Чикодили Эмелумаду

Озомена

Chịkọdịlị Emelụmadụ

DAZZLING

Copyright © Chịkọdịlị Emelụmadụ 2023

This edition is published by arrangement with Curtis Brown UK and The Van Lear Agency

© Чулкова С., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Посвящается моим родителям

И. С. и О. Ф. Эмелумаду,

а также моим предкам Эмелумаду,

Обиора, Окереке, Иругбо и другим,

мне неизвестным и давно позабытым.

Бьяну велу оджи[1]

Чужак

Давным-давно

Они понимали, что, должно быть, этот чужак прежде был рабом, если судить по его запястьям и правой лодыжке. Над его окровавленной спиной роились мухи. Никто не станет хлестать взрослого мужчину, только если он не раб или не преступник. Беглый раб или преступник, судя по кандалам на правой лодыжке. Или, может, буйный сумасшедший? Когда страж возвестил тревогу, вся деревня затаилась – и старики, и дети, и здоровые, и немощные. Беглые рабы обычно приносили с собой беду.

Жители деревни «Оба[2] Девяти Братьев», названной так в честь ее основателей, попрятались по домам, а лучшие ее воины устроили засаду в кустах, выглядывая и поджидая. Они были везучие, эти дети богини Идемили, то им было известно. Богиня, дарующая им пищу из реки, окольцевала деревню своим тотемом – огромным питоном, отпугивающим врагов. Впрочем, везло им не всегда: временами та же самая река позволяла врагу подплыть поближе под покровом ночи, чтобы выкрасть местных детей. Оттого-то сейчас и сидели в засаде воины, молча наблюдая за прихрамывающим чужаком. Они ждали, на что он отважится, прежде чем в спину его прилетит стрела.

Наконец незнакомец остановился и упал, не в силах даже пошевелиться. Воины вышли из укрытия в своем камуфляже из листьев и рафии. Незнакомец лежал, уткнувшись лицом в землю, раскинув руки в стороны. Он что-то тихо бормотал и еле дышал. Эджимофо, самый смелый из воинов, подошел поближе и ткнул чужака в спину мачете.

– Мне надо увидеться с вашими старейшинами, – сказал незнакомец. Он лежал так, не шевелясь, пока не убедился, что никто не собирается отрубать ему голову. И лишь тогда он оторвал лицо от земли и повторил: – Мне надо увидеться с вашими старейшинами.

– А кто ты какой, чтобы требовать чего-то?

Воины были начеку: вблизи взгляд чужака казался вполне осмысленным, а когда он встал в полный рост, все вдруг увидели на его груди какие-то непонятные символы. Воины растерянно сделали несколько шагов назад.

– Так что такого ты натворил? – спросил Эджимофо, раскрутив мачете и подбросив его в воздух. Совершив несколько оборотов, нож преспокойно вернулся в руку хозяина, и тот довольно хрустнул рукояткой в оплетке из рафии. – Такой крепкий человек, и в цепях. Небось, убил кого не положено? Знаю я таких, любящих упиваться своей силой. Небось, белого убил?

Чужак молчал, но каждый почувствовал на себе его взгляд. Все сразу же встали на изготовку. Незнакомец облизал свои потрескавшиеся, иссушенные губы. Он стоял настолько неподвижно, что мухи облепили его раны на ногах подобно черным кандалам.

– Тебе здесь не рады. Уходи, – сказал Эджимофо и указал туда, откуда пришел чужак. Но все же воины сомневались: в конце концов, этот человек просил о помощи, просил переговорить со старейшинами и имел на это право. В деревне не принято было отворачиваться от страждущих. А этот пришел сюда днем, а не под покровом ночи, пришел по доброй воле.

– Вы знаете, кто я? – спросил незнакомец.

Рот Эджимофо искривился в презрительной улыбке:

– Ну и кто же ты? Хочешь, чтоб мы боялись тебя только из-за этих отметин, про которые мы ничего не понимаем? Обычно люди вроде тебя так громко не заявляют о себе: они прячутся в ночи, шепотом обсуждая злостные планы. Кто знает – может, ты сам нанес себе эти отметины?

Незнакомец ощетинился, и воины испугались, что сейчас он нападет на них. Но мужчина лишь печально опустил голову.

– Люди вроде меня? Разве где-то тут есть подобные мне?

– Этого мы не знаем, – посмел высказаться один из воинов, но Эджимофо, чей взгляд пылал от гнева, прекратил этот обмен мнениями.

– Мы можем дать тебе воды, но после этого ты уйдешь. От тебя исходит запах беды, а нам этого не нужно.

Принесли воду в бутылочной тыкве, и незнакомец взял ее дрожащими руками. Сначала он пил маленькими глотками, но вода была такая вкусная, что он жадно прильнул к тыкве и стал пить, громко отфыркиваясь. Утолив жажду, остатки воды он вылил себе на голову: вода потекла по его мускулистому телу, намочив набедренную повязку. Наконец незнакомец вернул тыкву воинам. Эджимофо снова указал на тропинку, предлагая мужчине уйти, но тот молча уселся на землю. Воины тихо переглянулись: ведь дело близилось к вечеру, скоро по тропинке в деревню начнут возвращаться местные – с рынка или с других мест, а дети, наигравшись вволю, поспешат к своим родителям. Воины не хотели, чтобы кто-то увидел чужака и чтобы началась паника.

– Поднимите его, – приказал Эджимофо и хлопнул плоской стороной мачете по израненной спине мужчины, отчего мускулы его угрожающе заходили волнами, хотя мужчина даже не пошевелился. Этот поступок Эджимофо распалил воинов, и они накинулись на чужака и стали его избивать. Когда позднее они потащили его через лес, то трава возле тропинки вся была примята и окровавлена, поэтому был оставлен самый молодой воин, чтобы убрать следы расправы. Самого пленника доставили в хижину, где проводились местные обряды. Сразу же по всей округе были отправлены отряды, чтобы разведать – пришел ли этот человек один или с ним был еще кто-то. Оставив охрану возле незнакомца, до самой ночи воины спорили, как им поступить – стоит ли сообщить о происшествии старейшинам. Не принято было избивать посторонних ни за что, да еще держать его под стражей, но командиром был Эджимофо, собравший во время войн больше всех трофеев из человеческих голов. Поэтому никто не посмел спорить с ним. До поры до времени.

Ночью незнакомца охранял тот самый воин, о котором мы уже говорили. Он был очень юн, совсем недавно женился и всем сердцем чувствовал несправедливость произошедшего. И тогда он побежал и позвал Иси Идемили, жрицу богини Идемили. И вот вдвоем они подняли незнакомца с холодного земляного пола и при помощи волшебства переместили его к алтарю богини, чтобы помочь мужчине снадобьями и отварами и вознести песнопения и молитвы. Жрица испрашивала прощения у матери Идемили за то, что был нарушен закон гостеприимства.

К тому времени, когда воины обнаружили исчезновение пленника и узнали о его местонахождении, тот уже начал исцеляться, что было совсем необыкновенно, учитывая, как сильно его избили. Эджимофо весь пылал от гнева, но теперь незнакомец находился под защитой жрицы. Командир стоял на пороге хижины, где находился алтарь: там в полумраке сидел этот мужчина и дышал полной грудью.

«Проклятье!» – прошипел Эджимофо и зло сплюнул. Какой-то странный человек в оковах, со странными татуировками. Кто знает, может, он является членом какой-нибудь тайной секты? Но Эджимофо не мог перечить их общей матери Идемили, особенно теперь, когда стараниями жрицы незнакомец был охраняем водами Идемили.

– Не смей плеваться тут, а то утонешь в собственной злобе, – предупредила Эджимофо Иси Идемили. – Ты кто? Всего лишь муха на заднице слона.

Эджимофо вышел, специально задев плечом юного воина, он был настолько зол, что готов был убить его. Но юноша, являясь свободнорожденным и происходящим из знатного рода, весьма богатого землей и урожаями, мог бояться разве что гнева богов.

– Когда ты выздоровеешь, я отведу тебя к старейшинам, – сказал юноша незнакомцу. – Я должен был сразу все сказать жрице. За нарушение законов нашего края положен штраф, и да простит нас Ани[3] за содеянное.

Незнакомец встал, выпрямившись в полный рост:

– Я – Нвокереке, многие зовут меня Идимогу, – гордо сказал он. – Когда тебе придется вступить в схватку с врагом, я буду на твоей стороне.

Высоко над деревьями вдруг громко затрубила птица-носорог и взмыла в небо, затмив своими крыльями солнце.

Глава 1

Озомена[4]: ранее

В день, когда умер дядюшка Одиого, у Озомены зачесалась спина – чешись не чешись, легче не становилось. Озомена не стала никому говорить об этом. Будучи всего лишь восьми лет от роду, девочка знала, как следует себя вести в той или иной ситуации, а сегодня от нее требовалось быть скромной и молчать. Ведь изрешеченного пулями дядюшку принесли именно в их дом.

Тогда все всполошились, в воздухе витал металлический привкус крови. Мама Озомены понеслась на четвертый этаж, в комнату с медицинским инвентарем (она же и прачечная). Нужно было подготовить все необходимое для операции. Мама хватала с полок упаковки с иглами, скальпелями, пакеты для внутривенного вливания и передавала все это медсестрам, а те, в свою очередь, спешили на первый этаж, где за распашными дверями располагалась операционная отца. Никаких стенаний в доме никто себе не позволял, все это потом. Озомена тихо сидела в сторонке, пытаясь дотянуться до того места, где чесалась спина, что у нее не очень хорошо получалось. Ее двенадцатилетняя сестра Мбу все время била сестру по руке, чтобы та прекратила чесаться, и с тревогой наблюдала за матерью, которая разрывалась между детьми и экстренной ситуацией. В операционную она все-таки не спустилась, чтобы не мешаться.

Мбу была долговязой, как кузнечик, и вся состояла из острых углов: положив на коленки подушку, она баюкала их маленькую сестричку.

– Хватит чесаться, – сказала Мбу. – Надоело.

Мбу очень остро реагировала на звуки, и многие из них ее прямо бесили. Озомена перестала чесаться, но совсем на секундочку. Что вообще с ней происходит? Может, сыпь появилась от жары? Тогда нужно бы обработать спину охлаждающей ментоловой присыпкой. Озомена поелозила спиной о вязаный антимакассар[5], в узоре которого было предостаточно узелков, чтобы принести хотя бы временное облегчение.

– Да хватит уже, – сердито повторила Мбу. С тех пор, как четыре года назад они вернулись в Нигерию из Англии, Мбу успела выработать в себе командный тон. Озомена плохо помнила Англию и не могла оценить ее по достоинству. Мбу рвалась обратно, Озомена хотела жить тут, и им было не сойтись.

Малышка заворочалась на коленках Мбу, и та рассеянно погладила ее. Потом пришла мама, забрала ребенка, а девочек отправила спать.

Утром они узнали, что дядюшка умер на операционном столе, когда ему только начали делать внутривенные вливания. Во сне Озомена постоянно чесалась, и под ее ногтями образовались красные полукружия. Душ стал настоящей мукой – девочка плакала, жалея и себя, и дядюшку, а еще чувствуя наступление перемен, сути которых еще не понимала. Озомена вдруг стала свидетелем, как ее собственный отец, горевавший по родному брату, вдруг сник и превратился в рыдающего мальчишку. В тот день Озомену и Мбу не повели в школу.

Через несколько дней все отправились к дедушке в деревню Оба, что в часе езды. На похороны девочки надели платья цвета индиго с батиком: больше ничего ближе к черному цвету не нашлось, ну то есть совсем не траурный цвет. Раньше Озомена уже присутствовала на похоронах. Когда ей было пять, умерла ее лучшая подруга Нненна, у нее были осложнения из-за серповидноклеточной анемии. Озомена стояла тогда со своими одноклассниками и учителями возле вырытой могилы, а мать Нненны причитала и убивалась от горя. Озомене казалось тогда, что все смотрят именно на нее, словно ожидая чего-то такого, что было ей не по силам. И тогда она подняла глаза к солнцу, чтобы ослепнуть и не видеть устремленные на нее взгляды. Было пролито положенное количество слез, все всхлипывали и вздыхали, гладя Озомену по голове, по плечам, но ничего, кроме смятения, она не испытывала. Отец тогда пытался спасти Нненну – ее привезли в больницу еле живую, изо рта ее капала какая-то зеленая жижа. Похоже, родители девочки пытались отпоить ее травами, ну а потом уже было слишком поздно.

Красный голодный зев могилы заглотил дядюшкин гроб, да так, что места для земли уже было мало, и когда могилу засыпали, ее толстое брюхо выпятилось прямо посреди дедушкиного участка. Ни он, ни бабушка на похоронах не присутствовали – пережить собственных детей считалось анафемой, предательством. Накануне бабушка принимала сочувствующих в своей спальне: она сидела там, время от времени большим пальцем засовывая в ноздри нюхательный табак. Местные женщины не отходили от нее, успокаивали, держали, когда она, убитая горем, заваливалась на стуле, причитали, когда у нее самой уже кончался голос. Похоронный плач не прекращался до самой ночи, и любого, кто слышал его, пробивал озноб. На участке дедушки установили навесы, и Озомена ходила от одного к другому, играла со своими многочисленными кузенами и кузинами. Устав, она присаживалась на жесткий металлический стул и прислушивалась к разговорам: ребенку это легче сделать, ведь его начнут считать человеком, лишь когда он вырастет и докажет, что чего-то стоит на этом свете.

Евангелисты пели о небесном упокоении, гремели колонки усилителя, а на заднем дворе урчал, мигал лампочками и дымился от натуги генератор. А потом наступило утро, день похорон.

– Мбу, дядя умер страшной смертью? – спросила Озомена. Пряный рис джолоф[6] был столь горяч, что пластиковая тарелка плавилась, как жвачка.

– Да кто тебе сказал? – по резкому тону сестры Озомена поняла, что лучше бы и не спрашивала.

– Просто слышала. А что такое ужасная смерть?

Мбу скривила губы и сощурила глаза в маленькие щелочки.

– Не дай бог, чтобы папа услышал такое. – И с этими словами Мбу вернулась к старшим девочкам, занятым раздачей еды, при этом ее вездесущий ингалятор с вентолином оттопыривал карман. Озомена мысленно пообещала себе больше не задавать подобных вопросов. Мимо нее прошла одна из сестер отца, тетушка Эдна, неся на руках маленького ребенка. Узнав сестричку, он потянулся к ней своими слюнявыми пальчиками. Помахав братцу, Озомена отправилась на скотный двор, чтобы немного побыть одной.

И там, возле загона с козами, стоял какой-то мальчик. Озомена хотела было развернуться и уйти, но потом подумала: с какой это стати? Ведь все тут принадлежит ее дедушке. Откашлявшись, она произнесла:

– Прости, но тут нельзя находиться посторонним.

На самом деле Озомена не была уверена в своей правоте – а вдруг это какой-нибудь дальний родственник, а значит, ему тут рады, – но интуиция подсказывала, что это не так. В соседнем загоне развалились на сене бабушкины овцы, и когда мальчик протянул к ним руки, они забились в угол. Под ногами кружились курицы: они склевывали листья с ветки азимины[7], специально привязанной к столбу, чтобы птицы не передрались насмерть. Мальчик даже не обернулся на слова Озомены.

Сам загон был глинобитным, дающим прохладу, но крыша из цинковых листов трещала от жары.

– Ты меня слышишь или нет? – растерянно повторила девочка. И ее, и Мбу мама научила хорошим манерам, отчего Озомена частенько не могла найти общего языка с одноклассниками, находя их грубыми, когда они не реагировали на самые обычные вопросы. А еще они смеялись, что она не знала местных игр, посмеивались над ее домашними завтраками, над ее акцентом, продолжая это делать, даже когда Озомена заговорила как все. Чужая грубость вызывала в ней чувство неловкости, как будто это она виновата.

По-хозяйски сплетя руки на груди, Озомена сказала:

– Если ты не желаешь меня слушать, я сейчас позову кого-нибудь из взрослых. И моя бабушка тебе задаст.

Развернувшись, она прошла мимо источающего жаркие миазмы туалета с выгребной ямой, что по левую сторону, – Озомена направлялась к кухонной пристройке, заваленной всяким скарбом, которым пользуются женщины: мотыгами и мачете, пустыми джутовыми мешками, сетчатыми переносками для кур. Все эти предметы были измазаны либо черным суглинком, либо рыжей глинистой землей. Через щелочку меж досок можно было разглядеть корзину с сушеной рыбой, подвешенной к почерневшей балке над тем местом, где бабушка разводила очаг для готовки. Рядом с корзиной висели потемневшие кукурузные початки.

Пристройка эта находилась слева от Озомены, а чуть дальше и правее – душевая кабинка с потрескавшимися каменными ступеньками, сквозь которые пророс мох. Земля в этом месте всегда была влажной, а высокое тенистое дерево уже давно не приносило плодов, так как впитало слишком много мыльной воды. Озомена намеревалась обойти пристройку и позвать кого-нибудь из женщин, что готовили еду на улице в водруженных на треноги котлах. Девочка слышала, как они переговариваются, видела дымок в воздухе, знала, что рядом ошивается собака по имени Чаззи, от которой Озомена старалась держаться подальше: с каждым новым пометом Чаззи становилась все злее, потому что щенков у нее отбирали для продажи. Подойдя ближе и увидев, как Чаззи навострила уши, Озомена почувствовала неладное: она знала, что за спиной ее точно стоит тот самый мальчик.

Чаззи вскочила и начала рычать. Развернувшись, Озомена сразу же уперлась глазами в черную метку на груди мальчика. Она даже не успела среагировать, как мальчик потянулся рукой к ее спине и дотронулся до зудящей болячки. Озомену пронзили жар и боль, рот ее открылся в немом крике, а Чаззи на цепи совсем обезумела. С клыков гавкающей собаки потекла пена.

Это Озомена только думала, что кричит, но на самом деле она не издала ни звука. Соленая боль, подобная безмолвно кричащей улитке, содрогалась в ее голове, вливаясь в кровоток. Женщины начали кидать в Чаззи всякими объедками, но потом решили подойти и посмотреть, что же она так заходится.

На пороге кухни лежала Озомена: ее кофточка цвета индиго была разодрана на спине, а на месте болячки вздулся огромный волдырь. Тут поднялся шум и гам, со страху все забыли про поминки, на улицу выбежала бабушка. Увидев спину внучки, она начала смеяться и плакать одновременно, и все уж подумали, что она спятила, потому что никогда прежде ее не видели в таком состоянии. Но женщины все же сделали все, как велела им бабушка: помогли девочке сесть и побежали за ее отцом, что находился под навесом среди старых друзей и одноклассников, своих и его брата. Ведь их так и звали – братья-неразлучники, хотя никто даже не подозревал, что истинная причина крылась в чем-то более важном, чем просто кровное родство. Отец подошел к Озомене, взглянул на нее и ушел. Он вдруг стал еще более хмур и молчалив и даже не стал выслушивать соболезнований от делегации священников, которых он всегда лечил бесплатно. Жена спросила, что случилось, но и ей он ничего не ответил.

Озомена сидела и корчилась от боли, Чаззи все гремела цепью, стараясь допрыгнуть до девочки, и ее плоские оттянутые соски болтались на животе, словно маленькие розовые флажки. Странный мальчик подошел к Озомене, наклонился над ней и прошептал «прости», и дыхание его было подобно прохладному ветерку.

Глава 2

Озомена: день сегодняшний

Солнце злобно светит прямо в глаза. Для своих десяти лет Озомена довольно высокая, но в основном за счет вытянувшихся ног. Это создает много неудобств, как, например, сейчас, когда она сидит рядом с мамой в машине, и козырек в салоне никак не спасает ее от солнца. А это еще только десять утра. Лицо девочки горит от жары, над губами выступил пот, а меховые чехлы «Хонды Прелюд», предназначенные для страны с более суровым климатом, где она собственно и была куплена, неприятно колют шею. Но Озомена не смеет чесаться. Нынче ее мама Приска сердита как скорпион, может и укусить.

– Не забыла принять лекарство? – спрашивает Приска.

Озомена сначала кивает, а потом говорит:

– Да, мамочка. – Она закрывает глаза и думает, что уж лучше б ехала на заднем сиденье – это ее обычное место, для нее и Мбу. Однажды они на пару расковыряли дырку в чехле, случайно прожженную папиной сигаретой. Но потом Мбу стала уже достаточно большой, чтобы сидеть спереди. Озомена с завистью думает о том, что сейчас козырек машины замечательно защищал бы лицо сестры от солнца.

Пропасть между сестрами постепенно расширялась, а когда Мбу перешла в среднюю школу, то уж совсем внаглую начала злоупотреблять своим старшинством. Теперь она зовет Озомену «ребенком» и наслаждается своими женскими секретиками. Да что там говорить – они стали почти чужими: одна только командует, а вторая ропщет, но подчиняется. Озомену просто бесит, что Мбу стала косить под маму, требуя к себе такого же уважения. И всего-то потому, что она немного старше и уже находится на пороге женственности. Она даже три раза посылала Озомену за гигиеническими прокладками. В ярких желтых упаковках и толстые, как хлебные буханки, они предательски просвечивали даже через черный пакет. Каждый такой поход в аптеку превращался в настоящую муку: Озомена сжималась под пристальными взглядами прохожих, потому что содержимое черного пакета кричало всему миру о вступлении в половую зрелость, которая к ней не имела никакого отношения.

Но сейчас Озомена жалеет, что Мбу не поехала с ними, потому что теперь все внимание было обращено только на нее саму.

– А ну-ка прочитай мне таблицу умножения числа двенадцать, – требует Приска, и ответ отскакивает от зубов Озомены:

– Двенадцать на один будет двенадцать, двенадцать на два – двадцать четыре, двенадцать на три – тридцать шесть, двенадцать на четыре – сорок восемь, двенадцать на пять – шестьдесят… – Озомена сбивается, начинает паниковать, но затем продолжает: – Двенадцать на семь – восемьдесят четыре… – Фу, аж вспотела от старания.

– Отвечай бойче, – говорит Приска и два раза сигналит нерадивому водителю, бросая на него сердитые взгляды. – Ты слишком долго думаешь. Сколько будет двенадцать умножить на тринадцать?

– Ммм… – мямлит Озомена, а потом выпаливает: – Сто пятьдесят шесть.

– Может, тебе и впрямь стоило остаться на второй год, – бросает Приска, и от этих слов в горле девочки застревает ком.

От свободы ее отделяет всего лишь один несчастный балл. На общих вступительных она набрала двадцать девять баллов, недобрав всего лишь один. А это значит, что придется идти в шестой класс начальной школы, хотя все учителя полагали, что после пятого класса она точно перейдет в среднюю школу. Для объявления результатов в кабинет директора позвали самых лучших учениц. Озомена до сих пор помнит этот неприятный привкус во рту, привкус поражения, когда ее учительница мадам Озиома удивленно ахнула и вышла в коридор, чтобы вытереть глаза платочком.

– Не расстраивайся, огбо м,[8] – сказала она позднее. – Подумаешь, один балл! – Мадам Озиома звала Озомену «тезкой», потому что сокращенное имя обеих было Озо. – Если б не все эти события в вашей семье… Что можно требовать от ребенка, когда такое творится? Один балл – это ерунда. Ты очень умная девочка.

И если бы Приску не уговорили отправить дочь в частную среднюю школу, Озомена автоматически осталась бы доучиваться еще год в начальной.

Что ее ждет вместо долгих и теплых прощаний с учителями и друзьями? Да, что будет, если она там останется?

В нее опять будут тыкать пальцем, и мало кто посочувствует.

Снова сплетни и издевки.

Нет, она должна сдать экзамен в эту частную школу.

Приска вставляет кассету в плеер и включает его, сквозь динамики прорывается густой баритон Джима Ривза[9]. Приска тут же вытаскивает кассету обратно, опускает свободной рукой окно и сердито выкидывает кассету на пыльную дорогу. Озомена скрипит зубами: это же папино.

На небе ни облачка – лишь неумолимая веселая синева, переполняющая Озомену страхом. Она поворачивается к окну и видит в нем свое отражение. Машина то ненадолго ныряет в тень деревьев, то снова вылетает на солнце. Через десять месяцев – президентские выборы, и повсюду билборды и постеры – на деревьях, на воротах, на стенах домов, даже несмотря на предупредительные надписи кроваво-красной краской «Просьба не расклеивать рекламу». Избирательная кампания в самом разгаре, и кандидаты используют каждый дюйм пространства, включая автобусы и придорожные ларьки. Но иные торговцы срывают постеры и заворачивают в них свою продукцию, кладут на ящики, чтобы присесть, а из больших плакатов сооружают навесы от солнца, рискуя быть избитыми головорезами от той или иной партии.

Озомена едет и отдувается, ее нос и лоб уже стали липкими от пота. Она достает из кармана школьной юбки носовой платок и промокает им лицо. Вернув платок на место, она пытается сдвинуть юбку пониже: резинка сильно впивается в живот, а это все равно что пытаться выдавить из закрытого тюбика зубную пасту. Озомена так бы хотела носить новую, более взрослую форму. И избавиться от этих косичек патево[10], что начинаются от челки и заканчиваются возле правой щеки. Она им что, маленькая?

Приска снова вздыхает и жмет на сигнал, потому что впереди идущая машина вдруг резко притормозила. Объехав ее, Приска опускает окно и делает пальцами презрительный знак, обращенный к водителю.

– Вака[11], – изрекает она, и ее обручальное кольцо сверкает на солнце. Она берет новую кассету и защелкивает ее в плеер. Пол Саймон[12]. Озомена быстренько вытаскивает кассету, пока и она не улетела в окно.

– Как они вообще оказались в моей в машине? – бормочет на игбо[13] Приска, всем своим видом выражая отношение в собственному мужу и его вкусу. Озомена неопределенно пожимает плечами – не станет же она признаваться, что выбирала музыку под себя, чтобы скрасить долгий путь.

Машина влетает в рытвину, подпрыгивая на дороге, и Озомена крепко сжимает зубы. Приска – настоящее продолжение своей машины, такая же маленькая и стремительная. Озомена рада, почти доросла до мамы, но внутри все равно сидит какой-то страх. Через боковое зеркало девочка наблюдает, как забитый битком автобус объезжает рытвины, буквально балансируя на двух колесах. Потом двери открываются, и выходит кондуктор: полы его расстегнутой белой рубашки бьются на ветру, как флаг бедствия.

«Они перегружают автобус людьми, ради денег ставят их жизнь под угрозу. Ты только посмотри на эти лысые колеса – это же ужас. А потом, когда случается авария, они привозят к нам переломанные тела жертв, уповая на чудо».

Во время совместных поездок отец постоянно комментировал все увиденное – с горечью, гневно, но и с изрядной долей юмора. Он озвучивал все, что считал для себя важным. Зато Приска может проехать весь путь, не сказав ни единого слова. Озомена тяжело сглатывает, от жары сухой язык прилип к небу, отчего становится больно глотать.

– Четки не забыла? – спрашивает Приска.

– Нет, мамочка.

Приска говорит со вздохом:

– Открой-ка бардачок, там есть запасные.

Вот почему Озомене не хватает сейчас Мбу – мама считает, что теперь все они по определению католики. Отец по воле случая стал членом англиканской церкви, а Приска была не согласна с этим. Теперь, когда отец исчез, Приска может спокойно приобщить дочек к единственно истинной, по ее мнению, вере. Но Мбу не позволила такого издевательства, и Приска, вдруг зауважавшая взрослеющую дочь, не стала настаивать. И если бы Мбу сейчас была в машине, мама не стала бы заставлять Озомену читать молитву.

– Во имя Отца… – начинает Приска.

– …и Сына, и Пресвятого Духа.

– Верую в единого Бога, нашего Всесильного Отца, создателя земли и неба…

Озомена произносит слова молитвы не вдумываясь, просто наслаждаясь самим умиротворяющим ритуалом, распевностью, восходящими и нисходящими модуляциями и восковой гладкостью четок, нанизанных на грубый шнурок. Мысли ее блуждают где-то далеко, глаза ее воспринимают все яркие цвета радуги, а слух – звуки машин и грузовиков, пыхающих дымом из выхлопных труб. Неимоверная жара отдается звоном в ушах, а сама она еще так устала, что даже один час кажется длиннее, чем просто час, и скорее похож на день. Озомена читает указатели вдоль дороги: столько-то километров до Дикенафая[14], столько-то – до Исиекенеси[15]. Вдоль дороги много щитов с рекламой, а также предупреждения об ограничении скорости, которое никто не соблюдает.

В течение нескольких месяцев, последующих за смертью дяди, отец превратился в мнительного параноика. Он требовал, чтобы дочери примечали все, где бы они ни проходили: что там росло, какие проезжали мимо машины и не было ли средь них белого «Пежо» с номерным знаком 404. Он требовал подсчитывать, сколько людей находилось в помещении, где они побывали. Четыре человека или меньше? Только мужчины или там еще были и женщины? Даже теперь Озомена продолжает наблюдать, считать и запоминать. Убийцы дяди ездили на «Пежо» с номерным знаком 404. Иногда Озомена и не знает, хорошо это или плохо, что дядя, ненадолго придя в сознание, что-то сообщил папе. Что такого важного он сказал? Ведь бандитов так и не поймали, хотя отец объявил вознаграждение за их поимку. Вся эта история доконала его.

– Мы уже почти приехали, – говорит Приска уже более мягким голосом. Чтение молитвы всегда действует на нее благостно. Озомена замечает, что тут почти нет никакого движения, одни только велосипедисты, как в деревне. Куда вообще Приска везет ее? За окном проплывают засеянные поля, участки земли под паром, разделенные редкими бунгало из шлакобетона. Озомена сидит прямо, вытянув шею, и обозревает окрестности. Ее мать останавливает машину, чтобы определиться с местоположением.

– Туда или туда? – бормочет она.

Озомена молчит, не у нее же спрашивают. Машина снова трогается с места, но на этот раз Приска едет медленно, подняв все окна, чтобы защититься от пыли грунтовой дороги, которая все никак не кончается.

Наконец мимо проплывают католический храм, государственная больница, Приска радостно жмет на акселератор и включает кондиционер. В лицо Озомены дует обжигающе горячий воздух, но она не ропщет.

– Не волнуйся, мы уже почти приехали. Ориентиром были церковь и больница, – говорит мама. – Попей немного водички.

Перед выездом Приска заполнила бутылку отфильтрованной водой и подержала ее в морозилке. Озомена подносит к губам покрытую испариной бутылку, и с первым же глотком освобождается от ватного привкуса во рту. Вместе с водой в рот попадает льдинка, и Озомена блаженно сосет ее, пока та не истончается до иголки, а потом девочка случайно ее проглатывает.

Дорога сужается, машина медленно продвигается вперед, сухие ветки царапают борта и окна подобно когтям. Несколько велосипедистов соскакивают на землю и прижимаются к кустам, сердито бормоча. Приска благодарит их взмахом руки, но ее полностью игнорируют. Меж бровей Приски складывается сердитая морщинка.

Наконец заросли вдоль дороги обрываются: по правую сторону тянется невысокий забор, что пропадает за густой растительностью и снова выныривает, весь залепленный разноцветными предвыборными постерами, иногда – один поверх другого. Мелькают лица кандидатов, кое-где наполовину содранные и побитые дождями. Машина минует забетонированную площадку, на которой стоит, блестя на солнце, металлический цилиндр с рычагом. Вокруг площадки буйно растет сочная трава, а отпечатки ног на земле свидетельствуют о большом количестве влаги. Источник воды посреди нескончаемой суши кажется настоящим оазисом.

– Надо же, ручная колонка! – восклицает Приска. – Даже не помню, когда я в последний раз такую видела.

Кажется, приехали: через пробел в заборе, где, по идее, должны быть ворота, можно увидеть большое пространство с множеством построек. Справа от условных ворот и выше уровня глаз к забору прикреплена новая вывеска, на которую при помощи трафарета белыми буквами нанесено название школы. Да уж, и никаких тебе внушительного вида ворот, свидетельствующих о высокой репутации данного заведения, никаких тебе отмычек ледоруба на стенах[16] или чего-то вроде этого. Впрочем, тут все же имеется один охранник: поклонившись и отсалютовав, словно имея дело с королевскими особами, он жестом пропускает их на территорию. Приска приветственно машет в ответ, польщенная проявлением хороших манер. Охранник показывает четыре пальца и указывает на четыре машины, припаркованные на большом поле напротив школьного здания. Но Приска едет куда ей вздумается.

– Мам, он велел припарковаться в поле, – подсказывает Озомена.

– Да я зажарюсь под этим солнцем. Нужно найти хоть какое-то дерево. – Но возле зданий нет деревьев, и Приска подруливает в тень, отбрасываемую длинным зданием темно-розового цвета – прямо как флакончик вентолина, что использует Мбу.

К ним подходит человек в строгой рубашке и брюках. На нем ботинки на толстой подошве, коричневые, в тон брюкам. Из-за выступающих на лице жевательных мышц этот дяденька здорово смахивает на богомола.

– Здравствуйте, – говорит дяденька, поправляя очки на носу, причем вторая, точная такая же, пара очков висит у него на шнурке. – Добро пожаловать в колледж Новус. Вы ведь миссис Нвокеке? А я Базиль Чиветара Удегбулам, дети зовут меня просто БЧ. Пойдемте со мной.

Глава 3

Трежа: ранее

В лавку мимо меня проскальзывает женщина, и я сразу узнаю ее. Все друзья моих родителей как испарились, исчезли с горизонта, но я ничего им не забуду и не прощу. Мама часто повторяла, что у меня злое сердце, потому что, если кто-то сделает мне плохо, я не остаюсь в долгу, пусть уж Бог не обижается. И вот эта тетенька – она сделала нам с мамой плохо и теперь вздумала прятаться от меня. Да пусть убежит хоть в Кафанчан[17], я ее и там отыщу.

Ее зовут миссис Уджунва Мбачи, то есть она мама Уджу, это ее младшая дочка. Мы с Уджу раньше дружили, а миссис Мбачи приходила к нам в гости вместе со своим мужем, вот его имени я не помню – просто звала его дядей. Он был какой-то там вождь и любил распивать у нас шнапс Seaman’s и все время проливал его на ковер. Мама просто вся кипела от злости и после ухода гостей звала нашу служанку Мерси, чтобы та оттерла ковер щеткой с моющим средством Elephant Blue. Мама тыкала папе в лицо своими желтыми пальцами, похожими на сырые креветки, и приговаривала: «Эй, хватит приводить в дом этих дикарей – они извозюкали наш итальянский ковер!» Папа хохотал, запрокинув голову, потому что ему нравилось, когда мама изображала сердитость, хотя на самом деле они только и делали, что миловались. Папа тогда щипал ее за щечку и говорил: «Ах ты моя Икебе Супер»[18]. Он частенько повторял, что можно спокойно усесться на маминой попе, а она пойдет себе дальше и даже не заметит. А потом он как хлопнет маму по ее икебе, а та как притворится обиженной, а он как бросит на пол монетку, и я знала, что скоро мне достанутся новое платье, туфли, сумочка, потому что прямо сейчас мы отправляемся по магазинам тратить деньги, и еще зайдем в Den’s Cook, где мне купят гамбургер и мороженое, а маме – крем-соду. Мама скажет: «Только мне без томатного сока, я его не люблю», – а ей ответят: «Мадам, да мы уже все про вас знаем». И мама подкинет им чаевых за то, что они такие вежливые и помнят, кто что любит.

То были счастливые дни для всех нас.

А потом, потратив папины деньги, мы возвращались домой, и папа ставил пластинку с песней Вильяма Оньеабора[19] «Когда все прекрасно», и они с мамой все танцевали и танцевали. Тогда мне казалось, что другой жизни и не бывает.

В те времена тетушка Уджунва запросто, под честное слово, могла отдать маме отрез ткани, мама бы потом все равно заплатила. Старые комедии, аквете[20], а еще много голландского соуса с рынка в Ониче[21]. Когда папа умер, тетушка Уджунва первая приперлась, чтобы забрать то, что считала своим, при этом я ее даже на похоронах не видела. Вот поэтому теперь она и прячется от меня в лавке, как крыса какая-то.

Я немного посидела на корточках, а потом пошла за ней. Она уже успела переместиться в ювелирную лавку Ogba Gold. Я знаю эту лавочку, мы тут раньше бывали с мамой – именно тетушка Уджунва и познакомила ее с владельцем Соло. Потому что он никогда не обдуривает, так как ходит в церковь и может поклясться на Библии. Витрина Соло выложена черным поролоном, а на нем, словно звездочки на ночном небе, сверкают всякие кольца, сережки и другие украшения. Когда маму спрашивали, она всегда говорила, что покупает только настоящее золото, а не бижутерию, хотя я не знаю, чем одно отличается от другого, ну да ладно. Это дело прошлое, и у нас больше нет никакого золота, включая мамино обручальное кольцо и мое детское колечко из золота игбо. Все осталось только на фотографиях, но и они исчезли – и те, что в альбомах, и те, что в рамках. Это папины братья все забрали. Спрашивается, зачем им фотографии, на которых их даже нет?

Я стою, прислонившись к оцинкованной стене, прохожие бросают на меня косые взгляды, но никто даже не заговорит – мол, как дела? Как поживаешь? Шлепки Silpa велики мне на пару размеров: тетушка Уджунва говорила, что лучше большие, чем маленькие, на дольше хватит. Солнце светит в глаза до самого донышка, стоит знойный полдень. Мои ресницы разбивают свет на цвета радуги – красный, зеленый, желтый, оранжевый, но я не захожу под навес, жду, когда мимо пройдет тетушка Уджунва. Я хочу, чтобы она меня увидела, хочу посмотреть ей в лицо.

Торговец напитками играет мелодию консервным ножом, проводя им по покрытым холодной испариной бутылкам в красном ящике из-под кока-колы. Ящик он держит на голове: часть бутылок пустая, в других кола, черная словно ночные небеса, и еще там есть Krest Bitter Lemon с тоником, что иногда покупала моя мама, у него вкус как у лекарства от малярии. Разомлев от жары, тетушка Уджунва выходит из ювелирного. Ох, ну и горластая ж тетка.

– Эй, ты! – кричит она торговцу напитками. – Иди сюда!

Мужчина перестает играть мелодию и оборачивается к ней. Он ни разу не взглянул на меня, и тетушка Уджунва, видно, решила, что я уже ушла.

– Содовая есть? – спрашивает она. – Холодная хоть?

– Здравствуйте, тетушка, – говорю я.

– Господи Иисусе! – Она аж подпрыгивает от неожиданности. Торговец напитками предупредительно смотрит на меня, боясь, как бы я не испортила ему торговлю. Тетушка Уджунва пытается прийти в себя от такого сюрприза: грудь ее вздымается, и она часто дышит – прямо как собака, к хвосту которой привязали автомобильную шину.

– Трежа, это ты?

– Да, это я.

Она хватается за горло, словно сердце ее вот-вот выпрыгнет из груди, рука ее обсыпана золотыми браслетами и кольцами. В моем детстве тетушка Уджунва была чернокожей, а теперь у нее только руки и ноги черные, а кожа лица высветленная и дряблая, не то что у моей мамочки. Оттого, что тетушка Уджунва так высветляет кожу, лицо ее стало желтым, как манго, которое специально держат в целлофановом пакете, чтобы оно поскорее созрело для продажи. Ее щеки и веки покрыты сетью красных прожилок. На ней кофточка из оранжевого английского кружева, меж грудей на линии декольте блестит обильный пот, а на подбородке торчат волоски. Каждому известно, что только у таких злобных женщин, как она, начинает расти борода.

– Ох, бедная девочка. Как поживает твоя мама? Дай-ка я тебя обниму.

– Моя мама ничего, справляется, – отвечаю я.

Тетушка Уджунва сощуривается и распахивает руки для объятий, но я не двигаюсь с места. Торговец напитками осторожно глядит на нас и передает тетушке бутылку содовой и бутылку с тоником.

Тетушка Уджунва зло отмахивается, прямо сотрясается от злости:

– Прочь, мне нужны прохладные напитки, не то что у тебя. – И цедит сквозь зубы: – Придурок.

Тетушка Уджунва любит строить из себя «мадам». Думает, если орать на людей, то сойдешь за важного человека. Она смотрит на меня, а я на нее, и даже глазом не моргнула. Я знаю: она хочет, чтобы я отстала, но ее мучает совесть. Она неловко переминается с ноги на ногу.

Меня так и подмывает сказать ей какую-нибудь гадость. Про дела былые и в кого она превратилась. Я ведь все видела. На детей ведь никто не обращает внимания, но я все видела, просто притворилась, будто не знаю. Ох, как она стреляла глазками в папу, пока ее муж дремал в кресле. Она и так моргнет, и эдак, будто ей что-то в глаз попало. Она у своего мужа третья жена по счету, он старый, богатый, но нигде не учился. Когда Мерси накрыла на стол и все сели за трапезу, тетушка Уджунва дотрагивалась своими туфлями до папиных ног под столом. Папа ей улыбнулся, но она-то не поняла, что он просто сделал так из жалости, а я вот поняла. Все-таки ее муж правда старый и пахнет как прогорклый огили окпеи[22]. Все кругом знали, что он прятал деньги под матрасом по старинке, а мой папа помог ему пустить их в дело. Ну, что-то про импорт и экспорт.

Мне нужно как-то выпросить у нее деньги, и я засунула гордость куда подальше.

– Тетушка, как поживает Уджу? – спрашиваю я, склонив голову набок. – Давно ее не видела.

– О, с ней все хорошо. А она все спрашивает, когда можно вас навестить, да вот только замоталась с учебой. Им так много задают…

Она вдруг замолкает, понимая, что, по идее, сейчас я должна быть в школе. Вот глупая женщина.

– А вы разве знаете наш новый адрес? Я могу завтра зайти за вами и проводить к маме. Если хотите, давайте отправимся прямо сейчас. Вы ведь на машине? – спрашиваю я.

Тетушка Уджунва растерянно оглядывается в надежде, что тут окажется хоть кто-нибудь из ее знакомых, чтобы окликнуть ее и завязать разговор. Тогда она сможет от меня отвязаться.

– Ах нет, моя машина в ремонте, но я разыщу ваш дом и обязательно наведаюсь, хорошо?

Она роется в сумочке и вытаскивает десятинайровую[23] банкноту. Банкнота вся мятая, и тетушка пытается разгладить ее ладонями.

– Маме моей все еще нездоровится, она постоянно спит. Вчера она проснулась и звала вас: «Уджунва, Уджунва». Я уже два дня как голодная, а тетушка Оджиуго как уехала в Нквелле-Эзунака[24], так и не вернулась. Вы же помните мамину сводную сестру? Да, ту самую, что занимается фермерством. Ее муж запретил нам видеться.

Я кривлюсь в плаксивой гримасе, заламываю руки, но денежки уже у меня в кармане. Тетушка Уджунва поглядывает на часы, всем своим видом намекая, что больше не хочет давать мне денег, и я злюсь. Разве мой папа не помог им развернуться на полную катушку? Я сама слышала, как он рассказывал про это моей маме. Они сами приползали к папе за помощью, словно он был самим Иисусом. Надо же, и теперь эта тетка собирается бросить меня посреди рынка Эке Ока[25] с замасленной купюрой в десять найр, что прошла через сотни чужих рук?

