:

Милостивый государь, вы призваны к делу столь важному, что, может быть, до вас никому не было поручено ничего подобного. По всем вероятиям, вашему искусству и вашей добросовестности будет поручена драгоценнейшая жизнь двух из высочайших особ этого мира. Безопасность, счастие и спокойствие великой империи зависят от этого в такой степени, что если бы мы были по какому бы то ни было случаю лишены той или другой из этих особ, то благоденствие, которым мы наслаждаемся, уступило бы место самым плачевным бедствиям и замешательствам. Да отвратит от нас Всевышний столь ужасные несчастия…

Послание было вполне ясным: Томас Димсдейл держал в своих руках две монаршьи жизни и судьбу всей России. Предупреждение звучало так решительно, что врач полностью привел его в своих записках о прививке, которые вел (позже он опубликовал их по велению императрицы). Панин, чья невеста умерла от оспы всего за несколько месяцев до того дня, объяснил: угроза болезни так велика, что русским остается лишь прибегнуть к прививке. Подчеркивая, что в России есть «врачеватели великой учености, весьма сведущие в своем ремесле», он не стал упоминать, что (как недавно обнаружила Екатерина) на страну столь огромных размеров приходится чрезвычайно мало врачей, причем большинство из них выходцы из-за границы. Местные эскулапы не обладали опытом в области прививок, что побудило императрицу приказать министрам выписать ведущего зарубежного специалиста по этой процедуре (объяснял граф), и их взгляды, конечно, первым делом обратились к Англии. Он заявил Томасу: «Вы явились к нам с отменными рекомендациями по всем сим важнейшим пунктам, а посему я отношусь к вам с величайшею доверенностью, прося лишь, чтобы вы действовали без малейшего стеснения».

Панин добавил, что императрица желала бы разъяснить свои планы сама, однако ее 13-летний сын Павел, который, спасаясь от эпидемии оспы, вместе с матерью провел весну и лето в их загородных дворцах, уже твердо ответил, когда ему дали сделать выбор, что хочет подвергнуться прививке: «Вопрос представили его самоличному рассмотрению; он выразил свое одобрение и объявил даже, что желает этого». Так что теперь уже Томас должен был подтвердить, достаточно ли здоров великий князь (часто довольно болезненный), чтобы выдержать процедуру. Панин, наставник юного принца, отвечавший за его распорядок дня, настаивал на том, чтобы врач понаблюдал за мальчиком и пришел к собственным выводам: «Будьте с ним как можно больше; присутствуйте при его трапезах и при его увеселениях, делайте свои наблюдения – короче говоря, изучите его конституцию»[174]. Он попросил Томаса проявить честность. Если врач сочтет, что процедура слишком рискованна для наследника, императрица будет обязана ему точно так же, как если бы Димсдейл привил юного принца, и от этого ничуть не пострадают «знаки признательности» (то есть гонорар, желаемый размер которого врач изначально отказывался назвать).

Томасу предстояло принять самое важное медицинское решение в своей жизни. Заглушив в себе тревогу, он заверил Панина, что выдаст «вполне откровенный доклад». Первая возможность оценить состояние великого князя выпала ему уже на следующий день, когда двух медиков пригласили на обед во дворец. Наследник принял заграничных гостей «с величайшей любезностью и доброжелательностью», попросив их «во всякие часы являться без стеснения», чтобы принимать пищу вместе с ним и вообще проводить время при его дворе, когда они только пожелают[175].

В тот вечер, пока англичане обедали с Павлом, Екатерина II со свитой вернулась в Петербург из Петергофа, роскошного «русского Версаля», откуда открывался вид на Финский залив (имение располагалось примерно в 20 милях к западу от столицы). На другое утро в 10 часов в более интимной обстановке Летнего дворца императрица и доктор наконец встретились.

Когда врача и пациентку представили друг другу, при этом присутствовали лишь граф Панин и барон Черкасов. Императрица увидела 56-летнего англичанина с волевым, открытым лицом, с твердой линией губ, намекающей на упрямство характера, и более ласковыми карими глазами, в которых светился ум, но не расчетливость. Доктор в свою очередь склонился перед приятно улыбающейся женщиной ростом чуть выше среднего, уютно упитанной. Румяна, которыми она так любила пользоваться, подчеркивали белизну ее кожи. Взгляд голубых глаз лучился теплотой и острой наблюдательностью. Едва они начали говорить друг с другом через переводчика, роль которого выполнял барон (Екатерина – по-французски, ее гость – по-английски), между ними установилась прочная связь. Томас вспоминал: «Хотя мне следовало ожидать многого от превосходного рассудка и ласковости ее величества, тем не менее ее чрезвычайная проницательность и основательность вопросов, ею мне сделанных о прививании оспы и об успехе этой операции, привели меня в удивление»[176].

Точно так же, как при радикальном пересмотре российского законодательства или реформировании системы здравоохранения страны, 39-летняя императрица провела кропотливые предварительные изыскания. На Томаса произвели поистине чудотворное действие и ее осведомленное любопытство, и ее прославленное очарование. В частном письме своему другу Генри Николсу, проживавшему в Лондоне в старом здании Компании Южных морей, Димсдейл перешел от взвешенного тона, каким он писал свой медицинский трактат, к неумеренным похвалам: «Смею тебя заверить, средь всех виденных мною представительниц ее пола она – очаровательнейшая (если собрать вместе все, что ведет к такому суждению). Ее доброжелательность и здравый смысл вызывают восхищение»[177].

Эти первые впечатления нашли подтверждение в тот же вечер на обеде с императрицей и дюжиной придворных аристократов. Томас, привыкший к английскому столу, где меню зависело от времени года, дивился разнообразию кушаний, подаваемых на французский манер – в супницах и на плоских блюдах, чтобы каждый из сотрапезников сам наливал или накладывал себе то, что пожелает. Вслед за богатым выбором мяса и речной рыбы последовали «десерт из лучших фруктов и варений». Димсдейл удивился, обнаружив такие фрукты в северных широтах: длинный стол, во главе которого восседала Екатерина, ломился от астраханских арбузов и винограда, от московских дынь, от украинских яблок и груш. Имелся даже небольшой, но вкусный ананас, выращенный в России, – колючий символ высокого общественного положения, в XVIII в. встречавшийся на столе лишь самых богатых семейств, хотя, как отмечал Димсдейл, этот фрукт обычно поставляли в Россию из теплиц Англии.

Впрочем, роскошное меню произвело на английского гостя меньшее впечатление, чем «ласковость и непринужденная снисходительность самой императрицы». Могущественнейшая женщина мира разговаривала без всякой официальной холодности. Англичанин отмечал: «На каждого из гостей обращались ее внимание и обходительность; хотя мы не понимали языка, на котором говорили, беседа шла, по-видимому, так свободно и весело, как можно было ожидать от лиц, равных между собою, а не от подданных, удостоенных чести быть в обществе их государыни»[178].

Томас наблюдал за императрицей, а она в свою очередь изучала его самого. Если пир с изобилием фруктов был проверкой, гость явно прошел ее – на другой день его вызвали еще на одну аудиенцию. Екатерина сообщила ему: она все-таки приняла твердое решение «подвергнуться оспопрививанию сколь возможно скорее». Отмахнувшись от его предложения объяснить подготовку к процедуре и саму процедуру (тот план, который он наметил) ее придворным лекарям, она заметила ему: «Вы приехали ко мне с репутацией искусного и честного врача; разговор, который я имела с вами по этому предмету, показался мне вполне удовлетворительным и увеличил доверенность мою к вам. Я не имею ни малейшего сомнения насчет вашего уменья и ваших обширных познаний по этой части медицинской практики»[179].

Екатерина настаивала: ее собственные врачи не обладают опытом прививания, к тому же (во многом просто из-за того, что государыня отличалась отменным здоровьем и редко обращалась к ним) они не могут предложить ей по-настоящему полезную помощь. Более того, как позже обнаружил Томас, она мало доверяла им и часто отпускала шуточки по поводу их некомпетентности. Она заявила Димсдейлу, что он может получить все необходимые сведения о ее здоровье и конституции, обращаясь к ней напрямую, и что для этого он может посещать ее с той частотой, какую сочтет необходимой, и измерять ее пульс. Для императрицы прививка была неким личным актом, который она желала провести как ей вздумается. Она заверила своего нового врача: «Моя жизнь принадлежит мне, и я с удовольствием совершенно вверюсь вам одним»[180].

Получалось, что Томас действовал в одиночку и мог рассчитывать лишь на свой врачебный опыт и способность выносить медицинские суждения. Даже неформальное обсуждение процедуры с другими совершенно исключалось. Екатерина сообщила ему: она желает быть привитой прежде, чем привьют сына, однако (предупреждала она) «в то же время я хочу, чтобы дело это не было гласным. Поэтому я поручаю вам распорядиться так, чтобы все были убеждены в моем намерении не подвергаться пока оспопрививанию»[181]. Томас должен был являться в Зимний дворец, чтобы подготовить императрицу к процедуре, но используя в качестве предлога прививку великого князя.

Условия, поставленные всероссийской самодержицей, невозможно было оспаривать, и врач обещал неукоснительно хранить тайну. В попытке уменьшить собственные сомнения он попробовал выдвинуть одно последнее требование: может быть, императрица позволит ему вначале провести опыт, сделав прививку нескольким женщинам примерно такого же возраста и привычек, как она сама? Работая в Англии, он обходился без подобных предосторожностей, но особый статус его пациентки и его неуверенность насчет природы вируса оспы в России побуждали его проявить необычную осмотрительность. Екатерина отказалась выполнить его просьбу. Она уже ознакомилась с литературой об этой процедуре, изучила статистику, взвесила шансы и твердо решила прививаться. Возможно, такие предосторожности были бы необходимы, если бы прививочная процедура была делом новым, заметила она, или если бы «оставалось какое сомнение насчет моего [то есть Димсдейла] уменья или моей опытности». Но поскольку в обоих отношениях дело обстоит не так, «не для чего… медлить»[182].

У себя на родине, в Англии, Томас по-прежнему частенько сражался со скептиками (несмотря на всплеск прививочного энтузиазма благодаря упрощенной новой методике) и вполне привык к этим баталиям. На страницах «Современного метода прививания оспы» он устало писал: «Открытия во врачевании, а равно и во всех прочих науках пребывают сейчас в зачаточном состоянии из-за вечного недоверия, порицания и противодействия. …Утомительно было бы вдаваться в подробности множества лживых и смехотворных сообщений, кои распространяются в борьбе с нею [с прививкой]». Теперь же он впервые в жизни столкнулся с проблемой противоположного свойства. Порученная ему задача была сопряжена с громадным давлением, к тому же, как ученый, он постоянно хотел проверять и доказывать. То и другое призывало его отнестись к делу с величайшей осмотрительностью, но его коронованная пациентка желала, чтобы прививку ей сделали как можно скорее.

Каковы бы ни были опасения доктора, теперь подробности плана, разработанного без его участия, обрели твердые очертания. Императрица отдала соответствующие распоряжения, и бюрократическая машина ее державы, заскрипев, пришла в движение, начав подготовку к введению прививочной практики по всей Российской империи.

В качестве первого шага Екатерина приобрела величественный двухэтажный дом, «дачу» (летнюю резиденцию) в стиле барокко, когда-то принадлежавшую покойному на тот момент барону Якобу Вольфу. Дом предполагалось использовать как больницу-изолятор для привитых. Вольф, банкир и бывший генеральный консул Британии, славился тем, что умело руководил сообществом британских купцов, процветавшим в Петербурге. Он построил успешный бизнес по экспорту российских товаров, в том числе пеньки, поташа и ревеня (весьма ценимого многими «волшебного средства», которое в XVIII в. пользовалось огромным спросом по всей Европе), и импорту английских шерстяных тканей[183].

Дом Вольфа высился на другом берегу Невы, на менее развитой в градостроительном смысле Петроградской стороне, вдалеке от царских дворцов. Его окружали обширные сады, которые вели к реке Большой Невке, так что это было идеальное место для того, чтобы размещать там пациентов, которых только что привили и которые поэтому недолгое время были заразными. После того как дом осмотрели Томас и Натаниэль, явившиеся с инспекционным визитом, закипела работа по его переоборудованию в больницу. Деятельностью больницы на месте поставили руководить доктора Шулениуса, который некогда ввел прививочную практику в Ливонии, западной провинции России. Его помощником назначили доктора Стренджа, одного из придворных советников.

Пока дом Вольфа оснащали чем полагается, Томас, вняв предложению Екатерины, пользовался ее гостеприимством, готовясь к двум прививкам. О соответствующих договоренностях сообщал в Лондон лорд Кэткарт, назначенный британским послом в России. Бывший солдат, прозванный Кэткартом-Нашлепкой из-за куска черной шелковой материи, который он носил на правой щеке, чтобы прикрыть шрам от пули, уже через несколько дней после занятия поста обнаружил, что перед ним встал дипломатический вопрос необычайной деликатности, сопряженный с необычайным же риском[184]. В депеше от 29 августа, отправленной виконту Уэймуту – члену британского правительства, отвечавшему за связи с северными европейскими странами, он довольно оптимистично писал о прибытии Димсдейлов[185]: «Императрица определенно будет привита, а вслед за нею и Великий Князь. Это секрет, ведомый всем, к тому же, по всей видимости, не порождающий особенных спекуляций»[186]. Но эти легкомысленные заверения новоназначенного дипломата оказались преждевременными: прививку постоянно откладывали, и вскоре утихли всякие предположения, что ее собираются сделать именно Екатерине. Она часто встречалась с Томасом, но это вполне могло объясняться обсуждениями предстоящей прививки Павла. Врача, по-прежнему надеявшегося привить «сорок–пятьдесят человек», прежде чем перейти к Екатерине, принимали, по донесениям Кэткарта, весьма радушно:

Устроено так, что доктор чувствует себя во дворце так же свободно и непринужденно, как он мог бы себя чувствовать в доме всякого аристократа в Англии. Это весьма достойный и почтенный человек, обладающий великим благоразумием; он почти не говорит по-французски, но понимает этот язык. Как я слышал, императрица немного понимает по-английски и не желает переводчика.

Сам Томас не придерживался столь же оптимистичного отношения к своим языковым познаниям. В письме другу Генри, искусному языковеду, некогда жившему в Будапеште, он выражал искреннее сожаление, что тот не может приехать к нему в Петербург в качестве переводчика. По приглашению великого князя Павла, «весьма привлекательного и воспитанного юного джентльмена, к тому же, насколько могу судить, живого, смышленого и весьма одаренного», они с Натаниэлем почти каждый день обедали или ужинали вместе с царственным подростком[187]. Томас был польщен, но сам этот опыт казался ему каким-то унизительным:

Он держится совершенно запросто и с большим добродушием, он по-французски пытает меня о различных предметах, однако ум мой настолько полон тревоги, что я так пока и не сумел сколько-нибудь заметным образом усовершенствоваться в языке, что вызывает у меня невыразимую досаду, ибо беседовать с подобными тяготами – занятие вовсе не приятное[188].

Трудности общения и рост тревоги насчет его петербургской миссии не помешали Томасу по достоинству оценить красоты города и его увеселения. «Блеск двора и великолепие здешних дворцов поистине изумительны», – с восторгом писал он Генри. В Зимнем дворце имелся собственный театр на 600 мест, «такой же огромный, как Ковент-Гарден», там ставили спектакли на французском и русском, а кроме того, устраивали концерты, в которых порой участвовали 190 исполнителей, игравших «самую превосходную музыку, какую мне доводилось слышать». Все это оплачивала императрица, каждый вечер посещавшая театр вместе с Павлом. В осеннем сезоне следовало ждать начала маскарадов с «танцами, игрой в карты, вином, засахаренными фруктами», тоже за счет императрицы. Врач посетил и великолепный бал. Он писал: «Полагаю, во всей Европе не найти столь же веселого двора».

Томас давно оставил в прошлом простоту жизни, свойственную его давним предкам-квакерам, но безудержное придворное веселье, сопровождавшееся вечными пирами, являло собой разительное отличие от его скромных хартфордских привычек, среди которых числился один-единственный порок, к тому же довольно невинный: время от времени доктор любил пропустить стаканчик солодового виски[189]. «Мы предаемся жизни, полной роскошеств, к тому же мне весьма недостает физического упражнения, так что я опасаюсь, как бы не пострадало мое здоровье, – беспокоился он. – Я не садился на лошадь с тех пор, как покинул Англию, за исключением двух верховых поездок с великим князем, да и то мы катались не слишком быстро и не слишком далеко». Кроме того, доктор опасался совершить какой-нибудь светский промах среди изощренных протоколов, существовавших при российском дворе. Он признавался Генри, что оказался не слишком подготовлен к такой жизни: «Я не раскаиваюсь в том, что согласился на это путешествие, однако уже несколько раз с изумлением обнаруживал, что едва не допустил громадную оплошность; такое вообще часто бывает здесь со мною, чему ты легко поверишь, зная меня как человека довольно беспечного, к тому ж я оказался посреди обстановки совершенно отличной от всего, к чему я привык в собственной своей жизни».

На самом деле Томасу не следовало беспокоиться. В письмах к Генри он ни разу не уточнял, в чем состояли его реальные светские промахи, да и потом, Екатерине важнее были его ум и честность, чем соблюдение каких-то правил этикета. Она всецело доверяла своему новому врачу и даже пригласила его в свои приватные покои в императорском дворце, подальше от давящей публичности. «Это человек остроумный, прямодушный, свободомыслящий, и я убежден был, что открытость его манеры завоюет ему известную свободу в общении с великой дамой», – писал Джон Томсон, шотландский купец, работавший в Петербурге и утверждавший, что был свидетелем ежедневных встреч между врачом и пациенткой[190]. Томас, скромный медик, привык к вежливым врачебным визитам в гостиные сельского Хартфордшира или Лондона, теперь же он обнаружил, что обсуждает предстоящую прививку с российской императрицей, сидя на ее же кровати, причем иногда рядом с ними располагался ее любовник.

«Он [Димсдейл] ежеутренне мог вполне вольно входить в ее опочивальню», – записал Томсон:

Они беседовали вдвоем час или два, в зависимости от того, сколько времени она могла уделить ему, и манера его ничуть не менялась оттого, что он сидит с нею тет-а-тет на покрывале кровати. Никто не мешал им, разве что граф Орлов, часто устраивавшийся рядом с ними на покрывале третьим. Она просила доктора говорить ей по-английски то, чего она не понимала по-французски, и эти его английские фразы она понимала вполне. У нее вошло в привычку обращаться с ним как со стариком и с задушевным другом, и она просила его удалиться, лишь когда ей пора было готовиться принимать других. …Она была очарована простотою обращения своего врача и совершенно решилась подвергнуться прививке.

Екатерина искусно умела пользоваться могучей силой публичного образа, однако наслаждалась и его противоположностью – игривой фамильярностью. Подобно тому, как она коллекционировала бесчисленные произведения искусства, чтобы повысить репутацию России как страны цивилизованной, она с удовольствием коллекционировала людей. Томас, специалист в своей области, человек прямой, пусть и немного неловкий, любезный, но не льстивый, радовал ее чрезвычайно. Доктор имел дело с научными законами, рациональностью, бесстрастным взвешиванием фактов и доказательств. Именно эти ценности Просвещения она надеялась внушить народу, развитию которого, как ей виделось, мешали суеверия. К тому же врач прибыл из Англии, культурой которой она восхищалась и политической дружбой с которой Россия так дорожила, стремясь всемерно укреплять ее. Торговый договор с Британией, продленный всего двумя годами ранее, стимулировал и без того процветающие торговые связи между двумя странами и увеличил численность энергичного сообщества британских купцов, дипломатов, врачей, садовников, учителей и даже цирковых артистов, живших и работавших в Петербурге[191].

Целый участок берега Невы, тесно уставленный великолепными купеческими домами, назывался Английской набережной, а русские аристократы-модники вовсю демонстрировали свою любовь к английским товарам, от тканей и посуды до экипажей, охотничьих собак и бертонского эля{21}[192]. Екатерина никогда не была в Англии, однако часто хвалилась своей англоманией, провозглашая, что среди англичан чувствует себя «как дома»[193]. Посол Кэткарт, очарованный императрицей уже после нескольких недель своего пребывания в Петербурге, писал Уэймуту: «Предшественникам моим, как явствует из их писем, Россия виделась находящейся под французским влиянием по склонностям своим, обычаям и образованию. Теперь же Россия под влиянием твердых, решительных и громко провозглашаемых мнений императрицы определенно стала английской, что еще более усилится под действием всех созданных ею учреждений».

При дворе Томаса называли «этим английским доктором», как он сообщал Генри: «Ко мне, без всякого сомнения, с величайшим почтением относятся все, в особенности же императрица, от коей я получил, как мне говорят, благодеяния более значительные, нежели когда-либо получал иностранец». Не устанавливая условий, на которых он согласен работать, врач (как он сам обнаружил) в глазах Екатерины невольно превратился из наемного мастера в «джентльмена, который наносит мне визит»[194]. Впрочем, предложение Екатерины являться к ней в любое время не вскружило ему голову, поспешно заверял он своего друга: «Я не злоупотреблял сими любезностями, нанося неподобающие визиты, однако порою посещал ее величество, когда этого, как я полагал, требовали мои обязанности».

Между врачом и пациенткой складывалась примечательная связь, основанная на взаимном уважении и взаимной приязни, но Екатерина упорно продолжала торопить его с прививкой. Хотя шаткие ранние годы ее правления миновали, само ее незаконное восхождение на престол по-прежнему требовало, чтобы она постоянно укрепляла свой авторитет правительницы, стремясь, чтобы народ больше доверял ей. Женщина, чьим символом считалась трудолюбивая пчела, вставала до рассвета и всегда была занята делом. И ей было чем заняться: внимания государыни требовали и ее Уложенная комиссия, и другие внутренние реформы в области здравоохранения, образования и сельского хозяйства, и ее программа поощрения развития культуры. Ученые и путешественники-исследователи разъезжались по всевозможным направлениям, чтобы нанести на карту отдаленные уголки Российской империи. Екатерина просила присылать ей новости об экспедициях, в ходе которых планировалось в будущем году наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца. «Она руководит всякой работой и вникает во все подробности, притом весь ее разговор вертится вокруг различных усовершенствований», – с восхищением сообщал Кэткарт.

Между тем за пределами основных российских земель возникали более серьезные проблемы. Ситуация в Польше накалялась: там начались восстания антироссийских патриотических сил, что побудило Екатерину направить в страну еще больше войск. Франция пыталась подкупить Турцию, чтобы та бросила вызов надменной России, и дерзкая вылазка казаков на оттоманскую территорию (они преследовали там польских бунтовщиков) подтолкнула Турцию к войне. В дипломатических депешах, отправлявшихся из Лондона в Петербург, сообщалось о том, что Британия с беспокойством смотрит на вновь возникшую в Европе нестабильность, ведь прошло всего пять лет после окончания опустошительной Семилетней войны.

Трудолюбие Екатерины всегда было легендарным, но теперь она словно бы испытывала пределы своих сил. Из-за прививки ей пришлось бы пожертвовать ценное время на восстановление. Груз этой ответственности начинал тяжело давить на плечи ее врача, оторванного от своих коллег-медиков, в ошеломляющем мире, ни обычаев, ни языка которого он не понимал. «Пока я выношу все довольно неплохо, однако множество разъедающих забот тревожит меня, отравляя все это величие, и я уже не в состоянии наслаждаться так, как наслаждались бы многие на моем месте, – признавался он в письме, адресованном Генри. – От всего сердца желал бы, чтобы ты был рядом».

Томас готовился к прививке высокопоставленной пациентке точно так же, как к прививке любым другим богатым пациентам. Он составил для императрицы медицинскую анкету. Хотя его собственный опыт показывал, что каждого здорового человека можно безопасно привить лишь с незначительной подготовкой или вовсе без нее, он был достаточно старомоден, чтобы изучать историю болезни пациентов, их конституцию и их текущее состояние, прежде чем приступать к процедуре. Императрица ожидала от него традиционного персонализированного ухода, к тому же именно такой подход вселял уверенность в него самого.

Врач зачитал Екатерине свои вопросы. Она записала их по-французски и дала развернутые ответы. Как явствовало из этих ответов, та самая женщина, которая войдет в историю как олицетворение неуемных сексуальных аппетитов, в основном вела воздержанный образ жизни (впрочем, вопрос касался лишь еды и питья), следила за своим здоровьем и склонна была проявлять физические симптомы слишком интенсивной работы. По словам императрицы, меню ее типичного дня состояло из кофе и зеленого чая на завтрак (иногда с сухим печеньем), а также супа и мясного блюда на обед (летом вместо мяса подавались овощи). Похоже на меню какого-нибудь современного ретрита, куда удаляются за просветлением любители йоги. Но Екатерина признавалась, что иногда ее самообладание дает сбой: «Случается, что я очень воздержанна, однако бывают времена, когда я ем все, что подвернется под руку», – поведала она. На ужин она употребляла что-нибудь легкое (обнаружив, что это помогает ей лучше спать), выпивая самое большее два бокала бургундского, сильно разбавленного водой. В промежутках между трапезами она ничего не ела и не пила, если не считать лимонного сока (в жару). «Полагаю, улучшение или ухудшение пищеварения нашего зависит от рациона, – писала императрица. – Не помню, чтобы у меня случался запор хотя бы три раза во всю жизнь мою»[195].

После того как в 15-летнем возрасте она перенесла плеврит и шестнадцать кровопусканий в течение месяца, ее годами заставляли пить ослиное молоко и минеральную воду, чтобы не случилось рецидива, сообщила она. У нее не было времени на модные диеты, и она заключила, что ее желудок успокоила верховая езда. Теперь она лишь изредка страдала коликами, которые списывала на употребление чрезмерного количества фруктов или на геморрой – бич обитателей тогдашнего Петербурга. Другие ее недомогания, сообщила Екатерина своему врачу, причинены ею же самой – из-за интенсивной работы, которую она проделала, составляя свой «Наказ», важнейший план судебной реформы. Граф Орлов мудро предупреждал ее, что слишком долгое сидение за рабочим столом, от которого у нее устают глаза, вредит ее здоровью. Теперь она признавалась: «Два года порою ощущала я невыносимые головные боли, кои я объясняю слишком усердной работой и тем, что я три года кряду поднималась между четырьмя и пятью часами утра. Однако с нынешнего лета сии головные боли покинули меня, ибо я стала подниматься позже, между шестью и семью часами»[196].

Ответы императрицы, показывающие строгую самодисциплину в сочетании с нечастым потаканием своим слабостям, позволяли кое-что понять в ее характере, однако в них не нашлось ничего, что обеспокоило бы ее врача. Отчет, который Томас истребовал у докторов великого князя Павла, взволновал его больше. Оба эскулапа, доктор Круз и мсье Фуссадье, отказались лично участвовать в прививке, заявив, что они ничего не знают об этом процессе и потому не могут высказать о нем мнение. Томас обратился к доктору Норту Вигору, шотландскому врачу, лечившего горничных Павла. Его имя и фамилию можно перевести как Северная Сила, однако, несмотря на надежды Томаса, что собрат-британец его поддержит, Вигор тоже отказался на том основании, что не хочет участвовать в таком важном деле.

В общем, все трусливо решили избегать ответственности, и Томас снова принял весь ее груз на себя. Мало того, в написанном Фуссадье отчете о здоровье Павла утверждалось, что мальчик, по сути, был предметом раздора между двумя лагерями – его врачами-европейцами, представителями западной школы с ее медикаментами, в частности рвотными и слабительными, применяемыми для «очистки» организма, и его престарелыми русскими няньками. По словам Фуссадье, няньки, следуя традиционным для тогдашней России методам воспитания детей, перекармливали маленького Павла, перегревали его, накрывая колыбель толстыми одеялами и вечно держа его в жарких комнатах, а кроме того, носили его так неправильно, что колени у него начали выворачиваться на внутреннюю боковую сторону ног. Покойная императрица Елизавета, некогда забравшая младенца у Екатерины, чтобы самолично воспитывать его как будущего наследника престола, пренебрегала рекомендациями врачей, советовавших простой стол, и позволяла, чтобы мальчику давали любую еду, какая ему нравится (не возражая, чтобы он запивал ее пивом). Неудивительно, что подросток страдал от несварения и запоров, пережил несколько лихорадок и воспалений желез, а также заражения паразитическими червями, один из которых был «длиною в полфута»[197].

Томас «испытал чрезвычайное разочарование», когда все эти врачи отказались ему помогать, к тому же его поразило «неразумное и необычайное» обращение со здоровьем великого князя. Его обеспокоенность лишь усилилась, когда он узнал, что некий уважаемый придворный заметил: он, придворный, желает ему всяческого успеха, однако «ни один человек, знающий Россию, не стал бы» прививать ни императрицу, ни ее сына. Томас решил, что будет разумно описать сложившееся положение и вместе с его рекомендациями подать императрице в виде доклада. Он писал: хотя Павел – человек «деликатной и нежной конституции», его собственные наблюдения, проведенные в ходе множества совместных трапез, показали царевича как подростка «превосходно сформировавшегося, активного и свободного от всякой врожденной немощи»; это живой мальчик с отличным аппетитом, причем, несмотря на худобу, он, судя по всему, удивительно силен и способен долгое время без устали заниматься физическими упражнениями.

В Англии наш врач, безусловно, счел бы этого подростка вполне подходящим кандидатом на прививку, но в России, оставшись без всякой медицинской поддержки, он все-таки беспокоился. Томас рассудил, что в России другой климат, менее благоприятный, и он может плохо повлиять на послепрививочное восстановление пациента. Он предложил на пробу сделать прививку нескольким мальчикам «не столь высокого положения», но того же возраста и той же конституции, что и Павел. Это дало бы врачу возможность убедиться, что его методы так же действенны против оспы в Санкт-Петербурге, как и в деревнях Хартфордшира.

Екатерина согласилась исполнить его просьбу. Для опыта отобрали двух 14-летних кадетов по фамилии Басов и Свитен. Полагали, что ни тот ни другой не переболели оспой, хотя Томас с удивлением обнаружил, что природа и симптомы этой болезни очень мало известны в России. Казалось, здесь вообще мало кто может с уверенностью сказать, перенес ли он оспу в детстве, а государственные органы не собирали сведений о причинах смерти. Чтобы Томас по-прежнему мог свободно оставаться при дворе, не рискуя передать кому-то инфекцию, Панин предложил устроить так: пусть Натаниэль привьет мальчиков в доме Вольфа. Так и поступили. Сын дважды в день посылал отцу отчеты, которые затем переводили для императрицы.

Новости, приходившие с другого берега Невы, с самого начала выглядели неутешительно. Даже процесс получения зараженного материала для прививки показал, как яростно русские семьи цепляются за опасные домашние средства. Натаниэль взял гной у местного ребенка, болевшего оспой особенно тяжело. Казалось, теперь он вполне благополучно выздоравливал, но родители-бедняки держали его в тесной и слишком жаркой комнате. Несмотря на призывы молодого медика открыть окно, родители мальчика настаивали, что «пациенту никогда не может быть слишком жарко» (сообщал Натаниэль), и через несколько дней ребенок умер.

Прививка двух кадетов дала Томасу еще одну причину для беспокойства. На второй день после процедуры у Басова начались сильная рвота и жар. Мальчик признался, что он вопреки распоряжениям врача набил живот сушеными фруктами. «Известия, которые мой сын мне посылал, были верны, и я мог положиться на его суждения; но то было худо, что лихорадка продолжалась», – писал врач[198]. Два юных кадета отважно приняли свою прививку, однако, как выяснилось, на самом деле они были в ужасе, так как «считали себя жертвами, обреченными на опасный для них опыт».

К шестому дню вести о кадетах поступали по-прежнему безрадостные, и Томас решил все-таки отправиться в дом Вольфа, чтобы заняться пациентами лично. Перед тем как он туда поехал, его вызвала к себе императрица. «Ваша печаль мне не нравится, – проговорила Екатерина. – Скажите мне, в чем дело?» Врач объяснил, чем он обеспокоен, но после более подробных расспросов признал: он уверен, что жар у Басова начался слишком рано, такое в прививочном деле бывает редко, а значит, вряд ли его жар связан с самой прививкой. «Так перестаньте же бояться, – сказала императрица, – я уверена вполне, что с помощию Божией он преодолеет болезнь и все кончится благополучно»[199]. Ее собственная вера в эту процедуру и в своего английского врача оставалась непоколебимой, но она сознавала, как дурной исход опыта может сказаться на ее миссии по пропаганде прививки среди населения, относящегося к этой практике скептически: «Я должна сознаться, что это действительно несчастие, если что-нибудь случится, хотя и от другой причины; нельзя будет убедить народ, что беда произошла не от оспы; это усилит их предрассудки в самом начале дела и затруднит мое предположение ввести оспопрививание в моей империи»[200].

Применительно к прививке сила примера работала двояким образом: успешная прививка императрицы резко повысила бы доверие народа к процедуре, но даже видимость неуспеха, пусть и совершенно нерепрезентативного с точки зрения статистики, могла в одночасье сокрушить его. Екатерина видела риски, но призывала к оптимизму. «Впрочем, развеселитесь, – призывала она Томаса. – Мы не можем поступать иначе как прямодушно и справедливо. Я очень довольна вашими поступками, и вы можете рассчитывать на мое покровительство и на мою поддержку, и что бы ни случилось с этим молодым человеком, это не изменит моей решимости»[201]. Если Димсдейл решит, что состояние здоровья позволяет императрице подвергнуться прививке, их план должен исполняться дальше – как намечено: «Вы произведете надо мной вашу операцию, и мой пример послужит к восстановлению репутации оной практики». Другие с настороженностью или опаской смотрели на перспективу прививки, но императрица находилась в состоянии приятного возбуждения: «Я даже жажду наступления сего счастливого дня»[202].

Екатерина советовала Томасу подождать до вечера с переездом в оспенную больницу – за это время от Натаниэля должен был прийти свежий отчет о здоровье кадетов. К величайшему облегчению Томаса, этот отчет принес более радостные вести, чем предыдущий: жар у Басова спал, и оба мальчика, судя по всему, теперь находились вне опасности. У Басова образовались всего две-три пустулы, тогда как у Свитена – вообще ни одной (по-видимому, он все-таки когда-то переболел оспой прежде). Еще несколько теплых дней, какие случаются в конце петербургского сентября, Томас мог оставаться при дворе, посещая императрицу ежедневно (порой даже дважды в день), чтобы проводить последние проверки ее здоровья перед прививкой. Заодно он имел возможность поучаствовать в торжествах по случаю 14-летия великого князя. Завеса секретности никуда не делась: внимание общества по-прежнему было сосредоточено на Павле, своего рода отвлекающей мишени, маскировавшей планы Екатерины, касающиеся ее собственной прививки. Об этих планах ничего не говорилось в официальном придворном календаре.

Наконец, когда была тайно назначена дата процедуры (на один из октябрьских дней), Томас пересек Неву, чтобы присоединиться к Натаниэлю и докторам Шулениусу и Стренджу, ожидавшим его в доме Вольфа. Два испытуемых кадета успешно восстановились после прививки, и для новых опытов отобрали еще четверых, а также 15-летнюю девочку-служанку Элеонору, которая, впрочем, тоже толком не знала, болела ли она когда-нибудь оспой.

Лишь теперь, вдали от столичного блеска, Томас по-настоящему столкнулся с тем воздействием, которое оказывало на русский народ это страшное заболевание. Посещая одну из ближайших деревень в поисках недавно переболевших оспой, чтобы получить материал для прививки, он с изумлением узнал, скольких ее жителей забрал недуг: из 37 заразившихся выжили только 2 человека. Невозможно было сколько-нибудь определенно оценить оспенную смертность в более широких масштабах, но отчеты местных властей и его собственные наблюдения показывали, что болезнь здесь была «необычайно летальна» и убивала гораздо более значительную долю больных, чем в Британии. Он писал: «Я не могу подтвердить сие допущение фактическими доказательствами, однако из некоторых моих разговоров со сведущими людьми, коим можно доверять, явствует, что среди тех, кто заразился оспою естественным путем, умирает половина, притом это касается как бедных, так и богатых»[203]. Проведя экстраполяцию показателей, он заключил, что из-за оспы Россия ежегодно теряет «два миллиона душ» из своего приблизительно 28-миллионного населения. Позже ему пришлось признать, что эта оценка, вероятно, оказалась завышенной, но она все равно показывает чудовищность воздействия оспы, непосредственным свидетелем которого он стал[204].

Он указывал, что болезни, затрагивающие стариков, «не приносят вреда государству», однако оспа сеяла опустошение и среди молодых и активных жителей страны. Трагическая потеря жизней этих людей оборачивалась, помимо всего прочего, еще и экономической катастрофой. Численность населения России (основы ее благосостояния) сокращалась; «разочарования и утраты, вызванные этим, разумеется, нельзя ни подсчитать, ни вообразить»[205]. Лишь прививка могла сохранить жизни людей для государства.

Поиски зараженного материала для второго цикла испытательных прививок завели Томаса, Натаниэля и четырех из пяти их новых пациентов на окраины Петербурга, где работал один немецкий хирург, которому двор поручил лечение бедных семей, заразившихся оспой. Вечером 26 сентября, в пятницу, врачей препроводили в тесное темное строение. Они тут же заметили, что все, кто собрался внутри, глядят на них «с каким-то ужасом». Ребенок, страдавший, судя по всему, не слишком острой формой заболевания, лежал на кровати, жадно хватая ртом воздух: в комнате, щедро освещенной свечами, было очень жарко. Когда Томас приблизился к мальчику, чтобы взять у него гной, мать ребенка простерлась у ног врача, прижалась лбом к полу, закрыла голову руками и стала жалобно молить о пощаде. Хирург объяснил: русские верят, что, хоть прививка и может спасти жизнь прививаемого, «она вызывает неминуемую смерть того, у кого взята материя»[206]. Рыдающая мать отчаянно пыталась спасти свое дитя.

Пораженный мыслью, что его сочли убийцей, Томас постарался успокоить женщину, объяснив ей через своего переводчика, что он никогда не лишил бы жизни невинного ребенка. Он пообещал, что его действия ни в коей мере не будут опасными, но если она ему не верит, то он «тотчас же удалится, избавив ее от всех сих опасений». После долгого разговора со своим мужем мать ребенка все-таки, казалось, дала себя уговорить, и Томас на месте привил ожидавших кадетов и горничную, взяв гной и для того, чтобы ввести его кадету, который оставался в доме Вольфа. Он видел, что женщина, похоже, по-прежнему пребывает в большом расстройстве чувств. Все больше беспокоясь за ее ребенка, врач настойчиво просил семью открыть окно, чтобы дать ему свежего воздуха. Наконец он все-таки сумел убедить их, но лишь с помощью подкупа (он дал им рублевую монету).

Томас быстро оставил всякие надежды на то, что в данном случае возобладали его рациональные доводы. Позже он расспросил немецкого хирурга и узнал, что отчаявшаяся мать согласилась разрешить лекарям взять из тела своего сына материал для прививки лишь потому, что ее муж настаивал: надо подчиняться повелениям императрицы. Муж якобы сказал ей: «Если бы ее величество приказала, чтобы нашему сыну отрубили голову или ноги, что было бы хуже смерти, надобно было бы покориться»{22}[207]. Эта история вызвала у Димсдейла настоящую тревогу. Страх перед прививкой очень глубоко укоренился в сознании россиян. Врач понимал, что эти предубеждения лишь укрепятся, если ребенок-донор не выздоровеет. Это разрушит всякую надежду на осуществление плана императрицы по введению прививочной практики по всей империи. Вскоре он отправил Натаниэля назад – проверить, как дела у донора. Молодой медик обнаружил, что мальчик крепко заснул и что ему, кажется, лучше. Но окно в его комнате было накрепко затворено – как раньше. К огромной досаде Томаса, семейство пренебрегло и еще одним советом хирурга, отведя мальчика в баню, что плохо сказалось на его состоянии. Томас прописал свежий воздух и прием перуанской коры (широко использовавшегося тогда средства, содержащего хинин). Удача вновь оказалась на стороне миссии Екатерины: ребенок выздоровел.

Теперь врач смог вновь обратить внимание на пять своих новопривитых пациентов. Но он тут же – в который раз – увидел, что дело идет не так, как ожидалось. Место, где его ланцет протыкал кожу прививаемых, через несколько дней, как правило, было окружено множеством мелких пустул (свидетельство того, что иммунная система организма борется с незнакомым вирусом), однако у каждого из нынешних пациентов на этом месте вскочил лишь один крупный волдырь, наполненный гноем. Через неделю после прививки, когда обычно появлялись оспины и начинался жар, никто из испытуемых не показывал никаких симптомов или признаков недомогания. Озадаченный Томас ужаснулся при мысли о том, что он не способен понять результаты собственных опытов. Он все больше опасался и за себя, и за своих царственных пациентов. «Ты не без оснований решишь, что сия череда неудач весьма огорчила меня, – писал он своему другу Генри. – Коротко говоря, мне было неведомо, как поступать, и я желал бы обратиться за советом к приятелю, однако предо мною был лишь Нат, который, впрочем, вполне отвечает моим ожиданиям и приносит мне огромную пользу». Да, Натаниэль очень помогал ему (благодаря тому, что прошел подготовку у отца и потом стал отдельно обучаться медицине), но Томас жаждал поддержки специалиста более опытного, чем 20-летний студент университета. Он признавался, что «чувствовал все значение неудачи», но понимал, что надо «употребить все усилия, чтобы узнать, отчего она произошла, и дать себе отчет в причинах»[208].

Пока Томас пытался осмыслить свои эксперименты, депеши Кэткарта, направляемые в Лондон, отражали растущее напряжение. 7 октября он сообщал: «Д-р Димсдейл у себя в больнице. Оказалось почти невозможным набрать достаточное количество материала для заражения. Те, кто был привит, имеют так мало оспенных высыпаний, что было сочтено нецелесообразным отбирать у них вещество для прививки других, во всяком случае лиц значительных. Из-за этого процедура надолго откладывается».

Планируемая прививка была делом далеко не только медицинским – она имела острейшее дипломатическое значение, ведь жизнь главы государства находилась в руках иностранного врача. Британия поддерживала с Россией тесные взаимоотношения в торговых делах, однако так и не заключила формальный альянс с молодой империей Екатерины – империей, могущество которой неуклонно росло. Панин надеялся, что британцы войдут в «Северный аккорд» – союз держав Северной Европы, призванный защищать интересы России на Балтийском море и подавлять влияние Франции и Австрии. Но Британия, которая всегда рада была перехитрить французов, воспротивилась этой идее, опасаясь, что Россия втянет ее в свои конфликты, разгоревшиеся на территории Польши и Оттоманской империи. Теперь же, к нарастающей озабоченности Лондона, императрица вознамерилась сознательно рискнуть своей жизнью, как раз когда война с Турцией казалась неизбежной.

Кэткарт, завороженный Екатериной, предложил своему лондонскому руководству: он мог бы передать императрице озабоченность короля Георга III по поводу ее сына и ее самой (хотя об ее собственной прививке по-прежнему «здесь нет и речи», а следовательно, официально об этом по-прежнему не было известно в Лондоне). Димсдейл лишь упрочил связи между двумя странами и мог бы даже стать хорошим источником внутренней информации о жизни российского двора. Дипломат писал Уэймуту: «Никто прежде не давал и не получал большей удовлетворенности, чем д-р Димсдейл в его общении с Императрицей и Великим Князем, а также с м-ром Паниным, а поскольку он проводит с ними много времени, по его возвращении для вашей светлости будет весьма полезно переговорить с ним».

Томас обладал уникальным доступом к своей пациентке, что погружало его в хитросплетения политики: Британия пыталась разобраться в том, какой стала Екатерина через шесть лет после переворота, принесшего ей корону. Кэткарт, которого направили в Россию с поручением изучить возможности подписания договора об альянсе, был убежден, что императрица весьма крепко держит в своих руках бразды правления. Он писал: «Императрица источает неописуемое внешнее достоинство, превыше всего – именно достоинство; при этом она жизнерадостна, спокойна, внимательна, с благосклонностью относится ко всем. …Смею уверить вашу светлость, что все здесь обещает величайшую незыблемость».

Посла, ветерана Войны за австрийское наследство и сражения при Каллодене, было не так-то просто взволновать. Томас официально заверил его, что оба пациента пребывают в совершенно подходящем состоянии для того, чтобы немедленно привить их. Однако в конце своей депеши дипломат признавался, что это ожидание несколько тревожит его: «Я желал бы, чтобы прививка поскорее совершилась».

Он был не одинок в своих чувствах. В ответном послании, которое он получил из Лондона, недвусмысленно указывалось, что ситуацией озабочен и сам Георг III. Уэймут писал: «Король, следуя соображениям человечности, всегда был другом прививочной практики, и Его Величество испытывает огромное удовольствие, обнаружив, что сию практику намерены ввести во владениях Императрицы Российской». Король вполне искренне поддерживал прививочное дело: два старших сына Георга и королевы Шарлотты, принц Георг и принц Фридрих, к тому времени уже были привиты, а их младшему брату и сестре, Уильяму и Шарлотте, эта процедура предстояла в декабре. Но тайная прививка царствующего монарха – событие совсем иного рода. «Хотя под руководством столь искусного и опытного врача, каковым является д-р Димсдейл, едва ли можно ожидать каких-либо опасных последствий, Король невольно ощущает великую тревогу, получая сведения о том, что Ее Императорское Величество намерены лично подвергнуться таковой операции, – писал Уэймут послу Кэткарту. – Посему вашей светлости надлежит проявлять особенное внимание к развитию недуга, когда бы ни была произведена операция. Я желал бы, чтобы ваша светлость направляли мне регулярные отчеты на сей счет, с тем чтобы я представлял их к сведению Его Величества». Под всем этим дипломатическим лоском сквозила настоящая тревога, охватившая британский двор.

Между тем Томас, по-прежнему находившийся в доме Вольфа, пытался обуздать нарастающий трепет. По его просьбе здание больницы и всю относящуюся к ней территорию теперь охранял отряд гвардейцев, чтобы гарантировать соблюдение секретности и предотвратить проникновение инфекции в столичные районы, расположенные рядом. Пока солдаты вышагивали за воротами, врач пересматривал копии ежедневных отчетов, которые он посылал Черкасову для передачи императрице. Он призвал на помощь силу своего разума и суждения и составил для Екатерины всеобъемлющий доклад обо всех опытах, которые проделал в эти дни. Он отмечал, что все было проведено согласно его собственным указаниям, осенняя погода благоприятствовала испытаниям, и ничто не предвещало того, что в дальнейшем что-то может пойти не так – причин для этого вроде бы не наблюдалось.

Поскольку он был убежден «бесчисленными фактами и долголетним опытом», что прививка всегда порождает оспу у всех, кто никогда не болел ею прежде, Томас мог прийти лишь к одному выводу: все его пациенты уже когда-то переболели оспой, хоть и не знали об этом сами, а значит, эксперимент, в который их вовлекли, попросту бесполезен. Чтобы подтвердить свою гипотезу, он предложил привить всех пятерых снова – на сей раз с помощью старого метода, который по-прежнему применялся доктором Шулениусом: корпию смачивали зараженным гноем и вводили в длинный разрез, после чего забинтовывали его. Сама эта идея показывала, что в нем нарастает паника: год назад он отверг старую методику на страницах своего собственного трактата. Кроме того, он сообщил императрице, что всех этих пациентов затем намеренно сведут с теми, кто страдает острейшей формой натуральной оспы. Если все пациенты останутся здоровы, это докажет его гипотезу о том, что у них уже имелся иммунитет, так как все они еще до этого переболели оспой.

Екатерина одобрила его предложение, и четырех кадетов и Элеонору привили во второй раз. Однако в этот момент ее внимания потребовали важнейшие события, которые начали развиваться вдали от замкнутого мирка больницы-изолятора: Турция объявила войну России. Чтобы вплотную заняться этим кризисом, ей следовало избавиться от всех отвлекающих факторов. Она уже твердо решила, что привьется; теперь же отправила Томасу распоряжения, согласно которым процедуру надлежало провести без всяких дальнейших отлагательств. «Я едва мог поверить своим глазам, – писал он, – ибо мне казалось в высшей степени немыслимым, чтобы ее решимость ничуть не ослабела даже сейчас»[209]. Ему оставалось лишь повиноваться велению российской правительницы.

Прививку императрицы назначили на 12 октября. За восемь дней до запланированной даты она перешла на особую подготовительную диету, следуя подробным инструкциям Томаса. На ланч (если прибегнуть к английскому названию трапезы между завтраком и поздним обедом) ей разрешалась курица или телятина, однако не жареная, а вареная; для вкуса позволялось добавлять соль, но не специи. На обед он рекомендовал кровяную колбасу, суп, овощи, тарталетки с фруктовой начинкой, но никакого сливочного масла или яиц – и никакой репы, которая, как он полагал, тоже способна привести к перегреву организма[210]. Между тем Димсдейл отобрал и привил трех детей «хорошей конституции», чтобы гарантировать запас материала ко времени императорской прививки. Всех юных пациентов доктор лично доставил в дом Вольфа в сопровождении полицейских, несмотря на опасения родителей этих детей, считавших, что предоставление гноя для прививки убьет их. Одним из троих был шестилетний Александр Данилович Марков, старший сын офицера невысокого чина, уже обучавшийся в кадетском корпусе. Характер у мальчика был под стать его месту в истории: сама Екатерина отмечала, что это был ребенок живой, бойкий, вечно задававший вопросы и «маленький, точно букашка»[211].

Томасу больше ничего не оставалось делать в плане подготовки. Он написал своему другу Генри, благодаря за помощь, оказанную его сыну Джозефу, и обещая расплатиться с ним. Правда, потом он добавил несколько строчек, которые наверняка встревожили адресата: «Надеюсь оказаться рядом с тобой и поблагодарить тебя лично… однако, случись что, пусть это письмо служит признанием моего долга».

Императрица тоже сознавала, какой риск грозит ее врачу, если прививка пойдет не так. Ее смерть, особенно от рук иноземца, мгновенно породила бы всевозможные теории заговора и, несомненно, спровоцировала бы – в отместку – нападения на двух заезжих английских медиков и, возможно, даже на их родину. Помимо того, что Россию захлестнула бы опасная борьба за власть, если бы в стране произошла вторая безвременная кончина монарха менее чем за десяток лет, Томаса и Натаниэля ни за что не выпустили бы из Царского Села живыми, едва новость о смерти государыни от прививки просочилась бы за пределы ее ближайшего окружения. Несмотря на убежденность в том, что все пройдет благополучно, Екатерина продумала планы на случай, если исход окажется иным. По ее приказу в Финском заливе дежурила яхта, готовая отправить Димсдейлов домой, в безопасную Англию[212]. Если бы государыня не пережила процедуру, то запряженный экипаж, ожидающий возле дворца, домчал бы врачей до судна, прежде чем известие о кончине императрицы распространилось бы.

Кэткарт тоже размышлял о катастрофических последствиях, которые могли наступить, если императрица или великий князь не пережили бы прививку. Он уведомлял лондонских министров о развитии событий – в частности, передал им квалифицированное мнение Томаса о том, что операции пройдут успешно, и добавил, что «это было бы весьма удачно, ибо потеря того или другого лица погрузит сию империю в пучину смятения, из коей будет претрудно выбраться»[213].

11 октября, в субботу, Екатерина согласно особому подготовительному расписанию приняла пять гран ртутного порошка, прописанного Томасом. Содержащиеся в нем каломель, измельченные крабьи клешни и сурьма прочистили ее организм. Она была готова подвергнуться прививке.

Как и было условлено, вечером следующего дня в девять часов к дому Вольфа подкатил почтовый дилижанс. Ни пациенты больницы, ни работавшие в ней доктора (за исключением наших двух англичан) не знали о плане. Димсдейлы подыграли конспираторам, ничем не показав, будто знают причину срочного вызова. Александр (тот ребенок, которого выбрали в качестве донора зараженного материала для Екатерины) уже спал. Его завернули в меха, Натаниэль снес его вниз, два врача и мальчик спешно погрузились в карету и двинулись в ночную тьму. После того как они перебрались на другой берег Невы, их подвезли прямо к задним воротам Зимнего дворца, которые Томасу показали, когда он уезжал в дом Вольфа.

«Мы вошли во дворец потаенным входом, где барон Черкасов нас встретил и провел к императрице», – писал доктор[214]. Екатерина в полном одиночестве ожидала их в небольшой комнате. Томас извлек свой серебряный футляр с хирургическими инструментами и вытащил один из трех ланцетов, плотно размещенных внутри. Он развернул лезвие, положенным образом высвобождая его из перламутровой ручки-оболочки. Мальчика незачем было будить. Врач слегка погрузил острие ланцета в один из гнойников, образовавшихся у него на теле. Затем он проткнул поверхность кожи в верхней части обеих рук Екатерины, ближе к плечам. Получились маленькие, едва заметные ранки, к которым он прикоснулся увлажненным ланцетом. Операция, планировавшаяся в течение многих недель, была произведена за какие-то секунды. Императрица Всероссийская получила прививку оспы.

Томас и Натаниэль подхватили маленького Александра и поспешили вон из дворца. Натаниэль отвез мальчика обратно в дом Вольфа, где объяснил встревоженным коллегам, что отец ездил прививать ребенка одного знатного дворянина и взял зараженный материал у мальчика. Томас же остался в предоставленных им с сыном апартаментах на Миллионной. Он провел беспокойную ночь, мысленно перебирая события прошедшего вечера. Саму процедуру наконец выполнили, однако теперь, когда в тело Екатерины попал смертоносный вирус, начиналось самое опасное время.

Екатерина II перед зеркалом. Портрет кисти Вигилиуса Эриксена, 1762 г.

6. Прививки

Лихорадочный жар, общее беспокойство, пульс существенно убыстрен.

Томас Димсдейл[215]

Утром 13 октября богато изукрашенная карета, запряженная восемью лошадьми, с тремя форейторами, выехала из ворот Зимнего дворца. Шторки на окнах экипажа были опущены. Внутри, скрытые от посторонних взглядов, сидели Томас Димсдейл и барон Черкасов, игравший роль его переводчика. Они выбрались из Петербурга и отправились в царскосельское имение правящей семьи, располагавшееся в 15 милях к югу от столицы.

За несколько часов до этого императрица отправилась в точно такой же путь, проведя беспокойную ночь, в течение которой по ее телу то и дело прокатывались волны боли, словно у нее начиналась простуда. Прививка начинала действовать, и пульс у Екатерины бешено участился. Она заранее велела своему врачу последовать за ней в ее загородный дворец, оставив Натаниэля в доме Вольфа. Ее сын Павел также еще не выехал в Царское Село: он начинал диетические приготовления к собственной прививке, для которой она надеялась предоставить зараженный материал из своего тела. Такой план стал порождением не пылких материнских чувств, а тонкой стратегии: императрица намеревалась побороть предрассудок, согласно которому прививочный процесс якобы вызывает смерть донора. Придворным сообщили, что государыня отправилась с кратким инспекционным визитом на одну из строек, – вполне правдоподобное объяснение, если учесть ее манию вечной перестройки и усовершенствования. Граф Орлов, ее фаворит и главный помощник-«силовик», как раз в это время был в отъезде (на охоте); никто не думал, что она решится подвергнуться прививке, когда его не будет рядом. До поры до времени истинная природа ее поездки оставалась совершеннейшей тайной почти для всех.

Царское Село, одно из тех загородных дворцов, куда в том же году несколько раньше Екатерина и Павел бежали от эпидемии оспы, разразившейся в Петербурге, поразило английского гостя, едва его экипаж въехал в ворота. Барочный дворец, построенный в годы правления Елизаветы и почти тотчас же переделанный итальянским архитектором Франческо Бартоломео Растрелли, являл собой какой-то узорчатый сказочный торт, выдержанный в бледно-лазурных и белоснежно-белых тонах. Его фасад 325-метровой длины, увенчанный сверкающими луковицами куполов, блестел позолоченной наружной штукатуркой и позолоченными же скульптурами. Томас, ошеломленный размахом этого «необычайно величественного» здания, был устроен в «государственных апартаментах» (их здесь было сорок, но все прочие, согласно тайным распоряжениям Екатерины, оставались пустыми, лишь кое-где появлялись слуги).

Не прошло и суток после прививки, а императрица уже чувствовала эффект воздействия двух крошечных капелек зараженного материала. «Похоже, она пребывает в подавленном настроении», – отмечал Томас[216]. Следуя инструкциям своего врача, она ела простую пищу: так, в дневные часы первого дня после процедуры ее трапеза состояла из жидкого супа, вареной курицы и овощей. После обеда она поспала почти час и проснулась, чувствуя себя свежей. «Вечером она держалась весьма непринужденно и увеселенно [sic]», – записал Томас[217]. Обстоятельные наблюдения за состоянием пациентки помогали ему сдерживать приступы острой тревоги.

На другое утро, после «довольно сносной» ночи, у Екатерины начали проявляться признаки заражения. Она сообщила, что стала чувствовать боль на внутренней стороне верхней части рук, как бы напротив проколов от ланцета. Тем не менее она была настроена уже более жизнерадостно и поведала доктору о состоянии своего кишечника (впоследствии она делала это каждый день). «На мой вопрос ее величество отвечала мне, что 13-го имела стул дважды, точно так же, как для нее привычно было в состоянии здоровом», – писал Томас в своих личных медицинских заметках с их характерными признаками – неровными петлями букв, кляксами, вычеркиваниями. Для Панина, взволнованно ожидавшего новостей в Зимнем дворце, врач подготовил более краткую ежедневную сводку менее интимного характера. В тот день он написал графу: «Ее величество превосходно отдохнула и находится в отменном здравии и расположении духа».

Завернувшись в теплый плащ (на улице было ниже семи градусов Цельсия), императрица по два-три часа ходила, пользуясь преимуществами свежего воздуха, которые считались центральным элементом нового прививочного метода[218]. Эти долгие неспешные прогулки (после прививки ей предписывалось совершать их каждый день до появления первых оспенных пустул) вели ее сквозь сад голландского стиля, устроенный перед самым фасадом дворца, в парк, простиравшийся за садом, с уединенным павильоном-эрмитажем, гротом и озером, питаемым ближним ручьем.

С искусственного холма близ озера волнами спускались первые в мире «американские горки» (как их назовут позже) – заказанный Елизаветой и сооруженный по проекту Растрелли круглогодичный вариант ледяных гор, так любимых русскими. Эта конструкция змеилась вдоль крутого 300-метрового спуска и, пройдя над водой, доходила до островка. Вагончики поднимали на вершину склона при помощи лебедки на конной тяге. Когда императрицу в ее загородном дворце посещали гости, она больше всего любила скатиться по этим «летучим горам» на головокружительной скорости, ужасая спутников бесстрашным желанием испытать восторг от риска. Как-то раз колесо ее вагончика выскочило из бороздки своей дорожки, и Орлову, сидевшему сзади, пришлось напрячь все свои немалые силы, чтобы втащить повозку наверх, в безопасное место.

Оставшись в одиночестве посреди осеннего сада с последними опадающими листьями, терзаемая беспокойством императрица наконец отвлеклась от мыслей о рисках, связанных с прививкой, и стала мысленно планировать, как переустроить парк в неформальном английском стиле. «Я питаю глубокое презрение к прямым линиям и параллельным аллеям; я ненавижу фонтаны, мучающие воду, принуждая ее течь вопреки ее природе. …Иными словами, в моей плантомании{23} безраздельно правит англомания», – объясняла она в письме Вольтеру[219].

Вдохновленная гравюрами великолепных английских парков в имениях Стоу, Прайор-парк и Уилтон, с их озерами, плавными очертаниями и тщательно взращиваемыми «естественными» видами, она уже велела своим садовникам перестать подстригать царскосельские живые изгороди и кусты, позволив им не сохранять строгую форму. Теперь же прогулки дали ей время на размышления о фундаментальной перекройке своего сада – подобно тому, как она планировала амбициозные усовершенствования по всей империи. «Я никогда не сумела бы жить в таком месте, где я не могла бы сажать растения или строить, – писала она, – иначе даже самое прекрасное место на свете навевает на меня скуку. Я нахожусь здесь для этой именно цели – и я часто довожу садовников своих до безумия»[220].

Вечером второго дня после прививки Екатерина пожаловалась, что в ее покоях слишком жарко, хотя температура в них была не выше обычно поддерживавшихся там 17 градусов Цельсия. «Ее величество жаловалась, что голова у нее буквально идет кругом; по ее словам, это головокружение, какое бывает в подпитии», – отметил Томас. Он прописал ей бокал холодной воды и прогулку в холодной комнате. Двойное охлаждение принесло пациентке облегчение, и доктор положил пальцы на развернутое к нему запястье императрицы. «Пульс ее хорош, однако довольно редок и все же не так хорош, как обыкновенно. Накожная теплота весьма умеренная», – записал он.

После простого ужина (жидкая овсяная каша, суп, манная каша) пациентка отвлеклась от забот, погрузившись в труды Вольтера. Недавно писатель прислал ей целую пачку своих сочинений, и она распорядилась, чтобы, пока она будет приходить в себя после прививки, ей ежедневно читал их 25-летний граф Андрей Шувалов, сын елизаветинского вельможи, большой ценитель западной культуры. Императрица всю жизнь любила чтение вслух (благодаря своей обожаемой гувернантке Бабет Кардель) и теперь могла вволю поразмышлять над сатирической повестью «Кандид» с ее язвительной критикой оптимистического мышления и нападками на разложение и жестокость нравов. Высмеивая умиротворяющую философию Панглосса, наставника Кандида («Все к лучшему в этом лучшем из возможных миров»), повесть подводит читателя к прагматичному выводу: чтобы достичь счастья, «мы должны возделывать наш сад». Практичная императрица быстро осознала послание, содержащееся в тексте, и отправила Вольтеру кедровые орешки из своего любимого Царского Села, чтобы тот посадил их в собственном саду. При этом она игриво сравнивала себя с одной из героинь повести – баронессой Тундер-тен-Тронк, «полагавшей, что ее замок – прекраснейший из всех возможных замков»{24}[221].

В последующие дни Екатерина придерживалась своей простой диеты, справляясь с «тяжестью» в голове и теле при помощи прохладных напитков и прогулок по нетопленому Большому залу своего дворца. Императрица принадлежала к числу «тех, кто любит всячески двигаться и смертельно ненавидит пребывание в постели», так что ей вполне подходил рекомендуемый Томасом режим частых прогулок на свежем воздухе и обильных физических упражнений[222]. Врач ежедневно проведывал пациентку, задавая вопросы о симптомах и проверяя, регулярно ли у нее опорожняется кишечник (доктор считал: это признак того, что ее организм борется с вирусом). «Вид прививочных проколов – таков, каким ему и следует быть в сие время, и я убежден, что у ее величества появится оспа», – с облегчением отмечал он[223]. Казалось, после той катастрофы, которой обернулись кадетские испытательные прививки, все наконец-то пошло по плану. Он написал Панину, предлагая сделать прививку Павлу на следующей неделе, когда пустулы его матери будут готовы дать зараженный материал для этой процедуры. Когда Томасу не хватало его фрагментарных познаний во французском, медика выручал услужливый Черкасов. Круглолицый барон, вечно находившийся где-то поблизости (за исключением коротких промежутков, когда он лежал с приступом подагры), был «человеком достойным и хорошим», писал врач Генри Николсу, от всей души желая при этом, чтобы рядом оказался именно его друг-полиглот, который мог бы помимо услуг переводчика еще и оказывать ему моральную поддержку.

Екатерина, с глубоким скептицизмом относившаяся к способностям своих придворных лекарей и вообще современной медицины после травматических переживаний, связанных с лечением ее от разных недугов, предпочитала всегда, когда это возможно, опираться лишь на восстанавливающую силу природы. В зрелые годы она видела, как умирают некоторые из ее ближайших компаньонов, и гневно обрушивалась на «тупиц»-медиков, жалуясь, что «едва ли средь них отыщется доктор, сведущий хотя бы в том, как исцелить укус клопа». Она отмечала, что лишь ее пес, судя по всему, чувствует себя отлично, «а ведь его не лечат никакие доктора»[224]. Высмеивая врачей, полагающихся на древние теории и сомнительные снадобья, она стремилась управлять собственным здоровьем посредством рациона, отдыха, умеренных физических упражнений и сочетания свежего воздуха с паровыми ваннами. Она обращалась к традиционным методикам кровопускания и «очистки» организма при помощи рвотных и слабительных, лишь когда ее симптомы никак не проходили и мешали ей работать.

В лице Томаса, сторонника постоянного и пристального наблюдения за пациентом, но лишь легкого медицинского вмешательства, Екатерина обрела врача, которого она могла уважать и которому могла доверять. Когда вечером четвертого дня после прививки он прописал ей четыре грана своей знаменитой рвотно-слабительной смеси каломели, измельченных клешней краба и «рвотного винного камня», она попросила разрешения воспользоваться тем небольшим запасом лекарств, который он привез из Англии, вместо того чтобы принять ту версию смеси, которую приготовил ее личный фармацевт. «Позвольте мне принять ваш собственный порошок – я предпочитаю его всем прочим», – упрашивала императрица, тем самым найдя прямой путь к сердцу своего врача. «Не отзывается ли в этом нечто романтическое?» – посмеиваясь над собой, писал он Генри.

Ежедневные консультации с Томасом по поводу ее здоровья дали Екатерине возможность разработать план по введению прививочной практики по всей Российской империи. Она настаивала, чтобы доктор предоставлял ей всевозможные сведения, расспрашивала его о сравнительных рисках натуральной оспы и прививки, интересовалась его рекомендациями по поводу оптимального возраста для прививки и того, как лучше готовить пациента к этой процедуре. Она стремилась узнать, каковы его идеи о том, как провести массовую прививку и при этом не распространять инфекцию. Государыне понравились его ответы, и она велела врачу записать его доводы, а кроме того, подробно зафиксировать, как идет прививочный процесс и у нее, и у ее сына. Из этих бесед императрице особенно запомнился один статистический факт. По оценкам Томаса, за свою жизнь он привил около 6000 пациентов, а умер всего один из них – трехлетний ребенок (да и то, как полагал доктор, причиной смерти стала не прививка).

Любознательность императрицы не ограничивалась вопросами, касающимися медицины. Ее по-своему зачаровывало квакерство (пусть оно и носило у Томаса характер скорее культурный, нежели практически-религиозный), и она выпытывала у него тонкости вероучения, сведения о котором она прежде находила на страницах Вольтера или французской «Энциклопедии». У Екатерины имелась масса вопросов. Она интересовалась у своего врача, проповедует ли он когда-нибудь, ведь квакерство, отвергающее институт священства, позволяет делать это всякому добродетельному человеку как мужского, так и женского пола. Томас, которому всегда неловко было выступать на публике, сознался, что пока «не получил влекущего к этому влияния или вдохновения от Святого Духа». Но прагматичную императрицу в любом случае больше заинтересовало то, что у Друзей, оказывается, принято исключать из своих рядов всех, кто избегает платить таможенные пошлины или занимается торговлей контрабандным товаром. Честность – та религиозная черта, с которой она могла вести дела, заметила она ему. «Что же до вдохновленности духом, то я вовсе этого не понимаю, однако же мне весьма по нраву пришелся сей принцип, воспрещающий оборот товара, насчет коего есть подозрение, что он ввезен незаконно, и я бы желала, чтобы мои морские побережья были уставлены квакерами»[225].

Тихие послепрививочные дни быстро кончились. Когда Екатерина не вернулась в Петербург из своей «краткой инспекционной поездки на стройку», придворные вельможи, полагавшие, что ей давно уже пора возвратиться, выехали из города и отправились к ней в Царское Село. К немалому удивлению Томаса, несмотря на его частые встречи с императрицей и его приезд из дома Вольфа, сущего рассадника заразы, никто из новоприбывших не задавал ему никаких вопросов и, похоже, вообще не интересовался, почему он здесь. Еще примечательнее было то, что его августейшая пациентка, страдая от усиливавшихся побочных эффектов прививки, преспокойно развлекала своих гостей, как если бы ничего особенного не случилось. В середине каждого дня она покидала свои приватные покои и присоединялась к визитерам-аристократам до восьми вечера. Томас дивился: «В продолжение этого времени императрица изволила участвовать во всех увеселениях со своею обычною приветливостию, не показывая ни малейшего беспокойства по поводу того, что было с ней сделано. Она кушала по-прежнему с другими, оживляя весь двор особенным изяществом своей беседы, – качество, которым она отличается столько же, сколько своим достоинством и высоким саном»[226].

В часы, не занятые выполнением светских обязанностей, императрица размышляла над своим следующим ходом в неуклонно близящейся войне с Турцией; она ежедневно писала Панину новости о своем здоровье, попутно излагая мысли насчет международного кризиса. Томас настаивал, чтобы императрица избегала чрезмерно утомительных занятий, но она не обращала внимания на его просьбы. Похоже, она чувствовала себя даже более довольной и здоровой, чем обычно. В своих личных записках он отмечал: «Она сообщила мне, что по ночам ее руки, не исключая и кистей, ощущают жар, так что ей приятнее выпрастывать их из постели, однако в целокупности она чрезвычайно бодра и чувствует себя отменно, так что ее величество даже осведомилась у меня, не чрезмерно ли при ее положении ощущаемое ею веселье сердечное»[227].

В эти первые послепрививочные дни Екатерина с удовольствием предавалась светской жизни, никому не открывая, что она подверглась прививке. Впрочем, она попросила своего врача предупредить ее, как только подойдет опасный заразный период ее восстановления: «Хоть я и желала бы сохранить в тайне прививку мою, я вовсе не намерена и далее скрывать ее, едва настанет миг, когда она может стать опасною для других»[228]. У большинства пациентов лихорадка с сыпью, сигнализирующая о том, что привитый стал заразен для окружающих, начиналась на седьмой или восьмой день после прививки, но Томас не хотел ничего оставлять на волю случая. 17 октября, в пятницу, уже на пятый день после процедуры, он настоял, чтобы императрица оградила себя от всех, кто еще не переболел оспой. Так новость о монаршей прививке наконец объявили в Царском Селе. Кэткарта это объявление застало в петербургском посольстве, и он поспешил передать известие Уэймуту в Лондон – прибегнув к шифру, которым пользовались для кодирования самых деликатных дипломатических посланий. Он писал: «Полагаю, теперь я могу дерзнуть заверить вашу светлость, что Императрица была привита в ночь с минувшего воскресенья на минувший понедельник. Эту тайну здесь не знают».

Екатерина пребывала на критической стадии прививочного процесса, когда симптомы усугубляются, но пустулы, показывающие, что прививка должным образом «принялась», еще не появились. Медицинские заметки Томаса крайне подробно описывают ее переживания. В пятницу вечером она пожаловалась на боли в голове и онемение в кистях рук и плечах. Ела она мало, выпила лишь «две чаши зеленого чая без молока или сливок». Она испытывала сонливость. Томас обследовал места прививки с увеличительным стеклом и обнаружил довольно успокоительную вещь: вокруг ранок от проколов начали появляться маленькие прыщики – знак здоровой реакции организма.

На другой день вирус усилил атаку на организм императрицы. Она послала за Томасом графа Владимира Орлова, младшего брата ее любовника Григория. Когда врач прибыл, она пожаловалась на приступы дрожи и жара, а также на «неловкое чувство во всем теле», из-за чего ей пришлось улечься в постель. Она не могла уснуть и встала, но ничего не ела – и «испытывала, как и прежде, тяжесть в голове и головокружение, боль и онемение под мышками, боль в спине». В спокойном состоянии ее пульс обычно не превышал 40 ударов за полминуты, теперь же участился до 48 – не опасно, но неприятно.

Опираясь на долгий опыт утихомиривания собственной тревожности, Томас отсоветовал ей ложиться и снова рекомендовал выпить прохладной воды и прогуляться по нетопленому Большому залу. «Ее величество вняла сему совету и обнаружила, что он даровал ей большое облегчение; она даже вышла вечером в общую гостиную и немного поиграла там в карты», – писал он[229]. Екатерина знала, что в период ее восстановления такие выходы на публику чрезвычайно важны, поскольку они успокаивают посещающих ее аристократов. Уязвимость можно было победить лишь с помощью заметности.

Ее осторожность оказалась вполне оправданной. В тот же вечер она получила послание от Панина, предупреждавшего, что секрет ее прививки раскрыт и новости об этом распространились по Петербургу, причем жители столицы «непокойны» от тревоги за свою государыню. Теперь возник риск: если великого князя Павла также привезут в Царское Село для прививки (еще до того, как его мать достаточно оправится, чтобы показаться на публике), «беспокойство» в обществе по поводу этого мнимого вакуума власти может усилиться. Черкасов и Владимир Орлов пригласили Томаса на приватное совещание, чтобы обсудить новый план: привить Павла, взяв прививочный материал у одного из юных кадетов. Тогда наследник сможет остаться в Зимнем дворце, что успокоит волнение публики. Английский врач, несший полную ответственность за жизнь российской императрицы, сейчас мог лишь ждать, как повернутся события, – пока монарший прививочный процесс шел своим чередом. На него тяжким грузом давило предостережение Панина, сделанное еще в момент прибытия врача. Карета, поджидавшая у ворот и готовая в случае чего умчать англичанина из российских владений, теперь казалась до смешного недостаточной гарантией его безопасности.

В воскресенье, через неделю после прививки, Екатерина по обыкновению поднялась рано. Она снова прогулялась в прохладе, чтобы облегчить жар и чувство тяжести. Прививочные надрезы на ее руках теперь были полностью воспалены. Она отправилась в постель рано. В тот день она не употребляла ничего, кроме чая, жидкой овсяной каши и воды, в которой перед этим кипятили яблоки. На другое утро Томас прописал ей пол-унции глауберовой соли (известного слабительного), и неприятная пульсация в ее голове утихла, хотя ее спина и ступни весь день продолжали ныть. К тому же примерно в это время у нее началась менструация, что стало еще одной физической проблемой в придачу к симптомам оспы. Данное событие прилежно записал ее врач, так как ей нельзя было снова давать слабительное, пока кровотечение не прекратится[230].

Но вскоре Томас испытал огромное облегчение: у его пациентки к вечеру появились пустулы – вокруг надрезов, две на запястье и одна – на лице. Пульс у нее замедлился, жар почти прошел. Аппетита у Екатерины по-прежнему не было, но ее врач начал проникаться все большей уверенностью, что худшее позади.

Несмотря на беспокойную ночь, наутро императрица проснулась, не испытывая никакой боли впервые за девять дней после прививки. «Жар совершенно прошел, – записал Томас. – Она с отменным аппетитом съела вареной курятины и в целом провела день весьма хорошо»[231]. Пока все-таки не было полной гарантии, что Екатерина благополучно придет в себя, но она уже миновала самый опасный момент в развитии болезни. После недель, полных неудавшихся экспериментов, а также опасений, что он не сумеет раздобыть эффективный инокулят для могущественной и прославленной пациентки, Томас наконец ощутил, что гигантское бремя ответственности, лежавшее на его плечах, стало немного легче. Александр, бойкий «жучок», послуживший источником зараженного материала для императрицы, оказался идеальным донором.

Панин, главный устроитель прививки, терзался тревогами не меньше Томаса. Теперь же, получив от Екатерины письмо с добрыми вестями, он поспешил передать их непосредственно британскому послу, предупредив, что это известие должно оставаться «величайшею тайною», пока прививочный процесс великого князя также не завершится благополучно. Кэткарт разделял его чувство облегчения. Дипломат писал в Лондон: «С чрезвычайным моим удовольствием имею честь донести вашей светлости, что Императрица, страдавшая лишь самым малым недомоганием и после операции ни разу не принужденная затворяться в своих покоях, вчера явила весьма благоприятную оспенную сыпь, с весьма немногочисленным количеством высыпаний, притом их качество совершенно удовлетворило д-ра Димсдейла». Прививочное послание, которое Екатерина стремилась направить миру, уже действовало: оно изображало ее стойким символом государства, едва затронутым влиянием процедуры, притом ни на миг не упускавшим из рук бразды правления на всем протяжении прививочного процесса. Восстановление императрицы стало не только вопросом ее личного здоровья – это было дело государственное, имевшее международное значение.

Кэткарт умело играл свою посредническую роль. Он писал:

Я заверил его [Панина], что сие известие доставит Королю величайшее удовлетворение, ибо Его Величество с самого мига отбытия д-ра Димсдейла за границу ожидал разрешения сего дела и, как мне было известно, пребывал в большой тревоге, кою могло утишить лишь благополучное его завершение. …Будучи созидателем и устроителем всего предприятия, [Панин] особенно доволен успешностию дела, от коей зависело столь многое.

На другой день, после того как императрица провела ночь спокойно, Томас ощутил достаточную уверенность, чтобы отправиться обратно в Зимний дворец, где томился великий князь Павел, заболевший ветряной оспой – правда, в легкой форме. Хотя недомогание подростка не было таким уж серьезным, прививку пришлось отложить до его полного выздоровления. Это означало, что его уже нельзя было привить материалом матери – к тому времени ее пустулы уже спали бы. Димсдейл прописал Павлу две дозы не слишком мощного лекарства, оставив его «в превосходном расположении духа и жаждущим эксперимента». Томас заехал за Натаниэлем в дом Вольфа, и они вместе вернулись в Царское Село.

Хотя она не могла теперь снабдить инокулятом своего сына, Екатерина позаботилась о том, чтобы с помощью ее зараженного материала привили других: она была полна решимости доказать, что подобное донорство безопасно для донора. Кроме того, она сделала первые (пусть и небольшие) шаги в своей кампании введения прививочной практики по всей ее империи, лично убеждая некоторых бедных селян, живших близ ее величественного дворца, подвергнуться этой процедуре. В одном из примечаний к трактату о всеобщей прививке в Британии, который он позже написал, Томас вспомнил весьма характерные размышления самодержавной императрицы по поводу ее прививочной миссии и общего отношения к власти (она изложила их врачу, когда он в очередной раз посетил ее для осмотра):

Помню, как императрица сказала мне с живостию и свободою чувства, какими она весьма славилась: «Если бы я повелела беднякам сего места привиться, они бы повиновались и получили бы пользу, однако я люблю применять меры убеждения, а не полагаться лишь на силу своей власти»[232].

В данном случае «убеждение» подразумевало подкуп деньгами, хоть Екатерина и сознавала, что этой тактикой легко злоупотребить и что она быстро привела к своего рода «аукционной войне» потенциальных пациентов за повышение суммы такой взятки: «Я заранее обещала по рублю… всякому, кто согласится, и некоторые приняли таковую сумму, были привиты и благополучно пришли в себя; однако, как мне стало ведомо, теперь они уж говорят о повышении цены до двух рублей, на что я принуждена дать согласие, чтоб поощрить их к прививке, ибо я желаю, чтобы сию практику распространяли мягчайшими способами»[233]. Незадолго до этого вышел ее «Наказ», а ее Уложенная комиссия формально продолжала действовать, но этот случай ярко демонстрирует и мышление эпохи Просвещения, которое сознательно воспитывала в себе Екатерина, и то, как непросто ей было руководствоваться им в реальной жизни.

Восстановление императрицы успешно продолжалось. Помехой на этом пути стала лишь сильная боль в горле, когда оспенные волдыри появились и на ее миндалинах. Томас прописал ей полоскание черносмородинным желе. 27 октября, через две недели и один день после прививки, он наконец позволил себе поведать новости о пережитом в своем третьем письме, отправленном Генри в Лондон. В этих строках ясно читается облегчение по поводу благополучного исхода: «Оспа развивалась у нее самым желательным образом – с умеренным количеством пустул и полным их созреванием, которое, слава богу, теперь завершилось, так что я чувствую, что с груди моей свалился груз невыразимой заботы». Неоднократно подчеркивая, что адресат должен хранить тайну, врач изливал душу, рассказывая обо всех подробностях этой истории: о многочисленных встречах с Екатериной, о больных кадетах, о поездке в Зимний дворец в экипаже под покровом ночной тьмы. Он признавался другу: «Со мною совершилось здесь множество вещей, вселявших в меня тревогу и даровавших мне удовольствие в столь крайних степенях, что я нашел весьма трудным выдерживать характер как подобает. Однако в целом все прошло хорошо, счастие мое теперь будет, вероятно, постоянным, и я питаю надежду, что мучительная часть дела ныне позади».

Обеспокоенность Томаса здоровьем императрицы утихала, но он невольно возвращался к своим денежным заботам, которые отодвинул было в сторону из-за всех чрезвычайных обстоятельств. Он не был в Англии уже три месяца, что означало существенную нехватку дохода от медицинской практики, теперь же прививку великого князя отложили, а значит, ему необходимо было задержаться в России дольше, чем он рассчитывал. Неуверенность насчет собственного вознаграждения еще больше усилилась в нем, когда он получил известие от своего друга Яна Ингенхауза, голландского врача, которого он обучал, когда они вместе занимались приходскими прививками на родине Томаса, в Хартфорде. Врачи Георга III порекомендовали австрийскому двору воспользоваться услугами Ингенхауза, а не этого выскочки Дэниэла Саттона. В мае голландец прибыл в Вену. Он провел прививочные испытания на нескольких группах детей из бедных семей под общим надзором императрицы Марии Терезии и императора Иосифа II, ее сына и соправителя. Наконец, в сентябре он успешно привил двух младших сыновей Марии Терезии, Фердинанда и Максимилиана, и Терезу, дочь Иосифа. Австрийская императрица отметила это событие, устроив у себя в Шенбруннском дворце торжественный обед для шестидесяти пяти из тех первых детей, которые были там привиты. Она сама с помощью своих родственников прислуживала им за столом.

В Вене прививка стала считаться моднейшим делом, и Ингенхауз сообщил Томасу, что его назначили королевским врачом, определив ему огромное по тем временам жалованье (550 фунтов в год), притом с условием, что к его услугам станут прибегать лишь в экстренных случаях. Кроме того, австрийские власти пообещали выплаты для его будущей жены (если он когда-нибудь вступит в брак). Ему предоставили апартаменты при дворе и подарили ценное кольцо с бриллиантом, а также «великолепнейшую табакерку с портретом императора»[234]. Вскоре он привил и других членов императорской фамилии, в том числе дочь Марии Терезии эрцгерцогиню Марию Антуанетту, будущую королеву Франции. После печально знаменитого опустошения, которое оспа произвела при австрийском дворе в предыдущем году, прививки Габсбургов стали темой для светских бесед по всей Европе.

Австрийская императрица, как мы сегодня выразились бы, поставила высокую планку вознаграждения. «Как меня поощрят, я не ведаю, да я и не столь уж много думаю об этом, – не очень убедительно заверял Томас своего друга Генри, – хоть я и держусь мнения, что поощрение будет преблагородное». Не могло быть никаких сомнений, что у самодержицы всероссийской имелись огромные ресурсы, чтобы порадовать кого угодно, и что она распоряжалась ими со стратегическим расчетом. Ее послепрививочное восстановление шло своим чередом, заразный период кончился, и придворная жизнь в Царском Селе вернулась в обычную колею – теперь она снова состояла из непрерывных увеселений. «Это место наполнено всевозможными радостями, музыкой, игрою в карты и на биллиарде, а также и прочими развлечениями целый день напролет», – писал Томас. Избавившись от худших своих тревог, он даже распробовал кое-какие экзотические для себя деликатесы: «Все мы совершаем роскошные трапезы за одним огромным столом; среди прочих яств у нас всегда имеются здесь отличнейшие арбузы из города Астрахани, кои я очень полюбил, хотя поначалу их вкус не слишком мне нравился».

Постоянное светское общение со знатными гостями изматывало Екатерину во время восстановления, но ее желание «всякому даровать удовлетворение» вынуждало ее продолжать это без всяких жалоб, сообщал врач. Чем больше времени он проводил с императрицей, тем больше углублялось его восхищение ею: «Из всех мужчин и женщин, коих я когда-либо встречал, она лучше всех умеет угождать другим с видом совершенно искренним и безыскусным».

Ее симптомы сходили на нет, и теперь Екатерина каждый день выезжала в карете подышать свежим воздухом. Стало понятно, что ее полное восстановление непременно состоится, и она взялась за кампанию по оповещению о своей прививке – на собственных условиях. Вначале она написала московскому губернатору, графу Петру Салтыкову, превознося Томаса за то, что врач «многими счастливыми опытами доказал безошибочное свое знание в сем искусстве». Это стало подтверждением и ее таланта по части подбора персонала, выражаясь современным языком. Она заботливо подчеркнула, что свободно двигалась на протяжении всего постпрививочного периода, а кроме того, испытала лишь небольшой дискомфорт от этой процедуры. «Я сообщаю вам сие счастливое происшествие для того, чтоб вы оное неправильным иногда слухам противупоставлять могли», – писала она в конце, стремясь утвердить именно свой вариант этой истории, прежде чем ее тайна доберется до распространителей сплетен в древней столице[235].

Следующим лицом, узнавшим эту новость непосредственно от самой императрицы, стал ее регулярный адресат Этьен Фальконе, французский скульптор, которому перед этим заказали монументальную конную статую Петра Великого, прославленного предшественника Екатерины. Фальконе шутливо укорил свою покровительницу за то, что она бросает вызов Сорбонне, медицинский факультет которой так и не дал четких рекомендаций насчет запрета прививок, введенного парижским парламентом в 1763 г. Екатерина ясно дала понять, что благополучно пережила процедуру, и жизнерадостно заявила, что именно сопротивление парижского университета этой практике склонило ее к тому, чтобы обратиться к прививке. «Не вижу ничего непогрешимого в сем заведении Роберта Сорбона»{25}, – писала она, лукаво советуя профессорам Сорбонны безотлагательно привиться[236]. Она воспользовалась случаем кольнуть и консервативную медицинскую элиту Франции, одновременно и поддразнивая страну-конкурентку, и недвусмысленно относя прививку к числу признаков прогрессивной независимости мышления: «Они часто выступают в пользу сущих нелепостей, что, как мне представляется, должно бы еще давно лишить их всякой доверенности общества; в конце концов, род человеческий уж вышел из глупого первобытного состояния».

Письмо от Иоганны Бельке, проживавшей в Гамбурге и обладавшей хорошими связями в политических кругах конфидентки Екатерины, сообщало, что слухи о прививке российской императрицы уже распространяются по Европе. Кто же этот таинственный английский доктор, адепт странной религии, столь регулярно находящийся в обществе императрицы? Екатерина, часто пользовавшаяся влиянием своей подруги на направление бесед в светских гостиных, поспешила уничтожить сплетни в зародыше. В ответном письме от 1 ноября она поделилась новостями о своей прививке и заверила подругу, что ее врач «отнюдь не шарлатан и притом не квакер». Далее следовали безудержные похвалы Томасу: императрица писала, что он не только искусный врачеватель, но и носитель высоких моральных качеств, которые проявляются во всех его поступках: «Менее чем за три недели моего пребывания здесь я, благодарение Всевышнему, совершенно оправилась. Он – человек благоразумный, мудрый, бескорыстный, полный самоотвержения и к тому ж чрезвычайно праведный; родители его были квакеры, как и он сам, однако ж он покинул их веру, сохранив от нее лишь нравственное совершенство. Я буду вечно признательна этому человеку»[237].

У Екатерины имелись и другие сведения, которые, как она надеялась, влиятельная мадам Бельке могла разнести по многочисленным кругам своих знакомств. Основополагающее намерение императрицы касательно прививки всегда сводилось к тому, чтобы использовать силу собственного примера, побуждая других следовать по ее стопам. Теперь она стала претворять свой план в жизнь. Начала с военной верхушки, служившей при дворе: Томас уже привил графа Кирилла Разумовского, фельдмаршала; затем сделал прививку Григорию Орлову (впрочем, подобно многим своим соотечественникам, любовник императрицы толком не знал, болел ли он когда-нибудь оспой). На Орлова (государыня называла его «героем, подобным древним римлянам лучших времен республики по храбрости и великодушию») процедура не произвела почти никакого действия, так что уже на следующий день он в сильнейшую метель поехал на охоту. Там, где речь шла о риске и новизне, стремление подражать авторитетным фигурам оказалось сильнее разумных доводов. «Весь Петербург хочет прививать себе оспу, и те, которые привили, чувствуют себя хорошо», – хвастливо отмечала государыня.

Запечатав последнее письмо, императрица покинула Царское Село – 1 ноября, в субботу, в дневные часы, через две недели и пять дней после того, как она прибыла туда из столицы. «Она возвратилась в Санкт-Петербург в превосходном состоянии здоровья, к великой радости всего города», – отмечал Томас[238]. Въехав в столицу, она остановилась у Казанского собора, где целовала иконы и молилась. В пять часов дня она наконец вернулась в Зимний дворец, воссоединившись там с Павлом, который ожидал в бильярдной, чтобы приложиться к ее руке. Вечером Екатерина появилась при дворе, публично демонстрируя свое полное выздоровление и принимая поздравления от «несметного числа» крупных и мелких аристократов. На следующий день архиепископ Гавриил отслужил в домовой церкви Зимнего дворца официальный благодарственный молебен по случаю благополучного выздоровления императрицы. Прихожане стояли на коленях, а императрица и ее сын целовали крест под звуки выстрелов из пушек Петропавловской крепости и Адмиралтейства[239].

Для Томаса Димсдейла возвращение в российскую столицу означало отчетную беседу с Кэткартом, который поспешил воспользоваться историей успешной прививки в деликатном дипломатическом танце, который вели Британия и Россия. Всю осень они уверяли друг друга в благих намерениях, стараясь действовать с особой осмотрительностью, так как панинские планы создания «Северного аккорда» приобрели новое звучание на фоне вероятной войны с Турцией. В последнем письме из Лондона содержался доброжелательный официальный ответ Георга III на данное Екатериной подтверждение ее дружеского отношения к нему. Послание отмечало ее «справедливые идеи», способствующие общим интересам двух стран, и «ее благотворные взгляды на незыблемость Севера». Прививочный проект Томаса вне зависимости от его желания оказался тесно переплетен с более масштабными интересами Британии, и Кэткарт без зазрения совести обращался к доктору как к неофициальному политическому источнику, способному пролить свет на подлинную натуру Екатерины. В следующем донесении дипломата, отправленном Уэймуту в Лондон, говорилось:

Ваша светлость припомнит наблюдение одного великого человека: герой редко выглядит таковым в глазах своего камердинера{26}. Смею заверить вашу светлость, что в глазах своего врача она – героиня и нежная мать. Из отчетов этого весьма проницательного и весьма искреннего человека, получившего величайшую возможность наблюдать в такие минуты, когда мало кто настороже, из отчетов, которые могут что-то скрывать, однако не станут льстить, я получаю всеохватное мнение об истинном характере и склонностях Императрицы, каковые она желает выражать внешними своими проявлениями[240].

Томас, находившийся к Екатерине ближе, чем любой другой англичанин, оказался в самой гуще отношений между двумя величайшими державами тогдашнего мира и пытался уравновешивать долг лояльности и долг чести. Другие послы также спешили передать своим правительствам новость о монаршей прививке. Граф Зольмс, могущественный представитель Пруссии в Петербурге, сообщил Фридриху Великому, союзнику Екатерины, о «самом счастливом успехе» процедуры, после того как его поставил в известность Панин. Он отчитывался:

Явились высыпания, не вызвавшие, однако, слишком сильного жара. Ее Величество страдала от них два дня, будучи принуждена пребывать в постели во все это время. Имелось малое число пустул на лице, около сотни на теле, из коих основное большинство – на руках. Они уже начинают шелушиться, так что, насколько предсказать такое вообще в силах человеческих, пред нею больше нет опасностей, коих ей следовало бы страшиться[241].

Граф Панин постарался распространить весть о том, что Екатерина снова обладает всей полнотой власти, но он просил, чтобы за границей не сообщали публично о ее прививке, пока этой процедуре не подвергнется великий князь (как мы помним, ее пришлось на время отложить).

При дворе торжественно отмечали выздоровление императрицы, а Томас вернулся к работе. Наследник поправился от ветрянки и принял три грана ртутного порошка по рецепту Димсдейла, чтобы очистить организм. 2 ноября, в воскресенье, в десять утра (в тот самый день, когда в Зимнем дворце служили благодарственный молебен), Томас привил великого князя, используя свежий материал, взятый у младшего сына мистера Брискорна, придворного аптекаря. Врач сделал прокол лишь на правой руке пациента, опасаясь, что внесение инокулята в верхнюю часть другой руки может вызвать рецидив воспаления желез на левой стороне горла (мальчик перенес эту болезнь несколькими годами ранее).

Как уже говорилось, придворные лекари, обычно лечившие наследника, ясно дали понять, что не хотели бы принимать непосредственное участие в этой процедуре. Хотя пациент был еще юн (у детей симптомы после прививки обычно были более мягкими), его пестрая история болезни давала отдельные поводы для беспокойства. В личных заметках Томаса во всех подробностях описывался ход изменения состояния пациента и его телесных отправлений. В вечер прививки Павел принял еще три грана слабительного порошка и на другой день «имел два стула не скудных и не чрезмерных, на протяжении всего дня сохраняя большую бодрость и отменное самочувствие». Вечером он проглотил три ложки «микстуры из коры» – концентрата перуанской коры, широко применявшегося тогда для лечения лихорадки (Томас сумел добиться у доктора Круза разрешения использовать это средство, хоть тот и дал это разрешение с явной неохотой).

К третьему дню Павел стал ощущать дискомфорт, вызванный эффектами прививки – впрочем, утешительно типичными. Ранка от надреза покраснела и болела (заражение «принялось»). Вечером наследник лег в постель, жалуясь на дрожь, а также на боль в руке, получившей прививку. Наутро пульс у него «существенно убыстрился» (до 96 ударов в минуту), но жар к полудню спал, и вскоре мальчик сумел пообедать жидким супом, овощами и курятиной. На другой день (после прививки прошло пять дней) его пульс ускорился до 104 ударов в минуту. Он жаловался на головокружение и сонливость, но скоро ему помогло любимое средство Томаса – прогулка по прохладной комнате. 9 ноября, в воскресенье, ровно через неделю после прививки, на подбородке у него появилась одна пустула, а на спине – еще три: вполне успешное начало высыпания, которое должно было положить конец лихорадке.

Вскоре появились новые пустулы, и Павел начал делать физические упражнения, однако тут на него обрушилась новая напасть – у него ужасно заболело горло, так что он едва мог глотать и постоянно сплевывал пенистую слюну. Полоскание черносмородинным желе, распущенным в теплой воде, успокоило боль, но уже через несколько дней у него на нёбе, над гортанью, вспухла крупная пустула, и пульс его резко участился – до 118 ударов в минуту. Жалуясь на слабость, он не стал вставать с кровати – единственный раз за все время своего восстановления.

К 14 ноября воспаление сошло на нет. Томас писал: «С сего времени он почти избавился от боли; пустулы, общим числом не более сорока, благополучно созрели, вскоре высохли, и болезнь завершилась самым счастливым образом».

Кэткарт, чувствуя немалое облегчение, тут же написал об этом графу Рочфорду, весьма способному государственному деятелю, сменившему виконта Уэймута на посту государственного секретаря Северного департамента британского правительства. Дипломат сообщил чиновнику новости о здоровье мальчика, отметив, что результаты Томаса лучше, чем у Дэниэла Саттона, его знаменитого соперника по прививочному делу:

Он [Павел] вчера уже не ощущал жара, что продолжается и сегодня, а посему я питаю надежду, что могу заверить вашу светлость: пациенты доктора Димсдейла страдают от оспы меньше и переносят ее легче, чем даже у м-ра Саттона в Англии. Имею сообщить также, что опасность ныне совершенно миновала и что сия империя вот-вот получит повод для всеобщей и весьма искренней публичной радости[242].

Для Томаса это была величайшая похвала. Между тем императрица «пребывала в отменном здравии» и полагала, что ее решение привиться прежде наследника оказалось оправданным. Она лично заверила посла, что «страдала столь мало, что почти не беспокоилась о Великом Князе, чего не могло бы случиться, если бы она прежде не удовлетворила свои тревоги, проделав опыт над собою»[243].

Рочфорд, в свою очередь, передал эти добрые вести королю, который очень тревожился по поводу этих двух прививок, «с особой чувствительностию» волнуясь насчет юного наследника. Исход прививочного процесса привел Георга III в восторг – «не только в силу Его личного уважения и почтения к столь образованной принцессе и к столь многообещающему наследнику, но и исходя из тех соображений, что это надежно укрепит внутреннее довольство и незыблемость Российской империи»[244]. Ланцет Томаса не только защитил от оспы очередных двух пациентов – он способствовал усилению позиций самой России.

Восстановление Павла шло успешно, так что обе трудные задачи петербургской миссии Томаса Димсдейла можно было считать почти решенными. Однако он едва успевал перевести дух. Решимость Екатерины проложить дорогу для прививочной практики уже привела к тому, что из аристократов, желающих привиться, образовалась целая очередь, и Томас, вооружившись ланцетом, спешил из одного богатого дома в другой: новая мода распространялась по российской столице все шире. Кэткарт, лично видевший, что императрица «совершенно оправилась, притом число отметин у нее невелико», сообщал: «Каждодневное количество прививающихся (влекомых силою великого примера и устрашившихся заразы) не поддается описанию, и над всеми сия процедура производится самым приятным образом, что лишь побуждает других также ей подвергнуться. Д-р Димсдейл во все время своего здешнего пребывания приносит всем величайшее удовлетворение»[245].

В один только день прививки наследника список пациентов Томаса (он тщательно заносил сложные имена пациентов в записную книжку, пытаясь приблизительно передать их написание) включал в себя не только представителей знати, но и придворных служителей: «Его императорское высочество великий князь; князь Александр Куракин; граф и графиня Шереметевы (Czerimeteff); A. N. Others [А. Н. Онимы]; слуга, Calmuck [калмык]; девушка-служанка Шереметевых, также зовущаяся Calmuck; карлик; негр Симон»[246]. Этот Симон (Семен?) стал первым лицом африканского происхождения, привитым в России (разумеется, среди тех, о ком сохранились соответствующие записи).

Улучив время для очередного письма своему другу Генри, усталый доктор признавался, что едва поспевает за спросом на свои услуги: «Все здесь как безумные стремятся получить прививку, так что я, невзирая на все протесты, какие только могу сделать, сознаю, что невозможно мне будет избежать вовлечения в большее обилие процедур, нежели я могу выполнить подобающим образом. В настоящее время пациенты мои составляют ряд знатных господ первой руки, из коих я привил около 40. …Не могу назвать здесь имена всех моих подопечных, однако Нарышкины (Narishkins), Щербатовы (Cherbatoffs), Голицыны (Galitzins), Воронцовы (Woranzoffs), Бутурлины (Butterlins), Строгановы (Stroganoffs) и многие другие всем семейством привились у меня, и у всех дела идут благополучно»[247]. Даже Натаниэль, его единственный помощник, больше не мог разделять с отцом это бремя. По требованию Панина молодого медика отправили пожить в доме графа Шереметева, чья дочь, панинская невеста, умерла от оспы в этом же году несколько раньше. У графа оставались сын и дочь, 18 и 17 лет соответственно; их привили в ту же волну, что и великого князя, и теперь Натаниэля приставили наблюдать за тем, как они приходят в себя. «Старый граф так привязан к своим чадам, что без всякой необходимости держит моего сына взаперти, тогда как я с утра до вечера тружусь, как раб», – ворчал Томас.

Но при всей своей крайней усталости он вынужден был признать: успех его прививочных усилий превзошел самые смелые надежды. Еще до того, как о прививке императрицы объявили официально, все, кого он встречал, восторгались благополучным выздоровлением государыни и наследника: «Невозможно передать то всеобщее ликование, которое здесь царит. Легко могу предвидеть, что уже в ближайшие дни оно вырвется наружу и усилится самым необычайным образом, ибо в целом здешний народ обожает свою императрицу и великого князя». Томаса и самого ошеломляли похвалы, которым (как он настаивал, словно бы убеждая в этом не только Генри, но и себя самого) он ни за что не позволит вскружить себе голову: «Не стану ничего говорить о комплиментах и любезностях, которые я здесь получаю, но их достаточно много, чтобы они отвлекли от дела всякого, кто не сознает, что их причина – несдержанность людская. Но у меня, благодарение Богу, достает здравого смысла понимать, что личное мое значение – не больше, чем у мухи, присевшей на обод колесницы».

После трех месяцев в России Димсдейл заметил, что давно поборол свои опасения совершить какой-нибудь постыдный светский промах. Он так много времени проводил во дворцах и сумел так хорошо познакомиться с теми, кто там жил и работал, что теперь он «держался в сих покоях довольно непринужденно, совершенно как дома». Благосклонный прием, ожидавший его при дворе, произвел на Томаса огромное впечатление. Он обнаружил, что и простые русские люди обращаются с ним доброжелательно и разумно, когда он, отважившись выйти на прогулку по улицам Петербурга, понимал, что безнадежно заблудился (такое с ним случалось частенько). Как он отмечал, англичане обычно полагают, будто среди русских аристократов «существуют остатки варварства»; однако его собственный опыт, пусть и ограниченный, не показывал ничего подобного[248]. Он писал Генри:

Что бы там ни говорили другие, если знатность заключается в свободе обращения, доброте и угождении при случае людям более низкого звания, у меня есть основания полагать здешний двор чрезвычайно любезным, особливо же это касается императрицы, являющей собой одновременное воплощение добродетели и величия. То же относится и к великому князю, при коем я прожил уже долгое время. Он просто удивительно добр ко мне.

Даже Панин, человек более непроницаемый, проявлял теплоту по отношению к нему: «Будь он моим родным братом, он не мог бы выказать мне более доброжелательности».

Томас с лихвой исполнил свои обязательства, однако оставалась одна неопределенность: пока никто так и не затронул вопрос оплаты его услуг. К этому времени он был уже более твердо уверен в том, что награду за них получит, но срок его отбытия неумолимо близился. Его давнее желание накопить состояние, в сущности, так никуда и не делось. Он признавался Генри: «Я был бы рад возвратиться домой, сделавшись богаче. Кажется, такое совершенно невозможно, однако ж все здесь твердят, что душе ее величества присуща великая щедрость. А у меня есть причины полагать, что здешнее поведение мое вполне удовлетворительно». Несмотря на все чарующие черты России и на уют его обогреваемых печью апартаментов посреди ледяной русской зимы, он все чаще обращался мыслями к своему обожаемому Хартфорду. Он робко надеялся уехать в начале января, когда санный путь позволит двигаться быстро: «Сие место весьма приятно, однако дом и счастие встречи со старыми друзьями еще приятней».

Томас писал Генри, а Екатерина тоже вернулась за свой письменный стол. Ее здоровье полностью восстановилось, и теперь она вновь обратилась к вопросу войны с Оттоманской империей. Период размышлений, выпавший ей в Царском Селе, убедил самодержицу, что Россия не должна склоняться перед турецкими требованиями. «Она тотчас же решила выхватить меч и отправить на свои границы войско подобающих размеров – дабы оборонить собственные земли либо истребовать у врага уступку оных», – сообщал Кэткарт лондонским министрам[249]. Императрица своеобразным способом объединила две свои насущные заботы в письме своему суровому союзнику, прусскому королю Фридриху II: тот неодобрительно относился и к ее прививке, и к военному конфликту, который она затеяла. Знай она, что король против того, чтобы она подверглась прививочной процедуре, это повлияло бы на ее решение, утверждала императрица, шутливо добавляя, что «на сей раз безрассудство мое обернулось благополучно». Теперь, намекала она, такой же дух отваги толкает ее к войне: «До сих пор пыталась я творить добро. Однако ж сейчас принуждена я совершить зло – ибо все войны таковы: по крайней мере, так уверяют нас философы. Полагаю, можно с терпимостию отнестись лишь к одной – к той, в которую я намерена пуститься. Я подверглась нападению и теперь обороняюсь»[250]. Екатерина только-только одержала победу над вирусом оспы и чувствовала себя неуязвимой.

Когда генерал Джордж Браун, губернатор Ливонии, ирландец по рождению, похвалил ее за отвагу в осуществлении этой операции, она с готовностью приняла его лестный отзыв: «Вероятно, мне следует увериться, что так и обстоит дело, хоть я и думала, что в Англии у всякого уличного мальчишки достанет храбрости на такое предприятие. Честный и искусный д-р Димсдейл, ваш соотечественник, вселяет здесь смелость во всех нас»[251].

Переплетение этих двух ее страстей ясно проступает в письме графу Ивану Чернышёву [sic], новому российскому послу, сменившему в Лондоне графа Мусина-Пушкина. В первых строках послания говорилось: «Теперь у нас имеется лишь два предмета для обсуждения – во-первых, война; во-вторых, прививка. Начало положили я и мой сын, который также уже выздоравливает, и ныне нет уж ни единого аристократического дома, где нельзя было б отыскать нескольких привитых лиц; многие жалуются даже, что переболели оспою натуральным манером и потому не могут следовать новейшей моде»[252]. Она перечисляла целый ряд представителей знати, «вверивших себя попечению г-на Димсдаля», в том числе множество прекрасных собою княжон и огромное количество других аристократов, прежде отказывавшихся подвергнуться этой процедуре. Она породила модное веяние и была полна решимости отстаивать свои заслуги по этой части: «Видите, на что способно подание примера! Три месяца тому никто и слышать об этом не желал, ныне же они взирают на это, словно на единственное спасение!»

Всего за несколько недель, прошедших после ее прививки, Екатерина не только обезопасила от оспы себя и своего наследника, но и запустила по всей Европе весть о своем отважном шаге. На родине она завоевала восхищение и стремление подражать ей; она ввела в употребление новую медицинскую методику, которая впоследствии принесла немалую пользу ее стране. От всего этого захватывало дух. Но она считала, что этих достижений недостаточно. Она планировала развивать их, и ее планы только начинали осуществляться.

Памятная бронзовая медаль с надписью «Собою подала пример», заказанная Екатериной по случаю ее прививки. Гравер – Тимофей Иванов

7. Новая мода

Видите, на что способно подание примера!

Екатерина II[253]

В Большой церкви Зимнего дворца дым от восковых свечей и смолистый туман ладана поднимались ввысь, смешиваясь близ золоченого купола высоко над иконостасом[254]. Внизу, миниатюрные на фоне громадного зала с его ионическими колоннами и золочеными орнаментами в стиле рококо, прихожане собрались на торжественное богослужение по случаю благополучного выздоровления императрицы всероссийской и великого князя от привитой оспы.

Это было 22 ноября 1768 г. За сорок дней до этой даты прошла тайная прививка Екатерины, затем той же нехитрой операции подвергся Павел. Здоровье обоих полностью восстановилось, и императрица, не теряя времени, взялась за свою кампанию, призванную возвысить значение сделанной ей прививки, показать, что это не просто индивидуальная медицинская процедура, а могучий политический символ. Российской аудитории, столь же религиозной, сколь сама Екатерина была светской, первым делом следовало продемонстрировать, что за ее действиями стоит ясное и недвусмысленное благословение православной церкви.

Дата, выбранная для благодарственной молитвы по случаю выздоровления государыни и ее наследника после прививок, приходилась на день праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы (один из двенадцати великих (двунадесятых) праздников православного календаря)[255]. Представители российской и иностранной знати столпились в дворцовой церкви, созданной Франческо Растрелли с тем же барочным роскошеством, с каким он проектировал Царское Село. Посол Кэткарт был среди гостей в сопровождении жены и детей (императрица лично настояла, чтобы он привел все свое семейство). Рядом с ними расположился Томас Димсдейл, которому профессия ученого и врача давалась лучше, чем ремесло комментатора придворных приемов. «Крупное и мелкое дворянство выразило удовлетворение и радость в манере, которой следовало ожидать от верных подданных, испытывающих привязанность к своему монарху», – кратко записал он в конце своего отчета о прививке Павла.

К счастью, другой британский наблюдатель, Уильям Ричардсон (всесторонне образованный учитель детей Кэткарта, прибывший в Россию всего за несколько дней до Томаса), описал «серьезную и величественную» церемонию во всех подробностях[256]:

С внутренней стороны особых поручней, оградою разделявших зал, близ колонны у алтаря, по южную его сторону, стояли императрица и ее сын; также внутри, по бокам от алтаря, располагался хор музыкантов. Все прочие, кто стал свидетелем церемонии либо принимал в ней участие, стояли, за исключением священника, за пределами поручней[257].

После хорового пения и молитв двустворчатые двери у алтаря отворились изнутри, явив зрителям самую священную часть церкви. Ричардсон пишет:

Напротив нас явилась большая картина снятия с креста; по бокам – два ряда позолоченных ионических колонн; посередине – стол, покрытый золотою парчою; на столе имелись распятие, подсвечник с зажженными свечами, а также чаши со святою водою. Почтенные священнослужители, седовласые, с длинными струящимися бородами, в митрах и дорогом облачении, торжественно воздвигались по обе стороны сего величественного святилища. Все это приводило на мысль Иерусалимский храм.

Из святилища вышел священник с горящей свечой, за ним – еще один, читавший молитвы и несущий кадило, в котором курился ладан. «Приближаясь к ее величеству, он трижды взмахнул пред нею кадилом; она же при этом все время кланялась и весьма грациозно крестила свою грудь. За ним последовал еще один священник. Он нес Евангелие, из коего зачитал некую часть, после чего поднес его императрице, которая тотчас поцеловала священную книгу». В ходе дальнейшего богослужения священники причащали всех хлебом и вином под «басовитое и возвышенное» хоровое пение. Когда двери святилища (алтаря) открылись в третий раз, Ричардсон и другие присутствующие стали слушать, как митрополит Платон, взойдя на кафедру напротив императрицы, произносит обращение, прославляющее «стойкость и великодушие» государыни, и благодарит Бога за то, что Он осенил Россию Своей милостью. Учителя-шотландца особенно поразила одна фраза – о том, что «россияне заручились помощию Британии, сего острова мудрости, храбрости и добродетели».

Наконец Екатерина и Павел опустились на колени, а Гавриил, архиепископ Санкт-Петербургский, стал руководить епископами, собравшимися со всей империи, в молитве за здравие государыни и наследника. Затем мать и сын приложились к кресту – под звуки торжественного пушечного салюта, доносившиеся от здания Адмиралтейства, крепости, расположенной прямо напротив Зимнего, на другом берегу Невы. Был дан 51 выстрел в честь императрицы, а следом – 31 выстрел в честь великого князя[258].

Эта церемония, озаренная свечами, великолепно использовала театральность традиционного православного богослужения для того, чтобы дать новое обрамление передовой науке. Среди раскачивающихся кадил и неземного пения прививка императрицы предстала своего рода сакральным действием. Екатерина чутко понимала ту особую власть, которую имеют русские религиозные церемонии: она отточила это понимание в ходе своей пышной коронации, теперь же сознательно связывала самый что ни на есть материальный процесс (с его очисткой организма, пустулами и жаром) и священную мистерию. Она даже вбросила щепотку «ладанной дипломатии» для британцев, посетивших службу: если их и озадачили все эти иконы, они отлично поняли прозвучавшую из уст митрополита похвалу их стране.

Благодарственная служба стала лишь началом торжеств. По ее завершении гости перешли в приемные залы дворца, где Екатерина долго стояла перед представителями Сената (главного коллективного органа управления в тогдашней России), членами Священного синода, представлявшими церковь, и депутатами ее Уложенной комиссии, собранными со всей империи (она желала провести судебную реформу). Архиепископ Гавриил от лица Синода поздравил государыню и ее наследника с успешной прививкой, а граф Кирилл Разумовский, сам недавно привитый Томасом в подражание Екатерине, выступил с благодарностью от имени Сената. Он заявил, что «любящая мать» России защищала все поколения своих подданных с момента вступления на престол, и ее самоотверженность достигла истинной вершины, когда она решилась подвергнуть опасности прививки себя и своего сына – ради блага своего народа, своих людей и их потомков. «Всякий возраст и обоего пола род человеческий объемлет твои ныне стопы, почитая в тебе Божию ко спасению своему посредницу, и, твоим примером научася, призовет Бога в помощь, да исцелеет он и дом его от неминуемой язвы посредством врачевания, тобой ныне оживотворенного», – провозгласил он[259].

Теперь прививка Екатерины открыто подавалась как действие религиозного характера. Императрица не просто защитила от оспы себя и сына – поступок государыни как бы наделял ее божественной силой, позволяющей исцелить весь ее народ. Широко оповещалось о ее настояниях, чтобы взятый у нее зараженный материал использовали для прививки других: так самодержица пыталась побороть суеверные представления, согласно которым подобное даяние убивает донора. Томас отмечал: «Императрица, точно так же, как и великий князь, дозволили благосклонно, чтобы от их особ была взята материя для привития оспы к многим лицам, и через это снисхождение, которое делает им величайшую честь, уничтожен был совершенно предрассудок, будто тот, от кого берется материя, через это самое пострадает»[260]. На самом деле, конечно, Екатерина не могла надеяться в одночасье изменить отношение народа к прививочной практике, ей пришлось неутомимо продолжать свою кампанию. Теперь она добавила к своему смелому жесту еще один слой символов – она как бы отдала собственное тело своему народу подобно тому, как Христос символически предложил Свое, когда во время Тайной вечери преломил хлеб, раздал его ученикам и повелел: «Сие творите в Мое воспоминание»{27}. Так прививка в России стала чем-то вроде церковного причастия.

В ответной речи Екатерины перед Сенатом тоже звучала библейская тема: «Мой предмет был своим примером спасти от смерти многочисленных моих верноподданных, кои, не знав пользы сего способа, оным страшась, оставались в опасности. Я сим исполнила часть долга звания моего, ибо, по слову Евангелия, добрый пастырь полагает душу свою за овцы»[261]. За всем этим стоял ясный посыл: прививаясь и тем самым лично рискуя, отважная императрица показала себя спасительницей не только своего наследника, но и всего русского народа, защищая его, подобно тому как Христос принес Себя в жертву ради всего человечества. Она явила своему народу чудо прививки, и народ, доверяя ее примеру, спасется от опасности и будет огражден от недуга. «Вы можете уверены быть, что ныне наипаче усугублять буду мое старание и попечение о благополучии всех моих верноподданных вообще и каждого особо. Сим думаю приятнейший вам дать знак моего благоволения», – закончила она. Рекламируя медицинскую процедуру, способную спасти ее народ, Екатерина заодно рекламировала и себя.