– Давайте посидим под навесом, тетушка, тут слишком жарко.

– Нет, нет. – Откашлявшись, она изображает на лице улыбку, и треснувшая на губах помада разглаживается. – Я уже все купила.

Она просто хочет, чтобы я убралась куда подальше. Ведь я дочь «того самого человека», и она хочет забыть, что мы вообще когда-то были знакомы. И тут я начинаю реветь в голос. Прохожие оглядываются. Я выжала из себя еще несколько слезинок, а из нее – еще пять найр. Вот же скаредная женщина! Тетушка Уджунва засовывает сумку под мышку и быстро уходит, даже не отреагировав на мое «спасибо».

Из ювелирки я перехожу в ряд с товарами для детей, брожу среди игрушек-пищалок и прилавков с крошечной одеждой. Тут пахнет детской присыпкой: взрослые проверяют ее на себе, втирают в кожу и сами пахнут как младенцы. Еще бы, кому не понравится так пахнуть? Но вот Мерси, например, затаскивая меня сюда, не любила терять время понапрасну, быстро затоваривалась и уходила. И вот теперь я медленно бреду вдоль рядов, пожирая их глазами. А куда же еще податься? Мама постоянно спит и даже не заметит моего отсутствия.

Торговцы что мужчины, что женщины, а также их подручные, что учатся искусству продавать, все смотрят на меня. Потому что по Эке Ока не принято праздно расхаживать, да еще загребая ногами, как я. Это в супермаркете, где все аккуратно расставлено по полкам, в какую дверь войдешь, в такую и выйдешь, а здесь слишком много боковых проходов, через которые можно убежать воришке. Поэтому мужчина, обвешанный образцами присыпки, подозрительно сверлит меня взглядом. Я хочу ответить ему тем же, но тут вижу беременную женщину: она сидит на скамеечке в тени и разглядывается детскую ванночку. Я метнулась было к ней, но мужчина перегораживает мне дорогу:

– А ну кыш отсюда, – говорит он.

Я выворачиваю шею, чтобы заглянуть за его толстый живот и обратиться к этой женщине.

– Тетенька, пожалуйста… – Я прикладываю руку ко рту, давая понять, что голодна. Я видела, что именно так делают мальчишки-попрошайки. – Пусть у вас родится прекрасный, крепкий мальчик. Пусть дом ваш будет полон сыновей. – Женщина смеется.

– Ничего не давайте ей, – предупреждает мужчина. – Вы разве не видите, что она прогуливает уроки? – Он поворачивается ко мне: – Ты почему не в школе?

Меня так и подмывает спросить: разве он не видит, насколько мне мало́ мое школьное платье? Да я даже швы в подмышках распорола, чтобы в него влезть. И вообще – какое ему дело? Торгуешь присыпкой – и торгуй себе.

– У вас один за одним родится много сыновей, ваш дом наполнится счастьем, – продолжаю я, зная, что родителям важнее иметь сыновей, чем дочек.

– А вдруг я хочу девочку? – говорит женщина. Она совсем юная, почти сестра мне. Ее накрахмаленный бубу[26] и шарф свидетельствуют о том, что замуж она вышла совсем недавно. Это парная одежда, которая должна сочетаться с одеждой мужа и быть пошита из одинаковой ткани. Небольшая щербинка между верхними зубами придает ей особую прелесть, и вся она звенит и вибрирует счастьем, словно горячий красный рис джолоф. Женщина протягивает мне пять найр, я засовываю их в карман и продолжаю распевать дифирамбы:

– Да будет ваш брак счастливым, пусть за столом собирается большая семья, и пусть вы проживете долго, чтобы увидеть детей своих детей, – так говорит Господь, Пастырь наш.

Женщина вытаскивает из сумочки пачку печенья и протягивает мне. Мужчина гонит меня прочь, ему не нужны тут попрошайки.

Теперь у меня целых двадцать найр. Аллилуйя-аллилуйя! Я брожу вдоль рядов с косметикой Ogba Cosmetics, но меня немного пугают тутошние молодые продавцы: вороты их рубашек расстегнуты, грудь волосатая, и у многих на шее золотые цепи. Некоторые осветляют кожу на лице, прямо как тетушка Уджунва. У двоих на волосах перманент, и с черных упругих локонов стекает на шею активатор для завивки волос. Прическа эта называется «локоны Джерри»[27]. Я тоже так ходила до шести лет, а потом, когда пришла пора поступать в школу, мама стала заплетать косички – не сама, конечно, сама она не умеет. Она водила меня к мастеру, каждые выходные мне заплетали новые косички. А когда мне исполнилось десять, всем уже стало плевать на мои волосы. Мама впала в спячку, а папы не стало, чтобы сказать ей: «Икебе, не пора ли тебе заняться волосами нашей дочки? Ведь неделя уже прошла». Тетушка Оджиуго купила мне такую расческу с бритвой – расчесываешься и одновременно стрижешься. Но перед этим основную часть волос она состригала ножницами.

Торговцы косметикой ухоженные прямо как женщины. Это, наверное, чтобы завлечь побольше покупательниц. Они стоят напротив друг друга и сплетничают, а когда подходят девушки, они поедают их глазами и так нежно-нежно хватают за руки. И говорят нараспев: «Ифеома, я хочу жениться на тебе, подари мне свою любовь». Ну, в смысле если девушку зовут Ифеома. Или выкрикивают более обычное: «Биа, Чи-чи, заходи в мой магазинчик!» Или: «Нгози, у меня есть все, что ни захочешь!» Иногда, вот так хватая за руки, они могут поцарапать тебя наручными часами, и тогда девушки сыплют оскорблениями, но юношам нипочем, они только хохочут еще громче. Я, конечно, обожаю запах косметики. Вот на прилавке лежит горка «Клеопатры» – это мыло, которым пользовалась мама. Но сейчас для меня еда важней всякой там «Клеопатры».

В мясном ряду я нахожу требуху. Когда папа еще был жив, он любил на праздники забивать животных. Барана на мамин день рождения, козленка – на мой, а на Рождество – корову, и он всегда делился с соседями, с теми, кому меньше повезло в этой жизни, с сиротками и вдовами. Теперь вот не повезло мне, и я знаю, что еда – это главное, просто надо ее правильно приготовить. Я торгуюсь, как меня учила Мерси. Продавцы любили ее подкалывать: что это она так жадничает – ведь деньги-то не ее. Но это они так, в шутку, потому что на самом деле хотели заполучить ее в постоянные клиентки.

Эх, Мерси. За ней пришли и забрали, как какую-то вещь. Это сделал тот же самый человек, который в свое время привел ее в наш дом. Она звала его дядюшкой Джо. Он был кем-то вроде агента – привозил из деревень девушек и устраивал их служанками в городских домах. В то время мама еще не впала в спячку и умоляла Джо оставить Мерси, потому что она стала мне как старшая сестра.

– Ну что за жизнь у нее будет в деревне? – говорила мама. – Пусть она поживет у нас, проучится два года, получит сертификат. Ведь тогда ее ценность возрастет и для вас. Мерси сможет выбрать себе работу по вкусу и даже нанимать других людей.

Я смотрела, как мама умоляет дядюшку Джо, и понимала, что она слишком льстит ему. Его забота – пристроить девушку и брать за это проценты, большие деньги, между прочим. По мнению Мерси и других девушек, дядюшка Джо специально расселял их подальше друг от друга, чтобы они якобы поскорее выучили язык игбо. Но на самом деле он просто не хотел, чтобы они обменивались информацией насчет того, кто сколько получает и какие проценты ему отстегивает. Как-то Мерси столкнулась на рынке с одной из таких девушек, и та призналась, что дядюшка Джо пересылает ее родителям совсем крохи, а остальное прикарманивает. Мерси сразу же доложила об этом маме, и та отрезала Джо от подобных махинаций, сама стала пересылать деньги родителям Мерси в Ипот Экпене[28]. И вот дядюшка Джо снова появился у нас.

Мама говорила Мерси, что мы не сможем ей платить, пока дела не наладятся. А Мерси ответила – куда мы, туда и она. Даже если нам придется сидеть на одних кокосах, она разделит с нами эту участь. А потом заявился дядюшка Джо и заговорил с мамой на смеси игбо и английского. Смысл был примерно таков:

– Она выйдет замуж, за нее готовы заплатить выкуп. Что вы от меня-то хотите?

– Давайте я поговорю с ее отцом, – предложила мама.

– Он не будет с вами говорить, мадам. Требует вернуть его собственность немедленно. Что я могу поделать? Она тут баклуши бьет, а отцу голодно.

И тут дядюшка Джо гордо выпрямился, хотя сам едва доставал до маминой груди, такой он был коротышка.

– Прошу вас, мадам, давайте не будем ничего усложнять, – сказал он уже на обычном цивильном языке. И он так посмотрел на нее, как будто был ей ровней.

Мерси пошла собирать вещи, и я видела, как она горько плачет. Она пришла в наш дом с одним пакетом, где лежали расческа, вазелин, два платья да зубная щетка, а уходила с двумя полными чемоданами. Мама очень для нее старалась. А потом пришли папины братья и забрали остальное наше имущество – именно после этого мама и впала в спячку.

Перед тем как спуститься вниз, Мерси плаксиво высморкалась и умыла лицо – не хотела, чтобы дядюшка Джо видел ее такой и рассказал все ее отцу. Ибо какой ребенок не станет радоваться, возвращаясь к собственным родителям? Вот я, например, не плачу, слезами горю не поможешь.

Мясник вежливо кашлянул.

– Так вам заворачивать товар или нет?

Вот он кладет требуху в грязный и склизкий целлофановый пакет. Я прошу для надежности добавить еще один, но он требует за это дополнительные деньги. Я отказываюсь, беру пакет и ухожу.

Кто-то толкает меня в спину, и я падаю.

– Ой, простите!

Передо мной – стайка мальчишек в рваных шортах и майках. У того, что врезался в меня, еще и короткая жилетка. Предплечья его худые, но крепкие, как у деревенского. Он помогает мне подняться, а ребята становятся в круг и как бы отряхивают меня от пыли, шерсти животных и осколков костей, которые обычно летят во все стороны, когда мясники рубят мясо. Я пытаюсь отбиться от вездесущих рук мальчишек.

– А ну отвалите! – кричу я. Они разлетаются, словно саранча, что хорошо поживилась на чем-то. Крепко держа в руке пакет, я иду дальше к продуктовым рядам. На прилавках лежат горки гарри, то есть клубней кассавы[29], мешочки и тазы с измельченной кукурузой, с нежной мукой из маниоки, из которой обычно варят кашу нни ока[30]. А еще тут есть стручки окры[31], полно всякой зелени и ребристых тыкв угу. Я выбираю самую доброжелательную продавщицу, из тех, что всегда положит добавки.

Она уже упаковала мне в пакет немного гарри, я лезу в карман за деньгами, но вместо них – одна дырка. Женщина смотрит на меня с прищуром, словно я обманщица какая-то. Горло спирает, в голову ударяет кровь.

– Девочка, ты будешь покупать или нет? – спрашивает продавщица, а мне даже сказать нечего. Она забирает у меня пакет и высыпает гарри обратно в таз, так что образуется высокая горка.

По моей щеке скатывается слеза. Нет, мне вовсе не хочется плакать, просто нужно отыскать деньги, но я все равно плачу.

– Ха! Тебе лучше уйти и не портить мне торговлю. Ты хоть знаешь, что из гарри я также делаю салаку на продажу?[32] Так что все на свете стоит денег.

Меня начинает трясти. Я понимаю, что деньги украл тот мальчик-вожак. Интересно, как долго они следили за мной? С того момента, когда тетушка Уджунва дала мне пятнадцать найр? Или когда светящаяся от счастья беременная женщина одарила меня пятью найрами? Внутри меня все обрывается, словно кто-то обрезал все ниточки, которыми я была сшита. Слезы застилают глаза, а я пытаюсь понять, в какую сторону убежали мальчишки. Я ищу их как безумная, заглядываю где только можно, и только слышу отовсюду: «Уходи прочь!» Но ведь меня обокрали. Я стою и дрожу, пока меня не начинают кусать муравьи-солдаты.

Я сажусь на землю в надежде, что мальчишки вот-вот пройдут мимо меня. Разве вор не стремится вернуться к месту совершенного преступления? К тому же мальчишки наверняка облюбовали для себя именно эти ряды. Агарача должен вернуться[33]. Стоит только подождать, и они вернутся. Несмотря на засуху, земля тут влажная: женщины отходят в этот закуток, чтобы ополоснуть водой овощи. Рядом плачут морковки, гранаты анара, кочаны цветной капусты – круглые и белые, словно нарывы, наполненные гноем. И вот так, сидя в грязи возле поддонов с плачущими овощами, я тоже позволяю себе заплакать – одной каплей влаги больше, одной меньше. Но кому понравится, что я тут сижу? Бездельница. Подойдя ко мне и убедившись, что уж точно я не умираю, женщины прогоняют меня прочь. Но я не пойду домой. Я выбираю сухое местечко возле сладкого картофеля ямс. Торговцы, пожилые мужчины в присборенных с боков полосатых шапочках мази[34], пьют пальмовое вино, обмениваясь добрыми пожеланиями, а из переносного радио слышится песня Криса Мба[35]. И никто меня не прогоняет.

Когда под моим носом проходят чьи-то ноги, все поспешно сворачивают торговлю. Незнакомец обут в коричневые кожаные мокасины с резко задранными мысками. У него длинные тонкие руки, а в руках – пакет, из которого пахнет… Я узнаю этот запах, запах угили[36], который я терпеть не могу. Угили воняет гнилью, его едят только дикари, но почему-то мой желудок начинает радостно урчать. Я поднимаю глаза на незнакомца. Он тонок как ящерица, и еще у него усы. Он жует угили, усы его шевелятся, из-за чего создается впечатление, будто у этого человека не один рот, а два. Когда он глотает, на его шее туда-сюда ходит кадык.

– Если ты отдашь мне мгбилима афо[37], угощу тебя угили, – говорит он, указывая на мой пакет с требухой.

Я растерянно моргаю, отчего в ушах слышится: щелк-щелк. От соленых слез стягивает кожу на лице.

– А что там у вас, манго? – спрашиваю я.

Мужчина разочарованно вздыхает, но безо всякой злости.

– Эх, детки, ничего-то вы не понимаете – что хорошо, а что плохо.

– Если вам нужна требуха, то я заплатила за нее семь найр.

Он смеется:

– Я не предлагаю тебе денег.

– Ладно, тогда меняю на ваш полный пакет. – Представления не имею, зачем мне угили, но бизнес есть бизнес. В конце концов, я могу попробовать продать угили. Или можно спросить у кого-нибудь, как вытащить из него мякоть и сварить из этого суп для мамы.

– Ты это серьезно? – спрашивает незнакомец, но я знаю, что он отдаст мне пакет. Во-первых, он сам предложил обменяться, а во-вторых… Есть какая-то другая причина. Незнакомец смотрит мне прямо в глаза – точь-в-точь как это делал мой папа.

– Ну так вы забираете требуху или нет? Смотрите, какая она сочная. Жена сварит вам вкусный суп, и по вкусу он будет похож на креветочный.

Обычно требуху мама скармливала собакам. Она специально ее пересаливала, чтобы они пили побольше воды.

А мужчина стоит себе и жует, улыбается вместе со своими усами, но при этом я не вижу его рот.

– Нгвану[38], давай, – соглашается он и отдает мне пакет с угили, а я ему – пакет с требухой. Один угили выкатывается из пакета, я бегу за ним и поднимаю с земли.

И вот тогда у меня появляется возможность внимательно рассмотреть его ноги и его мокасины.

– Ты торгуешься прямо как твой отец. – Незнакомец разрывает пакет, вытаскивает длинный розовый кусок требухи и засовывает ее в рот, как спагетти.

Я успела увидеть, что его ноги не касаются земли.

Глава 4

Озомена: день сегодняшний

БЧ Удегбулам не из тех, кто хочет побыстрей от вас отвязаться. Он все нам подробно рассказывает. Что преподает в школе английский. И что Озомена будет учиться в его классе. Медленным шагом он ведет Озомену и Приску в сторону длинного бунгало и приглашает внутрь. Первая комната – его кабинет, а дальше – классные комнаты для девочек.

– Да, у нас учатся и мальчики, и девочки, но мы их не смешиваем. При посещениях вы сами в этом убедитесь, – объясняет директор, роясь в ящиках стола. Приска слушает и уважительно кивает. Наконец БЧ вынимает тонкую папку «Экзаменационные вопросы» с зелеными разделителями. Озомена сидит напротив на стуле с обивкой из искусственной кожи и чувствует, как часто пульсируют жилки на ее запястьях. Она бесцельно смотрит на свои руки, а потом на белые гольфы, их резинка больно впилась в ее коричневые икры. Вентилятор под потолком не работает – сегодня в школе отключено электричество. Слева стоит скамейка, а за ней на бледно-голубой стене виднеются грязные продолговатые следы, оставленные потными спинами учеников. За директором – дверь с табличкой «Доктор Винсент С. Удегбулам», а чуть ниже «Директор», сам же БЧ сидит лицом к арке, через которую они сюда вошли.

Директор куда-то отлучается, прихватив папку, и Приска тихо говорит дочери:

– Надеюсь, это настоящая полноценная школа, а не какой-то там семейный бизнес. Подобные заведения требуют огромных вложений. – Приска задумчиво кусает губы. – Во-первых, на входе нет ворот, во-вторых, Угдебулам совмещает директорскую должность с преподавательской. У него вообще есть квалификация или он сам себя назначает?

Но Озомене тут нравится. Она даже ведет себя так, словно ее уже приняли, от чего становится страшно и одновременно радостно. Мама хочет, чтобы она училась в средней школе, значит, Озомена просто обязана пройти экзамен. Она сжимает в руках картонную папку с математическими задачками, она все выучила назубок. Девочка поправляет папку, подушечки ее пальцев оставили на ней влажные следы.

Наконец возвращается БЧ с пачкой писчей бумаги.

– Пойдем, – говорит он Озомене.

– С Богом! – кричит Приска дочери вслед.

При ходьбе у Озомены хрустят коленные суставы, словно она просидела на одном месте сто лет. Вместе с директором они пересекают песчаную площадку – БЧ ведет ее к тому самому розовому зданию, возле которого припаркована их «Хонда». Тень от здания уже переместилась, и водительское кресло снова жарится на солнце. Озомена поднимается за директором по ступенькам, ботинки БЧ издают глухой стук подобно скорлупе расколотого кокоса, и этот звук эхом разносится вдоль школьной веранды.

– Вот здесь у нас компьютерная лаборатория, – объясняет директор, понижая голос.

Озомена вежливо кивает, уже представляя себя в идеально чистой комнате со светлыми стенами – в точности как в отцовской операционной.

– Дальше у нас кабинеты физики и химии, а вон там – спортивный зал. Все ученики с первого же года изучают все базовые науки, включая экономику, сельское хозяйство и основы технологий. Вот такая у нас школа «Новус», учиться всему надо смолоду.

БЧ говорит как по писаному, но Озомену не нужно ни в чем убеждать. Ей нравится хотя бы то, что школа находится далеко от дома, подальше от Приски и Мбу, которые постоянно ее третируют. Пусть здесь будет ее собственный маленький мир, без необходимости дружить с младшими братьями и сестрами подружек Мбу. Тут никто не будет полоскать их семейную историю, намекать на мнимую ущербность Озомены.

БЧ идет вдоль веранды, толкает дверь в химическую лабораторию. Озомена делает первый шаг и замирает: после слепящего света веранды глазам нужно немного привыкнуть, чтобы увидеть хоть что-то. По легкому шороху она понимает, что в классе они не одни. БЧ идет по проходу между партами, потом вдруг останавливается, чем-то озадаченный.

– Так, – говорит он, глядя на запястье – наверное, чтобы узнать время. Но Озомена точно помнит, как он расстегивал свои массивные часы на толстом кожаном ремешке, чтобы вытереть носовым платком вспотевшее запястье. – Ах да, – бормочет директор, разворачивается и глядит на стену.

– Эти часы не работают, – говорит девочка за партой, оторвавшись от своей писанины. Она смотрит на свои наручные часы. – У нас остался один час и пять минут, сэр.

– Прекрасно, прекрасно, – говорит БЧ. – Нвокеке, садись-ка вон там. – Директор показывает Озомене ее место. Вторая девочка пока молчит и грызет колпачок своей шариковой ручки, словно это лакомство какое-то.

Озомена отодвигает стул и присаживается, боязливо поглядывая на заставленные лабораторным оборудованием столы: тут и шланги для бунзеновских горелок, и мензурки, и пробирки, и пипетки в сетчатых подставках. Она не знает, как все это называется, но догадывается, что оборудование привезено из-за границы и стоит больших денег. БЧ кладет перед девочкой чистые листы бумаги и благоговейно вытаскивает из папки экзаменационные вопросы.

– Разговаривать во время экзамена запрещается. Мы ожидаем от вас соответствующего поведения как потенциальных учениц нашей школы. Никаких обсуждений и подсказок. Сейчас у нас… – Он опять пытается взглянуть на наручные часы и сердито бурчит, вспомнив, что оставил их в офисе.

– Сейчас без пятнадцати час, сэр, – говорит все та же услужливая девочка. Она постарше Озомены, примерно ровесница Мбу. У нее темная кожа и упругие локоны с высветленными кончиками, словно обсыпанными песком – рука так и тянется стряхнуть его с волос.

– У тебя два с половиной часа, чтобы ответить на вопросы по английскому, математике и общему кругозору, – говорит директор. – Можешь приступать.

Озомена сразу же сосредотачивается и забывает про директора. Она даже не слышит, как он смешно следует к двери на цыпочках и тихонько прикрывает ее за собой.

Озомена начала с любимого английского. Просмотрев вопросы, она берется за дело. Далее – вопросы на общий кругозор. Озомена не спешит, давая себе подумать, как советовали учителя.

«Назовите самую высокую гору в Африке».

Девочка пишет ответ: «Килиманджаро».

«Имя первой женщины – лауреата Нобелевской премии».

«Мария Кюри».

«За достижения в какой области была получена премия?»

«Химия», – пишет Озомена, но затем исправляет на «физика».

«Имя Генерального секретаря ООН».

«Бутрос Бутрос-Гали».

Озомена мысленно благодарит отца – именно одна из его шуток и помогла ей дать сейчас правильный ответ. Девочка отвлекается на грустные воспоминания об отце, а когда глядит на часы, перешедшие ей от Мбу, то понимает, что потеряла на переживания целых десять минут.

«Столица штата Гонгола».

Это вопрос с подковыркой, но Озомена довольно улыбается. Вопросы подобного рода – отличный повод продемонстрировать свою эрудицию. Недаром после молитвы на школьной линейке ученики каждый день перечисляли вслух названия всех тридцати штатов и их столиц. Поэтому Озомена знает, что штат Гонгола перестал существовать в прошлом году[39]. Дрожащей от волнения рукой она записывает ответ: «Штата Гонгола более не существует на политической карте Нигерии». Она специально употребляет такую цветистую фразу, чтобы показать свое умение красиво излагать мысль.

Вопросы по математике заставляют ее сконцентрироваться в полную силу. Первые две задачки простые, а на следующих она застряла. Озомена задумчиво щелкает костяшками пальцев, варианты решений роятся в голове, как всполошенные мухи. Девочка отрывает голову от работы и осматривается. Вот складная грифельная доска, рядом – периодическая таблица Менделеева, на длинной подставке сбоку стоит какой-то лабораторный аппарат. По стенам развешаны химические формулы и правила, в которых она пока не разбирается. В полумраке комнаты окна сияют белыми яркими квадратами. Озомена осиливает еще пару задачек, медленно выводя решение.

Она шевелит носом, почувствовав рядом запах вареных яиц, и прямо над головой раздается голос:

– Ты так лихо писала, что остановилась-то? – Озомена поворачивает голову. Это та самая девочка, что грызла колпачок ручки. У нее короткие волосы, уложенные розовым маслом и зачесанные назад. Рубашка оверсайз и джинсы. Девочка тыкает обгрызенным ногтем в исписанную страницу и авторитетно заявляет:

– Вот тут у тебя неправильно.

Закрыв лист рукой и стараясь подражать своей строгой маме, Озомена отвечает:

– Нельзя вставать со своего места и разговаривать.

– И тут тоже неправильно, и тут, – продолжает девочка, вытягивая шею и вчитываясь в писанину Озомены. – Ты что, не сечешь в математике? Могу помочь.

– Нет уж, спасибо. – Озомена опасливо глядит на дверь и сопит, опасаясь неприятностей. – Не мешай, мне нужно закончить работу.

Девочка молча пожимает плечами, но не уходит.

– А я уже закончила.

Сзади гремит по бетонному полу отодвигаемый стул, Озомена оборачивается. Неужели эта девчонка с часами сейчас наябедничает на нее? Она вытирает пот под носом, твердо вознамерившись игнорировать назойливую «помощницу». Выпрямившись, как и положено старательной ученице, она продолжает решать пример, пытаясь вспомнить формулы, но от сомнений почерк становится неуверенным.

– А меня Обиагели зовут, – говорит девочка в клетчатой рубашке. – Я слышала, как учитель назвал твою фамилию – Нвокеке. А как твое имя?

Озомена сердито откашливается. Ей так и хочется сказать: «Отвали и сядь на свое место», – но она молча наклоняется над партой, загораживая свою работу.

– Это у тебя ответы неправильные, Обиагели, – слышится за спиной мягкий голос.

Обиагели возмущенно возвращается на место и начинает спорить со второй девочкой. Озомена нервно поводит плечами, наконец не выдерживает и поворачивается к девочкам.

– Вообще-то у нас тут экзамен! – шипит она. – Вы что, неприятностей захотели? – Ее просто возмущает такое наплевательское отношение. Озомена очень правильная и считает, что все это непозволительно.

Девочка смотрит на часы и говорит Озомене:

– У тебя еще есть время, расслабься.

– Да, но я еще не все доделала, – огрызается Озомена.

– Меня зовут Ифенкили Персифона Озонду, или просто Нкили, – говорит девочка. Подойдя к Озомене, она всматривается в ее каракули. – Обиагели права, этот пример ты решила неправильно.

С левой стороны снова возникает Обиагели.

– Можете представить себе такое имечко? – говорит она. – Персефона – это же как телефон. И почему Ифенкили? Можно подумать, что ты красавица.

– Конечно, красавица, – говорит Нкили, берет у Озомены ручку и начинает вписывать решение прямо в ее работе. – Вот так нужно, чтобы сошлись обе части уравнения. – Озомена и глазом не успела моргнуть, как Нкили все переделала своим почерком. Озомена с сомнением глядит на решение.

– Нет, нас не так учили, – с отчаяньем в голосе произносит она, но Нкили не обращает на нее внимания: высунув язычок, она продолжает вписывать свой ход решения. У нее длинный прямой носик, и от ее дыхания край страницы трепещет, словно крыло бабочки.

– Нет, погоди, стоп. – Озомена пытается отобрать ручку.

– Не веришь – посмотри у меня, а я пока закончу у тебя, – говорит Нкили и кидает перед Озоменой свою сделанную работу.

– Но ведь все сразу поймут, что это не я писала! – возражает Озомена. Она уже злится и сопит как паровоз. – Не трогай мою работу. – А потом взгляд ее падает на страницы Нкили, и она понимает, что из двадцати упражнений по английскому у нее правильно сделаны только шесть.

– У тебя в английском куча ошибок.

– Ну так исправь, пока я тебе помогаю, – говорит Нкили, не отрываясь от своего занятия.

– А что там с общими вопросами? – спрашивает Обиагели. – Эй, дай-ка глянуть, что она там написала. По ним она вроде не сомневалась.

– Я могу тебе продиктовать, – предлагает Озомена, уже смирившись с ситуацией. Сердце бухает в груди – вдруг их застукают за списыванием?

Заметив волнение Озомены, Нкили говорит:

– Ладно, все, давайте по местам.

– Но я оттуда не услышу, – ноет Обиагели.

– Ну все, хватит. – Озомена забирает свои странички, прижав их к столу ладошкой. Вздохнув, она исправляет ошибки в ответах Нкили, возвращает ей ее работу, та бегло просматривает правки.

– Интересно, я наберу достаточное количество баллов? – спрашивает она.

Обиагели отрывает руку Озомены, чтобы подглядеть какое-то упражнение, бормочет под нос «ой, точно» и что-то исправляет у себя.

Озомена убирает в папку математические упражнения, наводит порядок на парте и встает. У нее еще есть время, чтобы все переписать начисто, перечеркивания чужим почерком приводят ее в ужас. Что же она натворила? Но если попросить чистую бумагу, возникнут вопросы, а она не может выдавать девочек. И потом, Нкили вроде не сомневается в своих правках. Так стоит ли рисковать, если хочешь попасть в эту школу-пансион? Во всяком случае, упражнения по английскому и вопросы на общий кругозор она написала сама. Пока Озомена стоит, преисполненная сомнений, дверь открывается, впустив в комнату поток жаркого воздуха.

– Так, время истекло, – говорит БЧ. – Нвокеке, ты все успела?

– Дда, сэр, – заикаясь, отвечает Озомена, подходит к директору и сдает свою работу. Следом за ней это делают Обиагели и Нкили. Девочки выходят на улицу, пока директор запирает дверь. На солнце темная кожа Нкили разительно контрастирует с ее золотистым мелированием, выдавая в ней мулатку. На пальчиках ее рук и ног – бледно-розовый перламутровой маникюр, одета она в узорчатые легинсы (серебристый плющ, обвивающий пурпурные цветы) и короткую льняную сорочку с вырезом, приспущенным на плечи. Часы у Нкили – марки Casio, с мини-калькулятором, хотя на экзаменах им запрещено пользоваться. Неужели Нкили нарушила правила? Озомена понуро опускает плечи.

Видя, какой у нее побитый вид, Обиагели хлопает Озомену по плечу:

– Да не бойся ты. У меня тут братья учатся, и они сказали, что экзамены не имеют особого значения. Главное, чтобы у родителей были деньги за оплату обучения. У твоих родителей есть деньги?

– Ну ты даешь, Обиагели, – говорит Нкили, считая, что может позволить себе такую фамильярность с соучастницей. – Прикуси язык и думай, что говоришь!

Озомена скидывает с плеча руку Обиагели.

– Провалить экзамены может только последний тупица, – не унимается Обиагели. Она оценивающе глядит на Озомену. – Надеюсь, ты не тупица. Я же у тебя списывала.

Несмотря на стресс и чувство вины, Озомену разбирает смех.

– И вообще я не тупица, а Озомена. Ты сама тупица.

– Если ты задружилась с тупицей, то есть со мной, тогда ты вообще тупица в квадрате.

– Обиагели! – с упреком вскрикивает Нкили, но и сама уже начинает смешливо похрюкивать. БЧ обходит смеющихся в голос девочек. Озомена набирается храбрости и спрашивает:

– Сэр, а когда будут известны результаты? – Ой, что-то стало страшно.

– Через несколько минут и узнаете, – отвечает БЧ. Вот странно: даже когда он молчит, то все равно продолжает шевелить челюстью. – Я отдам работы на проверку профильным учителям, они уже на месте и ждут. Ну а сам я, разумеется, проверю упражнения по английскому.

Девочки стоят на тротуаре и болтают, но тут Озомена вспоминает про маму. Приска точно видела, что директор вернулся в здание, и гадает, куда подевалась ее дочь.

– Пошли в нашу машину, – с улыбкой предлагает Нкили. Улыбка у нее получается странная – верхняя губа заходит на нижнюю. – У меня есть чем перекусить, есть сок и минералка. Наш шофер припарковался с той стороны здания. – Она указывает в сторону школы, и Озомена понимает, что не посмеет внаглую пройти мимо собственной мамы.

– Ну? – спрашивает Обиагели.

Озомена мотает головой.

– Нет, меня мама покормит.

Она знает, как Приска воспримет девочек. Она посчитает их слишком развязными и наверняка скажет, что родители плохо ими занимаются. Но Озомена уже на стороне новых подружек, даже если им больше не доведется быть вместе.

Озомена сидит на заднем сиденье и уминает сэндвич с сардинами, Приска примостилась на переднем пассажирском, в тени. Обернувшись к дочери, она говорит:

– Нас зовет директор, поторопись.

Озомена быстро дожевывает сэндвич, стараясь не набивать щеки как хомяк. Подбородок измазан в растаявшем маргарине, Озомена спешит, спотыкаясь, за мамой, на ходу вытирая лицо носовым платком. Две ее новые подружки уже в кабинете директора, рядом с Обиагели сидит скучающий мальчик постарше.

– Вы все зачислены, – объявляет БЧ. – Вот список всего необходимого для проживания в пансионе и для обучения как такового. Вот расписание на четверть и наши расценки. – Директор отдает распечатки Приске, брату Обиагели и Нкили, потому что она тут сама по себе. Нкили молча поднимает вверх два больших пальца, но Озомена делает вид, что не заметила, и утыкается в мамину бумажку с эскизами школьной формы и внеклассной одежды. Сердце, только что готовое остановиться от волнения, начинает радостно биться, комок в горле из-за наспех съеденного сэндвича исчезает.

– Поздравляю вас, и до встречи в сентябре.

По дороге домой Озомена впадает в полудрему, но Приска вдруг говорит:

– Только я не поняла, почему он не сказал, кто из вас набрал большее количество баллов?

Глава 5

Трежа: ранее

На следующее утро я нахожу возле наших дверей пакет с угили. Страх пробирает меня от пяток до макушки, и начинает дергаться левый глаз, а это плохая примета. Поэтому я хватаю себя за ресницы, чтобы тик прекратился.

Я вспоминаю, как он ел сырую требуху, и рот наполняется слюной. Я бежала от него со всех ног, забыв обо всем и бросив пакет с угили. Я бежала, сердце в груди стучало как сумасшедшее, неслась до горечи во рту. И что толку? Он все равно отыскал меня. Я беру пакет и выкидываю его в мусорный бак. Я усаживаюсь на лавочку во дворе и смотрю, как местные дети уходят в школу – я бы тоже так хотела. Ночью сон мой чуток, я просыпаюсь от малейшего шороха. Под ухом пищат комары, и когда я хлопаю их, то на какое-то время глохну. Мама все время разговаривает во сне, но все равно не просыпается. Спячка продолжается вот уже много месяцев. Иногда она не просыпается неделю, две, три, четыре недели, а иногда спит совсем немного. Например, в прошлый раз она проспала всего три дня, но даже и в бодрствующем состоянии была как лунатик, разговаривала с кем-то несуществующим. И хотя глаза ее были открыты – не поймешь, спит она или нет.

У меня так громко урчит в животе, что даже крысы пугаются – перестают грызть дощечку у нас под дверью и убегают.

А потом на следующее утро я обнаруживаю возле задней двери коробку, заклеенную скотчем. Я даже к ней не прикасаюсь и не принюхиваюсь, а пытаюсь разбудить маму. Но это почти невозможно, если только она сама не проснется. С ней справлялась только тетушка Оджиуго, но и ей приходилось постараться. Но я все равно тормошу маму: ведь происходящее мне не осилить в одиночку, мне так нужна моя мамочка.

– Мама, мама, проснись.

Мама зовет во сне отца, переворачивается на другой бок и продолжает спать.

С улицы слышится голос хозяйки, что сдает тут всем комнаты. Она сидит на лавочке перед своим домом и покрикивает на всех. Она горластая, да, но голос ее звучит глухо, словно из-под маскарадной маски. Или у нее что-то лежит во рту, мешая потоку воздуха в гортани. Под скамейкой сидит ее пес Капитан и грызет свой хвост, потому что его донимают мухи – но больше всего они доставучи до его ушей. И тут вдруг я замечаю, что коробка пропала и через двор прочь от наших дверей спешит хозяйкин внук Ифеаний, уносит мою коробку.

– А ну отдай! – кричу я и пытаюсь догнать его. Ифеаний быстро подбегает к своей бабушке и присаживается рядом с ней на лавочку. Я запыхалась от бега, стою возле них и сама не понимаю, зачем мне эта коробка с неизвестным содержимым. Просто меня бесит сам Ифеаний – он вечно у всех все отнимает, а мы все тут должны заткнуться и терпеть его свинство.

Я здороваюсь с хозяйкой, но она даже не смотрит на меня, кричит что-то через весь двор своей невестке Омаличе, которую она терпеть не может, потому что та умеет делать деньги из воздуха, но не способна родить ребеночка Чаксу, единственному сыну хозяйки. Прямо на моих глазах внаглую Ифеаний открывает коробку, и чего там только нет! Ломоть хлеба с маслом, банка шоколадного порошка, печенье, сухое молоко и пачка сахара. А еще несколько манго – парочка из них уже совсем спелые.

Я всем сердцем хочу заполучить эту коробку.

Ифеаний берет сочное манго и надкусывает его, оставляя на нем следы свои грязных кривых зубов, покрытых белым налетом. Я морщусь от отвращения. И тут хозяйка поворачивается ко мне и спрашивает:

– Где мои деньги, Трежа? – В голосе ее звучит тихая угроза, которая не сулит ничего хорошего.

– Хозяюшка…

– Ну? Опять будешь рассказывать небылицы?

– Пожалуйста, прошу вас. В эту пятницу, нет, в следующую пятницу вернется тетушка и расплатится с вами.

– То эта пятница, то не эта. – Хозяйка отхаркивается и сплевывает на землю. Встрепенувшись, Капитан слизывает мокроту с земли. – А почему бы вам не переехать к тетушке? Ведь она родня тебе. Поезжайте к ней, я сдам комнату другим и не стану тратить на вас свое время без толку. Ты девочка крепкая, устроишься где-нибудь прислугой.

Я стою, уставившись в землю, и наблюдаю, как стайка муравьев заползает в трещину асфальта.

Я знаю, что хозяйка ни за что не выгонит нас. Она получит свои деньги, и кроме этого, ей интересна молва, что ходит о нашей семье. Ведь мы с мамой – родственники «того самого человека». По вечерам народ заходит в хозяйкину пивнушку, и она рассказывает им всякие небылицы. Все пьют пиво, едят и сплетничают о нас. Поэтому вечерами я предпочитаю сидеть дома. Однажды я вышла во двор, чтобы выбросить мусор, а когда шла обратно, все мужчины из пивнушки глазели на меня и переговаривались. А один спросил хозяйку, мол, почему она не торгует таким хорошим товаром? И указал на мою грудь. С тех пор я ложусь спать, оставив мусор внутри дома, и до самого утра возле наших дверей шуршат крысы.

Ифеаний жрет мое манго, он даже умудрился разгрызть косточку. В уголках его рта собрались сок и слюна.

А я возьми и скажи, что у него зубы как мотыга.

Хозяйка разглядывает содержимое коробки.

– Надо же, денег нет, говоришь, а ухажеры твоей мамочки такое ей приносят. Или это твои ухажеры? – Она окидывает меня взглядом, словно прицениваясь. – Ладно, иди. Считай, что коробка с едой теперь моя, как компенсация за долги. Времени тебе даю до понедельника, поняла? Иначе придется вам спать на автобусной остановке. И даже не спорь.

Когда хозяйка злится и хочет показать серьезность своих намерений, то переходит на игбо.

Ифеаний уже добела обсосал косточку манго. Облизав пальцы, он берет следующий плод и прокусывает оранжевую корочку до самой красновато-зеленой мякоти. Такой хруст стоит, словно он жрет грудинку. Сок стекает до самых его локтей. Хозяйка вытирает ему лицо и снова заправляет тряпку за пояс халата. Ифеаний мой ровесник, его мама, хозяйкина дочь, умерла, и старуха носится с ним как курица с яйцом.

Зной обостряет чувство голода. Наша речушка здорово обмелела, да у меня и сил нет идти до нее. Богачи, что живут вдоль больших трасс, бурят для себя скважины, и некоторые устанавливают за заборами колонки, чтобы люди победнее не мотались на реку. Но я боюсь туда идти. Уж лучше б дождь пошел – тогда я бы поставила ведро под крышей.

У меня не хватает смелости, чтобы отправиться на Эке Ока и купить что-то из еды. А вдруг я снова натолкнусь там на духа? Мне страшно увидеть его тонкое лицо – тонкое и плоское, как на детском рисунке. Как я вообще могла принять его за человека? Ведь каждый знает, что на рынке кроме людей полно всяких духов, ангелов и других существ. Определить духа не трудно. Они не любят, если ты смотришь на их ноги. Столько таких случаев было, когда взрослый или ребенок посмотрел на ноги духа и получал по голове, после чего умирал. Может, потому он и нашел мой дом, что я посмотрела на его ноги? Что ж, мне здорово повезло, что осталась живой, но лучше не рисковать и не ходить на рынок.

Я ложусь, чтобы немного поспать. Днем я замачиваю муку из гарри и бужу маму, ну сколько можно спать. Она съедает всего три ложки каши и снова засыпает, а я доедаю остатки. Муки осталось на дне мешка вперемешку с песком, и когда я жую, он хрустит у меня на зубах. Я так вспотела от жары, что все платье мокрое. Каменный пол дарит прохладу, но занавески плотно не закрываются: я отодвигаюсь в сторону, чтобы солнце не попадало на меня, и снова засыпаю.

Сны мне снятся такие яркие, хотя я понимаю, что сплю. Мне снится отец, будто он ждет меня возле ворот нашего старого дома. На нем рубашка с короткими рукавами и черные брюки со стрелочками, которые хрустят, если провести по ним пальцем. У меня красивый папа, на шее у него золотая цепь, что сверкает как киликили[40]. Я бегу к нему, и он подхватывает меня на руки и крутит, как маленькую. Когда папа опускает меня на землю, у меня аж щеки болят, так сильно я улыбаюсь. В глазах моих пляшет солнце, а от кружения кожа еще ощущает дуновение ветерка. Я крепко беру папу за левую руку, чувствуя прохладу его обручального кольца. Я даже помню его на вкус, потому что маленькой его всегда облизывала. Вкус обручального кольца – он соленый, металлический.

– Что-то ты припозднилась, – говорит папа, но вовсе не сердито. – Пойдем скорей, а то еда остынет.

Еда? Странно. В предыдущих снах мы просто сидели и разговаривали, никакой еды не было. При упоминании еды у меня аж слюнки текут. Папа смеется и поторапливает меня, чтобы мы поскорей зашли в дом.

Стол накрыт как положено по воскресеньям. Мама вытащила вазу фирмы Pyrex и уложила в нее фрукты и овощи. Я вижу распаренный белый рис в плошках, кроваво-красную кашу и куриные ножки. Все так заставлено едой, что не особо помахаешь ложкой.

– Это индейка, – говорит отец. – На Рождество мы всегда едим индейку, не забыла?