Теперь, когда прививка наполнилась мистическим смыслом, пришло время погромче объявить благую весть о прививочной процедуре, которой подверглась сама императрица, и о ее выздоровлении. По ее повелению в столичных церквях провели литургии и прочли торжественные проповеди, после чего отслужили всенощную во здравие государыни и ее сына.

За стенами храмов на заснеженных улицах Петербурга царила праздничная атмосфера[262]. Всем работникам дали один день отдыха, чтобы они могли принять участие в торжествах, которые предполагалось повторять в крупных городах по всей империи, как только до них будет доходить счастливое известие. В столице неумолчно звонили церковные колокола. Ее дома и ее крепости-близнецы три дня озарялись яркой иллюминацией, разгонявшей зимнюю тьму. В Зимнем дворце российские и иностранные аристократы поднимали рюмки водки, провозглашая тосты за императрицу, под торжественные залпы пушек. Вечером они явились на праздничный бал. Об этих торжествах сообщил официальный придворный журнал, в котором даже после выздоровления Екатерины не появлялось и намека на царские прививки. Теперь эта завеса молчания была сорвана[263].

Императрица решила продолжать торжества. Прививочная кампания, призванная охватить всю империю, неминуемо должна была длиться долго. Следовало регулярно стимулировать ее ход и напоминать русским о важнейшем первопроходческом вкладе государыни. Отличный способ для такого напоминания – даровать всем подданным выходной. Указом Сената день 21 ноября объявлялся ежегодным национальным праздником в ознаменование выздоровления императрицы и ее сына после оспенной прививки. Это день надлежало отмечать в каждом крупном городе империи. Он стал одним из шестидесяти трех придворных и церковных праздников, каждый год справляемых в России, однако это была первая дата, отмечающая медицинское событие, и лишь пятый праздник в честь самой Екатерины. Царская прививка получила в этом смысле такое же признание, как день рождения государыни, ее именины (день тезоименитства), день ее восшествия на престол и день коронации[264]. Как постановил Сенат, новый государственный праздник должен был носить одновременно и светский, и церковный характер: начинаться со всенощной и с божественных литургий, где должны были возноситься заздравные молитвы. День обязательной «свободы от дел государственных и общественных» предстояло отмечать фейерверками (в столице на них отводилось целых три дня, в других местах – по одному) под колокольный звон всех православных храмов России. Прививка императрицы была включена в национальный календарь – ее торжественно отмечали при дворе ежегодно до 1795 г.[265].

24 ноября, в День святой Екатерины, наконец настал тот момент, которого Томас ждал с такой тревогой. Императрица в гвардейской форме, в небольшой короне на голове, со звездой ордена Святой Екатерины, приколотой к груди, посетила божественную литургию: день ее тезоименитства отмечался молитвами, речами и пушечными залпами[266]. После службы, покинув дворцовую церковь под звуки музыки и дробь военных барабанов, она приняла поздравления своих придворных. Затем она наконец объявила, какие награды получит ее врач за выполнение (как выразился Панин по прибытии англичанина) «дела столь важного, что, может быть, до вас никому не было поручено ничего подобного»[267].

Ее дары, как и подобает, оказались поистине необычайными[268]. Она объявила, что возводит Томаса Димсдейла в звание барона Российской империи (с передачей этого геральдического титула по мужской линии его семейства до скончания времен). Это было первое баронство, провозглашенное Екатериной за шесть лет царствования, и лишь двенадцатое с тех пор, как в 1710 г. Петр Великий даровал этот титул своему всесильному вице-канцлеру Петру Шафирову[269]. Натаниэля также сделали бароном с правом передавать титул своим наследникам мужского пола. Двойному баронству сопутствовало право добавить на герб Димсдейлов одно крыло орла Российской империи (в середину щита). Это была великая честь, если не считать одного неловкого обстоятельства: у квакерской семьи вообще не имелось герба, к которому можно было бы добавить крыло, так что для этого герб пришлось разработать специально[270].

Императрица не забыла и третьего визитера, сопровождавшего Томаса и Натаниэля в их тайной поездке в Зимний дворец с целью прививки государыни. Александр Марков, шаловливый шестилетний мальчик, чьи пустулы дали материал для ее прививки, также был возведен в высокое достоинство. Ему была пожалована новая фамилия – Оспенный. После своей собственной прививки маленький «лорд Оспенный» перенес эту болезнь лишь в самой легкой форме и затем совершенно выздоровел, лишний раз доказав, что донорство оспенного гноя безопасно для донора. Его наградили 3000 рублей и гербом с изображением согнутой в локте обнаженной детской руки: рукав закатан, являя одну оспину, а кисть держит розовую розу.

Денежная награда Томаса оказалась не менее примечательной, чем геральдические. Екатерина выплатила ему премию 10 000 фунтов (примерный эквивалент сегодняшних 20 млн фунтов единовременного дохода) плюс 2000 фунтов на покрытие путевых расходов в ходе поездки в Россию и обратно. Кроме того, она назначила ему ежегодную пенсию 500 фунтов до конца жизни[271]. По тем временам это были колоссальные суммы, и весть о щедрой царской награде быстро разлетелась по всей Европе.

Изначальное решение Томаса не назначать плату за свою будущую работу (неважно, насколько расчетливое) принесло ему богатство, неизмеримо превышавшее размеры любого гонорара, который он мог бы осмелиться запросить. Кроме того, его назначили лейб-медиком императрицы и присвоили ему чин действительного статского советника (аналогичного званию генерал-майора по Табели о рангах – формализованной российской системе военных, гражданских и придворных чинов). Вознагражденный сверх самых фантастических ожиданий, Томас поцеловал руки императрице[272]. Вдали от родного Хартфорда, в незнакомом краю, наконец избавившись от снедавшей его тревоги, 56-летний врач чувствовал какое-то ошеломление. Великий князь Павел (ему не сообщали об этой награде заранее, чтобы он тоже мог насладиться сюрпризом) чуть не заплакал, увидев, как щедро отблагодарили доктора, которого он успел полюбить. Посол Кэткарт, присутствовавший на тезоименитском балу и последовавшем званом обеде на 120 персон, был весьма тронут этими чувствами мальчика, растущего без отца: «Великий Князь… в тот вечер оказал мне честь, поведав, едва ли не со слезами на глазах, что не в силах даже выразить ту удовлетворенность, которую он ощутил, дав мне отменно убедительное доказательство столь естественной для него чувствительности сердца, лишь усиливаемой посредством весьма продуманного воспитания».

Объявление о баронстве, впрочем, не стало такой уж неожиданностью для Томаса, как он признавался своему другу Генри в очередном письме. Предварительно граф Панин приватно испросил его согласия, сообщив, что Екатерина «весьма высоко оценила мои услуги и желает, чтобы имя Димсдейлов пользовалось уважением, пока существует Россия, с каковой целью она решилась сделать меня бароном ее империи». Доктор обратился за советом к Кэткарту, беспокоясь, не вызовет ли это дипломатических осложнений. Может быть, ему не следует принимать высокий иностранный титул, пока этого не одобрит его собственный монарх? Дипломат тут же заверил соотечественника: король, безусловно, пожелал бы, чтобы врач принял титул, не ожидая его разрешения; ни к чему наносить обиду важному союзнику в деликатный политический момент, тратя время на ожидание, пока из Британии поступит высочайшее согласие. Томас писал: «Мне оставалось лишь ответить, что я, хоть и недостоин такой чести, подчинюсь воле ее величества».

Новости о дарах Екатерины быстро добрались до Лондона, как она и ожидала. Донесение Кэткарта не могло быть благожелательнее по отношению к ней, даже если бы она составила текст сама. «По сим обстоятельствам ваша светлость может судить о блистательности и щедрости Ее Императорского Величества, – восхищенно писал он Рочфорду. – Подобные награды, при всей своей огромности, все же имеют определенную цену, однако сама манера, в коей они вручаются, удовлетворение Великого Князя, всенародные рукоплескания – все эти прибавления, как я убежден, в глазах м-ра Димсдейла поистине неоценимы».

Но Екатерина не остановилась на этом. У нее имелись для Томаса и другие дары, которые не только показали ее сердечную благодарность за его попечение, но и помогли ей в продвижении образа цивилизованной, высококультурной России, способной производить прекрасные предметы роскоши, вполне сопоставимые с лучшими европейскими образцами. Со времени своего восшествия на престол она активно приглашала в Петербург всевозможных иностранных мастеров, постепенно превращая свою столицу в центр производства ювелирных изделий, фарфора, золотых и серебряных украшений, а также медалей и монет. Эти изысканно сделанные вещицы, часто украшенные ее собственным изображением (она заранее вдумчиво отбирала соответствующие портреты), служили как бы рекламными товарами, прославляющими ее страну и ее собственное владычество.

Димсдейл получил по меньшей мере четыре образчика одного из типичных для Екатерины изделий такого рода – табакерки, затейливо украшенные бриллиантами, с эмалевым миниатюрным портретом государыни. При всей их ценности стоит отметить, что такие вещицы часто дарили важным гостям страны для прославления искусности российских мастеров и богатства России. Более персонализированным подарком стал дорожный чайно-кофейный сервиз, сделанный на Императорском фарфоровом заводе по особому заказу: позолоченные чайники, чашки с крышками и ложечки были украшены аллегорическими изображениями и монограммой Томаса; они помещались в деревянной шкатулке, снаружи обшитой сафьяном, а изнутри выстланной розовым атласом[273]. Ко всему этому богатству прилагалась коллекция из шестидесяти двух серебряных памятных медалей и кольцо с бриллиантом.

Натаниэль, которому пришлось без особой подготовки участвовать в трудном прививочном процессе, тоже получил дары. Павел, который был всего на шесть лет младше его, но успел сблизиться с молодым студентом-медиком, как с собственным отцом, вручил ему четырехцветную золотую табакерку, инкрустированную бриллиантами. Граф Шереметев (Натаниэль обеспечивал уход за его сыном и дочерью после их прививки) пожаловал ему не только табакерку, но и демонстративно огромное денежное вознаграждение. Томас писал Генри: «Старый граф счастлив необычайно. Он весьма богат и весьма щедр. В пятницу он вручил мне неведомый подарок, столь тяжелый, что я вышел из его дома, хромая. Лишь после, изучив содержимое, узнал я, что мне подарено 500 фунтов золотом».

Царские прививки завершились, вознаграждения были вручены, однако Екатерина продолжала оказывать гостеприимство своим английским визитерам. За те недели и даже месяцы, которые Томас провел в ее обществе в Петербурге и Царском Селе, он успел стать для нее далеко не только наемным медицинским специалистом – теперь она относилась к нему как к доверенному другу. Напряженные дни ее послепрививочного восстановления давно миновали, но она все так же наслаждалась обществом Томаса, и Димсдейлы по-прежнему принадлежали к числу ее излюбленных придворных фигур.

Как-то зимним днем императрица предложила Томасу присоединиться к ее охоте. Выехав за город, они били черных тетеревов на фоне белого неба над заснеженными полями и лесами[274]. Томас подстрелил четырех птиц, императрица – девять, а два сопровождавших их аристократа – еще четырех. Екатерина была страстной охотницей и обожала ходить на диких птиц и зайцев с ружьем или охотничьим соколом, однако никому не следовало перегонять ее по количеству добычи. После охоты она подарила врачу набор оружия, поясной ремень для пистолета и пороховницу из собственной коллекции, сообщив, что она сама стреляла из этих пистолетов и удостоверилась, что они хороши. Кроме того, она вручила ему серебряный патронный ящичек с выгравированной английской надписью: «Томасу Димсдейлу, барону, действительному статскому советнику».

Томас описал эти подарки в письме, адресованном хирургу Джону Димсдейлу, сыну его кузена, убеждая родственника подумать, не осчастливить ли Россию или Польшу своими медицинскими умениями («если только у тебя достанет духа пуститься в такое путешествие»)[275]. России не хватало собственных врачей, что открывало заманчивые возможности для предприимчивых англичан. Он заверил Джона, что его собственные «тяготы и неопределенность» теперь позади: «Благополучно справившись со всеми моими невзгодами, чувствую теперь, что все улыбается мне. Ты уже слышал, в какой преблагородной манере был я вознагражден. Однако я с радостию постоянно принимаю новые знаки благосклонности императрицы, великого князя и всего двора». В конце послания имелась приписка, указывавшая, что ответ следует адресовать так: Monsieur Le Baron Dimsdale à Moscou, Russia{28}. Этот человек, чьи предки-квакеры из принципа отвергали всяческие титулы, явно наслаждался своим новым статусом.

Квакеры со своей приверженностью идеалам простоты и безыскусности традиционно отказывались от заказывания своих портретов, считая это проявлением тщеславия, но Томаса не ограничивали такие соображения. Екатерине, отлично понимавшей могучую власть искусства, очень важно было, чтобы художник изобразил царского прививателя и его сына – это стало бы частью ее кампании по продвижению нового метода, подчеркнуло бы, что она сама, проявив немалую отвагу, вошла в число первых россиян, подвергшихся прививке. Два свежеиспеченных барона покорно позировали придворному живописцу Карлу Людвигу Христинеку. Теперь с полотна на нас глядит серьезный Томас в необычном для него ярко-алом бархатном камзоле поверх подходящего по цвету жилета, тогда как Натаниэль, выглядящий более непринужденно, облачен во фрак синего бархата, выдержанный в континентальном стиле, с модными гофрированными манжетами на рубашке, сделанными из тонкого белого кружева. Эти картины вместе с живописными изображениями великого князя, Панина, Черкасова, Владимира Орлова и несколькими портретами самой Екатерины также были вручены Томасу. Гора подарков, полученных им от императрицы, неуклонно росла.

За пополнением списка даров Екатерины и других привитых пациентов трудно было уследить. Томас заносил в записную книжку имена своих подопечных и их подарки: четыре табакерки, жемчужное ожерелье, еще одно ожерелье с браслетами… Вместе с рецептом чернил и заметками о том, как правильно обращаться к русским аристократам и произносить их непривычные имена, он записывал поручения, которые давали ему пациенты, следившие за последней английской модой: врач обещал раздобыть книгу о пчелах, всевозможных охотничьих собак, фарфоровых фазанов[276].

У Томаса прививалось множество богатых семейств России, и он мог бы еще больше увеличить число подарков, но все чаще думал о родине. «Из знатнейших особ многие уже привиты, однако еще больше число тех, кто желал бы подвергнуться сией процедуре, – писал он своему другу Генри 25 ноября, на следующий день после сенатской церемонии. – Если б капитал являлся моею целью, я мог бы, по всему вероятию, в короткое время нажить здесь огромную сумму, но я вполне доволен».

Официальной Британии он уже все доказал. Кэткарт, осваиваясь в новой должности посла и с облегчением сознавая, что рискованный прививочный проект укрепил британско-российские отношения, хотя в случае неудачи мог бы и разрушить их, возносил высочайшие хвалы доктору, проявившему столь мудрую политическую осмотрительность. Дипломат сообщал в Лондон:

Что же касается барона Димсдейла, то он в точности таков, каким был д-р Димсдейл, покидая Стратфорд. Мужественная простота его поведения, а также твердость и благоразумие, проявленные им в весьма деликатных и тонких обстоятельствах, делают честь его стране, а заодно помогли ему сделать состояние. Он ни на миг не забыл о чести быть подданным Короля и всегда сносился со мною по тем предметам, обсуждение коих не являлось неподобающим при обязанностях, налагаемых его положением.

Томас сумел пройти по тонкой политической грани, предоставляя полезные сведения и при этом не предавая ничье доверие. Большое впечатление на русских произвели не только его медицинские умения, но и его характер.

Напряженные переговоры о возможной поддержке Британией российской войны с Турцией начинали вызывать у посла досаду, но его всегдашнее восхищение российской императрицей, рожденной в немецких землях, возросло как никогда. «Русские по большей части – люди без образования, без принципов, без каких-либо познаний, хоть и не без некоторой смышлености», – пренебрежительно докладывал он в Лондон (уже на довольно позднем этапе визита Томаса). Бывший солдат обнаружил, что Екатерину ему понять легче: «Императрица быстра мыслью и суждением, со вниманием относится к делам и желает наполнить свое правление достоинством, принося пользу даже низшим из подданных, заботясь притом не только о нынешнем, но и о растущем будущем поколении. Такое трудно вообразить, пока вам не доведется узреть ее воочию»[277].

По всему Петербургу звенели церковные колокола и гремели торжественные пушечные залпы – Екатерина активизировала прививочную кампанию. Могущественная православная церковь уже благословила ее деяния; теперь же государыня обратилась к пропагандистской силе искусства. 28 ноября придворный театр поставил на сцене Зимнего дворца аллегорический балет «Побежденный предрассудок», средствами танца показывавший битву государыни с предрассудками по части медицины в ходе ее борьбы за спасение своего народа, пораженного опасным недугом. Хореографом выступил итальянский балетмейстер Гаспаро Анджолини, исполнителями же стали юные ученики танцевальной школы при Санкт-Петербургском воспитательном доме (больнице для подкидышей). Представление изображало, как рыдающую Рутению (то есть Россию) защищает Дух Знания, однако ей угрожают Суеверие, Невежество и войско под началом Химеры – огнедышащего чудища из древнегреческих мифов (Химера олицетворяла оспу). Российская Минерва, представляющая Екатерину, помогала Рутении и Знанию одолеть Химеру, освобождая простой народ от гнета Невежества и позволяя Рутении допустить к прививке ее сына Алкида (этот аналог Геркулеса стал в балете символом великого князя Павла). На случай, если зрители не поймут послание, заложенное в спектакле (что было маловероятно), Россия в финальной сцене воздвигала обелиск с надписью «Нашей Всемилостивейшей Государыне… искупительнице грехов рода человеческого»[278].

Льстивую постановку вовсе не намеревались сделать образцом тонкости по части намеков. Образ Екатерины как Минервы, римской богини мудрости и воинской доблести, покровительницы искусств, уже прочно закрепился в тогдашнем культурном обиходе. Вольтер называл ее Северной Минервой; на живописных портретах и в поэтических текстах она регулярно появлялась в виде этого воинственного божества, облаченного в доспехи. Теперь же введению ею в России прививочной науки тоже придавался некий героико-мифический оттенок, укоренявший ее деяния не только в современной медицине, но и в античной легенде. Аудитория с легкостью трактовала эти символы, привыкнув встречать аллегорические изображения на всевозможных предметах, от монет до суповых тарелок.

Мифологическая тема продолжила развитие в «Торжествующем Парнасе» – пятиактном «драматическом прологе», сочиненном поэтом Василием Майковым. В этой пьесе также прославлялось послепрививочное выздоровление государыни и великого князя[279]. В первой сцене Аполлон в окружении муз восседает на горе Парнас. На заднем плане изображен Петербург, окутанный грозовыми тучами. Оспа представлена в виде дракона, изрыгающего яд. Хор, рыдая, повествует о том, как чудище летит по воздуху, отравляя всех ядоносным дыханием, в ярости своей поражая всех, не щадя ни стариков, ни женщин. Повсюду трупы. Многие теряют друзей, невест, детей. Лишь Екатерина, «российская Паллада» (греческий аналог Минервы), отваживается бросить вызов монстру, пронзает его мечом, извлекает его смертельный яд и спасает от опасности свой народ, себя и сына. Когда тучи над Петербургом расходятся и сцену придворного театра заливает символическое сияние, Аполлон восклицает, что Паллада бросила вызов змею зла, что великие деяния монарха прославляются по всей стране, а он желает России и впредь благоденствовать, как сейчас[280].

Екатерину, побеждающую ядовитого змея, теперь представляли как (выражаясь сегодняшним языком) супергероя, нарушающего традиционные гендерные стереотипы. Ее уподобляли не только Минерве, но и Геркулесу, зарубившему Лернейскую гидру – это был второй из его двенадцати подвигов. Хор вопрошал: не будет ли справедливо, если вся вселенная покорится лишь ей одной? Ответа на этот вопрос не требовалось. Пьеса завершалась резким скачком в область современной политики – предостережением в адрес Турции, приготовившейся к войне. Сообщалось, что российская государыня способна сокрушить зло и что Азия должна бы помнить это по бурным дням, когда она воспламенялась от русской искры. Турции следовало знать, что означает уважать Россию[281]. Намек был ясен: победив оспу, императрица готова уничтожить всех прочих врагов, угрожающих ее христианскому народу.

Поэзия, прославлявшая царскую прививку, опиралась на те же классические темы и такие же неумеренные восхваления. В оде Михаила Хераскова, одного из ведущих представителей русского Просвещения, «На благополучное и всерадостное освобождение Ее Императорского Величества от прививания оспы» тоже возникает образ Екатерины, бесстрашно отсекающей головы гидре, изгоняющей тьму и заменяющей ее светом. Поэт провозглашает, что «яд», который она впустила в свою кровь, заразил перед этим весь русский народ, теперь страдающий наравне с ней и взирающий на нее в поисках избавления. Автор называет ее божеством, сошедшим с небес на землю, спасительницей отечества, утешением для верных подданных{29}. Майков, создатель упомянутой выше пьесы о Парнасе, написал также «Сонет ко дню празднования о благополучном выздоровлении от прививной оспы Ее Императорского Величества и Его Императорского Высочества». Призывая мир зимней природы расцвести и «почтить Минерву тем российского народа, / Спасительницу всех и наше Божество», автор сочетает в своем тексте риторику спасения с воспеванием триумфа науки:

Два раза ею вся Россия спасена:

Порок и гидру в ад низринула она.

Здесь ею смертные от пагубы спаслись,

Науки и Закон высоко вознеслись.

Поэт и переводчик Василий Рубан в оде, которая стала еще одним откликом на торжества 22 ноября, уподобил Екатерину бронзовой змее, которую повесил на дереве Моисей, дабы исцелить своих последователей-израильтян, после того как их искусали огненные змеи в наказание за недостаток веры. Эта библейская аналогия с ее образами отравления и чудесного исцеления сопоставляла Екатерину и Христа на кресте, что стало отзвуком ее обращения к Сенату, где она сама представляла себя как Доброго Пастыря.

Екатерина рассчитывала, что посредством подобных спектаклей и стихов, смеси античных и христианских ассоциаций удастся с самого начала задать в России верный тон интерпретации ее прививки, одновременно используя это деяние для продвижения ее более масштабного образа как лидера. В стране, где культура печатного слова была развита слабо и где даже при дворе мало кто умел читать, эти агиографические русскоязычные повествования могли стать как бы первым наброском исторического сюжета.

В Британии введение прививочной практики более чем за 40 лет до прихода в Россию вызвало громкие и широкие дискуссии в газетах, журналах и брошюрах, не прекратившиеся даже после того, как само королевское семейство приняло эту процедуру. Общественность извещали об опытах с узниками Ньюгейтской тюрьмы и сиротами, о том, как в конце концов были привиты принц и принцесса Уэльские, но при этом пресса зачастую с недоверием описывала медицинское новшество. В самодержавной России не было места подобным публичным спорам. Здесь, как отмечал британский учитель Уильям Ричардсон,

не распространяются сведения политического свойства за исключением тех, которые пожелает передать двор; здесь никакие представления о людях или манерах, никакие рассказы о происшествиях в домашней жизни нельзя почерпнуть из газет. Как сие не похоже на Англию! – землю, озаренную сиянием Хроник, Рекламистов и Газетчиков. Даже если будет уничтожена половина России, другая ее половина останется в полном неведении на сей счет[282].

Сообщение о прививке Екатерины, размещенное в официально одобренных «Санкт-Петербургских ведомостях», четко передавало то же послание, что и спектакли придворного театра и сочинения льстивых российских поэтов. Вовсю расхваливались искусность и отвага Томаса, проявленные при спасении от опасности самой императрицы, ее сына и ее подданных; выражалась надежда, что полученные им награды вдохновят и других россиян (а также жителей иных стран) «пускаться на таковые же предприятия и ученые изыскания ради пользы человечества»[283]. Газета провозглашала, что Екатерина, прививаясь, стремилась послужить примером «не токмо для всей России, но также и для всего рода человеческого». Утверждалось, что ее пример «действеннее, нежели все иные образы, посредством коих доказывается великая потребность во введении оной [прививочной] практики в нашем государстве».

Даже если критику «оной практики» и дозволили бы, поддержка прививки в России вскоре стала довольно сильной. Во всяком случае, так утверждал один из соотечественников Ричардсона, британец Уильям Тук, капеллан гильдии английских купцов в Петербурге. В 1799 г. он писал:

Знатнейшие особы империи, обитатели императорской резиденции, люди всех званий и сословий, казалось, соперничают друг с другом за то, чтобы поскорей последовать сему блистательному примеру. Ни медики, ни священнослужители не выдвинули публично никаких возражений против прививки; первые почти все переняли сей метод в своей практике, а иные из вторых даже рекомендовали его с амвона[284].

Для Екатерины, постоянно перестраивавшей и перекраивавшей свой политический нарратив, мифологизация прививки давала отличную возможность одновременно представить в символическом виде разные грани ее правления. Героическая битва с ядовитой змеей вызывала в сознании образ мужественной царицы-воительницы, которая, сидя верхом на коне и облачившись в военную форму, ведет свою армию, помогающую ей занять престол, и устремляет Россию вперед, к величию. При этом сравнения с милосердным Добрым Пастырем создавали более мягкий, женственный образ императрицы как «матушки» российского отечества, затмевая мрачные воспоминания о перевороте и о насильственной смерти ее мужа – то есть, собственно, о том, за счет чего она и воссела на трон. Создавалась такая картина: в качестве благожелательного тирана Екатерина готова использовать свою самодержавную власть для защиты и спасения своего народа, в буквальном смысле – посредством введения по всей империи прививочной процедуры, спасающей жизнь людям, в метафорическом смысле – посредством своего строгого, но просвещенного правления.

Особая гендерная гибкость Екатерины, которую часто подмечали иностранные наблюдатели, пытавшиеся осмыслить ее женскую власть, нашла идеальное выражение в своеобразном смешении силы и любви, которое воплощала в себе ее прививка. «Я осмелюсь утверждать относительно себя, если только мне будет позволено употребить это выражение, что я была честным и благородным рыцарем, с умом несравненно более мужским, нежели женским; но в то же время внешним образом я ничем не походила на мужчину; в соединении с мужским умом и характером во мне находили все приятные качества женщины, достойной любви», – писала она в своих мемуарах[285]. Ее женское тело, подвергавшееся очистке посредством слабительного, кровопусканиям, протиранию чужой слюной, с его головными болями, лихорадочным жаром и менструальными кровотечениями (все это в мельчайших подробностях отслеживал ее врач), сумело побороть одну из самых пугающих болезней в истории, чтобы ее народ мог жить.

Изощренные послания, скрытые в художественном представлении ее прививки, были сведены до трех русских слов – своего рода девиза, выбитого на памятной бронзовой медали, которую она заказала граверу Тимофею Иванову. Фраза «Собою подала пример» отчеканена над фигурой императрицы, которая держит сына за руку и простирает другую руку к благодарной матери и детям, символизирующим Россию и ее народ. За ее спиной лежит бездыханная гидра предрассудков, а на заднем плане виднеется храм, изображение которого выполнено в классическом стиле и представляет веру.

Пока ее двор смотрел аллегорические спектакли с богами и драконами, сама императрица уже составляла совсем иной сюжет для потребления за пределами России. Ее первые письма, отправленные в этот период из Царского Села, подчеркивали, что она благополучно пришла в себя после прививки. Теперь же она хотела вызвать более широкий резонанс, подав это событие как деяние просвещенного европейского правителя. 5 декабря она снова написала прусскому королю Фридриху Великому, отвечая на критику ее «поспешного» решения и представляя свои мотивы как смесь понятных эмоций и рационального суждения[286]: «С детства меня приучили к ужасу перед оспою, в возрасте более зрелом мне стоило больших усилий уменьшить этот ужас, в каждом ничтожном болезненном припадке я уже видела оспу». Весной и летом этого года ей пришлось вместе с сыном то и дело переезжать «из дома в дом», чтобы избежать оспы. «Я была так поражена гнусностию подобного положения, что считала слабостию не выйти из него. Мне советовали привить оспу сыну. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя, и как ввести оспопрививание, не подавши примера?» В письме Фридриху она также утверждала, что после исследования данного вопроса подошла к решению как к своего рода образцу просвещенного мышления, бесстрастно взвешивая риск:

Ум мой занимали следующие два размышления: «Всякий разумный человек, видя пред собою две опасных стези, избирает менее опасную при прочих равных условиях». Трусостию было бы не следовать таковому же правилу в материях величайшей важности. Я стала изучать предмет, решившись избрать сторону, наименее опасную. Оставаться всю жизнь в действительной опасности с тысячами людей или предпочесть меньшую опасность, очень непродолжительную, и спасти множество народа? Я думала, что, избирая последнее, я избрала самое верное.

Собственно прививку, которую перед российской аудиторией изображали мессианским самопожертвованием, императрица пренебрежительно описала одной фразой: «Я была очень удивлена, увидавши после операции, что гора родила мышь; я говорила: стоило же кричать против этого и мешать людям спасать свою жизнь такими пустяками! Куда опасней оспа натуральная»[287]. Екатерина побуждала Фридриха последовать ее примеру, рекомендуя ему услуги Томаса Димсдейла с его искусностью и безупречным послужным списком (практически все прививаемые им выжили): «При этом болеешь с величайшим удовольствием».

Императрица воспользовалась такими же образами, стараясь полегкомысленнее описать свою прививку в послании Вольтеру, ее постоянному корреспонденту с 1763 г. и важному посреднику для распространения по Европе известий о ее деяниях[288]. С беспечным кокетством, характерным для их переписки, она выставляла свое решение как своего рода благодарность философу, известному стороннику прививок, за недавно присланные ей в подарок экземпляры его сочинений и его же фарфоровый бюст:

Вот каков был ход моих рассуждений. Пренеряшливо исчерканный листок, покрытый строчками на плохом французском, послужил бы бессмысленной благодарностью такому человеку. Я должна оказать ему почтение неким поступком, который придется ему по нраву. …В конце концов я решила, что лучше всего сделаться примером, который может принести пользу человечеству. Припомнила я, по счастью, что пока еще не болела оспою. Я послала в Англию за прививателем; и у знаменитого доктора Димсдейла хватило смелости явиться в Россию.

На театральной сцене Зимнего дворца ее прививка представала героическим завоеванием; в письме же Вольтеру она подавалась как игривый жест, сделанный для того, чтобы порадовать друга. Екатерина не упоминала о бешеном пульсе, обильном потоотделении, приступах жара – обо всем том, что прилежно отмечал Томас в своих медицинских записях. Для западной аудитории императрица делала вид, что процедура не сказалась на ее состоянии и что она постоянно сохраняла бодрость: «Я не ложилась в постель ни на минуту и принимала людей каждый день». Она льстиво замечала, что книги самого Вольтера помогли ей прийти в себя:

К малому или вовсе ничтожному количеству медикаментов, которые даются при прививке, я добавила три или четыре превосходных средства, которые всякому здравомыслящему человеку рекомендую не забыть в подобном случае. Советую, чтобы всем в таких обстоятельствах читали вслух «Шотландку», «Кандида», «Простодушного», «Человека в сорок экю» и «Царевну Вавилонскую». После такого невозможно ощущать хоть малейшую боль.

Императрица подчеркивала, что они с философом на правильной стороне истории, что они объединились против «крикунов» (она включала сюда и французскую элиту), которые до сих пор выступают против прививок: «Давайте же не станем обращать внимания на этих детей-переростков, которые сами не знают, что говорят, и болтают лишь для того, чтобы болтать». Через несколько недель после того, как Екатерина начала это послание, она сделала приписку, хвастливо сообщая о том модном веянии, которое она создала своим примером, и заявляя (с оттенком соревновательности), что она оказала в этом смысле больше влияния, чем императрица Мария Терезия из династии Габсбургов с ее прививочной кампанией: «Смею вас уверить, мсье, что теперь почти всякий желает быть привитым, у нас есть даже один епископ, который намерен подвергнуться этой операции, а в месяц мы привили больше людей, чем в Вене привили за восемь».

Епископа должен был тоже привить Томас, проницательно разглядевший в этом плане еще один стратегический замысел Екатерины по сокрушению народного противодействия процедуре. Он писал своему другу Генри: «Вот еще одна примета необычайных способностей ее величества, ибо, дерзну заметить, она намерена тем самым поразить самый корень всех религиозных опасений, что будет в таковом случае более действенно, нежели все писания и проповеди всего духовенства»[289].

Екатерина, приложив к письму философу еще одну из своих персонализированных табакерок, меховую накидку и экземпляр нового французского перевода своего «Наказа» (чтобы Вольтер мог ознакомиться с ним), велела упаковать все это в один сверток и отослать. Философ немедленно отозвался. Его поздравления отличались какой-то освежающей прямотой: «О, мадам, что за урок ваше величество преподает нам, жалким французам, нашей смехотворной Сорбонне и склочным шарлатанам из наших медицинских школ! Вы привились с меньшими хлопотами, чем монашка, ставящая себе клизму»[290].

Его родная Франция, как всегда, являла собой сплошное разочарование («Не знаю, что стряслось с нашим народом, который некогда служил столь великим примером во всем»), зато Екатерина демонстрировала обнадеживающие признаки настоящего просвещенного правления. Ее «Наказ» он нашел «ясным, сжатым, справедливым, строгим и человечным». Философ отмечал, что женщина, которую он окрестил Северной Семирамидой, сражается с оттоманскими варварами, тогда как прочие европейские страны упорно воздерживаются от этого. Из своего далекого поместья Ферне, расположенного в укромном углу Франции, близ границы со Швейцарией, он мог посредством невещественного мира переписки помогать российской императрице лепить из себя спасительницу Европы – без всякой необходимости самому посещать ее неблизкую империю или поля сражений. «Я преклоняюсь перед вами как перед законодательницей, воительницей, философом, – писал он. – Разгромите турок, и я умру счастливым»[291].

В своей прививке Екатерина обрела как бы готовый символ, с помощью которого могла транслировать за пределы России выстраиваемый ею образ просвещенной правительницы цивилизованной страны. Скупка библиотек и финансовая поддержка обедневших философов – все это были полезные сигналы, однако, предлагая собственное тело для проверки новаторской научной процедуры, призванной защитить ее народ, она воплощала ценности Просвещения на практике, причем в самом что ни на есть физическом, материальном смысле. Она получила поздравление от Дидро, французского философа, которого некогда спасла от разорения. Это его «Энциклопедию» она предложила напечатать в России, когда сочинение столкнулось с противодействием во Франции. В энциклопедии имелась пространная (объемом 17 000 слов) статья «Прививка», написанная врачом Теодором Троншеном, но в значительной мере опиравшаяся на доводы Шарля-Мари де ла Кондамина, активного сторонника прививочного метода. В статье, недвусмысленно поддерживавшей эту практику, подчеркивалось, что она являет собой краеугольный камень мышления эпохи Просвещения. Получалось, что Франция не справилась с этим испытанием:

В наш век, столь любезный и просвещенный, что мы именуем его Веком Философии, мы не замечаем, что наше невежество, наши предрассудки, наше равнодушие к благополучию человечества самым глупым образом ежегодно обрекает на смерть в одной только Франции по двадцать пять тысяч несчастных, сохранение жизней которых для государства зависит лишь от нас. Давайте же согласимся, что мы вовсе не философы и не граждане[292].

Провозглашаемое Екатериной логическое обоснование собственного решения не только привиться самой, но и привить сына, разумеется, отлично гармонировало с той «просвещенной любовью», которую де ла Кондамин призывал проявлять родителям, защищающим своих чад. Как она писала Фридриху Великому, на такой поступок ее лишь отчасти сподвигло холодное рациональное взвешивание различных факторов риска, соперничающих друг с другом. Немалое значение здесь имели и чувства: страхи, сохранившиеся в ней с детства, и желание оградить сына от опасности. Это сочетание эмоций и логики как раз и побудило ее действовать именно так.

Возможно, мысль о том риске, которому подвергается Павел, способствовала решению императрицы обратиться к прививке, однако мальчик играл лишь вспомогательную роль в той рекламной кампании, которую она развернула впоследствии. На заре правления Екатерины граф Панин и другие придворные деятели полагали, что она будет править как регент, пока великий князь не достигнет возраста, когда сможет полноценно царствовать, но это никогда не входило в планы Екатерины. Хотя прививку получили и она, и ее сын, в письмах императрица описывала лишь свою собственную. На внутреннюю аудиторию она проецировала скорее образ «матушки» всего своего народа, а не просто матери своего сына, будущего правителя. Не случайно на памятных медалях Павел (которому в 1772 г., когда они были отчеканены, исполнилось уже 17) изображен маленьким мальчиком, который держит мать за руку, тогда как мать, отвернувшись от него, простирает руку к благодарному русскому народу. Она предпочла не использовать свою прививку для создания образа защитницы наследника престола – она надеялась с ее помощью изгнать из народного сознания представление о себе как об иноземной узурпаторше и укрепить собственную легитимность как правительницы и в России, и за рубежом. Ее постоянно переписываемые мемуары кроили и перекраивали историю ее жизни в попытке создать ощущение, что все это предначертано судьбой. Точно так же она старалась подать свою борьбу с оспой как метафору милостивого женского правления.

Все эти идеи Екатерины распространялись стремительно. Уже 1 декабря (по русскому календарю – 20 ноября) о ее прививке сообщили в Британии, подробно описав роль Томаса и отметив, что «она ни одного дня не была вынуждена оставаться в своих покоях». Новость подавалась именно в том ключе, в каком ей хотелось: «Как мы полагаем, следует отметить, к чести императрицы, в стране, где практика прививки была прежде неведома, она допустила, чтобы первый опыт был поставлен над нею: достойный образец великой решимости и твердости духа ее величества, а также и редкостного внимания к благополучию ее народа»[293].

Британские газеты также помещали новости из Вены, где Мария Терезия, «прививочная соперница» Екатерины, сходным образом рекламировала процедуру. «Великое множество знатнейших лиц в последнее время направляет своих детей на прививку в замок Сент-Вейт», – сообщало издание The Scots Magazine. Императрица из династии Габсбургов так и не привилась сама, к тому же она не обладала имиджмейкерским талантом Екатерины, но ее пример все же породил модное веяние, ведь она привила свою семью. Мода докатилась до Венеции – после того, как в тамошней Больнице для неимущих успешно провели опыты по прививке 24 детей из бедных семей. «Прививка от оспы, столь популярная ныне в некоторых других государствах Европы, начинает вводиться и на землях этой [Венецианской] республики; сенат дал официальное разрешение на выполнение процедуры», – отмечала газета The Bath Chronicle[294].

Впрочем, не все рассказы о прививке Екатерины оказались уважительными. Язвительный Хорас Уолпол, услышав эту новость от российского посла, писал:

Вчера вечером он с большой напыщенностью поведал мне о героизме правительницы его страны. Что ж, я никогда не сомневался в ее храбрости. Она послала за д-ром Димсдейлом; она не желала никаких предварительных испытаний на человеке ее возраста и столь же корпулентного сложения; она удалилась в деревню со своей обычной свитой; она взяла с Димсдейла обещание молчать, и можете быть уверены – он выполнил обещание, да и как не сдержать клятву, данную эдакой львице. Ее привили; затем она обедала, ужинала, прогуливалась, все это прилюдно; она не исчезала ни на день; у нее появилось несколько отметин на лице и множество на теле: полагаю, она и с Орлова взяла клятву никому об этом не говорить. Теперь она привила еще и сына. Удивляюсь, что великодушие не побудило ее прежде провести этот опыт на нем, а потом уж прививаться самой[295].

Даже сплетник Уолпол, неспособный упоминать о теле Екатерины без ехидных замечаний о ее фигуре и сексуальной жизни, не сумел скрыть нотку восхищения. Между тем Вольтер оставил шуточки про монашек и клизмы, занявшись пропагандой ее триумфа в более почтительном стиле. В январе 1769 г. он написал князю Дмитрию Голицыну, дипломату, выступавшему посредником в ходе покупки Екатериной библиотеки Дидро (князь служил ее главным закупщиком произведений искусства): «Новость о том, что императрица благополучно испытала на себе прививку, и о ее щедрости по отношению к ее врачу раздается по всей Европе. Я уже давно восхищаюсь ее смелостью и ее презрением к суевериям и предрассудкам»[296]. Затем он снова увязал медицинский триумф Екатерины с ее грядущей военной победой в Турции (уверенно предрекая, что она победит), описывая ее как философа и воительницу и обещая, что если она возьмет Константинополь, то он непременно поселится там (с ее разрешения). А вот в Петербург он ни за что не станет перебираться, «ибо в мои семьдесят пять я вовсе не намерен отправляться во льды Балтийского моря».

Пока императрица вела рекламную кампанию, Томас продолжал заниматься делами практическими. Он по-прежнему делал прививки при дворе и в великолепных домах Петербурга – множество знатных дворян желало последовать примеру Екатерины. Кроме того, врача пригласили в Ропшу – селение в 30 милях к юго-западу от столицы, принадлежащее Григорию Орлову. Смертоносная мощь оспы обрушилась на село с невиданной яростью: уже погиб 31 его житель. С помощью доктора Стренджа, помощника доктора Шулениуса в доме Вольфа, Томас привил всех, кто не показывал признаков оспы, в общей сложности 123 человека (в основном это были дети, причем 47 – младенцы). Результаты оказались такими же впечатляющими, как и при дворе: выжили все пациенты, кроме трех, причем все трое страдали другими болезнями. Первая всеобщая прививка в России стала еще одним примером действенности метода, а заодно позволила фавориту Екатерины выставить себя верным последователем идей своей любовницы и прогрессивным сторонником просвещенной медицинской практики.

Успех царской прививки и ропшинская массовая программа лишь усилили беспокойство Томаса о том, как сохранить репутацию прививочного метода в России. Да, пример Екатерины способствовал поддержке прививок, но эта поддержка оставалась шаткой и могла легко обернуться своей противоположностью, если от прививки скончалось бы какое-нибудь известное лицо. Томас привил графа Шееля, датского посла в России, и одного из двух его юных детей, однако решил, что второй ребенок недостаточно здоров, чтобы подвергаться процедуре. Пока граф приходил в себя после прививки, его жена родила сыновей-близнецов, у одного из которых развилась оспа в острой форме. В отчаянии графиня умоляла английского врача сделать прививку второму новорожденному, а также болезненному ребенку, которого Томас отказался прививать, ведь оба они уже подверглись воздействию болезни.

У себя на родине, в Англии, он без колебаний привил бы пациентов, которые, возможно, уже заразились натуральной оспой: его долгий опыт показывал, что прививка в таком случае все-таки может подействовать, если сделать ее побыстрее. Но здесь, в России, он попробовал воздержаться от такого шага: «Мне пришлось выразить известное нежелание, ибо я опасался, что в случае неуспеха вокруг прививочной практики сложится неблагоприятное предвзятое мнение, ведь в этой стране лишь недавно стали пытаться вводить в обиход прививку»[297]. Родители детей заклинали его передумать, и в конце концов врач уступил: «Назойливость графа и слезы графини, от всего сердца умолявшей меня не устраивать состязание между жизнями ее детей и репутацией прививочной практики, вкупе с питаемыми мною надеждами на успех побудили меня согласиться». Пока Екатерина занималась символическим значением прививки, доброе сердце Томаса сталкивалось с реальностью человеческих несчастий и страхов. Его ставка оправдалась: младенец, уже подхвативший оспу, все-таки умер, но два других ребенка, получившие инокулят из его маленького тельца, пока оно еще боролось с вирусом, перенесли заболевание в мягкой форме и выжили.

После того как в Петербурге утвердилась практика прививки по его современному методу и было объявлено о его вознаграждении, Томас поначалу рассчитывал сразу вернуться в Англию, но достигнутые им в России успехи и уважение самой императрицы к его способностям привели к тому, что он получил новое приглашение. Отказаться от него было так же трудно, как и от первоначального вызова в Россию. Декабрьские морозы установились надолго, а два Димсдейла паковали вещи и собирали меха для следующего этапа своего путешествия в глубь империи, вдаль от Петербурга и того придворного мира, с которым они уже успели хорошо познакомиться. Они направлялись в Москву.

Прививочная больница на реке Ангаре, расположенная к северу от Иркутска. Основана для лечения кочевых народов региона. Рисунок землемера Антона Лосева, 1790 г.

8. Воздействие

…что за урок ваше величество преподает нам!

Вольтер[298]

Когда Димсдейлы стали готовиться к 500-мильному путешествию в древнюю столицу России, их миссия натолкнулась на неожиданное препятствие. Выяснилось, что в Москве попросту слишком мало больных оспой. Как и в Петербурге, в городе был введен строгий карантин, чтобы воспрепятствовать распространению болезни, и, хотя эпидемия все-таки могла разразиться, вирус еще был под контролем. «Было вероятно, что придется потерять много времени, прежде чем сыщется на месте больной, от которого можно было бы достать материю для прививания оспы», – писал Томас[299].

Проблему следовало решить быстро. Новость о примере, поданном императрицей, расходилась все шире, и московские аристократы начали собираться в Петербург, чтобы их детей привил знаменитый английский доктор. Это стало приятным доказательством влияния государыни, но Екатерину беспокоила мысль о том, что детям посреди зимы придется за тридевять земель тащиться в столицу. А если пациенты не могут приехать к Томасу, пусть к ним приедет он сам, ведь сумеет же он как-то раздобыть прививочный материал для процедуры. Императрица щедро вознаградила его, и он посчитал невозможным отказаться выполнить ее просьбу о продлении визита, хоть она и заверила Димсдейла, что он волен вернуться к себе в Англию, если пожелает. «Было бы непростительно колебаться, поэтому я предложил отправиться с моим сыном немедленно в Москву [Томас написал «Mosco»] и оказать там наши услуги каждому, кто только захотел бы ими воспользоваться»[300]. Планировалось, что Натаниэль, который успел проникнуться энтузиазмом по отношению к России и произвел хорошее впечатление, останется еще на какое-то время, а его отец вернется домой, в Хартфорд[301].

Задача Томаса не сводилась к прививанию множества знатных семей, которые теперь страстно хотели подвергнуться этой процедуре. Екатерина поручила ему найти под Москвой подходящее здание, которое можно было бы переоборудовать под прививочную больницу по образцу дома Вольфа, расположенного на окраине новой столицы. Врач направил одному знатному вельможе, проживавшему в Москве, подробные требования насчет необходимой конструкции и планировал осмотреть потенциально пригодную недвижимость вместе с ним. Или же следовало выбрать подходящее место для строительства больницы, если нужного здания не найдется.

Было ясно, что все это займет немало времени, а опыт первых прививочных испытаний показал Димсдейлу, как трудно находить первых доноров для получения материала. Без отслеживания «живых» случаев заболевания задержек могло стать еще больше. Чтобы свести к минимуму неопределенность, Томас предпринял шаг, который, как он сам признавался, «можно счесть странным»[302]. Вместо того чтобы по прибытии в Москву выискивать там больных оспой, годных в качестве доноров, он решил привить «одного ребенка или двух» еще в Петербурге и затем взять их с собой. При правильном расчете времени они должны были прибыть к месту назначения как раз тогда, когда у его юных спутников появятся пустулы. Это позволило бы ему использовать их жидкий инокулят как раз на той ранней стадии развития болезни у донора, на которой Томас предпочитал делать прививку, когда следовал методике «из руки в руку».

Но выполнить даже этот план оказалось труднее, чем ожидалось. В записях самого Томаса сквозит легкая досада из-за того, что просвещенная деспотия императрицы недостаточно деспотична для достижения его собственных целей:

С трудом достали мы двух маленьких пациентов; хотя и кажется, что неограниченная власть государыни давала нам возможность располагать по ее высочайшему повелению всеми лицами и везде, как бы нам ни вздумалось, тем не менее в правление Екатерины II до такой степени преобладают кротость и благодушие, что никогда не делается никакого принуждения в этом роде[303].

И в самом деле, еще в Царском Селе императрица, по прошествии шести лет после переворота уже уверенная в прочности своей власти, объясняла Томасу, что она сознает политическую значимость убеждения, особенно если речь идет о какой-то новой медицинской процедуре, внушающей подданным страх.

После нескольких дней поисков наконец удалось найти двух подходящих детей: мальчика лет шести, сына матросской вдовы, и 10-летнюю Аннушку, которую еще до этого частенько перекидывали от одного взрослого к другому, точно почтовый пакет, который никому не нужен[304]. После смерти отца девочки, немецкого офицера, ее мать быстро вышла замуж во второй раз и укатила вместе с новым мужем, оставив ребенка на попечении бабушки. Прозябавшая в нищете, неспособная прокормить внучку, женщина, в сущности, отдала ее в заклад: «Заложила свою внучку в восьми рублях одному дворянину». Эту сумму ему возместили, и Томас привил обоих детей за два дня до планируемого отъезда в Москву. Предполагалось, что путь туда займет четыре дня, а значит, путешественники окажутся в древней столице на шестой день после прививки, как раз незадолго до появления пустул и максимального усиления жара. Томас с нетерпением ожидал, когда он наконец сумеет посетить этот «большой и знаменитый город», столь сильно отличающийся от всего, что он знал в Англии.

Димсдейлов доставил в Петербург незамысловатый дилижанс, главным преимуществом которого была скорость. В Москву же они отправились самым роскошным образом. Императрица одолжила им один из своих экипажей для путешествий – просторную карету, напоминавшую миниатюрный деревянный домик на колесах и предназначенный для круглосуточного движения. Сиденья можно было опускать, чтобы поспать, а колеса – заменять на полозья, тем самым превращая карету в подобие саней. В отдельном экипаже путешественников сопровождал Сергей Волчков, знаменитый лексикограф и переводчик, который незадолго до этого опубликовал многоязычный словарь, – он должен был переводить[305]. В нескольких других каретах размещались слуги, багаж врачей и провизия для путешествия.

Несмотря на сложные приготовления (а может быть, как раз из-за них), путешественников задержали «неизбежные препятствия». Они тронулись в путь лишь через четыре дня после того, как будущим донорам сделали прививку. Более того, у мальчика выявили на голове паршу – разновидность стригущего лишая, инфекцию, наиболее распространенную среди бедных слоев общества и вызывавшую воспаление и шелушение участков кожи головы. Так как она заразна, пришлось оставить мальчика в Петербурге, и двум медикам оставалось рассчитывать лишь на Аннушку как на источник оспенного гноя для многочисленных московских прививок. Чтобы инокулята хватило, Томас привил девочку в четыре места (по два на каждую руку).

Наконец тронулись. Тепло укутанная Аннушка сидела рядом с Томасом и Натаниэлем, но путникам предстояли новые трудности. Они выехали в декабрьские морозы, однако это было то критическое время, когда выпало еще слишком мало снега, чтобы можно было сменить колеса на полозья – как тогда говорили, санный путь еще не установился. Дороги были изрыты замерзшими колеями. «Даже когда от морозу лед на реках выдерживает езду без всякой опасности, все еще проходит много времени, прежде чем установится хороший санный путь, – писал Томас. – Все наши экипажи были на колесах, и мы должны были ехать медленно, брать большее число лошадей»[306].

Дело осложнялось тем, что они следовали по пятам войск, двигавшихся из Петербурга на юг, чтобы сразиться с Турцией. Солдаты, маршировавшие в сторону Киева, назначенного местом сбора российских частей, запрудили дорогу и по пути забирали на станциях всех почтовых лошадей для перевозки своего багажа и припасов. Тяготы зимнего пути армии не беспокоили императрицу, когда она расхваливала одинокое нападение России на оттоманских «варваров». Вольтеру она писала: «Мои солдаты идут на войну с турками, как на свадьбу»[307].

Застряв позади военного каравана в мороз, с ребенком, которому становилось все хуже, Томас ощутил, что его вновь охватывает тревога:

Меня все больше беспокоила задержка из-за нашей маленькой пациентки, которая начала жаловаться на восьмой день [после прививки] (как это обычно и бывает) и, казалось, немало страдает от жара, предшествующего высыпанию, однако нам поневоле приходилось двигаться и днем, и ночью, без всяких остановок, за исключением необходимых для смены лошадей на нескольких станциях.

У Аннушки появились оспенные пустулы, еще когда путники были в дороге. Это способствовало спаданию жара, но усилило необходимость срочно добраться до Москвы. Несмотря на то что по пути все встречные пытались им помочь, медицинская экспедиция прибыла в древнюю столицу лишь на седьмой день после выезда из Петербурга (и на одиннадцатый день после прививки) рано утром. Получив наконец возможность выбраться из экипажа, то и дело подскакивавшего на ухабах, Димсдейлы и Аннушка устроились в великолепном доме, расположенном рядом с центром города. На следующее утро, стараясь не терять время зря, медики взялись за работу: они испытывали некоторое беспокойство, так как опасались, что могут не уложиться в срок. Они принялись колесить из дома в дом, одну за другой прививая знатные семьи.

К тому времени русская зима вошла в полную силу. Уильям Ричардсон, учитель, служивший в британском посольстве и тоже впервые столкнувшийся с местными свирепыми морозами, был потрясен этими переживаниями: «Холодно! Отчаянно холодно! …Почти постоянно дует северо-восточный ветер. Завывая, он несет холод с нагорий Сибири, вместе с громадными массами снега. …За городом видна лишь бескрайняя белая пустыня, а каждая река смерзлась в почти сплошной кристалл». В пасмурные дни, обнаружил Ричардсон, «завывающие порывы» могут сильно угнетать, зато в ясные дни возникает необычайное ледяное явление, которого он никогда не встречал в Британии: «В самую морозную и солнечную погоду наблюдаются маленькие сияющие иголочки, или спикулы, летящие в небе во все стороны. Похоже, длина каждой составляет около четверти дюйма, толщиною же они не больше тончайшего волоска; они золотисто поблескивают, стремительно летя по густо-лазурному небу, и получается чрезвычайно красивое зрелище»[308].

Суровые морозы имели одно практическое преимущество. Как только устанавливался санный путь и можно было сменить колеса на полозья, по России становилось легче ехать, чем слякотной английской зимой: «Движение саней весьма плавное и приятное. В этой стране их везут лошади, и захватывает дух от той стремительности, с которой они скачут даже по льду. Лошади здесь маленькие, но отменно проворные и красивые; а русские, как правило, отлично умеют с ними управляться».

Теперь можно было передвигаться на санях, и английские врачи, прихватив с собой Аннушку, исколесили всю Москву. За несколько дней они привили больше 50 человек только с помощью инокулята, взятого у девочки. Томас, всегда с особой мягкостью обращавшийся с юными пациентами, поначалу опасался вывозить больного ребенка в такие морозы, но его успокоило великолепное умение русских защищаться от холода: «Наша маленькая пациентка была укутана в шубу; в карете был медвежий мех; таким же мехом были обшиты дверцы; для ног ее был двойной меховой мешок. С такими предосторожностями нечего было за нее бояться»[309]. Когда она стала выздоравливать и вновь обрела аппетит, зимний рацион, более питательный по сравнению с летним, даже позволил улучшить ее состояние.

После первых прививок нахлынула вторая волна желающих, и Димсдейлы, параллельно осматривавшие места, годные для будущей больницы, провели почти два месяца в разъездах по пациентам, иной раз жившим на расстоянии четырех-пяти миль друг от друга (Москва уже тогда раскинулась широко). Томас писал: «Мы проводили в Москве время весьма приятно, осматривая город и любопытные в нем предметы; их в самом деле много, и они заслуживают внимания путешественников»[310]. Энтузиазм английских врачей не разделяла Екатерина, едва выносившая беспорядок, грязь и «азиатчину» бывшей столицы, которая в этом смысле, по ее мнению, не шла ни в какое сравнение с подчеркнуто современным Петербургом, ориентированным на Запад. Ее эффективному, трудолюбивому уму Москва виделась «вместилищем праздности»[311]. Она признавала несравненную символическую мощь Кремля (именно там она провела коронацию, чтобы укрепить легитимность своей власти), но содрогалась при мысли о здешних суевериях и о «фанатической» религиозности местных жителей. «Москва не город, а толпа», – писала она Вольтеру[312].

Со своим 250-тысячным населением, примерно вдвое превышавшим петербургское и еще больше увеличивавшимся в зимние месяцы, когда провинциальное дворянство перебиралось сюда из загородных поместий, Москва и в самом деле была хаотичным, широко расползшимся городом, однако ее вовсе нельзя было назвать захолустьем[313]. Как и элита новой столицы, здешняя верхушка с готовностью приняла прививочную практику. Императорский Московский университет приветствовал выздоровление императрицы специально устроенным торжеством, на котором Семен Зыбелин{30}, профессор анатомии и хирургии медицинского факультета, выступил с речью под названием «Преимущества оспы привитой над натуральной, с нравственными и физическими доказательствами для заблуждающихся»[314].