Я вроде молчу, но понимаю: точно, это не куриные ножки, а индейка. Горловина платья жесткая и натирает шею. Это такое розовое платье из шифона с серебристыми штучками, которые называются пайетками. Нижняя юбка из плотной сетчатой ткани, чтобы фалды платья красиво ниспадали от линии пояса, прямо как у королевы. И еще на мне белые гольфы с бантиками на боках, а в серединки бантиков вшиты перламутровые пуговички. Я начинаю кружиться, и мои белые туфли с пряжками весело скрипят, и папа хлопает в ладоши.

– Ах ты, моя маленькая Сакхара, – говорит он. – Моя прекрасная девочка.

Я сейчас похожа на Анну из фильма «Принц и я». Мы с папой вместе смотрели его, когда я была маленькая. Это мое любимое кино. Там у всех такие красивые платья, и они в них кружатся, кружатся…

– Нгва, садись уже, – говорит папа. Он начинает раскладывает еду по тарелкам. – Кушай, пока все горячее. – Он кладет мне на белую тарелку рис, два больших куска индейки, кашу, а потом тянется к огромному салатнику. Определенно, это рождественский салат. С зеленым и репчатым луком, помидорами, кукурузой, огурцами, с сардинами и печеными бобами. С сервировочной тарелки я беру пару ложек жареных бананов, а потом говорю:

– Погоди, а почему к нам не присоединилась мама? И где Мерси?

– У мамы разболелась голова, но она скоро подойдет. Хочешь курицу карри?

Вроде ее не было на столе, но как по мановению волшебной палочки появляется блюдо с курицей карри – такая желтая маслянистая вкуснятина с гарниром из картошки с овощами, все как готовит мама. И это единственное блюдо, которое именно так и готовит моя мама. В желудке урчит – мол, давай, корми меня скорей, но я не обращаю на него внимания.

– Ты не мой папа, – вдруг заявляю я.

– Да что ты такое говоришь, моя милая Сакхара? – Папа смотрит на меня, разговаривает со мной, но руки его вроде как двигаются сами по себе, словно он их не контролирует: одна рука держит тарелку, а другая накладывает в нее еду. – Ты, наверное, хочешь пить, давай я принесу тебе сок Tree Top. Ты сиди, сиди, а то Мерси рассердится, если ты ничего не поешь. – И тут появляется бутылка с концентрированным соком Tree Top, сама переливается в кувшин, потом в него сама добавляется вода, и получается осветленный апельсиновый сок.

– Хватит уже притворяться, – говорю я.

Отец смеется.

– Какая ж ты у меня упрямая, золотце мое. Я очень горжусь тобой. Кстати, ты не устала? Давай папочка поухаживает за тобой.

– Ты не мой папа! – Я даже не повышаю голоса, но вся комната сотрясается, словно и она, и мы вместе с нею находимся в картонной коробке, которую кто-то куда-то несет.

– Не надо кричать, солнышко, ведь у твоей мамы голова болит, хоть ее пожалей.

– Мой папа не скажет «у твоей мамы». Он просто называет ее «мамой», как и я.

Псевдопапа замирает на секунду, вдруг меняется в лице и берет стакан с налитым для меня соком.

– Ведь все это для тебя, а ты отказываешься. Неудивительно, что ты ходишь по рынку и попрошайничаешь, чтобы тебе дали хотя бы десять найр. – Он отпивает немного моего сока, и цвет у него стал какой-то странный – такой нормальные люди не пьют.

И тут я открываю рот и кричу. Платье само собой слетает с меня и рвется на куски. У стола, что ломился от множества блюд, подламываются ножки, и вся еда разлетается по комнате – жареные бананы, салат, минеральная вода, сок. Потолок весь забрызган кашей, словно кровью. Рис вываливается на пол, часть рисинок попадают мне на кожу, в волосы, и мне становится щекотно. Но это оказывается не рис, а личинки. Я опять кричу, пытаясь стряхнуть с себя эту гадость. Некоторые лопаются, измазав мои руки слизью. А псевдопапа все подбрасывает и подбрасывает рис в воздух, и этот рис расползается по комнате.

Я просыпаюсь, уткнувшись носом в бетонный пол. Слюна во рту липкая и тягучая, как суп из окры, который растягивали на много дней, несколько раз подогревая на огне. Я прислушиваюсь к звукам улицы. Из-под двери пробивается тусклая полоска света. Должно быть, сейчас вечер. И как я могла так долго проспать? В комнате жарко, тут надышали два человека – я и мама. Моя нижняя губа разбита. И я вся чувствую себя разбитой.

Глава 6

Озомена: день сегодняшний

Ножницы царапают затылок, Озомена морщится, но сидит смирно. Она привыкла, что поход к парикмахеру – дело болезненное. Ведь твои волосы скручивают, заплетают в тугие косички, после чего на коже могут даже остаться болячки. Иные парикмахеры, не выпуская расчески из рук, могут даже стукнуть ребенка, чтобы он не ерзал, но ее бог миловал от такого. Некоторые родители даже подкупают своих чад сладким, только бы они пошли к парикмахеру, но Приска никогда не потакала дочерям.

И вот она смирно сидит на стуле, пока братец Али промокает порез на ее шее обрывком бумажного полотенца и бормочет:

– Прости, ох, прости, у тебя такая нежная кожа.

Ничего себе объяснение.

Приска видит через зеркало, как братец Али озабоченно хмурится, беспокоясь, что ему влетит от Приски. Озомене хочется сказать, что не стоит так волноваться, она его не выдаст.

Наконец падает последняя густая прядь, плечи и пол усеяны ее волосами. Озомена чувствует головой приятный холодок и радостно поеживается. Наконец-то она, ученица средней школы, избавилась от последнего пережитка детства. Ей ужасно хочется провести рукой по волосам, остриженным до длины в семь сантиметров.

– Ну что, тебе нравится, аби?[41] Сейчас я придам прическе стиль, выбрею тебе узор. – Парикмахер изображает в воздухе замысловатую вязь, стараясь загладить свою вину.

– Нет, моя мама будет против, я ведь пойду учиться в среднюю школу.

– В самом деле? И где же?

– Это школа-пансион в штате Имо.

– Неужто федеральное учреждение? Прекрасно, прекрасно, – говорит братец Али, размахивая ножницами, словно волшебной палочкой. Озомена решила не уточнять насчет школы. Умные мальчики и девочки обычно и попадают в государственные колледжи – пусть братец Али думает, что так оно и есть. Он делает еще несколько пассов ножницами, затем озадаченно смотрит на полученный результат. – Давай-ка немного выстригу тебе затылок.

– Хорошо, только не делайте из меня панка, – просит Озомена, от волнения совсем забыв, что для панковского стиля нужны более длинные волосы. Братец Али откидывает прядь волос с ее шеи и берется за дело, постоянно поворачивая ее голову то в одну, то в другую сторону. Его большой палец больно надавливает на мочку уха, словно он забыл, что имеет дело с живым человеком, а не тренировочной болванкой.

Заведение «Братец Али» расположено на главной улице города, рядом с крупным супермаркетом Jordinco. Конкуренты Али Thompson’s находятся буквально в нескольких метрах отсюда. Улица эта называется Ахалла Роуд: в одном ее конце – древний рынок Эке Ока, а в другом – современные банки, и все это взаимосвязано и поддерживает друг друга на плаву, когда займы и прибыль совершают свой магический круг. По тротуару плывут толпы пешеходов – через тусклое в пятнах зеркало Озомена видит движение на проезжей части: грузовики с апельсинами, пикапы, городские автобусы и желтые такси с полоской из черных шашечек от капота до багажника, что очень похоже на летящий пчелиный рой. Владельцы тачек мешают пешеходам, стараясь втиснуться хотя бы на край тротуара, под которым проходит водосток. В субботу санитарные службы отвалили несколько бордюрных камней в сторону, и под ними проглядывают сухие водоросли, покрытые коричневой коркой. В сезон дождей не дай бог наступить в такое место: именно сюда стекает вонючий и гнилой мусор, в котором происходит своя микроскопическая жизнь из бактерий, и на липкой поверхности всей этой гадостной жижи всплывают пузырьки. А во время наводнений любого неосторожного прохожего, решившего, что он идет по ровной твердой поверхности, может засосать с головой, а затем поток утянет его вместе с этой грязью на самое дно реки.

– Все, готово, – говорит наконец братец Али. Озомена поднимает голову и вдруг видит в зеркале подобие собственного отца. С довольной улыбкой братец Али подносит к затылку девочки ручное зеркало, демонстрируя результат сзади.

– Здорово же, правда?

Озомена издает булькающий звук, ей хочется разрыдаться. Братец Али сделал ей стрижку как у папы, это стиль ее папы.

– Я стала похожа на панка, – расстроенно говорит Озомена. Она крутит головой, стараясь разглядеть себя под всеми возможными углами. Стрижка вышла мальчишеской и совершенно не сочетается ни с лицом, ни с формой головы.

– Никакой ты не панк, – говорит братец Али и гладит девочку по голове. – Ты выглядишь как примерная ученица. – Он любовно поправляет отдельные прядки.

Губы у девочки горят от обиды, она вот-вот разревется. Озомена вскакивает со стула, пытаясь сорвать с себя накидку и полотенце.

– Эй, эй! – кричит братец Али. Он сердито хмурится, ноздри его толстого, как картошка, носа раздуваются. – Поосторожней с моим инвентарем.

Любовно и несколько подобострастно он снимает и накидку, и полотенце, потом обмахивает толстой кисточкой шею и одежду Озомены.

– Спасибо, – выдавливает из себя та, стараясь не смотреть на парикмахера. Разве можно благодарить человека за этот ужас? Было договорено, что Приска заедет за дочерью, но Озомена больше не может находиться в этом заведении, что сродни огороженному загону. Она ненавидит эти неудобные стулья с низкими спинками, этот обсыпанный волосами диванчик, плакаты с мужскими прическами афро от коротких до длинных со стилизованными бакенбардами и усами. Эта парикмахерская застряла в далеких восьмидесятых, да и сама Озомена, заполучив стрижку «а-ля папа», чувствует себя артефактом.

– Когда придет Нваный Дибиа, передайте ей, пожалуйста, что я отправилась домой пешком, – просит она, намеренно употребив мамино прозвище, по которому ее все знают в городе – «женщина-фармацевт». Братец Али молча кивает и, насвистывая какую-то песенку, начинает отряхивать стулья полотенцем, поднимая в воздух облако мелких волосков. Он только рад избавиться от Озомены – Приска заплатит ему за его вольное творчество, не имея перед глазами результата.

Озомена выходит на улицу: ее оголенную шею овевает легкий теплый ветерок, но она не может им насладиться. Ей кажется, будто все глядят на ее выпуклый лоб и толстые губы, которые эта прическа только подчеркнула. Будучи совсем ребенком, она даже гордилась темным пушком над верхней губой, потому что у ее папы были усы, а она хотела быть как он. А вот теперь…

Да, а что теперь?

Слезы и так подступают к горлу, а тут еще какая-то женщина заругалась, что нельзя так ходить – загребая пыль ногами. И комок в горле превратился в камень. Озомене хочется все делать назло, но ее ноги уже все покрылись пылью.

Добравшись до площади Огбугба Нква, девочка свернула в сторону квартала Амикво, и природное любопытство взяло верх над самоедством. Квартал этот – место сосредоточенного проживания северян, народностей хауса[42] и фулани[43]. Тут был совершенно другой мир. Из радиоприемников гремит индусская музыка, прерываемая новостями на языке хауса. Малламы (северяне) сидят перед своими домами и магазинчиками (иногда одно совмещено с другим) и громко беседуют, смеются, жестикулируют, попивают фура да ноно[44] и едят орехи кола. По левую сторону от Озомены – здание медресе, откуда слышатся распевные гимны. Вокруг этого здания царит тенистая прохлада, но некоторые ученики, наоборот, выдвинули свои коврики на солнышко: они сидят на траве и пишут что-то на своих дощечках. И уже в который раз Озомена жалеет, что не знает языка хауса и не может пообщаться с этими людьми. Единственное влияние северян на их семью состояло в поедании по субботам бобового пирога акара и каши из кукурузы акаму. Все вместе это и было их маленькой дава, данью исламу[45].

Мимо проходит стайка девушек фулани. Глаза их подведены отангеле[46], волосы, шея, запястья, талия и предплечья обвиты украшениями из разноцветных бусин. Они словно сошли с киноафиш, что развешены по всему кварталу Амикво. О, эти волоокие красавицы – как пленяет взмах их ресниц из-под порхающих платков, эти красные точки на лбу и многочисленные браслеты на обеих руках. Озомена не может оторвать глаз от девушек, завороженная их раскованной грацией и жизнелюбием. Вот они идут, хихикают над чем-то, неся на головах корзины и подносы с фруктами, даже не придерживая их руками. Озомена уже жалеет, что ее так обкорнали, а ведь она так мечтала о короткой стрижке. Опустив голову, она убыстряет шаг, шлепки стучат по пяткам. Этим маршрутом Озомена частенько возвращалась домой, учась в начальной школе, поэтому сейчас легко ориентируется в извивах дороги. Вот магазинчик, где она покупала сладости, тратя выданные родителями деньги на такси, чтобы добраться домой после дополнительных занятий. Напротив – ателье: ученики и ученицы тренируются на мешковине, и только после обретения достаточных навыков их допускают до пошива настоящей одежды. Озомена проходит мимо сарайчика, в котором мама одной из ее учительниц может быстро перемолоть вам бобы и кассаву для поджарки. Девочка кидает осторожный взгляд на двухэтажный домик рядом: здесь на балконе частенько сидит мадам Озиома – отдыхает или проверяет домашку по математике. Озомене нравится эта учительница, ее все любят, но сейчас ей не хочется попасться ей на глаза и отвечать на вопросы, в какую именно школу она «перешла», к тому же ей все еще стыдно за неподобающее поведение на экзамене в «Новусе».

Перед перекрестком девочка смотрит по сторонам и быстро перебегает дорогу. Дальше начинается грязная тропинка, которая ведет к ее дому. Здесь уже нет красивых киноафиш: стены домов испачканы клеем – это все, что осталось от предвыборных постеров. Почти над землей стена вся измазана чем-то коричневым – это дети так вытирают свои грязные попы. Озомена торопится поскорее пройти это место.

У дороги на пенечке сидит старая монашка, грустно обмахивая себя ладошкой.

– Здравствуйте, – говорит Озомена. Затуманенный взгляд старушки проясняется, глазки остро впиваются в девочку. Монашка приподнимается и обнюхивает воздух костистым носом. Озомена ускоряет шаг, не понимая, чем она могла обидеть эту женщину.

– Эй, девочка, – зовет монашка. Она говорит на корявом игбо, неправильно ставя ударения. Голос ее звучит трескуче.

– Что вам, сестра? – спрашивает Озомена, мысленно гадая, уж не мамина ли это знакомая. Довольно странно видеть одинокую монашку здесь возле дороги, под палящим солнцем. Обычно сестры разъезжают группками в машинах с кондиционерами. А у этой – обветренное, как у рабочего, лицо с огрубевшей кожей в струпьях и вмятинами, как у старой картофелины.

Монашка подходит поближе. Ее сине-зеленые (точь-в-точь как на картинках про море), глубоко посаженные глаза буквально пожирают девочку взглядом.

– Я вижу тебя, – говорит она голосом блаженной. Монашка вытягивает руку, словно благословляя, и Озомена протягивает ей свою. И тут монашка вцепляется в ее запястье, притянув девочку ближе, и дыхание ее пахнет лесом.

– Мне нужно добраться до дома, – говорит монашка. – Покажи мне дорогу.

Боль бежит вверх, как от удара по локтю. Становится холодно. Холодная волна накатывает на девочку, и это всего от одного прикосновения. Вот так и вода в ведре, если капнуть в нее каплю чернил, все равно поменяет свой цвет. Монашка трясет девочку с такой силой, что у той стучат зубы, и при этом она совершенно не в состоянии пошевелиться.

– Говори же! – требует монашка. – Ты же видишь меня. Я знаю, что ты одна из них.

Монашка еще крепче сжимает руку Озомены, да так, что хрустят все косточки, и девочка чувствует ужасную слабость и тошноту. Она пытается вырваться, отчего кожа на руке скручивается как выжатое полотенце.

– Не вздумай сопротивляться, – говорит старуха деревянным голосом. – Я устала и хочу домой.

«У нее на лбу красная точка», – думает Озомена. Как странно видеть монашку с бинди[47]. А потом она вдруг понимает, что это не красная точка, а рваная кровавая дыра.

Озомена пытается лягнуть старуху, но ее нога запутывается в складках длинного монашеского одеяния. Девочка подпрыгивает, чтобы ударить эту странную женщину с яростным взглядом и неестественно коричневым лицом. Инстинктивно Озомена целится прямо в красную дыру. Монашка отшатывается, отпускает руку Озомены, и та разворачивается и бежит прочь. Будучи девочкой далеко не худенькой, она даже не ожидала от себя такой прыти.

– Стой! – кричит вдогонку старуха. – Подожди, девочка! Покажи мне дорогу домой, отведи меня домой!

Только один раз Озомена позволила себе оглянуться. Старуха стояла, вытянув вперед руки, даже не думая устраивать погоню.

Озомена прибегает домой еле живая, пот течет с нее ручьями. Она поднимается на крыльцо, буквально повисая на металлических поручнях. На запястье, что пыталась выкрутить ей монашка, остались припухлости, которые быстро превращаются в лопающиеся пузыри, и больно так, словно рану посыпали перцем. На пороге ее встречает Приска, она очень сердита.

– Я, кажется, просила тебя обождать меня в парикмахерской. Нынче опасно ходить одной…

Приска осекается, увидев горячечный взгляд дочери – уж не началась ли у нее лихорадка?

– За мной гнались! – выпаливает Озомена, с трудом переводя дыхание. Увидев сердитое лицо матери, она умолкает. Нет, она не станет рассказывать, что у дороги сидел то ли мертвец, то ли дух и он пытался схватить ее. На самом деле это обычная история, когда к кому-то приходит дух или пытается поймать тебя – эти случаи передаются из уст в уста, но Приска считает все россказнями. Поэтому Озомена просто говорит, что за ней гналась бешеная собака, а потом она свалилась в кусты.

Горестно вздохнув, Приска назидательно замечает:

– Поделом тебе за твою неразумность. Ушла и даже не сказала куда.

Озомена не смеет оправдываться. Бесполезно сейчас говорить, что она все передала через братца Али. Мама только пуще рассердится.

– Ты разве не знаешь из новостей, как тут и там пропадают дети? – говорит Приска.

И тут Озомена начинает оседать на пол. Она смутно видит испуганное лицо матери, которая пытается понять, что с ней. Малярия? Тиф? Ожог ядовитым растением, когда ее дочь упала в кусты? Что это за кусты и где они находятся? Озомена смотрит на маму, которая старается скрыть свой испуг. Никто сейчас не будет ругать Озомену, а сама она так и не поняла, поверили ее объяснениям или нет.

Приска укладывает дочь в постель, ухаживает за ней, дает с ложечки лекарства. Больше всего Приска любит прибегать к большой таблетке кораллового цвета: нужно раскрошить ее, вложив одну ложку в другую, а потом добавить немного воды. Это специальный, важный витамин, очень помогает. Девочка страдальчески все терпит, глаза под веками горят, словно брошенные в кипяток яйца. Озомена слышит обрывки разговоров Мбу и мамы, слышит, как гулит ее маленькая сестренка. И все это вплетается в ее горячечные сны, принимая самые причудливые формы.

Даже когда Озомене становится легче, посторонние голоса не исчезают. Иногда возникает ощущение, словно кто-то стоит рядом и нашептывает ей что-то на ухо, и если сильно постараться, можно разобрать слова. Девочка замирает, прислушиваясь к этим шепоткам, пытаясь понять их суть. Но потом ей становится страшно, – мало ли, что она там услышит? – и тогда Озомена пытается заглушить этот посторонний шепот, тихонько напевая. Чаще всего такой прием помогает. Ободренная, Озомена начинает петь чуть громче, она поет разрозненные строчки из разных популярных песен, лишь бы не впасть в забытье, не потерять бдительность и не поддаться этому шепоту.

– Заткнись! – кричит Мбу, которая не намерена мириться с таким поведением еще полубольной сестры. – Меня это бесит! Или хотя бы пой одну песню от начала и до конца.

Только через три недели Озомена достаточно окрепла, чтобы отправиться в «Новус», а ведь занятия уже начались. Поскольку она здорово исхудала, форму пришлось ушить. Волосы уже отросли, и Приска снова отправляет дочь к братцу Али.

– И только, пожалуйста, не надо этих панковских замашек, – говорит она. – Ты слишком юна для этого.

Озомена выбирает самый длинный маршрут, придерживаясь оживленных улиц, где бибикают машины и мальчишки звенят велосипедными звоночками. По отремонтированному дорожному полотну рабочие катят в тачках длинные и гибкие пруты арматуры, и от всей этой какофонии и лязга у нее сводит скулы. Она идет быстрым шагом, отводя взгляд, стараясь никому не глядеть в лицо.

Она тут вся как на ладони. Сегодня она ни за что не остановится, чтобы кого-то поприветствовать, будь то монашка или любой другой человек.

Глава 7

Трежа

По ночам, когда приходит дух, я просыпаюсь. Раз – и уже открыла глаза. Словно кто-то похлопал меня по ноге. Я крадучись подползаю к задней двери и открываю ее. Луна еще не полностью пузатая, но достаточно яркая.

– Что тебе надо? – спрашиваю я. Страх пытается одолеть меня, но мне нельзя бояться, иначе быть беде.

Он больше не притворяется человеком, и я вижу полоску воздуха между его ногами и землей. Он не отбрасывает тень. Он снимает шапочку и чешет голову, рука у него длинная и тощая, как паучья лапа.

– Что мне надо?

Он снова надевает шапочку – она черная и скроена в точности как у Ннамди Азики́ве[48], только украшена сверкающими золотыми письменами. Когда мы в последний раз беседовали, он тоже был в этой шапочке, только при свете дня письмена казались серебряными.

– Я принес тебе подарок, – говорит он. – Хотел раньше отдать, но ты убежала. А что убежала-то?

Он протягивает мне подарок. Судя по запаху, это окпа вава[49] с добавлением перца и пряностей. Чувствую, как рот заполняется слюной.

– Спасибо, но я не хочу.

Он вздыхает. Из его рта, словно из морозилки, вылетает холодный пар, а еще дух пахнет вяленой рыбой и опилками. Интересно, духи вообще дышат или как? Незнакомец развязывает пакет с окпой[50], берется за перекрученные ручки, пакет вертится и раскрывается. Незнакомец гладит рукой окпу и приговаривает, отламывая кусочек:

– Теплая, как материнская грудь.

Даже слушать противно, тьфу. Но вокруг меня распространяется манящий аромат, прямо сил нет.

Незнакомец жует окпу и дышит на меня ею, потом проглатывает.

– Ты звала меня, вот я и пришел. Так вот я и спрашиваю: чего ты хочешь?

– Я? Я вас не звала.

– Нет, звала.

– Когда же?

– Когда сидела на земле и проклинала мальчишек, что украли твои деньги. Ты же хотела их наказать, разве нет? Ты что, забыла собственные слова?

Он продолжает есть окпу, ее остается все меньше и меньше.

– Ну да неважно. Главное, что ты меня звала, я пришел, так что давай торговаться.

– Торговаться? – Тут я призадумалась. – Если я вас действительно звала, тогда где мои деньги?

При тусклом свете луны я не могу разглядеть его глаз, но вижу, как он заинтересованно выпрямляет спину.

– Так ты хочешь вернуть эти деньги? Я правильно понял?

Ему нельзя верить. Да, мне хочется вернуть мои деньги, но уж больно подозрительно он себя ведет. Я стою и молчу. Он перестал жевать окпу, а у меня от голода скручивает желудок.

– Прежде чем дать тебе ответ, я хочу большой кусок окпы. – Только я это сказала, как пакет завис в воздухе перед моим носом. Я оглядываюсь в темноту комнаты, где спит мама. Дыхание у нее частое и поверхностное, словно во сне она бежит куда-то. Я прекрасно помню, чему она меня учила: «Не заговаривай с незнакомцами. Не ешь во сне их еду. Ничего не бери из чужих рук».

Но я беру в руки окпу. Она горячая, пакет липнет к ладони. Я откусываю кусочек, и окпа налипает на небо, обжигая и его, и язык. Весь рот у меня уже измазан в пальмовом масле. Я обсасываю губы, и край пакета задувается мне в рот.

– Хочешь еще? – спрашивает дух. Медленно, словно листик на ветру, он опускается на землю и шевелит усами – значит, улыбается.

Я ничего не отвечаю, пытаясь понять, чем мне придется заплатить за окпу. Да, она такая вкусная и сладкая, но все же.

– Больше не появляйся в моих снах, – говорю я.

– Но ты сама меня позвала. Такой вкусный сон получился. Так ты скучаешь по своему папе?

Но я не отвечаю на этот вопрос, понимая, что не надо было к нему выходить, но почему-то я знаю, что все равно не смогла бы устоять. Словно дух нажал на какую-то кнопочку, управляя мною.

– Кстати, ты не поблагодарила меня за предыдущий подарок. Он тебе что, не понравился?

Это он про коробку с вкусностями.

По идее, я и впрямь должна бы поблагодарить его, но вместо заявляю:

– Твой подарок забрал Ифеаний.

Усы удивленно опускаются.

– И кто такой Ифеаний?

Я мысленно приказываю себе заткнуться, но мой рот сам собой произносит:

– Ифеаний – сын хозяйки, что сдает нам комнату.

– Понятно. Он взял коробку, на которой было написано твое имя? Ладно, я с ним разберусь.

– Он такой наглый, – говорю я.

– Я принесу тебе еще одну такую коробку. Я подарю тебе все, что хочешь, только у меня есть к тебе небольшая просьба. Вот такусенькая. Сущий пустяк.

В желудке поднимается буря, словно я поела прокисшей подливки эгуси[51]. Окпа рвется наружу, но, как говорил мой папа, «раньше надо было думать». Я съела пищу из рук духа и теперь должна ему подчиняться. Вроде именно так гласят легенды.

– Я хочу снова стать живым, – говорит дух. – Моя жизнь… у меня ее отняли. Ты поможешь мне, став моей женой.

– Твоей женой?! – Меня охватывает страх. – Пожалуйста, я ведь еще совсем ребенок, я не могу быть твоей женой.

Дух молчит, и весь он похож на пляшущий огонь. Если до этого он дышал, то сейчас перестал. Он стоит и ждет от меня чего-то. Ну как я могу быть женой духа? Боже упаси от такого. Я слишком мала, чтобы стать хоть чьей-то женой. Я слышала, мужья вообще приударяют за чужими женщинами, обрекая на страдания своих жен и детей. Дети все зовут их «папа, папа», а они до утра торчат в пивной Омаличи. Думаю, мужья-духи ничем не лучше. Это мой папа был правильный, но он умер.

Наконец дух смеется.

– Ребенок, говоришь? Все еще ребенок? Хм. Ладно, замуж за меня ты не хочешь, не хочешь, чтобы я приглядывал за тобой, дарил тебе подарки, которые у тебя потом отнимают. Ладно, как хочешь.

Он еще не сдвинулся с места, но я знаю, что он вот-вот уйдет.

– Погоди! – Он склоняет голову набок, но я по-прежнему не вижу его глаз. – Ты что, так и будешь преследовать меня?

– Преследовать? Тебя? О нет. Я уйду и больше не вернусь. В мире полно других девочек. Просто ты меня позвала, вот я и пришел. А теперь ты говоришь, что не хочешь видеть меня. Не хочешь – и ладно. Ты хочешь, чтобы я ушел, так тому и быть. Считай, что окпа – просто подарок. Если ты позволишь, я принесу тебе еще много чего. Туфли. Крем, чтобы твоя кожа блистала. Новую одежду. Еду. Все что ни захочешь, но только если ты согласишься стать моей женой. Проще некуда. Я могу подарить тебе весь мир…

Я стою и думаю: «Ты говоришь, что можешь столько всего мне подарить, но отчего же сам выглядишь словно голодная ящерица? Ты даже не способен вернуть себе собственную жизнь».

– А ты можешь привести ко мне умершего человека? – спрашиваю я.

Дух призадумался. По его телодвижениям я понимаю, что он доволен таким вопросом.

– Ты имеешь в виду твоего отца? Над этим придется потрудиться. Только зрелые духи вроде меня способны принимать человеческий облик и появляться на рынке. Я найду твоего отца и научу его, как это сделать, даже если его время еще не пришло. Я докажу тебе, что способен на такие вещи.

Он снова колышется, как огонь. Я чувствую, какие у меня холодные руки, даже холоднее, чем когда в моей отдельной комнате висел кондиционер. У меня ломит руки, такие они холодные.

– Чтобы научить другого духа искусству превращения в человека, требуется время, но я найду твоего отца и дам тебе знать. А потом ты поможешь мне, став моей женой. Вот так-то.

И я думаю: «Значит, таковы обычаи в ваших краях? Духи женятся на девочках?» Мне так хочется увидеть папу. Чтобы он вернулся и сотворил много-много чудес: побил бы своих братьев, разбудил бы маму, чтобы она снова стала счастлива, и много еще чего. Но меня сковывает страх: этот дух может приходить ко мне не только во сне, но и в реальной жизни.

– Нет, мне не надо ничего, – говорю я.

Призрак озабоченно трет лицо, а потом говорит:

– Ладно, а если я приведу к тебе мальчишек, что украли твои деньги, ты согласишься тогда стать моей женой?

Я аж вспотела от таких слов. Я сразу начинаю думать, что бы я купила на те деньги. И еще я бы забросала этих мальчишек камнями, пока у них не пошла бы кровь, потому что они так по-хитрому ограбили меня. Так пусть получат по заслугам.

И тогда я сказала:

– Сначала приведи их, а потом посмотрим.

Я стараюсь держаться твердо, стараюсь, чтобы у меня не дрожал голос, хотя на самом деле мне страшно. Мне неспокойно, потому что мой внутренний голос все время повторяет: «Ты стоишь и разговариваешь средь ночи с духом». Сердце так колотится, что я чувствую, как пульсирует жилка на шее.

И я закрываю за собой дверь. У меня за щекой оказываются кусочки льда. Когда я разворачиваюсь лицом к комнате, то вижу, что мама сидит на кровати, вижу ее темный силуэт в тусклом лунном свете.

– Трежа? – квакающим голосом говорит она. – С кем это ты там говорила? – Она спрашивает, но не ждет от меня никакого ответа. – Ложись-ка поближе, мне холодно.

Глава 8

Озомена: день сегодняшний

– Озомена Нвокеке!

Услышав свое полное имя, Озомена слегка оторопела. Она и понять ничего не успела, как ей на шею бросилась Нкили. Она выше Озомены, обнимашки выходят неуклюжими, но Нкили действительно рада видеть ее. Озомена немного растеряна, в их семье не приняты такие телячьи нежности. Но тут она ловит презрительный взгляд Мбу из машины и отвечает на объятия своей новой подруги. Приска припарковалась возле продуктовой лавки, сидит в машине с распечаткой на коленках и знакомится с вариантами меню. Из кондиционера дует холодный воздух, страницы шевелятся на легком ветерке. Озомена прекрасно понимает тактику своей матери – она ждет удобного момента, чтобы начать тут со всеми знакомиться.

Обиагели выражает свою радость более сдержанно: она подходит к девочкам и приветственно ударяет Озомену по руке кулачком. Озомена делает то же самое, с трудом сдерживая улыбку: вот же здорово стать тут своей, радость бурлит в ней, словно пузырьки газировки.

– Ты куда пропала? – спрашивает Нкили. – Мы уж думали, ты не вернешься! – Нкили говорит одними губами, не открывая рта – именно этого Приска безуспешно добивалась от своих дочерей, но они мало преуспели.

– У тебя неправильная форма, – прибавляет Обиагели.

– Я болела, – бормочет Озомена.

– Выздоровела, и слава богу, – говорит Нкили. – Тебе повезло: сегодня у нас на ужин бобы с жареными бананами.

Озомена облизывается, потому что это ее самое любимое блюдо.

– Ох, не советую, тебя может прослабить. Ты же привыкла к домашней пище.

Обиагели говорит нарочито громко, видя, что Мбу вылезла из машины, громко хлопнув дверью. Приска кидает на дочь сердитый взгляд, предупредительно сигналит, а потом выключает двигатель. Мбу стоит, вальяжно откинувшись на капот, с притворным безразличием прислушиваясь к откровениям Обиагели.

– И вообще, в бобах чего только не находишь – жучков всяких, опарышей. Даже песок и мелкие камушки попадаются.

Озомена строит гримасу, представив себе, как меж зубов у нее набивается песок и мелкие камушки.

– Но главное – не подкармливай Обиагели, – говорит Нкили, укоризненно погрозив Обиагели пальцем. – Представляешь, четверть только началась, а она уже слопала все свои запасы.

– Подумаешь. – Обиагели пожимает плечами. – Еда на то и дается, чтобы ее есть. Главное, чтобы попа не растолстела. – Девочки хихикают, и Озомена присоединяется к ним, прикрыв рот ладошкой.

Приска выходит из машины и направляется в сторону продуктовой лавки, явно вознамерившись исходить всю школу вдоль и поперек. Озомена колеблется: обычно она делает все, как велит мама, но сейчас ей надо отнести в комнату свои вещи, и Мбу вряд ли доверит это посторонним.

Нкили шутливо толкает Обиагели локтем и говорит:

– А еще наша Обиагели такая ленивая! Когда нужно что-то принести нашей «мамочке», она все перекладывает на меня.

Обиагели смешно растопыривает ладошки:

– Ну да. Если тебе самой так нравится, зачем мне стараться?

– Потому что вдвоем было бы быстрей, ленивая бабуинка, – смеется Нкили. – Озомена, ты согласна стать нашей сестричкой? Будем держаться поближе к «мамочке», и нас больше никто не припашет.

– «Мамочка» – это наша староста Ихеома, – объясняет Обиагели. – А еще она заместитель школьного префекта. Поэтому она и живет без проблем.

– Это уж точно!

Две девчонки перекидываются фразами, словно играют в пинг-понг, и Озомене только остается крутить головой, следя за подачами. Она рада, что приехала сюда не на пустое место, сразу заимела подружек. Кстати, в этот раз они добрались быстрее, так как Мбу следила за навигатором, да и мама немного запомнила маршрут. Всю дорогу Озомена переживала, что приступит к учебе позже других, что пропустила много уроков и, возможно, какие-то события, но особенно – что в классе уже все сбились в свои компании, а она осталась одиночкой. Еще Озомена расстраивалась, что ей придется пользоваться вещами Мбу, оставшимися от ее полугодового пребывания в престижной школе-пансионе для девочек. Мбу так часто отлучали от занятий в порядке наказания, что Приска поняла: ее старшей дочери пансион не подходит. Поэтому она просто устроила Мбу в школу поближе к дому.

– Надо попросить, чтобы кто-нибудь помог нам дотащить твои вещи, – говорит Нкили. Обиагели дергает ручку багажника, и Мбу смотрит на нее с молчаливым презрением – мол, зря стараешься, девочка, потому что багажник заперт.

Приска стоит возле продуктовой лавки, беседует с какой-то старшеклассницей командирского вида. Приска машет Озомене, подзывая ее.

– Это наш префект Нвакаего, – шепчет Обиагели.

Озомена смущенно подходит к девочке, ее новые подружки маячат за спиной.

– Здравствуйте, тетенька, – говорит Озомена. За ее спиной Обиагели прыскает от смеха.

– Просто «префект Нвакаего», – поправляет ее девочка.

Озомена бормочет извинения, а Приска представляет дочь, назвав ее полное имя. Далее в своей обычной манере она предлагает старшекласснице подарки – батон хлеба, банку жареного арахиса и две упаковки Lucozade[52]. Девочка отнекивается, но все-таки поддается уговорам. Приска довольно кивает. Нвакаего воспитана правильно. Вцепись она в подарки сразу, будет выглядеть ненасытной утробой, из такой ничего хорошего не вырастет. Откажись совсем – грубиянкой. Тут нужен баланс, и ты наверняка произведешь наилучшее впечатление.

– Нвакаего, а как фамилия твоего папы? – начинает расспрашивать Приска. Это у нее предварительная разведка такая. Ей нужно понять, откуда девочка родом, чем занимаются ее родители. Возможно, Приска знает их или их знакомых, чтобы наладить связи, которые она обязательно потом использует. Приска пытается обратить внимание девочки на Озомену, чтобы та взяла ее под свою опеку. Но Нвакаего отвечает, что под ее крылом все девочки и она разве что может поселить Озомену с собой в комнате. Вот так Озомену и определили в комнату номер четыре.

Многое из того, что дальше рассказывает Нвакаего, уже известно и Приске, и Озомене. Что «Новус» – «смешанная школа», то есть на одной территории расположены два колледжа – «Винсент» для мальчиков и «Доротея» для девочек. Их так назвали в честь хозяина заведения и его супруги. Рассказывая все это, Нвакаего машинально трогает на левой груди нашивку с готической буквой D. Мальчики не пересекаются с девочками, разве что на службе в часовне, но и там они сидят отдельно. Да, еще все вместе работают в лаборатории, но это касается только старшеклассников, что готовятся к выпускным экзаменам. Также все вместе участвуют в концертах и праздниках – как, например, во время Рождества.

– А как насчет физкультуры? – интересуется Озомена. Она очень неспортивная, стесняется своей небольшой полноты, да и вообще сторонится мальчишек.

– Ну, как сказать. У нас огромное спортивное поле, и на нем одновременно могут заниматься четыре команды. Но они находятся друг от друга довольно далеко. – Нвакаего с удовольствием отвечает на все вопросы, словно это она – хозяйка всей школы.

Приска заинтересованно кивает, делая знак Озомене, чтобы и та проявила хоть какой-то энтузиазм, оказав уважение старосте. На самом деле Приске плевать на физкультуру – для нее главное, чтобы дочь хорошо училась и исправно ходила в церковь. Озомене так и хочется брякнуть – мол, не надо переигрывать, мама, но такое может позволить себе только Мбу.

– И, кстати, – говорит Нвакаего, сложив перед собой ладошки, – ни в коем случае нельзя без разрешения выходить за ворота. Тем более в одиночку.

На небо набегает туча, и Озомена зябко поеживается.

Приска фыркает и кивает в сторону дочери:

– Ну моя-то точно никуда не уйдет. Она же тут ничего не знает.

Наконец открывают багажник, и Нвакаего начинает командовать младшими девочками, чтобы они перенесли вещи в ее комнату. Озомена из солидарности помогает катить свой чемодан.

Вернувшись, она садится в машину, и Приска протягивает ей маленький аптечный контейнер с горсткой белых таблеток.

– Это «Дараприм». Будешь принимать его по воскресеньям, только не пропускай, а то, не дай бог, подхватишь малярию.

– Хорошо, мамочка.

– И вот еще. – Мама протягивает вторую таблетницу. – Тут витамины, по одной каждый день. Там много минералов, чтобы у тебя голова хорошо работала, и будешь лучше спать.

– Хорошо, мамочка. – Это те самые розовые таблетки, которые тяжело глотаются и их надо крошить, но Озомена не собирается принимать никаких таблеток.

– Четки в чемодане, не забывай молиться.

– Хорошо, мамочка. – Этого она тоже не будет делать.

– Учись, и чтобы были только хорошие отметки.

– Да, мамочка.

– И кстати… – Приска понижает голос. – Не вздумай рассказывать всякую ерунду про… – Она запинается и уточняет: – Про это самое, ты меня поняла? Ты тут новенькая, все начинаешь с чистого листа. В папином роду были умалишенные, и если б я знала заранее, то ни за что не вышла б за него замуж.

Озомена вся внутренне сжимается и начинает ковырять кутикулу на большом пальце. В последнее время мама постоянно повторяет про сумасшествие, а Озомене прекрасно известны правила, по которым люди игбо выбирают себе невест и женихов: чтобы в роду не было никаких клептоманов, воров, отравителей, лжесвидетельствующих ради того, чтобы отнять чужую землю, никаких убийц и, конечно же, сумасшедших. Любая девушка игбо знает это, знает, что сама она является всего лишь приложением к собственной семье. Озомена прекрасно понимает, на что намекает мама. Ты же хочешь потом выйти замуж и чтобы твоя сестра нашла себе мужа? Плохая наследственность – как приговор, когда ветви родового древа засыхают и отмирают. Озомена и без маминых напоминаний прекрасно знает, что надо держать рот на замке.

– Конечно, мамочка, – говорит она, оглядываясь на Мбу – в своем коротком топе и мешковатых штанах та привлекает к себе внимание проходящих мимо мальчишек. Они пялятся на нее, намеренно громко переговариваясь между собой, словно заигрывая, но Мбу сидит как статуя и в упор их не видит.

Это во время сдачи экзаменов тут никого не было. А сейчас на территории полно детей. Возле продуктовой лавки выстроилась беспорядочная очередь: кто-то действительно хочет купить себе еды, а кто-то просто глазеет на новенькую. Приска специально подгадала время приезда – после уроков и после окончания сиесты. Окна и ставни девчачьего общежития распахнуты, впуская в комнаты легкий ветерок. В проемах установлены антивандальные металлические сетки, и сквозь некоторые из них, словно разбиваясь на пиксели, проступают любопытные детские лица. Озомена изображает равнодушие: совсем скоро она и сама поселится в общежитии, и уж тогда девочки смогут во всей красе рассмотреть новенькую.

Справа – общежитие для мальчиков, отгороженное от девочек сеткой-рабицей. Но это условное разграничение – забор кончается там, где начинается задний двор. За спиной Озомены и по правую сторону – здания с лабораториями, в одном из них она писала экзамен. Сама же школа имеет два отдельных входа и две отдельных лужайки. Забора вроде и нет, но, отправляясь на занятия, мальчики не смешиваются с девочками – ну прямо как в курятнике у бабушки, где каждая курочка знает свой насест.

– Мама, у меня неправильная форма, – говорит Озомена. На ее фиолетовой клетчатой блузке – три декоративных пуговицы, хотя их не должно быть.

Улыбнувшись проходящим мимо девочкам, Приска поворачивается к дочери:

– Пока я ничего не могу с этим сделать, ходи как есть. По крайней мере, ты сможешь отличить свою одежду от чужой и ее никто не украдет.

– А еще тут много девочек с длинными волосами, – прибавляет Озомена, вздергивая подбородок в точности как мама. Она сказала это просто так, ничего не имея в виду.

– С длинными волосами тут ходят только полукровки.

– А вот и нет.

– Ты сюда учиться приехала или прическами заниматься? – говорит мама таким тоном, что как бы Озомене не получить сейчас затрещину. Обойдя машину, Мбу забирается на заднее сиденье, подобрав под себя ноги.

Приска со вздохом глядит на часы и поправляет сумку на плече.

– Значит, так: я велю шоферу взять фургончик и привезти шкаф для продуктов и каркас для москитной сетки. Если завтра не успеет, то послезавтра точно.

– Хорошо, мамочка.

– Так что потерпи немного.

– Хорошо, мамочка.

– И если тебе что-то понадобится, сразу пиши. Марки я положила в Библию.