Прививочный принцип вполне прочно утвердился в городе, и все пациенты Томаса полностью восстановились, так что он уже готовился к возвращению в Петербург. Но тут он столкнулся с новым и довольно тревожным препятствием. После месяцев, полных напряжения, поездок, тяжелой работы в суровом климате, он заболел плевритом – серьезным по тем временам недугом, который мог даже угрожать жизни. Он страдал от «весьма опасной лихорадки плевритного типа, изрядно подорвавшей мои силы»; его терзали боли в груди, и ему трудно было дышать[315]. Димсдейлу повезло, что его лечил один из самых выдающихся докторов тогдашней России – барон Георг фон Аш, учредитель и член Санкт-Петербургской медицинской коллегии, начальник всей армейской медицинской службы. В отчете, посланном Екатерине, Томас рассыпался в похвалах Ашу и его коллеге, родившемуся в Эстонии доктору Конраду фон Далю, «которые ухаживали за мною с такой прилежностью и которых я должен от души поблагодарить за искусность и усердие». Новости о его опасном положении достигли Петербурга, откуда леди Кэткарт, жена британского посла, переправляла сообщения о состоянии Томаса его семье в Англию. Его жена Энн, глубоко опечаленная происходящим, писала в ответ:

Если Господу угодно будет вернуть его мне целым и невредимым, поверьте, ничто не искусит меня согласиться на еще одну столь же долгую разлуку, ибо, хотя и имеются самые веские причины для довольства и благодарности касательно его великого успеха и дарованных ему наград, те тревоги и страхи, что с неизбежностию сопутствуют столь долгому пребыванию его в отдаленных краях, оказались сильнее, чем я ожидала, и я едва ли сумею вновь перенести нечто подобное[316].

Еще больной, но уже вне опасности, Томас наконец сумел выбраться из Москвы. Маленькая кавалькада экипажей собралась снова. На сей раз вместо колес поставили полозья. Натаниэль, не пожелавший оставаться в древней столице без отца, ехал с Аннушкой, а Томасу выделили отдельные сани, достаточно просторные, чтобы там разместился его матрас. За плотно закрытыми дверцами, чтобы внутри было как можно теплее, он мог лежа вытянуться под меховыми покрывалами, пока экипаж мчался вперед. Днем в окошки проникал свет, но по ночам, когда свечку в небольшом подвесном фонаре задувал ветер от резких поворотов, совершаемых санями, Томас, по-прежнему испытывавший жар, лежал в полной темноте. Дороги теперь уже блестели укатанным снегом, и путники двигались гораздо быстрее, чем по пути в Москву, хотя февральские морозы были еще суровее декабрьских. Бутылка венгерского, которую князь Петр Салтыков, московский губернатор, дал Томасу с собой в качестве бодрящего средства, накрепко замерзла в футе от его головы[317]. Наконец на четвертый день путешественники с облегчением прибыли в Петербург.

Благополучно возвратившись в свои покои на Миллионной, Томас вынул перо и бумагу и завершил работу над описанием прививки Екатерины и ее сына (она требовала, чтобы он представил ей эти «истории болезни»), не утаивая никаких медицинских подробностей. Императрица сообщила ему, что ее цель – «напечатать сии заметки, дабы они способствовали развенчанию предубеждений и развитию практики, которую она весьма желает поощрять»[318]. Следуя ее распоряжению, он включил в эти записи и собственный анализ влияния оспы на русский народ, а также проект распространения прививочной практики на всю империю.

Он отмечал, что в местах незнакомых с должным лечением и мерами профилактики оспы ее воздействие «едва ли менее распространено и смертоносно, чем обычные эффекты сего недуга как такового», однако предостерегал, что подобное воздействие часто недооценивают. В России он не мог полагаться на надежные статистические данные, и у него не было здесь личного опыта борьбы с оспой за пределами двух крупнейших городов, поэтому он провел экстраполяцию на основе показателей по Англии, анализируя «Лондонские ведомости смертности» точно так же, как проделал это Джемс Джурин из Королевского научного общества больше 40 лет назад.

Сведя в таблицы более свежие показатели за 1734–1767 гг., Томас обнаружил, что его новые находки отлично соотносятся с наблюдениями Джурина. Если отбросить цифры для всех лиц младше двухлетнего возраста (тогдашние младенцы умирали от огромного количества разнообразных болезней), получалось, что оспа в ответе за каждую восьмую из лондонских смертей. Каждый пятый из тех, кто заражался натуральной оспой, умирал от нее, даже в городе, который находился в умеренном климате и располагал опытными врачами. Томас пришел к выводу: в России, где эта болезнь «необычайно фатальна», соотношение может оказаться гораздо выше – в среднем одна смерть на каждые два случая натуральной оспы. Исходя из этого, он предположил, что от оспы в России умирает в среднем около 2 млн человек в год. Позже он признал, что это завышенная оценка, на которую повлияла вирулентность тех случаев, которые он сам наблюдал. Однако недуг все-таки продолжал оказывать опустошающее действие. Согласно расчетам, сделанным в 1807 г., Россия (при тогдашнем населении в 33 млн) ежегодно теряла из-за оспы около 440 000 жизней, то есть примерно 1,3 %[319]. Хотя Димсдейл не мог выдать точные цифры, его выводы были вполне ясны: «По моему твердому мнению, публика должна быть совершенно убеждена фактами и демонстрацией, что прививка – единственное средство предотвращения несчастий, вызываемых оспой»[320].

Екатерине же это виделось так: чем убедительнее статистика в пользу прививки, тем лучше для затеянной ею кампании. Помимо гуманного желания спасти своих подданных от смерти и страданий у нее имелись и неотложные соображения экономического порядка, разделяемые властями множества европейских стран: если население государства составляет основу его богатства, значит, это население следует защищать и увеличивать. «По-видимому, едва ли необходимо лишний раз указывать, насколько богатство и сила государств зависит от количества их жителей, – писал Томас. – Но, вероятно, нет иной страны, где неоспоримость сей позиции являлась бы более незыблемой, чем в России»[321].

Императрица, правившая гигантской редконаселенной империей, целиком и полностью согласилась с ним. «Россия не только не имеет довольно жителей, но обладает еще чрезмерным пространством земель, которые ни населены, ниже обработаны. Итак, не можно сыскать довольно ободрений к размножению народа в государстве», – писала она еще в «Наказе»{31}. По сути, в своих рассуждениях Томас ломился в открытую дверь – вскоре после восшествия на престол Екатерина сделала улучшение общественного здоровья одним из важнейших элементов своих социальных реформ и с тех пор неизменно придерживалась этой позиции. Она уже начала претворять в жизнь амбициозные планы, направленные на распространение системы должного медицинского ухода не только в армии, но и среди гражданского населения всей России, на то, чтобы готовить больше российских врачей, вместо того чтобы приглашать медиков из-за границы, а также на то, чтобы учреждать лаборатории и аптеки по всей империи. Томас лично наблюдал, как действуют новые правила, введенные Медицинской коллегией: они призваны были контролировать цены на лекарства, а кроме того, требовали, чтобы все врачи и хирурги проходили экзамен, прежде чем им позволят практиковать[322].

Сама прививочная практика еще до царской прививки завоевала в России доверие: здешние медицинские элиты (часто их представляли люди, родившиеся и учившиеся за границей) имели тесные связи с научными сообществами Западной Европы. Доктор Шулениус, руководивший больницей в доме Вольфа, перед этим более 20 лет занимался прививками в Ливонии. Некоторые другие врачи практиковали прививочное дело в Петербурге, пусть и в небольших масштабах. Теперь же благодаря примеру самых высоких лиц, императрицы и ее сына, процедура наконец получила тот импульс, который был ей необходим для распространения по всей империи.

Составляя рекомендации, Томас мог опираться лишь на собственный опыт. Описанные в его «маленьком трактате… несовершенном и поспешном наброске» зеленые деревни Хартфордшира могли послужить образцом для всеобщей прививки бедных в России[323]. В Литл-Беркхамстеде он некогда привил всех желающих жителей в один день, принимая меры предосторожности, чтобы не заразились те, кто не может или не хочет подвергнуться процедуре, и побуждая тех, кто показывал меньше симптомов, помогать более серьезно заболевшим, чтобы снизить издержки. То же самое можно раз в пять лет проделывать в каждом городке и в каждой деревне России, предлагал он, описывая учрежденный им в Бенджео небольшой прививочный дом как еще один пример удачной практики. Процедуру следовало разрешать выполнять лишь профессионалам с лицензией, «ибо поистине невообразимы те беды, которые могут проистечь от прививок, делаемых людьми безграмотными и невежественными»[324]. Его трактат, где излагалась его любимая методика, был переведен на русский для раздачи медикам-практикам.

Широкая прививочная кампания началась в России с дома Вольфа в качестве медицинского учреждения, открывшегося под руководством Томаса и затем превратившегося в постоянно действующее заведение – Санкт-Петербургскую оспенную больницу, которую финансировало государство. Под общим надзором шотландского врача Мэттью Халлидея, еще одного члена процветающей в Петербурге британской диаспоры, здесь прививали и выхаживали детей всех сословий. Поначалу родителям даже платили, чтобы убедить принести младенцев на прививку, но уже в 1799 г. английский капеллан Уильям Тук сообщал, что успех этого начинания вскоре сделал такие взятки ненужными[325]. С 1783 г. больница принимала детей дважды в год, весной и осенью, занимаясь ими бесплатно. Халлидей, прививший основную часть обширного семейства великого князя Павла, еще находился на той же должности в 1791 г., когда поместил на страницах «Санкт-Петербургских ведомостей» объявление, предлагавшее бесплатное лечение оспы всем пациентам ежедневно с шести до одиннадцати вечера[326].

Следуя тому же образцу, по всей стране в крупных городах и провинциальных городках открывали новые и новые прививочные дома. Георг фон Аш, тот самый врач, который лечил Томаса от плеврита и некогда изучал прививочные методики в Лондонской оспенной больнице, в 1768 г. привез прививочную практику в Киев. Томас сумел учредить такую же больницу в Москве; вскоре, в 1771 г., подобное учреждение открылось в Казани, на берегу Волги, а на следующий год – в сибирском Иркутске, где за пять лет удалось привить 15 580 человек[327].

«Количество этих заведений с тех пор настолько сильно увеличилось, что мы уже не имеем возможности привести полный их список», – писал Тук на рубеже веков. Он напрямую связывал это расширение с поддержкой со стороны Екатерины: «В восемнадцатом столетии Россия, по-видимому, имеет преимущество перед большинством других стран Европы, состоящее в том, что общеполезные учреждения встречают здесь меньше затруднений и поощряются монархом с гораздо большей щедростью, притом быстрее достигают повсеместной распространенности»[328]. Больше больниц строилось в сельской местности и в поместьях дворян, которые могли заставить своих крепостных привиться, подобно тому как британцы-плантаторы в колониях прививали своих рабов, и не подумав предварительно заручиться их согласием. Чтобы убедить тех, кто пока еще побаивался новой процедуры, власти широко распространяли цветные лубочные изображения, рекламирующие действенность прививки[329].

Несмотря на самодержавную власть императрицы и ее личную поддержку прививочной практики, в народе не наблюдалось всеобщего стремления подвергнуться этой процедуре. Как и в Британии, в больницах для подкидышей рутинным порядком и вполне эффективно делали прививку подопечным; в московском заведении такого рода, основанном по указу Екатерины, за 20 лет умерли после прививки всего четыре ребенка. Врачей не хватало, плотность населения была низка, и настояния Томаса, что прививку должны делать лишь лицензированные специалисты, не выглядели практически реализуемыми на российских просторах.

Вместо этого прививочной практике обучали некоторые сообщества. В прогрессивной Ливонии энергичный лютеранский пастор Иоганн Айзен сумел привить около 500 человек в своем собственном доме – всего за два года (с 1769 г.). Затем он начал обучать садовников и церковных служек, чтобы они помогали ему. Наконец он открыл целую прививочную школу, где обучил 99 крестьянских матерей самостоятельно проводить процедуру с минимальной предпрививочной подготовкой и крошечным уколом иголкой между большим и указательным пальцами. Он надеялся, что матери передадут эту методику своим дочерям[330]. Он также рекомендовал прогулки на свежем воздухе и обрызгивание лица холодной водой для снижения жара. Разработки Айзена были опубликованы в книге, которую активно продвигало Вольное экономическое общество – первое научное общество, созданное в России.

В 3000 миль к востоку в Сибири вожди коренных племен, страшась болезни, которая с особой жестокостью проносилась по их поселениям, обратились к штаб-лекарю Шиллингу, директору Иркутской оспенной больницы, чтобы получить у него наставления в области прививочной практики и самим защищать от оспы своих людей. Шиллинг, немецкий военный врач, также неустанно прививал местное население: более чем за 30 лет он привил свыше 18 000 человек (из них умерли после процедуры всего 237)[331]. За четыре более или менее летних месяца 1791 г., разъезжая по диким степям близ Байкала, он привил 620 кочевников-оленеводов, аккуратно докладывая о своей работе в Санкт-Петербургскую медицинскую коллегию[332].

Усилия Екатерины по продвижению прививки даже в самые отдаленные уголки ее империи стали только активнее, когда произошла самая страшная трагедия в области общественного здоровья за все ее царствование – катастрофическая вспышка бубонной чумы в Москве. Болезнь добралась до города в 1770 г. по оживленному торговому пути, идущему с юга (вероятно, вместе с тканями, ввозимыми из Оттоманской империи). В бурлящей жизнью древней столице это вызвало народные бунты и опустошение. Дворяне бежали в свои загородные имения. Среди оставшихся москвичей больше 100 000 умерли. На фоне нехватки продовольствия и парализованной городской экономики бунтовщики убили архиепископа Московского, после того как он убрал одну из почитаемых икон, чтобы вокруг нее не собирались толпы, тем самым разнося заразу.

Императрица пришла в ужас и от количества смертей, и от беспорядков. Перед ней предстало свидетельство еще одной угрозы ее империи, и это в то самое время, когда государыня вела победоносную войну. Воцарившийся хаос бросал вызов не только ее реформам здравоохранения, но и идеалам Просвещения, а также продвигаемому ею образу России как цивилизованного современного государства. Приуменьшая масштабы бедствия для иностранных наблюдателей, она зорко следила за ходом эпидемии, отрядив Григория Орлова для того, чтобы он возглавил управление городом, и вводя строгие предписания, наделявшие государственных чиновников полномочиями по введению карантинов и гигиенических мер.

Уроки этой катастрофы повлияли на реформы 1775 г., подводившие фундамент под ее стремление создавать по всей империи побольше учреждений общественного здравоохранения, улучшать качество медицинского образования, нанимать больше медиков. В каждом городе, даже самом маленьком, должен был иметься как минимум один врач и один хирург с помощниками и учениками, а в самых отдаленных регионах им следовало платить больше[333]. Эпидемия, грянувшая вскоре после широко разрекламированной прививки Екатерины от оспы, даже побудила некоторых наблюдателей-медиков задуматься об идее прививки от чумы, несмотря на известный уже тогда факт, что чумой можно заразиться больше одного раза в жизни. Затея не сработала, однако само желание разобраться в механизмах бытования чумы способствовало развитию эпидемиологических исследований в России.

Трудно было в точности оценить масштабы прививочной практики при Екатерине – этому мешала фрагментарность статистики. По крайней мере, в Петербурге сбор данных, который трудолюбиво вел еще один лютеранский священнослужитель, пастор Иоахим Грот, родившийся в Германии, позволил получить уникально подробный отчет о воздействии оспы на столицу[334]. В печатных приложениях к проповедям о прививке, которые он каждый год произносил в деревянной церкви Святой Екатерины на Васильевском острове, по другую сторону Невы от Английской набережной, Грот на протяжении всех 1770-х гг. приводил подробные таблицы ежегодной смертности от оспы. Разбивая данные по месяцам, а также по возрасту и полу инфицированных, он обнаружил, что волны эпидемии оспы накатываются на город циклически, в среднем примерно раз в четыре года, на пике уничтожая более 500 человек ежегодно (каждого восьмого из заразившихся). Самой крупной группой жертв оказались младенцы до года, что побудило пастора рекомендовать прививку для детей самого раннего возраста. В районах проживания племен, где «туземцы» были гораздо более уязвимы к этой болезни, чем жители европейских территорий, смертность от оспы была значительно выше (сообщал пастор): каждые 10 лет эпидемии выкашивали местное население, не оставляя времени на то, чтобы в промежутках восстановилась рождаемость.

Не было никаких сомнений, что прививка эффективна для тех, кто ее получает. Профессор Вольфганг Крафт из Петербургской академии наук проанализировал влияние Санкт-Петербургской оспенной больницы, где на протяжении 1780-х гг. было привито 1570 детей (среди них умерли после прививки всего четверо). В среднем один из семи петербургских детей, заразившихся натуральной оспой, умирал от нее, что давало смертность в 57 раз больше, чем от прививки, которая заканчивалась летальным исходом лишь в среднем для трех детей из каждой тысячи. Несмотря на столь успешные показатели больницы, в первое десятилетие после царской прививки лишь незначительное количество столичных детей сумело воспользоваться преимуществами этого учреждения. Здесь прививали лишь в среднем каждого сорок девятого ребенка, родившегося в столице, причем Грот выяснил, что в списке пациентов преобладали отпрыски знати и офицерства, за которыми следовали чада ремесленников, а уже потом – дети крепостных (за их родителей принимали решение помещики, которым они принадлежали)[335].

Екатерина с самого начала сознавала, что в России для семей победнее куда выше вероятность воспротивиться незнакомой новой процедуре, чем для богатых, пусть даже бедняки не выражают свою неохоту во всеуслышание. Трудно было искоренить суеверия (например, ложное представление, согласно которому, давая гной для прививки, донор обрекает себя на смерть). По некоторым народным поверьям, умершие от оспы получат в раю «плащ Христов»[336]. «На Руси с давних пор повелось с большим неодобрением относиться к прививке, – писал в Лондон британский посол Кэткарт, пока Екатерина приходила в себя после процедуры. – М-р Панин говорит, что вопрос мог бы встать весьма серьезно, если бы не твердость и не официальное обращение Императрицы и ее Министра, сокрушившие всякое противодействие»[337].

Томас воочию наблюдал, как быстро пример Екатерины повлиял на аристократию (эта тенденция продолжилась и после ее кончины). В июле 1771 г., когда он уже вернулся в Хартфорд, императрица хвастливо писала ему из Петербурга: «Здесь прививка дошла уж до той точки, когда не осталось почти ни одного знатного дома, где не ждали бы с нетерпением, когда подойдет нужный возраст для прививки маленьких детей; когда же он наступает, нет заботы более насущной, чем дать им это благотворное средство»[338]. Даже сама Екатерина, всегда готовая нахваливать свои достижения, признавала, что в стране еще надо провести немалую работу для убеждения бедняков в действенности прививки, хотя она не смогла удержаться от небольшого приступа соревновательности и «прививочного национализма»:

Что касается простого народа, то он не стремится к прививке с таким же рвением; однако следует надеяться, что пример знати преодолеет их неприятие и предрассудки. Некоторые дворяне распоряжаются, чтобы прививали детей их крестьян. Полагаю, я могу, не обманываясь, заявить, что прививка нигде не продвигается с такой же скоростью, как в России, где ее стали делать лишь начиная с вашей поездки сюда.

Посланное императрицей в Киев 16 лет спустя, в 1787 г., письмо графу Петру Румянцеву, вице-регенту и генерал-губернатору Малороссии, показывает, что на низовом уровне в империи даже тогда еще сохранялось сопротивление прививке и что почти через два десятка лет после начала пропагандистской кампании Екатерина по-прежнему была полна решимости продвигать прививочную практику. Она писала, что одна из важнейших обязанностей Румянцева «должна состоять во введении прививки против оспы, каковой недуг, как нам ведомо, чинит великий вред, особливо среди простого народа. Такую прививку надлежит распространить повсюду, к тому ж ныне сие неизмеримо удобнее, ибо почти во всех уездах имеются доктора или фельдшеры, и таковая практика не влечет за собою непомерных расходов»[339]. Как всегда, она давала подробные практические указания, призывая Румянцева переоборудовать пустующие монастыри под больницы-изоляторы для привитых и давать низкооплачиваемым провинциальным врачам прибавку к жалованью, если они согласятся выполнять эту процедуру.

В 1797 г., через год после смерти Екатерины, политэконом Генрих (в русской традиции – Андрей Карлович) Шторх, уроженец Риги, сообщил, что в России «предубеждение против прививки почти совершенно побеждено: убежденность в ее пользе сделалась столь всеобщей, что мало какие родители не стремятся предотвратить опасность сей заразительной болезни путем мягкой операции, проводимой над их чадами в юном возрасте»[340]. Это преувеличение (даже влияние Екатерины не могло так быстро выкорчевать глубоко укоренившееся сопротивление[341]), но и оно отражает разительный сдвиг в отношении к прививке и в медицинском обеспечении страны – сдвиг, произошедший всего за три десятка лет, в течение которых Россия стремительно обогнала большинство других европейских государств по принятию населением прививочной практики. Это новшество, движимое примером императрицы и ее решительными пропагандистскими усилиями, распространилось по империи как одна из составляющих фундаментальной реформы медицины и общественного здравоохранения. Давно изгладились из памяти все трескучие стихи и аллегорические спектакли, приветствовавшие первые царские прививки, а по всей России по-прежнему каждый год звенели колокола, отмечая ежегодный национальный праздник, учрежденный в память об этом событии. Джон Паркинсон, оксфордский ученый, в 1792 г. сопровождавший богатого ученика в его «северном вояже», как раз в такой день принял участие в торжественном маскараде, где велась карточная игра, плясали казаки, а в баре подавались лимонад и сладкий миндальный сироп; на праздник собралась толпа из примерно 2000 россиян[342].

Традицию устраивать по всей империи торжества такого рода продолжил великий князь Павел уже после того, как он взошел на престол и сделался императором. В 1800 г. английский путешественник и минералог Эдвард Дэниэл Кларк вместе с донскими казаками отмечал выздоровление одного из детей Павла после прививки. В ходе праздника он посетил мрачно-торжественную православную службу, за которой последовал общий пир, где подавали суп из осетра, вино и кубки меда, приправленного фруктовыми соками[343].

Прочно укоренившись в российской культуре, облегчаемая наличием разветвленной сети больниц и медиков, прививка в годы правления Екатерины спасла десятки тысяч жизней. Эта практика стала чем-то привычным, ее повсеместно принимали. Все это проложило путь к стремительному освоению Россией следующего, еще более эффективного оружия для борьбы с оспой – вакцинации.

Между тем в своих покоях близ Зимнего дворца Томас дописывал отчеты для императрицы. После поездки в Москву, изможденный напряжением и перенесенной болезнью, он отчаянно хотел вернуться домой. Стоял февраль 1769 г., прошло почти семь месяцев с тех пор, как он расстался с семьей, и его работа здесь была закончена – во всяком случае, так он считал. «Теперь, завершив свое дело, я испросил у ее величества разрешения возвратиться в Англию; она заверила меня, что я вправе распоряжаться своим временем как пожелаю», – писал он[344].

Пока двор предавался карнавальным увеселениям по случаю открытия Малого Эрмитажа – пристройки к дворцу, обращенной к реке и предназначенной для неформальных приемов, Томас готовился к отъезду. Он попрощался с кем следует; он получил разукрашенную копию Жалованной грамоты, официально даровавшей ему баронство. Этот документ, каждая страница которого блестела позолотой, велеречиво превозносил «Томаса Димсдейла, английского джентльмена и врачевателя, чьи человеколюбие, добродетель и похвальная забота о благе всего человечества с давних пор побуждают его прилагать все свои мысли и способности к улучшению и усовершенствованию прививки от оспы как единственного разумного средства предохранения рода человеческого от губительных последствий сего смертоносного недуга». Далее всплывали уже знакомые мифологические образы, появлявшиеся в придворных спектаклях, посвященных прививке императрицы: авторы текста хвалили искусность Томаса не только в прививании государыни и великого князя, но и в «обращении» скептически настроенного народа: «Посредством сего устранял он тревожные опасения Наших верных подданных о благополучии Нашем и Нашего драгоценного сына и наследника, попутно разрушая и предрассудки касательно сей злонравной Гидры и ужасные страхи пред сим недугом, доселе смертельным». Обложка переплетенного документа была сделана из поблескивающей материи, состоящей из золотых и серебряных нитей; к нему была привешена печать с кисточками, расшитыми блестками.

На прощание в качестве еще одного памятного подарка с Томаса написали гравюру: он стоит в богато изукрашенном свободном камзоле с широким воротником и опять же кисточками; правым локтем он опирается на две книги, а его указательный палец обращен на листы с заметками. Его серьезный взгляд устремлен на зрителя.

В сани уложили горы даров и багажа. Путешественникам дан был в качестве сопровождения конный офицер, чтобы гарантировать им быстрое передвижение по российским владениям в сторону Англии. При дворе Томас с Натаниэлем произнесли последние прощальные слова перед всеми, с кем надлежало попрощаться. Кони били копытами по заснеженной Миллионной. Два медика устроились в карете, расправили меха, которые должны были помочь им сохранить тепло. Но вдруг, как часто бывало во время их долгого путешествия, случилось непредвиденное. К экипажу подбежал какой-то знатный дворянин, он сообщил, что императрице дурно. Она просила, чтобы отбывающий доктор немедленно ее посетил. «С большим беспокойством я обнаружил у нее все симптомы плевритной лихорадки, – писал Томас, – и она оказала мне честь, заметив, что ей подобало бы принести мне извинения за такую мою остановку, однако она желала получить от меня помощь»[345]. Он без колебаний отложил отъезд и вселился в Зимний дворец, чтобы снова заняться уходом за Екатериной.

В ходе прививочного процесса симптомы императрицы, хоть они и вызывали у нее дискомфорт и были сопряжены с некоторым риском, оставались утешительно предсказуемыми. Теперь же она страдала опасным воспалением тканей вокруг легких (Томас совсем недавно сам это перенес), ее состояние ухудшалось, и кучка докторов-иностранцев, собравшихся у ее постели, не могла прийти к единому мнению насчет того, как надо лечить августейшую больную. «Пульс был твердый и скорый при большем жаре, и поэтому я посоветовал пустить кровь из руки, – записал Томас. – Ее величество на это согласилась и приказала г. Русселену, весьма искусному хирургу, к которому она имеет большую доверенность, пустить ей восемь унций крови»{32}. Однако Русселен, при всей «доверенности» Екатерины, отказался следовать этим распоряжениям. Гуморальная медицинская традиция указывала, что пускание крови (стандартный метод лечения лихорадки в середине XVIII в.) прервет потоотделение, тем самым помешав телу императрицы выводить яды, которые, как он полагал, служат причиной ее болезни. Томас выразил горячее несогласие – и его совету все-таки последовали: «Я уверил императрицу, что, по моему мнению, кровопускание было необходимо и что не следовало медлить. Государыня решилась, кровь ей пустили в количестве восьми унций, и весьма скоро она почувствовала значительное облегчение»[346].

Он в который раз испытывал «живейшее беспокойство» насчет ее состояния, и Екатерина снова доверила ему собственную жизнь. Еще три недели он оставался рядом, наблюдая за ней по мере того, как ее состояние улучшалось. Он настаивал, чтобы она на время отказалась от своего изматывающего распорядка дня и позволила себе отдохнуть. Этот запрет на работу, впрочем, не помешал пациентке написать мадам Бельке, сообщая о том, какие инструкции дал доктор, и объясняя, что лихорадка «продержала меня в постели целых шесть дней, что я сочла весьма неудобным для человека, любящего свободно двигаться и до смерти ненавидящего пребывание в постели»[347].

Наконец, в середине марта, опасность миновала и Димсдейлы могли снова уложить вещи для того, чтобы отправиться домой. В глазах императрицы Томас показал себя великолепно, причем двояким образом – как искусный прививатель и как личный врач, в экстренном случае умеющий принимать спасительные решения, находясь рядом с больным. Английский доктор не только завоевал ее уважение, но и тронул ее сердце. Лорд Кэткарт, еще один обожатель императрицы, писал сэру Эндрю Митчеллу, своему коллеге-дипломату, британскому послу в Берлине:

Ни одному человеку еще не удавалось столь исчерпывающе преуспеть в выполнении задания, которое, учитывая все обстоятельства, я мог бы смело назвать рискованным. Здесь по достоинству оценили все его похвальные качества, и сильнее всего это выразила сама Императрица: в беседах с нами она говорит о нем не только с почтением, но и с нежностью. Когда он уезжал, не обошлось без слез[348].

Перед тем как врач с сыном покинули Россию, императрица оделила Томаса еще одним прощальным подарком. Когда медики забирались в экипаж, государыня проезжала мимо в санях. Заключив по виду Томаса, что он мерзнет, Екатерина кинула ему свою муфту из черного сибирского соболя – самого желанного и дорогого меха в мире[349]. Это был идеальный дар: изысканно-необыкновенный, игриво переданный, а главное – полезный. Два врача добавили его к своей коллекции лучших предметов роскоши, какие только может предложить Россия, и наконец тронулись в путь, прочь из Петербурга, на запад, поперек всей Европы, в сторону Англии.

Дороги по-прежнему устилал хорошо укатанный снег, так что на экипаже стояли полозья, и Димсдейлы быстро докатили до Риги, последнего российского форпоста на их пути. Там их переправил через границу сопровождающий офицер, позаботившийся, чтобы они были избавлены от проверки багажа, обычной для всех иностранцев, покидающих империю. По пути к ним присоединился молодой купец Стратфорд Каннинг, ирландец по рождению; он описал их дальнейшую дорогу в письме отцу, жившему в Дублине[350]. Путешественники миновали Митаву, столицу герцогства Курляндского, пересекли угол Польши и въехали в Пруссию, где остановились в небольшом портовом городке Мемель. Двигаясь к Кенигсбергу (Каннинг остался там по делам), они некоторое время ехали вдоль янтарно поблескивающей Куршской косы – 61-мильной линии песчаных дюн, отделяющей Куршский залив от безрадостных вод Балтийского моря. Димсдейлы продолжили путь и добрались до Данцига, а 11 апреля – до Берлина, где несокрушимая сила британского дипломатического гостеприимства вынудила их прервать путешествие и рассказать новости о своих российских приключениях[351]. Митчелл, британский посол в прусской столице, сообщал Кэткарту: «Барон Димсдейл чрезвычайно спешил домой, так что я лишь с величайшими трудами уговорил его остаться здесь на два дня»[352].

Новообретенная слава Томаса бежала впереди него. Фридрих Великий, некогда так порицавший Екатерину за то, что она рискнула привиться, вызвал его к себе на аудиенцию. Экипаж привез врача и переводчика, владеющего английским, к воротам потсдамского дворца Сан-Суси, где прусский король заставил его дожидаться в течение двух часов. Вернувшись наконец со своей верховой прогулки, Фридрих встретил англичанина у дверей в свои покои и произнес по-французски: «Сэр, насколько я знаю, в Петербурге вы сделали прививку императрице и ее принцу». Когда гость вежливо согласился с этим утверждением, хозяин дворца пробурчал: «Поздравляю вас по такому случаю и желаю вам счастливого пути», после чего развернулся на каблуках и исчез в своих комнатах.

Эта краткая, не слишком вежливая встреча очень отличалась от атмосферы восхищенного преклонения, которая окружала его в Петербурге, что стало немалым потрясением для новоиспеченного барона, успевшего порядком привыкнуть к лести. «Мне видится, что англичане здесь словно бы не в моде, ибо вся манера беседы его величества со мною отнюдь не отличалась благосклонностью», – писал он Митчеллу, спеша дальше, в сторону Магдебурга[353]. Посол не согласился с его оценкой, полагая, что пренебрежительное замечание прусского короля метило в саму российскую императрицу, все еще пытавшуюся залучить его в северный союз против Франции. Может быть, репутация Томаса и выросла до огромных высот, но он все равно оставался лишь пешкой во властных играх европейских монархов, вечно соперничающих друг с другом.

Задержек больше не было, и Димсдейлы сели в Амстердаме на пакетбот, направлявшийся в Харидж. В конце апреля они наконец вернулись домой, в Порт-Хилл-хаус, – через девять месяцев после того, как покинули его. Снега Петербурга остались далеко позади; в живых изгородях Хартфордшира почти отцвел терновник, а боярышник стоял в полном цвету. Томас наконец воссоединился с семьей, по которой так скучал. Жена Энн и шестеро детей в один голос требовали рассказов о России.

В отчете, написанном перед отбытием из Петербурга, врач изложил свое мнение об императрице и о тех русских, которых он встретил в ходе своего визита. Он не скупился на похвалы Екатерине (точно так же, как в своем первом письме Генри Николсу, написанном вскоре после прибытия в Россию). Подчеркнув ее неутомимое трудолюбие, умеренный рацион и способности к языкам, он заключал: «К природным ее прелестям прибавьте вежливость, ласковость и благодушие, и все это в высшей степени; притом столько рассудительности, что она проявляется на каждом шагу, так что ей нельзя не удивляться. …Поощрение и преуспеяние свободных искусств{33}, благо ее подданных – вот предметы, на которые в мирное время постоянно и ежедневно были обращены ее великие дарования»[354]. Томас отнюдь не был беспристрастен в этой оценке: Екатерина согласилась с ним в вопросе прививки, который был его сердцу важнее всего, она доверилась его способностям, она наградила его с чрезвычайной щедростью. Однако, как показывают его научные труды, обычно он был сдержанным, скромным и проницательным наблюдателем, точно описывавшим наблюдаемое и не склонным впадать в преувеличение. Его искреннее восхищение российской императрицей основывалось на собственном опыте.

Похоже, Димсдейл пытался предвосхитить обвинения в предвзятости и наивности своего описания русской аристократии, старательно очерчивая четкие параметры своей квалификации. Он знал, что его рассказ идет вразрез с преобладающими среди британцев представлениями о России как о неотесанной, нецивилизованной земле, жизнь которой питает исключительно водка. Но он лично стал свидетелем совсем иной картины и описал ее так же честно, как любую историю болезни:

Каждому свойственны предубеждения противу других наций и противу их обычаев; поэтому многие из англичан, которые удивляются характеру высоких особ, выше сего упомянутых [императрицы и великого князя], имеют дурное мнение о дворянстве и о народе в России и даже полагают, что между ними существуют остатки варварства. Я не буду говорить о том, какими они были прежде, но я прошу заметить, что я говорю о времени 1768 и 1769 года; тогда исполнение моих врачебных обязанностей и частые приглашения к столу дворян давали мне возможность познакомиться с ними в их семействах, где я мог составить себе о них более верное понятие, чем через то поверхностное и условленное приличиями знакомство, которое можно сделать в общественных собраниях. Я могу совершенно удостоверить, что знатные лица вежливы, великодушны и честны и, что покажется еще более странным, весьма умеренны в употреблении крепких напитков[355].

В России Томас вращался в самых высоких кругах, какие только мыслимы, однако спешил поделиться личным опытом и для того, чтобы исправить неверные представления о бедняках:

Легко себе представить, что я не был в частых сношениях с простым народом, тем не менее, сколько я мог заметить, он был всегда очень расположен оказывать все услуги, которые от него зависели, и во время моих прогулок, когда я был один, имел случай испытать их обязательность; часто одними знаками мог я спросить, куда мне идти, и я всегда находил, что бедные люди были рассудительны и совершенно готовы быть мне полезными[356].

Семь месяцев, проведенных Томасом в России, дали ему несравненную возможность погрузиться в мир, о котором многие судили, но который немногие знали по собственным впечатлениям. Профессиональная подготовка помогала ему делать наблюдения и как можно точнее записывать их; интуиция подсказала ему опубликовать свои находки. Но этот опыт помимо всего прочего изменил его на личном уровне, раскрыв ему глаза на новый мир, к которому он до конца жизни относился как к чему-то близкому, даже когда с облегчением вернулся к домашнему и семейному уюту.

В июле 1769 г. Стратфорд Каннинг, попутчик Димсдейлов, добравшийся до Лондона, написал очередное письмо отцу. Он встретился с Томасом в столице и получил от него сердечное приглашение посетить семейство Димсдейл у них дома, в Хартфордшире. Молодой купец лаконично описал настроение врача (прошел ровно год с тех пор, как Томас получил из Петербурга приглашение, от которого поначалу отказался): «Он чрезвычайно радостно вспоминает о России, однако находит, что в родной стране он в совершенной безопасности»[357].

Получив высокое дворянское звание и щедрую плату, Томас мог бы уйти на покой, наслаждаясь богатством и новообретенным положением знаменитости. Но на него слишком сильно влияли квакерское воспитание и медицинское образование. Он считал: пока оспа продолжает свирепствовать, особенно среди бедняков, его дела не закончены. Впереди были новые трудные задачи.

Омай, житель одного из островов Южных морей, привитый Томасом Димсдейлом по повелению короля Георга III. Портрет кисти Джошуа Рейнольдса, ок. 1776 г.

9. Знаменитость

Более того, я сторонник прививки…

Томас Димсдейл[358]

В декабре 1769 г. холодным утром двое мужчин явились на завтрак в изящный лондонский особняк доктора Джона Фозергилла на Харпур-стрит. Одним из них был Сэмюэл Гальтон, богатый производитель оружия из Бирмингема (а кроме того, квакер, как и хозяин дома)[359]. Его спутником, энергично снимавшим пальто в передней после короткой пешей прогулки из собственного лондонского дома на площади Ред-Лайон-сквер, был не кто иной, как Томас Димсдейл, старый друг Фозергилла, барон Российской империи.

Бетти Фозергилл, бойкая 17-летняя племянница врача, приехавшая из Уоррингтона погостить на зиму, с восторгом обнаружила, что сидит за тостами и чаем с прославленным доктором, который привил российскую императрицу. Она записала в дневнике:

Я испытывала немалую радость, и моему самолюбию, наверное, даже немного польстило, что я нахожусь в обществе человека, который всего несколько месяцев назад произвел такой шум во всем мире, ибо получил так много знаков благосклонности от одного из величайших европейских правителей. Мне было в новинку слушать разговоры обо всех этих принцах, князьях, графах и баронах, ведущиеся в столь непринужденной манере[360].

Пока новости о прививке Екатерины разлетались по Европе, стимулируемые ее личными пропагандистскими усилиями и похвалами восхищенных французских философов, новоиспеченный барон обнаружил, что попутно и сам сделался знаменитостью. Его «Современный метод», пользовавшийся огромным спросом, уже принес ему известность в профессиональных кругах, но присвоенный ему титул, который он употреблял при любом удобном случае, гарантировал, что никто не забудет его связей с Россией. Именно как «барон Димсдейл» он подписался на обязательстве об уплате ежегодных членских взносов (52 шиллинга) в Королевское научное общество, куда его избрали 11 мая 1769 г., вскоре после возвращения из Петербурга. Фозергилл, отлично умевший использовать свои знакомства в среде квакеров, стал одним из трех поручителей, рекомендовавших принять его в эту почтенную организацию, которая за 40 лет до этого сыграла важнейшую роль в оценке и принятии прививочной практики в Британии[361].

Русский титул Димсдейла также добавлял толику величественности одному частному банку – новому прибавлению к его разносторонним интересам. Он уже являлся членом партнерства «Димсдейл, Арчер и Байд», но в 1774 г. вместе с одним из партнеров отделился и основал банк под названием «Стейплз, барон Димсдейл, сын и компания»[362].

Впрочем, банковское дело так никогда по-настоящему и не завоевало сердце Томаса. Хотя эта семейная фирма просуществовала больше века под управлением его сыновей, а затем их потомков, он уже через два года отстранился от личного участия в новом бизнесе. Главными столпами его жизни, как всегда, оставались медицинская практика и стремление к социальным преобразованиям, подпитываемое квакерским воспитанием, которое по-прежнему во многом определяло и его характер, и его дружеские связи. Может быть, он и получил несметное количество русского золота, но вскоре все равно вернулся к работе в прививочной клинике рядом со своим хартфордширским домом и продолжал выполнять общедеревенские прививки, которые он с таким жаром рекомендовал Екатерине. Эти впечатления и те сообщения, которые он получал от собратьев-врачей, занимавшихся прививками в самых разных местах, вплоть до далеких Лидса и Честера, стали основой для его нового трактата, больше фокусирующегося не на практике безопасной прививки, а на том, как распространить ее преимущества на бедняков, чтобы их жизнь при этом не подвергалась риску из-за инфекции.

Как и до отъезда в Петербург, он сочетал заботу о беднейших пациентах с выгодным лечением богатейших. Его список клиентов-аристократов невиданно вырос: все они страстно желали, чтобы за ними поухаживал личный врач российской императрицы. Даже сама Дороти Бентинк, герцогиня Портлендская, обладавшая множеством великосветских связей, обнаружила, что Томас слишком занят, чтобы привить ее трех детей в своей загородной больнице. Она писала своему мужу Уильяму, третьему герцогу Портлендскому и будущему премьер-министру: «Барон Димсдейл посетил меня вчера утром. Он заключил, что сейчас самое время сделать прививку нашим детям, однако у него было так много дел в Лондоне, что он никак не сумел бы проделать это в Хартфордшире, как желал бы, поэтому он посоветовал мне позволить сделать это на месте, что и было осуществлено»[363].

Томас обрел статус знаменитости, однако не забыл те связи, которые стояли у истоков этой славы. Как отмечал его попутчик Стратфорд Каннинг, Димсдейл с истинной радостью вспоминал время, проведенное в России. Вернувшись в Хартфордшир, он продолжал поддерживать близкие взаимоотношения с Екатериной, Павлом и многими другими лицами, с которыми познакомился в ходе своего визита. Эти контакты продлились до конца его жизни.

В России у Томаса сложились теплые отношения с великим князем Павлом. Они нередко вместе сидели за обеденным столом и обсуждали здоровье мальчика. Оба были полны решимости сохранить эту связь. В первые же месяцы после возвращения на родину врач дважды написал Павлу, а кроме того, послал ему свору собак (желанный подарок для русских дворян, среди которых тогда была в большой моде англофилия) и фонтан. Возможно, водяное устройство могло показаться необычным презентом для подростка, но мальчик пылко поблагодарил его за оба подарка: «И тот, и другой доставили мне огромное удовольствие, и я шлю вам мою благодарность»[364]. Мать не особенно сближалась с сыном, и наследник испытывал большую симпатию к доктору, который провел в его обществе так много времени – и до прививки, и во время нее. Он просто захлебывался признательностью: «Два письма, которые вы написали мне, принесли мне большую отраду, ибо они посланы лицом, которое я искренне почитаю и которому я частию обязан безопасностью моей жизни. Будьте уверены, благодарность моя так велика, что я не могу даже подыскать подходящие слова, чтобы ее выразить, но сердце мое переполнено ею».

Прививка не только оградила его от оспы. Она «совершенно переменила» всю его конституцию, поведал он своему врачу: «У меня улучшился аппетит, я крепче сплю, я могу дольше переносить утомительные занятия, и, что для меня даже еще важнее, у меня больше не бывает столь частых недомоганий».

Не менее прочувствованные слова благодарности Павел отправил ему больше шести лет спустя, когда с готовностью согласился на включение подробностей своего прививочного процесса в очередной трактат Томаса: «Ни в чем не могу быть более уверен, как в том, что исцеление мое – свидетельство вашего мастерства и действенности вашего метода. Заклинаю вас, будьте совершенно уверены, что я никогда не относился с неблагодарностью к вашему попечению и что я всегда буду помнить ту услугу, которую вы мне оказали»[365]. Он возбужденно поведал врачу и другие хорошие новости: его жена, великая княгиня Наталья Алексеевна, вот-вот должна была разрешиться от бремени их первым ребенком. Увы, через несколько недель произошла трагедия: и мать, и младенец умерли при родах.

Опасности родов и младенческого возраста стали поводом для эмоционального письма, которое отправил Томасу граф Владимир Орлов, младший из пяти братьев Орловых, президент Российской академии наук. Он описывал отчаянные, но безуспешные попытки своей жены кормить грудью их новорожденного младенца. Через две недели острый мастит перешел у нее в лихорадку и абсцесс грудной ткани, который вскрыли по совету доктора Круза (одного из тех придворных врачей, которые некогда отказались принимать всякое участие в прививке великого князя), чтобы вывести зараженный материал и облегчить боль. «Должен признаться, меня это привело в огромное волнение, – писал Орлов. – Не знаю, как и описать ее страдания»[366]. Он провел некоторое время с Томасом в Царском Селе и теперь доверял английскому врачу гораздо больше, чем придворным докторам. Граф умолял его дать совет, сообщить, «что делают в Англии здравомыслящие люди, чтобы у них росли столь крепкие дети»:

Вы очень обяжете меня, если сумеете поведать, что надлежит делать матери, желающей самостоятельно вскармливать своих младенцев, так, чтобы избегать прискорбных случаев, которые могут произойти; мне весьма жаль, что по сему поводу не применяются у нас разумные постановления. Скажите мне также, сможет ли моя жена кормить в будущем, хоть в этот раз она и не в состоянии это делать. …Ваша личность внушает мне такую уверенность, что побуждает меня обременить вас таким множеством вопросов.

В дальнейшем Томас продолжал играть роль дистанционного специалиста по детскому здоровью для четы Орловых. По мере того как их семья росла, английский доктор снабжал их рецептами и советовал, какой возраст и какое время года лучше всего подходят для того, чтобы прививать их детей. «Я не замедлю, мсье, сообщить вам об успешности прививки, как только смогу», – обещал молодой отец[367]. Он писал: «Мы храним воспоминания о вас – за все добрые услуги, которые вы нам оказали»[368].

Именно Владимир Орлов снабдил Томаса копиями тех отчетов о прививках, которые врач составлял в Петербурге по указанию Екатерины: она напечатала их по-русски, но в английском варианте они еще не вышли. Томас написал императрице на своем витиеватом французском, льстиво хваля ее за решительные победы над турками (но выражая надежду, что теперь она «дарует им мир») и прося монаршего позволения на перевод этих работ и на то, чтобы посвятить их английское издание «Вашему Императорскому Величеству, моей великой и щедрой Покровительнице, самой блистательной фигуре нынешнего столетия»[369].

Уже через несколько недель в Хартфорд пришел ответ, скрепленный печатью императрицы и уверенной рукой подписанный: «Екатерина». Императрица писала, что прививочная практика в России процветает и уже укоренилась среди знати. Она добавляла теплые слова признательности своему врачу: «Никогда не забуду ваше попечение обо мне и те тревоги, в которые вы вверглись во время прививки моей и сына моего, через которые, однако, все мы трое прошли, благодарение Небесам, весьма благополучно»[370]. Она поощряла Томаса к тому, чтобы он поведал эту историю во всеуслышание: «Зная вашу добросовестность и любовь вашу к истине, я убеждена, что книга, которую вы желаете опубликовать и которую вы желаете посвятить мне, будет написана подобающим образом. …Я не питаю ни малейших сомнений, что ваши наблюдения служат общему благу, и одобряю вас в вашем стремлении представить их публике».

Екатерина, вернувшаяся к своей привычке трудиться до изнеможения (в то время она руководила и затянувшейся войной с Турцией, и продолжающимися внутренними реформами), не всегда отвечала Томасу лично. Барон Черкасов от ее имени поблагодарил доктора за подарок, отправленный вскоре после его возвращения в Англию, – левретку [ «маленькую итальянскую борзую»] по имени Сэр Томас Андерсон. Миниатюрный пес с его выразительной, как бы молящей мордочкой и с вечной потребностью в общении с людьми мгновенно завоевал обожание императрицы и сделался ее постоянным компаньоном. В 1776 г. Томас отправил ей вторую левретку, Леди Андерсон, и вскоре пара произвела на свет потомство. В конце концов собачье семейство необычайно разрослось. Среди 115 ближних и дальних потомков пары была и шаловливая Земира, самая любимая из всех собак Екатерины, спавшая у ее кровати; императрица даже позволяла ей оставлять отпечаток грязной лапы на своих письмах. Портрет государыни, написанный в 1794 г. Владимиром Боровиковским, показывает императрицу прогуливающейся в царскосельском парке; у ее ног – Земира, искательно глядящая на свою хозяйку (впрочем, собачка умерла за девять лет до этого)[371].

Преданность собак хорошо отвечала свойственной Екатерине любви к чужому восхищению, однако государыня оставалась жизнерадостно-несентиментальной в своем повседневном общении с людьми, особенно когда ее мысли были заняты войной. Когда Томас стал страдать от камней в почках, она отправила ему пожелания выздоровления через доктора Джона Роджерса, врача-шотландца, подвизавшегося при русском дворе. Ричардсон, сообщая своему другу последние придворные сплетни и заодно посылая ему в подарок семена сибирской сосны[372], передавал бодрящее замечание государыни: «Когда он [Томас] прослышит о наших успехах и о той изрядной трепке, которую я задала туркам, не сомневаюсь, что он искренне возрадуется и это весьма поспособствует восстановлению его здоровья»[373].

Императрица проявила меньше сочувствия в своем отклике на смерть от оспы французского короля Людовика XV. Большинство жителей Франции, в том числе и королевская фамилия, по-прежнему противились прививке, несмотря на то что эту практику продолжали усердно пропагандировать Вольтер и многие другие его собратья-интеллектуалы. В своей «Энциклопедии» Дидро описал прививки как «замечательнейшее открытие из всех, сделанных медициной для сохранения жизней». В статье «Прививка» предрекалось, что, несмотря на центральную роль, которую прививка играет в культурной войне между суеверием и рассудком, скоро ее примут во Франции: «Давайте же не станем унижать себя неверием в прогресс человеческого разума; он развивается неспешно: невежество, суеверия, предрассудки, фанатизм, отсутствие заботы об общем благе замедлят его движение, и они будут биться с нами на каждом шагу. Но после долгих веков борьбы в конце концов наступит миг нашего торжества»[374].

Французские сторонники прививки вовсю превозносили пример Екатерины. Героическая поэма L'Inoculation («Прививка»), опубликованная в 1773 г. неким аббатом Романом, католическим священником, посвящалась императрице, «чьей отвагой восхищается Европа». Автор живописал ее как еще более храбрую героиню, чем даже венская императрица Мария Терезия из династии Габсбургов, ибо Екатерина самолично подверглась процедуре. Заверив чувствительных читателей, что он не стал употреблять в своих стихах слово «оспа», так как оно слишком волнует душу, поэт вовсю льстил российской правительнице:

Чувствительностию не уступая ей [Марии Терезии],

Отвагою ее превыше,

Себя подвергла мере сей,

Затем на сына своего ее распространила,

Хоть он – единая надежда государства,

Которому конца и края нет.

Бесценный дар! Короне возвращаешь

Людскую убыль, что войной причинена,

И подданные счастливы безмерно:

Обязаны они тебе

Сияньем дня, свободою, а также

Искусствами и мудростью законов[375].

Шестидесятичетырехлетний король Франции, вечно противившийся прививке, наконец поплатился за это. В конце апреля 1774 г. он ощутил первые симптомы оспы – головную боль и жар. Болезнь приняла настолько острую форму, что его тело начало источать ужасное зловоние, а лицо, распухнув и потемнев, стало напоминать бронзовую маску. К нему в панике сбежалась целая толпа докторов. Они выпустили ему четыре больших таза крови, что его не спасло (честно говоря, это неудивительно). Он умер в Версале ранним утром 19 мая[376]. Людовик XV стал пятым царствующим монархом Европы, которого в XVIII в. свела в могилу оспа[377]. Его разлагающийся труп спешно поместили в двойной свинцовый гроб, засыпав специями и негашеной известью, а заодно залив лимонным соком и вином. Затем гроб переправили в королевскую усыпальницу, находящуюся в аббатстве Сен-Дени.

В дальнейшем оспой заразились при французском дворе еще 50 человек; 10 из них умерли. Внука и наследника покойного короля, 19-летнего Людовика XVI, отправили в карантин на первые девять дней его правления, а потом, 18 июня, в еще один – после того, как и его, и двух его младших братьев успешно привили.

Реакция Екатерины была весьма резкой и бескомпромиссной. «Позорно для короля Франции, живущего в восемнадцатом веке, умереть от оспы», – без обиняков писала она энциклопедисту Фридриху Гримму, добавляя, что она сама написала новому монарху, советуя последовать ее примеру и привиться у Томаса Димсдейла[378]. Смерть французского короля дала ей новую возможность выразить свое презрение к большинству докторов: «Это шарлатаны всегда чинят больше вреда, чем пользы. Поглядите хоть на Людовика XV, вокруг которого увивалось их с десяток и который все равно умер. Впрочем, я полагаю, что для смерти от рук бездарных врачевателей хватило бы и одного такого».

Король Франции умер от оспы, а вот английский король, следуя семейной традиции, продолжал доверять прививке. В отличие от Екатерины Георг III не вел активную кампанию за широкое распространение этой процедуры, но и он, и королева Шарлотта уже начали прививать свое потомство, численность которого неуклонно росла. В конце июля 1774 г., всего через несколько недель после смерти Людовика XV, король Англии публично настоял, чтобы прививку сделали человеку, не принадлежащему к его семейству. Обстоятельства выдались чрезвычайные, и в качестве прививателя монарх избрал врача, который недавно «произвел такой шум в мире», – Томаса Димсдейла.

Важный пациент прибыл в Англию 14 июля на борту корабля его величества «Эдвенчур», сопровождавшего капитана Джеймса Кука (он плыл на корабле «Резолюшн») в его втором тихоокеанском плавании. Товарищи по кораблю прозвали пассажира Джек, однако настоящее имя его было Омай или Май[379]. Ему было около 22 лет. Он родился на полинезийском острове Раиатеа, но сбежал на Таити, находящийся неподалеку, после того как враги убили его отца и забрали землю их семьи. Именно на Таити юноша попросил Кука и Тобиаса Фурнё, капитана «Эдвенчура», взять его с собой в Британию, где он якобы надеялся приобрести нужные навыки (а возможно, и ружья) для того, чтобы отомстить за смерть отца.

Для британских путешественников-исследователей, отправившихся в эту экспедицию, чтобы изучать (и объявлять принадлежащими Британии) земли и природные ресурсы Южных морей, Омай с его неведомым языком, длинными темными волосами, татуировками на кистях рук и на других участках тела являл собой живой биологический образец, очередное прибавление к их обширной коллекции растений и животных. В своем рискованном плавании они были движимы не только территориальными амбициями и научной любознательностью, но и желанием обнаружить живое свидетельство происхождения человеческой цивилизации – людей, которых пока не коснулись европейский прогресс и христианская вера. Они несли с собой глубоко впечатавшиеся в их культуру представления о своем превосходстве и праве владычествовать, но и сами путешественники, и те их соотечественники, которые остались дома читать и интерпретировать их сообщения, – все они чувствовали, что их раздирают противоречивые идеи.

Люди, которых они нашли, одновременно воспринимались и как первобытные «дикари», которым неведомы славные достижения цивилизованного общества, и как олицетворение существования в некоей безгрешной Аркадии, как невинные существа, живущие близко к природе, без всех этих изощренных и сомнительных ценностей, которые воплощает в себе современное общество. Жан-Жак Руссо, политический философ, живший в Женеве, настаивал, что человек в таком вот «природном», «естественном» состоянии является воплощением миролюбия и равенства, тогда как цивилизация сделала людей рабами неестественных желаний. В литературе идеализированным образом таких безгрешных сообществ стал «добрый дикарь», чья «природная» незамутненная свобода использовалась социальными критиками для того, чтобы отразить в зеркале сатиры те манеры и пороки, которые свойственны западному миру[380].

В лице Омая, как и в лице трех других жителей островов Южных морей, уже вывезенных с Таити на кораблях европейских искателей приключений, западные наблюдатели видели ожившие фигуры «добрых дикарей». В 1769 г. французский мореплаватель Луи Антуан де Бугенвиль привез в Париж 30-летнего «туземца» по имени Аутуру, брата одного из таитянских вождей. Некоторое время пришелец считался любопытной новинкой среди столичной интеллектуальной элиты, но вскоре она утратила к нему интерес, когда оказалось, что он никак не может выучить французский. После года пребывания в Париже его отправили на родину, однако по пути на остров Реюньон он умер от оспы. Между тем натуралист Джозеф Бэнкс[381], участвовавший в первой тихоокеанской экспедиции Кука на борту корабля «Эндевор», убедил сомневающегося капитана разрешить ему взять с собой обратно в Британию двух других островитян – жреца по имени Тупиа (он некогда сбежал с острова Раиатеа вместе с Омаем) и его слугу, мальчика по имени Тайето[382]. «Не понимаю, отчего бы мне не оставить его при себе как некую диковинку, – писал Бэнкс о Тупиа, – ведь мои соседи держат у себя львов и тигров, что вводит их в куда более значительные расходы»[383]. Отчалив от берегов Таити в июне 1769 г., англичане остановились для ремонта корабля в Батавии. Этот порт Голландской Ост-Индии был печально известен как рассадник тропических болезней. Остановка принесла новые смерти: Тупиа и Тайето, два таитянина, которых было «дешевле содержать», чем каких-нибудь диких зверей, заболели и умерли с промежутком в несколько дней.

Омай, сошедший с борта «Эдвенчура» в Портленде, стал первым жителем тихоокеанских островов, благополучно добравшимся до британских берегов. Он быстро прославится на всю страну. Бэнкс, просивший капитана Фурнё привезти ему еще одного таитянина для наблюдений, поселил новоприбывшего «дикаря» у себя дома в Лондоне на Нью-Барлингтон-стрит. Омай хорошо помнил натуралиста по первой экспедиции Кука на Таити; кроме того, здесь он вновь встретился с доктором Дэниэлом Соландером, видным шведским ботаником, который также участвовал в плавании «Эндевора». Три дня спустя, 17 июля, два ученых взяли его с собой в Кью на аудиенцию к королю и королеве.

Газеты, зачарованные гостем из Нового Света, сообщали об этой встрече со множеством ярких, но едва ли достоверных подробностей. Облаченный в темно-бордовый бархатный камзол, серые атласные бриджи до колена и белый шелковый жилет (этот модный европейский наряд ему быстро состряпали в Лондоне), Омай якобы отвесил изящный низкий поклон, а затем, волнуясь, приветствовал царственных особ на своем нетвердом английском: «Здрай, корль Горг!» Король (сам человек робкий и довольно неловкий в обращении с окружающими) вручил посетителю церемониальный меч, определил ему жалованье до конца пребывания (этими деньгами должен был распоряжаться Бэнкс) и пообещал, что по окончании визита его вернут на родину. Затем монарх приказал: Омая следует незамедлительно отвезти в Хартфорд, чтобы его привил от оспы барон Димсдейл.

Георг III, хорошо знакомый с рисками оспы и преимуществами прививки, имел веские основания стремиться защитить молодого жителя Южных морей от этого заболевания. В декабре 1772 г. натуралист и мореплаватель Джордж Картрайт доставил в Британию с Лабрадора группу из пяти инуитов{34}. Это были две семейные пары, одна – с маленькой дочерью по имени Икеуна. Всех их представили при дворе. Их регулярно посещали Бэнкс, Соландер и другие любопытные наблюдатели. Кроме того, их выставили на всеобщее обозрение – для всех, кто готов заплатить за билет (таких желающих нашлось немало). А когда их посадили в Плимуте на корабль и повезли домой, случилась трагедия. Все пятеро заболели оспой, и, хотя их пытались лечить, четверо из них умерли[384]. Маленькую Икеуну вместе с ее украшениями и платьем из тюленьей кожи завернули в оленью шкуру и похоронили на берегу Плимутского залива[385].

Было вполне очевидно, что Омай, как и все «туземные народы», не имеющие иммунитета к западным болезням, тоже рискует. На следующий же день после королевской аудиенции Бэнкс, Соландер и Томас Эндрюс, врач с корабля «Эдвенчур», владевший таитянским языком, привезли островитянина в Порт-Хилл-хаус к доктору Димсдейлу.

За время пребывания Омая в Британии появилось множество рассказов о нем, описаний его внешности и поведения – в частных письмах, дневниках, бесчисленных газетных и журнальных публикациях. Где-то сообщались правдивые факты о его занятиях: описывались его обеды с членами Королевского научного общества, «величественная оратория», исполненная в его честь, посещения им загородных домов некоторых британцев и Кембриджского университета. Другие авторы избирали снисходительно-развеселый тон, уверяя, что заморский гость боялся, как бы король не съел его, а когда ему предложили сесть, невежливо плюхнулся на диван. «Лишь с некоторым трудом удалось научить его пользоваться креслом, хоть он и опирался на спинку оного с достаточным изяществом, – отмечалось в одной из газет. – Что же до умственных способностей, то он, судя по всему, почти не обладает никакими, и все делаемые им наблюдения ведут лишь к немедленному удовлетворению телесных потребностей»[386].

Но Томас оставил нам совсем иной образ Омая. Врач (в отличие, вероятно, от многих журналистов) опирался на личный опыт. По-видимому, он записал эти впечатления для собственных медицинских целей[387]. Внимательно изучая своего гостя с любознательностью ученого и размышляя о степени его приспособленности к привычкам и обычаям английского высшего света, он при этом пытался (возможно, больше, чем кто-либо еще из представителей западного мира, встречавшихся с Омаем) взглянуть на происходящее глазами пришельца из далекой земли, невообразимой для европейца. Медик быстро обнаружил, что перспектива прививки вызывает у юноши глубокую тревогу: «Казалось, он сильно потрясен тем, что первым его приветствием там, где он ожидал найти неисчислимые удовольствия, стало сообщение о том, что он должен перенести отвратительное и опасное заболевание». После того как его уверили, что прививка – процедура, «которой подвергают себя все мудрые и великие люди», Омай дал согласие пройти ее, но его страхи усилились, когда он увидел похороны ребенка на близлежащем церковном погосте, к тому же ему вспомнилась смерть собственного отца. Заметив его опасения, врач попытался развеять их, предложив Бэнксу, Соландеру и Эндрюсу: может быть, он, Томас, подыщет еще несколько пациентов, чтобы привить их тогда же? Омай с восторгом ухватился за эту идею, и доктор завербовал трех местных детей из бедных семей, шестнадцати, семи и двух лет, чтобы доказать: представители самых разных возрастных групп только рады подвергнуться этой процедуре.

Всех четверых собрали вместе и сделали им прививку. Омай стал первым известным нам «цветным», которого привили в Британии[388]. Он «с большою охотою и весьма послушно принимал все необходимые лекарства», но, как только у него начался жар и появились оспенные пустулы, он пришел «в состояние крайне подавленное». Лежа в постели, он закрыл лицо простыней и предрекал, что скоро умрет. Островитянин встал (несмотря на свои вполне искренние страхи), лишь когда Соландер обвинил его в том, что он нарушает свою священную клятву, ведь он обещал доверять своим друзьям. Он страдал необычно острой формой привитой оспы (на лице высыпало около семидесяти пустул, в горле – еще больше), но вскоре выздоровел.

В общей сложности Омай провел у Димсдейлов месяц. Как и в случае Екатерины, между ним и Томасом возникла особого рода связь, выходящая за рамки взаимоотношений врача и пациента. Томас обнаружил, что юношу «постоянно занимает новизна всего, что он видит пред собою, и он не хочет покидать мою семью, где он благодаря своим милым причудам и хорошему поведению успел сделаться желанным гостем». Как и при лечении российской императрицы, врач описывал физические особенности пациента: «Росту около пяти футов одиннадцати дюймов, сложение деликатное, скорее худощав, но не слаб, во все времена весьма активен». Он обращал пристальное внимание на реакции молодого человека и прислушивался к его мнениям. Омай был просто зачарован местными сельскохозяйственными животными и с немалой изобретательностью придумывал, как называть всех этих незнакомых существ при помощи своего небольшого запаса английских слов. Он обладал отменным аппетитом и расспрашивал «обо всех деревьях, растениях и цветах», произрастающих в саду при Порт-Хилл-хаусе. Он заявил хозяину дома: будь у него собственный сад, он отказался бы от всех этих декоративных растений и выращивал лишь те, что дают пищу.

Подобно многим современникам, Томас наблюдал Омая как объект научных исследований, сопоставляя его особенности с нормами «цивилизованного» поведения. Однако (точно так же, как он в свое время усомнился в рассказах современников о России) врач обнаружил, что его собственный опыт не согласуется с распространенными предубеждениями. Доктор писал:

Поскольку он [Омай] явился к нам тотчас после своего прибытия, у нас имелась возможность выработать мнение о его естественном поведении и характере. То и другое весьма отличалось от свойств каких-либо дикарей, о которых мне случалось читать прежде, ибо писавшие обо всех прочих отмечали их крайне грубую и неделикатную манеру, тогда как Омай [Томас пишет Omiah], видевший [из представителей западного мира] лишь морских офицеров и матросов на борту корабля, от коих не следовало бы ждать особого усовершенствования его натуры, сразу по прибытии держал себя с великой любезностью и цивилизованностью, чем вообще отмечалось все его поведение. Он входил в комнату с видом вполне светским, уделял должное внимание каждому, но всегда вначале адресовался к дамам, если таковые присутствовали; с ними он всегда вел себя отменно вежливо, что я полагаю одним из важных признаков хорошего воспитания. На всем протяжении его визита он, как правило, вел себя превосходно.

После прививки, за которую Томасу заплатили 20 гиней, Бэнкс и его спутники повезли Омая обратно в Лондон. Сплошным потоком хлынули приглашения в модные салоны и кружки: столичная элита желала лицезреть юношу с близкого расстояния. Обаятельный, вежливый, быстро схватывающий принятые манеры и отлично понимающий их градацию применительно к людям разного статуса и положения, Омай стал популярным гостем. «Все восхищались хорошим воспитанием этого дикаря», – писала Эстер Трейл, хозяйка одного из светских салонов[389].

Портрет Человека с Отахеиты [Otaheite, тогдашнее название Таити], как его окрестили газетчики, написал сэр Джошуа Рейнольдс, знаменитый портретист того времени. На этом ростовом изображении «дикарь» предстает перед нами в аристократической позе; он облачен в одеяние, ниспадающее красивыми складками, а на голове у него тюрбан. Еще одна картина (кисти Уильяма Пэрри) показывает, как его с любознательностью ученых осматривают Бэнкс и Соландер; взгляд островитянина устремлен на зрителя, что придает ему некое особое достоинство и человечность.

Большинству тогдашних европейцев казалось совершенно немыслимым ставить «туземца» на одну доску с ними. Так полагал, в частности, писатель Сэмюэл Джонсон, большой критик плаваний Кука, настаивавший на том, что «всякая кучка дикарей сильно походит на любую другую»[390]. Джонсон лично видел Омая и поразился «изяществу его поведения». Впрочем, писатель тут же счел необходимым придумать хоть какое-то оправдание такому впечатлению: «Здесь, в Англии, он проводил время лишь в лучшем обществе, а посему он и перенял лишь лучшее из наших манер. Доказательством служит то, что… однажды он обедал в Стретеме{35} с лордом Малгрейвом и со мною; они сидели ко мне лицом, спиною к свету, так что я не мог видеть ясно, и в Омае мне заметно было так мало черт дикаря, что я даже опасался обращаться к моим сотрапезникам из боязни, как бы не принять одного за другого»[391].

Неудивительно, что Омай, встретившись с Томасом на званом обеде в Королевском научном обществе, выразил радость оттого, что вновь увиделся с ним, и попросил, нельзя ли ему еще пожить у Димсдейлов в Хартфорде. Как обнаружили Томас и его семья, к тому времени юноша отлично освоил формы досуга, практикуемые в богатых домах (он уже погостил в нескольких таких семействах): он играл в карты (и обычно выигрывал), «ловко обращался с ружьем», сам научился кататься на коньках, сделался искусным и бесстрашным наездником, «смело совершающим самые опасные прыжки» на лошади. Кроме того, он стал лучше играть в шахматы (некогда его научили этой игре матросы «Эдвенчура» во время долгого пути в Англию).

Как-то раз, когда Омай посещал дом Сэндвича, первого лорда Адмиралтейства и наряду с Бэнксом одного из своих финансовых попечителей на время пребывания в Британии, другой гость скептически отнесся к шахматным талантам Омая. Этого джентльмена уговорили сразиться с островитянином, записал Томас, и он выиграл у «дикаря» три партии кряду. Резким движением отодвинув доску, скептик пожаловался: «Более чем достаточно, что вы сумели выучить это бедное невежественное создание различать фигуры и понимать, как они ходят, это само по себе необычайно. Но я устал играть с ним, вы сами видите, что он совершенно не разбирается в игре». Омай потянул его за рукав и убедил сыграть еще. Юноша уселся за доску и с легкостью выиграл, одну за другой, четыре партии, на протяжении которых зрители злорадно насмехались над его противником. «Так открылось, что Омай играет лучше, – писал Димсдейл. – Он затем поведал сопернику, что проиграл первые партии лишь для того, чтобы выяснить его манеру игры, теперь же он может побеждать его сколько угодно – пока тот желает играть дальше».

Томас изначально не собирался идеализировать Омая и не искал в нем признаков «аристократического благородства» – он просто взял на себя труд как следует познакомиться с человеком, которого защитил от оспы. Во время второго – шестинедельного – пребывания Омая в доме Димсдейлов врач заметил, что гостю трудно дается произношение многих английских согласных и что его довольно-таки «дурацкий смех» настраивает других против него, хотя на самом деле это человек «великой природной любезности и щедрости». Доктор осознал лицемерие, окружающее эксперимент, который проводили над Человеком с Таити, – эксперимент, сами границы которого были очень плохо очерчены: «Меня порядком раздражало, когда от одного я слышал, что его следовало бы обучить сельскому хозяйству, от других – тому или иному ремеслу, притом что они и сами, похоже, едва ли знали хоть что-либо из этого, однако ж ожидали, что бедняге следует в короткое время обучиться самым разным вещам».

Тем не менее Омай был вполне доволен своей жизнью у Димсдейлов. Он часто говорил, что в Англии гораздо лучше, чем у него на родине, и Томас однажды даже спросил, не хотел бы он остаться здесь навсегда. Юноша ответил отрицательно, с горечью объяснив: «На Отахеите у меня родные и друзья, которые меня любят. Там я – кто-то. А здесь я никто».

В июне 1776 г., почти через два года после прибытия в Британию, Омай отплыл в южную часть Тихого океана вместе с третьей экспедицией Кука. В следующем году его доставили на остров Хуахине, находящийся неподалеку от его родного острова. Там спутники по плаванию построили ему дом в европейском стиле, оделив его домашним скотом и птицей, семенами, ружьями, глобусами и другими предметами, ценимыми в Британии, а также довольно случайным набором подарков, в том числе кукольным театром, шарманкой, доспехами (в которые он облачился, прежде чем сойти на берег); кроме того, Бэнкс вручил ему машинку для выработки электричества[392]. Многие критики отмечали, что эта нелепая подборка вызывает тревожные вопросы о недостатках британской культуры и о правомерности притязаний Британской империи на власть над миром.

Поэт Уильям Каупер (Купер) в своей поэме «Задание», написанной в 1785 г., изобразил Омая разрываемым между двумя мирами, жаждущим новостей из растленной Англии. Он восклицал:

О милый наш дикарь! Не от любви к тебе,

А лишь из любопытства иль, быть может,

Тщеславия решили мы увлечь

Тебя из мест родных, чтоб показать

Здесь, на брегах британских, как мы все

С таким искусством злоупотребляем

Дарами Провидения и жизнь

Беспечно расточаем понапрасну.

Кук поплыл дальше (это плавание стало для него роковым), а Омай – живой экран, на который британская элита проецировала собственное высокомерие и собственную неуверенность, – остался среди своего имущества заново выстраивать островную жизнь после пятилетней отлучки. Он так и не сумел вернуть себе земли, похищенные у его семьи на Раиатеа. Позже моряки, бросившие якорь у берегов Хуахине, узнали, что он заболел и в 1780 г. умер, не дожив до 30.

Томас привил императрицу и выполнил личное поручение английского короля, однако в душе он оставался реформатором, а не лейб-медиком. В 1776 г. он выпустил новый трактат – «Размышления о частичных и общих прививках», где выдвигал конкретные предложения, описывавшие, как распространить прививочную практику на бедняков. Он посвятил эту книгу «законодательным органам Великобритании». Благодаря развернутой им кампании он впоследствии снова оказался в центре внимания, но при этом схлестнулся с другими сторонниками системы общественного здравоохранения по поводу того, каков безопасный путь предоставления широкого доступа к прививкам.

К тому времени в медицинских кругах уже утихли дискуссии о том, как выполнять саму процедуру, – врачи по большей части пришли к единому мнению. В опытных руках усовершенствованная методика, разработанная семейством Саттон и пропагандируемая Томасом Димсдейлом, оказалась весьма надежным средством, гораздо более безопасным в сравнении с риском натуральной оспы. Первыми эту практику приняли богачи; за ними последовали представители среднего класса и обладатели скромных доходов, по мере того как прививочный метод становился все более дешевым, все менее обременительным и все более доступным. В 1772 г. ежегодную поэтическую премию Оксфордского университета получило стихотворение Уильяма Липскомба «О благотворных следствиях прививки», прославлявшее эту технологию защиты «красот священных острова Британья»[393]. В частных письмах обеспеченных семейств то и дело встречались сообщения о прививке детей, а семья Саттон и предприимчивые прививатели, без спросу копировавшие их метод, по-прежнему получали немалые прибыли.

Но для бедных стоимость процедуры оставалась слишком высокой. К тому же большинство из них продолжали относиться к ней с подозрением – во всяком случае, пока угроза эпидемии не казалась неминуемой. В 1779 г. отставной врач Бенджамин Пью, живший в Эссексе, с досадой отмечал: несмотря на огромные успехи прививочной практики, «приходится лишь удивляться, как пренебрегает ею простонародье в последние семь-восемь лет. Похоже, во многих частях нашего королевства о ней вовсе забывают, как если бы никогда и не знали, до тех пор, пока снова не явится натуральная оспа со своим обычным шлейфом зловредных недугов и не пробудит их от спячки»[394]. Пью заявлял: крайняя заразность оспы означает, что никто (в каком бы то ни было возрасте) не может считать себя огражденным от нее, пока не привьется, однако в полной мере можно ощутить преимущества прививки, лишь когда эта практика «сделается повсеместной». Он предлагал ввести закон, обязывающий церковных старост следить за прививанием всех детей из бедных семей прихода с наложением серьезных санкций на родителей, отказавшихся привить своих чад:

Не станет ли это средством распространить блага этого открытия в полной мере? Согласно такому закону, те, кто в силу упрямства, чудачества или показных угрызений совести воспротивится его положениям, должны подвергнуться известному ограничению в правах, к примеру, с запрещением голосовать на выборах или же становиться получателями помощи благотворительных обществ, причем последнее ограничение может относиться и ко всей семье уклоняющегося.

Пью полагал, что здесь возможны и иные преимущества помимо спасения жизней – в частности, «другие страны могут свободнее торговать с англичанами, когда исчезнет страх неожиданного столкновения с сим ужасным недугом».

Но расширение прививочной практики на беднейшие слои общества осложнялось и другой проблемой – возможностью заражения. Сведущие доктора уже давно отказались от давних представлений о каких-то «врожденных семенах» оспы, изначально гнездящихся в каждом человеке. Томасу Димсдейлу, как и многим другим медикам, становилось все яснее: эта болезнь распространяется от человека к человеку по воздуху или же через зараженные поверхности. Было понятно, что недавно привитые могут, пока сохраняют заразность, передавать вирус с такой же легкостью, как и страдающие натуральной оспой. Филантроп Джонас Хэнуэй, возмущаясь «беспечностью» пациентов и медиков-практиков, разносящих заразу и тем самым компрометирующих «благословенную» прививку, призывал власти принять соответствующие законы и правила[395]. Он предлагал ввести систему официальных свидетельств (что-то вроде прививочных паспортов), подтверждающих, что их обладатель привит или переболел натуральной оспой. Без такого документа не следовало никого принимать в работный дом{36} или на работу в качестве слуги или подмастерья. Чтобы уменьшить распространение инфекции, надлежало выделить под прививку отдельные уединенные здания, а медицинскому персоналу следовало иметь «отдельную смену платья, предназначенную лишь для этого занятия».

Томас в своем трактате тоже предлагал способы, позволяющие сгладить противоречия между несомненной пользой прививки для каждого отдельного человека и потенциальными рисками для людского сообщества, которые несет в себе эта практика из-за возможности заражения. Ему уже удалось показать, что в деревнях и небольших городках подобно тем, что располагались близ его собственного дома, всеобщая прививка, при которой все подвергаются процедуре одновременно, чрезвычайно эффективна. Судя по его опыту, даже в городах покрупнее, таких как тот же Хартфорд, всеобщая прививка в три захода с интервалом в несколько лет приводила к тому, что за 10 лет от оспы умирало меньше шести человек – невероятно низкий показатель.

Димсдейл отвергал мысль о том, чтобы заставлять людей прививаться, памятуя о словах Екатерины насчет силы убеждения, которые так поразили его во время их бесед в Царском Селе. Вместо этого он призывал выработать законодательство, которое обязывало бы каждый приход раз в пять лет «предлагать [бесплатную] прививку всем своим беднякам, которые пожелают ей подвергнуться»[396]. Чтобы обеспечить бедным пациентам возможность изолироваться, им самим и их семьям следовало предоставлять финансовую помощь в течение всего постпрививочного периода, а скупые приходские власти, экономившие каждый пенс и поэтому часто прибегавшие к услугам прививателей-дилетантов (скажем, местного кузнеца), следовало обязать обращаться лишь к квалифицированным медикам-практикам (это вообще была его излюбленная тема) и не «играть жизнями своих неимущих собратьев»[397].

Преимущества всеобщей прививки в сельских сообществах и городках казались очевидными, но в урбанизированных областях, особенно в Лондоне, дело обстояло иначе. В широко раскинувшейся многолюдной столице с ее примерно 750 000 жителей попросту не было возможности одновременно привить все беднейшее население, даже если бы удалось преодолеть его настороженное отношение к процедуре[398]. Для тех, кто не мог платить, практически не существовало возможности пользоваться уходом в каком-то специализированном заведении: помимо Больницы для подкидышей бесплатное лечение предоставляла лишь Лондонская оспенная больница, но у нее была весьма ограниченная вместимость, к тому же туда не принимали детей младше семи лет.

Пытаясь справиться с проблемой, врачи-реформаторы (многие из них – квакеры и другие «отступники» от традиционной религии) предложили альтернативный подход – прививки на дому. В 1775 г. Джон Коукли Леттсом, врач-квакер, незадолго до этого отпустивший на свободу пятьдесят рабов и рабынь, которых унаследовал вместе с отцовской плантацией на Виргинских островах, основал Общество прививки бедных на дому. Два года спустя организация учредила Амбулаторию всеобщей прививки, предлагавшую бесплатное прививочное лечение лондонским беднякам в амбулаторных условиях (то есть когда пациент посещает медицинское учреждение лишь для прохождения необходимых процедур и не находится в нем круглосуточно). Доктор Джон Уоткинсон, основавший общество вместе с Леттсомом, выпустил брошюру, рекламировавшую этот план расширить доступ к прививкам. В ней приводились как нравственные, так и политические обоснования: «Поскольку сила государства в огромной степени пропорциональна количеству жителей, всякая попытка увеличить население посредством сохранения жизни может по справедливости рассматриваться как патриотическая и человеколюбивая»[399]. Уоткинсон величественно провозглашал, что прививочная практика «являет нам человеческую изобретательность, противостоящую опустошительному воздействию ужасного недуга, триумф медицинского искусства как бы над самою властью смерти».

Томас разделял эти настроения (хотя он вряд ли выразился бы столь же велеречиво), однако он был не согласен с методами на фундаментальном уровне. Когда организаторы амбулатории пригласили его в трактир на деловую беседу и в ходе этой беседы попросили, чтобы он публично поддержал их начинание, Томас отказался участвовать в этой затее[400]. Он предостерег собеседников, что домашние и амбулаторные прививки будут опасно-неэффективными: защитив немногих, они подвергнут многих других риску заражения, которого те иначе избежали бы. В британской столице, писал Томас, бедняки ютятся «среди тесных проулков, двориков и улочек, обыкновенно в холоде и грязи, при крайней нехватке самого необходимого, даже постели… под одной крышей часто помещается несколько семей». В столь жалких условиях, при такой скученности, когда и мужчины и женщины вынуждены работать, чтобы прокормить семью, нельзя и надеяться, чтобы привитые должным образом изолировали себя.

Томас снова обратился к статистике, чтобы подкрепить свою точку зрения. Дополнив свежими данными таблицу Джеймса Джурина, составленную по «Лондонским ведомостям смертности», он показал: за восемь лет, прошедшие с тех пор, как он анализировал эти цифры, еще будучи в России, оспенная смертность в Лондоне выросла с одного случая, приходящегося на восемь летальных исходов от любых причин, до одного из шести. Теперь в британской столице ежегодно умирали от этой болезни около 2000 человек в обычный год и почти по 4000 – в годы эпидемий[401]. Он заявлял, что этот рост связан с прививкой лишь некоторых бедняков: это спасало отдельные жизни за счет множества других. Врач подчеркивал: «На практике в городе Лондоне прививка в целом скорее вредит, нежели приносит пользу. …Эти потери в основном обрушились на тех, кто не является самыми бесполезными членами общества, т. е. на молодежь, на отпрысков малообеспеченных ремесленников и на бедных тружеников».

В попытке примирить конфликт интересов личности и сообщества Томас выдвинул собственное предложение: может быть, собрать по подписке деньги на расширение оспенной больницы в Сент-Панкрасе, обнести стеной прилегающую к ней территорию в четыре акра{37} и приглашать бедных лондонцев прививаться там в условиях безопасной изоляции? Признавая, что «среди низших сословий столицы, как и многих других мест, глас народный по большей части против прививки», он предлагал ввести поощрительные меры: каждый, кто пройдет прививочный процесс, затем получит новую одежду – «две новые мужские рубахи или женские сорочки» – и полкроны. В заключение он призывал власти поддержать такую инициативу, отмечая, что это будет деяние патриотическое: «Являясь первым в Европе государством, принявшим и поощрившим прививочную практику, мы можем также иметь честь сделаться первой страной, которая щедро распространит ее преимущества на все общество и передаст ее потомкам».

Несмотря на честные намерения обеих сторон, обсуждение защиты городской бедноты от оспы выродилось в слишком ожесточенный публичный спор, доходивший до оскорблений. Ирландский врач Уильям Блэк, получивший образование в Лейдене{38}, стал одним из представителей нового поколения врачей, ведущих активные кампании в области здравоохранения. Вместе со многими единомышленниками он утверждал: хотя пресловутые таблицы смертности сыграли важную роль на раннем этапе развития прививочной практики, наглядно показав ее преимущества, они являются слишком грубым статистическим инструментом, не учитывающим более сложные факторы – например, рост населения или взлеты и падения эпидемической волны. Он яростно обрушился на Томаса Димсдейла, высмеивая его звучные русские титулы и обвиняя знаменитого врача в том, что он лично способствует заражению, прививая «всех богачей Лондона и окрестностей», а ведь эти богачи точно так же способны распространять вирус, как и бедняки. Блэк ударил прямо в ахиллесову пяту Томаса – в его слабость к клиентам с высокой платежеспособностью. Сравнивая барона с лицемерным церковником, громко порицающим азартные игры, между тем как из рукава у него выпадает колода карт, Блэк разражался обвинениями: «Если он всерьез полагает частичные прививки губительными для общества, можно заключить, что он совершает ужасное преступление, ибо он сам – в числе активнейших орудий общественного разрушения»[402].

Хотя Томаса выставляли жадным ханжой, погрязшим в заблуждениях, он твердо держался своих убеждений – как, впрочем, и всегда. За свою долгую профессиональную жизнь он успел увидеть, как прививка из сомнительного опыта превратилась в общепринятую и широко распространенную спасительную практику. Теперь он был полон решимости в очередной раз защитить ее репутацию, так как опасался, что ей может быть нанесен непоправимый ущерб, если общество решит, что прививки лишь разносят оспу еще сильнее. Для Томаса даже одна смерть, вызванная прививкой, казалась чем-то чрезмерным. С точки зрения Леттсома, эта пуристская, максималистская позиция приводила к тому, что бедняки оказывались не в состоянии сами защищать себя от оспы. Димсдейл и Леттсом обменивались доводами в ходе совершенно безобразной войны памфлетов. Леттсом, который был помоложе, сатирически высмеивал «Великого Прививателя, присвоившего себе единоличное право на теорию и практику прививки». Всевозможные «замечания» и «отклики» так и летали между двумя врачами – которые, как ни странно, при этом непринужденно присылали друг другу свои рукописи на правку, прежде чем опубликовать их[403]. Поначалу публика заинтересовалась этой ссорой, но вскоре ей наскучило следить за неприглядной дискуссией. В 1779 г. очередной номер журнала The Monthly Review вкратце описал новую реплику Леттсома так: «Продолжается перебранка самого неприятного свойства, с переходом на личности. Мы искренне надеемся, что перед нами последняя публикация в этой крайне малозначительной и весьма унизительной склоке».

Через два года спорщики помирились – после того, как Фозергилл предупредил, что эта размолвка подрывает достоинство их профессии[404]. Их потрепанная репутация все же уцелела, как и их дружба с ее прочной квакерской основой. Предстояли другие битвы, и в них былые соперники выступали на одной стороне. К 1788 г. оба уже состояли в недавно созданном влиятельном Обществе достижения отмены работорговли [Society for the Purpose of Effecting the Abolition of Slave Trade{39} ], девять из двенадцати учредителей которого были квакерами[405]. Парламент так и не ответил на призыв Томаса поддержать прививку бедняков в больничных условиях, а представление Леттсома о широкомасштабной амбулаторной прививке заглохло из-за того, что очень многие лондонцы продолжали с подозрением относиться к прививочной практике.

«На мой взгляд, с самого зарождения врачевания еще никакой медицинский спор не порождал больше последствий для человечества, – писал Блэк о проблеме прививки в крупных городах. – Это не просто политический, это еще и великий государственный вопрос». С помощью прививки невозможно было распространить защиту от оспы на все население, хотя эта практика имела огромное значение при подготовке почвы для следующего – поистине революционного – этапа борьбы с этим грозным вирусом. При своей жизни Томас успел застать появление нового метода, совершившего настоящий переворот в медицине, метода, всецело опирающегося на основы, заложенные им самим и его коллегами. Этот метод – вакцинация.

Екатерина II в Царском Селе, портрет кисти Владимира Боровиковского. Левретка у ее ног – Земира, потомок двух собак, которых некогда подарил императрице Томас Димсдейл

10. Последняя встреча

Я никогда не забуду, что он оградил меня, моего сына и моих внуков от оспы, сего ужасного недуга.

Екатерина II[406]

В середине июня 1781 г. яростные летние шторма сотрясали Ла-Манш. На протяжении нескольких дней пакетбот, направлявшийся в Остенде, укрывался от непогоды в гавани Дувра. Пассажиры с нетерпением ждали просвета в тучах. Среди них был и 69-летний Томас Димсдейл. Начиналось его второе – и последнее – путешествие в Россию.

Обстоятельства этой поездки были совсем иными, чем во время его первого визита 13 годами раньше, хотя цель была та же – прививка. Томас лечил Екатерину и ее сына Павла, и они полностью доверяли его способностям. Они поддерживали общение, то и дело обмениваясь подарками, письмами, семейными новостями, и, когда пришло время сделать прививку следующему поколению наследников российского императорского престола – сыновьям Павла, трехлетнему Александру и двухлетнему Константину, августейшее семейство обратилось все к тому же английскому врачу.

Не боясь долгого пути (в общей сложности 3400 миль, если учитывать и обратную дорогу), Томас тут же принял приглашение. Чтобы не разочаровывать императрицу, ему пришлось быстро закончить свою четвертую книгу, оказавшуюся последней. Солидный 249-страничный том «Трудов о прививке» был завершен «в некоторой спешке», как он с важным видом признавался читателям, отмечая, что он «внезапно вынужден был посетить российский двор во второй раз»[407]. На самом деле тут не было особой «вынужденности»: он был польщен и только рад был отправиться в путь. Его новая книга, тоже посвященная Екатерине, отвечала на ее похвалы с такой же лояльностью, какую он всегда демонстрировал по отношению к ней. Автор превозносил

замечательную стойкость, с коей Ваше Императорское Величество намеренно подвергли себя одному из первых испытаний этой практики, прежде мало известной в России. …Под влиянием блистательных примеров Вашего Величества и Его Императорского Высочества Великого Князя введение прививки весьма облегчилось во владениях Вашего Величества и будет, по моему глубокому убеждению, способствовать укреплению Вашей Империи и ее счастью.

Выпустив эту книгу, Томас наконец выполнил свое обещание опубликовать на английском языке все пять трактатов, которые он некогда написал в Петербурге по распоряжению императрицы. Сюда же он включил описание тревог, тайн и триумфа, которыми сопровождался его визит.

С той поры, когда он в предыдущий раз видел Екатерину, в Томасе не угасло рвение, побуждавшее все шире распространять прививочную практику, но за эти годы его размеренная жизнь успела сильно перемениться. После публичных дебатов о том, как лучше защищать от оспы бедняков крупных городов, он отошел от регулярной медицинской практики – его зрение стало ухудшаться из-за катаракты. Операция, проведенная в 1783 г., была успешной, но пока он взирал на мир через очки.

В 1780 г. (в том самом, когда умер доктор Джон Фозергилл, его близкий друг) Томас выдвинулся в члены парламента от Хартфорда. Он был очень популярен в этих краях, к тому же обладал великолепной профессиональной репутацией, так что на выборах победил с большим отрывом. Немалую роль в этом сыграли голоса городских квакеров, почти единодушно отданные в его пользу. Если бы он по-прежнему формально оставался членом Общества Друзей, он не мог бы принести присягу королю (это требование, по сути, не допускало квакеров в парламент).

Он принес с собой в Вестминстер пацифистские принципы, заложенные воспитанием, голосовал за то, чтобы положить конец долгой кровопролитной войне с Америкой и даровать независимость колониям, некогда основанным его предками[408]. Вообще же он, как и раньше, предпочитал публичным выступлениям беседы с глазу на глаз, так что редко произносил речи перед собратьями-парламентариями. Впрочем, рассказ об одной его речи сохранился: он говорил о налогах, «притом довольно продолжительное время, однако таким приглушенным тоном, что мы не могли слышать его с должной отчетливостью»[409]. «Ораторское мастерство не принадлежит к числу его талантов», – признавала газета The English Chronicle, однако тут же предсказывала, что он будет «голосовать по всем материям исходя из непредвзятого влияния своих принципов и убеждений»[410].

Личная жизнь Томаса тоже претерпела резкие изменения. Его обожаемая жена Энн, мать их семерых детей, умерла 9 марта 1779 г. после долгого и мучительного периода нездоровья. В последние часы жизни она напомнила мужу о своей единственной просьбе – чтобы ее похоронили на квакерском кладбище неподалеку, в Бишопс-Стортфорде, «как можно ближе к тому месту, где и ты лежать будешь». Он удовлетворил ее трогательное желание. Скорбящий вдовец вскоре после этого написал:

Я жил в браке с этой превосходнейшей из женщин более 32 с половиною лет, и за все это время у нас не случалось никаких размолвок и разногласий, ни одного по-настоящему недоброго слова не сказали мы друг другу, к тому же незадолго до ее смерти, а также несколько раз в более раннюю пору мы объявляли друг другу, что не только всегда жили в гармонии, но и каждый из нас ни единого раза не сделал другого несчастным[411].

Глубокое одиночество этого второго вдовства не подходило человеку, который всегда искал любви и тесного товарищества, присущего настоящей брачной жизни. Всего через восемь месяцев, 3 ноября, Томас женился снова. Его третья жена, Элизабет Димсдейл, квакерша, никогда прежде не состояла в браке. Она была дочерью его кузена Джозефа Димсдейла (тоже врача). Ей было 47 (то есть она была на 20 лет моложе мужа), но их и до этого связывали дружеские отношения: она писала ему жизнерадостные письма из своих заграничных поездок и разделяла его пристрастие к комнатным собачкам, как и Екатерина. Возможно, ему казалось, что другие считают его брак чересчур поспешным. Как бы пытаясь оправдаться, после свадьбы он писал своему брату Джону: «Я желал заручиться новой спутницей жизни, избрав в качестве таковой ту, которую почитал больше всех в целом свете, к тому же я пребывал в уверенности, что это придется по нраву всему моему семейству. Все это побудило меня совершить такой шаг, и я надеюсь, что это самые разумные причины, какие только может привести человек, вошедший в мою пору жизни»[412].

Элизабет (ныне – баронесса Димсдейл) и в самом деле оказалась именно той спутницей, какую желал обрести Томас. Она нежно любила мужа; она умело вела хозяйство (позже она написала собственную книгу рецептов); ее дух искательницы приключений способствовал тому, что она вместе с мужем села в дилижанс, дабы совершить долгое путешествие в Россию[413].

Пара захватила с собой собачку по имени Фокс[414] и запас горячего шоколада. Путешественников сопровождал их слуга-немец Генри. В отдельном экипаже ехал преподобный Джон Глен Кинг, бывший английский капеллан, некогда служивший в Петербурге, – Томас познакомился с ним во время своего первого визита в Россию[415]. Отплыв наконец от штормовых берегов Дувра, они пересекли бурные воды Ла-Манша, перенеся жесточайший приступ морской болезни, и затем направились на восток через Брюссель, Кельн и Дрезден. После Кенигсберга они повторили давний маршрут Томаса и, двигаясь вдоль диких балтийских берегов, добрались до Риги. Элизабет, по натуре более любознательная, чем муж, и зорче воспринимавшая такие приземленные вещи, как цены, социальная иерархия и т. п., записывала в дневник подробности этой поездки[416].

Слава барона гарантировала им радушный прием во многих знатных и почтенных домах по всей Северной Европе, однако длинные перегоны между ними чередовались с остановками на постоялых дворах и почтовых станциях, часто грязных, а порой и опасных. Во время одной из таких стоянок у Томаса похитили лучшую шляпу, а у преподобного Кинга – парик, так что пришлось срочно искать замену. После этого Димсдейлы нередко спали прямо у себя в экипаже. Элизабет бодро переносила дорожные опасности и невзгоды; один раз она по колено ушла в зыбучий песок и в результате потеряла башмак на деревянной подошве. Она ощущала тревогу, лишь когда дилижанс с риском для пассажиров переправляли через широкие реки ночью или когда его оси захлестывали волны близ голых песков Куршской косы. По пути они пересекали новые границы, которые успели возникнуть после предыдущего визита Томаса: мощь России и Пруссии усиливалась, и обе державы беззастенчиво отхватывали себе куски польской территории[417].

После семи недель, проведенных в дороге, путешественники наконец достигли Петербурга – 8 августа, в среду, около часа дня[418]. Элизабет, как и многие английские гости до нее, была зачарована этим городом, сильно развившимся и расширившимся при Екатерине. Российская столица, по словам жены доктора, оказалась

местом гораздо более изысканным и утонченным, чем я ожидала. Уже при въезде она предстала самой величественной, со всеми этими крышами и шпилями, покрытыми жестью и латунью, а кое-где и позолотой; они озарены ярким солнцем, так что вид получается превеселый. Дворец – здание громадное и изумительное, да и по всему городу разбросано великое множество элегантных строений. …Вид на берег реки Невы являет величественнейшие и оживленнейшие сцены из всех, какие мне доводилось видеть.

Димсдейлам вновь выделили роскошный дом на Миллионной, с обширной английской кроватью под алым шелковым балдахином, с экономкой-англичанкой, «превосходно готовящей простую пищу». Баронесса Димсдейл не без удовольствия обнаружила, что ее титул дает ей право на экипаж, запряженный шестью лошадьми. «Все у нас весьма изящно и очаровательно», – писала она домой[419].

Через два дня после прибытия Томас в сопровождении доктора Роджерсона, личного врача Екатерины, отправился посетить императрицу и великого князя в Царское Село, где те спасались от строгих формальностей двора и от городской жары. Особая связь между доктором Димсдейлом и его пациентами, сложившаяся на фоне напряженной драмы первых прививок, оставалась все такой же прочной. Его приезд воскресил в памяти императрицы тогдашние приступы жара и головокружения, прогулки в дворцовых садах, которые призваны были ускорить ее выздоровление. Павел же, чье детство навсегда омрачила смерть отца, вспоминал, с какой заботой и приязнью относился к нему Томас, когда наследник был подростком. Обе высокие особы приняли врача «весьма милостиво… как старого друга», рассказывал он жене (по ее словам), добавлявшей: «Они сказали ему множество добрых и любезных фраз, сообщив, что визит его доставил им великое удовольствие».

Пока двух внуков императрицы готовили к прививке, Элизабет пользовалась всяким удобным случаем, чтобы поизучать Петербург. Бродя по Эрмитажу (пристройке, которую Екатерина добавила к Зимнему дворцу: здесь размещалась картинная галерея и ее личные покои), она восторгалась царскими украшениями, усыпанными бриллиантами, и «отменно изысканным портретом императрицы в натуральную величину, в мужском платье – в форме гвардейца». Этот конный портрет кисти Эриксена, заказанный Екатериной вскоре после захвата престола (как элемент кампании по созданию нужного образа), призван был представлять ее «мужские» лидерские качества. Этот символ подкрепила реальность: Россия одержала победу над турками, взяв под контроль Крым и получив выход к Черному морю, и продвинулась на запад, в глубь Польши. Уложенная комиссия, плод амбиций государыни, развалилась, когда внимание правительницы обратилось к военным делам, но за прошедшие годы императрица успела неплохо модернизировать систему управления и администрации на местном уровне по всем своим обширным владениям, управлять которыми было не так-то просто. Вскоре она предприняла усилия по части реформирования образования и издала указ, проясняющий статус и основополагающую роль дворянства. Годы не умерили ее активность: императрица сильнее, чем прежде, стремилась строить и усовершенствовать.

Любознательный взгляд Элизабет подмечал различные примеры проявлений «мягкой силы» государыни. Так, заморская гостья восхищалась попавшей в Петербург невероятной коллекцией произведений искусства, некогда собранной сэром Робертом Уолполом, первым премьер-министром Великобритании: его сын погряз в долгах, и российская императрица приобрела у него дедовскую коллекцию по очень выгодной цене. Состоящая из 6800 томов библиотека Вольтера, давнего корреспондента и обожателя Екатерины (за три года до этого он умер), теперь также полностью размещалась в российской столице; она включала в себя и его статьи о прививках с примечаниями автора на полях. На набережной Невы мастеровые доделывали величественную конную статую Петра Великого, сооружаемую по проекту Фальконе. Изваяние [прославившееся под названием «Медный всадник»] призвано было ясно и недвусмысленно соединить в глазах общественности образ Екатерины с образом ее предшественника-реформатора – основателя города.

Элизабет очаровали экскурсии по дворцам российской столицы, по учреждениям, демонстрирующим либерализм екатерининского правления, таким как Смольный институт благородных девиц – первое в Европе государственное учебное заведение для девочек. Но гостья видела и жестокую подоплеку просвещенного деспотизма Екатерины. «Крестьяне, т. е. большинство подданных, пребывают в состоянии самого жалкого рабства и считаются собственностью дворян и других значительных людей, которым они принадлежат точно так же, как лошади или собаки», – записала Элизабет. Расспросив садовника императрицы о его команде рабочих, она выяснила, что «некоторые из хозяев этих несчастных рабов – люди жестокие, позволяющие им так мало, что те кажутся почти заморенными голодом и не способны по-настоящему работать даже один день». Хозяева диктовали все аспекты жизни своих крепостных работников, отнимали все выращенное или произведенное ими, подбирали для них мужей или жен, взимали с них своего рода налог за детей мужского пола.

В Петербурге чета Димсдейл проводила много времени с Джоном Говардом, британским реформатором тюремной системы, приехавшим в Россию изучать местные тюрьмы и пенитенциарную политику. Он рассказывал, как наблюдал избиение кнутом (разновидностью бича из прочной кожи)[420]. Такая порка, иногда состоявшая из сотен ударов, обычно приводила к смерти. Элизабет записала в дневнике рассказ знакомого{40}, в 1773 г. видевшего невероятно кровавую казнь Емельяна Пугачева, казацкого атамана, провозгласившего себя низложенным императором Петром III и возглавившего народное восстание, которое сопровождалось мощными вспышками насилия. Предводителю бунтовщиков отсекли голову; ее насадили на пику (Екатерина настояла на быстром обезглавливании, вместо того чтобы долго пытать казнимого живьем, как хотела ревущая толпа), после чего Пугачеву, уже мертвому, отрубили кисти рук и ступни; затем их показали собравшимся. Ужасы бунта, огромная скорость его распространения, «слепота, глупость, невежество и предрассудки» ее подданных глубоко потрясли императрицу. Это побудило ее взяться за реорганизацию и укрепление системы местной власти.

Во время посещения Кунсткамеры – музея, учрежденного Петром Великим на набережной Невы напротив Зимнего дворца, – английской гостье показали оригинал рукописного «Наказа» императрицы. Этот сборник плодов просвещенческой политической мысли XVIII в. она выпустила в 1767 г., чтобы он служил руководством к созданию нового кодекса российских законов. Его бережно хранили в бронзовой шкатулке и демонстрировали на заседаниях Академии наук, но он стал скорее талисманом, чем пособием по реформам, хотя его влияние отозвалось в следующем веке. «Наказ» проникнут представлением о будущей России как об образованном, терпимом европейском государстве, и в основе этого представления – важный принцип, которого Екатерина всегда придерживалась, управляя своей растущей империей: «Гражданское общество, так же как и всякая вещь, требует известного порядка. Надлежит тут быть одним, которые правят и повелевают, а другим – которые повинуются»{41}.

27 августа Димсдейлы отправились в экипаже в Царское Село. Там Элизабет наконец представили императрице в ходе приватной аудиенции, какими государыня редко кого-либо удостаивала. Теплота и обаяние Екатерины, как всегда, подействовали чудотворно. «Я склонилась в поклоне, чтобы приложиться к ее руке, а потом она сама нагнулась и поцеловала меня в щеку, – писала Элизабет. – Она – женщина замечательной наружности, не такая высокая, как я, и более цветуще-привлекательная, с прекрасными выразительными глазами голубого цвета, с очаровательным, благоразумным взглядом, и в целом она весьма мила и изысканна». Со времен предыдущего визита Томаса государыня сохранила свои аппетиты касательно любовников и напряженной работы. Димсдейлы обедали с князем Григорием Потемкиным, «душевным близнецом» императрицы, обожаемым ею; этот победитель турок, возможно, был ее тайным мужем. Гости восторгались великолепным нарядом ее новейшего фаворита – Александра Ланского, «весьма привлекательного юноши» 23 лет.

Ни секс, ни дружба не влияли на строгий распорядок дня Екатерины. «Императрица рано встает и очень часто, надев кожаные туфли, выходит в сад уже в начале седьмого; там она прогуливается в сопровождении нескольких собак», – отмечала восторженная баронесса. Вернувшись в свои покои, расположенные в центре ее необыкновенного дворца, государыня сама разводила огонь в камине, смывала румяна, наложенные накануне вечером, затем, попивая горячий кофе, кормила своих собак и приступала к работе. В одно такое утро, еще до семи (солнце едва поднялось), Томаса вызвали для того, чтобы он сопутствовал ей во время прогулки. Дворцовые сады, устроенные в английском стиле, по-прежнему восхищали Екатерину своей красотой, свойственной им поздним летом, хотя знаменитые и устрашающие «американские горки», отраду ее более молодых лет, когда она вечно искала захватывающих забав, теперь уже практически не использовали. Специально сооруженная каменная пирамида ожидала погребения Сэра Томаса Андерсона и Леди Андерсон – двух престарелых и обожаемых государыней левреток, которых ей некогда подарил Димсдейл.

Два маленьких царевича («очень красивые дети, чрезвычайно смышленые и разумные», по словам Элизабет) пользовались невероятной любовью своей бабушки. Государыня дарила им заводные игрушки из чистого золота и серебра; она предоставила каждому личные покои, слуг и экипаж, а также полк мальчишек-солдат: «Она не в состоянии отказать им ни в единой просьбе». В молодости у Екатерины отобрали ее собственного сына и наследника, едва он родился, и отдали его на воспитание тогдашней императрице Елизавете. Теперь же, по сути, история повторялась: образованием и воспитанием внуков заправляла сама Екатерина, а не их родители, Павел и его вторая жена Мария Федоровна, на которой он женился вскоре после того, как его первая супруга умерла при родах. Мальчиков нарекли, как бы уже готовя их к государственному управлению: Александру было предназначено стать наследником Павла на российском престоле, а его младшему брату Константину прочили власть над воссозданной Византийской империей со столицей в Константинополе. Этот так называемый греческий проект остался несбыточной мечтой, которую не удалось воплотить даже Екатерине и Потемкину.

В свои 52 года императрица играла роль бабушки с характерной для нее смесью любовной снисходительности и бодрой строгости. К мальчикам следует обращаться просто по имени, без прибавления титулов, наставляла она двух их гувернанток-англичанок, предостерегая: «Гордыня и без того разовьется в них быстро, даже если ее не поощрять». Она стала писать всевозможные рассказы, исторические очерки и другие тексты, специально предназначавшиеся для обучения царевичей. Она по-прежнему предавалась «англомании», поэтому попросила Томаса предоставить ей сведения о том, «какое именно обращение соблюдается в детской при королевской фамилии Англии». Вернувшись в Хартфорд, врач послушно выслал ей подобное описание распорядка дня королевской детской, полученное от мисс Чивли, главной воспитательницы[421]. Как выяснилось, этот режим довольно суров: ранний подъем, мытье «довольно холодною» водой, фланелевое белье, долгие энергичные прогулки на свежем воздухе, дважды в день (до пяти миль в день – даже для трех- и четырехлетних), простой стол без сливочного масла и сахара. «Таково их постоянное существование, самая регулярность коего, вкупе со свежим воздухом и упражнением, делает их самым здоровым семейством на свете», – заключала мисс Чивли.

За здоровьем Александра и Константина следили не столь эффективно. Готовясь прививать их, Томас просмотрел их истории болезни и с тревогой обнаружил, что за один год Константин перенес тридцать шесть «чисток». Их врачи сообщали, что за бабушкиным столом мальчикам разрешают вволю наедаться фруктами и что они часто выпрашивают хлеб между ланчем и обедом; из-за всего этого они слишком разборчивы в еде и не склонны должным образом съедать все положенные блюда в ходе той или иной трапезы. Томас был откровенен с императрицей. Он изложил причины своей озабоченности в письме, особо подчеркнув ее склонность потакать мальчикам и порекомендовав более регулярное питание. Екатерина тут же пообещала проследить, чтобы такой режим «неукоснительно соблюдался», однако не стала брать на себя личную ответственность за скверные пищевые привычки детей. Она винила дурное кормление в младенчестве и душные спальни, на которых настаивали русские врачи – те самые врачи, которым она так мало доверяла.

7 сентября, в пятницу, Томас сделал прививку двум царевичам – ее, в отличие от прививки императрицы, вовсе не окружала атмосфера тайны и крайнего напряжения, однако Димсдейл все же испытывал немалое давление. «У Александра болезнь развилась после прививки в самой полной форме, и, хотя ни одного тревожного симптома так и не появилось, барон, конечно же, беспокоился, пока все не завершилось», – писала Элизабет в дневнике. Стресс усугублялся из-за паникующих служителей, которые то и дело, задыхаясь, мчались из покоев великого князя, чтобы разыскать Томаса и спросить лишь, к примеру, можно ли Александру съесть апельсин. Мальчик очень плохо себя чувствовал перед появлением оспенных пустул. Однажды, удрученно сидя на коленях у няни, он попросил подать свой кошелек и осведомился, нельзя ли раздать хранящиеся в нем золотые рубли государыне, Димсдейлам и его любимым слугам[422]. Как писала Элизабет, «это очень походило на завещание, и я была весьма тронута».

Константин был побойчее старшего брата. Он легко перенес процедуру (возможно, именно поэтому), и вскоре оба ребенка полностью пришли в себя. Собственно, на всем протяжении процесса им и не угрожала никакая опасность, писал Томас на родину, своему кузену-врачу, добавляя: «Я продолжаю получать весьма существенные знаки благосклонности от императрицы, великого князя и великой княгини; я имею честь почти каждый день сидеть за обеденным столом с кем-то из них»[423]. Павел и Мария, полные облегчения и благодарности, принялись осыпать Димсдейлов подарками, среди которых была еще одна дорогая табакерка, сделанная из голубой эмали и золота и усыпанная алмазами, а также бриллиантовый медальон с локонами светло-каштановых волос юных царевичей. После того как Элизабет выразила восхищение нарядами мальчиков, ей вручили два костюмчика и чепчика каждого, с затейливой вышивкой (один блестел золотыми нитями, другой – серебряными), а также детское платьице Александра.

Процедура завершилась благополучно, и великий князь с великой княгиней готовились отправиться в годовое путешествие по Европе, оставив маленьких сыновей дома. Безутешная Мария отчаянно рыдала и умоляла Томаса каждый день писать ей о состоянии детей. Элизабет тоже оказалась захвачена этими излияниями чувств, поглотившими почти весь двор, но сама императрица лишь спокойно прогуливалась в саду. Она отметила, что великокняжеская чета сама решила предпринять такую поездку и что супругам вообще-то незачем пускаться в путь, пока ее невестка не почувствует готовность с удовольствием отправиться. Глаза Томаса оставались сухими, но он вспоминал разлуку с собственной семьей во время своего предыдущего визита в Россию и отлично понимал печаль молодых родителей. В дальнейшем он регулярно отправлял великому князю и великой княгине новости о здоровье мальчиков; врач получил множество прочувствованных благодарственных писем от обоих родителей принцев. Мария писала: «Шлю вам сердечнейшие поздравления, к которым присоединяется и мой супруг; снова приношу вам тысячу наших благодарностей и заверения в нашей вечной признательности»[424].

Дни стремительно сокращались, а вечера становились все холоднее, и 6 октября императрица вместе с свитой и спутниками вернулась из Царского Села в Петербург. Карету государыни везли десять лошадей, экипаж Димсдейлов – шесть; в сопровождавшей их кавалькаде насчитывалось еще восемь сотен. Они отбыли из дворца под звуки пушек и труб. Прививочная практика в России по-прежнему оставалась прочно связана с разного рода зрелищами; дети из царской семьи, подвергшиеся процедуре, давали этой семье очередную возможность повлиять на подданных своим примером.

Огромные толпы народа собрались поглазеть на маленьких царевичей, восседавших рядом с августейшей бабушкой, и громко приветствовать их после успешной прививки. «Вечером в городе устроили иллюминацию, повсюду была великая радость», – писала Элизабет. На следующий вечер торжества продолжились – состоялся придворный бал, а 14 октября, когда после прививок восстановилось обычное течение официального придворного календаря, столичная знать собралась в Зимнем дворце, чтобы поздравить царскую семью. Английскую гостью с почетом провели мимо прочих визитеров (она пришла от этого в восторг). Государыня пожаловала ей еще одну приватную аудиенцию, чтобы Элизабет могла должным образом попрощаться с ней, перед тем как наутро отбыть обратно в Англию.

Екатерина принимала Томаса и его жену (как выяснилось, в последний раз), облачаясь для придворного выхода. Она стояла перед большим зеркалом, закалывая булавками платье из белой и серебристой ткани. «Мне сообщили, что не бывает знака большего уважения, чем прощание со мною столь приватным образом, – захлебывалась восторгом баронесса Димсдейл. – Когда я, войдя в комнату, склонилась, чтобы приложиться к руке императрицы, она тотчас же поцеловала меня в щеку, сказала мне множество любезностей и несколько раз пожелала доброго пути, выразив надежду, что я благополучно доберусь домой, и т. п.» Екатерина была чрезвычайно обходительна с женой Томаса, однако с самим врачом провела долгий и серьезный разговор – она давно ценила его дружбу и откровенные советы. «Она имела длительную беседу с бароном», – писала Элизабет. Встреча стала последней. Хотя императрица и ее английский врач по-прежнему слали друг другу письма через весь Европейский континент, больше они никогда не виделись.

Вечером, уже готовясь к отъезду, Димсдейлы получили рукописную записку государыни – ответ на предупреждения Томаса насчет диеты ее внуков. Как всегда, он поведал ей правду: она невероятно ценила это качество, однако редко обнаруживала его в других. Его заметки о диете, писала она по-французски, стали «еще одним доказательством того рвения и привязанности по отношению ко мне лично и к моему семейству, которые он неизменно проявляет на всем протяжении нашего знакомства, постоянно приносящего мне такое удовлетворение. Он может быть уверен в моей искренней признательности. Я никогда не забуду, что он оградил меня, моего сына и моих внуков от оспы, сего ужасного недуга»[425].

Вечером 30 ноября 1781 г. Димсдейлы прибыли в Дувр. Неуютное путешествие по холоду было прервано лишь ненадолго, когда близ Риги какой-то коренастый незнакомец угрозами попытался задержать их экипаж. Томас не стал вынимать пистолеты, имевшиеся при нем в карете. Не теряя присутствия духа, он отпугнул негодяя, размахивая длинной тростью и «решительно наступая», несмотря на то что почти ничего не видел – он забыл свои очки в Петербурге. За ними послали слугу, и путешествие возобновилось.

Благополучно вернувшись в Хартфорд и воссоединившись со своими очками, Димсдейл получил возможность снова взяться за продвижение той книги, которую он так торопился закончить, прежде чем выехать в Россию. «Труды о прививке» содержали аккумулированное знание примерно за 45 лет, в течение которых он работал прививателем, и отражали те изменения, которые произошли при его жизни в понимании оспы и ее профилактики. Прививка, категорично утверждал Томас, теперь «застрахована от всяческих ошибок» (если выполнять ее правильно); этот метод «повсеместно известен в Англии»[426]. Он убрал еще кое-какие элементы из методики, и без того упрощенной, которую описал в своем первом трактате и применял в ходе первого визита в Россию. Теперь Димсдейл рекомендовал настолько незначительный прокол кожи, чтобы его можно было делать даже спящим детям, не будя их. Кроме того, он больше не прописывал какую-либо медицинскую или диетическую подготовку здоровым пациентам, хотя по-прежнему применял «ртутные чистки» и простой стол после процедуры, рекомендуя вносить коррективы в режим для «лиц нежной и деликатной конституции». Прививочная практика становилась все более стандартизированной: врачи лечили конкретное заболевание, а не адаптировали лечение к отдельным пациентам с их воображаемыми приливами и отливами гуморов.

Томас полагал, что его опыт и квалификация по-прежнему важны для достижения оптимальных прививочных результатов, однако существовавшая в первое время монополия докторов на эту практику давно ушла в прошлое. Он сам признавал, что беднякам зачастую успешно делают прививку «даже некоторые лица, совершенно незнакомые с медициной». Врачебная профессия не регулировалась никакими правовыми нормами, и странствующие прививатели самых разных способностей могли спокойно заниматься своим ремеслом, а многие матери проводили эту процедуру собственным детям без всяких неприятных происшествий[427].