Приска садится в машину, захлопывает дверь, пристегивается и включает двигатель.

– Гбадо анья[53], – говорит мама и ловко разворачивает машину, подняв облако пыли.

Пара мальчишек, выглядывающих из классных окон, провожают ее аплодисментами за столь ловкий маневр, но Приска, если даже и слышит, ни за что не подаст виду. Вот и Мбу такая же, во всем копирует маму. Озомена почти уверена, что мама все прекрасно слышала, просто для нее самодовольство – грех сродни убийству. Втопив педаль, Приска выезжает с территории школы, и машина резко подпрыгивает на рытвине. Мама жмет по тормозам, зажигаются задние красные огоньки, а потом, набирая скорость, машина уезжает прочь по узкой проселочной дороге. Озомена все глядит и глядит через низенький забор, пока машина не исчезает из виду. Мбу даже не оглянулась, чтобы помахать на прощанье. И Озомена горько вздыхает.

– Это твоя сестра? – тихо спрашивает Нкили, чувствуя за всем этим какую-то болезненную историю.

– Да, иногда, – отвечает Озомена.

– А чего она такая? – спрашивает Обиагели, но это слишком сложный вопрос, так просто не объяснишь. Есть только ощущения, и Озомена не может подобрать правильных слов, чтобы объяснить, почему ее сестра так презрительно относится к ней. Они никогда не были близки, но ведь Озомена старалась как могла. Ей приходится нести крест за то, что она вообще родилась на этот свет, хотя к их младшей сестренке это не относится. Да еще мама постоянно твердит про «это самое». Ну как она объяснит все это своим новым подругам? Как же все сложно… От волнения у Озомены кружится голова и перехватывает дыхание, словно она оказалась заперта в каком-то темном ящике.

Нкили становится в центре и обнимает обеих девочек:

– Не расстраивайся, зато мы будем твоими сестрами, Ихеома дала свое добро. Только чур я буду старшей, потому что так оно и есть, а значит, у меня и нагрузки должно быть меньше.

Тут Обиагели все быстренько соображает и говорит:

– А знаешь что, Озомена? Сегодня твоя очередь идти за водой.

– Я вам что, вьючное животное? – парирует Озомена, удивляясь, что, оказывается, может быть остра на язычок. Она уже чувствует, как начинает меняться, хотя дома была полной рохлей.

Возле комнаты привратника в Озомену врезается какая-то девочка.

– А ну прочь с дороги! – говорит незнакомка. Она не одна, а в компании трех девочек, настолько похожих, что одну от другой не отличить.

Но Озомена, хоть никогда и не была храброй, не собирается уступать.

– Тебя что, плохо дома воспитывали? – выпалила она. – Это же ты меня толкнула и должна извиниться.

Озомена выдерживает тяжелый взгляд девочки, но от долгого смотрения у нее чешется глаз, как бы слезиться не начал. Озомена продолжает держать грозную позу, аж шея затекла. Ну а потом глаз задергался и испортил все дело.

И тут девочка начала напирать – челюсть выдвинута вперед, и еще от нее исходит жар битвы, кислый и вонючий. Девочка окидывает Озомену взглядом – белки ее глаз бегают то вниз, то вверх с такой скоростью, что обзавидуешься. Решив, что ее соперница не дотягивает, чтобы сразиться с нею, девочка злобно шипит и уходит прочь в сопровождении своей свиты.

– Вот это да! – восхищенно говорит Обиагели. – Ты даже не свалилась. Ухватила-таки змею за хвост.

– Ага, – соглашается Нкили, но голос у нее какой-то тоненький и тревожный.

Озомена выдыхает, у нее все поджилки трясутся. Вся храбрость куда-то улетучилась.

Глава 9

Трежа: ранее

– А ну-ка, начни сначала, – говорит мама.

И я снова повторяю свой рассказ. Мама слушает, с нее даже сонливость спала. Она сидит рядом, дышит на меня, и я чувствую затхлый запах из ее рта. Я уже сто раз все рассказала, и уже прокукарекал хозяйкин петух, но мама все не отстает, хотя я ужасно хочу спать. Она задает мне массу вопросов: когда я повстречалась с духом, как он был одет, какой издавал запах и что принес для меня?

Под конец она говорит:

– Ты у меня умница.

Это значит, что она услышала все, что хотела. Голова моя клонится к подушке. Мама молча лежит рядом и смотрит в потолок, обдумывая услышанное.

– Это хорошо, что ты ни на что не согласилась. Когда он вернется, я сама буду иметь с ним дело. Это ж надо, какая наглость! Когда был жив твой отец, эта козявка даже бы не посмела бросить взгляд в твою сторону, не то что заговорить.

Вспомнив про папу, она снова погрустнела. Я лежу, положив голову ей на грудь. Мама шумно дышит, она уже где-то далеко-далеко в своих мыслях. Подвинув меня, она встает, чтобы немного походить по комнате, но у нее совсем мало сил. Я беру ее за руку и помогаю вернуться в кровать.

– Оджиуго так и не возвращалась? – спрашивает она.

Я качаю головой. Мама с присвистом втягивает воздух, она расстроена.

Когда мы ехали сюда, у мамы совсем не было сил. Мы сидели втроем в конце автобуса, мама положила голову на колени тетушки Оджиуго, и та жалела ее как ребенка, потому что между ними разница в двадцать лет. Не хочу даже вспоминать, как приехал потом муж тетушки, чтобы забрать ее. Он говорил ужасные вещи. Мама тогда спала, и рот у нее был приоткрыт, а дядюшка Нгози зло поглядывал на нее. Помню, как отодвинула мамины ноги от края кровати и укрыла их покрывалом. И уж тогда дядюшку Нгози прорвало.

– Так значит, теперь она вспомнила, что ты ее сестра, а? Когда они были богаты, разве она приглашала нас в дом, разве угощала нас? Ее муженек крал деньги направо и налево, а нам доставался шиш. А ты в это время, между прочим, корячилась на ферме. А они спали на водяной кровати и ели золотыми ложками.

Тетушка Оджиуго замахала руками, умоляя его взглядом замолчать. И тогда дядюшка Нгози взял и сплюнул через порог.

– Почему я должен молчать? Из-за нее? Она уже не такая маленькая, пусть услышит правду о своем папочке. Со временем и она станет такой же. От змеи может родиться только змея.

Я понимала, что он врет, вот дурак, он просто врал и не краснел. Какая еще водяная кровать? В нашем доме не было ничего подобного. Мы пользовались такими же матрасами, как и все остальные. Помню, папа говорил, что у дядюшки Нгози завидущие глаза. Даже если б папа ополовинил свои деньги, отдав их дядюшке Нгози, тому все равно было бы мало. Вот такой он человек – вечно завидует. И как тетушка Оджиуго вышла за такого? Думаю, вся беда из-за недостатка образования. Вот если я не продолжу учебу, стану такой же темной, как и он.

Видать, дядюшка пил воду горьколиста[54], потому что он вдруг начал портить воздух, а тетушка заверещала и потребовала, чтобы я ушла – мол, ей надо поговорить с мужем наедине. Я вышла, а он так орал, что мне каждое слово было слышно. Речь его резала ухо, но тетушка Оджиуго удивила меня еще больше, я видела по ее лицу. Ладно бы ее муж с его грязными планами насчет меня (так судачили люди). Но чтобы тетушка… Она пыталась закрыть его рот рукой, говорить потише, и я понимала, что на самом деле она верит во все эти гадости про моих родителей, но просто не хочет позора для семьи.

И вот сижу я возле дверей и слушаю все это. Голос дядюшки Нгози подобен пестику, гремящему в ступке, тетушка же говорит тихо, вкрадчиво. Потом они оба замолчали, и дядюшка издал какой-то странный звук.

Наконец они вышли из дверей, дядюшка вытирал рот, а тетушка поправляла завязки на своем платье с запахом. И по ее глазам я поняла, что она бросает нас, уезжает с мужем навсегда. Вечером, ложась спать, я увидела, что дядюшка Нгози выплеснул свой гнев, плюнув на наш пол, какая гадость. Я убрала все тряпкой и вернулась в кровать. Первый раз я спала на подстилке, потому что маме тесно и она брыкается во сне. Поэтому у родителей и была огромная кровать – они даже специально ходили на фабрику и заказывали матрас нужной ширины. Эту кровать потом забрал дядя Оби как старший из братьев. Я слышала, будто кровать не пролезла в дверь, вот и спрашивается, зачем было увозить ее.

Мама засунула руку в свои спутанные волосы. Когда она спит, я ее, конечно, расчесываю, но не везде достаю. Мама тянет за образовавшийся колтун, и в руках у нее остается целая прядь волос.

– Мне нужно хорошенько причесаться, – говорит она.

И я думаю, как же нам это сделать. У нас нет размягчающего спрея, но во дворе живет тетушка Люси, она парикмахер. Может, если я сделаю для нее уборку, она согласится нам помочь, потому что ко всем соседям она относится по-родственному.

Вижу, как у мамы дрожит рука. Она очень уставшая, но глаза сейчас веселые. Она смешно зевает, сморщив лицо.

– У нас не найдется жевательной палочки? – спрашивает она.

Я качаю головой. Мне ужасно хочется спать.

– Попробую завтра раздобыть.

Вот папа все время смеялся над мамой, называл ее дикаркой, потому что хоть она и чистила зубы щеткой с пастой, но никогда не отказывалась от жевательных палочек. Зато зубы у нее ослепительно-белые, как у молодой собаки. В какой-то момент папа тоже стал пользоваться жевательными палочками, а мама подтрунивала над ним, что он теперь – муж дикарки.

Мама ласково шлепает меня по спине.

– Ты молодец, со всем справилась, – говорит она. – Уджунва должна нам гораздо больше, чем двадцать найр, но ты не бери в голову. Теперь-то ты понимаешь, что бояться надо тех, кто в лицо улыбается, а сам готов воткнуть нож в спину.

Голос ее звенит от гнева, но тут она снова улыбается и гладит меня по щеке. Моя мама редко кого касается, не считая папы. Когда он был жив, она намазывала его лицо кремом, а когда он кашлял, растирала его разогревающим бальзамом. Она даже ногти ему сама стригла, делала массажи. Движения при этом у нее были плавные, нежные, прямо как в телерекламах про всякие мази.

По вечерам женщины собираются на кухне под манговым деревом. А мужчины садятся кружком в сторонке и обсуждают куу де таа[55]. Они все обсуждают и обсуждают, пережевывая одно и то же имя Бабангида[56], как какое-то жилистое мясо, которое все никак не проглотишь. Мужчины полагают, что скоро этого Бабангиду скинут, но вот про это они говорят тихо, потому что мало ли что, вдруг какой-нибудь сабо[57] подслушивает.

Пока мама спала, я помогала по хозяйству маме Чиненье или тетушке Люси, и они давали мне за это еду. Теперь же, когда мама проснулась, я могу посидеть и послушать соседские разговоры. Мама сказала, что сама достанет еды. Я уж не знаю, откуда и на какие деньги, но вот уже два дня подряд она действительно сдерживает свое слово. Я все еще злюсь на мальчишек, что порезали мой карман и украли деньги. Просто гады гадские – если когда-нибудь поймаю их, им мало не покажется.

Я сижу возле дверей, в вечернем небе жарит солнце, оранжевое, как Fanta. Занавеска на дверях скрывает меня от беседующих мужчин. Некоторые из них выпивают, время от времени посылая детишек к мадам Роуз за новой порцией пива. Да-да: иногда, злясь на хозяйку, они специально отовариваются у мадам Роуз, а не у Омаличи, потому что выручка Омаличи уж точно осядет в карманах хозяйки. Мимо двери проходит Ифеаний, лицо у него стало какое-то желтушное. Уж не знаю, видит он меня или нет, наверное, не видит. Словно курица, он копает землю голой ступней, ногти на ногах грязнущие. Уже который день Ифеаний мучается поносом, объевшись подаренных мне продуктов. Из-за внука хозяйка повесила на бак с водой замок, чтобы ей самой хватило, – вот мужчины и злятся на нее. Чиненье, наша ближайшая соседка, случайно увидела, как хозяйка подмывала Ифеания, словно маленького. Сейчас двери в ее жилище открыты и можно спокойно разглядеть обстановку. На столе стоят маленький телевизор с кассетным магнитофоном, а на спинке стула висит переносное радио. Комната загромождена разными стульями и пуфиками, так уж любит хозяйка. В углу примостился вентилятор, немного спасая от жары. А вот мне, например, даже думать жарко. Ну так вот: на стенах у хозяйки много всяких старинных картин, а линолеум еще влажный после мытья. Хозяйка пока молчит про деньги, но я знаю, что скоро поднимет эту тему, забьет во все барабаны.

Обмотавшись палантином, мама возвращается из душа на заднем дворике. Она помыла голову, и ее отросшие волосы рассыпались ниже плеч. У нее всегда была густая шевелюра, а сейчас стала еще гуще. Она идет мимо мужчин, не вступая с ними ни в какие разговоры. На секунду остановившись, она стучит шлепками, вытряхивает из них песок. Отец Чиненье молча кивает в ее сторону, и мужчины гогочут, но, увидев меня, затыкаются.

– Закрой дверь, милая, – говорит мама.

Я убираю ноги с порога и закрываю дверь, а мама быстро натягивает ночнушку – она успела ее постирать и высушить на заборе. За домом у нас, если спуститься по ступенькам, есть совсем маленький закуток, за которым начинается забор. Мама садится на ступеньки, чтобы немного побыть в одиночестве, пока не выглянул кто-нибудь из соседей. Я примостилась рядом.

– Во сколько он обычно приходит? – спрашивает мама.

– Ночью.

Под моим ногтем образовалась сухая корочка, и я пытаюсь откусить ее.

– Прекрати грызть ногти, это неприлично.

– Хорошо, мамочка. – Я пытаюсь отковырять корочку пальцем. Мы сидим и молчим. Мама машинально оглаживает ноги. От долгого нахождения в помещении кожа на лице посветлела. Раньше многие сравнивали ее с Бьянкой Оно[58], но теперь мама исхудала и стала костлявой, словно вяленая рыба. Со двора доносится смех мужчин, он даже заглушает хозяйкино радио. Откуда-то тянет жареным мясом, наверное, это служанка Омаличи готовит – поджарку у нее покупают вместе с пивом. В воздухе витает запах лука, фио-фио[59] и лангустов.

– Ты бы сходила помылась, – говорит мама, но я отвечаю, что на меня воды не хватит.

– Сказала бы сразу, я бы тебе побольше оставила.

– Не волнуйся, мамочка, я завтра еще принесу.

– Нет, Трежа, ты должна умываться и утром, и перед сном – все должно оставаться так, как было при папе. Нельзя позволять, чтобы траур лишал нас достоинства. Женщина всегда должна следить за собой. Ты не заметила – стала ли ты уже сокровенной?

Я отрицательно качаю головой. Тетушка Оджиуго принесла для меня много белых тряпочек от портного и показала, как их потом стирать и кипятить. И к ним не должен прикасаться ни один мужчина.

– Вот и хорошо. Я рада, что со своим спаньем не пропустила твои первые месячные, – говорит мама. – Скоро тебе исполнится двенадцать. В нашем роду они должны начаться не позднее твоего тринадцатилетия.

Мой живот сразу же отреагировал слабой болью. Мама притягивает меня ближе, кладет мою голову себе на колени и начинает заплетать волосы, вернее, разделять их на пряди, потому что мои волосы слишком короткие для косичек. Просто ей нужно чем-то занять свои руки.

– У тебя густые волосы, вся в меня.

– Я знаю, мамочка.

Все только и говорили, что про мамины волосы. А мастера по косичкам на рынке даже отказывались со мной работать, потому что весь процесс занял бы много времени и пришлось бы запрашивать плату вдвое или даже втрое больше обычного.

– Помнишь, как твой папа называл меня Мами Уата?[60]

Я тяжело сглатываю.

– Что, скучаешь по нему? – спрашивает мама.

Я молча киваю.

– Я тоже.

Из-за подступающих слез в носу становится щекотно, но я запрещаю себе плакать. Как только не поносили маму папины братья со своими женами. Они говорили, будто это она доконала папу, потому что она ведьма. И еще проститутка. Говорили, что такие, как она, приносят своим мужьям одно лишь горе. Мама даже ни одной слезинки не проронила за все время, все слезы – внутри нее, она их сглатывает с утра и до самой ночи.

Шум во дворе стихает, мужчины отправляются по домам, чтобы поужинать. По хозяйкиному телевизору звучит музыкальный сигнал, предваряющий вечерние новости. Хозяйкина дверь затянута москитной сеткой, и она держит ее открытой, чтобы ветерок обдувал кровать. В других комнатах тоже работают телевизоры, но хозяйкин телевизор кого хочешь переорет – можно подумать, что кому-то интересно соревноваться с ней.

И вдруг мама запела: «Полиция, скорей сюда, тут черный хочет броситься с моста. Полиция, неладное творится, коль черный хочет вдруг самоубиться».

Она поет медленно, не так, как Брайт Чимези[61] – он тараторит свою песню быстро-быстро, отплясывая, словно ящерица на раскаленном железе. У папы с мамой шутка была такая: каждый раз, когда Мерси готовила суп огбоно[62], папа лепил большие шарики из огбоно, обваливал их в муке гарри, кидал в рот и глотал, приговаривая: «Вот, я самоубился». И все покатывались со смеху.

Да они постоянно смеялись. Я не понимала и половины из их шуток, а те, что понимала, вовсе не казались мне смешными.

Глава 10

Озомена: ранее

После того как шепчущий мальчик прикоснулся к ее спине, оставив на ней ожог, Озомене было ни до чего, и она плохо помнит остальные события, связанные с похоронами. Когда на третий день члены семейства и друзья отправились на прощальную мессу, девочка все еще лежала в бабушкиной комнате. День был воскресный. Родственники на мессе благодарили Бога за благополучно прошедший ритуал похорон и что больше никто не умер. Дядя не просто умер – он был убит, не успев жениться и завести потомство.

Должно быть, Озомена задремала, когда ее родители ушли на мессу. Она проснулась от сухого дедушкиного кашля, что раздавался из соседней комнаты. Потом она слушала, как дедушка что-то тихо поет на игбо. Это была древняя песня их деревни, которую уже мало кто помнил. Озомена вообще плохо понимала дедушкину речь – ведь он родился аж в прошлом веке. Но песня почему-то казалась очень знакомой и родной, она успокаивала как колыбельная.

А бабушкина комната вся пропахла сухим травянистым нюхательным табаком. Озомена лежала на мягких, истончившихся от многократных стирок простынях, чувствуя под спиной пружины продавленного матраса из пенки Mouka. Поморщившись, она перевернулась на бок. И как только бабушка спит на таком?

У противоположной стены примостилась односпальная кровать – на тот случай, чтобы кому-то из родственниц можно было заночевать и помочь в уходе за дедушкой. На крючках над кроватями висит всякая старомодная одежда, и в детском воображении Озомены рисуются ожившие призраки. Полки заставлены всевозможными коробками, а под кроватью хранится старая обувь из замши и кожи. Она давно вышла из моды, но ностальгия по молодости не позволяет ее выбросить. В ногах кровати, где лежит Озомена, стоит комод, сделанный из дерева, что росло задолго до ее рождения. Комод весь покрыт искусной резьбой, изображающей животных и растения, а утопленные в дерево ручки отполировались до блеска от долгого использования. На самом комоде стоят три круглых формы из рафии, на которые нахлобучены парики. Безглазые головы глядят на девочку, и она поневоле отводит взгляд.

– А, ты уже проснулась, – слышится голос бабушки. Она вошла в комнату через гостиную, в руках ее – поднос с дымящимся блюдом. – Долго же ты проспала.

– Бабуля, доброе… – Озомена запинается, не понимая, утро сейчас или день. В окно бьет солнце, но так бывает в любое время суток, кроме ночи.

– А ну-ка садись, я принесла тебе акаму[63]. – Над кашей стоит облачко горячего пара, отчего темное лицо бабушки покрылось капельками пота.

Озомена садится в подушках, морщась от боли.

– Ты нашла того мальчика, что на меня напал? – спрашивает она.

– Он уже ушел, твой папа об этом позаботился. Давай-ка, ешь.

– Но зачем этот мальчик поранил меня? – не отстает Озомена. – Я ведь ничего плохого ему не сделала, просто сказала, что чужим нельзя тут находиться, а он даже ко мне не обернулся.

Бабушка ставит поднос на коленки Озомене. Рядом с кашей лежит хлеб с маслом, и Озомена жадно накидывается на еду. Она сильно проголодалась и к тому же обожает и хлеб с маслом, и кукурузную кашу, в которую добавлено немного молока и хрустящего гранулированного сахара. Бабушка садится на кровать напротив и начинает постукивать подушечкой большого пальца по баночке из-под «Ментолатума»[64].

– Расскажи-ка мне про того мальчика, – просит бабушка.

Озомена поеживается.

– Он такой высокий, смуглый…

– Смуглый, как я?

Озомена на секунду задумывается.

– Да, или, может, даже еще смуглее. На нем не было рубашки, и он был босым.

Бабушка кивает.

– Что еще ты запомнила?

– Он кормил коз, вернее, не кормил, а глядел на них, и они от него шарахались. Я сказала ему, что не надо там стоять, но он даже не слушал меня.

– Значит, на нем была одна только ника?[65]

– Да, только не короткая, а длинная.

Бабушка снова кивает. Она отвинчивает с банки крышку и, постукивая пальцем, высыпает в руку немного нюхательного табака.

– У него были на теле какие-то отметины?

Озомена чуть не сказала, что нет, ничего такого не было, а потом начинает вспоминать. До того, как он до нее дотронулся и залаяла Чаззи, Озомена обернулась и увидела на его груди что-то вроде черной припухлой отметины в форме незамкнутого круга.

– Говори, не молчи, – настаивает бабушка.

Озомена чувствует, что от ее ответа зависит что-то очень важное, и она начинает медленно описывать увиденное:

– У него была на груди отметина – как у дедушки под плечом, но не совсем такая же. – Девочка задумчиво хмурится. – У мальчика она была крупнее.

Помнится, в детстве любопытная Озомена трогала пальчиком этот дедушкин шрам, а он тогда сказал, что шрам этот остался от битвы с оспой, которая поразила его в юности. Озомене нравилось разглядывать эту маленькую припухлость на дедушкиной коже в области ключицы. На самом деле отметин было три – маленькая, поменьше и совсем крошечная. Три темно-коричневых пятнышка, по форме и на ощупь похожие на плоды бархатного тамаринда[66].

– Бабуль?

– М-м-м? – Старушка втянула ноздрями табак.

– Тот мальчик… Мне кажется, он плакал.

Бабушка чихает, высмаркивается в ставший коричневым носовой платок и сжимает его в кулаке. От табака у нее слезятся глаза.

– Это был твой дядя Одиого, – говорит она. – И он передал тебе дар, большой дар! – И она смеется, обнажая свои острые зубы.

От этих слов у Озомены кровь стынет в жилах. Морщась, она усаживается поудобней. Что еще за дар? Зачем ей такой дар, который как ожог, от которого в душе все всколыхивается, да так, что выть хочется? Ей страшно до ужаса, до немоты от одной только мысли, что она общалась не просто с мальчиком, а с духом своего умершего дяди, который к тому же дотронулся до нее. Ведь он был так же осязаем, как сейчас бабушка. Озомене хочется расспросить бабушку поподробней, но она страшится ответов. От нехороших предчувствий во рту у девочки становится сухо.

Озомена знает, что не бывает жизни без мертвых: кто-то из усопших остается в могиле, но иные бродят как потерянные, не имея по той или иной причине возможности быть погребенным. До нее доходили всякие деревенские истории, как метлы сами собой подметают двор, как птицы врезаются в высоковольтные провода и, ударившись оземь, превращаются в людей. Она знала, что нельзя ничего брать у чужих, потому что можно превратиться в черепаху или курицу и тогда тебя используют в ритуале жертвоприношения. Озомена помнит, как мрачнели ее родители, когда в вечерних новостях рассказывали об очередном пропавшем ребенке. Это были так называемые киднепперы. Неизвестно, удавалось ли им получать выкуп или нет, но люди и дети так и не возвращались домой. Значит, план срабатывал и все повторялось снова и снова.

– Ты что, испугалась? – спрашивает бабушка, всматриваясь в лицо Озомены.

– Нет, – неуверенно отвечает та, и сразу становится ясно, что она лукавит.

Бабушка снова улыбается, обнажив свои острые зубы.

– Не боишься, вот и правильно, нечего бояться мертвой родни. Если встретишь кого, обязательно поговори с таким. А когда мы с дедушкой умрем, ты и все твои братья и сестры пусть сделают жертвенное возлияние.

Озомена вытирает вспотевший лоб. Она пытается убедить себя, что все дело в горячей каше, всего-то. Но рана на спине назойливо ноет.

– Дай-ка взгляну, – говорит бабушка.

Отставив поднос с пустой тарелкой, Озомена ложится на живот. Со вздохом старая женщина глядит на внучкину рану, подходит к комоду и роется на полках. А потом, вернувшись к внучке, начинает втирать в спину охлаждающую мазь. По запаху Озомена знает, что это Savlon. Боль понемногу утихает.

– Скоро пройдет, ранка почти зажила, – бормочет бабушка. Ее янтарного цвета глаза поблекли от житейских невзгод, но после этой истории с мальчиком бабушка явно приободрилась. Она перебирает в шкафчике какие-то вещи и загадочно улыбается. Раньше она была настолько красивой, что ее отец, то есть прадедушка Озомены, разрешил ей подточить зубы, чтобы красота сильнее бросалась в глаза. Бабушка и по сей день сохранила свой величественный вид и похожа на хищную птицу. Хотя она одного роста с внучкой, разве не отличишь ребенка от умудренной жизнью женщины? От многолетней деревенской работы руки у бабушки жилистые, сильные, а уж если она выйдет на улицу и заговорит, то голос ее разносится по всей округе.

Озомена не хочет вставать, как того требует бабушка. Сытый желудок и тревога сделали девочку вялой. И что, неужели из-за этого «дара» ее умерший дядюшка будет являться к ней, когда ему вздумается? Но зачем? Сначала Мбу с ее привилегиями ады[67], потом малышка, которая… ладно, она просто малышка. А тут еще и этот дух, который поранил ее и напугал до смерти. Нельзя ли как-то вернуть этот дар обратно, в чем бы он ни заключался?

Так думает Озомена, но бабушка берет ее за запястья и заставляет подняться с кровати.

– Поспеши, дитя мое, – говорит она. – Мы должны успеть, пока наши не вернулись из церкви.

Сельская жизнь везде выглядят одинаково, – думает Озомена. Каменистые, в колдобинах дороги и тропинки, утоптанные до красной земли. Под деревьями собираются мужчины, ведут разговоры, пьют вино и играют в нчо[68]. Кругом расхаживают курицы с цыплятами, раскрашенные в яркие цвета, чтобы отпугивать ястребов. К крыльям каждой птицы прикреплена бирка с именем владельца. Нрав деревни Оба проявляется в неторопливости самих ее жителей. Именно так, плавно покачивая бедрами, двигаются женщины, примотав к спине ребенка, а на голове у них балансируют корзины с фруктами или едой. Дети постарше носятся по деревне, выполняя поручения взрослых или просто играя в салочки. И чем бы ты ни был занят, беседа никогда не прекращается. Люди здороваются, перекрикиваясь через дорогу, договариваются о чем-то, справляются о здоровье болеющих и перекидываются лечебными снадобьями. Это ничем не похоже на обмен «любезностями» в городской толчее или в пробках на дороге. В полдень жизнь в деревне замирает, прямо как сейчас, когда бабушка куда-то ведет Озомену. Впереди стоит на ржавых дисках старый фургончик «Форд», из-за него выпрыгивает какое-то животное на цепи. Девочка вздрагивает, а потом вспоминает, что уже видела его прежде. Это просто маленькая серая мартышка: оскалившись, она шипит на девочку.

Озомена немного отстала от бабушки, а та все продолжает идти вперед, ее маленькие шлепки из вспененного каучука вздымают маленькие облачка пыли. «Ну-ка, ну-ка», «Иду вот», – бормочет она, на ходу кивая местным. Озомена видит, что деревенским любопытно, куда это отправилась бабушка. Много ли они знают про вчерашнее событие? Озомена понимает, что сама она, всего лишь ребенок, никого не волнует. А вот что бабушка покинула свой двор так быстро после похорон, вызывает у людей тревогу и беспокойство. По их удивленным глазам ясно, что скоро по деревне пойдут пересуды, и Озомена начинает волноваться за бабушку. Та тянет внучку за руку, чтобы она не отставала.

– Нам немножко осталось, потерпи, – говорит бабушка.

Слепящее полуденное солнце, отфильтрованное зеленой листвой деревьев, мягко ласкает кожу Озомены. Над головой шуршат ветки – кто там? Какое-нибудь мелкое животное, что пережидает жару? Или оно прячется от людей? Оказалось, это та самая наглая белочка, которая частенько вылизывает суповые миски в их дворе. По земле носятся юркие ящерицы в поисках места пожарче и поукромней. Время от времени они замирают, кивая головами, слизывают с земли муравьев и быстро проглатывают. Озомена старается отвлечься на все эти мелочи, чтобы погасить нарастающее чувство паники, но чем сильнее бабушка сжимает ее ладошку, тем тревожней становится.

Справа, посреди участка земли, оставленного под паром, примостилась чья-то хижина. Она стоит на самом отшибе, словно вся остальная деревня отодвинулась подальше. Размашистые полукружья на территории двора свидетельствуют о том, что кто-то недавно прошелся тут метлой.

Слышится шорох, и бабушка останавливается. Возле боковой двери, где стоит пустая клеть, появляется высокий старик. Он столь же стар, как и бабушка Озомены, может, даже еще старше, но он по-прежнему держит спину прямо. На старике коричневая рубаха и завязанная узлом накидка аквете[69]. Озомена сразу же вспоминает, что по субботам ее отец любит надевать длинную белую рубаху Агбада[70] – он сидит в ней, попивая утренний кофе, и читает газету Champion.

Старик подходит к Озомене, не обращая внимания на бабушку, что держит ее за руку. Девочка глядит в лицо старика, и вдруг время словно остановилось. Между деревьев шепчет ветер, раздувая футболку девочки, целуя жемчужные капли пота, собравшиеся возле ее ранки на спине.

– Идемили сообщила мне, что ты придешь. Приветствую тебя, о дочь Нвокереке Идимогу. Добро пожаловать, юный леопард, – сказал старик. Он обождал, ожидая, что скажет Озомена, но та молчала.

Нвокереке? Но почему Нвокереке? – недоумевает девочка. – Откуда взялся лишний слог в ее фамилии? Преисполненная смущения, она поворачивается к бабушке, ища слова поддержки, но та отводит взгляд, и Озомена начинает паниковать. Ей вовсе не хочется, чтобы хоть какой-то бог или богиня знали о ее передвижениях и где она находится. Слова старика были пугающими, манера, с которой он обращался к ней, странной и причудливой. Почему он так напыщенно приветствует ее? По ее представлениям, бабушка должна была просто представить ее, а Озомена поклонилась бы. Но выходит так, что, пусть и не склонив головы, старик выказывал уважение именно ей.

Бабушка смущенно прокашлялась.

– У нас не так много времени, Оруке, – говорит она.

Старик кивает.

– В таком случае – проходите, мне нужно многое объяснить. – Ловко пригнувшись, он проскальзывает через низенькую дверь. – Сними обувь, о дочь Нвокереке, тут все делается как в стародавние времена.

Озомена вошла в комнату. Старик указал ей на низенький стул, куда девочка и присела. Какая-то мелкая зверушка пробежала по крыше, и на плечо Озомены упал пучок сухого тростника. Девочка вскочила в испуге, но быстро села на место, надеясь, что в полумраке комнаты это осталось незамеченным.

Стоявший рядом Оруке сказал с улыбкой:

– Не бойся. Скоро ты станешь той, кого убоятся все дикие звери.

У Озомены аж дыхание перехватило. Дикие звери? Ужас какой. И с какой стати они станут ее бояться? Слова Оруке обескураживали. Озомена снова повернулась к бабушке, но та продолжала сидеть с безучастным лицом.

Старик склонил голову набок:

– Приветствую тебя, Озомена, дочь Эменике, который есть сын Иругбо, который есть сын Нвокереке. Нно[71]. Я, Оруке Нвосу, приветствую тебя, о дочь леопардов.

Озомена сжала зубы, чтобы они перестали так предательски стучать. Она все пыталась вникнуть в смысл сказанного. Старик упомянул ее отца Эменике, только у него не было всех этих вышеназванных титулов. И он не был никаким леопардом. Свою репутацию папа заработал как хирург – может, старик это имел в виду? Нет, она явно чего-то не понимала. И вообще – зачем они тут? Озомена уже жалела, что послушалась бабушку. Да Приска ей голову оторвет, узнав, что она поперлась в обитель язычников.

Торжественные речи старика казались ей докучливыми, но больше всего пугало, как внимательно он глядит на нее. Озомена опустила глаза, чувствуя на себе притягивающий взгляд старика. Она попыталась разжать зубы и расслабиться.

– Может, ты что-то хочешь спросить у меня? – Оруке Нвосу опустился на соседний стул. – Я смогу помочь тебе, но прежде всего ты должна понять, что Общество леопардов – это тайное общество. И я знаю лишь то, что относится к твоей семье, поскольку твой прапрадедушка, бывший леопардом, открылся моему отцу, а тот, в свою очередь, рассказал все мне. Моя обязанность – быть проводником, быть Иси[72] Идемили в нашей деревне. Она разговаривает со мной, а я передаю ее слова жителям Обы. Я глашатай всего того, что проистекает от ее алтаря.

Озомена нервно выдохнула. Чем больше рассказывал Оруке, тем хуже все становилось. Общество леопардов? Вообще-то старик описал его на языке игбо как оту нзузо – то есть «тайное общество». Только этого ей не хватало.

– Я не хочу ничего знать об этом, – выпалила Озомена, а потом прибавила для приличия: – Сэр… – Она уже терзалась смутными сомнениями. Неужели ее семья имеет отношение к тайным обществам?

Оруке Нвосу обратил свой взгляд на бабушку Озомены.

– Ни Эменике, ни его жена ничему не научили своих детей, – сказала бабушка, неодобрительно пощелкав языком.

Оруке грустно посмотрел на бабушку и опустил руку на ее плечо. Из-под складок его одеяния проступило его старческое узловатое колено, обтянутое тонкой, охряного цвета кожей, гладкой и обсыпанной белыми пятнышками. Наклонившись, он вытащил из-под деревянной лавки эмалированную миску и протянул ее бабушке.

– Перед вашим приходом мы преломили колу, – сказал он.

Бабушка взяла из миски кусочек лилового ореха, соскребла с него мякоть нижними зубами и принялась жевать. Озомена оглядела комнату, предполагая, что, наверное, тут есть кто-то еще, если уж старик сказал «мы».

– И ты возьми, – сказал старик, протягивая миску девочке. Она смутилась. Сердце так сильно билось, что отдавалось в горле. Озомена была ребенком, и никто никогда не предлагал ей колу. Она неуверенно взяла один кусочек, зажав его в ладони, но Оруке Нвосу жестом предложил ей надкусить орех. На вкус мякоть была сухой, как мел, и горькой. Озомена судорожно проглотила ее.

А потом Оруке заговорил:

– Давным-давно, когда отец моего отца еще жил на этом свете, в нашу деревню пришел человек, прося защиты. Человек тот был леопардом. Это был отец отца твоего отца – Нвокереке Идимогу.

Озомена немного успокоилась, так как любила слушать сказки.

– Никому неведомо, откуда он пришел, но на теле его были глубокие раны, от которых любой обычный человек просто бы умер. Были на нем и другие отметины, свидетельствующие о том, что он обладал большим знанием. Он появился в наших краях как раз в те времена, когда во многих областях влияние подобных обществ начали выкорчевывать. С одной стороны, таких людей убивали миссионеры, а с другой – белые солдаты. Мы не знаем – то ли его хотели взять в плен, то ли просто убить, но его враги определенно не преуспели в этом.

Тут бабушка немного добавила от себя:

– Твой дедушка рассказывал мне, что в тех местах, откуда он пришел, его настигла беда. Ты знаешь, что такое очу?

Озомена отрицательно покачала головой.

– Очу – это табу, очень нехороший поступок. Твой предок, он гбулу очу, совершил тяжкое преступление. В те времена пришлось уходить далеко от дома, чтобы возделывать землю. И пока твой предок отсутствовал, кто-то продал в рабство его жену и детей. И когда он вернулся, в нем возобладал леопард, и он…

– Он что, умел превращаться в леопарда? – выпалила Озомена, хотя знала, что нехорошо перебивать старших.

Бабушка строго посмотрела на нее.

– Он убил людей, которые были в этом замешаны, и даже убил торговца рабами, который был важен для одного из белых, – продолжил за бабушку Оруке.

– И конечно же, ему пришлось бежать далеко-далеко, чтобы его не нашли, – вставила бабушка. – Об этом и рассказал мне твой прадедушка, а он, в свою очередь, услышал эту историю от своего отца. Так вот, твой предок все шел и шел, питался подножным кормом, как дикий зверь. И когда он пришел сюда, ища помощи… – Бабушка заколебалась, не зная, стоит ли говорить дальше. – Одним словом, люди, охраняющие деревню, очень нехорошо поступили, избив его.

– Но почему? – Озомена нахмурилась, чувствуя, что этот рассказ пронял ее до глубины души. – Он что, опять кого-то убил?

– Нет, просто люди испугались его.

– Но почему? – снова спросила Озомена. Она представила себе этого уставшего беднягу, который даже был вынужден есть траву – прямо как Навуходоносор из Библии.

– Тот человек был высоким, огромным, даже устрашающим. По крайней мере, мне так рассказывали. Я не могу знать, почему так вышло, меня же там не было. Возможно, он хотел напасть на них, – предположила бабушка.

Дальше заговорил Оруке:

– Как бы там ни было, Идемили взяла его под свою защиту. И в благодарность Идимогу использовал свой дар, защищая Обу, Деревню Девяти Братьев, а также все деревни вокруг.

– Значит, мой прапрадедушка убил людей, – сказала потрясенная Озомена. – И скольких же?

Бабушка откусила кусочек колы и мелко по-кроличьи зажевала.

– Очу, очу. Нам запрещено говорить об этом, и понятно почему. Мы пытаемся тебе все объяснить, просто слушай внимательно.

Пристыженная, Озомена опустила глаза и уставилась на ступни Оруке Нвосу. Они были маленькими и аккуратными, как у женщины, а ногтевые пластины – длинными и ровной формы. На щиколотках болтались грязные нитки с бусинами.

– Да-да, – добродушно поддержал бабушку Оруке. – Леопард совершает очень важные дела. Он способен бродить и в этом мире, и в потустороннем, и в любых других мирах. Неважно, в какое событие ему нужно попасть, он способен совершить путешествие даже в самые давние времена. – Оруке эмоционально щелкнул пальцами. – Нет такой двери, которую не открыл бы леопард своей когтистой лапой. Допустим, человек совершил преступление, а потом умер, решив, что избежал наказания. Но леопард отыщет его и в загробном мире. То же самое можешь совершать и ты.

Озомена возвращается к началу истории и спрашивает:

– Но если наш род не отсюда, то где тогда наша родина?

Озомена понимает, что только этим и объясняется эта фамилия с необычным звучанием. Видно, лишний слог убрали ради того, чтобы приспособить ее к местному наречию. Если честно, Озомена совершенно сбита с толку.

– Наша родина – тут, – говорит бабушка, оскалив зубы. – Судьба привела Идимогу в эти края, и он остался тут жить. Он использовал своего леопарда для защиты деревень. Так что никто не посмеет прогнать тебя, особенно теперь.

– О да. Ведь в тебе кроется мощь твоего предка, – с гордостью произносит Оруке. – Ибо со времен наших праотцов именно леопарды поддерживали тут порядок.

– Прямо как армия, – вставляет бабушка.

– Нет, как тайное общество, – поправляет ее Оруке. – Леопарды были сильными и всемогущими. Любой, кто посмел возразить им, не уходил живым. – Старик кивает, словно поддакивая самому себе. – Леопарды вступили в схватку с британцами, и те бежали. Белые забрали бы гораздо больше нашего народу, если бы леопарды не боролись с ними.

Наконец до Озомены доходит истинная суть разговора, и глаза ее расширяются от изумления. Надо же, а ведь Оруке с бабушкой едва не убаюкали ее своей сказкой. Сразу же вспомнилось, с каким почтением Оруке поздоровался с ней и с каким волнением бабушка говорила о «даре».

Этот дар и есть мощь леопарда.

До Озомены слишком долго все доходило, ведь она воспринимала все на свой детский манер. А тут как-то вдруг и стул показался слишком жестким, и в самой хижине то холодно, то жарко. Сейчас в ней боролось множество ощущений – недоверие, брезгливость и страх, тошнота. Если ее прапрадедушка был столь прекрасен, тогда почему ее отец, имя которому Эменике, все скрывает от Приски и Мбу?

Не обращая внимания на смятение девочки, старик говорит:

– Есть вещи, что я знаю, многое мне также неведомо. Но я точно знаю, что с тех пор мы жили тут без страха. Да будет тебе известно, даже во время войны нигерийские солдаты обходили эти места стороной. Об этом позаботился твой дядюшка Одиого.

Война. Зверь. Убийство. Озомену пробирала нервная дрожь. Судьба леопарда не сулила ничего хорошего.

Быстро вытерев нос платком, бабушка спрятала его за пазуху.

– Одиого выбрал тебя, – сказал Оруке Нвосу. – Но ты сама должна решить, съешь ты леопарда или нет, у нас это так называется. Все зависит от тебя и твоего чи[73]. Ты должна согласиться по собственной воле, иначе ничего не получится.

– Да, верно, – поддакивает бабушка.

– Но что, если я не хочу получать этот дар? – тоненьким голосом спросила у бабушки Озомена.

– Не хочешь, не надо, – пожимает та плечами, но девочка чувствует ее разочарование.

Но вот Оруке совершенно потрясен.

– Никто прежде не отказывался от этого дара. – Он опускает голову, впав в глубокую задумчивость.

Бабушка со вздохом сплетает руки на животе и молчит, как в рот воды набрала.

Оруке откашливается.

– Да, но если ты отказываешься, то и твое чи тоже должно отказаться. Леопард силен, и съесть его может только сильный.

Озомена пускается в мысленные рассуждения. Могут ли леопарды менять свой облик? И почему ее дядя не выбрал Мбу? Ведь она гораздо сильнее и даже злее, к тому же первенец. Нет, это явная ошибка. На какое-то мгновение Озомена решает, что вот он и ответ, и ей становится легче. Но потом она явственно представляет себе, как Мбу превращается в дикого зверя. Да она ее в фарш перемелет и не подавится. Озомена сразу же почувствовала себя такой маленькой и такой беспомощной. Как же следует поступить – отказаться от такого могущества или все же получить право на убийство? Ее предок был взрослым человеком, но леопард все равно над ним возобладал. Разве способен ребенок тягаться со взрослым? В горле запершило.