Иногда любители достигали успеха там, где это не удавалось профессионалам. Так, в Шотландии бедняки очень возражали против этой практики по религиозным соображениям, поэтому она так никогда и не утвердилась там в той же степени, что и в Англии[428]. Тем не менее доктор-самоучка по прозвищу Джонни Ношинс [что-то вроде Джонни-Рецепта] сумел за последние два десятилетия XVIII в. привить около 3000 жителей Шетландских островов, используя «самодельный» вариант саттоновского метода.

Порой прививка не удавалась даже тем, кого считали специалистами. В 1782 г. Георг III и его королева Шарлотта потеряли годовалого сына Альфреда, а на следующий год – его четырехлетнего брата Октавия: это произошло после того, как их привили придворные медики[429]. Пораженные горем родители приписали эти смерти воле Провидения и до конца жизни не утратили веру в действенность процедуры[430]. Король писал из Кью принцу Уильяму, еще одному своему сыну: «Всеведущему Властителю всех вещей было угодно поставить точку в жизни нашего милого маленького Альфреда – вне всякого сомнения, прекраснейшего из всех детей, когда-либо рождавшихся на свет». Скорбь по поводу смерти этого ребенка неотступно преследовала монарха, постепенно впадающего в помешательство, но репутация прививок в обществе, всегда столь ревностно охранявшаяся Томасом Димсдейлом, к тому времени стала уже настолько мощной, что ее не поколебала трагедия, разразившаяся в королевском семействе.

В «Трудах о прививке» затрагивались и причины оспы. Томас планомерно развенчивал традиционные доводы в пользу того, что эту болезнь якобы вызывают миазмы («эпидемическое состояние воздуха») или что она изначально существует в каждом человеке в виде неких «семян», дремлющих до поры до времени. Удалось показать, что строгий карантин и изоляция больных в разного рода «чумных бараках» предотвращает распространение оспы. Для наблюдательных докторов это послужило доказательством того, что вирус оспы не может «самозарождаться». Томас писал: «Посему я утверждаю, что оспа есть яд или, если угодно, недуг заразительного типа, передаваемый либо через атмосферу, зараженную испарениями больных этим недугом, или же посредством прикосновения к веществам, хранящим фомы этой инфекции»[431]{42}. Он не мог объяснить механизм заражения, однако, по сути, описал микробную теорию – за 80 лет до того, как ее представили обществу Кох и Пастер.

На протяжении всей книги Томас то и дело возвращается к краеугольным камням мышления просвещенного натурфилософа XVIII в. – к «наблюдению и простому рассуждению» в противовес сухим теориям, бездумно унаследованным от предшественников. Опыт и пристальные практические изыскания убедительно показали, что оспа распространяется путем заражения, а кроме того, позволили обнаружить, что прививка действует на организм быстрее, чем натуральная инфекция. Это означало, что пациенты, которые случайно подверглись воздействию вируса, могут все-таки избежать полномасштабного заболевания натуральной оспой, если их быстро привить. Получалось, что самое устрашающее заболевание эпохи можно остановить на лету посредством человеческого вмешательства, даже если оно уже вторглось в тело.

Крайняя сосредоточенность медиков на проблеме оспы привела к тому, что они поставили перед собой дальнейшие важные вопросы: можно ли, «разбавив» вирус или используя прививочный материал лишь от больных легкой формой оспы, ослабить его действие? Врачи задумались: как этот недуг связан с другими (по-видимому, родственными ему) заболеваниями, такими как ветряная оспа, или даже с болезнями животных вроде свиной оспы («чумы свиней») или коровьей оспы? Приближалось открытие Эдварда Дженнера, которое изменило мир.

Томас изучал механизмы действия прививки, но его главным приоритетом оставались сугубо практические действия. Методика существовала и отлично работала; проблема состояла в том, чтобы внедрить ее по всему обществу. Как он писал, богатые по большей части приняли эту практику, а средний класс в любом случае тоже теперь мог ее себе позволить: «Но бедняки, положение которых не позволяет им нести такие расходы и которые, будучи оставлены в небрежении, пострадают от недуга сильнее всех прочих, во многом служили предметом моего внимания, и я старался предоставить им всякую помощь, какая была в моих силах»[432]. Он развернул своего рода общественную кампанию, предупреждая: если привитых в течение определенного периода не изолировать должным образом, это влечет за собой риск заражения от них других людей. Он снова настаивал на создании целой национальной программы контролируемых всеобщих прививок, когда всех обитателей того или иного района прививают одновременно, а все, кто откажется, в течение нужного времени держатся подальше от привитых.

Государство по-прежнему не оказывало прививочной практике никакой поддержки, в том числе и финансовой, но врачи-активисты уже начинали способствовать организации программ бесплатной амбулаторной прививки для бедных даже в довольно крупных городах; эти программы осуществлялись специальными амбулаториями, которые тогда начали появляться, и финансировались благотворительными пожертвованиями. «В числе таких врачей – джентльмены-медики из городов Честер, Бат, а также из многонаселенного города Лидса и некоторых иных», – отмечал Томас, настаивая, чтобы и другие крупные города (в частности, Лондон) перенимали опыт успешного и тщательно контролируемого применения подобных методов. Врачи занимались пациентами «с должным попечением», бесплатно предоставляя им лекарства и еду, а кроме того, призывая их соблюдать правила изоляции, чтобы предотвращать распространение инфекции, и награждая тех, кто мог доказать, что соблюдал их.

Схема прививки бедняков Честера (города на северо-западе Англии) оказалась самой изощренной и дальновидной среди всех тогдашних британских программ такого рода. Руководил ею Джон Хэйгарт – родившийся в Йоркшире врач честерского изолятора, имевший тесные связи с целой сетью ученых-реформаторов, принадлежавших к различным религиозным сообществам (например, уже известными нам врачами-квакерами Фозергиллом и Леттсомом). В своем отчете о честерской эпидемии оспы 1774 г. он рассматривал данные о смертности и заключил, что от оспы умер едва ли не каждый шестой заразившийся, причем сильнее всего болезнь затронула детей в возрасте до двух лет. Эти находки побудили его учредить Честерское оспенное общество, финансируемое частными лицами по подписке.

Когда в 1780 г. на город обрушилась новая эпидемическая волна, Общество стало прививать детей из бедных семей на дому. Хэйгарт проводил и более глубокие исследования, стараясь в каждом случае выяснить источник болезни. По сути, он изобрел систему, которую мы теперь называем отслеживанием контактов больного, а заодно и доказал, что оспа распространяется путем заражения на близком расстоянии. Он опубликовал четкие и понятные «Правила профилактики», фокусировавшиеся на изоляции, свежем воздухе и мытье рук. Кроме того, он выдвинул такое предложение: следует платить родителям за то, чтобы они держали своих привитых детей в изоляции на протяжении заразного периода, а кроме того, надо создать особую систему наблюдения, чтобы инспекторы выписывали штрафы нарушителям таких правил[433]. Некоторые задавались вопросом, не мешает ли этот подход пресловутой «английской свободе», но врач уверял, что таких инспекторов надлежит рассматривать не как «шпионов, высматривающих тех, кто наживается неправедным путем, а как дружелюбных наблюдателей, которые призваны предупреждать несведущих, объясняя, как избежать невольного отравления своих соседей и друзей»[434].

Честерская модель повлияла на организаторов аналогичных инициатив в Лидсе и Ливерпуле, но в других крупных городах, таких как Лондон, Ньюкасл, Манчестер и Глазго, народные опасения, апатия и фатализм, подогреваемые постоянным (как большинству казалось) присутствием оспы где-то рядом, препятствовали усилиям врачей и других активистов распространить прививочную практику на бедняков[435]. Проблемы, связанные с контролем распространения инфекции, по-прежнему мешали рутинным образом делать прививки амбулаторным пациентам. В деревнях и ярмарочных городках, где в конце XVIII в. проживало четыре пятых населения страны, это удавалось гораздо лучше: всеобщие прививки осуществлялись здесь с помощью пособий для бедных и заметно снижали как смертность от оспы, так и заболеваемость ею[436].

Больше всего от этого выиграл юг Англии, где практику всеобщей прививки переняли довольно рано[437]. В Мейдстоне (графство Кент) целых 600 человек умерли от оспы за три десятка лет, предшествовавшие первой массовой прививке, проведенной в городе в 1766 г. Уже в 1782 г. городской викарий Джон Хаулетт докладывал, что с тех пор здесь умерли от оспы всего около 60 человек; это стало «достаточным и весьма удовлетворительным доказательством великих преимуществ, которые город получил от этого спасительного изобретения!»[438]. Едва то или иное сообщество получало опыт успешной всеобщей прививки, оно обычно вновь обращалось к ней всякий раз, когда оказывалось перед угрозой очередной эпидемии оспы. Речь шла не только о спасении жизней – здесь, как уже неоднократно упоминалось, была и экономическая выгода. Города могли сохранять и укреплять торговлю, во всеуслышание сообщая о своих усилиях по изгнанию оспы. К тому же прививка обходилась гораздо дешевле, чем дорогостоящее лечение натуральной оспы и похороны тех, кто от нее умер.

Там, где прививки применяли достаточно широко, с тщательными мерами контроля для предотвращения перекрестного заражения, они действительно могли защитить сообщество от оспы. Эта необычайная истина привела прогрессивно мыслящих врачей к следующему шагу, подсказанному логикой: выходило, что оспу можно совершенно искоренить во всей стране. В своем «Наброске плана искоренения обычной оспы по всей Великобритании», опубликованном в 1799 г., Хэйгарт, к тому времени ставший членом Королевского научного общества, предлагал государству взяться за общенациональную прививочную программу с жесткими мерами проведения ее в жизнь посредством «гражданского регулирования» – системы вознаграждений и наказаний, выписываемых по результатам инспекции. Он заказал специальное статистическое исследование, из которого явствовало, что за 50 лет такая схема увеличит население Британии с 8 до 9 млн человек. Но правительство, занятое войной с революционной Францией, не приняло это дорогостоящее и политически сомнительное предложение. Прошло почти 200 лет, прежде чем Всемирная организация здравоохранения наконец добилась полного искоренения оспы во всем мире.

Несколько десятилетий развития прививочной практики в Британии внесли вклад в формирование своего рода нового мировоззрения, простиравшегося далеко за рамки самой процедуры. Достижения прививочной технологии расширяли медицинское знание – о заражении, о процессах распространения инфекции в организме, о сравнительной патологии. Организованные Димсдейлом, Хэйгартом и другими энтузиастами кампании, призванные вовлечь и бедняков в сферу действия этой благотворной практики, объединили научные изыскания с социальным активизмом, продвигая идею общественного здравоохранения как вопрос политический. Кроме того, прививка открыла новые горизонты для использования статистической информации в медицине.

Все началось еще в 1722 г., когда Томас Неттлтон составил свою первую нехитрую таблицу, сравнивая смертность от натуральной и привитой оспы. Позже Джеймс Джурин стал подробно анализировать «Лондонские ведомости смертности». Далее последовали многочисленные расчеты Томаса Димсдейла и его коллег. Таким образом, тезис об эффективности прививки всегда подкрепляли числовые выкладки. Религиозные и суеверные возражения постепенно разрушались с помощью рациональных выводов и «медицинской арифметики»[439] – этот термин придумал врач Уильям Блэк, уже известный нам критик Томаса. В 1789 г., рассуждая о том, как лучше защитить от оспы лондонскую бедноту, он писал: «Полагаю, первые проблески медицинской арифметики [он пользовался широко принятым тогда написанием – arithmetick, а не arithmetic] можно заметить еще в трудах д-ра Джурина; ее использование стало решающим в поддержке прививочной практики, которая тогда находилась еще в зачаточном состоянии, однако вовсю порицалась в печати многими врачами и церковнослужителями. Лишь показав на цифрах сравнительные успехи прививки по сравнению с лечением натуральной оспы, удалось победить сей глубоко укоренившийся заговор против новой практики»[440]. Он был уверен, что статистические данные способны одержать верх над предрассудками.

С приближением конца века некоторые наблюдатели стали приписывать влиянию прививки и другое важное изменение – стремительный рост численности населения Англии и Уэльса. Этот показатель достиг почти 9 млн (даже несмотря на то, что план Хэйгарта по полному искоренению оспы так и не был осуществлен), притом что всего полувеком ранее назад он составлял 6 млн[441]. В январе 1796 г. журнал The Gentleman's Magazine поместил письмо читателя, где высказывалась широко распространенная тогда трактовка этой тенденции: «Рост народонаселения за последние двадцать пять лет заметен всякому наблюдателю. …Прививка как раз и стала таинственным заклинанием, породившим это чудо».

На самом деле картина была гораздо более сложной: на характер смертей и заболеваний в Британии влияли многочисленные и разнообразные экономические и социальные факторы, а нарастающие усилия по совершенствованию медицинского обеспечения и помощи бедным находились в тесной взаимосвязи. Тем не менее прививка явно оказала существенное влияние на заболеваемость оспой и, безусловно, снизила смертность. Она сберегла сотни тысяч жизней и позволила большему количеству детей дожить до того возраста, когда они сами могли обзавестись потомством[442].

Каждый отдельный случай спасения человеческой жизни, предотвращения инвалидности или уродства представлял собой еще один триумф могущества прививки. Но этот метод – главный вклад эпохи Просвещения в медицину – стал наиболее значимым как основа следующего научного достижения, которое по-настоящему изменило мир.

Когда Эдвард Дженнер, родившийся в 1749 г. в городе Беркли (графство Глостершир), был молодым учеником сельского хирурга, он услышал из уст одной крестьянской девушки такое наблюдение: мол, ее не берет человечья оспа, потому как она переболела коровьей – сравнительно невинной болезнью, которая передавалась человеку от волдырей на вымени зараженного скота[443]. Профилактическую силу коровьей оспы знали в Англии уже больше века, а в других частях мира – гораздо дольше, но эту связь признавали не очень широко, и ее пока никто не доказал. В начале 1770-х гг. глостерширский прививатель по имени Джон Фьюстер на заседании местного медицинского общества, куда входил и Дженнер, представил соответствующую теорию (собственно, доктору предложили ее некоторые пациенты), однако не стал развивать свои исследования.

Некоторые экспериментаторы неформальным образом проверяли справедливость этой идеи. Наиболее знаменит среди них дорсетский фермер Бенджамин Джести, который в 1774 г. перед лицом надвигающейся эпидемии человеческой оспы при помощи штопальной иглы поцарапал верхнюю часть рук жене и детям, после чего этой же иглой занес в царапины коровью оспу.

Примерно в то же время это явление становилось все более очевидным пытливому и настойчивому уму Дженнера – по причине, которую он сам позже подчеркнул в своей работе 1798 г., обозначавшей важную веху в развитии науки. Брошюра называлась «Исследование причин и действия коровьей оспы»[444]. Как местного врача, Дженнера время от времени приглашали делать прививку пациентам, проживавшим за городом, и он обнаружил, что эта процедура зачастую не порождает даже обычной в таких случаях мягкой формы болезни, хотя пациенты уверяли, что никогда прежде не болели оспой. Получалось, что нечто уже сделало их неуязвимыми перед оспой (как мы сегодня выразились бы, создало у них иммунитет к ней), но лишь прививочная практика, становившаяся все популярнее благодаря упрощенности саттоновского метода, позволила выявить этот факт, поскольку активно бросала вызов их иммунитету.

«Как я обнаружил, эти пациенты некогда перенесли болезнь, которую они именуют коровьей оспой, – писал Дженнер. – Многие придерживались смутного представления, что она предохраняет от оспы человеческой»[445]. Фермеры лишь недавно увязали одно с другим, понял он: «Вероятно, сие открытие впервые было сделано благодаря повсеместному введению прививки». Он углубился в исследования природы и происхождения коровьей оспы и ее возможных профилактических свойств.

Дженнер собрал и задокументировал многочисленные истории болезни тех, кто оказался невосприимчив к человеческой оспе, так как переболел коровьей (порой за много лет до этого). В 1796 г. (ему было уже 47) он использовал прививочный метод, чтобы проверить свою теорию напрямую. 14 мая он привил Джеймса Фиппса, восьмилетнего сына своего садовника, лимфой, зараженной коровьей оспой. Материал он взял из волдыря на кисти Сары Нелмс, молочницы, которая незадолго до этого заразилась (якобы от коровы по кличке Цветочек)[446]. Через девять дней у мальчика проявились легкие оспенные симптомы (в частности, всего одна оспина – рядом с самим местом прививки). Вскоре он совершенно выздоровел. 1 июля его привили обычным способом, человеческой оспой, но это не породило никакой существенной реакции: получалось, что мальчик уже был невосприимчив к этой болезни. После 27 лет исследований Дженнер получил результат, который вошел в историю. Он написал одному из друзей: «Наконец я достиг того, чего так долго ожидал: передачи коровьего [Дженнер использует слово vaccine] вируса от одного человеческого существа другому обыкновенным прививочным путем. …Затем мальчик был привит человеческой оспой, что не возымело никакого действия, как я и рискнул предположить. Теперь приступаю к продолжению моих экспериментов с удвоенным усердием»[447].

Дженнер сдержал обещание. Когда весной 1798 г. коровья оспа поразила близлежащие молочные фермы, он провел новые испытания, взяв гной непосредственно у зараженной коровы и привив им пятилетнего мальчика. Уже от него он привил еще одного ребенка и далее, по цепочке, еще трех. У каждого наблюдались лишь легкие симптомы. Потом он, следуя обычной практике, привил их человеческой оспой, но они тоже оказались невосприимчивы к болезни. Таким образом Дженнер показал, что защитная сила вакцины, содержащей возбудитель коровьей оспы, сохраняется даже после того, как болезнь передается «из руки в руку» между разными людьми, а значит (если эту цепочку можно будет продолжить), нет необходимости брать прививочный материал напрямую у скота. Более того, процедура оказалась намного безопаснее традиционной прививки, так как у пациентов появлялась лишь одна оспина, а не целые скопища их, зачастую уродующие человека. Но важнее всего было то, что при такой прививке не возникало риска заразить людей, живущих рядом. Это удешевляло процедуру, так как прививаемым не требовалось на две недели изолироваться, чтобы не разносить заразу.

Специалисты тут же осознали, как сильно изменит медицину это открытие Дженнера, которое он в июне 1798 г. опубликовал в «Исследовании» – брошюре, изданной им за свой счет. «Замена яда человеческой оспы на яд коровьей обещает стать одним из величайших усовершенствований, когда-либо внесенных в медицину», – писал его друг Генри Клайн, хирург, который в июле 1798 г. произвел первую вакцинацию в истории Лондона[448].

Несколько месяцев столичная медицинская элита испытывала новую процедуру в более широких масштабах, а затем стала оказывать вакцинации горячую и активную поддержку. Эта практика с огромной скоростью распространялась не только в Британии, но и в континентальной Европе, всегда настороженно относившейся к прививкам, в Северной Америке, Индии, «Испанской Америке» и во многих других уголках мира. Дженнер уверял, что к 1801 г. в Британии удалось вакцинировать свыше 100 000 человек, причем Хэйгарт и Леттсом, прививатели-энтузиасты, одними из первых подхватили эту практику и стали ее влиятельными пропагандистами. В последнюю четверть XVIII в. лондонская смертность от оспы составляла в среднем 91,7 смерти на каждую 1000 летальных исходов. В первой четверти следующего столетия она была уже значительно меньше – 51,7, в 1851–1875 гг. составила лишь 14,3.

Во Франции, где могущественным сторонником нового метода стал не кто иной, как Наполеон, за четыре года (начиная с 1808 г.) удалось вакцинировать около 1,7 млн человек. В 1800 г. вакцинация добралась до Северной Америки, где медицинские и политические элиты тоже быстро дали ей свое благословение. Томас Джефферсон, третий президент Соединенных Штатов и еще один ревностный пропагандист новой практики, в 1806 г. писал Дженнеру: «Вы устранили из календаря человеческих недугов один из страшнейших. Можете быть покойны: человечество никогда не забудет, что вы жили на свете»[449].

В 1801 г. образцы вакцины достигли России. Императорская семья сгорала от нетерпения, желая поскорее ввести в обиход новую процедуру, уже опробованную в балтийских провинциях империи. Антон Петров, мальчик из московского сиротского приюта, стал первым вакцинированным в России. В свое время Екатерина одарила маленького Александра, давшего материал для ее прививки, почетной «тематической» фамилией Оспенный; Антона же в честь соответствующего события нарекли Вакциновым. Лимфа из волдыря на его руке стала источником вакцины для череды других пациентов. Вакцинация распространялась за пределы новой и старой столицы. В одном только 1804 г. число вакцинированных в европейской части России перевалило за 64 000. На следующий год этой практикой удалось охватить почти все провинции империи[450].

Но переход от традиционной прививки к вакцинации не всегда проходил гладко. В Британии страх перед коровьей вакциной с ее недвусмысленным происхождением от животных заставлял некоторых опасливых пациентов (особенно из числа лондонских бедняков) выбирать старую знакомую методику, даже когда им предлагали воспользоваться новой. Сатирические карикатуры изображали, как после вакцинации у пациентов вырастают рога и копыта. Беспокойство по поводу эффективности процедуры и нестабильного качества вакцины породило новые вопросы – о том, чем же, собственно, является дженнеровская вакцина. Постепенно стало ясно, что такая вакцинация не дает постоянной защиты, а значит, пациентам требовалось спустя какое-то время вводить повторные дозы («бустеры», как мы сказали бы сегодня). В первые же годы после открытия вакцинации возникло движение ее противников, которое впоследствии то активизировалось, то затухало, однако так никогда и не исчезло.

Несмотря на некоторое противодействие, вакцинацию продолжали перенимать. Дженнер оказался прав в своем предсказании, сделанном в 1801 г.: «Даже маловерам теперь сделалось слишком очевидно, что полное уничтожение оспы, этого страшнейшего бича всего рода человеческого, должно стать окончательным результатом этой практики»[451]. В 1980 г., после мощной кампании вакцинации и наблюдения, человеческую оспу официально объявили искорененной в масштабах всей планеты, что стало одним из величайших достижений общественного здравоохранения за всю историю человечества.

Открытие Дженнера заслуженно принесло ему всемирную славу одной из самых значительных фигур в истории медицины. Вакцинация стала безопасным, доступным и эффективным профилактическим средством борьбы с чудовищным вирусом, унесшим миллионы жизней. Но достижение Дженнера возникло не на пустом месте – оно опиралось на прозорливость, решительность, отвагу и простое трудолюбие бесчисленных его предшественников, мужчин и женщин, которые разработали технологию прививки, заложившую фундамент для вакцинации. Наблюдения Томаса Димсдейла, Дэниэла Саттона и всех остальных прививателей-экспериментаторов, смелость и общественная активность леди Мэри Уортли-Монтегю, российской императрицы Екатерины II, Вольтера и других влиятельных пропагандистов прививки, кропотливый анализ, которым занимались Джурин, Неттлтон, Хэйгарт и другие собиратели статистики, целые столетия профилактического ухода, обеспечиваемого великим множеством прививателей-дилетантов на континентах за пределами Европы, этих героев, оставшихся безвестными, – все это стало теми ступенями, по которым смог подняться Дженнер.

Первые специалисты по вакцинации «унаследовали» не только методику прививки, но и весь контингент пациентов и практиков, уже знакомых с идеей профилактической медицины. В обществе успел твердо укорениться один из ее основополагающих принципов – целенаправленное заражение здорового человека с целью защитить его от гораздо большего риска (пусть и не все соглашались пойти на него). Благодаря усилиям Томаса Димсдейла и других активистов все-таки возобладали научные и гуманистические доводы в пользу того, чтобы обеспечить доступ к вакцинации всем слоям общества, несмотря на то что в нем царит неравенство.

Дженнер, который сам был не только вакцинатором, но и традиционным прививателем, опирался на опыт множества предшественников – вот почему он сумел разглядеть на горизонте мир, освободившийся от оспы. Без прививок никогда не появилась бы вакцинация.

Томас Димсдейл, чья долгая жизнь охватила почти весь XVIII в. и несколько десятилетий прививочной практики в Британии, успел застать начало введения вакцинации и даже ее триумф. Не сохранилось письменных источников, которые показывали бы его отношение к этому новшеству, хотя у него, вероятно, появилось много вопросов насчет развития нового метода, и он в своей обычной кропотливой манере наверняка обращал внимание на методологические недочеты Дженнера. Но дженнеровское «Исследование причин и действия коровьей оспы» вышло, когда Томасу было уже 86 лет и он мог считаться реликтом ушедшей эпохи развития науки. Критические замечания Леттсома, Блэка и других сравнительно молодых медиков по поводу его сопротивления идее амбулаторной прививки жителей крупных густонаселенных городов несколько повредили его репутации, однако успех вакцинации основывался как раз на ее способности обходить проблему перекрестного заражения оспой.

После второго парламентского срока Томас в 1790 г. сложил с себя полномочия парламентария. Он стал проводить много времени в модном курортном городе Бат, где обзавелся домом на фешенебельной улице Роял-Кресчент{43}. Он поддерживал в себе интерес к медицине, став одним из попечителей городской больницы общей практики. На зиму Димсдейл перебирался в Лондон, в свой дом на площади Ред-Лайон-сквер.

После второго визита в Петербург, состоявшегося, как мы знаем, в 1781 г., он сохранил связи с Россией. В частности, Томас выступил посредником в ходе приобретения Екатериной ботанических рисунков, собранных Джоном Фозергиллом, после смерти которого их выставила на продажу его сестра Энн (советы насчет оценки коллекции давали уже известные нам Джозеф Бэнкс и Дэниэл Соландер). Томас по-прежнему беспокоился о здоровье императрицы. Однажды он прописал ей «приятное и подходящее» лекарство, содержащее магний, для лечения желудочного недомогания. Кроме того, он послал пони и двух левреток ее внукам. В 1785 г., несмотря на то что он тогда приходил в себя после серьезной болезни, Томас высказал мысль, что ему, быть может, стоило бы в третий раз поехать в Россию – привить двух дочерей великого князя, но это предложение так и не было принято (возможно, к счастью для Димсдейла).

В октябре 1793 г. Томас получил последнее письмо от императрицы. Государыня благодарила его за очередной подарок – шесть гравюр с видами Лондона, города, в котором она так никогда и не побывала. Письмо, написанное по ее указанию, подчеркивало ту неразрывную связь, которая образовалась между ними за эти 25 лет. В нем отмечалось, что «помимо удовольствия, которое она испытала, получив столь прелестную новинку, ей отрадно принять ее и как знак того, что вы по-прежнему о ней помните. Ее величество относится к вам с неизменно теплыми чувствами и с непреходящим уважением»[452].

К этому времени состояние здоровья императрицы все больше ухудшалось. Она отдалилась от своего сына Павла. Ее ужасали беспорядки и террор в революционной Франции. Екатерина уже не была той правительницей, какой ее знавал Томас. Ее вера во французских философов пошатнулась, и она (возможно, не желая признавать, что ее собственные амбиции не осуществились) запретила вышедшее в 1790 г. полемическое «Путешествие из Петербурга в Москву» Александра Радищева, книгу, где содержалась резкая критика крепостного права, коррупции и войны. Ее по-прежнему сопровождали фавориты гораздо моложе нее, однако она потеряла своего нежно любимого Потемкина, сраженного не пулей на поле битвы, а болезнью, когда он руководил мирными переговорами с дважды разгромленной Оттоманской империей. Она присоединила Крым и новые польские территории, однако теперь российская экспансия вызывала неприятие у европейских соперников империи, тех самых, которых Екатерина некогда так пыталась впечатлить своим просвещенным правлением. Английские карикатуристы увязывали ее ненасытные имперские притязания с сексуальными аппетитами, изображая ее как колоссальную фигуру, решительно шагающую из России в Константинополь, между тем как расположившиеся внизу крошечные европейские правители (все – мужского пола) отпускают грубые шуточки, заглядывая ей под юбки[453].

Но в воспоминаниях Томаса Екатерина осталась неизменной. Она по-прежнему виделась ему все той же харизматичной, щедрой, чрезвычайно умной женщиной, которая когда-то расспрашивала заезжего доктора о медицине и о его квакерских корнях, убеждала его набраться храбрости и сделать ей тайную прививку, а во время выздоровления гуляла по царскосельским садам, слушая, как ей читают Вольтера. Императрица одарила его богатствами, титулом и славой, каких он никогда не ждал, но важнее всего то, что она доверила ему свое тело и свою жизнь. Он отплатил ей, защитив от оспы и ее саму, и ее сына, а кроме того, оказав помощь в возведении ее прививки, частного поступка, в ранг символического заявления и примера для общества. Их дружба, сложившаяся в борьбе со смертью, продлилась всю оставшуюся жизнь.

Утром 5 ноября 1796 г., в среду, Екатерина, которой было уже 68, как обычно, встала в шесть. Она выпила немного черного кофе и занялась бумагами. Когда после девяти вошел камердинер, он обнаружил ее на полу соседнего помещения – уборной. Она впала в кому. Доктор Роджерсон не смог выпустить густую темную кровь из ее вен. Он диагностировал «удар» (инсульт). Императрицу причастили и помазали елеем. Всю ночь Павел и его жена Мария Федоровна не отходили от ее кровати. На другой день она умерла. Было без четверти десять вечера.

Эта новость застала Томаса в Хартфорде. Он написал Павлу, поздравляя его с восшествием на российский престол и желая новоиспеченному императору и его семье пребывать в добром здравии. В своем последнем письме членам императорской фамилии (написанном по-французски – на языке, который он так никогда толком и не освоил) он провозглашал: «Хотя сейчас меня и гнетет груз прожитых лет, я никогда не забуду всех свидетельств этой невыразимой благожелательности, и из моей памяти никогда не изгладятся счастливые минуты жизни рядом с Вашим Императорским Величеством: все это до последнего моего вздоха будет наполнять меня самыми живыми чувствами и самой почтительной признательностью»[454].

«Оспа коровья и человечья, или Чудесное действие новой прививки» – сатирическая карикатура Джеймса Гилрея, высмеивающая антивакцинные настроения, 1802 г.

Эпилог

Наследие

Мир и все его народы завоевали свободу от оспы, которая с древнейших времен являлась одним из самых опустошительных заболеваний и эпидемии которой проносились по множеству стран, оставляя после себя смерть, слепоту и уродство.

Резолюция XXXIII ассамблеи Всемирной организации здравоохранения. Женева, 8 мая 1980 г.

30 декабря 1800 г., как раз когда старый век сменялся новым, Томас Димсдейл умер в своем хартфордском доме. Ему было 88 лет, и он пережил самую знаменитую свою пациентку – российскую императрицу, а кроме нее, двух жен и спасительное изобретение, для продвижения которого сделал так много. Не прошло и двух лет после выхода дженнеровского «Исследования», а вакцинация уже вытесняла традиционную прививку – тот самый метод, который был положен в ее основу.

Наука шла вперед, но репутация Томаса осталась неприкосновенной. В своей «Истории прививания оспы в Великобритании», вышедшей в 1796 г., Уильям Вудвилл написал, что труды барона Димсдейла «в полной мере заслуживают признательности общества и надолго останутся памятником его острого суждения, проницательности и искренности»[455]. Его трактат «Современный метод», ставший такой важной вехой в развитии медицины, читали по всему миру. Эта книга не только стала одной из причин его поездки в Россию, но и «нашла всеобщее одобрение среди представителей его профессии; содержащиеся в ней наставления почти без исключения продолжают, и вполне заслуженно, применяться для регулирования прививочной практики».

За свою долгую жизнь Томас стал свидетелем резких изменений в том медицинском методе, который определил его врачебную карьеру. Когда-то Мэри Уортли-Монтегю ввезла этот метод из Турции. Его поддерживала Каролина Ансбахская. Таким образом, можно сказать, что своим введением в Британии он обязан прозорливости влиятельных женщин. Первопроходцы познания – смелые врачи и ученые – разглядели его потенциал, оценили успешность применения, побороли скептиков и яростных противников, поделились своими открытиями посредством международного социального взаимодействия.

Простота и безопасность прививочного метода, еще столетия назад утвердившегося в некоторых регионах Азии и Африки, оказались утрачены на Западе, когда здешние доктора пытались как-то примирить его с нормами гуморальной медицины, но эти качества сумел заново открыть предприимчивый Дэниэл Саттон, что принесло ему целое состояние, а заодно проложило путь к широкой доступности прививки[456]. Благодаря Томасу Димсдейлу эту новую методику удалось объяснить и разрекламировать, и он присоединил свой голос к хору активистов, выступавших за свободный и бесплатный доступ к прививке. Когда Эдвард Дженнер с помощью своих опытов подтвердил давние представления, согласно которым коровья оспа дает иммунитет от человеческой, он блистательно модифицировал существовавшую методику и убедил в ее действенности ту аудиторию, которая уже свыклась с идеей профилактической медицины.

Томас внес в свою работу врача те же качества, которые проявлял и в остальных сферах жизни. Независимость мышления когда-то подтолкнула его к тому, чтобы отойти от квакерской веры: это позволило ему жениться по собственному выбору. Он сопротивлялся общественному давлению, которое призывало его отступиться, точно так же, как упорно и бескомпромиссно придерживался своего мнения насчет важности послепрививочной изоляции для предотвращения заражения окружающих.

Он неуютно чувствовал себя на трибуне, однако (как признавали Екатерина и ее современники) был человеком принципиальным, крайне твердым во всех своих убеждениях, касающихся самых разных областей и предметов: медицины, пацифизма, отмены работорговли. Как истинный представитель эпохи Просвещения, он делал выводы из собственных наблюдений и экспериментов, а не из абстрактных теорий; к тому же, в отличие от Саттона, публиковал их ради общего блага. В предисловии к своей последней вышедшей при жизни работе он предлагал читателям самим исследовать и оспаривать его находки: «В теоретической и спекулятивной части я могу заблуждаться, однако я готов искренне заверить читателя, что старался, проявляя должную скрупулезность и осмотрительность, подавать как факты лишь то, чему самолично был свидетелем, или то, что мне стало известно из авторитетных источников»[457].

Он проявлял скрупулезность и при работе с пациентами. Его особую связь с российской императрицей можно назвать уникальной: эта связь выковывалась в чрезвычайных обстоятельствах, сопровождалась необычайной тревогой и необычайными вознаграждениями. Но ту же человечность он принес беднякам Хартфорда (например, пробираясь сквозь снега, чтобы облегчить страдания 10-летнего Джорджа Ходжса) и Омаю, перепуганному юноше с Таити, к которому большинство соотечественников Томаса относились просто как к научному образцу. Он любил и был любим как отец, как сын, как муж.

Натаниэль написал о смерти отца императору Павлу I: «Я должен также засвидетельствовать в память о моем покойном отце, что он жил и умер, питая огромное уважение и глубочайшую привязанность к Ее Императорскому Величеству, и я смею вас уверить, что эти чувства будут передаваться в нашей семье по наследству и что сам я сохраню их до конца своих дней»[458]. Русский дворянский титул Томаса перешел к его старшему сыну Джону (затем он передавался дальше по мужской линии). Натаниэль умер холостым в 1811 г., и его баронство, некогда полученное от Екатерины, закончилось на нем.

Вакцинация стремительно распространялась в России по следам прививки, но этими переменами руководил уже не Павел. Человек, почти всю жизнь находившийся в тени матери, которая ни за что не желала уступать ему власть, закончил свою жизнь всего через несколько месяцев после смерти Томаса Димсдейла. Император был убит заговорщиками в марте 1801 г., меньше чем через пять лет после восшествия на престол. Преемником стал его сын-реформатор Александр I, тот самый наследник, которого предпочитала Екатерина; тот самый мальчик, которого в раннем детстве привил Томас и который подарил золотые монеты доктору и его жене.

Пережившая Павла жена, вдовствующая императрица Мария Федоровна, энергично продвигала новое оружие борьбы против оспы – точно так же, как ее грозная свекровь пропагандировала метод, оказавшийся предшественником этого оружия. Детей, живших в Санкт-Петербургском воспитательном доме, быстро привили от детей, содержавшихся в аналогичном московском заведении. Оба учреждения ежемесячно предоставляли Марии Федоровне статистику. Первая оригинальная научная работа о вакцинации в России вышла в 1801 г. и была посвящена именно императрице-матери[459]. На следующий год (это стало как бы отзвуком тех даров, которыми российская власть некогда осыпала Томаса и Натаниэля Димсдейла) вдовствующая императрица послала Эдварду Дженнеру кольцо с бриллиантом в знак признания его открытия; подарок сопровождало личное письмо, где подробно описывалось, какие усилия она предпринимает, чтобы следовать его примеру. Дженнер поблагодарил дарительницу, заявив, что ее поддержка поможет «уничтожить предубеждения и ускорить повсеместное принятие вакцинной прививки»[460].

По рекомендации Санкт-Петербургской медицинской коллегии император Александр в 1801 г. издал указ о поощрении вакцинации. На следующий год начал претворяться в жизнь детальный план разнесения коровьей оспы (через вакцинированных пациентов, по способу «из руки в руку») по каждой провинции Российской империи, с учреждением постоянно действующих программ вакцинации и путевых больниц. Разумеется, этой инициативе воспротивились настороженные родители, но к 1805 г. она помогла сильно расширить территорию применения вакцины – до Архангельска, Казани и Иркутска, где коренные народы продолжали поддерживать прививочную практику, и дальше, да самой границы китайских земель. В том же году в России официально запретили традиционную прививку – через 35 лет после того, как такой шаг предприняли английские власти.

В 1811 г. Александр I выпустил второй указ в этой сфере, на сей раз объявляя вакцинацию обязательной и повелевая всем россиянам подвергнуться этой процедуре на протяжении ближайших трех лет. Сопротивление религиозного характера и огромная численность населения сделали этот подвиг непосильным, но к 1812 г. даже перед лицом наполеоновского нашествия общее количество вакцинаций в России превысило колоссальную величину 1,6 млн. Меры насильственного навязывания вакцины несколько ослабли, когда царское правительство стало передавать самим медикам руководство программой, но вакцинация продолжала пользоваться личной поддержкой царя. Встретившись с Дженнером в Лондоне в 1813 г., Александр объявил врачу (хоть это и была чересчур оптимистичная оценка): вакцина «почти подавила оспу» в его империи.

Всемерная поддержка Екатериной прививочной практики впоследствии помогла проторить в России дорожку для вакцинации, но этот новый метод с немалой скоростью распространялся даже в тех странах, где прививкам некогда оказывали сопротивление. Уже в 1803 г. он прочно утвердился во многих северных и западных регионах Европы: вакцинацией активно стали заниматься в Швеции, Италии, Германии и Австрии, а вскоре и во Франции, где ее горячо поддерживал Наполеон и продвигали государственные власти[461]. Из Испании, где король Карлос IV уже в 1798 г. приказал ввести вакцинацию в королевских сиротских приютах, вакцина на корабле добралась до южноамериканских колоний: ее сумели сохранить путем вакцинации «из руки в руку» 22 детей-сирот, находившихся на борту. К концу кампании удалось вакцинировать около 300 000 жителей самых разных стран, от Мексики и Венесуэлы до Филиппин и Китая.

Тот же принцип «человеческой цепочки» использовали для распространения вакцины в Индии, после того как в 1802 г. она прибыла туда из Ирака, и для доставки спасительной лимфы на колониальные аванпосты в Африке, Австралии и Индонезии. В Америке, где дальновидные эксперименты преподобного Коттона Мэзера и доктора Забдиэля Бойлстона внесли немалый вклад в самые первые исследования традиционной прививки, вакцинация также распространялась быстро – во многом благодаря тому, что сам президент Джефферсон активно поддерживал ее. Принятие традиционной прививочной практики никогда не было в Америке повсеместным – там она часто наталкивалась на общественное сопротивление, хотя в 1777 г. Джордж Вашингтон распорядился об обязательной прививке всех своих войск, когда понял, какое преимущество иммунитет от оспы дал британским силам в ходе американской Войны за независимость.

Между тем в Британии, этом всемирном центре прививочной науки, где возник великий прорыв Дженнера, на раннем этапе вакцинация столкнулась едва ли не с самым яростным противодействием во всем мире. Богачи и представители среднего класса быстро перешли на новый метод, но вот бедняки, особенно лондонские, упорно сопротивлялись ему, требуя традиционной прививки. Многие родители, являвшиеся в Лондонскую оспенную больницу, настаивали, что они хотят сделать своим детям лишь традиционную прививку и что лучше уж риск оспы, чем вакцинация.

Жадных прививателей, которым очень не хотелось терять прибыльный бизнес, обвиняли в том, что они разносят болезнь, позволяя своим пациентам заражать других людей. Сатирическая гравюра Исаака Крукшенка, опубликованная в 1808 г., показывала, как Дженнер пытается урезонить практиков-традиционалистов, вооруженных окровавленными ножами, заклиная их: «О братья, братья, одолейте в себе любовь к наживе ради сострадания к ближнему»[462]. Леттсом, некогда активно выступавший за амбулаторную прививку в Лондоне, теперь заявлял, что прививатели, сеющие смерть посредством распространения инфекции, по сути сознательные убийцы[463]. Дженнер, пусть и далеко не сразу, получил от парламента награду за свое открытие, но и он не сумел ускорить принятие нового метода в Британии. В 1815 г. он с явной досадой писал: «Взгляните на [континентальную] Европу, и вы обнаружите, что, пока мы сражаемся с антивакцинистами, они сражаются с оспой и что они уже одолели это чудовище»[464].

Лишь в 1840 г., после очередной эпидемии оспы, унесшей около 40 000 жизней, британские власти наконец приняли законы, запрещавшие традиционную прививку и предоставлявшие всем жителям страны право на бесплатную вакцинацию. Тысячи людей по-прежнему умирали от этой болезни, и начиная с 1853 г. были выпущены законодательные акты, делавшие вакцинацию детей обязательной. Впрочем, это лишь породило массовое сопротивление. Протестующие приводили самые разные основания для такого противодействия – например, соображения безопасности, «телесной автономии», свободы личности от государства, которое норовит всюду сунуть нос. Противники традиционной прививки спокойно могли уклоняться от нее. Некоторые тогда предлагали сделать ее обязательной, чтобы уж точно победить оспу, но Томас Димсдейл, как и Екатерина, всегда полагал, что поощрительные меры, убеждение и свободный доступ к процедуре более эффективны, чем принуждение. Впрочем, вакцинацию все-таки сделали обязательной, и тем, кто от нее отказывался, грозил штраф. Это породило организованное противодействие и ряд новых общественных движений, таких как Национальная антивакцинная лига. В конце концов правительство пошло на попятный и разрешило «отказ по личным убеждениям», хотя закон об обязательности вакцинации официально был отменен в Британии лишь в 1948 г. – с учреждением Национальной службы здравоохранения[465].

К началу 1950-х гг. было провозглашено, что оспа полностью побеждена в Северной Америке и Европе. Но она оставалась эндемическим заболеванием в Южной Америке и Азии: там оспой ежегодно заболевали около 50 млн человек. Правительства стран, объединенных в недавно созданную Всемирную организацию здравоохранения, начали обсуждать вероятность полного искоренения оспы на планете, но это стало возможным в 1958 г., когда советский ученый Виктор Жданов представил проект четырехлетней глобальной кампании по вакцинации – кампании, призванной окончательно расправиться с вирусом человеческой оспы. Жданов убедил власти государств, входящих в ВОЗ, но его программа, сплотившая множество стран вопреки расколу холодной войны, всерьез начала выполняться лишь в 1966 г. Вскоре стало очевидно: массовая вакцинация неосуществима в густонаселенных странах, где оспа по-прежнему носит эндемический характер. Стратегию изменили: теперь это была комбинация наблюдения, сдерживания и целевой вакцинации – нечто очень похожее на план, который больше полутора веков назад предложил честерский врач Джон Хэйгарт.

Команда ВОЗ, работавшая под руководством Дональда Хендерсона, постепенно подавляла активность оспы в мире. В конце 1975 г. трехлетняя Рахима Бану, жительница Бангладеш, стала последним в мире человеком, который естественным путем заразился вирусом Variola major (основным возбудителем натуральной оспы), а в октябре 1977 г. Али Мау Маалин, больничный повар из Сомали, стал последним в мире человеком, который естественным путем заразился гораздо менее вирулентным вирусом натуральной оспы – Variola minor. Оба выжили.

В 1978 г. Джанет Паркер, медицинский фотограф из Бирмингемского университета, стала последним в мире человеком, умершим от оспы, после того как контактировала с вирусом, использовавшимся для исследований на факультете микробиологии (лаборатория находилась поблизости от ее кабинета, этажом ниже). Ее смерть стала последней трагедией в невообразимо длинной череде потерь, вызванных оспой. По оценкам специалистов, в XX в. от этого заболевания умерли около 300 млн человек, а за последние 100 лет его существования на Земле – около полумиллиарда[466].

8 мая 1980 г., почти через два столетия после того, как Дженнер дерзнул высказать надежду, что вакцинация сможет расправиться с оспой, и больше чем через 250 лет после того, как британские врачи впервые распознали реальный потенциал прививки, XXXIII ассамблея Всемирной организации здравоохранения провозгласила, что мир полностью освободился от оспы. Очень многие считают победу над оспой величайшим в истории достижением общественного здравоохранения. Пока нам не удалось полностью искоренить никакое другое человеческое заболевание, хотя благодаря вакцинации уничтожение полиомиелита уже не за горами.

В 1999 г. ВОЗ постановила, что все остающиеся на планете запасы вируса оспы следует уничтожить, но эта рекомендация так никогда и не воплотилась в жизнь: никуда не делись страхи перед биотерроризмом, а также перед утечками вируса из забытых образцов или даже вытаиванием трупов жертв оспы из нагревающихся слоев сибирской вечной мерзлоты. На Земле по-прежнему хранятся образцы оспы для исследовательских целей – в тщательно контролируемых лабораторных условиях Центра по контролю и профилактике заболеваний (в американской Атланте) и российского научного центра «Вектор» (Кольцово, Новосибирская область).

Сегодня, через 40 с лишним лет после искоренения оспы, почти забылась ее страшная сила с чудовищным количеством жертв. Мало кто из ныне живущих несет на себе ее отметины, из-за которых этот недуг ранее постоянно оставался ужасающе зримым. Никто не проходит вакцинацию от оспы в рутинном порядке[467]. Традиционная прививка тоже ушла из поля зрения. Ее затмил метод, пришедший ей на смену, с его обаятельным пасторальным сюжетом, полным добрых коровок и хорошеньких молочниц.

Тем не менее вакцинация остается ни с чем не сравнимой «историей успеха» в области глобального здравоохранения и развития. Каждый год она спасает от 2 до 3 млн жизней. В настоящее время уже существуют вакцины для профилактики более чем 200 смертельно опасных заболеваний, в том числе полиомиелита, дифтерии, столбняка, коклюша и кори. Пока я писала эту книгу, были рекордными темпами разработаны, испытаны и официально одобрены вакцины для борьбы с COVID-19, коронавирусным заболеванием, породившим самый масштабный глобальный кризис здравоохранения за 100 лет.

Несмотря на весь этот беспрецедентный прогресс, у истории вакцинации нет красивого финала. Незадолго до коронавирусной пандемии глобальный охват вакцинацией замедлился, а в некоторых странах ее уровень (количество вакцинируемых) даже стал снижаться[468]. Для прививателей XVIII в. страх перед вечно маячащим где-то рядом смертоносным недугом служил мощным побудительным фактором, очень помогавшим убеждать пациентов отринуть сомнения и защитить как себя, так и свою семью. Сегодня, когда ужасные эффекты оспы или полиомиелита уже не являются благодаря вакцинации неизбежным явлением, человеку легко впасть в самоуспокоенность. Неминуемый риск болезни способствует концентрации общества на недуге, а без такого риска гораздо легче распространяются антивакцинационные настроения, тем более что теперь их невероятно усиливают соцсети.

Возникшая угроза COVID-19 стала мощнейшим фактором, побудившим человечество вновь сосредоточить внимание на спасительной силе вакцин. Богатые страны кинулись спасать свое население. Однако, как и в XVIII в., преимущества нового метода распределяются отнюдь не равномерно. Кроме того, даже в условиях глобальной пандемии, отнявшей [к началу 2022 г., когда я дописываю эту книгу] уже более 5,5 млн жизней[469], страх перед властями и недоверие к ним в который раз приводят к вакцинной нерешительности и отказу от вакцинации. Все это безжалостно обнажает качества – и недостатки – власть имущих. Сейчас, когда мировые лидеры закатывают рукава, чтобы вакцинироваться на камеру, сила примера важна как никогда.

Прививка, как и ее наследница вакцинация, заняла пограничную территорию между наукой с ее жесткими принципами и человеческой природой с ее бесконечной сложностью. По одну сторону этого фронтира – статистический подход, холодно-рациональное сравнение цифр, та «купеческая логика», к которой три века назад обратился Томас Неттлтон, йоркширский прививатель-первопроходец, видевший, как огромное количество пациентов становится добычей «пятнистого чудовища». Прививка даже в своей несовершенной ранней форме всегда была менее опасна, чем натуральная оспа. Выбор этого пути повышал шансы человека в «навязанной нам лотерее» смерти (как мы помним, этот образ придумал французский философ Шарль-Мари де ла Кондамин).

По другую сторону границы – страх, недоверие, сопротивление законам вероятности – все то, из-за чего человеческие существа так плохо умеют оценивать риск. Родительское решение насчет того, прививать ли ребенка, – «вопрос не морали, а расчета», подчеркивал де ла Кондамин. Всегда существовало стремление выдать желаемое за действительное: эмоции мешали принимать решения, тревога склоняла чашу весов не в ту сторону. Когда перспектива смерти или тяжкого вреда казалась неминуемой, многие, поддавшись влиянию суеверий или ложных сведений, считали, что предпочтительнее более отдаленная угроза, хоть и гораздо более значительная и почти неминуемая, чем более близкая и незначительная, связанная, например, с прививкой.

Российская императрица Екатерина II понимала эту двойственность и сама являлась ее воплощением. Ее ум, любивший порядок, приветствовал ясность и четкость сравнительных таблиц: к 1768 г., когда во многих местах уже утвердилась новая упрощенная прививочная методика, среди здоровых пациентов от прививки не умирал практически никто, тогда как натуральная оспа убивала каждого пятого или шестого заразившегося. Дэниэл Саттон бросил вызов своим критикам, настаивая, чтобы они доказали, что его лечение хоть раз напрямую привело к летальному исходу. К 1781 г. Томас Димсдейл, человек гораздо более осмотрительный, уже заявил, что новая методика «застрахована от всяческих ошибок», если применять ее правильно, с соблюдением всех норм безопасности.

Сегодня этот рекорд рациональности почти забыт. Всякий «разумный человек», видя перед собой два опасных пути, при прочих равных условиях изберет наименее рискованный, писала Екатерина прусскому королю Фридриху Великому вскоре после своей прививки. Она понимала, что такое статистические данные, и доверяла им. Мало того, убедив себя (после изучения цифр и фактов), что метод эффективен, она твердо держалась своего решения, даже когда сам Томас колебался. Ученые обязаны сомневаться, а политики стремятся к определенности. Оценка государыней научных шансов шла бок о бок с политическим расчетом: ее легитимность как правительницы опиралась на ее сына, и защита сына от оспы помогла ей укрепить собственную власть.

В рассказах императрицы о своей прививке звучал голос разума, но она признавала и роль чувств. Она писала Фридриху, что всю жизнь боролась с «ужасным страхом» оспы – и «столкнулась с тысячью трудностей», пытаясь обуздать эти опасения. Когда угроза болезни нависла над ее сыном и ей во второй раз представилась возможность привить его, она смогла пойти на этот шаг лишь при одном условии – если вначале она сама подвергнется процедуре. В дальнейшем они все больше отдалялись друг от друга, но она оставалась матерью, а Павел – ее сыном. Когда она уговаривала Томаса забыть тревоги, связанные с неудовлетворительными результатами испытательных прививок, она, быть может, обращалась не только к своему врачу, но и к своим глубинным страхам.

Личная реакция Екатерины на прививку и ее острое политическое чутье помогли ей пропагандировать эту практику в России. Она понимала, как важна роль доверия в разного рода медицинских решениях, и сознавала, как велика сила ее примера, способная победить людские сомнения. Она использовала все средства, имевшиеся в ее распоряжении: религиозные мистерии, изобразительное искусство, аллегорические символы, торжества под грохот фейерверков, лишь бы привлечь внимание к своей идее и повлиять на подданных. Благодаря своему имиджмейкерскому мастерству она одновременно являла себя и Добрым Пастырем своего стада, и мудрой воинственной Минервой, и матушкой-утешительницей того народа, который некогда приютил ее.

Среди знати Екатерина смогла породить новую моду. К тому же она успешно руководила реформами здравоохранения, призванными решить более трудную задачу – внедрение прививочной практики по всей империи. Но значимость ее поступков выходила далеко за пределы пропаганды медицинской процедуры. Как она с наигранным легкомыслием писала Вольтеру, ей хотелось стать примером, «который может принести пользу человечеству», и тут ей пришла в голову мысль о прививке. Эта процедура, разработанная путем наблюдений, а не выведенная из какой-то ветхой древней теории, стала идеальным символом мышления эпохи Просвещения и отлично вписалась в тот образ, который она стремилась создать и для своей страны, и для себя лично. Переняв эту практику, она могла не только угодить французским философам, чьего одобрения так жаждала, но и как бы завоевать место в их рядах, пусть и символическое.

Екатерина мастерски выстраивала собственный образ, но он шел вразрез с представлениями других (это противоречие никуда не делось до сих пор). Будучи великой княгиней и затем став государыней, она постоянно находилась под наблюдением, и свойственное ей особое сочетание воли, интеллекта и личного обаяния (и даже просто ее внешности) часто описывали в понятиях «мужских» и «женских» качеств. Она сознательно играла с этими стереотипами, разъезжая верхом по-мужски и наряжаясь в мужскую одежду, чтобы выглядеть символом власти, связываемой исключительно с мужским правлением, но после смерти она уже не могла отвечать бесчисленным биографам и комментаторам, обвинявшим ее в нравственной и физической «женской слабости» и выдававшим потоки сальных историй о ее якобы ненасытных сексуальных аппетитах. Генри Хантер, английский переводчик вышедшей в 1797 г. биографии Екатерины, принадлежащей перу французского писателя по имени Жан Анри Кастера, заявлял, что «она умудрялась сочетать самые дерзостные амбиции, какие когда-либо присущи были мужской натуре, с непристойнейшей чувственностью, какой когда-либо случалось опорочить самых развращенных представительниц ее пола»[470]. Среди всех этих рассказов – печально знаменитый женоненавистнический миф, до сих пор пятнающий ее память: выдумка о том, что во время звероложеской оргии государыню насмерть придавил жеребец, подвешенный над ней в специальной упряжи.

На протяжении всей жизни Екатерины ее тело часто оказывалось вне ее контроля. Еще в детстве ей мазали спину чужой слюной и перетягивали черной лентой; когда она стала новобрачной, игнорируемой законным мужем, свет побуждал ее к связи с другим мужчиной; лекари, состоявшие при российском дворе, устраивали ей кровопускания, едва не приведшие к смерти, подвергли ее ненужному риску при выкидыше и без всякой надобности удалили ей часть нижней челюстной кости. В своих сексуальных связях она находила физическое удовольствие, однако не в силах была контролировать суждения и ложь окружающих. Обратившись к прививке, она приняла собственное решение распорядиться своим телом именно так, как желала. «Жизнь моя принадлежит мне же, – заверила она Томаса, побеждая его сомнения и вызывая его для совершения этой процедуры. Она убедила своего врача записать эту историю во всех подробностях, а потом опубликовала каждое слово. Екатерина заслуживает того, чтобы мы помнили не лживые измышления насчет ее тела, появившиеся уже после ее смерти, а правду о том ее поступке, который защитил ее жизнь и сделал императрицу примером для многих как в России, так и за ее пределами.

Последние места упокоения российской императрицы и ее английского врача невероятно далеки друг от друга. Тело Екатерины погребено в петербургском Петропавловском соборе с его золотым шпилем – с некоторых пор там традиционно хоронили правителей из династии Романовых. Собор находится на территории одноименной крепости, той самой, пушки которой палили в честь царской прививки. Ее гробница белого мрамора – рядом с гробницей ее мужа Петра III, которого ее сын Павел распорядился перезахоронить рядом с ней, как если бы супруги правили страной вместе. Даже после смерти ее жизнь переписывали другие. Екатерина, при жизни всегда отвергавшая эпитет «Великая» применительно к себе, однажды написала себе эпитафию, обыгрывавшую эпитафию для Сэра Томаса Андерсона – той самой левретки, которую некогда подарил ей Томас Димсдейл. В автоэпитафии Екатерины имелись такие строки: «Здесь покоится Екатерина… Взойдя на российский престол, она приложила все старания к тому, чтобы дать своим подданным счастье, свободу и материальное благополучие. Она легко прощала и никого не ненавидела; она была снисходительна, с ней легко было уживаться, она отличалась веселостью нрава, была истинной республиканкой по своим убеждениям и обладала добрым сердцем»[471].

Томас Димсдейл, родившийся в квакерской семье, позже отторгнутый своим сообществом, но все же во многом сформировавшийся под влиянием его ценностей, похоронен, как он и желал, на скромном квакерском кладбище, расположенном в одном из переулков хартфордширского городка Бишопс-Стортфорд. Согласно традициям Друзей, могила не имеет никаких надгробных надписей и тому подобных отличительных примет: квакеры верят, что после смерти, как и при жизни, все люди должны обладать равным статусом, поэтому на могиле Томаса нет эпитафии. Впрочем, фраза, имеющаяся в начале его последней книги, могла бы неплохо подытожить его взгляды насчет процессов научного прогресса: «Иные из высказываемых мнений могут казаться необычными и спорными. Могу лишь сказать, что всякие разыскания обычно приводят к открытию истины, а посему я с готовностью представляю их для исследования всеми желающими».

Имя Томаса высечено на камне, вделанном в стену хорошо ухоженного сада, раскинувшегося неподалеку. Там увековечены и многие другие Димсдейлы, в том числе его жены Мэри и Энн, умершие до него, и Элизабет, пережившая его. За много лет камни сильно потрепала непогода, и буквы на них едва различимы, но, когда солнце озаряет их под нужным углом, стершиеся имена проступают: тень прошлого словно бы уступает свету.

Благодарности

Выражаю самую сердечную признательность за помощь в написании этой книги человеку, с которым я, увы, так никогда и не встретилась лично, – покойному Роберту Димсдейлу, прямому потомку Томаса и специалисту по необычайной биографии своего предка и вообще по истории своей семьи, примечательной в самых разных отношениях. Его кропотливые исследования были положены в основу моего рассказа о жизни Томаса. Я невероятно благодарна семье Димсдейл, особенно Аннабел, Эдварду, Уилфриду и Франсуазе: они щедро поделились со мной своей коллекцией, в которую входят переписка Томаса, его медицинские записи и другие бумаги, – а кроме того, они доверились мне, сочтя, что я смогу рассказать его историю как подобает. Их помощь, которую они предоставляли мне посреди тягот пандемии COVID-19, оказалась просто неоценимой.

Столь же щедрую помощь мне оказал профессор Энтони Кросс из Фицуильям-колледжа Кембриджского университета, передавший мне толстенную, буквально лопавшуюся по швам папку с документами, касающимися истории взаимоотношений российской императрицы и ее английского врача. Его находки дали мощный импульс моим собственным изысканиям, а мое воображение захватил его энтузиазм по поводу жизни множества британских граждан, которые так или иначе проходили через Россию в XVIII в.

Многие другие люди безвозмездно уделяли мне время и давали профессиональные советы. Джонатан Болл, профессор молекулярной вирусологии Ноттингемского университета, стал для меня особенно ценным проводником в историю вирусов и вакцин, а профессор Бен Пинк Данделион, директор Аспирантского центра квакерских исследований Бирмингемского университета, позволил мне выявить неоценимые подробности, касающиеся квакерской генеалогии Томаса Димсдейла. Оуэн Гауэр, управляющий Дома доктора Дженнера, рылся для меня в архивах этого музея, когда я по понятным причинам не могла его посетить, а авторы научно-популярных книг Майкл Беннетт, Гэвин Уэйтмен и Дженнифер Пеншоу великодушно поделились собственными находками, касающимися истории прививочного дела. Элен Эсфандайари поделилась сведениями о матерях и прививке в элитном обществе Георгианской эпохи, а Джон Данн дал мне мудрые писательские советы и проследил, чтобы на страницы моей книги обязательно попали Шетландские острова.

В Петербурге Наталья Сорокина предоставила мне замечательное временное пристанище и чувство личной связи с городом, а знания Валентины Даниловой в области истории и культуры помогли оживить в моем сознании Эрмитаж и царские дворцы под Петербургом. Спасибо кураторам Библиотеки Вольтера за отыскание текстов о прививке (в том числе и рукописных заметок философа); спасибо Хэрриет Суэйн за то, что у нее хватило терпения на мою неустанную беготню из одного дворца в другой.

Но вернемся в Великобританию. Я очень признательна Джилл Кордингли за экскурсию по главным димсдейловским местам Хартфорда и за то, что она одалживала мне кое-какие свои книги. Кроме того, спасибо Мэрилин Тейлор и Джин Перкис Ридделл, а также Кэти Мой за то, что она познакомила меня с некоторыми нужными людьми. Бонни Уэст из Хартфордширского архива отыскала для меня важные квакерские документы, когда архив был закрыт для публики во время пандемии. Спасибо архивистам Йельского университета, Российского государственного архива древних актов (РГАДА), лондонской Библиотеки Дома Друзей, Королевского общества врачей, Абердинского университета и Лондонского университетского колледжа (там хранится архив больницы Святого Фомы) – все они оказали мне фантастическую помощь в трудных условиях. Хэйли Уилсон не только добывала архивные сокровища, но и порой сопровождала меня во время исследовательских визитов, а Мартин Эверетт указал мне на чудеса, хранящиеся в Гибсоновской библиотеке в моем родном городке Саффрон-Уолден.

Коллеги по колледжу Гонвилл-энд-Киз и многие другие кембриджцы поддерживали меня своими познаниями и ободряющими замечаниями. Особое спасибо вам, Хьюго Лароз и Валерио Занетти, а также вам, доктор Дэвид Зекер. Кроме того, я необычайно признательна Татьяне Кинг, которая сделала переводы русских текстов для этой книги и вместе со мной перелопатила «Оспу и оспопрививание». Вероятно, Zoom еще не видел, чтобы два человека так много часов посвящали обсуждению оспенных пустул.

Многие друзья терпеливо мирились с моим помешательством на теме прививок. Особое спасибо вам, Шейла Гауэр Айзек, Виктория Скиннер, Элисон Мейбл, Клэр Малли, Сара Стокуэлл, Кэтрин Уитборн и Джойс Харпер. Мой бывший коллега по The Guardian Патрик Баркхем и Ребекка Островски из лондонского культурного центра «Пушкинский дом» помогли мне начать исследования, а Рэчел Райт подбадривала меня на всем протяжении работы над книгой. Семен и Катя Чернявские пустили меня пожить в своем доме и с помощью многоопытной Ирины Шкоды перевели тексты, написанные рукописной кириллицей XVIII в., в то время как Тим Морган любезно оплатил в Москве мой счет за пользование услугами РГАДА (принимались только наличные).

Важны и былые влияния. Берил Фреер, моя школьная учительница истории, заронила в мою душу интерес к Екатерине Великой. К сожалению, она недавно умерла и не увидит опубликованной эту книгу, которую я так хотела бы ей показать. Шан Басби тоже нет с нами, но ее доброта и ее книги, полные оригинальности, оказали на меня огромное влияние.

Когда я впервые предложила эту книгу Кэтрин Саммерхэйс, моему агенту в Curtis Brown, до пандемии COVID-19 оставалось всего несколько недель. Мы обе понятия не имели, что эта история вскоре приобретет новое звучание. Я невероятно признательна ей за то, что она поверила в меня. Сэм Картер, мой редактор в Oneworld, был со мной чрезвычайно терпелив и щедр, поддерживая меня в ходе написания текста и его редактуры – и во время локдауна, и после его окончания. Холли Нокс и Рида Вакуас проявили огромную внимательность, зоркость и тщательность. Благодаря всем вам книга очень улучшилась, а оставшиеся в ней недостатки целиком на моей совести.

Наконец, спасибо моей семье. Полин, Дэвид и Том Уорд, а также Роберт Смит читали, давали советы и подбадривали. Но главное – Лайам, Эйлис, Мэв и Нед мирились не только с современной пандемией, но и с тем, что их партнер и мать одержима какой-то другой, из прошлого. Ну а Рози, Мило и Мишка терпеливо сидели рядом со мной, думая о том, встану ли я когда-нибудь, чтобы вывести их на прогулку.

Рекомендуем книги по теме

100 рассказов из истории медицины: Величайшие открытия, подвиги и преступления во имя вашего здоровья и долголетия

Михаил Шифрин

Эпидемии и общество: от Черной смерти до новейших вирусов

Фрэнк Сноуден

Испанка: История самой смертоносной пандемии

Джон Барри

Головы профессора Уайта: Невероятная история нейрохирурга, который пытался пересадить человеческую голову

Брэнди Скиллаче

Источники иллюстраций

1. Томас Димсдейл (портрет и гравюра); портрет Екатерины II; футляр для ланцета Томаса Димсдейла © Dimsdale family collection.

2. Екатерина II (конный портрет, портрет перед зеркалом); дом Вольфа; вид на Старый Зимний дворец; Царское Село; великие князья Павловичи – www.hermitagemuseum.org (Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург).

3. Джеймс Джурин © The Master and Fellows of Trinity College, Cambridge.

4. Ланцет XVIII в.; Шарль-Мари де ла Кондамин; Ян Ингенхауз; леди Мэри Уортли-Монтегю; Лондонская оспенная больница; Джон Фозергилл, «Современный метод прививания оспы»; Джон Коукли Леттсом; Эдвард Дженнер – Wellcome Collection.

5. Вольтер; Каролина Ансбахская – Rijksmuseum.

6. «Екатерина II на прогулке в Царскосельском парке», В. Л. Боровиковский – Wikimedia Commons.

7. Планы сибирской прививочной больницы – Niedersächsische Staats- und Universitätsbibliothek Göttingen.

8. «Оспа коровья и человечья», 1898 – Library of Congress.

9. Король Георг III © Ian Dagnall Computing / Alamy.

10. Портрет Омая © The Picture Art Collection / Alamy.

11. Григорий Орлов © Niday Picture Library / Alamy.

12. Старое здание Компании Южных морей – British Library.

13. «Широкий шаг императрицы!» © The Trustees of the British Museum.

14. Прививочная медаль Екатерины © Goldberg Auctions.

15. Вид на Московский Кремль © SPUTNIK / Alamy.

16. Медаль Александра Оспенного – из книги В. О. Губерта «Оспа и оспопрививание».

17. Карта © Erica Milwain.

Материалы для дополнительного чтения

«Прививка для императрицы» не просто книга о давней пандемии – она писалась во время пандемии современной. С введением локдауна захлопывались двери архивов в Британии и других странах; выключались лампы, освещавшие все на свете, от государственных документов до квакерских списков «страданий». К счастью, настоящая сокровищница материалов доступна в интернете – бесплатно, в виде оцифрованных архивов. Оригиналы писем британских дипломатов, служивших в России (эти письма обильно цитируются в данной книге), хранятся в Национальном архиве в Кью и в Британской библиотеке, но их копии по большей части доступны онлайн в «Сборнике Императорского русского исторического общества» (СИРИО), огромном 148-томном собрании архивных документов и переписки, выпущенном Императорским русским историческим обществом. Кроме того, в СИРИО имеется русскоязычная версия первоначального рассказа Томаса о его поездке в Россию и многое другое. «Камер-фурьерский церемониальный журнал», своего рода придворный архив церемоний и банкетов, есть в Сети.

Оцифрованы также бесчисленные медицинские трактаты, брошюры, памфлеты и статьи XVIII в., касающиеся дискуссии об оспопрививании, развития этого метода и обсуждения, как лучше распространить его на британских бедняков. Читая эти источники, невольно проникаешься особым воодушевлением при мысли об этой спорной новой методике и о той страсти, с которой она обсуждалась. Кроме того, многие тогдашние дебаты о риске и «меньшем вреде» сегодня выглядят поразительно знакомыми. Работы самого Томаса Димсдейла, в том числе важнейший трактат «Современный метод прививания оспы», который произвел такой переворот в медицине, и «Труды о прививке», описывающие и его визит в Россию, можно найти онлайн в Wellcome Collection; там же представлены «Исследование» Дженнера, текст выступления де ла Кондамина во Французской академии наук и многие другие документы того периода. Интернет-архив Королевского научного общества – еще один превосходный источник оригинальных документов, в числе которых первые [дошедшие до наших дней] сообщения о прививке, достигшие Британии. Еще два таких источника – Королевский колледж врачей и Библиотека Джеймса Линда, которая отслеживает развитие практики гуманного тестирования лечебных методик.

В XVIII в. дискуссия о прививке выплеснулась далеко за пределы мира медицины. «Электронное Просвещение» [Electronic Enlightenment], онлайновая база данных, созданная в Оксфордском университете (доступна по подписке), – неоценимое хранилище переписки более чем 10 000 представителей эпохи раннего модерна, где содержится множество упоминаний интересующей нас темы. В «Интернет-коллекции документов восемнадцатого века» [Eighteen Century Collections Online] имеются тысячи текстов, напечатанных в Британии и Америке, в том числе стихи, поэмы и пьесы, где фигурирует прививочная тематика. «Интернет-архив документов Георгианской эпохи» [Georgian Papers Online] содержит документы из Королевского архива, касающиеся смерти двух сыновей Георга III после того, как они подверглись прививочной процедуре. Газеты того периода (они тоже оцифрованы, и их можно по подписке прочесть в нескольких онлайновых базах данных) в своих рекламных объявлениях и новостных материалах отражают тогдашний прививочный бум, а такие журналы, как The Gentleman's Magazine (бесплатно доступен в Цифровой библиотеке Фонда Хати – HathiTrust Digital Library{44}), позволяют проследить за развитием прививочного метода.

Кроме всех этих обильных оцифрованных первичных источников имеется масса книг и статей, посвященных истории взаимоотношений императрицы и ее английского врача. Ниже – небольшая подборка текстов, которые я сочла наиболее полезными для себя. Они сгруппированы по темам.

История оспы и прививочного метода

Bennett, M. War Against Smallpox: Edward Jenner and the Global Spread of Vaccination. Cambridge: Cambridge University Press, 2020.

Bishop, W. Thomas Dimsdale, M.D., F.R.S. (1712–1800): And the Inoculation of Catherine the Great of Russia. Annals of Medical History, 4, No. 4, 1932, pp. 321–338.

Boylston, A. W. Defying Providence: Smallpox and the Forgotten 18th Century Medical Revolution. North Charleston, SC: CreateSpace, 2012.

Brunton, D. Pox Britannica: Smallpox Inoculation in Britain, 1721–1830. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990.

Dimsdale, R. Mixed Blessing: The Impact of Suttonian Smallpox Inoculation in the Later Eighteenth Century. Neuchâtel: 2016.

Eriksen, A. Cure or Protection? The Meaning of Smallpox Inoculation, ca 1750–1775. Medical History, 57, No. 4, 2013, pp. 516–536.

Grant, A. Globalisation of Variolation: The Overlooked Origins of Immunity for Smallpox in the 18th Century. London: World Scientific Europe, 2018.

Grundy, I. Lady Mary Wortley Montagu. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Hopkins, D. R. The Greatest Killer: Smallpox in History. Chicago: University of Chicago Press, 2002.

Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox in England and France. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1957.

Razzell, P. The Conquest of Smallpox. Firle: Caliban Books, 1977.

Shuttleton, D. Smallpox and the Literary Imagination 1660–1820. Cambridge: Cambridge University Press, 2007.

Smith, J. R. The Speckled Monster: Smallpox in England 1670–1970, with Particular Reference to Essex. Chelmsford: Essex Record Office, 1987.

Weightman, G. The Great Inoculator: The Untold Story of Daniel Sutton and his Medical Revolution. New Haven: Yale University Press, 2020.

Екатерина Великая и Россия XVIII в.

Alexander, J. T. Catherine the Great: Life and Legend. New York: Oxford University Press USA, 1989.

Catherine the Great: Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev. Oxford: Oxford University Press, 2018.

Cross, A. G. (ed.) An English Lady at the Court of Catherine the Great: The Journal of Baroness Elizabeth Dimsdale, 1781. Cambridge: Crest Publications, 1989.

Cross, A. G. By the Banks of the Neva: Chapters from the Lives and Careers of the British in Eighteenth-Century Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

de Madariaga, I. Russia in the Age of Catherine the Great. London: Phoenix, 2003.

Dixon, S. Catherine the Great. London: Profile Books, 2009.

Greenleaf, M. Performing Autobiography: The Multiple Memoirs of Catherine the Great (1756–96). The Russian Review, 63, No. 3, 2004, pp. 407–426.

Maroger, D. (ed.) The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Budberg. London: Hamish Hamilton, 1955.

Massie, R. Catherine the Great: Portrait of a Woman. London: Head of Zeus, 2019.

McBurney, E. Art and Power in the Reign of Catherine the Great: The State Portraits. 2014. Dissertation. Columbia University, New York.

Proskurina, V. Catherine the Healer. Creating the Empress: Politics and Poetry in the Age of Catherine II. Boston, MA: Academic Studies Press, 2011, pp. 86–108.

Rounding, V. Catherine the Great: Love, Sex and Power. New York: St Martin's Press, 2006.

Sebag Montefiore, S. Catherine the Great and Potemkin: The Imperial Love Affair. London: Weidenfeld & Nicolson, 2000.

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom. New York: Modern Library, 2006.

Оспа в России

Alexander, J. Catherine the Great and Public Health. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences, 36, No. 2, 1981, pp. 185–204.

Bartlett, R. Russia in the Eighteenth-Century European Adoption of Inoculation for Smallpox. Russia and the World of the Eighteenth Century. Columbus, OH: Slavica Publishers, 1988, pp. 193–213.

Clendenning, P. Dr Thomas Dimsdale and Smallpox Inoculation in Russia. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences, 28, No. 2, 1973, pp. 109–125.

Schuth, S. O. (2014). The Formation of the Russian Medical Profession: A Comparison of Power and Plagues in the Eighteenth and Nineteenth Centuries. Dissertation. William & Mary, Virginia.

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. – СПб.: Сойкин, 1896.

Здравоохранение, медицина и философия XVIII в.

Bynum, W. F., Porter, R. (eds) William Hunter and the Eighteenth-Century Medical World. Cambridge: Cambridge University Press, 1985.

Cunningham, A., French, R. (eds) The Medical Enlightenment of the Eighteenth Century. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Dobson, M. J. Contours of Death and Disease in Early Modern England. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Gottlieb, A. The Dream of Enlightenment: The Rise of Modern Philosophy. New York: Liveright, 2016.

Porter, R. Enlightenment. London: Penguin, 2000.

Porter, R., Conrad, L. I., Neve, M., Wear, A., Nutton, V. The Western Medical Tradition: 800 BC to AD 1800. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.

Roberts, M. K. Sentimental Savants: Philosophical Families in Enlightenment France. Chicago: University of Chicago Press, 2016.

Robertson, R. The Enlightenment: The Pursuit of Happiness 1680–1790. London: Penguin, 2020.

Rusnock, A. Vital Accounts: Quantifying Health and Population in Eighteenth-Century England and France. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Tröhler, U. To Improve the Evidence of Medicine: The 18th Century British Origins of a Critical Approach. Edinburgh: Royal College of Physicians of Edinburgh, 2000.

Wear, A. Medicine in Society: Historical Essays. Cambridge: Cambridge University Press, 1992.

Прочее

Biss, E. On Immunity: An Inoculation. Minneapolis, MN: Graywolf Press, 2014.

Connaughton, R. Omai: The Prince Who Never Was. London: Timewell Press, 2005.

Сноски

1

Macaulay, T. The History of England from the Accession of James the Second, ed. C. H. Firth. London: Macmillan & Co. Limited, 1913–15, vol. 5, pp. 2468–2470.

2

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom. New York: Modern Library, 2006, p. 23*.

* Некоторые цитаты из мемуаров Екатерины II приводятся по изданию: Екатерина II. Сочинения / Сост. и примеч. В. К. Былинина и М. П. Одесского. М.: Современник, 1990 (http://az.lib.ru/e/ekaterina_w/text_0380.shtml). Екатерина писала в основном по-французски, но имя переводчика французского текста не указано. Можно предположить, что текст готовился по одному из ранних изданий воспоминаний, вышедшему в те времена, когда было вообще не принято указывать имена переводчиков. Письма Екатерины в основном даются в обратном переводе с английского (большинство ее писем, цитируемых автором книги, в оригинале написаны по-французски).

3

9 декабря 1979 г. специальная международная комиссия удостоверила, что оспа полностью искоренена на планете. Этот вывод официально подтвердила XXXIII ассамблея Всемирной организации здравоохранения, прошедшая в 1980 г.

4

Источник: Всемирная организация здравоохранения.

5

Behbehani, A. M. The Smallpox Story: Life and Death of an Old Disease. Microbiological Reviews (December 1983): 455–509. См. также: Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox in England and France. Philadelphia: University of Philadelphia Press, 1957, p. 26.

6

Записи, сделанные приходским священником Литл-Беркхамстеда уже после смерти мальчика, содержатся в приходской книге. Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), DP/20/1/2.

7

Екатерина Великая – Фридриху Великому, письмо, 5 декабря 1768 г. Catherine the Great: Selected Letters trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev. Oxford: Oxford University Press, 2018, p. 70.

8

Источник: Poliomyelitis – Key Facts, 22 July 2019, www.who.int/news-room/fact-sheets/detail/poliomyelitis.

9

State of Vaccine Confidence 2016: Global Insights through a 67-Country Survey, September 2016. DOI: 10.1016/j.ebiom.2016.08.042.

10

Larson, H. The State of Vaccine Confidence. The Lancet, 392, 10161 (2018), pp. 2244–2246, DOI: 10.1016/S0140-6736(18)32608-4.

11

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations. London: William Richards, 1776, p. 63.

12

Копия свидетельства о рождении Томаса, сделанная его матерью, вместе с другими документами такого рода хранится в частной коллекции семьи Димсдейл, к которой я часто обращалась в ходе работы над книгой.

13

По материалам Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), отобранным Робертом Димсдейлом для его неопубликованных и неоконченных семейных мемуаров «Наследство» (декабрь 2018) Dimsdale, R. Inheritance]. В судебном постановлении 1630 г. прадед Томаса, которого также звали Роберт, описывается как «брадобрей». В ту пору рамки этой профессии были весьма широки – у брадобреев было множество занятий, от собственно стрижки и бритья до прокалывания нарывов и вправления вывихов.

14

По данным, хранящимся в Essex Record Office и процитированным в: Dimsdale, R. Inheritance.

15

Dimsdale, T. A Tribute of Friendship to the Memory of the Late Dr. John Fothergill. Эта короткая статья-некролог – одна из нескольких подобных работ, воздававших дань уважения необыкновенной жизни и необыкновенным трудам доктора Джона Фозергилла, была за свой счет напечатана Томасом в 1783 г. Цит. по: Hingston Fox, R. Dr. John Fothergill and His Friends. London: Macmillan, 1919, pp. 416–417. Оригинал статьи хранится в семейной коллекции Димсдейлов.

16

Dimsdale, R. Inheritance.

17

Essex Record Office, DP 152/12/1, 2, 3.

18

Brunton, D. Pox Britannica: Smallpox Inoculation in Britain, 1721–1830. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990, p. 137.

19

Smith, J. R. The Speckled Monster: Smallpox in England, 1670–1970. Chelmsford: Essex Record Office, 1987, p. 17.

20

Bennett, M. War Against Smallpox: Edward Jenner and the Global Spread of Vaccination. Cambridge: Cambridge University Press, 2020, p. 24.

21

Лишившись возможности управляться с ножным приводом гончарного круга, Веджвуд уже не мог самолично выделывать горшки на продажу и вместо этого направил свои таланты на технологию окраски и глазурования керамики, а также, как мы сегодня выразились бы, на дизайн и брендинг. Его бизнес разросся до огромного предприятия, которое прославилось на весь мир. Впоследствии одной из его клиенток стала сама Екатерина Великая.

22

Glynn, I. and J. The Life and Death of Smallpox. London: Profile Books, 2004, pp. 21–22. Абу Бакр Мухаммад ибн Закария ар-Рази (в западном мире его обычно именуют латинизированным именем Разес) родился в персидском городе Рей примерно в 854 г. Почти всю жизнь он провел в Багдаде, где руководил больницей.

23

Hopkins, D. R. The Greatest Killer: Smallpox in History. Chicago: University of Chicago Press, 2002, p. 43.

24

Рассказ об этой знаменитой дуэли почерпнут из «Летописи Королевского колледжа врачей Лондона» Уильяма Мунка, обычно именуемой просто «Летописью Мунка»: Munk, W. The Roll of the Royal College of Physicians of London, vol. II, 1701–1800. London, 1878, https://archive.org/stream/rollofroyalcolle02royaiala/rollofroyalcolle02royaiala_djvu.txt. Там содержится несколько более разухабистое по сравнению с рассказом самого Вудворда описание событий. Рассказ Вудворда приведен в его письме от 13 июня 1719 г. (в свете этого письма версия, содержащаяся в позднейшем источнике, выглядит несколько сомнительной).

25

Кротон, ядовитое растение из семейства Euphorbiaceae молочайные], обладает мощным слабительным действием. Скаммоний – ходовое название скрипковидного вьюнка Convolvulus scammonia, на родине которого, в Восточном Средиземноморье, это растение использовалось в медицинских целях как слабительное и как средство для уничтожения паразитов человека (круглых и ленточных червей).

26

Jenkins, J. S. Mozart and Medicine in the Eighteenth Century. Journal of the Royal Society of Medicine 88, 1995, рр. 408–413, 410. См. также: Glynn, I. and J. The Life and Death of Smallpox, p. 1.

27

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, Written and Published at St Petersburg in the Year 1768, by Command of Her Imperial Majesty, the Empress of All the Russias: With Additional Observations on Epidemic Smallpox, on the Nature of that Disease, and on the Different Success of the Various Modes of Inoculation. London: W. Owen, 1781, p. 151.

28

Эти статистические данные содержатся в работе: Guy, W. A. Two Hundred and Fifty Years of Smallpox in London. Journal of the Royal Statistical Society XLV, 1882, рр. 431–433, цит. по: Brunton, D. Pox Britannica, pp. 10, 253–254; Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox, pp. 33, 291.

29

Hoole, J. Critical Essays on some of the Poems of Several English Poets: by John Scott, Esq. with an Account of the Life and Writings of the Author; by Mr Hoole. London: J. Phillips, 1785, pp. i–lxxxix.

30

La Condamine, C–M. de. A discourse on inoculation, read before the Royal Academy of Sciences at Paris, the 24th of April 1754, trans. M. Maty. London: P. Vaillant, 1755, p. 50.

31

Цифры почерпнуты из работы: Fenner, F. et al. Smallpox and Its Eradication. Geneva: World Health Organization, 1988, p. 231.

32

Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 24.

33

Ibid.

34

The Ipswich Journal, 9 June 1764.

35

The London Gazette, issue 7379, 22 February 1734, p. 1.

36

The Ipswich Journal, 3 February 1733.

37

Цит. по: Smallpox in Poetry, из серии подкастов History of the Eighteenth Century in Ten Poems, Faculty of English Language and Literature, University of Oxford.

38

Montagu, M. W. Autobiographical romance: fragment] / Lady Mary Wortley Montagu: Essays and Poems and Simplicity, A Comedy, ed. R. Halsband and I. Grundy. Oxford: Clarendon Press, 1993, p. 77.

39

Мэри Уортли-Монтегю (Адрианополь) – Саре Чизуэлл, письмо, 1 апреля 1718 г.: Montagu, M. W. The Turkish Embassy Letters. London: Virago, 1994, pp. 80–82. Сара позже умрет от оспы.

40

Maitland, C. Mr Maitland's Account of Inoculating the Small Pox. London: J. Downing, 1722, https://wellcomecollection.org/works/v9stfkzk, цит. по: Boylston, A. W. Defying Providence. North Charleston, SC: CreateSpace, 2012. Это была не первая «официальная» прививка, сделанная британскому подданному: как отмечает Алисия Грант, два сына мистера Хеффермана, секретаря британского посла, были привиты в Турции в 1715 г. или даже раньше. Затем их отправили в Британию, где членов Королевского научного общества пригласили осмотреть их и выяснить, защищает ли прививка от второй атаки оспы. Но члены Общества так и не воспользовались этим приглашением. Grant, A. Globalisation of Variolation: The Overlooked Origins of Immunity for Smallpox in the 18th Century. London: World Scientific Europe, 2019, p. 31.

41

Maitland, C. Account.

42

Сообщение Чарльза Мейтленда о прививке Мэри Монтегю, содержащееся в архиве Королевского научного общества, воспроизведено в виде одного из экспонатов онлайновой выставки «Женщины и Королевское научное общество»: https://artsandculture.google.com/exhibit/women-and-the-royal-society-the-royal-society/ogJSHD47mg0ZLQ?hl=en.

43

Maitland, C. Account.

44

Timonius, E. 'An Account of History, of the Procuring the Small Pox by Incision, or Inoculation: As It Has for Some Time Been Practised at Constantinople'. Philosophical Transactions 29, 1714, рр. 72–82. Латинизация фамилии Тимони была вполне в русле тогдашней научной практики, особенно в чисто научных контекстах. Такая латинизация позволяла проводить своего рода международную унификацию имен.

45

Pylarini, G. Nova et tuta variolas excitandi per transplantationem methodus; Nuper inventa et in usum tracta: qua rite peracta immunia in posterum praeservantur ab hujusmodi contagio corpora. Philosophical Transactions 29, 1716, рр. 393–399.

46

Grundy, I. Lady Mary Wortley Montagu: Comet of the Enlightenment. Oxford: Oxford University Press, 1999, pp. 218–219.

47

The London Gazette, 10 March 1722, p. 6.

48

Родившийся во Франции Клаудиус Амианд (такое имя он получил, когда появился на свет), гугенот, в 1685 г. бежал в Лондон, спасаясь от религиозных преследований. В 1715 г. он был назначен лейб-медиком (главным хирургом) Георга I; он продолжал занимать этот пост и при Георге II. 5 апреля 1716 г. его избрали членом Королевского научного общества – уже под именем Клод Амиан.

49

На выставке «Просвещенные принцессы: Каролина, Августа, Шарлотта и формирование мира модерна», прошедшей в 2017 г. в лондонском Кенсингтонском дворце, демонстрировались книги с хореографическими схемами танцев, исполнявшихся этими детьми.

50

Король Георг I – дочери Софии Доротее, королеве Пруссии, письмо, 26 мая 1724 г., Wellcome Collection MS.9212/1. Старший сын Софии Доротеи, юный принц Фридрих (позже – прусский король Фридрих Великий), тоже пережил натиск оспы. Король рекомендовал привить всех остальных ее детей, объяснив, что эту практику успешно опробовали в Ганновере на его внуке (Фридрихе Людовике, позже – принце Уэльском, годы жизни – 1707–1751).

51

Wagstaffe, W. A Letter to Dr. Freind распространенное тогда написание слова friend – друг]; Shewing the Danger and Uncertainty of Inoculating the Small Pox. London: Samuel Butler, 1722.

52

Sparham, L. Reasons against the Practice of Inoculating the Small-pox: As also a Brief Account of the Operation of This Poison, Infused after This Manner into a Wound. London: J. Peele, 1722.

53

Massey, E. A Sermon against the Dangerous and Sinful Practice of Inoculation. London: W. Meadows, 1721.

54

Arbuthnot, J. Mr Maitland's Account of Inoculating the Smallpox Vindicated from Dr Wagstaffe's Misrepresentations of that Practice; With Some Remarks on Mr Massey's Sermon. London: J. Peele, 1722.

55

Dimsdale, T. Tribute.

56

Семейная коллекция Димсдейлов.

57

Thomas Dimsdale from the Enfield Monthly Meeting (Middlesex), Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), NQ2/5F/53.

58

La Condamine, C–M. de. Discourse on Inoculation, p. 51.

59

Hertfordshire Archives and Local Studies (HALS), NQ2/1A/15 and NQ2/1A/16.

60

Dimsdale, T. Tribute.

61

Ibid.

62

Ibid.

63

Томас Димсдейл – детям, письмо, 20 марта 1779 г., семейная коллекция Димсдейлов.

64

Семейная коллекция Димсдейлов.

65

Nettleton, T. A Letter from Dr. Nettleton, Physician at Halifax in Yorkshire, to Dr. Whitaker, Concerning the Inoculation of the Small Pox. Philosophical Transactions 32, 1723, рр. 35–48.

66

Nettleton, T. A Letter from the Same Learned and Ingenious Gentleman, Concerning His Farther Progress in Inoculating the Small Pox, To Dr. Jurin R. S. Secr. Philosophical Transactions 32, 1723, рр. 49–52.

67

Miller, G. The Adoption of Inoculation for Smallpox, pp. 111–117; Boylston, A. W. Defying Providence, p. 103. Такое же мнение высказано в работе: Rusnock, A. Vital Accounts: Quantifying Health and Population in Eighteenth-Century England and France. Cambridge: Cambridge University Press, 2002, p. 44, однако автор называет в качестве пионеров подобного анализа именно Арбутнота и Джурина. Но Джурин начал выполнять свои сравнительные расчеты уже после того, как это стал делать Неттлтон. Так или иначе, эти первые дискуссии о прививке сыграли чрезвычайно важную роль в утверждении практики использования статистических данных в медицине.

68

Jurin, J. A Letter to the Learned Dr. Caleb Cotesworth, F. R. S., of the College of Physicians, London, and Physician to St. Thomas's Hospital; Containing a Comparison between the Danger of the Natural Small Pox, and of That Given by Inoculation. Philosophical Transactions 32, 1723, рр. 213–227.

69

Онесимус был представителем народа гарамантов, живших в Сахаре (на территории, где сегодня находится южная часть Ливии). Прихожане «подарили» его Мэзеру в 1707 г.

70

Jurin, J. A Letter to the Learned Dr. Caleb Cotesworth, p. 215.

71

Ibid.

72

Scheuchzer, J. G. An Account of the Success of Inoculating the Small-pox in Great Britain, for the Years 1727 and 1728. With a Comparison between the Mortality of the Natural Small-pox, and the Miscarriages in that Practice; As Also Some General Remarks on Its Progress and Success, since its First Introduction. London: J. Peele, 1729. Шейхцер, швейцарский врач и натуралист, взял на себя непосильную задачу по документированию всех прививок, так как хотел, чтобы этот проект продолжался, между тем как после выхода из него Джурина «сими делами, похоже, никто не был расположен заниматься». Представляя свой доклад, он устало заключал: «Я вполне отдаю себе отчет, что мне будет весьма затруднительно удовлетворить обе противные партии, кои с тех пор успели появиться и кои не без значительного рвения и горячности защищают прививочную практику и выступают против нее».

73

Rusnock, A. Vital Accounts, p. 67.

74

Hill, A. The Plain Dealer: Being Select Essays on Several Curious Subjects: Relating to Friendship… Poetry, and Other Branches of Polite Literature. Publish'd Originally in the Year 1724. And Now First Collected into Two Volumes. London: S. Richardson and A. Wilde, 1724.

75

Voltaire. Letters Concerning the English Nation. London: C. Davis and A. Lyon, 1733, опубликованы по-французски в 1734 г. под названием Lettres philosophiques. Во Франции книгу запретили, а вот в Англии она стала настоящим бестселлером. «О прививке» – одиннадцатое из этих двадцати четырех пронумерованных писем. Оно размещено между письмом о торговле и письмом о философе Фрэнсисе Бэконе.

76

Daily Advertiser, 15 November 1743. Газета сообщала также о рождении младшего брата Георга – принца Уильяма Генриха и о назначении ему кормилицы.

77

Frewen, T. The Practice and Theory of Inoculation: With an Account of Its Success; In a Letter to a Friend. London: S. Austen, 1749.

78

Report of the governors of the Middlesex County Hospital for Smallpox and Inoculation Отчет попечителей Оспенно-прививочной больницы графства Миддлсекс], 1759–1760, цит. по: Green, F. H. K. An Eighteenth Century Small-Pox Hospital. British Medical Journal 1, 4093, 1939, рр. 1245–1247.

79

The Gentleman's Magazine 22, 1752, p. 511.

80

Kirkpatrick, J. The Analysis of Inoculation: Comprizing the History, Theory, and Practice of it: With an Occasional Consideration of the Most Remarkable Appearances in the Small Pox. London: J. Millan, 1754.

81

Annals of the Royal College of Physicians XII, 1755, рр. 41–42.

82

Voltaire. Letters Concerning the English Nation, Letter XI.

83

Du Marsais, C. C. Philosopher. The Encyclopedia of Diderot & d'Alembert Collaborative Translation Project, trans. D. Goodman (Ann Arbor: Michigan Publishing, University of Michigan Library, 2002). Перевод статьи Philosophe из Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, vol. 12, Paris, 1765.

84

La Condamine, C–M. de. Discourse on Inoculation, p. 50.

85

Taschereau, J.-A., Chaudé, A., Meister, J.-H., von Grimm, F., Melchior, F. and Diderot, D. Correspondance littéraire, philosophique et critique de Grimm et de Diderot, depuis 1753 jusqu'en 1790. Paris: Furne, 1829, p. 460.

86

Correspondance de Frédéric II avec Louise-Dorothée de Saxe-Gotha (1740–1767), ed. M.-H. Cotoni. Oxford: Oxford University Press, 1999, p. 10. Луиза Доротея Саксен-Мейнингенская, в замужестве герцогиня Саксен-Гота-Альденбургская, интеллектуалка, страстно интересовавшаяся литературой и философией, регулярно переписывалась с Вольтером. Как полагают некоторые специалисты, этот обмен письмами (особенно по поводу философии оптимизма) нашел отражение в его сатирической повести «Кандид», которую позже прочла Екатерина Великая, приходя в себя после прививки: Dawson, D. In Search of the Real Pangloss: The Correspondence of Voltaire with the Duchess of Saxe-Gotha. Yale French Studies No. 71, Men/Women of Letters. New Haven: Yale University Press, 1986, pp. 93–112.

87

Bernoulli, D. An Attempt at a New Analysis of the Mortality Caused by Smallpox and of the Advantages of Inoculation to Prevent it. Histoire de l'Academie Royale des Sciences 1–45 (1760/1766).

88

d'Alembert, J. le Rond. Onzième mémoire: sur l'application du calcul des probabilités à l'inoculation de la petite Vérole. Opuscules mathématiques. Paris: David, 1761, vol. II, pp. 26–46.

89

Gatti, A. New Observations on Inoculation, trans. M. Maty. Dublin: John Exshaw, 1768.

90

Ibid., p. 65.

91

Ibid.

92

Галиани – мадам де Бельзунс (Неаполь), письмо, 27 сентября 1777 г., цит. по: Rusnock, A. Vital Accounts, p. 90.

93

The Gentleman's Magazine 23 (May 1753), pp. 216, 217, цит. по: Smith, J. R. The Speckled Monster. Смит отмечает также, что в провинции Пью являлся врачом-первопроходцем и в некоторых других отношениях: он разработал набор специальных искривленных хирургических щипцов, а кроме того, стал одним из первых пропагандистов диеты как способа сбросить вес.

94

Семейная коллекция Димсдейлов.

95

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 8 сентября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

96

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom, p. 11.

97

Цит. по: Catherine the Great. London: Profile Books, 2009, p. 41.

98

Екатерина Великая – Иоганне Бельке, письмо, 12 июля 1770 г., Catherine the Great, Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, p. 90.

99

Rounding, V. Catherine the Great: Love, Sex and Power. New York: St Martin's Press, 2007, p. 24.

100

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom, p. 16.

101

Massie, R. K. Catherine the Great: Portrait of a Woman. London: Head of Zeus, 2011, p. 384.

102

Brückner, A. Die Ärzte in Russland biz zum Jahre 1800, цит. по: Alexander, J. T. Catherine the Great and Public Health. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 36, 1981, рр. 185–204.

103

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 12 августа 1768 г., СИРИО, xii, 348. Огромная часть дипломатической переписки британских послов и посланников, состоявших при русском дворе, представлена в «Сборнике Императорского русского исторического общества» (СИРИО) – одной из важнейших научных организаций императорской России. Коллекция состоит в основном из архивных документов и переписки. По большей части это письма, относящиеся к дипломатической истории периода, простирающегося от времен Петра Великого до Наполеоновских войн. Собрание включает в себя большое количество документов как из иностранных, так и из российских архивов, причем многие из этих документов не опубликованы больше нигде*.

* Как правило, если не оговорено иное, цитаты из нерусскоязычных документов, опубликованных в СИРИО и аналогичных источниках, мы даем в собственном переводе с английского (по тексту, цитируемому автором книги).

104

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. – СПб.: Сойкин, 1896.

105

Там же.

106

Grant, A. Globalisation of Variolation, p. 140.

107

Alexander, J. T. Catherine the Great and Public Health, p. 200.

108

Миллер Г. Ежемесячные сочинения. – СПб., 1755. – Ч. 1. С. 37. Цит. по: Grant, A. Globalisation of Variolation, p. 139.

109

Там же. С. 143.

110

Ныне – эстонский город Тарту.

111

Grant, A. Globalisation of Variolation, p. 150.

112

Bartlett, R. P. Russia in the Eighteenth Century European Adoption of Inoculation for Smallpox. Russia and the World of the Eighteenth Century, ed. R. P. Bartlett et al. Columbus, OH: Slavica, 1986, p. 196.

113

The Despatches and Correspondence of John, Second Earl of Buckinghamshire, Ambassador to the Court of Catherine II of Russia 1762–1765, ed. for the Royal Historical Society with introduction and notes by A. D'Arcy Collyer. London: Royal Historical Society, 1902, vol. 2, p. 177.

114

Massie, R. K. Catherine the Great, p. 386.

115

Ibid.

116

СИРИО, xii: 331.

117

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 4.

118

Ibid., p. 5.

119

Ibid.

120

Ibid., p. 6.

121

Джон Фозергилл был одним из богатейших врачей Англии, но часто, измеряя пульс беднякам, потихоньку вкладывал им в ладонь денежные купюры. «Я залез по спинам бедняков в карманы богачей», – замечал он (цит. по: Deutsch, A. Historical Inter-Relationships between Medicine and Social Welfare. Bulletin of the History of Medicine 11, 5, 1942, рр. 485–502, www.jstor.org/stable/44440720, приведенную цитату см. на p. 491). Он внес немаловажный вклад в изучение дифтерии, скарлатины, мигрени и других болезней; кроме того, являлся горячим сторонником прививочного метода. Он входил в своего рода научную сеть ботаников-квакеров: эта специальность пользовалась популярностью среди членов сообщества, так как приносила несомненную пользу человечеству (и самому ученому) и ее можно было изучать, не учась в университете. Подобно многим собратьям-квакерам (в том числе и Томасу Димсдейлу), Фозергилл выступал в поддержку движения за отмену рабства и тюремную реформу.

122

Dimsdale, T. Tribute.

123

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 6.

124

Ibid., p. 7.

125

Dimsdale, T. The Present Method of Inoculating for the Small-Pox. London: W. Owen, 1767, p. 7.

126

Ibid., p. 55.

127

Ibid., p. 56.

128

Ibid., p. 26.

129

Ibid., p. 5.

130

Ibid., pp. 5, 6.

131

The Ipswich Journal, 16 April 1757. Перед нами первая реклама прививки, вышедшая в этом периодическом издании. Затем она повторялась еще в нескольких номерах, а далее последовала череда похожих объявлений, где предлагавшиеся Саттоном услуги описывались подробнее.

132

The Ipswich Journal, 25 September 1762. Через два месяца Роберт Саттон разместил в той же газете новое объявление – сообщавшее, что менее чем за год он успешно привил 453 пациента, причем в их число входили и дети.

133

The Ipswich Journal, 5 November 1763.

134

Chelmsford Chronicle, October 1764, цит. по: Weightman, G., The Great Inoculator. New Haven: Yale University Press, 2020, p. 41.

135

Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 74.

136

Weightman, G. The Great Inoculator, pp. 44–47.

137

Smith, J. R. The Speckled Monster, pp. 48–49.

138

Саттон предстал перед большим судом присяжных («большим жюри») в городке Челмсфорд (графство Эссекс) по обвинению в нарушении общественного порядка путем распространения инфекции. Он возражал, что прививку широко практикуют городские аптекари, и был оправдан по всем пунктам обвинения.

139

Houlton, R. The Practice of Inoculation Justified: A Sermon Preached at Ingatestone, Essex, October 12, 1766, in Defence of Inoculation. To Which Is Added an Appendix on the Present State of Inoculation; with Observations, &c by Robert Houlton. Chelmsford: Lionel Hassall, 1767, p. 29.

140

Ibid., p. 40. Захлебываясь похвалами, Хоултон продолжал: «Благодаря разнообразным увеселениям, в том числе приятному разговору собравшегося общества, время проходит совершенно незаметно».

141

Short Animadversions Addressed to the Reverend Author of a Late Pamphlet, Intituled sic]: the Practice of Inoculation Justified. London: S. Bladon, 1767, p. 33.

142

Houlton, R. Indisputable Facts Relative to the Suttonian Art of Inoculation. With Observations on Its Discovery, Progress, Encouragement, Opposition, etc. etc. Dublin: W. G. Jones, 1798, p. viii.

143

Letters of Horace Walpole, Earl of Orford, to Sir Horace Mann His Britannic Majesty's Resident at the Court of Florence, from 1760 to 1785. London: R. Bentley, 1843, vol. 1, p. 368.

144

Jones, H. Inoculation or Beauty's Triumph: A Poem, in Two Cantos. Bath: C. Pope, 1768.

145

Baker, G. An Inquiry into the Merits of a Method of Inoculating the Small-Pox, Which Is Now Practised in Several Counties of England. London: J. Dodsley, 1766, p. 1.

146

Houlton, R. Indisputable Facts, p. 18.

147

Ibid., p. 28.

148

Ibid., p. 31.

149

Ibid., p. 32.

150

Watson, W. An Account of a Series of Experiments, Instituted with a View of Ascertaining the Most Successful Method of Inoculating the Smallpox. London: J. Nourse, 1768.

151

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation.

152

Ibid.

153

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 9.

154

Oxford Journal, 14 November 1767.

155

Leeds Intelligencer, 3 May 1768.

156

Джозеф Кокфилд – преподобному Уидену Батлеру, письмо, 26 марта 1766 г., цит. по: Abraham, J. J. Lettsom: His Life Times Friends and Descendants. London: William Heinemann, 1933, p. 195.

157

Leeds Intelligencer, 5 July 1768.

158

Piozzi, H. L. Dr Johnson by Mrs Thrale. The Anecdotes of Mrs Piozzi in Their Original Form. London: Chatto & Windus, 1984, p. 17.

159

Duncan, W., et al. The Opinion of His Majesty's Physicians and Surgeon Given Jan. 23, 1768, in Regard to Messrs Sutton's Practice in Inoculation…, The Gentleman's Magazine 38, February 1768, p. 75.

160

The Town and Country Magazine, Or, Universal Repository of Knowledge, Instruction, and Entertainment, June 1769, p. 309.

161

Княгиня Екатерина Дашкова, близкая подруга Екатерины и ее сообщница в ходе дворцового переворота, также приобрела копию этого трактата. Впоследствии ее назначили директором Императорской академии наук и художеств (организации, ставшей преемницей нынешней Российской академии наук) – она стала первой в истории женщиной, возглавившей научную академию. Дашкова познакомилась с Томасом Димсдейлом в Петербурге и позже переписывалась с ним.

162

Fox, R. H. Dr. John Fothergill and His Friends; Chapters in Eighteenth Century Life. London: Macmillan and Co., 1919, p. 85.

163

Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 88. Пересчет тогдашних фунтов в нынешние сделан с помощью MeasuringWorth.com.

164

Dimsdale, T. The Present Method, p. 81.

165

Рекламное объявление, размещенное Ричардом Ламбертом: Newcastle Weekly Courant (Newcastle-upon-Tyne), 16 April 1768, p. 2.

166

Salisbury and Winchester Journal, 18 July 1768, p. 3.

167

Джозеф Кокфилд – преподобному Уидену Батлеру, письмо, 8 августа 1768 г., Letters of Mr. Joseph Cockfield. Illustrations of the Literary History of the Eighteenth Century, vol. 5. London: J. B. Nichols and Son, 1828, p. 785. Джозеф Кокфилд написал несколько писем, где расхваливал таланты Томаса Димсдейла и описывал свою головную боль и ноющую правую руку, после того как Томас успешно сделал ему прививку в апреле 1766 г. В феврале того же года он писал: «Если принять во внимание, что из двух тысяч получивших прививку в Оспенной больнице в лондонском Колд-Батфилдсе умерло не более двух человек, кто сможет удержаться от вознесения хвалы Создателю Вселенной? И кто сумеет остаться не убежденным в общей пользе сего новоизобретенного метода, перенятого нами у восточных народов?»

168

Томас Димсдейл (Санкт-Петербург) – Генри Николсу, письмо, 8 сентября 1768 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

169

Ныне – Гданьск (на территории северной части Польши).

170

Слова Никиты Панина, обращенные к Томасу Димсдейлу, цитируются последним в его книге Tracts on Inoculation, p. 10.

171

Richardson, W. Anecdotes of the Russian Empire: In a Series of Letters, Written, a Few Years Ago, from St. Petersburg. London: W. Strahan and T. Caddell, 1784, pp. 13–14.

172

William Coxe, historian, priest, tutor and travelling companion to the nobility, Travels into Poland, Russia, Sweden, and Denmark: Interspersed with Historical Relations and Political Inquiries, vol. 2, 3d ed. London: T. Cadell, 1787, p. 268.

173

Описание парика Панина и наряда этого придворного деятеля, сделанное княгиней Екатериной Дашковой, цит. по: Rounding, V. Catherine the Great: Love, Sex and Power, p. 132.

174

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 12.

175

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 8 сентября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

176

Этот рассказ Томаса, опубликованный в его книге Tracts on Inoculation в 1781 г., являет собой плод двойного перевода. Оригинал (документ, написанный на его плохом французском вскоре после этой встречи – в декабре 1768 г.) был затем по указанию Екатерины переведен на русский К. К. Злобиным]. Этот перевод можно найти в: СИРИО, ii: 295–322 («Записка барона Димсделя о пребывании его в России»)*. Приведенную цитату см. на с. 301.] Томас потерял оригинал и, готовя публикацию книги Tracts on Inoculation через 13 лет после достопамятной встречи, попросил, чтобы этот русский текст перевели для него обратно на английский. Книга Tracts on Inoculation также содержала перепечатку его трактата 1776 г. Thoughts on General and Partial Inoculations.

* Цитируя «Записку» и соответствующие фрагменты Tracts on Inoculation, мы пользуемся именно этим переводом.

177

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 8 сентября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

178

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 16.

179

Ibid., p. 17.

180

Ibid.

181

Ibid., p. 18.

182

Ibid.

183

Cross, A. By the Banks of the Neva. Cambridge: Cambridge University Press, 1997, pp. 55–58.

184

Чарльз Кэткарт был ранен в лицо во время сражения при Фонтенуа (1745), одной из важных битв Войны за австрийское наследство. Портрет кисти Джошуа Рейнольдса, написанный в 1753–1755 гг., показывает нашлепку на его щеке.

185

Даты российских событий, относящихся ко времени первого визита Томаса Димсдейла, приводятся по старому стилю, то есть по юлианскому календарю. Томас Тинн, первый маркиз Батский, третий виконт Уэймут, занимал должность государственного секретаря Северного департамента британского правительства. До 1782 г. сфера ответственности двух британских государственных секретарей, Северного и Южного департамента, делились по географическому принципу. Государственный секретарь Южного департамента, считавшийся более высокопоставленным чиновником, отвечал за Южную Англию, Уэльс, Ирландию и американские колонии Британии (до 1768 г., когда эти обязанности передали государственному секретарю по делам колоний), а также за отношения с римско-католическими и мусульманскими государствами Европы. Государственный секретарь Северного департамента, считавшийся менее высокопоставленным, отвечал за Северную Англию, Шотландию и отношения с протестантскими государствами Северной Европы. В 1782 г. эти две должности были преобразованы: появились государственный секретарь Министерства внутренних дел и государственный секретарь по иностранным делам.

186

СИРИО, xii: 363. Все цитируемые здесь посольские донесения можно найти в том же томе.

187

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 8 сентября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

188

Там же.

189

Джон Роджерсон – Томасу Димсдейлу, письмо, 26 августа 1770 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов. Доктор Джон Роджерсон, шотландский врач, состоявший при дворе Екатерины, к 1776 г. стал ее личным врачом. Именно он отвечал за проверку разнообразных любовников государыни на венерические заболевания. Томас Димсдейл некоторое время страдал от камней в почках или мочевом пузыре, но Роджерсон подчеркивал, что Томас, как правило, придерживается здоровой диеты и здорового образа жизни: «Безусловно, никакой человек не заслуживает его камня] меньше, чем вы; я не могу припомнить в образе жизни вашем ничего такого, что могло бы стать причиною сего недуга, если не считать вашего приязненного отношения к солодовым спиртным напиткам».

190

Джон Томсон – доктору Джеймсу Маунси, врачу российской императрицы Елизаветы, письмо, цит. по: Thomas, G. C. G. Some Correspondence of Dr James Mounsey, Physician to the Empress Elizabeth of Russia. Scottish Slavonic Review 4, 1985, рр. 11–25.

191

Имеется в виду торговое соглашение между Британией и Россией 1766 г. С российской стороны переговоры о его заключении вел граф Панин, с британской – посол Джордж Макартни. Британская Промышленная революция сильно зависела от российского сырья, в том числе от железа, древесины, пеньки и льна (Cross, A. By the Banks of the Neva, p. 48).

192

Ibid., p. 19.

193

Лорд Кэткарт – лорду Рочфорду, письмо, 12 октября 1770 г. (ст. ст.), СИРИО, xix: 123–124, цит. по: Cross, A. By the Banks of the Neva, p. 37.

194

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 6 октября 1768 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

195

Вопросник о здоровье, заполненный Екатериной для Томаса Димсдейла, семейная коллекция Димсдейлов.

196

Там же.

197

Отчет Фуссадье (G. Foussadier), Санкт-Петербург, 23 сентября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

198

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 23.

199

Ibid., p. 24.

200

Ibid., p. 25.

201

Ibid.

202

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 27 октября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

203

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 16. В этот том вошли два из пяти трактатов, подготовленных Томасом в Петербурге по указанию императрицы. Все пять были переведены на русский и вышли в Петербурге в 1770 г., однако ни один из них не публиковался по-английски, пока не появилась эта книга Томаса (она вышла в 1776 г.).

204

Эта оценка – 2 млн душ в год – появляется в книге Томаса Thoughts on General and Partial Inoculations, опубликованной в 1776 г. В примечании Томас признавал, что некоторые считают ее очень завышенной, и добавлял: «Возможно, так оно и есть, ибо этот условный расчет был произведен мною чересчур поспешно, в ту пору, когда ум мой находился под глубоким впечатлением тех бедствий, кои причиняются оспою в России». Данные о численности населения взяты из работы: Macartney, G. Some Account of the Public Life, and a Selection from the Unpublished Writings, of the Earl of Macartney, ed. J. Barrow. Cambridge: Cambridge University Press, 2011.

205

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 17.

206

Ibid.

207

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, pp. 31–32.

208

Ibid., p. 34.

209

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 27 октября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

210

Заметки под общим заголовком «Режим», семейная коллекция Димсдейлов.

211

Екатерина Великая – графу Ивану Чернышёву sic], письмо, 14 декабря 1768 г. Письма императрицы Екатерины II к графу Ивану Григорьевичу Чернышёву (1764–1773), РА Русский архив], 9 (1871), p. 1325.

212

История о запряженном экипаже, ожидавшем Димсдейлов, чтобы в случае чего умчать их в безопасное место, появляется во многих рассказах о прививке Екатерины, однако все это источники косвенные. Ценный очерк Филипа Кленденнинга (Clendenning, Philip H. Dr Thomas Dimsdale and Smallpox Inoculation in Russia. Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 28, 1973, рр. 109–125) указывает в качестве источника этого утверждения письмо виконта Уэймута лорду Кэткарту от 18 октября 1768 г. Однако в отделе государственных бумаг Национального архива в Кью не нашлось этого письма по ссылке, указанной Кленденнингом в библиографии (SP 91/91). Датированное этим числом – 7 (18) октября 1768 г. – письмо Кэткарта Уэймуту существует, хоть и хранится в другом томе архива (SP 91/79), однако в нем не упоминается подобный план. В рассказах Томаса о происходивших событиях также не упоминается этот экипаж. Английский писатель и политик Натаниэль Враксалл таково традиционное написание его фамилии в русскоязычной литературе] записал в своих воспоминаниях историю о яхте, услышанную им от одного из сыновей Томаса Димсдейла более чем за 40 лет до того, как он включил ее в свои мемуары: Wraxall, Sir N. W. Posthumous Memoirs of My Own Life, III. London: T. Cadell and W. Davies, 1836, p. 199. В качестве средства побега в Англию яхта видится более разумным вариантом, чем какая-либо карета, едущая сухопутным маршрутом, однако Димсдейлам, безусловно, понадобился бы экипаж, чтобы добраться от Царского Села до яхтенного причала.

213

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 7 (18) октября 1768 г., National Archives SP 91/79: 262.

214

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 40.

215

Dimsdale, T. Медицинские заметки за 18 октября 1768 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

216

Dimsdale, T. Медицинские заметки о прививке императрицы, семейная коллекция Димсдейлов.

217

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 73.

218

Томас записал температуру воздуха на улице – от пяти до шести градусов по термометру Реомюра (эту шкалу широко использовали в Европе XVIII в.). Создатели прибора применяли температурную шкалу, где точка замерзания воды составляла 0 градусов, а точка кипения – 80 градусов. В покоях императрицы было от 12 до 14 градусов по Реомюру – бодрые 16–17 градусов Цельсия.

219

Екатерина Великая – Вольтеру, письмо, 6 июля 1772 г. Catherine the Great: Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 123–124.