– Дядюшка Одиого был взрослым, крупным мужчиной, и, если верить вашим рассказам, мой прапрадед тоже был не из слабого десятка. Но тогда ведь… – Озомена ждет, что Оруке согласится с ней и снимет с нее тяжелое обязательства.

– Да, она ведь совсем ребенок, – говорит бабушка. – Разве такое бывало прежде? И что ж теперь делать?

Оруке Нвосу говорит со вздохом:

– Эх, ничего не ново под луной. – Он ласково гладит девочку по голове. – Все эти вопросы, малышка, я задам богине от твоего имени, а дальше посмотрим.

У Озомены снова запершило в горле, и она закашлялась. Во рту пересохло, и все тело ломило. Оруке взял глиняный кувшин с водой, наполнил кружку и передал ее Озомене. Та с благодарностью приняла воду, но отпила совсем чуточку. Возможно, вода некипяченая, а ее родители очень строго к этому относятся, опасаясь тифа. Оруке наклонился к Озомене и печально посмотрел на нее.

– Чтобы стать леопардом, тебе придется решиться еще кое на что.

– Мое чи должно согласиться, тогда и я сама соглашусь, – догадалась Озомена.

– Совершенно верно, – сказал Оруке Нвосу.

Бабушка нервно потеребила завязки на юбке, оправила кофту и заговорила:

– И ты должна очень быстро найти свою узду. Когда в тебе возобладает животное, только твоя человеческая суть способна привязать тебя к человеческому облику, чтобы не превратиться в дикого зверя. Ты сама поймешь, когда найдешь эту узду.

Озомена еще не сказала ни да, ни нет, но идея с уздой немного успокаивала. То есть так можно будет контролировать леопарда. Только почему это не остановило ее прапрадедушку от убийства?

Она снова заволновалась и махом допила всю воду из кружки. Вода была холодной как лед и сладкой, забивала горький вкус колы.

Оруке очень серьезно взглянул на девочку и сказал:

– И еще тебе придется умереть.

Обратный путь занял гораздо больше времени, так как Озомена еле волочила ноги. Когда они подошли к Нго, участку земли, принадлежавшему ее дедушке, родственники и близкие друзья уже вернулись со службы, чтобы сказать семье последние слова соболезнования. Народ начал потихоньку разъезжаться.

Оставшиеся разбирали навесы, и жаркий воздух заполнился металлическим звоном. Разноцветная полосатая ткань, лишившись опоры, упала на землю: казалось, это огромные птицы складывают свои крылья, прощаясь до следующего события, будь то свадьба, фестиваль офала[74] или августовская встреча[75].

Завидев бабушку, остальные внуки и внучки радостно побежали к ней, любопытно стреляя глазенками. «А куда это вы ходили?» Дети глядели на Озомену, прекрасно помня про вчерашний случай и зная, что ни ее, ни бабушки не было на церковной службе. Озомена опустила глаза, и бабушка повела ее за собой – мимо африканской сливы, под которой похоронили дядюшку Одиого. Она даже не взглянула на могилу.

– Я не хочу умирать, – тихо сказала Озомена. Она долго держалась, но теперь по щекам ее текли слезы. Остановившись, бабушка утерла их кулаком.

– За это не беспокойся. Главное – отыщи узду, а с остальным мы разберемся. И все будет хорошо.

Уж больно все легко получалось, Озомена не верила этим словам, мысленно повторяя: «Я не хочу умирать, не хочу».

Тут уж она вовсю разревелась. Плечи девочки сотрясались от рыданий. Бабушка заключила ее в объятия и сказала:

– Прекрати. Никто не собирается тебя убивать. – Она снова начала вытирать внучкины слезы, и ладошки у нее были шершавыми, как наждачка. – Ты что, решила, будто у тебя только одна жизнь? Нет, конечно, потому что ты станешь леопардом и получишь много жизней. Одна маленькая смерть ничто по сравнению с тем количеством жизней, что ждут тебя впереди.

Тут девочка подумала, что ведь ее дядюшка все равно умер. Его убили ни за что. Перед смертью он успел только сказать, что грабители хотели отнять его машину. Дядюшка не сдался и стал драться, поэтому те люди предпочли забрать его жизнь, а машину бросили.

Из задних дверей вышла Приска. Она направилась к ним, ноздри ее раздувались от гнева. Глаза спрятаны под солнечными очками, но и так было ясно, что она сердится.

Бабушка еще раз поспешно обняла Озомену и прошептала:

– Не забудь, что это большой секрет.

Глава 11

Трежа

Дух стоит передо мной в своей шапочке а-ля Ннамди Азикиве и лыбится, словно старый друг после долгой разлуки.

– Моя женушка, – протяжно говорит он.

Мне совсем не нравится, что он называет меня своей женой. Не дай бог, мама посчитает меня испорченной девочкой, ведущей беседы с посторонним мужчиной, пусть даже и духом.

– Что такое? Разве ты не хочешь обнять меня, женушка? – спрашивает он.

Мама быстро вскакивает с кровати, резко открывает дверь и тыкает пальцем в лицо духу.

– Эй, хватит чепуху молоть, – говорит она, нервно теребя узел палантина. – Стой и не двигайся, понял? Трежа, зажги-ка свечу.

– Не стоит, – подает голос дух. Он вовсе не сердится. Откуда-то изнутри него исходит синий свет – как от газовой горелки, на которой готовила Мерси. Свет этот был тихим, чистым и не дымил желтым дымом, как наша теперешняя керосиновая горелка. К тому же керосин быстро кончался. В дождливую погоду я втирала его в бетонный пол, чтобы отбиться от комаров. И вообще, я благодарна Мерси, которая научила меня многим таким премудростям.

Сияние, исходящее от духа, начинает равномерно усиливаться – начиная от ботинок, едва касающихся земли, и заканчивая шапочкой. Даже странно, что когда-то я могла принять его за живого человека – впрочем, возможно, виной была игра солнечного света. Но мама смотрит на него как на крысу, выползшую из мусорной кучи, и шипит:

– И вот оно решило, будто может жениться на моей дочери? – Она театрально смеется и хлопает в ладоши. Это она в кино подглядела: именно так ведут себя героини, желая унизить мужчину или своих обидчиц. От такого обращения дух начинает раздуваться до размеров мешка с распаренным гарри, заслоняя собой весь дверной проем.

– Это ты со мной так разговариваешь? Ты хоть понимаешь, что я могу сделать с тобой или твоей дочерью? – По мере того, как он раздувается, синее пламя внутри него гаснет, словно от подувшего ветерка. Мама стоит, сплетя руки, и насмешливо смотрит на него. Никогда в жизни я не видела ее такой сердитой.

– Regardez![76] – выкрикивает она, тыча пятерней в духа. Она снова хлопает и презрительно кривит губы. Мама что-то еще прибавляет по-французски, но слов я не могу понять. Мама знает французский и даже работала секретарем в одной французской компании, но вот не удосужилась поучить этому языку меня.

Дух все расширяется и расширяется, и сквозь его тело уже можно увидеть дверь и порожек, обгрызенный крысами (кстати, они отстали от нас, когда хозяйка завела Капитана).

– Да я вообще могу сделать так, что вам не будет покоя ни на этом свете, ни на том, – говорит дух таким зычным голосом, что я закрываю уши ладонями. Дверь начинает трястись, как будто дух всасывает весь воздух в себя.

– Ага, тоже мне, штаны на вешалке! – говорит мама. Глаза ее полуприкрыты, но я знаю, что сейчас она не сонная, а просто притворяется, чтобы сбить духа с толку.

И тут он начинает уменьшаться до своих прежних размеров, снова став длинным и тощим. Синий огонь внутри его ослабевает, и… в нем вдруг появляется какая-то детская робость.

– Что ты хочешь, женщина? Что я сделал тебе плохого? Разве я не постарался, чтобы ты проснулась, чтобы снова была со своей дочерью?

– Хватит воображать, да ты вообще ни на что не способен. И посмотри, как ты одет. Нынче такое уже не носят. Ни за что не поверю, что при жизни ты хоть что-то представлял из себя, как и после смерти тоже. Ишь ты, вздумал жениться на моей дочке, дочке Икебе Акуабата! – Она стучит себя по груди, словно ее распирает от смеха. – Я не для того ее растила, чтобы отдать какой-то свинье.

Это оскорбление почему-то больно отдается во мне самой – а что, если мы опоздали и я намертво привязана обязательствами к этому духу?

– Простите, мадам, но я не позволю вам так оскорблять меня. Я – дух, а вы – просто человек. Я могу такое с вами сделать…

– Да неужели? Но наконец-то вы обратились ко мне как положено, – говорит мама, гордо расправляя плечи. Из-за худобы ее шея кажется слишком длинной и изогнутой, как банан, но это все равно моя мама. И я знаю, какой она может быть. Она говорит тихо, но твердо, и главная тут она, а не дух. Я придвигаюсь к ней ближе и глажу пальцем ее платье. Дух не отводит от меня глаз. Я вижу, что ему все это неприятно: ведь он сделал для меня доброе дело, разбудив маму, приносил мне всякие полезные вещи. Может, я поступаю нехорошо, но все равно не хочу быть его женой. Нетушки.

– Мама, успокойся, он сожалеет о содеянном, – говорю я.

Мама серьезно смотрит на меня, а потом обращается к духу:

– Скажи спасибо, что моя дочь заступилась за тебя. У нее доброе сердце, вот ты и надул ее, отдав какую-то там окпу за пять найр.

– Но я присматривал за ней! Если б не я, она умерла бы с голоду.

– Еще чего! Я воспитала свою дочь как надо, и мы прекрасно обходились без тебя.

Я молчу, мне стыдно. Ясно же, что на самом деле мне приходилось выживать в одиночку.

– Она сама взяла у меня окпу, никто ее не заставлял. Она пришла на рынок и заговорила со мной. Поэтому теперь принадлежит мне.

– Но ты-то сам, ты от кого зависишь? Тащи сюда своих ога[77] или отведи нас к ним. Мы будем разговаривать только с твоим начальством. – Возникает неловкая пауза, и мама прибавляет: – Да по тебе сразу видно, что ты у кого-то на побегушках. Ты не можешь быть главным.

Сердце стучит в ушах, в горле, везде. Я не думала, что дело примет такой оборот. Вроде бы мама собиралась заступиться за меня, чтобы дух убрался отсюда и больше никогда не возвращался. И вдруг она намерена познакомиться с главным среди духов? Но зачем? Может, у духов вообще нет начальников. И вообще, мне не нравится, что мама торгуется.

Я поднимаю глаза на духа, чувствую, что он внимательно смотрит на меня, хотя глаз его не видно. По его телу разливается синий свет, словно в нем живет электрическое замыкание, которое может убить.

– Ты обманула меня, – говорит мне дух. – Мы же договорились. Ты обещала помочь мне родиться заново.

– Но я не… – пытаюсь сказать я, но меня обрывает мама.

– Ты, кажется, не понял? – говорит она. – А ну прочь отсюда! Убирайся.

И он уходит.

Мама кладет руку мне на плечо. Она так бодро разговаривала с духом, а сейчас силы покинули ее. Вон какая худая, все косточки торчат, острые, словно барабанные палочки. Я помогаю ей прилечь.

– Поняла, как надо разговаривать с подчиненными? – говорит мама. – Теперь он точно принесет нам что-нибудь стоящее или отведет к своим ога. Только сдается мне, что он действует без их ведома… Кто бы они ни были… – Она вдруг затихает и проваливается в сон.

Глава 12

Озомена: день сегодняшний

После выполнения домашки, во время которой девочки больше болтают, чем занимаются, все возвращаются в общежитие. Озомена берет свой скрученный матрас и срезает с него синюю нейлоновую веревку. На матрас натянут ситцевый чехол, поверх которого в нескольких местах фломастером нанесены инициалы Мбу. Озомена быстро стелет поверх матраса шершавую простыню сливового цвета, натягивает на подушку такую же наволочку. Подушка совсем новая, не примятая: в углу наволочки красными толстыми нитками вышиты ее собственные инициалы. Сверху девочка расстилает большое покрывало, одеяло и отгибает верхний край, как это делают остальные девочки. Без шкафчика с продуктами, который еще не приехал, ее закуток пока остается пустым. Озомена задвигает под кровать два ведерка и канистру с водой, пристегнув ее цепочкой к ножкам кровати – этот способ она подглядела у Нкили.

– Хорошо, что у тебя есть домашняя вода, а то здесь раз плюнуть подхватить тиф, – говорит Нкили. – Видела бы ты их бак с водой – ужас просто! Его вообще не моют изнутри.

– Их воду можно спокойно пить, мыться ею и стирать одежду, – вставляет Обиагели.

Озомена брезгливо морщится. Пить такую воду? Да ведь она не кипяченая.

– Но вот же, у меня есть питьевая вода, – говорит она, указывая на канистру.

– Ее бы лучше спрятать в шкафчик, – подсказывает Нкили. Понимая, что шкафчика еще нет, она прибавляет: – Но пока можешь запереть ее в моем. Пойдем, я тебе покажу.

Озомена идет за новыми подружками, стесняясь и своей новой стрижки, и неправильно пошитой одежды. Нкили с Обиагели знакомят ее с другими школьницами, а потом ее подзывают старшеклассницы, чтобы понять, стоит ли брать ее в подопечные. Как зовут ее отца? Чем он занимается? А мама кто? Сколько у нее старших братьев? Вообще ни одного? Как такое возможно? Была ли она за границей? Озомена понимает, что она не вписывается в привычные рамки. Да, она недолго жила за границей, и у нее остался небольшой акцент. Ее папа хоть и хирург, но, в отличие от некоторых школьниц, чьи отцы работают в дипломатическом ведомстве, у него нет связей в правительственных кругах. И еще – где она им возьмет братьев, если у нее только сестры? Девочки с сомнением хмыкают, но оставляют Озомену в покое, когда Нкили заявляет, что Озомену уже взяла под крыло префект Нвакаего.

Потом подружки продолжают экскурсию по «Новусу».

Общежитие разделено на два крыла. В торце – комната привратника, двери комнат с первой по восьмую располагаются в правом крыле, а с девятой по шестнадцатую – в левом. Комнату номер один занимает смотрительница, проживающая с молодой помощницей лет двадцати, и торговля продуктами проходит из ее окна, выходящего на передний двор.

– Этот ее чин-чин…[78] – Нкили пытается подобрать правильное слово. – Он какой-то не такой.

– В смысле – невкусный? Затхлый? – спрашивает Озомена. Нкили с сомнением смотрит на нее. – Столетней давности?

– Точно, – говорит Нкили, несколько раз пробормотав себе под нос непонятное слово «затхлый».

Обиагели презрительно морщится:

– У нас на центральном рынке за такое могут разгромить прилавок, а всю продукцию – втоптать в грязь.

– Ты живешь в Ониче?[79] – спрашивает Озомена.

– Да, а ты?

– Я живу в Ока, столице штата, – говорит Озомена, гордо выпятив грудь. Поймав на себе заинтересованный взгляд Нкили, она говорит: – Что такое?

– Наш водитель оттуда родом, – весело заявляет Нкили. – Он будет рад узнать, что у него тут есть землячка.

– Настоящая столица штата все равно Онича, все это знают, – замечает Обиагели.

– Погоди, дай договорить. – Нкили хлопает Обиагели по спине, прося ее помолчать. – Я вот что хотела сказать, Озомена. Смотрительница сейчас не на месте, но потом советую тебе подмаслить ее чем-нибудь. Подари ей баночку Bournvita[80], или пачку сухого молока, или булочку.

– Ладно, – кивает Озомена, хотя на самом деле не собирается расставаться с драгоценной провизией, которая дает ей некоторое чувство независимости.

– Ох, она нас так объедает, – тихо жалуется Обиагели. – И не только девочек. Мой брат сказал, что она вообще здорово на нас наживается, особенно под конец четверти, когда наши собственные продукты на исходе. – Обиагели говорит и одновременно ковыряет в носу.

– Прекрати, – в ужасе говорит Озомена.

– А что такого? – удивляется Обиагели. – В носу есть специальные волоски, которые задерживают всякую гадость, вот и надо от нее избавиться.

– Но не руками же, – говорит Нкили и всучивает подруге пачку бумажных салфеток. Та засовывает ее в карман, предпочитая салфеткам палец.

– Ты вот так запросто отдала ей целую пачку? – ахает Озомена.

Лично для нее это невообразимое богатство. Ведь бумажные салфетки, туалетная или писчая бумага – все это делается из древесины, и такую ценность не тратят на детей, разве что самую малость. Продавцы на рынке заворачивают продукты в газеты или постеры, в туалетах тоже пользуются макулатурой. Дедушкин дом в Обе – не исключение. На гвозде, вбитом в стену, конечно, висит рулон туалетной бумаги, но люди все равно отрывают кусочки газет, нанизанных на свисающую с потолка веревку. Потому что никто не привык к подобным роскошествам. А тут Нкили разбрасывается бумажными салфетками налево и направо.

– Если не прекратишь ковырять в носу, я тебя прогоню, – предупреждает Нкили.

– Ну и ладно, пока. – Обиагели щелчком пальца сбрасывает козявку на землю и уходит. На полпути ее останавливает старшеклассница и дает подзатыльник. Отсюда не слышно, что именно она говорит, но по тому, как она тычет в Обиагели пальцем, и так все ясно.

– Пойдем покажу тебе свой шкафчик, – говорит Нкили и ведет подругу в комнату номер шесть, как раз рядом со столовой. Две соседки Нкили валяются на своих кроватях, и еще две дурачатся в проходе.

– Вот мой шкафчик, – показывает Нкили. – Очень удобно, что мы именно в комнате шесть, потому что в столовку все ходят со своей посудой. Вот это принадлежит Обиагели. – Нкили показывает две желтые эмалированные тарелки, глубокую и мелкую. На обратной стороне каждой тарелки красным лаком для ногтей проставлены инициалы. – Когда твой желудок приноровится в местной пище, тащи и ты свою посуду, мы ее подпишем.

– Спасибо, – говорит Озомена, принюхиваясь к запаху жареных бананов на кухне. Ради такой вкуснятины она готова рискнуть, пусть даже потом заболит живот.

У Нкили в закутке идеальная чистота и самый аккуратный шкафчик. Секция с продуктами и личными вещами закрыта на белый навесной замок. Нкили кивает в сторону своей кровати, застеленной цветастыми простынями, без единой морщинки. Пол возле кровати также блестит чистотой.

– Не хочешь перекусить? – предлагает Нкили. – Может, печенье? – Она стоит, сжимая ключ в руке, и Озомена чувствует, как притихли остальные девочки. Она и не собирается никого объедать, а напряженное внимание соседок Нкили окончательно ее в этом убеждает.

– Нет, спасибо, – говорит Озомена.

– Да перестань, мне вовсе не жалко. – Нкили щелкает ключиком, открывает дверцу, и на пол вываливается толстенный толковый словарь, едва не ударив Озомену по ноге.

– Ой, прости. – Озомена наклоняется, чтобы поднять книгу, но Нкили ее опережает. Замерев над полом, она находит зубочистку и вставляет ее обратно в словарь.

– Это у меня вместо закладки, – поясняет она. Вернув на полку словарь, она достает раскрытую пачку круглого печенья и протягивает Озомене. – Угощайся давай.

– Ладно. – Озомена берет всего одно печенье и откусывает маленький кусочек. – Спасибо.

Отчего-то смутившись, Нкили говорит:

– Ладно, пойдем искать Обиагели.

Повесив на место замок и взяв Озомену за руку, она уводит ее на улицу. В другом конце двора, как раз напротив комнаты привратника, впритык стоят две бетонных будки с вкраплениями гальки. Это душевые: одна для старших девочек, другая – для младших. Крыши тут никакой нет, так что душевые открыты и солнцу, и дождю, и ветру. В стене между душевыми на уровне пола пробито круглое отверстие для перелива воды, сам же пол по кругу имеет уклон к центру.

– Утром главное – не тупить, – объясняет Нкили. – Надо успеть помыться раньше старшеклассниц, потому что вся их грязная вода перетекает к нам. – Нкили брезгливо морщит носик.

– А во сколько ж мы просыпаемся?

– Как прозвенит сигнал, так и просыпаемся. Я встаю раньше всех. Но если меня засекут старшеклассницы… – Нкили многозначительно умолкает. Озомене хочется спросить – зачем нарушать правила? Мысль о том, что ее новая подружка тайком моется в чужой душевой, тревожит ее, но Нкили продолжает свою экскурсию.

– За душевыми у нас – туалеты, где, конечно же, нет никакого слива. Вот туда точно не ходи, если тебе жизнь дорога.

Даже отсюда Озомена чувствует тяжелый дух испражнений, слышит гудение отъевшихся мух, где их никто не беспокоит.

Девочки заглядывают в комнату девять, это что-то вроде кладовки, где держат швабры, щетки и ведра с тряпками, что быстро высыхают на бьющем сквозь окно солнце.

Наконец они идут в десятую комнату, где живет Обиагели.

– О, привет, присоединяйтесь к трапезе. – Обиагели сидит на кровати и уминает кашу гарри с земляными орехами, залив ее водой и добавив немного сухого молока. – Скажите, тут самая лучшая комната? Пусть даже и на стороне Б.

Сейчас солнце стоит над другой стороной общежития, где как раз и поселилась Озомена. Она пробыла тут всего несколько часов, но уже стала патриоткой своей комнаты с идеально ровным бетонным полом. В крыле, где живет Обиагели, сейчас прохладно, но пол из-за близости к душу уже уходит в землю. Стяжка настолько тонкая, что во время дождей здесь наверняка стоит вода.

– Почему так важно, в каком крыле жить? – интересуется Озомена. Кровать Обиагели неопрятно заправлена, но она все равно соглашается присесть.

– Разница большая, – поясняет Нкили. – За крылом Б полно кустов, и их превратили в отходное место. Так что нам повезло, что мы живем в крыле А.

Озомена оглядывает комнату. Личные зоны девочек отгорожены разномастными шкафчиками, на металлических спинках кроватей висят стираные носки, нижнее белье и мочалки. Над кроватями никаких постеров, ибо они позволены только старшеклассницам.

Втроем девочки выходят на улицу.

– И что же мне делать, если я захочу по-большому? – спрашивает Озомена.

– Днем советую ходить как все. Если старшие подловят тебя в кустах, то накажут.

Озомена вспоминает ужасную вонь, жужжание мух и решает, что уж лучше потерпеть до вечера.

– Решила потерпеть? – догадывается Обиагели. – Тогда у тебя скоро белки глаз пожелтеют, а изо рта начнет вонять.

Озомена запрокидывает голову, чтобы расхохотаться, чувствуя, как в мозгу нарастает крик. Девочка задерживает дыхание, рот ее заполняется слюной, и в ногтях такое противное ощущение, какое бывает, когда кто-то скребет ножом по стеклу.

Господи, только не сейчас, – мысленно взмаливается она.

Во рту столько слюны, что у нее надуваются щеки. Она всем своим нутром ощущает это гадостное зловоние, когда на закате отливающие фиолетовым перламутром мухи ползают по крышкам мусорных баков, чувствует пышущее жаром розовое солнце, как будто кто-то сдвинул крышку с кипящей кастрюли. Озомена больно впивается ногтями в ладони.

Остановись, – мысленно просит она саму себя. – Только не уходи.

Начинает бить колокол, сначала тихо, потом все громче, громче, пронзительно прорывая все шлюзы слуха. И все краски вокруг гаснут, становятся более приглушенными по сравнению с тем, какой реальность воспринималась Озоменой еще секунду назад.

На плечо ее ложится рука, и Озомена поднимает глаза на Нкили. Ее темные, лохматые, как гусеницы, брови тревожно шевелятся. Вокруг словно муравьи-солдаты суетятся школьницы.

– Что с тобой? – ласково спрашивает Нкили. Озомена вздрагивает, удивляясь, что Нкили догадалась, возможно, даже прочитала на ее лице нечто странное, ужасающее, после чего дружба прекратится, едва начавшись. Озомене очень хочется открыться Нкили. Ведь она, совершенно посторонний человек, беспокоится о ней, тогда как родной сестре наплевать. И все же Озомена сдерживает свой порыв. Ее пугает, что такого разглядела в ней Нкили, перевешивает страх потерять друга, открыться слишком рано и, возможно, не тому человеку.

Слюна во рту холодная как лед, и Озомена даже боится сглотнуть. Забыв о приличиях, она сплевывает на землю, но выходит сплошной конфуз: слюна попала ей на ноги, а с подбородка свешивается тягучая бяка.

– Мне почудился какой-то неприятный запах, – лукавит она, пытаясь оправдаться перед Нкили.

– Ааа, – с облегчением произносит Нкили, глаза ее полны сочувствия. – Ты не беспокойся, через несколько дней со всем свыкнешься.

Колокол продолжает звучать, созывая девочек на обед. Хотя на самом деле это даже не колокол – просто мальчик-префект бьет железякой по металлической опоре террасы возле столовой.

К Озомене подходит старшеклассница и дает ей затрещину. Озомена приседает, закрыв голову руками. Она скрипит зубами, по лицу текут слезы.

– Ты чего это плюешься? – говорит старшеклассница.

– Прости ее, она новенькая и еще не знакома с правилами, – вступается за подругу Нкили.

– И что? – возражает девочка. – Вот ты и должна была ей объяснить, как тут положено себя вести.

Нкили молчит, прикусив язык.

Обиагели уже направилась к столовой, крикнув на ходу:

– Вы идете или нет?

За что и она получает затрещину.

– Ты тут не на рынке, чтобы перекрикиваться, – говорит старшеклассница. – Вы трое, после домашки подойдете ко мне.

Девочки уходят хмурые.

– Как будто школа – их личная собственность, – ворчит Нкили.

Озомена молча кивает. Да уж, эти старшеклассницы действительно доставляют много неприятностей.

Глава 13

Трежа

Мама будит меня, трясет, а я не в силах открыть глаза. Ох, чует мое сердце, что сегодня будет плохой день.

– Поднимайся скорей, Трежа, – говорит мама. Голос ее возбужденный и радостный – так бывало, когда папа приносил ей какой-нибудь подарок. Я лежу и притворяюсь, но мама так меня трясет, что скоро голова отвалится. И мне приходится сесть.

– Иди посмотри, – говорит мама. – Я же говорила, что просто надо уметь торговаться.

Я делаю глубокий вдох и выдох, чувствуя непривычный привкус во рту.

И тут понимаю почему: вся комната завалена коробками, часть из них мама уже распаковала. Пакеты с разной крупой, листовой чай, банки с сухим молоком и кофе. Стиральный порошок Omo, крем для тела…

– Гляди, мыло «Клеопатра», целая коробка! – восклицает мама, разрывая упаковку, и комнату заполняет этот знакомый прекрасный аромат. Мама такая счастливая, а я радуюсь и печалюсь одновременно.

– Мам, значит, теперь я должна последовать за духом?

Мама бросает мыло обратно в коробку. Сейчас она очень похожа на себя в счастливые времена, хоть и худая, как рыба бонга[81].

– Последовать за духом? Да ничего подобного! Ты ведь не давала ему никаких обещаний? А если кому-то охота тратить на тебя деньги, то и пусть себе. Отказываться не надо, но при этом ни в чем не клянись. Да ты посмотри, какая ты у меня хорошенькая. Локоны такие, что и никакого перманента не надо, зубки ровные и белые, как у меня. И грамоте ты обучена. Так с какой стати тебе выходить замуж за духа? Пусть он будет у тебя на побегушках и приносит что ни захочешь. А ты этого заслужила по праву. Поняла меня?

– Да, мамочка.

В голове моей звучит папин голос: «Ты моя маленькая Сакхара, счастье мое, ты заслужила, чтобы весь мир был у твоих ног». Он всегда так говорил. Его завидущие братья косились на него, но папа все равно покупал мне что ни захочу: туфельки и платья из Китая, а еще индийскую юбку с колокольчиками на завязках и кассетный магнитофон, на который я записывала свое пение.

Мама кидает в рот жевательную резинку и раскрывает коробки одну за другой, радостно ахая. А потом вышла на улицу, да как закричит. Я в страхе выбегаю, а там, а там…

Во дворе я вижу целую гору клубней ямса, словно нам тут свалили кучу человеческих туловищ. Есть тут и молодой ямс – нежный, с нитками корней, с которых осыпается сухая глина. Еще тут связки угу и шпината и мешок с семенами эгуси – часть высыпалась на землю, потому что веревка развязалась. На мамины ахи и охи прибегает хозяйка, бормочет под нос, пересчитывая все это богатство. Глаза у нее лезут на лоб от удивления, и подбородок пошел складками, как у индюка.

– Надо же, я даже не слышала, чтобы кто-то приехал и выгрузил все это, – говорит она. – Может, заодно вам передали деньги за аренду?

Я ухожу обратно в комнату, а мама начинает одаривать хозяйку всем на свете, как какую-то бедную родственницу.

– Вот, возьмите это, я же знаю, что вы любите крупный ямс, да и семья у вас большая. Берите, берите, мы столько все равно не съедим.

У меня жжет в груди, на душе неспокойно. И тогда я отправляюсь на рынок в надежде отыскать там духа.

Я уже три раза обошла то место, где мы повстречались в первый раз. Солнце скоро войдет в зенит и сильно напекает голову. Я пытаюсь укрыться под навесом, но у меня такой нищенский вид, что никто не хочет меня пускать. Я уж подумываю вернуться домой, но тут кто-то зовет меня громким шепотом:

– Эй, Трежа!

Дух стоит под ничейным сломанным навесом и угощается жареными земляными орехами в газетном кульке. Судя по запаху, орехи жарили в песке вместе с кожицей. Дух даже их не чистит, бросает в рот целиком и с хрустом жует с остатками песка.

– Присоединяйся, – предлагает он.

Мне очень хочется есть, но я мотаю головой:

– Нет, спасибо.

– Тебе понравились мои подарки?

– Нет, – говорю я.

– Нет? – Он шарахается, как от пощечины, а потом начинает смеяться. Потом переворачивает кулек и высыпает остатки орехов в рот, как в бездонную утробу. И как он только умудрился, даже щеки не надулись?

– Побочный эффект от пребывания ни тут, ни там, – поясняет он. – Меня постоянно мучает голод. – Он засовывает в рот газету, съедая и ее. При этом никто вокруг не обращает на него внимания, как будто его и нет, и тут мне становится не по себе. Если для остальных он невидимка, то со стороны получается, что я разговариваю сама с собой, как сумасшедшая. Да меня сейчас побьют и прогонят прочь, не желая сглазу. Поэтому я бочком отхожу в сторонку, поближе к забору. Я не оглядываюсь на духа, но он оказывается тут, идет рядом и улыбается, словно читает все мои мысли.

– Женушка моя дорогая.

– Зачем ты принес столько всего? – спрашиваю я. На нервной почве у меня вся кожа зудит. Я же знаю, что происходит что-то неладное, необъяснимое.

– Да что я там такого принес? Самую малость, всего-то.

– Я не даю согласия стать твоей женой.

– Забудь про всю эту вахалу[82], – отмахивается он. – Я же обещал присматривать за тобой и твоей мамой, пусть даже она не благоволит ко мне. Так скажи, она хоть порадовалась? Я хотел доказать ей, что не являюсь мелкой сошкой. Так твоя мама довольна?

– Ничего подобного, – лукавлю я.

Дух грустнеет. Солнце бьет сквозь его рубаху, подсвечивая худосочное тело. Интересно, у него внутри все как у людей?

– Из-за вас мне пришлось подключить… своих коллег, так сказать. И вы уже создали мне определенные проблемы.

Я порываюсь объясниться – мол, я ни в чем не виновата, не желала ему зла, но я не хочу быть плохой дочерью. Ведь мама заботится обо мне изо всех сил.

– Я знаю, что ты ни при чем, Трежа, – говорит дух. – Ты юна и чиста. Но ты сама направила мою руку. Для того чтобы доставить все эти подарки, мне пришлось обратиться к другим. И теперь они требуют для себя жен. А они вовсе не такие, как я. Поэтому я обещал, что ты найдешь для них жен, ты просто обязана. Иначе они сотворят с тобой ужасные вещи, ты даже не представляешь. Будь ты моей женой, я бы смог защитить тебя, но ведь ты отказалась. – Он понуро опускает плечи.

– Тогда поди и забери все, что ты принес, я тебя ни о чем не просила. В самый первый раз мы просто совершили обмен: ты дал мне то, что было у тебя, а я – то, что было у меня!

Я ужасно зла и на него, и на маму, а еще боюсь, чтобы маме не причинили никакого вреда. Я рада, что она жива-здорова и больше не спит неделями, я рада, что у нее хорошее настроение. Но с другой стороны – а как же я?

– Моим друзьям требуется еще три девочки, – говорит дух. – И они должны быть чистыми, понимаешь? То есть чтобы у них еще не начались месячные. Эти девочки примут в себя этих духов, так, чтобы они снова стали живыми людьми. Жизней может быть много, но чтобы вернуться, кто-то из родни должен дать тебе второе рождение через детей. Только вот я и мои друзья… – Дух откашливается. – Видишь ли, мы умерли, не успев дать потомства. А если у нас нет продолжения, мы не можем жить в следующих поколениях. Нас забудут, и некому будет принести в память о нас приношение в виде вина, некому будет вспомнить про нас. Так помоги же. Если ты сделаешь как я прошу, обещаю оставить тебя в покое. Только моим друзьям нужна чистая, непорочная кровь. Для продолжения жизни вне своего рода это возможно только подобным образом.

– Но как я узнаю, что у той или иной девочки не начались месячные? – Дух строит из себя святую невинность, но я-то чувствую подвох. – Если я найду жен для твоих друзей, обещаешь отстать от меня?

– Вот в этом и есть мое отличие от других духов. Я не могу жениться на девочке против ее воли, не могу принуждать никого силой. Просто поищу кого-нибудь, кто согласится.

– Тогда почему ты сказал еще три девочки?

– Это оговорка. Не бойся, я тебя не трону. Речь идет о трех девочках, которых возьмут в жены совсем другие. И пока это не произойдет, я буду рядом с тобой, чтобы оберегать тебя. И в подтверждение моей честности… – Он заводит руку за голову и что-то выхватывает из воздуха, какой-то предмет. Предмет сверкает на солнце, и я прикрываю ладонью глаза. – Прости, – говорит он, опускает руку в тень, отбрасываемую мною, и кладет мне на ладонь предмет, золотой и прохладный.

Папины часы. Они были на нем, когда мы его хоронили.

И тут я начинаю плакать. Мне так не хватает папы. От слез у меня свербит в носу, на душе непомерная тяжесть. Я устала, устала гадать, бояться, что вот-вот меня кто-то обманет, устала отбиваться от придирок хозяйки. Я подношу часы к носу и чувствую, что они пахнут папой. Я горько-горько плачу, и у меня начинает болеть горло, а потом и голова.

– Ты что, снял часы с моего мертвого отца?

– Нет, что ты, – говорит дух. – Я нашел его самого, как и обещал. Он стоял в очереди потерянных душ – все ждут, когда ими распорядится Повелительница костей. Я спас твоего отца и теперь за ним присматриваю. И ей не удастся обмануть его так, как это произошло со мной. Я собирался привести его к тебе, но поскольку ты отказалась быть моей женой, то пусть хотя бы у тебя будут его часы.

– А что еще за Повелительница костей? – спрашиваю я, вытирая слезы, которые все равно продолжают капать.

Дух горько кривится.

– О, она ужасная, уж поверь. Ни одной близкой душе не пожелаю повстречаться с нею. У нее целый склад из скелетов, и она способна оживить их, но без права начать жизнь сначала.

У меня течет из носа, я наклоняюсь и потихоньку вытираю его подолом юбки.

– Так почему бы тебе не обратиться к этой твоей Костлявой, чтобы она тебя и оживила? – спрашиваю я. – Зачем ты пристаешь ко мне со своими предложениями о женитьбе? Иди со своими друзьями к вашей повелительнице, пусть она вам поможет.

– Ничто не дается забесплатно, – хмурится дух. – Этой женщине просто нужны рабы. Она эксплуатирует их годами, кормит пустыми обещаниями. А я не хочу больше ждать.

И тут он затягивает песню, от которой у меня сжимается сердце. Я стою и тихо плачу.

Ada eze, nwata ọma, biko bịa. Ka m kuru gị n’aru, k’obi jụọ m oyi o. Ọkwa ịmara, na-aga m anwụ, m’irapu mụ laa, Ada, Ada biko bịa oyoyo m o[83].

Эту колыбельную пел для меня папа, укладывая спать. И так было всегда, до самого последнего дня, пока он не умер. Только он и я знаем слова этой песни.

Звонит церковный колокол, предваряющий чтение молитвы «Ангел Господень», и вся активность на рынке затихает. Это не касается лишь тех, кто не является католиком, каковых совсем мало, но и они ведут себя почтительно. Весь рынок превращается в своеобразную церковь под открытым небом. Люди поднимаются со своих мест и крестятся – и торговцы, и покупатели. Мальчики на побегушках, приткнув свои тачки, подключаются к действу. Молитва раздается со всех концов рынка, люди как бы перекликаются друг с другом: одни начинают, а другие вторят. Дух стоит, глядя на меня, и не уходит. Первый раз за все время я вижу, чтобы он так стоял и молчал.

Вытерев слезы, я говорю:

– Я помогу тебе.

Дух быстро кивает, словно наперед зная, что я ему скажу. Я убираю папины часы в карман и думаю, куда бы их подальше запрятать, чтобы мама не увидела.

Ангел Господень

И возвестил Ангел Господень Марии.

И зачала Она от Духа Святого.

Радуйся, Мария, преисполненная благодати,

Господь с тобою,

Благословенна ты между жен,

И благословен плод чрева твоего, Иисус.

Пресвятая Мария, Матерь Божья,

Молись за нас, грешных,

День сегодняшний и в час смерти нашей,

Аминь.

Се служанка Господня,

Да будет Мне по слову Твоему.

Maria dị asọ, nne nke Chukwu,

Yọbalu anyi bụ ndi njọ ayịyọ,

Kita ma n’onwu anyị[84],

Аминь.

Молитва окончена, и я обнаруживаю у себя на шее длинный грязный шнурок с большой коричневой бусиной, похожей на семечко звездного яблока удала. Кстати, я даже не заметила, как дух исчез. Шнурок воняет застарелым мясом – вроде того, что обнаруживаешь у себя в холодильнике после разморозки. Но точно так же пахнет и дух. Я снимаю шнурок и всматриваюсь в странную бусину. Все же это не семечко удалы: на нем вырезана какая-то сверкающая надпись. Нет, я снова ошиблась, это не надпись: внутри семечка как будто шевелится крошечный червячок на последнем издыхании. Меня переполняют дурные предчувствия.

Я кладу шнурок с бусиной в карман. Бусина становится тяжелой как камень, камень у меня на душе…

Глава 14

Озомена: ранее

В сентябре, с началом учебного года, многое поменялось в жизни Озомены, и далеко не в лучшую сторону.

Оруке Нвосу напутствовал ее быть начеку и искать узду на леопарда, правда, при этом он ничего не конкретизировал. Озомена мучилась, отчаянно желая поделиться хоть с кем-то, но ведь Общество леопарда, оно все-таки тайное. К тому же по своему характеру Озомена предпочитала оставаться в тени, а не выпендриваться, как Мбу.

Оруке Нвосу не объяснил, как пользоваться силой леопарда и каким образом он проявит себя. Вот, например, в школе она уже страдает от буллинга. И как быть? Стоит ли ей реагировать? И если да, то каким образом? Озомена была слегка полненькой, что считалось признаком слабости, а значит, она сразу же стала объектом для насмешек. А еще она была очень сердобольной и всех жалела, особенно убогих – таких, например, как Анулика, которая из-за паралича пускала слюни и подволакивала ногу, отчего ее белые носки были вечно испачканы в песке. Но Анулика была доброй девочкой. Вот недавно, с трудом почистив апельсин, она отломила дольку и протянула Озомене. Поблагодарив, Озомена положила дольку в рот, и тут началось. Злые девочки начали тыкать в нее пальцем – мол, какой ужас, как можно было что-то брать у этой слюнявой Анулики? Озомена не выдержала и выплюнула апельсин. Анулика уставилась на нее своими огромными глазищами, она сразу все поняла, а Озомене стало ужасно стыдно. После этого она несколько раз пыталась извиниться, но Анулика словно забыла обо всем, потому что и впрямь была немного не в себе. А Озомена переживала: ведь ее леопард должен бы проявить отвагу и не обращать внимания на издевки.

По ночам ей стали сниться кошмары про непонятные опасности, которые ее поджидают. Девочка всхлипывала во сне, просыпалась и лежала до утра с открытыми глазами. В итоге она хронически недосыпала, клевала носом на уроках и лишь во время перемен сворачивалась калачиком где-нибудь в сторонке, предаваясь короткому забытью. Поэтому в выходные, когда ее забирали домой, Озомена спала как сурок во время сиесты. Кошмары никуда не уходили, вплетаясь в реальность. И вот так во время своего краткого пребывания дома Озомена однажды описалась во сне.

Мбу вся исплевалась и потребовала себе отдельную кровать. Кровать принесли, и Мбу придвинула ее к противоположной стене. Ночью Озомена видела, как спокойно спит Мбу, тогда как сама она глаз не могла сомкнуть. На стенах плясали тени, которые Озомена окрашивала своим беспокойным воображением. Однажды ей почудилось, будто тень большой кошки вползла через окно, забралась на потолок, соскользнула по стене и растворилась возле дверей. Озомена лежала, боясь пошевелиться до самого рассвета. Она постоянно проверяла, не появились ли на ее руках когти, не торчат ли изо рта клыки, не покрылась ли кожа характерными пятнами.

– Что это ты красуешься перед зеркалом? – фыркнула однажды Мбу. – А ну-ка, отойди, мне надо самой поглядеться.

Озомена не конфликтовала с сестрой, не огрызалась, смиренно терпя оскорбления. По ночам она все глядела на Мбу, думая, как бы ей продержаться и поскорее найти свою узду. А потом выходные заканчивались, и она снова возвращалась в школу.

Бум! – это в голову Озомены врезался мяч, и она еле удержалась на ногах. Мяч уже был немного сдутый, но все равно больно. Потерев ушибленное место, Озомена присела на корточки и уставилась на мяч, желая испепелить его взглядом.

– А ну, кинь его сюда, – крикнул Бенджамин, ее самый главный обидчик. Он был невысокого роста, коренастый, кривоногий, с грубой, как у жабы, кожей, большим ртом и белыми капами на зубах. Обычно Озомена молча подчинялась, но сейчас она даже не шевельнулась, подняв глаза на наглеца. Другие мальчишки тоже начали кричать, требуя мяч, а потом к ней вразвалочку подошел сам Бенджамин.

– Ты что, оглохла? – сказал он. – Я же велел кинуть мне мяч.