220

Екатерина Великая – Иоганне Бельке, письмо, 28 апреля 1772 г. Catherine the Great: Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 122–123.

221

Екатерина Великая – Вольтеру, письмо, 6 июля 1772 г. Catherine the Great: Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 123.

222

Екатерина Великая – Иоганне Бельке, письмо, 4 марта 1769 г., СИРИО, x: 332.

223

Dimsdale, T. Медицинские заметки за 15 октября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

224

Dixon, S. Catherine the Great, pp. 265–266.

225

Obituary of Thomas Dimsdale, The European Magazine, and London Review 42, August 1802, р. 85.

226

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 41.

227

Dimsdale, T. Медицинские заметки, семейная коллекция Димсдейлов.

228

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 41.

229

Dimsdale, T. Медицинские заметки, семейная коллекция Димсдейлов.

230

Менструация Екатерины не упомянута в публичном рассказе Томаса о ее выздоровлении, приведенном в Tracts on Inoculation, однако о ней идет речь в его составлявшихся по горячим следам медицинских заметках – там, где говорится об осложнениях, мешающих «очистке» организма. В заметке, датированной 26 октября, указано: «Ее величество пребывала в отличном состоянии, и я даже посоветовал бы ей принять на другое утро какое-либо слабительное, но месячные еще не совсем миновали». Пять дней спустя, 31 октября, Томас записал: «Ее величество по-прежнему чувствовала себя превосходно, однако не стала принимать вторую дозу слабительных солей, ибо произошел возврат месячных». Основная процедура прививки была одной и той же для мужчин и женщин, однако подготовка и восстановление адаптировались к конкретному полу и имели свои особенности, когда прививали детей.

231

Dimsdale, T. Медицинские заметки, семейная коллекция Димсдейлов.

232

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 59.

233

Ibid.

234

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 27 октября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

235

Екатерина Великая (Царское Село) – графу Петру Салтыкову, 27 октября 1768 г. Письма императрицы Екатерины Великой фельдмаршалу графу П. С. Салтыкову, 1762–1771. М.: Унив. тип. (М. Катков), 1886, с. 72, письмо 129. Доступно в оцифрованном виде на сайте Президентской библиотеки Бориса Ельцина: www.prlib.ru/en/node/436953.

236

Екатерина Великая – Этьену Фальконе, письмо, 30 октября 1768 г., СИРИО, xvii: 61.

237

Екатерина Великая – Иоганне Бельке, 1 ноября 1768 г., СИРИО, x: 302.

238

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 80.

239

Подробности придворных торжеств по случаю монаршей прививки почерпнуты из «Камер-фурьерского церемониального журнала» (официальной придворной хроники российского императорского двора) за 1768 г.

240

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 1 ноября 1768 г., СИРИО, xii: 394.

241

Граф Зольмс – Фридриху II, письмо, 26 октября 1768 г., СИРИО, xvii: 163.

242

Лорд Кэткарт – графу Рочфорду, письмо, 10 ноября 1768 г., National Archives SP 91/79: 357.

243

Ibid.

244

Граф Рочфорд – лорду Кэткарту, письмо, 20 декабря 1768 г. (по русскому календарю – 9 декабря), National Archives SP 91/79: 72–73.

245

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 7 ноября 1768 г., СИРИО, xii: 403–404.

246

Graham, I. M. Two Hertfordshire Doctors. East Hertfordshire Archaeological Society Transactions 13, 1950, рр. 44–54.

247

Стандартная транслитерация: Naryshkins, Shcherbatovs, Golitsyns, Vorontzovs, Buturlins, Stroganovs.

248

Из «Записки» Томаса Димсдейла о его визите в Россию, написанной на плохом французском и затем переведенной на русский К. К. Злобиным (СИРИО, ii: 295–322). Впрочем, это наблюдение приведенное на с. 322] не появится в английской версии, которую он в конце концов (лишь в 1781 г.) включил в свои Tracts on Inoculation «Труды о прививке»].

249

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 7 (18) ноября 1768 г., СИРИО, xii: 402.

250

Екатерина Великая – Фридриху II, письмо, 14 ноября 1768 г. Catherine the Great: Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 68–70.

251

Екатерина Великая – Джорджу Брауну, письмо. 16 ноября 1768 г., цит. по: Bishop, W. J. Thomas Dimsdale MD FRS (1712–1800) and the Inoculation of Catherine the Great of Russia. Annals of Medical History 4, July 1932, рр. 332.

252

Екатерина Великая – Ивану Чернышёву, письмо, 17 ноября 1768 г., цит. по: Proskurina, V. Catherine the Healer. Creating the Empress: Politics and Poetry in the Age of Catherine II. Boston, MA: Academic Studies Press, 2011, pp. 93–94.

253

Екатерина Великая – Ивану Чернышёву, письмо, 17 ноября 1768 г., цит. по: Proskurina, V. Catherine the Healer, pp. 93–94.

254

В восточном христианстве иконостас – стена икон и религиозных картин, отделяющая неф (основное пространство внутри церкви, в котором стоит основная часть прихожан) от святилища (расположенного к востоку от нефа пространства вокруг алтаря которое именуется также «святая святых» или просто «алтарь»]).

255

Этот праздник (в честь введения маленькой Марии ее родителями в Иерусалимский иудейский храм) отмечался 21 ноября по старому – юлианскому – календарю. Отдание – период торжеств после великих праздников. В данном случае длился до 25 ноября.

256

Richardson, W. Anecdotes of the Russian Empire, Letter V, p. 33.

257

Ричардсон, незнакомый с православными обрядами и местами богослужений, интерпретировал эту службу глазами типичного британца того времени. Он отмечал, что под алтарем имеет в виду «место, соответствующее алтарю английской церкви». Англичанин не слишком высоко оценил здешние иконы, пренебрежительно назвав их «кричаще-яркими, аляповатыми и плохо выполненными изображениями русских святых».

258

Подробности этих придворных церемоний взяты из «Камер-фурьерского церемониального журнала» за 1768 г. Подробности, касающиеся праздников, речей и стихов, посвященных прививке императрицы, взяты из работы: Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. Гл. 12.

259

Соловьев С. М. История России с древнейших времен: В 29 т. – СПб., 1851–1879. – Т. 28. Гл. 1. С. 365, цит. по: Proskurina, V. Catherine the Healer, p. 90.

260

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 58.

261

СИРИО, x: 305. Евангелие от Иоанна, 10:1–21.

262

21 ноября Екатерина отмечала один из великих церковных праздников катанием на санях (после божественной литургии). Камер-фурьерский церемониальный журнал, 1768, с. 229.

263

Камер-фурьерский церемониальный журнал, 22–24 ноября 1768 г.; Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. С. 275–276.

264

Jaques, S. The Empress of Art. Cambridge: Pegasus, 2016, p. 97.

265

Dixon, S. Catherine the Great, p. 190.

266

Орден Святой Екатерины – награда, присуждавшаяся в императорской России. Учрежден 24 ноября 1714 г. Петром Великим после его женитьбы на Екатерине I. Являлся единственной государственной наградой такого рода, присуждавшейся женщинам (если не считать знака отличия Святой Ольги, но тот реально существовал лишь в 1916–1917 гг.*).

* Был учрежден в 1913 г., однако официальный статут этой награды был выпущен лишь в июле 1915 г. Полное название – знак отличия Святой равноапостольной княгини Ольги.

267

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 10.

268

Лорд Кэткарт – графу Рочфорду, письмо, 25 ноября 1768 г. (ст. ст.), СИРИО, xii: 405–407.

269

Каталог выставки «Два визита в Россию XVIII века», проводившейся Робертом Димсдейлом в июле 1989 г., чтобы показать предметы, связанные с двумя поездками в Петербург его предка Томаса Димсдейла. Далее – Каталог выставки Димсдейла.

270

Там же.

271

Пересчет тогдашних фунтов в нынешние сделан с помощью MeasuringWorth.com (сделано сравнение относительной денежной ценности дохода для 1768 и 2020 гг.).

272

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 25 ноября 1768 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

273

Этот сервиз, даже сейчас почти полный, выставлен вместе со шкатулкой в Государственном Эрмитаже (Санкт-Петербург).

274

И Томасу, и Натаниэлю выдали на время пребывания в России личные разрешения на охоту. Эти рукописные документы, написанные по-русски, хранятся в семейной коллекции Димсдейлов.

275

Томас писал об этом оружии: «Два охотничьих ружья, ружье большего калибра, а также набор превосходнейших пистолетов на ремнях, притом она поведала мне, что самолично стреляла из них и убедилась, что они хороши». Она распорядилась, чтобы на пистолетах выгравировали английскую надпись «Барону Димсдейлу». Томас Димсдейл – Джону Димсдейлу, письмо, декабрь 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

276

Каталог выставки Димсдейла.

277

СИРИО, xii: 427, 17 марта 1769 г.

278

Proskurina, V. Creating the Empress: Politics and Poetry in the Age of Catherine II. Brighton, MA: Academic Studies Press, 2011, pp. 90–91; Dixon, S. Catherine the Great, p. 191.

279

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. Гл. 12. С. 269–272.

280

Там же. С. 270.

281

Там же. С. 271–272.

282

Richardson, W. Anecdotes of the Russian Empire, Letter 6, p. 38.

283

Санкт-Петербургские ведомости, цит. по: Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. С. 278. Эта газета, учрежденная Петром Великим в 1702 г., стала первой из всех, когда-либо печатавшихся в России. Она издается до сих пор.

284

Tooke, W. View of the Russian Empire during the Reign of Catharine II and to the Close of the Present Century. London: T. N. Longman, 1799.

285

The Memoirs of Catherine the Great, trans. M. Cruse and H. Hoogenboom, pp. 199–200.

286

Екатерина Великая – Фридриху II, письмо, 5 декабря 1768 г. Catherine the Great, Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 70–71*.

* Письмо частично цитируется по «Истории» Соловьева, т. 28, гл. 1.

287

«Беременная гора», одна из басен Эзопа, описывает, как гора ужасно стонет, но затем, треснув, рожает лишь крохотную мышь. Мораль: не следует возбуждать в других чрезмерные ожидания и потом делать лишь немногое.

288

Екатерина Великая – Вольтеру, письмо, декабрь 1768 г. Catherine the Great, Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, pp. 72–74.

289

Томас Димсдейл – Генри Николсу, письмо, 16 ноября 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

290

Вольтер – Екатерине Великой, письмо, 26 февраля 1769 г., Electronic Enlightenment Scholarly Edition of Correspondence, ed. R. McNamee et al. Vers. 3.0. University of Oxford, 2018.

291

Ibid.

292

Tronchin, T. Inoculation. The Encyclopedia of Diderot & d'Alembert Collaborative Translation Project. Trans. of "Inoculation", Encyclopédie ou Dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, vol. 8, Paris, 1765.

293

The Scots Magazine, 1 December 1768 (н. ст.).

294

The Bath Chronicle and Weekly Gazette, 29 December 1768.

295

Хорас Уолпол – сэру Томасу Манну, письмо, 2 декабря 1768 г., Lewis Walpole Library, Yale.

296

Вольтер – князю Дмитрию Алексеевичу Голицыну Galitzin], письмо, 25 января 1769 г. (н. ст.), Electronic Enlightenment Scholarly Edition of Correspondence.

297

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 216.

298

Вольтер – Екатерине Великой, письмо, 26 февраля 1769 г., Electronic Enlightenment Scholarly Edition of Correspondence.

299

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 62.

300

Ibid., p. 60.

301

Томас Димсдейл – Джону Димсдейлу?] (Хитчин), письмо, декабрь?] 1768 г., семейная коллекция Димсдейлов.

302

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 62.

303

Ibid.

304

Имя девочки и многие другие подробности, не включенные в Tracts on Inoculation (1781), упоминаются в исходных отчетах Томаса, написанных на плохом французском и переведенных затем на русский К. К. Злобиным для публикации в 1770 г. СИРИО, ii: 295–322.

305

Новой лексикон на французском, немецком, латинском, и на российском языках*, перевод С. С. Волчкова. СПб.: Тип. Имп. Академии наук, 1764. Сергей Саввич] Волчков (1707–1773) с 1736 г. состоял переводчиком при Императорской академии наук. Он сделал первые серьезные переводы на русский трудов испанского философа-иезуита Бальтасара Грасиана и Монтеня.

* Другое известное название – «Вояжиров лексикон», от названия источника – Nouveau dictionnaire de voyageur [ «Новый словарь путешественника»], Женева, 1702.

306

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, pp. 64–65.

307

Екатерина Великая – Вольтеру, письмо, 15 апреля 1769 г. Catherine the Great, Selected Letters, trans. A. Kahn and K. Rubin-Detlev, p. 74.

308

Richardson, W. The Russian Winter, February 1769. Anecdotes of the Russian Empire, p. 53.

309

Из исходного рукописного варианта отчета Томаса, подготовленного для Екатерины (текст не вошел в опубликованную книгу Tracts on Inoculation). СИРИО, ii: 317.

310

Исходный отчет Томаса, переведенный затем на русский. СИРИО, ii: 318.

311

Merridale, C. Red Fortress. London: Allen Lane, 2013, p. 191.

312

Екатерина Великая – Вольтеру, письмо, 6 октября 1771 г. (ст. ст.), цит. по: Merridale, C. Red Fortress, p. 195.

313

Mertens, C. An Account of the Plague which Raged at Moscow. London: F. and C. Rivington, 1771, p. 25. Численность населения Москвы то и дело менялась, и точно ее подсчитать было нельзя.

314

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. С. 277.

315

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 67.

316

Энн Димсдейл – леди Джейн Кэткарт, письмо, 4 апреля 1769 г., семейная коллекция Димсдейлов.

317

СИРИО, ii: 318–319.

318

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, pp. iii–iv.

319

Huhn, O. von. Die Allgemeine Einführung der Schutzpocken im Europäischen und Asiatischen Russland (Повсеместное введение предохранительной оспы в Европейской и Азиатской России). М., 1807.

320

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 17.

321

Ibid., p. 17.

322

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 93, A Short Account of the Regulations in the Medical College of St Petersburg in 1768.

323

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 11.

324

Ibid., p. 9.

325

Tooke, W. View of the Russian Empire, vol. 2, p. 206.

326

Cross, A. By the Banks of the Neva, p. 141.

327

Tooke, W. View of the Russian Empire, vol. 2, p. 207.

328

Ibid., p. 204.

329

Hilton, A. Russian Folk Art. Bloomington: Indiana University Press, 1995, p. 112.

330

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. С. 228.

331

Bennett, M. War Against Smallpox, p. 233.

332

Tooke, W. View of the Russian Empire, vol. 2, p. 208.

333

Alexander, J. T. Bubonic Plague in Early Modern Russia: Public Health and Urban Disaster. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1980; Tooke, W. View of the Russian Empire, vol. 1, pp. 565–567.

334

Grot, J. Petersburgische Kanzelvorträge. Leipzig and Riga: Johann Friedrich Hartknoch, 1781.

335

Storch, H. Tableau historique et statistique de l'empire de Russie à la fin du dix-huitième siècle. Basel: J. Decker, 1800; Bartlett, R. Adoption of Inoculation for Smallpox. Russia and the World of the Eighteenth Century.

336

Губерт В. О. Оспа и оспопрививание. С. 235.

337

Лорд Кэткарт – виконту Уэймуту, письмо, 1 (12) ноября 1768 г., National Archives SP 91/79: 302.

338

Екатерина Великая – Томасу Димсдейлу, письмо, 8 июля 1771 г. (ст. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

339

Екатерина Великая – Петру Александровичу Румянцеву, письмо, 20 апреля 1787 г. Письмо, подписанное императрицей и находившееся во владении частного коллекционера, было продано на аукционе MacDougall's в декабре 2021 г. Неназванный покупатель приобрел его в одном лоте с портретом императрицы – почти за $1,3 млн. Перевод письма на английский предоставлен аукционным домом MacDougall's. В частности, Екатерина предложила, чтобы на части территории прививками занялся врач, работавший в Новгороде-Северском. По-видимому, имелся в виду британец Сэмюэл Хант, выпускник кембриджского колледжа Гонвилл-энд-Киз и первый из получивших образование в Кембридже врачей, работавших в России в XVIII в. Cross, A. By the Banks of the Neva, p. 156.

340

Storch, H. F. Historisch-statistisches Gemälde des Russischen Reichs am Ende des achtzehnten Jahrhunderts, vol. 1. Riga: Hartnoch, 1797, p. 425.

341

Bartlett, R. Adoption of Inoculation for Smallpox, p. 197.

342

Parkinson, J. (ed.) A Tour of Russia, Siberia and the Crimea 1792–1794. London: W. Collier, 1971, p. 51, цит. по: Grant, A. Globalisation of Variolation, p. 162.

343

Clarke, E. D. Travels in Various Countries of Europe, Asia and Africa: Russia, Tahtary, and Turkey. London: T. Cadell and W. Davies, 1816, p. 350.

344

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 68.

345

Ibid.

346

Ibid., p. 69. В этом смысле Томас был типичным представителем своего времени: кровопускание оставалось распространенным методом лечения лихорадки и воспаления на протяжении всего столетия. Этот метод предпочитали такие видные фигуры тогдашней медицины, как шотландский хирург Джон Хантер. Процедура казалась спорной, лишь когда ее использовали чрезмерно: так, и Вольфганга Амадея Моцарта, и Джорджа Вашингтона незадолго до смерти подвергали мощному кровопусканию. В середине XIX в. специалисты стали пристальнее вглядываться в эту практику и сумели показать, что она неэффективна и зачастую даже опасна. Луи Пастер (1822–1895) и Роберт Кох (1843–1910) убедительно доказали, что воспаление возникает из-за инфекции, а значит, на него вообще невозможно воздействовать, выпуская пациенту кровь.

347

Екатерина Великая – Иоганне Бельке, письмо, 4 марта 1769 г., СИРИО, x: 332.

348

Лорд Кэткарт – сэру Эндрю Митчеллу (Берлин), британскому послу в Пруссии, письмо, 28 февраля 1769 г., цит. по каталогу выставки Димсдейла. Имеется в виду несостоявшийся отъезд Димсдейла: он отложил поездку, чтобы поухаживать за заболевшей императрицей. См. также: Bisset, A. Memoirs and Papers of Sir Andrew Mitchell, K. B.: Envoy Extraordinary and Minister Plenipotentiary from the Court of Great Britain to the Court of Prussia, from 1756 to 1771, vol. 2. London: Chapman and Hall, 1850.

349

История о том, как Екатерина, проезжая в санях, бросила врачу свою меховую муфту, передавалась в семье Димсдейл из поколения в поколение. Источник – каталог выставки Димсдейлов.

350

Стратфорд Каннинг (Данциг) – отцу (которого тоже звали Стратфорд Каннинг), письмо, 12 апреля 1769 г., семейная коллекция Димсдейлов. Автор письма впоследствии станет отцом третьего (и более знаменитого) Стратфорда Каннинга – первого виконта Стратфорд де Редклифф, британского дипломата, больше всего известного в качестве посла Британии в Оттоманской империи.

351

Митава (город примерно в 25 милях к юго-западу от Риги) – нынешняя латвийская Елгава. Прусский город Мемель – ныне Клайпеда, третий по численности населения город Литвы. Куршская коса – длинная песчаная полоса земли, которая тянется от Литвы до Калининградской области, самого западного региона современной России. Куршская коса включена в список Всемирного наследия ЮНЕСКО. Кенигсберг (в описываемое время – прусский город) в 1946 г. стал советским городом Калининградом. Данциг – ныне Гданьск (на территории северной части Польши).

352

Bisset, A. Memoirs and Papers of Sir Andrew Mitchell, p. 516.

353

Shoberl, F., trans. Campbell, T. Frederick the Great, His Court and Times, vol. 4. London: Henry Colburn, 1842, p. 333.

354

Из исходного рукописного отчета Томаса, подготовленного для Екатерины. Текст не вошел в его книгу Tracts on Inoculation (1781). СИРИО, ii: 320–321. Английский перевод цит. по: Brayley Hodgetts, E. A. The Life of Catherine the Great of Russia. New York: Brentano's, 1914, p. 247.

355

СИРИО, ii: 322. Английский перевод цит. по: Brayley Hodgetts, E. A. The Life of Catherine the Great of Russia. New York: Brentano's, 1914, p. 248.

356

СИРИО, ii: 322. Английский перевод цит. по: Brayley Hodgetts, E. A. The Life of Catherine the Great of Russia. New York: Brentano's, 1914, p. 249.

357

Стратфорд Каннинг – отцу, письмо, 14 июля 1769 г., семейная коллекция Димсдейлов.

358

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. viii.

359

Гальтон был одним из так называемых «лунных людей» – членом Лунного кружка (позже преобразованного в Бирмингемское лунное общество), неформального научного общества, куда входили некоторые видные деятели Мидлендского Просвещения*, в том числе промышленники и натурфилософы. Они проводили свои собрания в дни полнолуния, что позволяло им скакать домой не в темноте, а при ярком свете луны. Среди других ключевых фигур общества – Джозеф Пристли, Эразм Дарвин (врач, убежденный сторонник прививок, дед Чарльза Дарвина), Джеймс Ватт, Джозайя Веджвуд.

* Мидлендс (букв. Срединные земли) – область в центре Англии, расположенная вокруг Бирмингема.

360

Library of the Society of Friends, London (Euston), Betty Fothergill, Diary (LSF, 1769–70).

361

Два других видных поручителя Томаса – Ричард Броклсби (врач-квакер, получивший образование в Эдинбурге и Лейдене, бывший главный врач Британской армии) и голландский врач-гугенот Мэттью Мэти, секретарь Королевского научного общества, который некогда перевел на английский важнейшее обращение Шарля-Мари де ла Кондамина, французского сторонника прививок.

362

Сыновья Томаса унаследовали у него это учреждение. Банк оставался семейным предприятием Димсдейлов вплоть до 1891 г., когда он слился с Prescott, Cave, Buxton, Loder & Co., образовав Prescott's Bank, входящий, в свою очередь, в состав банка NatWest National Westminster Bank].

363

Герцогиня Портлендская – Уильяму Генри Кавендиш-Бентинку, третьему герцогу Портлендскому, письмо, 17 марта 1777 г., University of Nottingham Library, Portland Papers, Pw F 10679. Томас и дальше пользовал детей этой четы: 29 августа того же года Дороти написала мужу, что «одна доза порошка барона Димсдейла вывела из Уильяма червя длиною, рискну сказать, не менее шести дюймов; это случилось вчера, и я никогда не видела, чтобы состояние нашего ребенка так сильно улучшилось» (University of Nottingham Library, Portland Papers, Pw F 10694).

364

Великий князь Павел – Томасу Димсдейлу, письмо, 2 сентября 1769 г., семейная коллекция Димсдейлов.

365

Великий князь Павел – Томасу Димсдейлу, письмо, 8 марта?] 1776 г., семейная коллекция Димсдейлов.

366

Граф Владимир Орлов – Томасу Димсдейлу, письмо, октябрь 1769 г., семейная коллекция Димсдейлов.

367

Граф Владимир Орлов – Томасу Димсдейлу, письмо, 22 января 1772 г., семейная коллекция Димсдейлов.

368

Граф Владимир Орлов – Томасу Димсдейлу, письмо, 3 июня 1770?] г., семейная коллекция Димсдейлов.

369

Томас Димсдейл – Екатерине Великой, письмо, 25 июня 1771 г. (по-французски; перевод на английский – автора данной книги), семейная коллекция Димсдейлов.

370

Екатерина Великая – Томасу Димсдейлу, письмо, 8 июля 1771 г., семейная коллекция Димсдейлов.

371

Екатерина обессмертила своих обожаемых левреток в самых разных декоративных предметах, которые она в свое время заказывала мастерам: тут и статуэтки, и вазы, и пресс-папье, и письменные приборы. Жан-Доминик Рашетт, начальник скульптурной мастерской Императорского фарфорового завода, сделал ростовую фигуру Земиры, лежащей на диванной подушке. В одной из последних сцен пушкинской «Капитанской дочки» Екатерина изображена прогуливающейся в царскосельском парке с «белой собачкой английской породы».

372

Сибирская кедровая сосна (сибирский кедр, Pinus sibirica) принадлежит к семейству Pinaceae (сосновые). Растет в Сибири, а также в некоторых районах Казахстана и Монголии. Ее съедобные семена, часто называемые кедровыми орехами, вероятно, как раз некогда и послала Вольтеру императрица.

373

Доктор Джон Роджерсон – Томасу Димсдейлу, письмо, 26 августа 1770 г., семейная коллекция Димсдейлов.

374

Encyclopédie, ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers, etc., ed. Denis Diderot and Jean le Rond d'Alembert. Chicago: University of Chicago ARTFL Encyclopédie Project, Spring 2021 Edition, ed. R. Morrissey and G. Roe, http://encyclopedie.uchicago.edu, vol. 8, p. 768; цит. по: Roberts, M. K. Sentimental Savants: Philosophical Families in Enlightenment France. Chicago: University of Chicago Press, 2016, p. 77.

375

Roman, Jean-Joseph-Thérèse (M. l'abbé Roman). L'inoculation, poème en quatre chants. Amsterdam: Lacombe, 1773. Поэт добавлял специальное примечание, касавшееся лексики поэмы: он уведомлял читателей, что в тексте не содержится термин petite vérole (французское название оспы). Он также отмечал, что не использовал слово inoculation (прививка), поясняя: хотя это слово не так шокирует, как «оспа», оно слишком длинно, чтобы уложиться в избранный им стихотворный размер. Наконец, он высказался в защиту самого решения взяться за описание этого «ужасного недуга», настаивая, что вселяемый им (недугом) страх лишь делает поэму более эффектной.

376

Hopkins, D. R. The Greatest Killer, p. 70.

377

Предыдущие случаи такой смерти: Иосиф I, император Священной Римской империи (1711); Луис I, король Испании (1724); российский император Петр II (1730); шведская королева Ульрика Элеонора, к тому времени – королева-консорт (1741). Максимилиан III Иосиф, курфюрст Баварии, умер от оспы в 1777 г.

378

Екатерина Великая – Фридриху Гримму, письмо, 19 июня 1774 г. (ст. ст.), СИРИО, xiii: 407–410.

379

В таитянском языке приставка «о» означает «это», так что на самом деле Омая звали Май. Томас (как и все тогдашние британские письма и публикации об этом «туземце») называет его Omai (иногда прибегая к написанию Omaih*), так что для ясности здесь везде используется именно такая форма имени. (По тем же причинам этого островитянина обычно именовали «Человеком с Отахеиты Otaheite]», имея в виду Таити.)

* В основном тексте упомянуто написание Omiah.

380

Именно Руссо зачастую (ошибочно) приписывают термин «добрый дикарь» (noble savage), хотя сам он его никогда не употреблял. Термин впервые появляется в героической драме Джона Драйдена «Завоевание Гранады» (1672), где им обозначен «новосотворенный» человек.

381

Джозеф Бэнкс – еще один друг доктора Джона Фозергилла, страстный собиратель растений, чей сад в Аптоне (близ городка Эссекс-Бэнкс), как считалось, во всей Европе уступал лишь садам Кью. Пока Бэнкс готовился к плаванию на «Эндеворе», Фозергилл посылал ему средства для предотвращения цинги, в частности чуть меньше двух галлонов концентрированного лимонного сока, полученные путем упаривания целых шести. Кроме того, Бэнкс взял с собой в эту экспедицию темнокожего слугу Фозергилла по имени Ричмонд. Когда путешественники высадились на Огненной Земле, Ричмонд погиб от обморожения в глубоком снегу. Сидни Паркинсон, корабельный художник, сообщил эту скорбную весть Фозергиллу, написав, в частности: «Я весьма сильно ощущаю эту утрату». Паркинсон тоже вскоре умер, заболев во время путешествия. Сидни Паркинсон (Батавия) – Джону Фозергиллу, письмо, 16 октября 1770 г., Library of the Society of Friends, London. В отсканированном виде это письмо представлено в блоге Библиотеки Общества Друзей: https://quakerstrongrooms.org/2019/11/08/dr-john-fothergill/.

382

Первая экспедиция Кука, продолжавшаяся с 1768 по 1771 г., вообще-то отправлялась, в частности, наблюдать прохождение Венеры по солнечному диску – это явление позволило бы измерить расстояние от Земли до Солнца. Королевское научное общество подало прошение королю Георгу III (он сам очень интересовался астрономией), призывая его отрядить такую экспедицию. Екатерина II тоже направляла ученых наблюдать прохождение Венеры по диску Солнца – в Сибирь и другие места. Второй задачей куковского плавания стал поиск гипотетического материка Terra Australia Incognita – «неведомой южной земли».

383

Цит. по: Connaughton, R. Omai: The Prince who Never Was. London: Timewell Press, 2005, p. 61.

384

Впоследствии Картрайт посетил Лабрадор во второй раз – и в декабре 1773 г. привез оттуда еще одного мальчика-инуита по имени Нузеллиак, возрастом около 12 лет. Вернувшись в Британию, путешественник тут же доставил его к Дэниэлу Саттону в Найтсбридж – на прививку. Саттон произвел привычную процедуру, но мальчик умер вскоре после того, как у него на коже появились пустулы. Картрайта раздосадовала эта упущенная возможность получше понять народ инуитов и их землю. Он писал: «Это принесло мне величайшее огорчение и разочарование, ибо я намеревался в будущем посетить все северные племена эскимосов, потому и доставил с собой в Британию этого мальчика, дабы отдать его обучаться английскому языку, с тем чтобы в дальнейшем он мог служить мне переводчиком. Через него сумел бы я получить исчерпывающие сведения об их религии, об их обычаях и манерах. Одновременно и сам я мог бы усовершенствоваться в их языке, что весьма облегчило бы мое общение с его соотечественниками, и я мог бы приобрести множество знаний о северной части побережья». Cartwright, G. A Journal of Transactions and Events During a Residence of Nearly Sixteen Years on the Coast of Labrador, vol. 1. Newark: Allin and Ridge, 1792, pp. 286–287.

385

Кэтрин Картрайт (сестра капитана Джорджа Картрайта) – Маргарет Стоу, письмо, 20 июня 1773 г., цит. по: Stopp, M. and Mitchell, G. Our Amazing Visitors: Catherine Cartwright's Account of Labrador Inuit in England, Arctic 63, 4, December 2010, рр. 399–413. Кэтрин Картрайт успела неплохо познакомиться с этой группой инуитов и очень печалилась, когда услышала, что почти все они умерли: «Как же я скорблю о сих предметах моей приязни; как же самое сердце мое печально обливается кровью при мысли об их участи».

386

The Craftsman; or SAY's Weekly Journal, 6 August 1774.

387

Заметки и выписки Томаса Димсдейла под общим названием «Дань уважения Омаю», семейная коллекция Димсдейлов.

388

К 1770-м гг. богачи старались нанимать лишь таких слуг, которые уже привиты (если они уже не переболели натуральной оспой), чтобы те не могли распространять оспу. Весьма вероятно, что Ричмонд, слуга доктора Фозергилла, умерший в ходе первого плавания Кука, тоже был привит (или уже обладал иммунитетом к этой болезни, поскольку переболел ею), так как его хозяин был врачом и к тому же горячим сторонником прививочной практики. К 1780-м гг. темнокожее население Британии превышало 20 000 человек, и некоторые из них (особенно те, что состояли в услужении), скорее всего, уже прошли эту процедуру. Рабам в британских колониях делали прививку по распоряжению хозяина из соображений экономической выгоды.

389

Autobiography, Letters and Literary Remains of Mrs Piozzi (Thrale), ed. A. Hayward. London: Longman, Green, Longman & Roberts, 1861. Эстер Трейл описывает шахматную партию, которую Омай выиграл у писателя и переводчика Джузеппе Баретти. Возможно, речь идет как раз о том маленьком шахматном матче, свидетелем которого стал Томас. Сам Сэмюэл Джонсон частенько поддразнивал Баретти, напоминая, как того разгромил «дикарь», так что между двумя литераторами даже вспыхнула нешуточная вражда, не утихавшая до конца жизни.

390

Boswell, S. The Life of Samuel Johnson. London: Henry Baldwin, 1791, p. 577. Босуэлл, высказывавшийся в поддержку плаваний Кука, настаивал, что жителей Таити «нельзя полагать дикарями», однако прекратил эту дискуссию, когда стало ясно, что Джонсон не намерен менять свое мнение на сей счет.

391

Boswell, S. The Life of Samuel Johnson, p. 316.

392

Hetherington, M. and McCalman, I. Cook & Omai: The Cult of the South Seas. Canberra: National Library of Australia, 2001, p. 31.

393

Стихотворение опубликовано в: The Gentleman's Magazine 53 (October 1783), p. 869.

394

The Gentleman's Magazine 49 (April 1779), pp. 192–193, письмо в редакцию. Доктор Пью аттестовал себя как «давнего автора писем в ваше издание. …Я был среди первых прививателей в Англии, всегда горячо выступал в поддержку этой практики и буду продолжать это делать до конца дней своих, ибо опыт убедил меня в истинности защищаемой мною идеи».

395

Hanway, J. The Defects of Police: the Cause of Immorality and the Continual Robberies Committed: Particularly in and about the Metropolis. London: J. Dodsley, 1775, Letter XI, pp. 89–92. Хэнуэй написал множество работ, касающихся общественных проблем. Он много путешествовал, в том числе и по России. Он также прославился как яростный противник употребления чая и как первый человек в Лондоне, вышедший на улицу с зонтиком.

396

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 65.

397

Ibid., pp. 62–64.

398

Hopkins, D. R. The Greatest Killer, p. 74.

399

Watkinson, J. An Examination of a Charge Brought against Inoculation, by DeHaen, Rast, Dimsdale, and Other Writers. London: J. Johnson, 1778.

400

Dimsdale, T. Observations on the Introduction to the Plan of the Dispensary for General Inoculation with Remarks on a Pamphlet Entitled 'An Examination of a Charge Brought against Inoculation by DeHaen, Rast, Dimsdale, and Other Writers' by John Watkinson MD. London: W. Richardson, 1778, p. 2.

401

Dimsdale, T. Thoughts on General and Partial Inoculations, p. 22.

402

Black, W. Observations Medical and Political: On the Small-Pox and Inoculation and on the Decrease of Mankind at Every Age. London: J. Johnson, 1781, p. 75.

403

Bishop, W. J. 'Thomas Dimsdale MD FRS (1712–1800) and the Inoculation of Catherine the Great of Russia', Annals of Medical History 4, 4, July 1932, 334.

404

Энн Фозергилл (сестра Джона Фозергилла) – Томасу Димсдейлу, письмо, 1783 г., Friends MS Portfolio 23/18. В статье-некрологе, опубликованной вскоре после смерти Фозергилла, Томас утверждал, что его друг правил все его, Томаса, брошюры перед их выходом. Энн указывала, что ее брат не одобрял ссоры Димсдейла с Леттсомом и не хотел втягиваться в их дискуссию.

405

Minute books of the Committee for the Abolition of the Slave Trade, British Library Add. MSS 21254–21256.

406

Екатерина Великая – Томасу Димсдейлу, письмо, переданное ему вечером накануне его отбытия из Петербурга, 14 октября 1781 г., семейная коллекция Димсдейлов.

407

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation.

408

Традиционный отказ квакеров произносить клятву верности не позволял им избираться в парламент, пока в XIX в. наконец не удалось придумать альтернативный путь. В 1832 г. квакер Джозеф Пиз (Joseph Pease, 1799–1872) был избран в этот законодательный орган как представитель Южного Дарема, что стало катализатором перемен. В том же 1832 г. вышел закон об избирательной реформе, в частности позволявший квакерам выражать свою верность королю с помощью «словесного подтверждения», а не посредством присяги. Благодаря этому Пиз законно занял свое место в парламенте, став первым парламентарием-квакером. По сей день многие квакеры в ряде случаев ограничиваются «словесным подтверждением» там, где нормой считается принесение присяги.

409

The Parliamentary Register; Or, History of the Proceedings and Debates of the House of Commons and of the House of Lords] Containing an Account of the Interesting Speeches And Motions… During the 3rd Session of the 15th Parliament of Great Britain. London: printed for J. Almon, 1775–1804, vol. 10, p. 161.

410

Цит. по: The History of Parliament. Упоминаемая The English Chronicle – лондонская вечерняя газета, учрежденная в 1779 г. и выходившая три раза в неделю. The History of Parliament «История парламента»] – исследовательский проект, призванный дать всеобъемлющие сведения о парламентской политике в Англии (а затем – в Британии) начиная с истоков этой политики, то есть с XIII в. В рамках этого проекта, в частности, рассматриваются выборы и электоральная политика в каждом избирательном округе; рассказывается о жизни всех, кто когда-либо был избран в парламент в изучаемый период; публикуются также обзорные работы, посвященные темам исследований. Пока вышел 41 том, охватывающий десять периодов и 326 лет парламентской истории. Проект есть и в Сети: www.historyofparliamentonline.org.

411

Семейная коллекция Димсдейлов.

412

Там же.

413

Рукописная «Книга рецептов баронессы Элизабет Димсдейл», составлявшаяся примерно с 1800 по 1808 г., включает в себя около 700 рецептов, в числе которых – первый в истории (по мнению специалистов) рецепт приготовления пончиков. Имеется здесь также рецепт «огурцов по-русски», полученный от знакомой из русского посольства*, и кое-какие практические советы по хозяйству (например, как чистить бронзу и как защищать курятник от хищников). The Receipt Book of Baroness Elizabeth Dimsdale, c.1800, ed. H. Falvey. Rickmansworth: Hertfordshire Record Society, 2013, p. 145.

* Пол не указан.

414

Преподобный Кинг возвращался в российскую столицу, чтобы продать там коллекцию древних монет. Он не вернулся в Англию вместе с Димсдейлами. Сохранившаяся пачка счетов, относящихся к этой поездке (в основном это таможенные сборы, жалованье форейторам, счета за починку экипажей и за кофе), включает в себя счет за «мытье собаки и обеих карет». Как ни поразительно, собачка по имени Фокс в дороге ощенилась. Источник – семейная коллекция Димсдейлов.

415

Элизабет пишет, что «захватила с собою немного горячего шоколаду сэра Ганса Слоуна, что меня весьма утешило в пути». Слоун, президент Королевского научного общества и один из первых активных сторонников прививочного метода, познакомился с какао, работая врачом на Ямайке. Он нашел этот напиток невыносимым, однако обнаружил, что вкус значительно улучшается, если смешать какао с молоком. Слоун привез рецепт в Британию, где смесь стали производить – и поначалу продавать в качестве лекарственного средства. Помимо горячего шоколада Димсдейлы, отправляясь в путь, всегда имели в своем дорожном чайном сундучке бутылку с водой и кусок сливочного масла.

416

Cross, A. G. (ed.) An English Lady at the Court of Catherine the Great: The Journal of Baroness Elizabeth Dimsdale, 1781. Cambridge: Crest Publications, 1989. Именно на этот дневник баронессы мы ссылаемся на протяжении всей главы.

417

Первый раздел Польши (1772) стал первым из трех разделов, которые к 1795 г. окончательно стерли с карты Речь Посполитую (объединенное государство Польши и Литвы). По результатам первого раздела к России, Пруссии и Австрии отошло свыше 200 000 км2 территории.

418

В своем дневнике Элизабет указывает даты вразнобой – иногда по старому стилю, а иногда по новому. Но чаще она предпочитает датировку по новому стилю, поэтому здесь именно он используется при ссылке на все даты, относящиеся ко второму путешествию Томаса Димсдейла в Россию.

419

Элизабет Димсдейл (Санкт-Петербург) – брату и сестре, письмо, 9 августа 1781 г., семейная коллекция Димсдейлов.

420

Говард, в честь которого была названа организация активистов, ныне именуемая Говардовской лигой пенитенциарных реформ, лично изучал состояние тюрем в Англии и Уэльсе и по всей Европе. Во время своего пребывания в Петербурге он отверг предложение Томаса познакомить его с императрицей, заметив: «Моя цель – не в том, чтобы встречаться с великими людьми». С Димсдейлами он виделся часто, но сидел с ними за одним столом лишь изредка, жалуясь, что «обеды у них чересчур хороши», и предпочитая есть на этих обедах лишь хлебный пудинг* да картошку. В январе 1790 г. Говард умер в Херсоне от «тюремной горячки» (одной из форм тифа). Там в его честь был воздвигнут памятник, прославляющий жизнь и достижения этого подвижника. Cross, A. G. (ed.) An English Lady at the Court of Catherine the Great, p. 49.

* Пудинг из белого хлеба, размоченного в молоке, с изюмом и специями.

421

Рассказ мисс Чивли, семейная коллекция Димсдейлов.

422

Золотой рубль чеканки 1779 г. передавался в семье Димсдейл из поколения в поколение. Димсдейлы полагают, что его подарил баронессе Константин, который по примеру старшего брата решил раздать свои собственные золотые монеты.

423

Томас Димсдейл (Царское Село) – Джону Димсдейлу?], письмо, 28 сентября 1781 г., семейная коллекция Димсдейлов.

424

Великая княжна Мария Федоровна – Томасу Димсдейлу, письмо, сентябрь 1781, семейная коллекция Димсдейлов.

425

Cross, A. G. (ed.) An English Lady at the Court of Catherine the Great, p. 84.

426

Dimsdale, T. Tracts, pp. 218, 245.

427

Razzell, P. The Decline of Adult Smallpox in Eighteenth Century London: A Commentary, The Economic History Review 64, 4 (2011): 1329.

428

Brunton, D. Pox Britannica, Chapter 7.

429

Придворные медики порой использовали старомодные и более опасные способы прививки. В 1768 г. по приказу королевы были привиты ее брат, ее сын и Шарлотта Альберт, дочь одной из ее фрейлин. Шарлотта позже писала, что процедура включала в себя протягивание под ее кожей нити, вымоченной в зараженном гное, – хотя большинство врачей отказались от данной методики еще за несколько лет до этого. Способ не подействовал: через семь лет после «прививки» мисс Альберт перенесла оспу, причем в тяжелой форме.

430

Esfandiary, H. "We Could Not Answer to Ourselves Not Doing It": Maternal Obligations and Knowledge of Smallpox Inoculation in Eighteenth-Century Elite Society, Historical Research 92, 2019, рр. 754–770.

431

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 157. Фомы (фомиты) – неодушевленные объекты, которые, будучи заражены инфекционными агентами (патогенными бактериями, вирусами, грибками и т. п.) или подвергнуты их воздействию, могут передавать заболевание новому носителю. Так, одежда или постельное белье могут переносить оспу. Термин (в буквальном переводе с латыни «древесина»), похоже, впервые использовал в этом значении итальянский ученый и врач Джироламо Фракасторо в своем очерке De Contagione et Contagiosis Morbis «О заражении и инфекционных болезнях»], вышедшем в 1546 г.

432

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, p. 110.

433

Haygarth, J. A Sketch of a Plan to Exterminate the Casual Small-pox from Great Britain; and to Introduce General Inoculation. London: J. Johnson, 1793, vol. 1, pp. 62–65.

434

Ibid., vol. 1, p. 177.

435

Brunton, D. Pox Britannica, pp. 165–166.

436

Dobson, M. J. Contours of Death and Disease, pp. 481–482.

437

Razzell, R. The Conquest of Smallpox. Firle: Caliban Books, 1977; Smith, J. R. The Speckled Monster; Brunton, D. Pox Britannica; Mercer, A. Infections, Chronic Disease, and the Epidemiological Transition: A New Perspective. Rochester, NY: University of Rochester Press, 2014. Во всех этих работах подробно описано, как прививочная практика повлияла на местные сообщества Англии конца XVIII в.

438

Howlett, J. Observations on the Increased Population… of Maidstone (1782), p. 8, цит. по: Razzell, P. The Conquest of Smallpox. Firle: Caliban Books, 1977, p. 152.

439

Rusnock, A. Vital Accounts, p. 106.

440

Black, W. An Arithmetical and Medical Analysis of the Diseases and Mortality of the Human Species. London: J. Johnson, 1789, p. iii.

441

Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 66.

442

Dobson, M. J. Contours of Death and Disease, p. 483; Smith, J. R. The Speckled Monster, p. 66; Hopkins, D. R. The Greatest Killer, pp. 76–77.

443

Hopkins, D. R. The Greatest Killer, p. 77.

444

Дженнер выпустил свое «Исследование» за собственный счет после того, как более раннюю (и более слабую) версию этой работы отверг в 1797 г. сэр Джозеф Бэнкс, к тому времени уже ставший президентом Королевского научного общества. Дженнер неверно перевел cowpox («коровью оспу») как varioæ vaccinæ (буквально «человеческая оспа коровы»). Это как бы предполагало, что два вируса происходят от некоего общего предка, чего он не мог доказать.

445

Jenner, E. On the Origin of the Vaccine Inoculation, Medical and Physical Journal 5, 28, 1801, р. 506.

446

Дженнер не впервые делал прививку с помощью вируса оспы, взятого у животного: в 1789 г. он привил собственного сына вирусом свиной оспы. Позже он привил коровью оспу одному из младших сыновей. Его опыты идут вразрез с современными этическими стандартами, однако в обоих случаях он заранее знал, что заболевание проявляется в организме человека лишь в мягкой форме. Но затем, прививая своих пациентов человеческой оспой (что представляло некоторый риск), он, разумеется, применял стандартную процедуру.

447

Дженнер ввел термины vaccine virus букв. коровий вирус] и vaccine inoculation букв. коровья прививка]. Слово «вакцинация» предложил в 1800 г. друг Дженнера хирург Ричард Даннинг в своей статье «Некоторые наблюдения касательно вакцинации или привитой оспы» (Bennett, M. War Against Smallpox, p. 86).

448

Hopkins, D. R. The Greatest Killer, p. 81.

449

Томас Джефферсон (Монтичелло) – Эдварду Дженнеру, письмо, 14 мая 1806 г., Thomas Jefferson Papers at the Library of Congress, https://www.loc.gov/item/mtjbib016128/, Series 1: General Correspondence. 1651–1827.

450

Bennett, M. War Against Smallpox, p. 232.

451

Jenner, E. On the Origin of the Vaccine Inoculation, p. 508.

452

Письмо, 5 октября 1793 г., семейная коллекция Димсдейлов. Подпись неразборчива: возможно, автор письма – граф Александр Безбородко, канцлер Российской империи.

453

An Imperial Stride «Широкий шаг императрицы»], гравюра, 12 апреля 1791 г. Публикация: William Holland. British Museum Collection.

454

Томас Димсдейл – императору Павлу I, письмо, 5 января 1797 г. (н. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

455

Woodville, W. The History of the Inoculation of the Small-pox, in Great Britain, vol. 1. London: James Phillips, 1796, p. vi.

456

Дэниэл Саттон наконец опубликовал детали своей методики в книге The Icoculator «Прививатель»], вышедшей в 1796 г. – в том самом году, когда Дженнер доказал, что коровья оспа дает иммунитет к человеческой, и лет через тридцать после того, как он, Саттон, обещал сделать свои открытия достоянием гласности. На титульном листе он аттестовал себя как «Дэниэла Саттона, хирурга, введшего новый метод прививки на земле сего королевства в году 1763-м». Жалуясь на слухи «о том, что уж много лет назад я оставил свою профессию и давно умер», Саттон не без раздражения добавлял: «Не ведаю, какого мнения врачебное сообщество придерживается касательно моей теории и моих умозрительных рассуждений; более того, меня не столь уж заботит таковое мнение».

457

Dimsdale, T. Tracts on Inoculation, pp. ix–x.

458

Натаниэль Димсдейл – императору Павлу I, письмо, 21 февраля 1801 г. (н. ст.), семейная коллекция Димсдейлов.

459

Bennett, M. War Against Smallpox, p. 228.

460

Baron, J. The Life of Edward Jenner, vol. 1. London: H. Colburn, 1827, p. 463.

461

Наполеон так восхищался Дженнером, что в ходе Наполеоновских войн даже приказал выпустить нескольких пленных англичан в ответ на прошения, поданные врачом на его имя, однажды воскликнув: «Ах, этот Дженнер, я не могу ни в чем отказать Дженнеру!» Цит. по: Hopkins, D. R. The Greatest Killer, p. 82.

462

Cruikshank, I. Vaccination against Small Pox, or Mercenary & Merciless Spreaders of Death & Devastation Driven Out of Society (1808), British Museum collection.

463

Razzell, P. The Decline of Adult Smallpox.

464

Fisher, R. B. Edward Jenner: A Biography. London: André Deutsch, 1991, p. 245.

465

Закон о национальном здравоохранении 1946 г. отменял предыдущие законы о вакцинах. Кроме того, он способствовал проведению политики, направленной на введение мер по вакцинации детей, и позволил британской Национальной службе здравоохранения взять на себя ответственность за координацию как текущих, так и будущих программ вакцинации.

466

Henderson, D. A. The Eradication of Smallpox – An Overview of the Past, Present, and Future, Vaccine 29, 2011, D7–D9; Henderson, D. A. Smallpox: The Death of a Disease – The Inside Story of Eradicating a Worldwide Killer. Buffalo, NY: Prometheus Books, 2009.

467

Исключение составляют сотрудники лабораторий, работающие с этим вирусом. Правительство США хранит некоторые запасы вакцины от оспы на случай применения при атаке биотеррористов или подобном кризисе.

468

Вакцины и иммунизация, www.who.int/health-topics/vaccines-and-immunization#tab=tab_1. На сайте ВОЗ утверждается: «В некоторых странах продвижение остановилось или даже обратилось вспять; возник реальный риск, что эта самоуспокоенность подорвет былые достижения».

469

Оценка взята из: Our World in Data «Наш мир в цифрах»], ourworldindata.org, 11 January 2022.

470

Цит. по: Cross, A. Catherine the Great: Views from the Distaff Side. Russia in the Age of the Enlightenment: Essays for Isabel de Madariaga, ed. R. Bartlett and J. M. Hartley. London: Palgrave Macmillan, 1990, pp. 203–221.

471

Цит. по: Rounding, V. Catherine the Great: Love, Sex and Power, p. 505.

Комментарии

1

Томас Бабингтон Маколей (1800–1859) – британский государственный деятель, историк, поэт и прозаик Викторианской эпохи, автор пятитомной «Истории Англии». – Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, прим. пер.

2

Терминология прививочного дела сложна и зачастую вызывает путаницу. Именно эта путаница во многом стала причиной широко распространенного неверного понимания истории прививок в додженнеровскую эпоху. В наши дни термин вакцинация используется как универсальный, однако на протяжении почти всего XIX в. он обозначал исключительно использование коровьей оспы для профилактики оспы человеческой. После открытия Дженнера прививку (инокуляцию) старого типа, то есть использование человеческого вируса для борьбы с человеческой же оспой, стали называть общим термином вариоляция (variola – вирус натуральной человеческой оспы), чтобы отличить ее от вакцинации, но в этой книге термин вариоляция не используется, так как его ввели только в XIX в. – Прим. авт.

3

В квадратных скобках даются ссылки на авторские примечания.

4

Пасторат – дом приходского священника.

5

Кротон – род растений семейства молочайные. В данном случае имеется в виду кротон слабительный (croton tiglium) – низкорослое дерево или кустарник с продолговатыми зазубренными листьями. Кротоновое масло, получаемое из его семян, является сильным слабительным средством, смертельным даже в сравнительно небольших дозах.

6

Тебе Бога хвалим! (лат.) – название (и первые слова) старинного христианского гимна.

7

Королевский колледж врачей (Королевская корпорация врачей, Королевская коллегия врачей) – британское общество профессиональных врачей (медицины общего профиля и узких направлений). Общество получило королевскую учредительную грамоту в 1518 г. и было утверждено особым законом парламента в 1523 г.

8

Кавалерственная дама – британский аристократический титул, который носили жены баронетов или женщины, удостоенные ордена Британской империи.

9

Графство Йоркшир исторически делилось на три области (райдинга).

10

В отечественной литературе встречается и другой (впрочем, неточный) перевод названия – «Английские письма».

11

В настоящее время сурьму относят к категории полуметаллов.

12

В отечественной литературе встречается и перевод «Нынешний способ прививать оспу».

13

Важные особы, вельможи (фр.).

14

Многочисленные длинные юбки, которые носили тогдашние дамы, гораздо меньше позволяли демонстрировать стройность ног, чем обтягивающие мужские чулки.

15

Спаниель короля Карла – четыре разновидности породы комнатных собак. Основной окрас – черный с рыжими подпалинами, высота – около 25 см. Екатерина пишет, что это был «бедный маленький шарло английской породы».

16

Предполагаемый престолонаследник (heir apparent) – член правящего дома наследственной монархии, являющийся автоматическим преемником правящего монарха в случае его кончины либо отречения от престола, но теряющий этот статус в случае появления законного престолонаследника, занимающего более высокое место в линии наследования престола (как правило, такая утрата статуса происходила в случае рождения детей у правящего монарха).

17

Вольтер умер в 1778 г., Екатерина – в 1796 г.

18

Глава I, 6.

19

Ее официальное название с 1747 по 1803 г. – Императорская академия наук и художеств в Санкт-Петербурге. Полное название издававшегося ею с 1755 г. журнала – «Ежемесячные сочинения, к пользе и увеселению служащие».

20

Имеется в виду регион, находящийся на месте англосаксонского королевства Восточная Англия, существовавшего в VI–VIII вв. На этой территории ныне расположены графства Норфолк и Суффолк.

21

Бертонский эль – темный сладкий эль большой крепости. Назван в честь пивоваренного городка Бертон-он-Трент.

22

Возможно, в данном случае – ошибка переводчика (мы цитируем французский текст записок Димсдейла в русском переводе К. К. Злобина). В цитируемом автором английском переводе картина менее кровожадная и более логичная в данном контексте: «…чтобы нашему сыну отрубили ступни или кисть руки».

23

Так Екатерина называла свою любовь к садоводству.

24

Роман «Кандид» в основном известен у нас в переводе Ф. Сологуба, который здесь частично использован.

25

Роберт де Сорбон (1201–1274) – французский теолог, духовник короля Людовика IX, основатель парижского коллежа (Сорбоннского дома), затем ставшего одноименным университетом.

26

Видимо, под «великим человеком» здесь имеется в виду Монтень, писавший в «Опытах» (глава «О раскаянии»): «Мир считает чудом иных людей, в которых их жена или слуга не видят даже ничего замечательного» (перев. А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой). Кост (Coste), один из комментаторов Монтеня, сделал к этому месту такую пометку: «Надо быть в высшей степени героем, – сказал маршал Катина [1637–1712], – чтобы быть им в глазах своего камердинера».

27

Лк 22:19.

28

Господину барону Димсдейлу, Москва, Россия (фр.).

29

Нам не удалось отыскать оригинальные тексты упомянутых произведений, поэтому мы даем приведенные автором цитаты без кавычек, в пересказе. Зато мы нашли «надпись» Василия Майкова «Стихи к изображению господина Димздаля» (1768): «Россия посреде утех своих страдала, / Когда она вреда от оспы ожидала. / Теперь скончался страх, мы полны все отрад, / Узря, что язвы сей спаслась Екатерина, / Узря спасенного ее любима сына, – / А спас их от нее сей мудрый Гиппократ!»

30

Автор ошибочно называет его Зыбалиным.

31

Глава XII, 265. Для ясности мы приводим этот пункт полностью.

32

Около 230 мл.

33

Семь свободных искусств – сформулированный еще в Древней Греции набор наук и искусств (грамматика, риторика, диалектика, арифметика, геометрия, астрономия, музыка), в Средние века переосмысленный христианской Западной Европой. В дальнейшем составил основу комплекса гуманитарных наук.

34

Инуиты – самоназвание североамериканских эскимосов. В настоящее время слово «инуит» считается политкорректным синонимом слова «эскимос».

35

В описываемое время Стретем – один из пригородов Лондона, популярных среди аристократов и богатых купцов. Ныне – район Южного Лондона.

36

Так назывались в Англии XVII–XIX вв. приюты для бедных, где те проживали и получали продукты питания в обмен на выполнение определенных работ. Работные дома первоначально находились в ведении церковных приходов.

37

Около 1,6 га.

38

Лейденский университет – старейший в Нидерландах. В описываемое время – один из самых крупных и влиятельных научных центров Европы.

39

При переводе напрашивается слово «борьба», но в оригинальном названии оно отсутствует, что весьма принципиально.

40

Или знакомой (пол не указан).

41

Глава XI, 250.

42

О «фомах» см. в этом авторском примечании.

43

Royal Crescent – «Королевский Полумесяц». Сплошной ряд из тридцати домов, образующих сегмент в форме полумесяца. Построен в 1767–1774 гг.

44

В названии фонда использовано слово hathi (хат(х)и), в переводе с хинди и урду означающее «слон» (слоны славятся долгой памятью).

Content

Люси Уорд
Прививка для императрицы: Как Екатерина II и Томас Димсдейл спасли Россию от оспы

Предисловие Серебряный ланцет

Введение Пятнистое чудовище

1. Врач

2. Смертельная лотерея

3. Императрица

4. Приглашение

5. Приготовления

6. Прививки

7. Новая мода

8. Воздействие

9. Знаменитость

10. Последняя встреча

Эпилог Наследие

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Источники иллюстраций

Материалы для дополнительного чтения

История оспы и прививочного метода

Екатерина Великая и Россия XVIII в.

Оспа в России

Здравоохранение, медицина и философия XVIII в.

Прочее

Сноски