Озомена демонстративно отвернулась, и Бенджамин аж крякнул от удивления. Озомена даже не глядя понимала, что сейчас он обернулся к своей группе поддержки. Так и есть. Рядом с ним возник его сводный брат Пол – весь чумазый, ручищи как лопаты и плоские разлапистые ножищи. Мальчики жили в полигамной семье, в которой главенствовал отец, лекарь из Нибо-Нисе[85], и сыновья очень им гордились. Они не были крещеными, и учителя частенько дивились – зачем давать детям библейские имена, если они не посещают церковь?

Поднявшись, Озомена пошла в сторону скамеек, чтобы слиться с одноклассницами и погасить назревающий конфликт. Но братьям было плевать на болельщиков – они почуяли кровь.

Следующий пусть словесный, но удар нанес Пол, сказав:

– Да не связывайся ты с ней. Ты же знаешь, что вся их семейка – осу.

Все ахнули, а Нкили с Обиагели в ужасе закрыли рты ладошками. Оторопев, Озомена развернулась к Полу:

– Что ты сказал?

Она переспросила не потому, что глухая, а потому, что ее семье было нанесено сильнейшее оскорбление, пусть даже Пол наверняка перепутал слова. Разве их род таков? Чистая неправда. Ее семья – не рабы, все как раз наоборот: они герои и защитники. Мбу как-то объясняла Озомене, что люди очень часто путают два слова – «ору» и «осу». «Ору» – это рожденные рабами, тогда как «осу» – это уважаемые и почитаемые люди, которые служат богам. Да только теперь, с введением христианства в их стране, всех остальных мажут одной черной краской. Эти мальчики – из семьи лекаря и должны бы знать разницу. И тут Озомена призадумалась. Откуда Пол знает про нее такое? Девочка внимательно уставилась на второго брата, ища выход из ситуации.

«Ну и что такого? – подумала она. – Будь ты «ору» или «осу» – в этом нет ничего постыдного». Человек не выбирает, в какой семье родиться. Озомена даже не успела ничего сказать, как Бенджамин выкрикнул:

– Слышал я, что твой отец совсем умом тронулся. И постоянно плачет, как баба.

Слышится очередной возглас всеобщего изумления и неприятные шепотки. Озомена ошарашенно оглядывается. Да, после похорон ее отец действительно вернулся домой какой-то притихший, и с ним начали происходить странные изменения. Он перестал быть похожим на себя прежнего, он отменял операции, а затем поползли разные слухи. Приска пыталась объяснить всем вокруг, что у ее мужа депрессия, что она прописала мужу лекарство, но он отказывается его принимать. Она взвалила на себя руководство больницей: ей пришлось перенаправлять больных к конкурентам, не просто теряя прибыль, но и рискуя репутацией, разгоняя новые слухи. Да, вот так: оказывается, хирурги тоже любят потрепать языком. Но Озомена не могла позволить, чтобы ее отца поносили.

– Это неправда! – крикнула она.

– Еще как правда, – хладнокровно заметил Бенджамин. – Твой папочка каждый день ревет, как малое дитя. Я знаю потому, что мне папа рассказывал. – Бенджамин высокомерно скрещивает руки на груди, словно поставив точку на этом разговоре.

– Откуда твой папа может знать? – приходит на помощь Нкили. – Он же не работает в больнице, а собирает травы и кору деревьев для отваров.

– Неважно, мой папа знает все, для этого ему даже не нужно находиться рядом, – заносчиво заявляет Бенджамин. – Поэтому точно говорю: ее отец сходит с ума.

– Да твой папаша – врун и козел! Пусть идет попасется и травку пожует! И твои мамы тоже все врут! В твоей семье все такие! – не выдерживает Озомена, уже задыхаясь от гнева. Правда, она быстро пожалела о своих словах, видя, как раздуваются ноздри Бенджамина. Значит, драки не избежать. Ладони у нее холодеют, сердце стучит в груди, словно созревшая косточка внутри плода авокадо. Одноклассницы сбиваются вокруг нее в кучку, и Озомена знает, что именно так начинаются школьные драки между девочками и мальчиками. Она чувствует, что какая-то часть толпы – против нее. В словесных перебранках запрещено переходить на родителей, но Бенджамин первый начал.

Какая-то девочка берет Озомену за руку и говорит:

– Пошли отсюда. Надо пожаловаться директору, что он наговорил гадостей про твою семью.

– Куда это вы собрались? – возражает другая девочка, она уже пляшет от нетерпения. – Если ее близких оскорбили, она должна побить и Бенджамина, и Пола.

Все ненавидели этих ребят, но боялись их, избегая открытого столкновения.

– Я не собираюсь ни с кем драться, – сказала Озомена, уже немного остыв. – Пошли отсюда.

Но было слишком поздно: круг сомкнулся, и какой-то мальчишка стал подталкивать Озомену в сторону Бенджамина. Та пыталась упираться, вырваться из этой кутерьмы рук и ног, но отовсюду раздавалось громкое улюлюканье и боевое скандирование. Бенджамин оглянулся на своих одноклассников, и Озомена догадалась, что если он и решится на драку, то закончить ее нужно до того, как сюда прибегут учителя. Он рванул к Озомене, но та успела метнуться в сторону. И дело было не в технике, ей просто повезло. Боковым зрением она видела, как некоторые девчонки уже завязали узлом подолы своих платьев, готовясь к потасовке. Значит, бой состоится так или иначе и ей тоже придется помахать кулаками.

И она встала в боевую стойку. Бенджамин громко щелкнул своими зубами в капах, рядом с ним стоял и ухмылялся Пол. Он хоть и старше Бенджамина на два года, но заводилой все равно был Бенджамин. Наклонившись, Пол набрал полную пригоршню песка, явно намереваясь швырнуть его в Озомену. И тут Озомена разъярилась, как самая последняя торговка на рынке или как ее мама. Ведь любой девочке известно с малых лет – нельзя допускать, чтобы в волосы тебе попал песок. Потому что сколько потом ни мойся, песок все равно застрянет в твоих замысловатых косичках, а значит, придется тратиться, расплетать волосы и все делать заново. Да, вот уж подлость так подлость!

Пол подбежал к Озомене и швырнул в нее песок. Он был на голову выше, и песок, утрамбовавшись в его руке, угодил Озомене в лоб и рассыпался.

У Бенджамина аж челюсть отвисла от неожиданности. Лично он собирался просто драться, а получился совсем другой расклад. Озомена обратила свой взгляд на братьев, чувствуя, как в груди поднимается горячая, ослепляющая ярость. Она заскрипела зубами, на которые уже попал песок, и звук получился устрашающим. Услышав этот хруст, Бенджамин отшатнулся.

И тогда, напрягаясь всем телом, Озомена закричала, вкладывая в крик всю силу своего гнева. Этот крик был пронзительным и оглушающим, прежде она не была способна на такое. Она словно попала между радиочастот, и этот нестерпимый звук заложил ей уши.

«Тебе придется умереть».

Может, именно так ей и предстояло умереть – преисполненной ярости, с открытым ртом, исторгающим крик, от которого лопалась голова. А потом над ней возобладает леопард.

Мир накренился, отдаляясь, и вдруг стало темно, как будто чья-то невидимая рука загородила солнце. Должно быть, пошел дождь и все напутал в ее голове, но когда Озомена посмотрела наверх, то увидела совсем другое небо. Оно было безбрежным, фиолетового цвета, усыпанное звездами повсюду, куда только мог дотянуться взор.

Озомена стояла на краю огромного поля с уже созревшим урожаем. Недалеко под деревом сидела девочка примерно ее возраста и громко плакала.

Озомене хотелось оглянуться вокруг, попытаться понять, какие странные обстоятельства закинули ее сюда – ведь секунду назад она находилась на школьном дворе, посреди драки. Но, отринув все эти мысли, Озомена направилась к девочке, ее тянуло в сторону незнакомки, какой-то ком в груди словно подталкивал ее вперед. На лице незнакомки образовались грязные бороздки от слез. При виде Озомены она вскочила на ноги, но промелькнувшая в глазах надежда сменилась страхом. Почувствовав это беспокойство, Озомена и сама заразилась им.

– Ты… ты кто? – спросила Озомена.

Девочка разинула рот, не в силах что-либо сказать. Затем она подняла руку и безвольно опустила ее. На шее девочки висело ожерелье, что сияло так, как не могло сиять ни одно светило над землей.

Озомена прикрыла глаза рукой.

– Что это? – спросила она.

Девочка снова открыла рот, чтобы заговорить, но тут издалека послышался грохот – казалось, это ломаются ребра земли, сталкиваются и крошатся валуны в ее чреве, а поверх этого звука хрустели разлаженные шестеренки какого-то механизма вроде камнедробилки. Озомена закрыла уши руками. Но ужасный звук приближался, и девочка побежала. Оторопев на секунду, Озомена вскинулась и понеслась за ней. И вот так они бежали, Озомена немного отставала, а внутренний голос все велел ей остановиться и понять, что же происходит. Да и вся существующая на земле логика подсказывала, что это всего лишь сон.

– Стой! – закричала Озомена. Бегун из нее был никудышный, и грудь словно разрывало, легкие горели от напряжения, посылая болевые сигналы по всему телу.

Незнакомка споткнулась, но удержала равновесие и продолжила свой бег. Обернувшись, она указала куда-то и что-то надрывно прокричала, так что вздулись вены на шее. Но Озомена не услышала ни слова. Они бежали между длинных окученных грядок маниоки, а потом сквозь кукурузное поле, чьи стебли больно хлестали по лицу, да еще какие-то непонятные растения пытались ухватить Озомену за волосы. А камнедробилка продолжала преследовать их. Заросли поредели, поле закончилось. Тычок в грудь заставил Озомену повернуть направо.

– Сюда! – крикнула Озомена, но перепуганная девочка не слышала ее.

Тогда Озомена подняла с земли камень и что есть силы бросила его сбоку от девочки, чтобы та увидела. «Сюда», – жестом указала Озомена и побежала в другом направлении, зная, что теперь девочка ее послушается.

Потом Озомена услышала шум воды. Река. «Идемили»[86], – почему-то вспомнилось ей. Если перейти на тот берег, они будут в безопасности. Только видящий сны, как теперь она, мог быть настолько уверен.

Когда она подошла к реке, то увидела бурное течение – вода буквально вскипала, но тычки в грудь подсказывали, что даже пусть она и не умеет плавать, все равно не утонет. Незнакомка встала рядом с расширенными от страха глазами. Посмотрев на Озомену, она что-то сказала, но слова утонули в пронзительном свисте, разрывающем барабанные перепонки, словно все общение происходило через взбесившийся микрофон. Озомена схватила девочку за руку и потащила к воде, но та уперлась пятками во влажную землю.

– Скорее! – крикнула Озомена, но девочка отрицательно затрясла головой и указала в противоположную сторону, где была тропинка, с которой она сошла.

– Нет, – настаивала Озомена. – Нам сюда, доверься мне.

Речной поток хлестал по камням, вставал на дыбы, извивался змеей. Незнакомка в страхе отпрянула. Приближающийся грохот камнедробилки еще сильнее подхлестнул ее сомнения. Вырвав руку, девочка побежала обратно.

– Нет, стой! – крикнула Озомена, бросившись за девочкой. В зарослях травы за спиной раздался разрывающий слух трубный звук, и в лицо Озомене ударил тяжелый ворох перьев, сбив ее с ног. Озомена упала навзничь, бурлящие воды реки утащили ее с берега и потянули на дно.

На нее смотрело встревоженное лицо Мбу. От удивления Озомена сразу же пришла в себя. Откуда тут взялась Мбу? Ведь она ходит в школу рядом с домом. Глаза Мбу зло сощурились (вот это уже больше на нее похоже), и она силком усадила Озомену. Оказывается, кто-то притащил Озомену в медпункт и уложил на стол. Мбу начала грубо стряхивать песок с лица сестры, словно стараясь наказать ее.

– Даже подраться нормально не можешь, – зло пробормотала она.

Озомена сидела, изумленно оглядываясь. В медпункте никого не было, за окнами бил колокол, возвещающий о конце учебного дня.

Мбу хоть и перешла в новую школу, но и там у нее происходили постоянные стычки с одноклассниками. Последняя драка вызвала такой сильный приступ астмы, что ей пришлось два дня отлеживаться дома. Но даже это не сбило ее боевой пыл.

– Не умеешь драться, не начинай, – сказала Мбу.

– Я ничего такого не сделала, это Бенджамин.

– Да? То есть ты просто валялась там на земле, устроила себе сиесту? – фыркнула Мбу. – А ну-ка встань. И почему ты вся мокрая?

Озомена провела рукой по своей одежде – она и впрямь была вся мокрая, измазанная в красновато-бурой земле, которая еще и не желала отлепляться. Интересно, кто из учеников принес ее сюда? Ох, остается надеяться, что юбка ее не задралась и все выглядело прилично. Так почему же она мокрая? Может, ее облили водой, пытаясь привести в чувство?

Река.

Озомена постаралась отделаться от этой странной мысли. Девочка, река, фиолетовое небо… Да нет, она просто потеряла сознание, и ей все это привиделось. Стыдно, конечно, грохаться в обморок, но все же это лучше, чем проскользнуть в другой мир подобно юркому сому, в мир настолько реальный, что ты даже вернулась оттуда промокшей до нитки. Мир, где за ней гналась чудовищная машина с явно не благими намерениями. Что бы случилось, если б Озомене не удалось убежать? И как сказывается умирание в видениях на реальной жизни?

Озомена с ужасом смотрела на свою одежду. Теперь Приска точно убьет ее, и она умрет самой что ни на есть настоящей смертью. Гольфы набрякли от воды и набившегося в них песка, каждый шаг давался с трудом: белые грязные мыски вылезали из сандалий, словно языки мучимых жаждой животных. Озомена натянула гольфы повыше, чувствуя, как щиплет кожа на щиколотках и икрах.

Сестры вышли на улицу, заполненную детскими голосами и стуком мячей. Занятия закончились, и школьники рванули за ворота, на свободу – к парковке под старой укпакой[87], к дороге, по которой хоть изредка, но проходят машины. Братья же из Нибо-Нисе выбрались на волю задними дворами, так что Озомена зря боялась, что Бенджамин поджидает ее, чтобы закончить драку. От усталости она еле держалась на ногах.

– Беги в класс, забери свой рюкзак. И поспеши, – хмуро велела Мбу.

– Ага. – Озомена сделала шаг, споткнулась и едва не впечаталась лицом в асфальт.

– Господи, поверить не могу, что леопард в нашей семье – это ты, – скривившись, сказала Мбу и зашагала к машине.

Озомена даже спрашивать не стала, откуда Мбу все про нее знает. Да потому что Мбу – она такая: все знает.

Всю дорогу Озомена гадала, что же с ней произошло. В каком мире она побывала и как такое могло случиться? Кто была та девочка? Несмотря на жару, Озомена поежилась. Она пропустила половину сегодняшних занятий. Так что и в этом мире, как и в других, возможно существующих, она все прошляпила.

Первая невеста

Нельзя сказать, чтобы Чиненье была воровкой, но все же не скажешь, чтобы она ею не была. Чиненье предпочитала думать, что просто коллекционирует чужие вещи.

Она не крала по-крупному. Не пыталась ничего взять, если знала, что ее могут застукать. Чиненье промышляла по мелочи, отдавая предпочтение блестящим предметам. И уж никак она не могла заставить себя украсть что-нибудь для пользы собственных родителей. Однажды у соседки из комода пропал лифчик, а уличные мальчишки, они такие глазастые, все рассказали. И вот к дому, где жила Чиненье, пришла целая толпа, от которой отделилось несколько человек – именно они и обыскали уголок Чиненье. Лифчик они нашли – большого размера и весь обшитый пайетками. Скорее уж это был предмет одежды в стиле бурлеск, а не нижнее белье. «И зачем он тебе только сдался?» – спросил тогда отец, но, как всегда, Чиненье не смогла назвать причину своего поступка. Ее просто тянуло украсть этот лифчик, и все тут. В предвкушении кражи в ней все пело и взывало, и кровь горела в жилах, пока Чиненье не заполучила то, что хотела. У нее спросили тогда, откуда она узнала, где лежал лифчик, но и тут Чиненье промолчала. Этот предмет прислала соседке сестра из Америки. Чиненье вытащила его из мешочка с завязочками и была такова.

И уж тут отец не выдержал. Тем вечером он снял ремень и исполосовал Чиненье все спину. И он еще сказал: «Уж если ты забралась в чужой дом, ты что, не могла украсть что-нибудь поприличней? Уж если злобный дух нашептывает тебе на ушко: «укради», почему он не укажет место, где лежит золото или доллары?» Отец сказал это тихо, чтобы никто не услышал и не подумал, будто он подговаривает дочь на воровство. А болтал он такие вещи просто из-за бедности. По этой же самой причине он играл на деньги. А еще мечтал подобрать на улице хоть одну банкноту, или даже бумажник с деньгами, или того пуще – целый мешок с деньгами, брошенный грабителями в пылу погони. Он был простым водилой, а стало быть, бедняком. Оттого-то, долгими месяцами находясь в рейсах, он заглядывал то к одной, то к другой подружке, чтобы поласкать свое эго и обрюхатить их, прежде чем вернуться к своей сварливой жене.

Чиненье пыталась, правда. Она не хотела больше ничего красть. Но когда увидела в руке своей подруги драгоценность, у нее аж слюнки потекли и в голову ударила кровь, до головокружения.

– Нравится? – спросила Трежа. – Это мне дядя подарил. Я не стану это носить, пока мы отсюда не уедем, уж больно неуместно.

Чиненье разыграла полное безразличие, но перед глазами все время стояло это ожерелье из камня с золотыми и зелеными прожилками. В тот день она даже помогла Треже прибраться в комнате, лавируя меж коробок с продуктами, поставленных одна на другую до самого потолка.

В ту ночь она долго ворочалась в постели. За занавеской отец удовлетворял ее вечно недовольную мать, выплескивая свое отчаяние из-за очередного проигрыша с таким неистовством, что деревянные ножки кровати со скрипом елозили по голому бетонному полу. Чиненье лежала между двух своих сестер, рисуя в воображении сияющее ожерелье. Она никогда ничего не планировала, а просто ждала удобного момента.

И такая возможность появилась за два дня до отъезда Трежи. Уже ходили слухи, что финансовое положение ее матери улучшилось, но какое было дело до этого Чиненье, если ей нужно ухватить реальную, осязаемую добычу? Она просто поглядывала и ждала, совершив прыжок в нужный момент. Чиненье видела, как Трежа положила ожерелье в карман платья, повесив его на спинку стула. Главное – побыстрее засунуть руку в карман, и вот уже драгоценность переходит к Чиненье. Платье соскользнуло на пол, и Чиненье быстро подхватила его, поранив до крови пальцы о шероховатый бетон. Вспотев от страха и одновременно ликуя, девочка выковыряла микроскопические камешки из-под ногтей и сунула пальцы в рот, чтобы остановить кровь. Ночью, пока все спали, она гладила ожерелье, всматриваясь в лучик света внутри – тонкий, с булавочную головку. А потом она заснула.

Ветер, обдувающий ее, прилипал к коже подобно меду, а небо, увиденное ею при пробуждении, имело странный цвет, перекликающийся с болью, что уже разливалась по всему телу. Оглянувшись, Чиненье сразу поняла, что душа ее пропала. В горле пульсировала боль, а украденный ею камень на подвеске вре́зался в кожу, вкручиваясь все глубже и распространяя по всему телу волны греховности. Чиненье потянула за шнурок, пытаясь выдернуть камень, но лишь содрала кожу. Девочка чувствовала, как из нее высекается ее изначальная суть. И тогда она заколотила себя по груди, исцарапав ее чуть ли не до кости, но так и не смогла извлечь камень. По крови распространялась горечь от совершенного поступка, и она уже чувствовала собственный гнилостный запах.

Она сидела и плакала, вспоминая свою маму, сестер и братьев, а еще подругу, у которой она украла это странное украшение. Выходит, слухи о ней и о происхождении свалившегося на нее богатства были правдой. Чиненье все сидела и сидела под фиолетовым небом… Она даже не увидела, откуда появилась та девочка, просто возникла ниоткуда. Она была совсем ребенком. Чиненье пыталась спросить у нее, как отсюда выбраться, но, сколько она ни кричала, девочка ее не слышала.

А потом они побежали. Девочка определенно бежала не в ту сторону, а Чиненье не хотела, чтобы ее схватило нечто, по звуку похожее на камнедробилку: она слышала, как перекатываются в металлической глотке машины и царапаются друг о друга валуны. И от этого живот Чиненье переполнялся водой, вода стекала по ее ногам, из-за чего она несколько раз поскользнулась, хотя и не упала.

Земля сотрясалась от грохота, отдаваясь во всем теле. Чиненье бежала, а грохот догонял ее. Чиненье была самой крепкой из всех сестер – как-никак, первенец. Она привыкла к тяжелой домашней работе, привыкла уворачиваться от тумаков родителей, но сколь бы быстро она ни бежала, грохот преследовал ее неотступно, пока ноги Чиненье не отяжелели и она уже больше не могла бежать.

Глава 15

Трежа: ранее

Насчет Чиненье совесть меня не мучает, я же знаю, чем она занималась. Она ходила с мальчишками к недостроенному зданию и за пять найр позволяла им делать руками алулуману в своих трусиках. Ну разве это жизнь? Да еще папа у нее никчемный, брюхатит женщин направо и налево. Так что он только обрадуется, что в его семье на один голодный рот меньше. Ведь особых денег он в дом не приносит. Каждый раз, когда он возвращается из рейса, его жена снимает сережки, завязывает потуже свое платье-палантин и приветствует его словами: «Ну что, деньги привез?» И они сразу же начинают ругаться.

Нельзя сказать, чтобы я обманула Чиненье. Я ведь ее предупреждала – хоть одно семечко украдешь, станешь женой духа. Но она все-таки не удержалась, и вот теперь ее забрали духи. Народ судачит, будто она убежала с каким-то из парней. Да она у всех воровала, не жалко ее.

Но вот маму ее мне жалко, потому что после того, как пропала Чиненье, муж ее кричал на нее, оскорблял на чем свет стоит, все слышали. Он сказал, что это она научила дочь заниматься проституцией, это из-за нее она уже попробовала мальчиков и вошла во вкус. Он хотел прогнать жену, но соседи за нее заступились.

– Где бы ни была сейчас Чиненье, вот там пусть и остается! – кричал ее отец.

Прямо сейчас мама Чиненье сидит перед домом, чистит земляные орехи, и у меня аж сердце сжимается. Чиненье ей всегда во всем помогала – мела двор, стирала, мыла малышей, пока ее мама жарила земляные орехи или готовила укву[88]. Плохо, конечно, что Чиненье ходила с мальчишками и позволяли им делать руками сами знаете что, но в остальном мать воспитала ее труженицей. И нельзя сказать, что я прямо-таки отдала ее в жены духу. Она сама взяла ожерелье, так что моей вины тут нет. Кстати, мы с мамой отсюда съезжаем, так что бай-бай, хозяюшка. Мама с ней полностью расплатилась и даже сверх меры, а хозяйка начала уговаривать – мол, может вам не стоит уезжать? Мол, оставайтесь, я отдам вам еще и комнату Омаличи, нам столько места не надо, если Омалича не собирается рожать ей внуков.

Моя мама и рта открыть не успела (мол, не стоит беспокоиться), как Омалича начала распевать обидные песенки перед своей свекровью, а хозяйка подняла такой шум, так стала ругаться, что ужас. Вот так в свой последний вечер там мы стали свидетелями разыгравшейся драмы.

– Как же я рада, что мы уезжаем из этой помойки, – говорит мама.

Она сидит на кровати, расчесывает волосы. Соседка Люси размягчила ей их специальным средством, и теперь волосы достают маме до лопаток. Мама все расчесывает их, расчесывает, и они даже не перепутываются. В них появился блеск, как после розового масла или как у белых людей, и вообще мама снова становится похожей на Бьянку Оно. Мама закалывает волосы на макушке и покрывает голову платком, чтобы пропитка подольше держалась на волосах, не давая им кудрявиться мелким бесом.

Я трогаю свои волосы. Я их хорошенько помыла, хозяйка отперла для нас бак с водой, не стала жадничать. Мама втерла мне в кожу головы масло, но чтобы выпрямить их, длины еще недостаточно.

Мужчины во дворе обсуждают новости, спорят, мечтая, как бы все было, если б они управляли Нигерией. Мама фыркает.

– Большинство из них так и продолжат жить, как жили. Сплошное хождение по кругу. Джанголова[89] остановится лишь с их смертью.

– Наверное, – соглашаюсь я.

– А ты, главное, делай все как я велю. – Мама понижает голос, чтобы нас не услышали. – Пусть дух пляшет под нашу дудку. Главное, ничего ему не обещай и ничего не давай. Стоит только начать, и мужчины наглеют. – Мама ложится на жесткую скрипучую кровать. – Скоро мы будем нежиться в мягких постелях. Будем жить как прежде, даже лучше.

– Да, а я вернусь в школу.

Но мама уже спит. Я лежу на матрасе на полу и мечтаю о школьной форме с фартуком, о том, как стану семиклассницей. Папа хотел, чтобы я попала в государственную школу где-нибудь в Ониче, но мне больше хотелось в Энугу[90]. Я как раз доучивалась в шестом классе начальной школы, когда случилась беда с папой. Немножко обидно, что я не успела сдать вступительные в среднюю школу и мои одноклассницы уже обогнали меня на два года. Но главное, слава богу, что я продолжу учебу.

Утром кто-то метет двор под нашим окном. По идее, сейчас очередь Чиненье, и я думаю, что, может быть, дух отпустил ее. Я встаю и выглядываю на улицу, но вижу там Келечи, младшую сестренку Чиненье. Она работает, примотав к спине годовалого братика, но ноги его болтаются слишком низко, и все время приходится поправлять его. Наконец Келечи сдается и приседает, чтобы перевязать обмотку. Но она совершает ошибку, начав разматывать сверху: ребенок уже стоит на земле, но пошевелить ногами не может – и вот он опрокидывается навзничь, ударившись головой. Двор оглашается детским плачем.

– Закрой дверь, – со вздохом говорит мама. – Слышать этого не могу.

Кто-то дает Келечи шлепка, определенно ее бабушка.

Фургончик мы ожидали утром, но водитель заявился лишь после полудня.

– Так вы еще и один приехали? – возмущается мама. – А кто же будет таскать вещи? Мне здоровье не позволяет.

Ясно же, что водитель не взял напарника ради экономии.

– Мадам, у вас есть дочка, пусть она и поможет, верно, девочка? – говорит водитель, не спуская глаз с мамы, словно она какое-то чудо в перьях.

В итоге нам помогал Ифеаний, начал затаскивать в машину коробки и ямс. А я говорю водителю, что это еще не все, и в его глазах появляется уважение. Мама дарит Ифеанию пачку Choco Milo[91], но он как-то вяло реагирует, даже спасибо не сказал. Вообще-то выглядит он неважно – глаза слезятся, и передвигается он на негнущихся ногах, словно на маскараде изага[92]. В углу рта у него появилась болячка. Мухи кружат вокруг нее, но Ифеаний даже не отмахивается.

– Ифеаний! – кричит хозяйка, и мальчик, словно очнувшись, плетется домой.

И вот машина двигается с места. Я сижу между мамой и водителем, как раз на том самом месте, под которым находится мотор. Горячий воздух сразу же обжигает ноги, и попа моя как на сковородке. Извинившись, водитель предлагает мне подложить свое полотенце. Он все пытается заговорить с мамой, заходит и так и эдак, но мама только неопределенно мычит, витая в своих мыслях, и водитель умолкает.

Мы едем, и я даже не оглядываюсь. Нечего смотреть назад, надо смотреть вперед.

Меня только беспокоит одна мысль: считается ли Чиненье чистой? И если да, значит, одну невесту я уже им поставила.

Глава 16

Озомена: день сегодняшний

Благодаря новым подружкам Озомена довольно быстро обвыклась на новом месте. Каждый день начинается с молитвы. На рассвете, прижавшись друг к другу и закутавшись в палантины и одеяла под колючим ветром харматан[93], девочки распевают гимны. Некоторые старшеклассницы отлынивают от послушания Создателю, предпочитая подольше поваляться в теплой постели. Обиагели случайно увидела четки Озомены, решила, что она католичка, и приписала ее к католическому префекту сеньоре Чикодири. У католиков больше правил и религиозных отправлений, чем у англикан, так что особо не расслабишься. Озомена не хочет раскачивать лодку: тут все дружат маленькими группами, а подружки ее – католички. К тому же она все равно знает все молитвы, и ей это не в тягость.

После молитвы начинается толкучка возле душевой. Первые два раза Озомена так и не дождалась своей очереди – девочки просто прорывались вперед, стараясь не опоздать к завтраку. В результате Озомена тоже научилась толкаться, как остальные. Поначалу она пользовалась своей канистрой с водой, хотя Обиагели и советовала сохранить ее для питья, и теперь набирала воду как все – из красного бака возле кухни. Озомена во всем подражает своим подружкам: перед мытьем надо немного попрыгать и побегать, разогреться, и уж только потом лить на себя холодную воду. Нет, она даже ледяная, а не холодная – потом целый час зуб на зуб не попадает. Одной пригоршни такой воды достаточно, чтобы глаза на лоб полезли. От холода у Озомены все тело немеет.

– Эй, ты что, дура? Не смей писать в душе! – кричит одна из тройняшек, что спелись с Угочи. Девочка отпрыгивает подальше от Озомены. Увидев, что случилось, остальные тоже поднимают шум. Писать в душе нельзя, это неприлично. Но Озомена не хотела, это вышло случайно.

– Простите, – говорит Озомена. Она зачерпывает мыльницей воду и пытается залить желтую лужицу. Руки у нее дрожат, и она помогает себе ладошкой.

Угочи просто исходит желчью:

– То-то оно и видно. Видать, у вас в деревне вообще не принято мыться. Ты вообще откуда такая взялась?

Верная троица Угочи о чем-то шепчется, жестикулируя. Озомена косится на Угочи, на ее выступающую челюсть и широкие, как у пловчихи, плечи. Да и вся она сейчас излучает агрессию. По сравнению с ней Озомена просто слабачка – грудь плоская, только соски торчат от холода. Чтобы загладить свою вину, Озомена уже вычерпала полведра воды, но Угочи все никак не угомонится.

– Эй, поаккуратней, на меня-то не брызгайся, – угрожающе говорит она.

– Может, уже хватит? Я и так почти всю воду истратила, – говорит Озомена, вся красная от смущения. Большинство девочек не вмешиваются, домываются и идут одеваться. Озомена понимает, что может опоздать на завтрак и ей влепят наказание. Она льет воду на спину, надеясь, что немного попало и на плечи, намыливает мочалку и берется за дело. Угочи и компания вытираются полотенцами в сторонке, продолжая глазеть на Озомену. Угочи пользуется розовым пушистым полотенцем, в которые обычно заворачивают малышей. На его стирку наверняка уходит уйма воды. Рачительные родители, в число которых входит и Приска, отсылают своих дочерей в пансион с тонкими полотенцами фирмы Good Morning – их легко стирать, и они моментально сохнут.

Пока Озомена намыливала лицо, мимо нее на цыпочках прошла Угочи. В сторонке слышен шепот, потом смех, и Угочи с троицей уходят. От холода у Озомены опять сжимается мочевой пузырь, и она начинает часто дышать ртом, чтобы не натворить дел. Девочка наклоняется, пытаясь дотянуться до мыльницы в ведре с водой, но только…

Только никакого ведра тут нет. Озомена пытается нащупать его в сторонке, но ничего не находит. Она аккуратно переступает ногами, надеясь натолкнуться на ведро, но тщетно.

– Зря вы так, – слышится голос за перегородкой. – Она же новенькая. С вами же никто так не обращался.

В ответ слышится взрыв смеха. Озомена смахивает мыло с глаз и выглядывает из-за перегородки. Угочи стоит с ее ведром и смывает набившийся в шлепки песок. Затем она передает ведро троице и трясет поочередно ступнями: слетающие вниз капли воды блестят на солнце, а потом уходят в песок.

И тут Озомена впадает в тихий ступор, из глубин души поднимается ярость. Мыльные пузырьки со щелчком лопаются на коже, в ушах звенит уже знакомая радиостатика. Издевательским жестом Угочи бросает ведро, и оно катится по песку.

Озомена вздрагивает, услышав сигнал на завтрак. Она поворачивается к единственной оставшейся в душе девочке.

– Прости… Ты не могла бы?..

– У меня у самой кончилась вода. – Квинет, так зовут девочку, вечно оказывается последней. Говорят, ее все время оставляют на второй год, вот она и моется с семиклассницами. Озомена умоляюще смотрит на Квинет, та нервно теребит узел на полотенце, которым она обмоталась, забирает свою нейлоновую мочалку и встряхивает ее. Между ними образуется облачко взвеси из мелких капель. Озомена в таком отчаянии, что была бы рада воспользоваться даже такой малостью воды.

– Ты когда выйдешь, попроси, пожалуйста, Обиагели или Нкили принести мне немного воды, – просит Озомена. У нее опять сжимается мочевой пузырь, на этот раз – от страха.

– Хорошо, я им скажу, – говорит Квинет, выливая остатки воды на ноги, чтобы разгладить торчащие на них волоски. Она берет с полки мыльницу, кладет постиранное нижнее белье в пустое ведро. Озомена стоит, обхватив себя руками, и дрожит. Девочка уходит. Мыльная пена на теле Озомены уже высохла и сходит хлопьями подобно перхоти.

Понежившись в кроватях, наконец направляются в душ и старшеклассницы. Озомена стоит, сжавшись в углу, моля бога, чтобы никто из них не заглянул сюда. А на улице жизнь бьет ключом: сквозь щелку можно увидеть мелькание белых блузок и синих юбок в клетку. Озомена все стоит и ждет подружек, но они не приходят. Наконец, стерев насколько возможно белесые следы от мыла, она несется к себе в комнату и вся намазывается кремом, надеясь, что это кошмарное утро наконец закончится. Глаза щиплет и от мыла, и от подступающих слез. Громко щелкнув застежками чемодана, она открывает его, чтобы достать лосьон. Она ненавидит себя за собственную слабость, за эти слезы. «Вот Мбу ни за что бы не расплакалась», – думает она. Мбу просто вышла бы на улицу и вдарила этой Угочи, не побоявшись никаких последствий. Озомене следовало поступить точно так же. Только почему она этого не сделала? Как такая рохля и нытик может быть леопардом, защитницей Обы, Деревни Девяти Братьев?

Звучит сигнал на построение, Озомена хватает свой коричнево-рыжий портфель, принадлежавший ее отцу. Она пропустила завтрак, не заправила кровать, кожа вся чешется, даже несмотря на лосьон, которым она воспользовалась. Тут Озомена с тоской понимает, что ужасно соскучилась и по Мбу, и по малышке. Как они там? Мбу, наверное, сейчас собирается в школу или завтракает. Дома у них всегда есть такая роскошь, как горячая вода, а тут ее могут себе позволить только старшеклассницы – они нагревают кипятильниками полные ведра, а потом разбавляют холодной, делясь с подружками. Например, Угочи тоже так моется, как и ее троица. Интересно, кто курирует Угочи – наверняка кто-нибудь очень авторитетный, судя по той наглости, какую она себе позволяет. Если бы Мбу не нависала над ней как ворон, торжествуя со своим вечным «никогда», Озомена давно обратилась бы в администрацию с просьбой отправить ее домой. Мбу могла напакостить ей, но ни за что бы не лишила собственную сестру элементарной возможности помыться.

Обиагели становится позади Озомены и шепчет:

– Эй, у тебя за ухом мыло. – Лизнув пальчик, она пытается стереть с подруги остатки мыла, но та резко вырывается и зло сопит. Озомена сейчас слишком замкнулась, пытаясь справиться с обуявшей ее тоской. Смотрительница обходит девочек, проверяя их формы. Вот она остановилась возле Озомены, и та говорит булькающим, зареванным голосом:

– Доброе утро.

Смотрительница хмурится:

– А нормально сказать ты не в состоянии?

Смотрительница – маленькая, сухонькая женщина с морщинистым лицом, с грубо прорисованными черными бровями (тут сразу вспоминаются детские рисунки восковыми карандашами). На губах – ярко-красная помада с кровавой подводкой, серые глаза с мутной поволокой катаракты.

– Простите, я хотела сказать: «Доброе утро, смотрительница», – поправляется Озомена.

Та зло улыбается и бьет Озомену кулачком в грудь. Это так неожиданно и оскорбительно – даже хуже, если бы сейчас ей дали пощечину. Слезы на глазах мгновенно высыхают, и даже куда-то улетучивается тоска по дому. Озомена выпрямляет спину, а смотрительница идет дальше. Раздается свисток, и нестройным шагом девочки отправляются в класс.

– Ты бы уж подарила что-нибудь ей, – шепчет Обиагели. – Дай ей немножко денег или мыло, хоть что-нибудь. Иначе она тебя со свету сживет.

Обиагели осторожно гладит подругу по плечу, понимая, что та сильно не в духе.

Озомена продолжает молчать. Внутри снова загорелся огонь гнева. Идущая впереди Угочи, даже не представляя, какая буря сейчас происходит в душе Озомены, насмешливо оборачивается и посылает ей воздушный поцелуй.

– Ну ничего, мы ей еще покажем, – говорит Нкили, встряхивая мокрую футболку Озомены, чтобы она не сохла в мятом состоянии. – Только дай знать, и мы ей такое устроим! Так морду набьем, что у нее губы станут толще самого надутого колеса.

Сейчас время постирушек, а Нкили просто помогает. У нее на каждый день имеется свежий комплект белья – все, что нужно, увозит и привозит шофер. Нкили полоскает одежду подруги, выжимает и раскладывает на высокой густой траве, а ветер харматан доделывает остальную работу, моментально высушивая одежду.

– Не надо, я сама разберусь. – Именно так обычно говорит Мбу, перед тем как устроить обидчикам взбучку. Озомена рада, что первый раз в жизни повторила эти слова вслед за сестрой, и ей становится немного легче. Намылив подмышки блузки зеленым мылом Truck, она кладет его на шлакоблок и начинает стирать, от подмышек переходя к воротничку и обшлагам. Затем, опустив блузку в таз, она вытаскивает ее, выжимает и бросает в ведро для полоскания. Дальше уже подключается Нкили, и Озомена говорит неизменное «спасибо».

– И вообще, что она из себя строит? – замечает Нкили.

– Да потому что у нее тут брат учится, Амбобо его зовут, – говорит Обиагели. Она стоит и чистит зубочисткой ногти. – Ее братья тут приторговывают, они крутые.

– То есть если у тебя братья, то ты все, а если нет – так ты тупая корова, – горько замечает Озомена.

– Амбобо вообще-то звезда, капитан футбольной команды. Первое место в беге на сто и четыреста метров, сплошные пятерки по математике и всем естественным наукам. Старшеклассник Эмека в следующем году заканчивает школу, и Амбобо займет его место префекта. – Закончив с ногтями, Обиагели начинает ковырять в зубах.

– Твои браться тоже звезды, разве нет? – говорит Нкили. – Твой старший брат, забыла его имя, он вроде префект по труду.

– Да кому сдался префект по труду, – отвечает Обиагели. – Раздал задания по уборке и подравниванию газонов, и все дела. – Закончив ковырять в зубах, Обиагели озадаченно смотрит на большой палец левой руки и откусывает заусенец. – А вот Амбобо – это да, он просто красавец. А у моих братцев головы как буханки агеге[94] – где ни нажмешь пальцем, остается впадина, потому что мозгов нету.

Обычно Озомена обожает этот веселый юмор подруги, он растапливает ее сердце, облегчает любую тяжелую ситуацию. Но сейчас Озомене, наоборот, хочется, чтобы кто-то разбередил ее рану, раздул огонь мести. Она страстно желает Угочи одних только страданий. Ей надоели издевательства, но она боится, что ею овладеет леопард. В прошлый раз, когда это случилось из-за Бенджамина, леопард утащил ее в другой мир, а Озомене вовсе не хочется туда возвращаться. По крайней мере до тех пор, пока она не найдет узду.

Рядом стирают еще несколько девочек. Ради удобства возле цистерны с водой специально обустроили большую площадку из толстого слоя белого песка. Все стараются приходить именно сюда не только из-за близости воды. Если уронишь постиранную одежду на песок, с ней ничего не случится, достаточно просто встряхнуть. А вот пятна от красновато-бурой земли отстирываются так же трудно, как от пальмового масла. Озомена опускает в воду хлопчатобумажные носки, и волокна сразу же становятся жесткими.

– Ой, ты не простирнешь мне блузку? Сейчас, – говорит Обиагели и несется в сторону общежития.

Нкили улыбается во весь рот, обнажив потемневший средний зуб, хотя при посторонних она его стесняется.

– Одну блузку? Ха. Вот погоди, сейчас она притащится с целой охапкой.

Озомена выпрямляется над тазиком: вода уже грязная, ладошки заморщинились, а кутикулы вокруг ногтей размякли.

– С такой водой можно выстирать только одну вещь, – говорит она.

– Ты попроси маму купить этот новый порошок, забыла, как он называется, но с ним вода не так быстро грязнеет, – советует Нкили.

Озомена неопределенно бурчит и думает про себя: хорошо, что рядом полная канистра. Устала.

Порыв ветра подхватывает не утоптанный по периметру песок, и он летит прямо в лицо девочкам. Нкили вскрикивает от неожиданности, а Озомена несется в гущу травы, пытаясь догнать улетевшую блузку. Блузка ведет себя подобно бумажному змею, стараясь взмыть в подернутое дымкой вечернее небо. Передумав лететь, блузка опускается на траву, Озомена уже почти ухватила ее кончиками пальцами, и тут «птичка» снова решила упорхнуть. Трава буйно колышется, ходит волнами, и Озомене начинает казаться, будто она идет по воде и ее вот-вот засосет на дно. Блузка снова опустилась на траву: Озомена идет к ней крадучись, чтобы не спугнуть. Блузка лежит, поддразнивая девочку, трава прогнулась под ней, тоже участвуя в игре. Озомена помнит, как в раннем детстве ловила кузнечиков. Тут нужно приноровиться, разглядеть кузнечика в траве и встать так, чтобы на него не падала тень. А потом – р-раз! – накрываешь его сложенными домиком ладошками, и готово. Озомена помнит, как трепетал и толкался внутри кузнечик, помнит, как она выдергивала с подружками траву, чтобы подобраться к нему поближе.

То же самое она делает и сейчас, подбираясь поближе к блузке, забыв даже, что может испачкать ее. При новом порыве ветра Озомена подпрыгивает вверх, хватает блузку и вытаскивает ее из травы – ох, не порвать бы. С торжественным воплем она поднимает блузку вверх и оборачивается, чтобы похвалиться перед Нкили.

В голове что-то шипит, словно капли воды падают на раскаленную сковородку, потом слышится какой-то металлический скрежет, и Озомена затыкает уши, тщетно пытаясь отгородиться от этого ужасного звука, рождаемого вокруг и внутри нее самой.

И тут все мышцы и сухожилия натягиваются, заставляя ее двигаться в сторону леса, возникшего на том самом месте, где только что была площадка из белого песка. Звук лопающихся пузырьков стихает, Озомена крутит головой, ожидая увидеть простертое до горизонта фиолетовое небо, услышать грохот камнедробилки и плач той девочки. Но это совсем другое место. Во-первых, небо тут совершенно обычное. Сердце с такой силой качает кровь, что Озомена едва не валится плашмя на землю. Она старается удержаться на ногах, сопротивляясь неведомой силе, толкающей ее куда-то вперед, но и обратно идти она не смеет – куда тут идти? Неважно, как она попала сюда, Озомена хочет вернуться обратно.

И снова, как тогда, из нее исторгается вопль, Озомена даже узнает его, хотя не понимает, каков его смысл. Она не плачет, нет, сейчас не до этого, хотя так хочется свернуться комочком и позвать маму. Из ее горла вырывается животный крик, она вся дрожит, с трудом подавляя страх. Озомена больно хватает себя за мочки ушей, готовая порвать их до крови, только бы унять этот крик, только бы он прекратился. Изо рта капает слюна, а Озомена кричит: «Хватит, хватит!»

Но крик не подчиняется, хотя в нем зарождается зерно осмысленности – как вопрос, проистекающий от земли и неба, от ходящей волнами травы, в которую девочка погружена по колено, словно в воду.

«Может, ты все еще спишь? Может, рассвет только наступил?»

И ощутив внутри невиданную прежде мощь, Озомена отрывает одну руку от уха, складывает ладонь в кулак и начинает колотить по земле, чтобы оборвать эту связь, оборвать этот крик, сокрушить его.

– Озо? Озомена, где ты?

Она чуть не в кровь разбила костяшки пальцев, рука больно пульсирует, но она вернулась в свой мир. Краем глаза она видит какое-то движение, кто-то или что-то удирает от нее сквозь траву. Озомена медленно поднимается на ноги, сдавленно глотая воздух, боясь снова разбудить этот животный крик.

– Я тут. – Она машет блузкой и продирается сквозь траву к девочкам.

– Ты куда пропала? Р-раз – и исчезла. – Нкили отвинчивает крышку с канистры Озомены, набирает в рот воды, споласкивает его и выплевывает воду. – Фу, песка наглоталась. Ничего, что я у тебя воду позаимствовала?

– Там в траве яма была, я споткнулась и упала, – говорит Озомена, обессиленно присаживаясь.

– Ты поосторожней. Змеи всякие вокруг и животные со своими норками, – говорит Обиагели, которая уже стирает что-то свое в тазике Озомены. – Думаешь, мистер Ибе просто так требует осматривать поле перед физрой? Ямы да колдобины. Тебе еще повезло, что ногу не сломала.

Повезло? Это как сказать.

Озомена точно знает, что из травы на нее смотрели человеческие глаза, а потом этот кто-то убежал.

Глава 17

Трежа: ранее

Мы с мамой переехали в Европейские кварталы[95], и тут сразу же приперлись братья моего отца. Как были наглые, так и остались. В прошлый раз они вывезли из дома все подчистую, и сегодня опять стоят и стучатся в ворота. Это место не такое шикарное, как наш дом, когда папа был жив, но по сравнению с прежней убогой комнатенкой просто рай. Возможно, за такие перемены я обязана духу, ведь мы снова поднялись по социальной лестнице, но мне предстоит найти еще двух девочек в жены его друзьям. И тогда я смогу увидеть папу. Я хотя бы должна быть благодарна духу за то, что он вывел маму из спячки.

Привратник отказывается впускать моих дядьев. Я стою у окна и наблюдаю за ними, прекрасно понимая, что эта сторона дома находится в тени и меня видно сквозь белые занавески. Но я даже с места не сдвинулась.

– Эй, племяшка! Спустись и открой нам ворота! – кричит дядя Оби, старший из братьев. Ишь, раскомандовался, словно это его дом и он пришел его забрать. Я молча смотрю на него, не произнося ни слова. Дядья никуда не уходят, словно у них тут собрание (ага, может, им еще и стульчики принести?), но, утомившись от жары, они уходят прочь, красные как раки.

– Почему ты их не впустила? – спрашиваю я маму, но вовсе не потому, что горю желанием общаться с ними. Просто мне интересно понять.

– Они еще вернутся, – говорит мама. – Ох, ну и жаднючие прорвы. Приезжая к твоему отцу, они вечно шныряли глазами, думая, что бы у него прихватить. И вот дождались. А этот дурак Оби вообще выдал, мол, «по праву ты теперь принадлежишь мне, поскольку у тебя нет сыновей».

Мама стоит перед зеркалом и накладывает румяна на щеки, а волосы уложила красивыми волнами. Она дует на головку кисточки и убирает в косметичку.

– Можно подумать, что ему по зубам женщина моего калибра.

Мама оказалась права: скоро дядья приезжают опять, и мама разрешает их впустить. Она придирчиво выбирает одежду, в которой предстанет перед ними. Гардероб не забит битком, как это бывало прежде, но все же. На маме длинная нижняя юбка шими и бюстгальтер с матовым блеском. Я умираю от любопытства, как все пройдет, а мама даже бровью не повела. Я чуть ли не подпрыгиваю от нетерпения на диванчике, а мама говорит:

– Трежа, может, тебе лучше уйти к себе в комнату?

И тогда я стараюсь сидеть смирно.

Мама выбирает бубу с запахом, туго затянув на талии пояс. Ворот бубу немного съехал вниз, оголив мамино плечо, прямо как у кинозвезды. Мама идет в гостиную, я следую за ней.

– О, какие люди, – говорит мама.

Прибыли все дядюшки – Оби, Амос и Шува. Дядюшка Оби расхаживает по комнате, рассматривает расставленные повсюду вещицы, берет их в руки и ставит на место. Услышав мамин голос, он оборачивается и натянуто улыбается. Он приехал со своей женой – она такая низенькая, и раньше мы с ней были одного роста, но с тех пор я заметно вытянулась. Тетушка Чинаса имела обыкновение одалживать у меня обувь и никогда ее не возвращала.

Дядюшки здороваются, они словно не знают, куда деть свои руки и ноги, настолько неловко себя чувствуют, даже глаза отводят. Зато тетушка Чинаса такая беспардонная, смотрит на меня и говорит со смешком:

– Надо же, как ты вымахала. Теперь твоя обувь мне точно будет велика.

– Прошу вас, присаживайтесь.

Дядюшки опускаются на диван и начинают нервно ерзать, словно к ним в штаны заползли муравьи.

– Трежа, принеси, пожалуйста, минералки, – просит мама, но дядя смущается.

– Не стоит беспокоиться, – говорит он. – Мы просто повидаться ненадолго.

– Как это так? Вы мои гости, я вас и колой угощу. Доченька, захвати и колу.

Я выхожу из гостиной. Вот еще, угощать их, да пусть подавятся. Я бы с ними даже разговаривать не стала, пусть слюнями изойдут. Я и не думаю уходить, стою в коридоре и подглядываю.

Дядя Амос и дядя Шува рыщут глазами, рассматривают, чем бы поживиться. Есть у нас и телевизор, и стереоколонки. Мне это ничего не надо, но мама сказала, мол, вели духу, чтоб принес, он и принес. Мама сказала, что папа любил такие вещи, и это правда. Но внутри у меня все сжимается. Мама что, не понимает, почему ее желания исполняются? Этот дом и все остальное нам не задарма досталось. Я заполучаю это ценой человеческих жизней, а потому оказываюсь в долгу. Мне, конечно, приятно спать в нормальной постели, но все остальное перебор, я просто хочу вернуть папу.

– До нас дошли кое-какие слухи… – говорит дядюшка Амос, переглядываясь с дядюшкой Оби, и тяжело сглатывает, а шея у него длинная, как у жирафа.

– Слухи? А что такое? – спрашивает мама.

– Мы посоветовались и решили прийти и познакомиться с твоим мужчиной. Он тут?

– С каким еще мужчиной? – удивляется мама.

– Ну, к которому вы переехали, разве нет? Он поступил непорядочно. Ведь ты была замужем, а если он хочет на тебе жениться, то прежде должен прийти к нам. – Это теперь дядя Оби говорит. Он вечно навязывает свое мнение, только тут сильно промахнулся.

Мама откидывает голову назад, волосы ее уже отросли ниже лопаток. Мама неудержимо хохочет, хлопая в ладоши, а потом зовет привратника и говорит:

– Проводи-ка их прочь.

Дядюшки выпучили глаза от удивления, как лягушки, а дядюшка Оби пытается что-то квакнуть, но привратник – он родом из Авуса-Хилл[96], то есть северянин, – говорит что-то на языке хауса и начинает выталкивать их в коридор, и дядюшки в страхе ретируются. Заметив меня, дядюшка Оби зло осклабился.

– Что ж ты, племяшка, ничего не спросишь про своих братьев и сестер, мы же родня все-таки. На-ка, держи. – И он сует мне десять найр.

Я не отказываюсь и сую деньги в карман.

– Спасибо.

– Мы еще придем, ясно? Нехорошо твоей маме, одинокой женщине, отказываться от поддержки родственников. Нынче такая жизнь пошла, столько вокруг мужчин, которые начнут заглядываться на тебя и твою маму. Ну, мы пойдем, а вы тут берегите себя.

Дядюшка Оби пытается сохранить лицо, словно мама их не выгоняла. Я молча киваю, как ящерица агама[97], но пропускаю его слова мимо ушей. А тетушка Чинаса все без конца улыбается, как будто у нее в мозгу что-то заклинило. И это те самые люди, которые оставили нас без всего и поотбирали на похоронах конверты с деньгами, буквально вырывали их из маминых рук, подлые людишки. Если б тетушка Оджиуго вовремя не припрятала часть денег, мы бы с мамой с голоду умерли на счастье дядюшкам.

У дядюшки Оби новая красная кепка. Слышала, что на деньги, вырученные от продажи папиного имущества, он купил себе какую-то начальственную должность. Только что ж он такой неопрятный, и волосы всклокочены. Видать, не смог он быть начальником. Потому что на одних деньгах далеко не уедешь, надо еще голову на плечах иметь.

Дядюшка Шува, как всегда, отмалчивается, пришел вместе со всеми и ушел.

Вот мы и одни. Мама поправляет ворот бубу и говорит:

– Да что они понимают? И как смеют так разговаривать со мной, урожденной Акуабата![98]

Мне вовсе не нравится ее настрой. Потому что я-то знаю, благодаря кому мы вырвались из дыры, в которой жили. Но я не говорю об этом вслух.

– Эх, задали мы им перцу, – не унимается мама. – Они что, за дурочку меня держат? Вот же ненасытные глотки, думают перехитрить меня? Не на ту напали. Я много чего могу.

Но я-то знаю, в чьих руках наше теперешнее благополучие.

Глава 18

Озомена: день сегодняшний

Ночь чего-то ждет, и Озомена тоже.

В последнее время она часто просыпается и лежит с открытыми глазами, прислушиваясь к сонному перешептыванию и вздохам природы. Никогда прежде Озомена не слышала столько звуков в ночи, вычленяя каждый протяжный вздох, и бормотанье, и брожение газов.

Бывало, дома, когда ночью шел дождь и рытвины на их старой улице заполнялись водой, туда забирались лягушки-быки и воздух заполнялся их басовитым кваканьем. Озомена помнит и пение сверчков, но такого, как теперь, она в жизни не слышала – целый оркестр из ночных насекомых, летучих мышей и других существ. Создается полное ощущение, будто ты находишься в глубине леса. Озомена пытается уловить гармонию во всех этих звуках, сложить их в мелодию, одновременно думая о своем. Например, где сейчас ее отец и чем он занимается? Неужели мама совсем забыла про него? Родители ее обычно спали отдельно, потому что в любое время отца могли вызвать в больницу, а Приске надо было заниматься детьми. Когда отец ушел, Озомена, вернувшись из школы, обнаружила, что исчезла его кровать вместе с покрывалом из жатого красного бархата с золотой канвой. Бывало, вместе с Мбу они заваливались на это покрывало, воображая, будто попали во времена египетских фараонов. А потом мечта исчезла вместе с отцом. Шкаф освободили от его вещей, остался лишь легкий запах мускуса да один дырявый носок. Озомена забрала его и спрятала себе под подушку.

Но сегодня Озомена проснулась в полной тишине. Кругом настолько тихо, что девочку переполняет нервная дрожь, и она лежит, затаив дыхание, так же как и ночь, ожидая какого-то события.

С внутреннего дворика доносится металлический грохот мусорных баков, а потом слышится низкий вой.

– Господи, Боже мой, – шепчет в темноте кто-то из девочек.

Озомена нервно выдыхает. Должно быть, это кошка. У ее бабушки, например, много кошек. Пятнистые черно-серо-белые кошки с коричневыми мордочками и зелеными глазами в крапинку. Кошки отгоняют крыс от мешков с рисом и бобами, от клубней ямса и колоказии[99]. Иногда, расстаравшись, кошки могут притащить бабушке окровавленные кусочки плоти с перьями – это все, что осталось от цыпленка. Но кошки – это нестрашно, Озомена даже любит их. Она натягивает на плечи хлопковое покрывало, поворачивается на другой бок и пытается заснуть.

И вдруг среди ночи раздаются шаги. Тук, тук – стучат шаги по асфальту откуда-то со стороны душевых. Как будто кто-то идет в туфлях на высоких каблуках. Озомена не слышала ни скрипа двери, ничего – никто не выходил из комнат общежития. Кругом стоит такая тишина, что любой звук усиливается многократно. К тому же никто из девочек не носит обувь на высоких каблуках, это запрещено.

Каждый стук каблуков вонзается в мостовую словно гвоздь, и у Озомены распаляется воображение: она почему-то представляет себе пламя сварочного аппарата и летящие от него искры. Озомена так громко дышит, что ей кажется, будто этот некто там, на улице, слышит ее.

«Нечто», – мысленно поправляет она себя, уверенная, что это не может быть человек. У нее нет доказательств, но она это нутром чует. А уж своему чутью она точно доверяет. Звук шагов замирает возле комнаты номер четыре.

– Господи, Боже мой.

Озомена узнает по голосу, что это старшеклассница Джой – ее кровать возле окна ближе всех к этому нечто. Голос девочки дрожит, и Озомену охватывает паника. Она пытается сглотнуть, но вместо этого слюна капает ей на подушку.

Она чувствует через пижаму, как волоски на руках встали дыбом, аж больно. Нечто стоит за дверью, заглядывает внутрь, выискивает ее. Взгляд этого нечто прожигает ей кожу, оно уже тут, невидимое, стоит и выжидает.

Должно быть, у Джой были схожие мысли. Молчать уже становится невыносимо, и она кричит: «Кровь Христова! Огнь святого духа!» – ее крик пронзает ночную тьму.

Девочки заворочались в своих кроватях.

– Да что ж такое, что ты кричишь? – Это голос Нвакаего – хриплый и сонный, она даже и не думает подняться и посмотреть, что вообще происходит. Джой кричит, и сквозь ее крик Озомена слышит, как скрипят пружины, как ворочаются девочки, недовольные тем, что им мешают спать.

– Оно там, за дверью, – говорит Озомена срывающимся голосом. И, словно откликнувшись на ее слова, снова раздаются шаги, и на этот раз их слышат все девочки и испуганно затихают. Шаги начинают удаляться в сторону каморки привратника и все дальше, дальше.

Чиркнув спичкой, Нвакаего зажигает керосиновую лампу. В оранжевом свете пламени ее лицо кажется совсем бескровным.

– Может, это была мадам Кои-Кои?[100] – спрашивает она, и это имя застревает во рту Озомены подобно грязной монете.

Утром Нкили шепчет во время уроков:

– Поверить не могу, что вы слышали такое.

– Слава богу, что этим и закончилось, – говорит Обиагели. – Тех, кто ее увидит, она ударяет по башке, и человек умирает.

– Знаю. – Озомена зябко поеживается.

В каждой школе-пансионе – своя версия об этом мифическом призраке. Это либо соблазненная учительница, покончившаяся с собой, либо старшеклассница, которая сидела вечером, занималась, и тут кто-то подошел сзади и придушил ее. Одна версия нелепее другой, но все очень страшные. Когда на протяжении полутора лет Мбу училась в школе-пансионе, она ужас как пугала Озомену и ее подружек этими рассказами про мадам Кои-Кои. Озомена хоть и дрожала тогда от страха, но все же не очень верила в легенду. Но откуда она взялась? И что, если все эти истории правдивы? Она задумчиво кусает обветренные губы: ведь если на свете может существовать человек-леопард, то почему бы не быть и другим существам?

«Да, вдруг они действительно бродят по этой земле?»

Озомена пытается отогнать от себя все эти пугающие мысли. Действительно – где доказательства, что она леопард? Стоит ли верить презрительным словам Мбу, рассказам старика и ее бабушки? Но тогда в городе она действительно первый раз в жизни попала в другое измерение, столкнувшись с мертвой монашкой. Только разве она предприняла какие-то решительные действия в связи с этим? Она вздрагивает из-за посторонних звуков, паникует и впадает в ступор из-за собственной беспомощности. Озомена сидит, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

В классе девчонки только и говорят, что о ночном происшествии. Сидят, развалившись за партами, учебники открыты – все ждут начала занятий. Учительница почему-то опаздывает, но даже самые отъявленные зубрилки не очень-то переживают по этому поводу.

– Интересное дело, ведь мадам Кои-Кои заявилась сюда именно тогда, когда ты пришла сюда учиться. К чему бы это? – говорит Угочи, рассматривая себя в маленькое складное зеркальце. Подняв крышку парты, она вытаскивает компактную пудру и начинает пудриться, потому что лицо ее все время лоснится.

– На что это ты намекаешь? – спрашивает Озомена, от злости у нее аж зубы скрипят.

Угочи неопределенно пожимает плечами.

– Да я просто спросила, что ты тявкаешь? И все-таки: мадам Кои-Кои пришла именно в твою комнату.

– Ты что, тупая? Она туда не заходила, – возмущается Нкили. – Она просто постояла снаружи.

– Да какая разница, это дела не меняет. – Угочи проводит пальцами по своему яйцеобразному лицу. – И вообще, я не с тобой разговариваю, так что помолчи.

– Да если б ты мне такое сказала, я бы отджекичанила твой фейс, – парирует Нкили.

– Уж больно ты самоуверенная, – огрызается Угочи. – И вообще, ты мне не ровня.

Нкили возмущенно закатывает глаза.

– Да я столько знаю, что тебе ни в жизни меня не догнать. Да если б я захотела, я бы перепрыгнула через год или даже через два.

– Ты врушка и прихлебательница, – говорит Угочи. – Если б ты была такая умная, БЧ сразу бы определил тебя в другой класс.

Нкили зло шипит и презрительно отворачивается. Озомена благодарна подруге, что та вступилась за нее перед Угочи. Класс продолжает гудеть, обмениваясь слухами.

– Возможно, тут дело в местных, – говорит Тельма. Все заинтересованно затихают, потому что Тельма – самая умная, начитанная и все на свете знает.

– Солнышко, плохо тебя слышно, – говорит Угочи. – Повернись к нам, когда разговариваешь. – Ее троица хихикает и отчаянно жестикулирует. Кстати, Озомена так и не научилась их различать, такие они одинаковые.

Тельма поворачивается к Угочи и повторяет сказанное, одновременно гоняя во рту розовую жвачку.

– При чем тут местные? – спрашивает Озомена, видя, что никто не удивлен такой новостью.

Тельма изумленно глядит на Озомену, надувая пузырь из жвачки.

– Девчонки, вы что, ничего ей не объяснили? Это же касается истории нашей школы.

Обиагели протягивает руку, прося пуховку у Угочи, чтобы и самой попудриться, но ее игнорируют. Обиагели презрительно фыркает.

– Говорят, местные в обиде на нас. Будто мы отняли у них эту школу, – говорит она.

– Как можно отнять школу? – не понимает Озомена.

– Но именно так они и считают. – Тельма довольно потирает руки, готовая выложить всю историю от начала и до конца. – Доктор Удегбулам, он же отсюда родом. Человек он неглупый, поэтому получил стипендию, отучился за границей и вернулся обратно. Но до этого он долго преподавал в Америке. – Тельма щелкает пальцами, желая подчеркнуть, как это круто.

– Ну и каким же образом он отнял школу? – снова повторяет свой вопрос Озомена.

– Спокойно, сейчас я все тебе объясню. Вернувшись, он захотел, чтобы школа «Новус» была не хуже других в мире, в смысле наук и всяких технологий, ну, типа этого. – Тельма многозначительно обводит рукой класс, показывая, как у них тут все круто. – Но выделенной земли было недостаточно. Поэтому он обратился к старейшинам и к местным игве[101].

– Убери жвачку изо рта, – перебивает ее Угочи. – Ты же не жвачное животное.

Нкили снова закатывает глаза.

– Надо же, какие ты знаешь слова. А теперь заткнись и дай ей договорить. – Нкили отвечает спокойно, беззлобно, но в точку. Угочи порывается огрызнуться, но троица останавливает ее. Угочи вспыхивает, но молчит, откинувшись на стул.

– Так вот, – продолжает Тельма. – Старейшины и игве посоветовались с жителями деревни и решили выделить доктору Удегбуламу землю при условии, что когда он построит и оборудует школу, то будет учить бесплатно всех местных детей. Доктор Удегбулам согласился, но когда дошло до дела, он отказал местным.

– Но это же нечестно, – говорит Озомена.

– Он взял только тех, кто хорошо окончил начальную школу, а таких совсем немного. И при этом он заставил их сдавать вступительные экзамены. Таких детей со стипендиями меньше десяти: Дельфиния, Милдред, Огома, префект от мальчиков Бобби – это он долбит по железяке, типа звонарь. Других не помню по именам. – Называя ребят, Тельма каждый раз надувает по пузырю из жвачки.

Озомена сразу же вспомнила, как Дельфиния прогуливалась на улице, разговаривая с Бобби. Тогда она подумала, что Дельфиния пользуется правами выпускницы, ну а Бобби – он просто Бобби. Кстати, вот почему он спокойно выходит за пределы школы. Озомена в полном смятении. Раньше ей это казалось наглостью, но теперь становится понятно, кого имела в виду Нкили, называя их «этими самыми».

– Вот поэтому местные нас так ненавидят, – говорит Нкили, кивком поддерживая Тельму. А Озомена думает: вот что значит начать учебу на три недели позднее остальных. Теперь ей все растолковывают как чужой.

– Вот именно, – говорит Тельма и начинает ковырять в ухе заточенным карандашом. – Поэтому они насылают на нас ведьм и колдунов. Им надо, чтобы «Новус» закрыли, и тогда земля вернется к местной общине.

– Но при чем тут мадам Кои-Кои? – не отстает Озомена. – Ее призрак появляется во многих школах, мне моя старшая сестра рассказывала.

– Чтобы Кои-Кои появилась, кто-то должен вызвать ее дух, глупенькая, – фыркает Угочи. – Они специально насылают ее, чтобы выкурить нас отсюда.

Озомена насмешливо качает головой.

– Ты что, насмотрелась мультиков про Скуби-Ду? – язвительно говорит она, и кто-то из девочек хихикает.

Угочи зло выпячивает челюсть.

– А ты обращала внимание на дерево за крылом Б? – спрашивает кто-то из девочек.

Озомена отрицательно качает головой.

– Она ж новенькая, – фыркает Угочи. – И сама все узнает, когда наложит в штаны от страха.

Озомена презрительно кривится, а Тельма говорит:

– Там есть такое уродливое дерево с дуплом, похожим на раскрытый в крике рот, – так вот, у местных там было место поклонения. В стародавние времена они там приносили людей в жертву. – Тельма довольно улыбается, считая себя отличным рассказчиком.

– Ну нет, Тельма, хватит привирать! – протестуют девочки, но Озомена чувствует, что сквозь смешки просачивается столь знакомый ей страх.

– А вот и нет, это чистая правда, – говорит Угочи. – Мне братья то же самое рассказывали.

Тут за спиной раздается храп. Все оборачиваются на спящую Квинет.

– Ну вот, опять, – бормочет Угочи. – Опять дрыхнет, вечная второгодница.

– Да что ж ты такая невоспитанная, – с укором говорит Нкили.

– Подождите, – перебивает их Озомена. – Но почему бы доктору Угдебуламу не пойти навстречу этим людям? Пусть приходят к этому дереву и молятся своим богам.

– Ты что, рехнулась? – в ужасе восклицает Угочи.

– Нет, послушайте, – продолжает Озомена, стараясь унять гнев на Угочи. – Ну пусть хотя бы допустит к учебе побольше местных детей.

– Ты точно дурочка, – заявляет Угочи. – Тут не приют. На какие деньги будет существовать «Новус», если не взимать плату?

Эти слова вызывают новую волну ропота и шепотков.

– Не смей называть меня дурочкой! – рычит Озомена.

– Училка идет! – кричит кто-то, и девочки бросаются к своим партам, в спешке роняя с них учебники. Тельма вытаскивает изо рта жвачку и лепит ее на запястье. Угочи поднимает над собой пудреницу и кладет ее на голову спящей Квинет, таким образом обозначая для учительницы цель, кого следует треснуть по макушке.

Глава 19

Трежа: ранее

Я практикуюсь писать сочинения, как вдруг чувствую запах подсохшего гнилого мяса. Я заглядываю под стол, проверяю буфет, заполненный тарелками с золотыми ободками и хрустальными бокалами. Это мама купила – все новехонькое, прямо с фабрики. Посуда у нас даже еще более красивая, чем прежде. Меня так и подмывает спросить, откуда она все это берет, на какие деньги покупает, но боюсь честного ответа. А то разболится голова, и придется пить панадол. Приближается момент откровенного разговора с мамой, но он еще не наступил.

Вонь ощущается особенно сильно возле холодильника, я открываю его и вижу там… браслет. Как вообще может пахнуть из закрытого холодильника? Я, конечно, привыкла к проделкам духа, но иногда он такое отчебучит, что у меня душа в пятки уходит. Этот браслет, как и предыдущая цацка, тоже сделан из грязного шнурка, на который нанизано множество бусин – черных, коричневых, красноватых, как наша земля, но в середине находится вовсе не бусина, а что-то такое, отчего этот браслет вряд ли может понравиться хоть кому-то.

То есть похоже на бусину, конечно, большую коричневую бусину размером с ноготь на большом пальце. Только эта бусина здорово напоминает сморщенное старушечье тельце или аки авусу[102]. Кому захочется иметь такое украшение?

Проблема в том, что мы переехали на новое место и я никого тут не знаю, а это значит, что мне трудно поставить для духа нужную девочку. При папе мы жили среди таких же людей, как и мы сами, но теперь мама перетащила нас в место, где обитают всякие профессора, доктора разных наук и прочие. А я прекрасно помню, как такие люди реагировали на людей вроде папы, они считали нас дикарями. Зачем мама решила тут поселиться, ума не приложу.

С улицы доносится детское пение, я навостряю уши. Нет, лично я не люблю игру «Огонь поутру», хотя помню ее по начальной школе. Правила такие: все садятся в кружок, хлопают в ладоши и распевают песню, пока водящий ходит за пределами круга. Потом кто-то кричит: «Огонь погасили», и водящий должен осалить кого-то из сидящих и побежать по кругу, и если другой не успевает осалить водящего за один круг, тогда водящим становится он сам.

Игра эта мне не нравилась из-за дурацкой беготни. Если идти пешком, я могу дойти хоть до Кафанчана, но чтобы бегать впустую, уж извините. Нет, мне по душе такие игры, как суве[103] или ога[104], потому что тут нужно шевелить мозгами. Или взять хотя бы людо[105] или нчо. От игроков требуется мудрость черепахи, а победителю достается много красных бобов окве. А чтобы осалить человека и убежать, много ума не надо. Короче, сплошная глупость, в которой я старалась не участвовать.

И вот в эту самую игру сейчас играют дети в соседнем дворе. Уже около трех часов дня, уроки закончились, наступило время сиесты, а они играют. Меня так и подмывает крикнуть им, чтобы они заткнулись, но в европейских кварталах такое не принято. И тут вдруг мне в голову приходит идея. Комната моя расположена на втором этаже, и отсюда видно, что девочек четыре и, кажется, один мальчик. А что, если?.. Всех девочек я забрать не могу, как бы мне ни хотелось, но если заберу хотя бы одну, то останусь должна всего одну девочку. И тогда очень скоро вернется папа и мы начнем нашу жизнь заново.

И я решаю испытать удачу. Я иду, держу в руке браслет, не смея надеть его, так как не знаю, что со мной тогда произойдет. Привратник отдает мне честь, но отказывается выпускать, и тогда я даю ему десять найр и указываю, куда собираюсь отойти.

– Только оставайся в поле моего зрения, хорошо? – говорит привратник. Надо же, мама еще не заплатила ему за месяц, а он уже выслуживается. Когда мама строит из себя белую, то считает, что все обязаны поклоняться ей.

Мостовая за воротами гладкая, как шоколадная глазурь. От жары розовые цветы возле заборов никнут к земле. Это богенвиллея, цветок, олицетворяющий богатство. Я подхожу к узорным воротам соседей и зову:

– Эй!

– Чего тебе надо? – спрашивает девочка, она у них явно заводила. Бусинки в ее длинных косичках блестят на солнце. Когда я была маленькой, мне тоже вплетали такие бусинки. Девочка поднимается и подходит к воротам.

– Я ваша соседка, хочу поиграть с вами.

Девочка так на меня смотрит, будто я у нее что-то украла.

– Ты нам не ровесница. А тебе сколько лет? И вообще – уходи, нам родители запрещают общаться с незнакомыми.

Если б она только протянула руку сквозь прутья, я бы ее ударила за подобное неуважение. Я старше ее года на три, и как она смеет так разговаривать со мной?

– Да я не посторонняя, я рядом живу. – И я указываю на наш дом.

– А, понятно, – цедит она сквозь зубы.

– Что тебе понятно? – Я натянуто улыбаюсь, а она с презрением смотрит на меня.

– Уж с тобой мне точно запрещено разговаривать, – говорит девочка, уперев руки в боки и выставив вперед ногу, будто вот-вот пустится в пляс. – Мои родители сказали, что вы – буджваа.

Я не знаю такого слова, но, судя по тону, оно довольно обидное.

– Нет, мы не… – Ой, забыла.

– Ты что, не знаешь, что это такое? – Девочка смеется, и ее друзья тоже. – Твои родители – торговцы из OMATA[106]. Думаешь, если поселилась в наших кварталах, сразу станешь крутой?

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но тут вспоминаю, зачем пришла. Да пусть она в штаны наложит от страха, когда за ней придет муж-призрак. Будет знать, как грубить старшим. Я нагибаюсь, чтобы якобы смахнуть с ноги травинку.

Девочка уже вернулась к остальным детям, которые что-то рисуют на асфальте, но тут она поворачивается ко мне и говорит:

– Ой, что это у тебя такое?

Она подбегает к воротам, выхватывает из моих рук браслет. Ни тебе спасибо, ни извините. Но с этого момента она принадлежит духам.

Девочка крутит браслет в руках, с любопытством разглядывая его.

– Фу, в жизни такой не надену, – говорит она, бросает браслет и начинает втаптывать его в землю.

Я кричу: «Прекрати, это не твое!» – но девочка не унимается. И тут бусины браслета чернеют, трескаются, и от земли тянется дымок, который относит в сторону ветром.

Глава 20

Озомена: день сегодняшний

После сиесты все начинают переодеваться в спортивную форму. В комнату заглядывает какая-то девочка:

– Нвокеке, к тебе приехали.

– Что? – переспрашивает Озомена, но девочка уже убежала.

Остальные заняты переодеванием, застилают кровати. На Озомене ситцевая теннисная юбочка, под которую надеты коротенькие шорты, и бывшая белая футболка, ставшая розовой из-за того, что дома Мбу бросила свою красную кофточку в таз, где Озомена отмачивала свои белые вещи. Озомена мысленно сокрушается, что забыла попросить у мамы отбеливатель.

– К тебе приехали, – сухо говорит Акуда.

Она невзлюбила Озомену и уже не раз выражала недовольство, что в пансионе учатся такие малявки. Озомена как-то вызвалась подмести уголок Акуды, а та начала придираться, мол, нагибайся как положено, ты же девочка, в конце концов. Озомена терпеть не может таких людей.

Миновав комнату привратника, она едва не переходит на бег. Под ногами гремит и прогибается металлический помост, перекинутый через большую яму. На въезде в школу Озомена видит белый фургончик с логотипом маминой аптеки.

– Дядя Фред! – Коренастый, усатый дядя Фред уже много лет работает у них.

– Надо же, всего несколько дней не виделись, а ты уже такая гбатьяла[107], – замечает дядя Фред. Он знает Озомену с детских лет и всегда обращался с ней уважительно.

– Ты что-то привез для меня?

– Э бутелу[108] шкафчик для тебя и еще запасы воды. Сбегай за канистрой, чтобы заполнить луо йа[109].

Озомена широко улыбается, она успела соскучиться по дяде Фреду. Еще она обожает, как ловко он вставляет фразы на игбо.

Дядя Фред открывает заднюю дверцу машины и начинает выдвигать шкафчик, а затем кряхтя приподнимает его, подставив спину, и опускает на землю. Озомена суетится, пытаясь помочь, но дядя Фред сипло говорит:

– Неси канистры.

Озомена приводит Нкили с Обиагели, и втроем они с черепашьей скоростью толкают шкаф в сторону общежития.

– Нам втроем не справиться, – говорит Нкили, поглядывая на дядю Фреда, который как раз переливает воду из пятидесятилитрового бака в канистру Озомены.

– Там уже построение начинается, давайте тащите скорей, – подгоняет Обиагели.

– Тогда держи снизу покрепче, – пыхтит Нкили.

– Давайте не будем останавливаться, – предлагает Озомена. – Раз, два…

Им удается поднять шкаф, но он ужас какой тяжелый. Девочки не выдерживают, отпускают ношу, и ножки шкафа вонзаются в песок.

– Обиагели! – вскрикивает Озомена – это она не специально, просто правда тяжело.

– Не ори на меня, а то уйду, – сердится Обиагели. – Я что, нанялась тебе шкафы таскать? – Девочка тяжело дышит, вытирая потный лоб.

– Да, прости, прости, – примирительно говорит Озомена. – Обиагели, ты подхватывай снизу, а мы…

– Сперва скажи, что ты мне дашь за это, – говорит Обиагели.

– Ты что, не можешь просто помочь по-дружески? – огрызается Озомена.

– Да? Тогда нечего меня оскорблять.

– Я тебя не оскорбляла.

И тут кто-то говорит:

– Давайте я помогу. – Девочки оборачиваются. Это какая-то новенькая. Озомена вопросительно смотрит на подружек. Нкили молча пожимает плечами, а Обиагели обиженно отворачивается. Озомена с благодарностью принимает помощь.

– Спасибо тебе огромное, – говорит она. Теперь уже вчетвером девочки подхватывают шкаф, передвигаясь мелкими шажками. Нкили с Обиагели пятятся спиной вперед, а Озомена с девочкой их направляют. Вот они уже осилили путь до комнаты привратника, пронесли шкаф через металлический помост и кое-как добрались до комнаты номер четыре. Опустив шкаф, девочки выпрямляют уставшие спины. Сладковатый запах лака, которым покрыт шкафчик, вызывает у Озомены приступ ностальгии по дому, по маминой аптеке, за забором которой расположена столярная мастерская – наверняка шкафчик покрыли лаком именно там. Из мастерской раздается стук молотков, шуршание рубанков, и это самый приятный, успокаивающий звук на свете. А еще там все вокруг усеяно древесной стружкой и опилками. Озомена обожает эту мастерскую, ну а Мбу, разумеется, нет.

– Спасибо за помощь. Я – Озомена Нвокеке.

– А я – Чинонсо Эке, – говорит девочка, прижимая к груди пакет с вещами.

Нкили широко улыбается, стараясь при этом не показывать свой серый зуб.

– Ты только приехала? – спрашивает она.

Чинонсо молча кивает.

– Вы мне помогать, пожалуйста? – Чинонсо говорит на корявом английском – очевидно, редко им пользовалась. Девочки помогают новенькой перенести остальные вещи, составленные возле лабораторного корпуса: метлу, тяпку, мотыгу и огромную тяжеленную холщовую сумку на молнии. Девочки несут все это, поровну распределив тяжесть.

– А кто тебя привез? – спрашивает Нкили.

Озомена не слышит ответа Чинонсо, так как спешит обратно к дяде Фреду.

Звучит сигнал, означающий начало физкультуры.

Стоя возле машины, Озомена с дядей Фредом видят, как мальчики и девочки, выстроившись в отдельные шеренги, выходят на поле подальше друг от друга. На прошлой неделе Озомену освободили от спортивных занятий, чтобы она могла наверстать упущенное, и теперь ей хочется поскорее присоединиться к остальным. Но будет невежливо вот так бросить дядю Фреда, проделавшего ради нее долгий путь, к тому же обратно ему придется ехать по темноте. Нкили с Чинонсо идут вдвоем, уже успев подружиться, а Обиагели плетется следом, разглядывая царапину на руке. Озомена чувствует легкий укол ревности.

Дядя Фред стоит, прислонившись к машине, смотрит на детей, а потом спрашивает:

– О нвере что-нибудь и чоро кам ква твоей маме? И дере йа письмо? Могу передать лучше всякой почты.

Озомена неопределенно пожимает плечами. Сейчас, при свете яркого дня, страх и тоска по дому не столь сильны. Да и что она напишет маме? Как нечто бродило ночью под их окнами? Мама такого не потерпит и наверняка захочет забрать ее домой, решив, что у Озомены начались слуховые галлюцинации или что-то вроде этого.

Дядя Фред рассказывает, как дела дома, стараясь обходить самую болезненную тему. Он и не живет с ними в одном доме, но наверняка знает…

– Мой папа не вернулся? – спрашивает Озомена.

Дядя Фред отрицательно качает головой, стараясь не встречаться с вопрошающими глазами Озомены.

– Да, чуть не забыл, я же тебе еще кое-что привез.

И он вытаскивает из машины полный пакет пирожков с мясом. Они распарились на солнце и пахнут приправленной специями вкуснейшей говядиной. В любой другой ситуации Озомена плясала бы от радости, но сейчас она лишь грустно улыбается.

– Там же, в пакете, навесной замок, а вот твои ключи. – Он протягивает Озомене держатель для ключей на витом шнурке. – Тут плюс два запасных.

Добравшись до комнаты, Озомена берет три пирожка в обертках, затем, немного подумав, добавляет четвертый и рассовывает их по карманам спортивной одежды.

Отсюда поле не увидеть, его заслоняют корпуса общежитий, и Озомена ориентируется по голосам. Но сойдя с асфальтовой дорожки, она сбивается с пути.

В ее парусиновые туфли набились мелкие камушки, и Озомена вынуждена остановиться. Рядом – покрытое копотью строение, и земля тут черная, маслянистая. Озомена понимает, что это котельная с генератором. В воздухе пахнет соляркой, а из металлической трубы сбоку пыхает дым. Озомена вдыхает все эти пары, и ее снова охватывает тоска по дому. У ее папы тоже был дизельный генератор, такой большой, зеленый, фирмы Lister. Он гремел незнамо как, и при каждом его включении дом слегка потряхивало.

Ветер доносит приглушенные детские крики. Интересно, во что они там играют? Озомене хочется туда, на поле. Она поочередно снимает туфли и вытряхивает из них камушки, чувствуя, как оттягивают карманы пирожки. Озомена выпрямляется, и тут у нее начинает кружиться голова, а потом появляется отрыжка. Озомена чувствует во рту вкус обеда – сегодня у них был жидкий суп из слоновой травы[110], ставший ее любимым блюдом.

Раздается свист, кто-то выкрикивает ее имя, Озомена поворачивается, и тут земля уходит у нее из-под ног. Какая-то неведомая сила ударяет ее в грудь, подбрасывая Озомену вверх и заваливая на землю. Девочка откашливается, ей больно и страшно, она пытается подняться, но все повторяется снова. Зубы ее дробно стучат, все косточки ломит, а во рту появляется солоноватый привкус крови.

Чья-то невидимая рука пригвоздила ее лицом к земле.

Озомена уже знает, как приходит леопард, как он пытается одолеть ее. Он дремлет, поджидая момент, когда она потеряет бдительность. Он приходит, искушая ее демонстрацией неимоверной силы, только бы Озомена впустила его. Сегодня леопард особенно настойчив.

Озомена извивается на земле, пытаясь сопротивляться, в уши ей набился черный маслянистый песок. Озомена царапает руками землю, пытаясь ухватиться за пучки пожухлой травы. Что бы это ни было, оно захватывает ее все сильнее. Если секунду назад она еще могла двигать плечами, то теперь и они прижаты к земле, и Озомена чувствует, как сплющивается ее трахея, подобно хрупкой соломинке. Она уже начинает захлебываться собственной слюной, хватаясь рукой за горло, но вот уже и руки ее не слушаются.

Озомена крепко стиснула зубы, не позволяя крику вырваться наружу, она борется каждым своим мускулом, который еще может двигаться, брыкается, мечется, словно умирающий в агонии зверь. Она даже описалась от напряжения, но при этом не испытывает никакого стыда, потому что сейчас сильнее всего страх – он пульсирует в ее крови, забивает ноздри смрадом, словно кто-то раздавил рядом стайку тараканов. Правый глаз ее дергается. Ее голова все сильнее утопает в земле, поднимая над собой облако пыли.

– Эй, ты чего это?

Напряжение, охватившее ее тело и позвоночник, спадает, и Озомена глотает воздух ртом. В легкие набилась пыль и дизельная взвесь, и она, дико откашливаясь, переваливается на спину. Кто-то подает ей руку и помогает подняться. Озомена складывается пополам, и ее начинает рвать чем-то красным, должно быть, непереваренной шкуркой от перца. Горло колет иголками. Спаситель стучит ей по спине, помогая прийти в себя.

– Что ты здесь делаешь? Почему не на поле с девочками? – спрашивает БЧ. Его глаза за толстыми линзами очков смотрят тревожно, с сочувствием.

Озомена вытирает глаза тыльной стороной запястий. Кажется, она снова может глотать, но ее все еще раздирает кашель. Поэтому отвечает она не сразу:

– Я как раз и шла туда… Но упала…

БЧ озабоченно смотрит на девочку. А Озомена так рада, так рада, что он набрел на нее, иначе никто не знает, как долго продолжалась бы эта атака. А еще она рада БЧ, потому что он – ее самый любимый учитель, такой рассеянный и добродушный. Убедившись, что с девочкой все в порядке, БЧ снова впадает в свою обычную задумчивость.

– Поспеши, – говорит он и машет рукой в сторону поля. – Пока тебе не влетело от мистера Ибе.

Озомена пулей несется вперед, так быстро она еще не бегала. И вот уже она слышит радостные крики болельщиков.

Остановившись на кромке поля, Озомена пытается вытереть грязные мокрые дорожки на ногах. И лицо, и футболка измазаны в саже. Во избежание краж на время спортивных игр комнаты запирают на ключ, и переодеться нет никакой возможности. Озомена находит своих подружек в толпе болельщиц – они сидят на рулонном газоне с краю и смотрят, как мальчишки играют в футбол. Озомена опускается рядом и раздает всем по смятому пакетику с пирожком. Новенькая Чинонсо смущенно благодарит ее.

– Ой, у тебя грязь на щеке, – говорит Нкили. – И ухо тоже в грязи. Ты что, упала?

Озомена молча вытирает грязь, предпочитая не вдаваться в подробности.

– А что у тебя с формой? – не отстает Нкили.

Обиагели стучит пакетом по коленке, чтобы пирожок вылез наружу, и принимается уплетать его. Потом, принюхавшись, она спрашивает:

– Он вроде мочой пахнет.

– Не хочешь – не ешь, хватит ерунду говорить, – заявляет Нкили, но Обиагели уже дожевывает остатки пирожка.

Озомена старается быть как все – кричит вместе со всеми и аплодирует, а сама мучается вопросами. Жжение в груди не прошло, а оттого, что ее так сильно прижало к земле, до сих пор горит щека. В голове носится кутерьма всяких мыслей. А что, если Угочи права и все странные события в школе происходят из-за нее? Что, если она просто притягивает их подобно маячку?

Озомена сидит, скрестив ноги, и тут прилетает мяч. За ним уже отправился старшеклассник, но Озомена инстинктивно отбрасывает мяч, угодив мальчику по носу, что, конечно же, разозлило его. Судья и учитель физкультуры мистер Ибе резко свистит в свисток и грозит Озомене пальцем, отчего она вся сжимается.

– Но я же не специально, – мямлит.

А Нкили просто ликует:

– Это ж брат Угочи!

Подружки оборачиваются на Угочи и видят, как она злится. Угочи многозначительно вскидывает пятерню с растопыренными пальцами.

– Все, теперь она твой официальный враг, – говорит Обиагели. – У тебя больше нет пирожков?

Глава 21

Озомена: ранее

Взглянув на мир с огромной высоты, Озомена летела вниз. Сжавшись как пружина, она попыталась остановить свое падение, но земля была далеко-далеко, а сила притяжения подобна попутному ветру, свистящему в ушах. Озомена чувствовала, как начинает сдаваться, и в этот самый миг, находясь между небесами и землей, попыталась понять. Она знала себя. Она была прежней, и в то же время не совсем. Она была старой и одновременной новой Озоменой, вырванной из пустоты, словно только что рожденной в неземных сферах – глаза открыты и одновременно закрыты в преддверии столкновения с землей.

Земля приняла ее мягко, сделав падение бесшумным, бережливым для ее косточек. С расширенными от удивления глазами Озомена открыла рот, чтобы сказать что-то, но воздух сотрясся от короткого и властного рыка. Озомена снова внутренне сжалась, стараясь удержаться на том самом месте, где приземлилась, но тело ее, озаренное искрой какой-то своей обособленной жизни, двигалось само по себе, и Озомене пришлось подчиниться.

Ее леопард отряхнулся всем своим длинным телом, от макушки до горделивого хвоста, стряхивая слизь возрождения, чтобы шерсть его стала чистой и сухой. Ночь и все, что пребывало в ней, принадлежали леопарду – властителю джунглей, болот, лугов и гор. Он, скользящий меж мирами, был царем всего сущего, он защищал и отмерял справедливость. Таким он был создан, но не без участия человеческого разума. Леопард потянулся, широко зевнул, посмотрел вокруг и снова потянулся.

Леопард почувствовал легкий тычок. Он обладал своей волей и мог бы отреагировать, но живот сводило от голода, и он решил все же для начала поохотиться. С горящим взором он какое-то время преследовал дичь, чьи очертания колыхались в темноте подобно скоплению влажных капель. Бросок, и вот он уже настиг свою жертву, молодую антилопу. Остальные травоядные разбежались, а леопард запрыгнул на самую высокую ветку дерева. Он пировал, смакуя теплую влажную плоть, а потом блаженно растянулся на ветке. Но ведь ночь еще не закончилась. Теперь он сыт и снова начал прислушиваться. Леопард медленно спустился на землю, вгляделся внутренним взором, словно нащупывая нужный мускул во вселенной, который нужно привести в движение. Один мощный взмах лап – и он уже мчится по туннелю со скоростью ветра, пребывая и там, и здесь, и повсюду.

Земля дымилась возле чугунных ворот. Леопард проскользнул сквозь прутья, как сквозь туман, и обнюхал обгоревшее место на земле, лизнул длинным языком остатки сажи. Озомена, находясь внутри и одновременно ощущая себя отдельным существом, тоже почувствовала словно через несколько слоев ваты горьковато-кислый привкус. Леопард поднял голову, отыскивая следующую точку для продвижения, и она уже была полуоткрыта, находясь в развалинах совсем другого измерения. И леопард, ориентируясь по запаху, проследовал в другой мир.

При виде фиолетового неба Озомена забеспокоилась, уперлась ногами, чтобы только остановить леопарда, но он, представляющий из себя гору мышц, не то что не услышал, но даже не почувствовал ее протеста. И хотя Озомена была отгорожена от прямого контакта со всем происходящим, мир показался ей более осязаемым, ярким и преисполненным деталей по сравнению с предыдущим появлением здесь против собственной воли. Озомена выкинула вперед ноги и стала брыкаться. Остановившись лишь на мгновение, леопард двинулся дальше. Вдруг он припал к земле, зрачки его расширились, и он, обладающий панорамным зрением, оглядел окрестности. Он весь замер в ожидании, ни один волосок на его шерсти не шевельнулся, ни единая щетинка усов не дрогнула. Впереди виднелся силуэт человека, танцующего как пламя на ветру. Леопард подполз ближе и почувствовал все тот же горьковато-кислый запах. Человек-пламя представлял из себя угрозу – чтобы убедиться в этом, леопарду не требовался советчик. Он сжался как пружина, приготовившись к прыжку, собрав всю свою силу и оголив когти.

«Стой!» – подумала Озомена, пытаясь понять, что там за синее сияние, но было слишком поздно. Леопард яростно обнажил пасть и начал рвать человека.

Озомена проснулась от собственного рыка. Она стояла на четвереньках, ноги ее запутались в покрывале. От падения в коленках пульсировала боль. Руки горели, словно на них надели перчатки, обмазанные перцем. Вытерев с подбородка слюну, она устало растянулась на полу. Во рту пересохло так, что болела гортань.

В комнате, где она спала вместе с Мбу, было до странного тихо, и когда глаза Озомены привыкли к темноте, она увидела, что сестра ее сидит в кровати и внимательно наблюдает за ней. Потом Мбу отвернулась к стенке и притворилась спящей. Озомена вернулась к себе в постель, держа на весу руки. Они так болели, что невозможно было заснуть.

Под утро пузыри на руках лопнули и закровили, и Озомена заплакала.

Приска в ужасе уставилась на руки дочери.

– Что ты с собой сделала? – закричала она. – Когда это ты умудрилась? – Приска осмотрела лопнувшие пузыри, то и дело издавая изумленные возгласы.

– Я не виновата. Мне приснилось, что я дотронулась до дикого зверя и мои руки превратились в когтистые лапы… – Озомена осеклась, вспомнив предупреждение бабушки. – Нет, все же это был призрак, ведь до них нельзя дотрагиваться, и вот что вышло.

– Что за чушь ты несешь? Прекрати, пожалуйста. – Приска всмотрелась в глаза Озомены, а потом со вздохом пощупала лоб дочери. – Температуры вроде нет. – Она аккуратно приподняла руки Озомены. – Мбу, ты видела, как это произошло? Почему меня не позвала?

Мбу лениво растянулась на кровати, пытаясь скрыть тревогу за безразличным тоном:

– Я же не сторож своей сестре.

Приска сердито нахмурила брови, а Озомене оставалось лишь молча наблюдать за их стычкой.

– Быстро встала и принесла аптечку первой помощи, пока я тебе по губам не надавала! – сказала Приска. – И разбуди отца, он уже достаточно поспал.

Озомена лежала, охваченная дрожью. Из ранок потекла сукровица. Приска обработала их, перевязала, но руки снова «заплакали», и сукровица просачивалась сквозь бинт. Мамино лечение не помогало.

Глава 22

Трежа: ранее

После того как эта глупая шаидка[111] растоптала браслет духа, я знала, что случится какая-нибудь вахала. И вот стою я утром в душе, и вдруг что-то или кто-то хватает меня за волосы и поднимает к самому потолку.

Это дух, и вид у него такой, словно он только что вернулся с войны. Вся одежда порвана, шапочка Азикиве куда-то исчезла, часть волос на голове выдрана вместе с кожей и свисает вниз, правда, крови никакой нет. И тут я понимаю, что он не так и молод, как мне казалось поначалу.

Дух опускает меня в ванную и начинает колотить моей головой о стенку. Кричать нельзя, потому что если придет мама, то начнет спрашивать – что это мы тут делаем? Не могу же я объяснять, что взяла папины часы и наобещала призраку с три короба, вопреки маминым предупреждениям. Поэтому я не издаю ни звука, стараясь закрыть голову руками.

– Ты, глупая девчонка!

Я уже валяюсь на кафельном полу. Я сильно ударилась о ванну, рука теперь болит до самого плеча. Голова тяжелая, а перед глазами сыплются цветные искры. Я гляжу на духа: во рту его застряла часть моих волос. Сплевывая, он шипит:

– Что ты натворила, глупая девка? Где семечко, что я передал тебе? Как так случилось, что оно уничтожено? Ты хоть представляешь, в какую беду я попал из-за тебя?

Он снова кусает меня, на этот раз в затылок, я не выдержала и закричала. На затылке моем рана, она жжет словно перец. А когда он выдирал у меня из головы волосы, даже ушам было больно. Дух снова сплевывает.

– Нет, ты посмотри на меня, посмотри, что они со мной сотворили, а все из-за тебя!

– Но я не виновата, это все та девочка, она…

– Я сказал – посмотри на меня!

Он так громко орет, что окно в ванной трескается посередине, словно кто-то провел по нему ножом. Я гляжу на духа. На одной руке у него остался только один большой палец, правая нога вывернута коленкой назад, в животе дыра, и сквозь нее сифонит сквознячок, раздувая сзади рубашку.

– Они решили, будто я предал их, будто я намеренно уничтожил семечко его товарищей. Они это сказали, только когда я уже был искалечен. Вот и представь, если б с тобой сделали то же самое!

Я вскакиваю на ноги как ужаленная.

– Но я не виновата, ты слышишь или нет? Та девчонка отняла у меня семечко и раздавила его! Откуда я могла знать, что оно возьмет и сгорит? Я просто пыталась достать для тебя жену!

– А теперь они грозятся пожаловаться на меня Костлявой. Ты даже не представляешь, как все усложнилось. За это я бы должен был съесть твоего отца.

– Нет!

– Да, я мог бы его съесть, потому что он новенький и слабее меня. А я-то ради тебя его опекал. И что же? Они взяли и наслали на меня зверя! Теперь я высосу из твоего отца всю плоть, чтобы восстановиться.

– Не смей притрагиваться к моему отцу, ты, несчастный осисо![112] – Меня аж всю трясет от гнева. Если дух съест моего отца, то я никогда больше его не увижу. Я трогаю пальцем затылок. Дух вырвал волосы с мясом, и меня словно пробивает током.

– Может, даже меня наказала сама Костлявая. Может, зверь этот – ее мститель. Нет, погоди, мне надо подумать. За мной, за нами обоими кто-то охотится.

И дух начинает мигать словно лампочка, но я не думаю, что он так уж слаб. И вот зачем он искусал меня?

– Я достану для тебя следующую жену, – говорю я.

Дух опускается на крышку унитаза, его вывернутая нога похожа на рычаг, который крутят, чтобы завести какой-нибудь механизм.

– Меня здорово потрепали, – цедит он сквозь зубы. – У меня вырвали желудок, а я зарабатывал его, выполняя трудные поручения. И как, по-твоему, мне теперь есть?

Дух поворачивается ко мне, и я вижу, что у него выдрана половина усов, верхняя губа, а из дыры видны зубы.

– Ох, Трежа, прости, что так разгневался. – Он тянет ко мне руку, словно меня можно погладить, как собаку, которую только что побили. И тут я вспоминаю, что совершенно голая. Я хватаю полотенце и прикрываюсь им. А он так грустнеет, словно я зря так сделала.

– Прости меня, Трежа.

Я машинально киваю, хотя помню, с каким лицом он сюда ввалился, помню, как изо рта его торчали мои волосы. Он чего-то боится. Я должна понять, чего именно, и использовать это. Как он со мной, так и я с ним, прости меня, Господи.

– Я теперь мало похож на человека, и потребуется время на восстановление, – задумчиво говорит он. – Мне в первую очередь нужно обзавестись новым желудком.

Из-за выдранных волос у меня в голове словно молот стучит, но я стараюсь слушать его внимательно.

– Ты ведь подождешь, пока я буду восстанавливаться? Ты моя должница, я многим тебя обеспечил, помог тебе выжить в трудные месяцы, да и сейчас помогаю. Твоя мать – умная женщина, она уже пустила в оборот то, что есть, и получает свое от поклонников. Но нас с тобой связывает одно общее дело, не забудь об этом.

Он залезает рукой в рот, открыв его широко, как корокодай[113], и вытаскивает оттуда блестящее семечко.

– Вот, видишь, где я припрятал твоего отца? Ты же не хочешь, чтобы я сделал с ним что-то плохое? Протяни руку.

Он показывает мне еще два семечка, безо всяких там ожерелий или браслетиков. Одно похоже на стекло или крошечную сосульку, но с другого боку оно шершавое, как наждачка. Второе – продолговатое, коричневого цвета. Мне не очень-то хочется брать их, потому что они неприятно воняют и склизкие на вид.

Но дух вкладывает мне в ладони эти два семечка, рука его при этом сильно дрожит.

– Тут две души, что помогли мне справиться с ее зверем, они заслуживают того, чтобы возродиться. Только ничего не перепутай. Это очень важные люди, и если они пропадут, сама поймешь, от какой беды я пытался тебя спасти, да не спас. Когда с ними все будет хорошо, тогда дойдет очередь и до тебя.

Что это он про меня заговорил? Неужели одной из жен, которых он затребовал, должна стать я? Господи упаси.

Не обращая внимания на мои эмоции, он продолжает:

– Скоро я передам тебе еще одно семечко. Теперь ты должна мне не две невесты, а три. Эта душа очень важная в наших планах, и я хочу, чтобы она мне доверяла.

– Но ведь я уже привела тебе одну невесту. Почему ты говоришь про трех?

– Ну да, Чиненье хорошая девочка, работящая. Мы ее оставим, но не в качестве невесты. Она не была чистой.

– Но если я поставила тебе одну девочку, то все равно должно остаться две.

– А я говорю три, или ты хочешь, чтобы я опять разгневался? Три плюс один равняется четыре. – Он улыбается, но улыбка у него выходит уродская. – Ладно, не ломай себе голову этой математикой. И не думай, будто можешь свалять дурака. Кое-кто будет присматривать за тобой.

Я понимаю, что должна заплатить за свою ошибку, связавшись с той девочкой, но я не хочу все начинать сначала. Разве он не оставил себе Чиненье? Нет, он явно пытается меня одурачить. И я не позволю ему забрать себя. Он что, сдурел? Я не собираюсь ни от кого беременеть, тем более от призрака.

Я смотрю на эти два семечка. Голова разрывается от боли, но еще больше – от гнева. Ну я ему покажу! Вот только верну папу, узнаю, чем так напуган дух, и уничтожу его. Он еще у меня попляшет.

Поднявшись на ноги, дух кладет папино семечко в рот, и оно скрывается, как звездочка в ночи.

– Прости, что поранил тебя. – Голос его звучит мягко. – Прямо как бес вселился. Главное, выполни обещанное, слышишь? И тогда все будет хорошо.

Он ушел, а я взяла ножницы и укоротила волосы, чтобы мама не заметила выдранный клок. Хорошо еще, что я не выбросила расческу с бритвой от тетушки Оджиуго, она-то мне и пригодилась. Собрав остриженные волосы в руку, я спустила их в туалет. Нужно как-то объяснить все маме, чтобы она ничего не заподозрила.

Итак, я снова должна духу трех девочек. Кстати, меня он точно не заполучит, сколько бы раз ни называл меня своей женой. Я хочу вернуть папу, а потом буду разбираться с остальным.

Я начинаю гадать, как бы мне заполучить сразу трех девочек одним махом, причем действовать надо быстро. Прежде всего отправлю к духам эту соседскую девчонку, что наслала на меня такую вахалу.

Я одеваюсь и обдумываю план действий.

Глава 23

Озомена: ранее

Из всех событий, предваряющих исчезновение отца, Озомена помнила только два, правда, немного путаясь в их последовательности.

Событие первое. Утро. Отец складывает вещи в чемодан – тот самый, с которым он разъезжал по конференциям. Обычно он упаковывал все в глаженом виде, так как не любил гладить сам, да и в гостинице могло не оказаться утюга. Озомена стояла рядом со списком своих желаний, ожидая подходящего момента, чтобы вручить его. Таков был ритуал, сложившийся между дочерями и отцом. Списки желаний были до уморительного длинными, являясь секретом от мамы.

В тот последний раз Мбу не было дома, так что список желаний был только один. Отец был угрюм, все делал молча, даже не глядя на дочь. Помнится, Озомена говорила что-то, чирикала, хотя тревога пробирала ее до костей.

Рядом на кровати сидела ошарашенная мама. На ней была длинная, до щиколоток, цветастая ночнушка с оторочкой из тесьмы и с короткими рукавами из тонких кружев, напоминавших пену, снятую с пальмового вина. Перед ночнушки был забрызган святой водой, которой мама окропила себя из белой пластиковой бутылочки с синим распятием. Там, куда попала вода, розово-синие цветы словно ожили, воспрянув, как и зеленые выцветшие стебли с листьями. Когда Озомена протянула отцу свой список желаний, тот мельком взглянул на него и пробурчал:

– Лучше пойди на кухню и помоги тетушке Комфо.

Уже из кухни Озомена вдруг услышала, как заурчал мотор машины. Озадаченная, Озомена побежала к дверям, ведь она не попрощалась с папой. Да, она вела себя как маленькая. Тетушка Комфо, их помощница по дому, крикнула вслед, что надо бы нашинковать овощи, но Озомене было не до этого. Выбежав на веранду, она закричала папе: «До свидания!» – и замахала ручкой, но отец даже не посмотрел в ее сторону. Совсем скоро зеленый «Мерседес-Бенц» растворился в золотом свете дня.

А вот второе воспоминание. Озомена просыпается и видит своего отца в их детской, он стоит в полной темноте и глядит в окно. Электричество в доме точно было: в подвале гудел генератор, а под потолком крутился на максимальной скорости вентилятор, сметая назойливых комаров, умудрившихся пробраться в дом, даже несмотря на зеленую москитную сетку.

«Пап?» – позвала Озомена. У противоположной стены заворочалась Мбу, хотя с некоторых пор она вообще спала, накрыв голову подушкой. Озомена вылезла из постели и подошла к отцу: он неподвижно стоял и смотрел на город в редких пятнышках горящих окон. Все так же, устремив взгляд вдаль, он обнял дочь и притянул к себе.

– Мне нужно присмотреть за твоим дядей, – сказал он, и Озомена похолодела от этих слов. Папа стал таким странным, и она не посмела напомнить ему, что его брат вообще-то умер. Неужели папа таким и останется? Озомена беспокойно переступила с ноги на ногу. Отец нежно похлопал ее по плечу.

– Куда же ты поедешь? – спросила Озомена.

– Кажется, я знаю, где твой дядя был совсем недавно. Попытаюсь его отыскать, если он еще там. – Задумчиво потерев щеку, он повернулся к дочери. – Когда ты сама обретешь узду, то поймешь. Не так-то просто оторвать леопарда от его узды.

– Так ты был уздой дядюшки Одиого? – ахнула Озомена. Она молча оглянулась на спящую Мбу. – Значит, и у нас с ней будет так же?

– Если б она была твоей уздой, ты бы уже знала. Смерть Одиого ничего для меня не поменяла – я по-прежнему остаюсь его уздой. Я чувствую, знаю, что он где-то там, но ведь леопард не я, и мне еще придется постараться, чтобы попасть в другие миры. – Тяжело вздохнув, он прибавил: – А ты сама еще не полноценный леопард.

Проезжавшая мимо машина осветила его лицо, и Озомена увидела капли пота у него на лбу и прибавившуюся в волосах седину.

– Возможно, я так остро все воспринимаю еще и потому, что он мой родной брат, – продолжил отец. – А в самих леопардах много таинственного и непонятного.

Отец продолжал смотреть вдаль, а Озомена глядела на него, даже когда его лицо снова погрузилось в темноту.

– Вот Одиого и пытался разобраться, – снова заговорил отец. – Мы оба хотели понять, было ли такое и прежде, чтобы один брат оказался леопардом, а второй – его уздой. А теперь появилась ты. Мы никогда не слышали, чтобы леопардом становилась женщина. – Озомена видела, как при этих словах отец грустно улыбнулся.

– Мне страшно, – призналась Озомена, разглядывая свои больные руки. Мама пичкала ее сильным болеутоляющим, это помогало, но короста на руках все равно намокла.

Вздохнув, отец повернулся, взглянув на спящую Мбу, чьи ноги немного свешивались с кровати.

– Ты должна быть сильной ради всей нашей семьи, – сказал отец. – Я скоро вернусь.

– Но куда ты? – спросила Озомена.

Отец рассеянно почесал голову, он недавно постригся совсем коротко.

– Во всяком случае, я не могу взять тебя с собой, – сказал он наконец. – И если мама будет спрашивать, ничего ей не говори.

Но Приска так ни разу и не поинтересовалась, а отец так и не вернулся.

Да, Озомена не помнила, в какой последовательности произошли эти два события, а уточнить у близких она не решалась.

Глава 24

Трежа: ранее

– Мам, когда я вернусь к учебе?

Мама ест папайю, стараясь не размазать помаду, а для этого надо как можно шире открывать рот. Она разрезала папайю на мелкие кусочки, подхватывает их вилкой, но все равно настолько широко открывает рот, что я вижу ее желтый от мякоти язык. Папайя очень спелая, ее и жевать не надо. Мама просто раздавливает ее языком и глотает.

– А что это ты себя обкорнала? – спрашивает она. – Уж больно легкомысленный у тебя вид. У меня умер муж, я ношу длинные волосы, ты – короткие, и что подумают люди?

– Мам, я постриглась не из-за легкомыслия, а по другой причине.

– И по какой же? Папа любил, чтобы ты носила длинные волосы, потому что это женственно. Если б я не заболела, Оджиуго не посмела бы постричь тебя.

Я начинаю вздыхать, а мама говорит сердито:

– Что это ты вздыхаешь? Кто из нас двоих овдовел, а? Да что ты можешь знать о страдании. Думаешь, те маленькие трудности, с которыми ты столкнулась, пока я спала, перевешивают мое горе?

Я уже начинаю злиться. Зачем со мной так разговаривать? Разве я не обмывала маму, пока она спала? Разве не ухаживала за ней? Я покупала продукты, готовила, содержала нас обеих в чистоте. Ну зачем она так? Думает, что я все такая же, какой была до ее болезни? Разве я не…

– Давай собирайся, мы едем на рынок. – Вот мама всегда такая отходчивая, потому что у нее веселый нрав. – Думаю, ты в таком настроении, потому что взрослеешь. Нгва, оденься покрасивей и пойдем.

Мне вовсе не хочется на рынок. Я уже боюсь этих мест, знаю, что там бывает. С другой стороны, у нас появились деньги, да и что мне делать дома одной? Все равно я пока не придумала, как быть с этой соседской девчонкой. Я одеваюсь понарядней, и мы с мамой выходим из дома. Я думала, что мы отправимся на Старый рынок, но мама везет меня на Новый – в том районе Ока, где мы раньше жили. И тут я понимаю, что маме просто хочется покрасоваться.

Мы входим на Новый рынок. Мама как праздник, на который стоит взглянуть. Все окружающие называют ее не иначе как «нваный оча»[114], «ойибо»[115] или «красавица», при этом никто не смеет хватать ее за руку или обниматься с ней, потому что она выглядит как настоящая леди. Ну а откуда у нее взялись деньги, это никого не волнует. Это тот самый рынок, где прежде мама покупала одежду и золотые украшения. Я следую за ней как хвостик, но после всех перипетий сильно робею, иду, потупив взор, помня, что еще вчера жизнь наша обстояла совсем иначе. Вдруг вспомнив про ноги духа, я резко поднимаю голову. Уж нет, не дай бог снова увидеть что-нибудь подобное, у меня и так проблем хватает.

Мама ведет меня к новым рядам, где много бутиков с кондиционерами и кафельными полами. Мы входим в один из таких магазинчиков: в отличие от других людей местный хозяин ведет себя довольно сдержанно, с достоинством. Этот человек явно пользуется осветлителем для лица, отчего оно кажется желтушным. Волосы у него уложены в локоны Джерри, поверх рубашки свисает крест. Поднявшись со стула, он предлагает маме присесть, хотя вокруг полно стульев.

– Здравствуйте, – говорит он. – Не желаете ли испить чего-нибудь прохладительного? Могу предложить кока-колу, спрайт, содовую…

– Спасибо, не стоит беспокоиться, – отвечает мама.

Магазинчик весь сверкает под лампами холодного света. Тут есть и другие покупательницы, скорее всего, студентки из ASUTECH[116]. Одна из них злится, что мама перехватила внимание на себя и теперь ей занимается не лично владелец магазина, а его подручные. Продавцы поспешно упаковывают ее товар, она много чего накупила и теперь уходит, бросив на маму злой взгляд, но та даже бровью не повела, потому что в упор ее не видит.

– Я хочу приодеть свою дочь, хочу, чтобы вы предложили мне самый уникальный товар, – говорит мама.

Ничего себе. Значит, мы пришли сюда ради меня? Прямо как в былые времена, когда папины партнеры перевозили через границу целые контейнеры, где обязательно были отложены вещи и для меня.

Мужчина потирает ладони, словно кондиционер слишком морозит воздух.

– Только уникальный товар, – повторяет мама. – И не дай бог, чтобы я увидела нечто подобное на других девочках. Вы только поглядите, какая она у меня красотка.

– Не могу с вами не согласиться. – Хозяин магазина явно старше мамы, хоть и старается молодиться. – Во всех остальных магазинах товар повторяется, но мы можем предложить вам самый писк моды, которая еще только на пороге. – Он льстец, конечно, но маме это приятно. Да и что там говорить, я тоже радуюсь. Я хоть и понимаю, что надо быть осторожной, что за все приходит расплата, но с другой стороны – я что, так и буду мучиться?

Хозяин магазина предлагает нам следовать за ним: он отдергивает тяжелый бархатный занавес, и мы оказываемся в зале, скрытом от посторонних глаз.

– Вот здесь у нас – самый ВИП, – говорит хозяин.

Мама покупает для меня ремень, туфли, бюстгальтеры и нижнее белье, чтобы все это сочеталось с отобранными ею прекрасными платьями, и прочее. На выходе из рядов кто-то толкает меня, причем так сильно, что я должна бы упасть, но умудрилась устоять на ногах.

– Ой, простите… – бормочет незнакомец, словно я уже валяюсь на земле, но ведь этого не произошло – он что, дурак? И тут наши взгляды скрестились, и я узнаю его и сопровождающих его мальчишек – стоят и корчат из себя сочувствующих. Это тот самый пацан в жилетке.

Мама уже далеко, и заметив, что меня нет рядом, она оборачивается. Сквозь солнечные очки я не вижу выражения ее глаз, но знаю, как поступлю. Мальчик в жилетке умоляюще смотрит на меня, надеясь убежать, но его чи сегодня не повезло. Потому что на зло я отвечаю злом.

Указывая пальцем на мальчишку, я кричу:

– Это вор, вор!

Все головы поворачиваются в сторону мальчишки. Его банда потихоньку улепетывает, но они меня мало волнуют. Парень в жилетке пускается наутек, а я продолжаю орать, указывая на него. Кого он из себя возомнил? Я не какая-то там дурочка, я дочь приличной матери.

Кто-то делает мальчишке подножку, и он валится на землю.

– Вор, вор! – орет толпа.

Его начинают колотить, требуя, чтобы он отдал украденное, но другие говорят, что это бесполезно, потому что такие мальчишки работают бандами и что упало, то пропало. Кругом слишком много голодных. Голод обостряет зрение и обоняние, высасывает из тебя все соки. Голод – это горе, а значит, этот мальчишка, украв мои деньги, хотел убить меня, когда я сама голодала. Так пусть получит по заслугам.

Мы уезжаем, а народ на рынке уже подтаскивает шины, запаливая костер, в небо поднимается густой черный дым. Вот так у нас поступают с ворами вроде этого мальчишки. Он ограбил меня, был в этом не новичок, но однажды приходит расплата. И посмотрите, что сделал со мной дух – столько волос выдрал.

На нервной почве у меня дрожат руки. Едкий дым набивается в глаза, в рот, в легкие, хотя мы уже довольно далеко уехали. Мама накрывает мою руку своею. Она не задает мне никаких вопросов, не спрашивает, что именно украл у меня тот мальчишка.

Она даже не спрашивает, как я себя чувствую.

Глава 25

Озомена: ранее

Бабушка считает, что именно она вылечила руки Озомены. Хотя сама Озомена приписывает это в заслуги обеим. Приска начала лечение, а бабушка завершила его.

А было так: во время сиесты Озомена прилегла отдохнуть, но не спала, потому что руки сильно чесались. Мбу перестала отдыхать днем, и Озомена могла спокойно полежать в одиночестве, пересчитывая полосы на занавесках туда и обратно. Если дул ветерок, занавески колыхались, впуская в комнату солнце.

Озомена завладела папиным радиоприемником, и теперь, когда никто не мешал, она иногда включала его. Новости перемежались разговорами диджеев о популярных песнях (причем сами песни не крутили) и предвыборными музыкальными заставками с бесконечной говорильней. По продолжительности такой рекламы можно было определить, какая из партий, НРК[117] или СДП[118], раскошеливалась на большее количество эфирного времени, хотя иногда они шли ноздря в ноздрю. Все это было ужасно скучно, зато действовало как снотворное. А потом радио взрывалось тревожными новостями.

Озомена никогда не слышала прежде, чтобы пропадали взрослые. Как правило, жертвой киднепперов или ритуалистов становились именно дети, но из-за президентской гонки, предваряющей возможный переход власти от военных к демократам, события в стране накалялись. Теперь стали пропадать и взрослые.

Но никто так и не объявил в новостях об исчезновении ее отца, в газетах никто не опубликовал его фотографии, а значит, никто и не судачил об очередном пропавшем человеке, бывшем для нее родным. Отец Озомены просто исчез однажды, и все.

Приска восприняла этот факт с присущим ей католическим стоицизмом. Она продолжала работать, а вечером возвращалась к своим дочерям. Мбу ходила хмурая, вечно недовольная. Тетушка Комфо сначала занималась домом с прежней старательностью, но было ясно, что папа был ее любимчиком, и очень скоро она просто перестала приходить.

Озомена оставалась молчуньей. Тяжелей всего было, когда радио молчало, потому что тогда мог проявиться голос, призывающий ее совершать несвойственные ей поступки. Ладно б если она говорила сама с собой, слыша собственные интонации, излагая все на свой манер. Но это был чужой голос, и даже не голос, а чья-то чужая воля. В такие минуты Озомена становилась суетливой, стараясь занять себя делами, чтобы сжечь избыток нервозной энергии. Ночью она беспокойно ворочалась в кровати, чувствуя, как сухая кожа обтягивает ее тело подобно тесной перчатке.

В доме висела тяжелая атмосфера тревоги и дурных предчувствий. Отец все не возвращался. Потихоньку к ним начали наведываться друзья, и только тогда Озомена поняла, что Приска на самом деле тяжело переживает папино исчезновение, просто она делала это молча. А друзья пытались подбодрить ее всякими обнадеживающими новостями. То кто-то видел отцовскую машину возле колледжей, где он раньше преподавал – в Афикпо[119], в Абакилики[120], в Абирибе[121]. То какой-то профессор из университета в Нсукке[122] обратил внимание на отца, когда тот рылся в тамошней библиотеке. Друзья пили пиво, изображая безмятежность и отпуская шуточки про «зубрилку» Эменике, споря, что за научную тему он сейчас разрабатывает. Такая забота только нервировала Озомену. Они гладили ее по головке, приговаривая, что совсем недавно она была вот такая маленькая, прямо как ее младшая сестренка. Они удивлялись, как вымахала Мбу, и та изображала на лице такую зверскую улыбку, что ее трудно было узнать.

Приезд бабушки стал сущим благословением. Бабушка привезла целую корзину деревенских вкусностей, и Озомена бросилась к ней на шею.

– Эй, поаккуратней, ты вон какая полненькая, с ног меня собьешь, – добродушно проворчала бабушка, но Озомена прижалась к ней еще сильнее. Мбу была более сдержанна в выражении своих чувств, но тоже была рада. Приска была совсем не рада, но хорошие манеры – прежде всего.

Когда вечером Озомена зашла в комнату к бабушке, чтобы обнять ее перед сном, та сказала:

– Меня прислал твой отец. А ну-ка, покажи свои руки. – Порывшись в сумке, старушка вытащила целлофановый пакет, в котором что-то лежало.

– Тебя послал папа? – вытаращила глаза Озомена. – Так ты его видела? Значит, он у вас живет? А когда он вернется?

Не обращая внимания на расспросы, бабушка развязала пакет и вытащила оттуда пластиковую баночку с завинчивающейся крышкой: в желтой маслянистой жидкости плавали мелкие желтые шарики.

Бабушка открыла крышку, Озомена принюхалась и отпрянула.

– Фу, – сказала она.

– Это абука эке[123], – пояснила бабушка. – Дыши ртом и вытяни вперед руки.

Зловонный запах уже и так добрался до гортани девочки.

– Разве не запрещено убивать питонов? – спросила она, стараясь задержать дыхание. – Ты где это взяла?

– Я не связана с Идемили, я просто вышла замуж за твоего дедушку, – хмыкнула бабушка. – А жир я купила на рынке. Уж каким образом они его раздобыли, не моя забота. Потому-то твой отец и послал меня, что для меня такого табу не существует. – Бабушка завинтила крышку, но вонь уже заполнила всю комнату, проникая сквозь больную кожу рук Озомены. И вот так, с вытянутыми вперед руками, она зашагала в детскую. Засыпая, она только успела подумать, что болячки перестали щипать, а кожу не раздирает от сухости.

Проснулась она на рассвете от голосов Приски и бабушки. Смятая постель Мбу была пуста, и Озомена догадалась, что все дело в ней. Даже утренняя свежесть не смогла перебороть этот мерзкий запах, что был подобен червю, прогрызшему свой путь в ароматном яблоке. Одевшись, Озомена отправилась в столовую, откуда и слышались голоса.

Приска как раз разбивала ложечкой сваренное всмятку яйцо на подставке.

– А я говорю, что это негигиенично, да и просто опасно. Как вы вообще могли принести эту гадость в дом, да еще помазали ею руки моей дочери? – Приска говорила ровным тоном, но уж Озомене были прекрасно известны все оттенки материнского гнева.

Мбу сидела, откинувшись на стуле, демонстративно заткнув нос бельевой прищепкой. Ясно, что именно она нажаловалась маме, из-за чего и разразилась ссора.

– Я же фармацевт. Неужели вы думаете, что я не подобрала для нее правильных лекарств?

– Ну ладно, ладно, прости, – миролюбиво сказала бабушка. – Я женщина темная, деревенская, в школы не ходила, делаю как умею, как учила меня моя матушка.

Но это никак не смягчило гнев Приски. Встав из-за стола, она прошла мимо вжавшейся в стул Озомены и отправилась собираться на работу. Озомена осторожно поглядывала на сестру, понимая, что приняла сторону бабушки. Мбу что-то гундосила с заткнутым носом, а бабушка молча себе ела хлеб с маслом, запивая его чаем Lipton.

Озомена положила руки на стол и попробовала пошевелить кистями. Ничего не болело, раны затянулись. Развернувшись, она побежала к маме, чтобы та сама убедилась и перестала злиться. Мама поймет, обязательно поймет. Да вот только Озомена не посмела постучаться к ней в комнату, зная мамин крутой нрав.

А вот бабушка хоть бы хны, она никак не реагировала. Накануне ночью она повторно позвала Озомену и намазала ее руки этим вонючим питоньим жиром. Озомена так боялась, что сейчас войдет мама, а еще заранее знала, что утром Мбу обязательно что-нибудь устроит.

– Я тут что подумала, – сказала той ночью бабушка. – Конечно же, мне ничего не положено знать ни про леопардов, ни про это самое общество, но ведь Одиого был мой сын. Так что матери видней. – Улучив удобный момент, бабушка нанесла на руки внучки еще один слой питоньего жира, хотя Озомена ужасно нервничала. – Но вот что я тебе скажу, – продолжала свои наставления бабушка. – Уж коль леопарды чаще всего рождаются во время войн, тебе следует быть осторожной, тем более что в стране сейчас все очень сложно. И если вдруг снова начнется война, как тогда… – Прокашлявшись, бабушка нанесла остатки масла себе на кожу. – Не хотим мы больше такой войны, потому что знаем, что из этого вышло. Именно поэтому мы и назвали тебя Озоменой, что переводится как «да не случится больше никакого несчастья». Но поскольку демократы, скорее всего, заберут власть у военных, то война может случиться. Поэтому один леопард пришел на смену другому. Я помогу насколько хватит сил – все-таки в деревне со мной считаются. Пусть больше никогда война не застанет нас врасплох.

– Бабушка, ты сказала, что тебя послал папа. Как он? С ним все хорошо? И когда он вернется?

– Вернется, когда найдет то, что ищет. Иди-ка ты спать.

Бабушка уехала рано утром на следующий день после ссоры, и Приска даже не успела попросить дядю Фреда, чтобы он увез ее на машине. Мама здорово разозлилась – мол, к ней как к невестке проявили неуважение. Поэтому она разбудила Озомену не очень-то нежно, сняла с кровати все постельное белье и потребовала, чтобы его выбросили вместе с вонючим матрасом. Затем она приготовила воду, чтобы сделать дочери перевязку, но кожа на руках уже была гладкой как у младенца.

Глава 26

Трежа: ранее

Ясно же, что мне нужно найти какую-то девочку и отдать ей семечко. Мы с мамой начали ходить в местную церковь, люди уже знают нас в лицо, так что можно умыкнуть какую-нибудь потенциальную невесту прямо оттуда. Дух предупредил, что у такой девочки не должно быть парня, ничего такого – нужна непорочная девочка, у которой еще не начались месячные. Хотя я уже не знаю, верить ему или нет. Если б не папа, я бы давно на все плюнула, но папа стоит моих стараний, потому что у него доброе сердце и он не заслужил смерти.

Мы отправляемся на утреннюю мессу. Мама специально опаздывает, чтобы все обратили на нее внимание – и священник, и служка, и даже попрошайки на паперти. Мама уже немного поправилась, и лицо у нее – как спелый манго. После службы мама подходит к фада[124]. Тот пожимает ей руку, но так и не успевает с ней поговорить, отвлеченный другим прихожанином. Мама кривит лицо. Я вижу, что это ее ранит.

– Это надо же, я столько пожертвовала денег, а он даже не уделил хотя быть пять минут новой прихожанке, – говорит она.

Мы едем домой на новой машине: мама скинула туфли, без них она чувствует себя более уверенно. Водить ее научил папа, но за рулем всегда сидел он, а когда был занят, для этого у нас имелся свой персональный шофер.

– Я бы обустроила эту церковь, вложила бы туда кучу денег, но для этого меня нужно уважать. Я не какие-то там профессора, которым задерживают зарплату. – Мама так распалилась, что не может остановиться. – Когда был жив твой папа, они были недостойны даже смахнуть пыль с моих туфель, не говоря уж о том, чтобы подержать мою сумочку.

– Но ты же видела, с каким восхищением тебя все разглядывали. – Я просто пытаюсь успокоить маму, но одновременно говорю чистую правду. Да, я не хочу, чтобы она сердилась, расстраивалась, но у меня нет таких слов, которые мог подобрать папа.

Мама молчит, но все еще продолжает хмуриться.

– Точно тебе говорю, – продолжаю я. – Я видела, как они тайком поглядывали на тебя, а потом быстро отводили глаза.

– Да кто из них может позволить себе носить такую одежду, как у меня? Кто может позволить себе все эти золотые сережки и кольца?

Я смотрю на нее, пытаясь понять: неужели все это принес для нее дух? Или же мама что-то продала, чтобы приодеться? Дух говорил, что мама умеет пробиваться в этой жизни, но что он имел в виду? Я ничего у нее не спрашиваю, но мне хотелось бы понять.

Мама слишком импульсивный водитель: она резко дергает ручку скоростей, словно этот похожий на черепашку фольксвахен[125] обладает упрямым нравом. Когда этот красный фольксвахен появился под нашими окнами, мама сказала, что это подарок от друга. Я спросила, что за друг, потому что знаю, что со смертью папы все друзья от нас отвернулись. Но мама говорит – не моего ума дело. Машина эта, должно быть, токунбо[126], хотя блестит как новенькая, а я в жизни не видела новых фольксвахенов.

– Проблема в том, что мы давно себя не проявляли в полную силу, – говорит мама. – Нас тут не знают. Думаю, стоит со всеми перезнакомиться.

На дороге возникает небольшая пробка, так как все возвращаются домой после церковной службы. Мамина рука твердо лежит на руле, она улыбается, а из соседней машины поверх собственной жены на нее пялится какой-то дядька. Жена что-то выговаривает ему, я вижу, как она шевелит губами, а на заднем сиденье балуются их дети. Дядька же не открывает глаз от мамы. Она знает, чувствует, что все вокруг восхищаются ей, но даже головы не повернула в его сторону. Я многозначительно смотрю на этого дяденьку, а потом отворачиваюсь, и мы едем дальше, так как дорога расчистилась.

Почти уже возле дома мама говорит:

– Мы должны устроить большой праздник.

– Праздник?

– Да, пусть это будет наш общий день рождения. Эх, давненько в мою честь не забивали корову. Значит, устроим праздник, позовем всех соседей. Пусть знают, что я не какая-то там. И преподобного тоже пригласим.

Для приема гостей посуда и прочее у нас имеется, но как насчет денег? И еще мне кажется, что нехорошо устраивать сейчас праздник. Обычно этим занимался отец, забивал для мамы корову, а для меня – козу.

– Не надо праздника, – говорю я. – Мы же папу потеряли.

– Да, и он больше никогда не вернется. Что ты предлагаешь, следовать за ним в царство мертвых?

Надувшись, я сплетаю руки на груди.

– Так, минуточку. Неужели ты все еще веришь во все эти сказки, что наговорил тебе дух? Никто на свете, особенно такой нищеброд, не может воскресить умершего человека. Это невозможно, слышишь? Нам придется самим позаботиться о себе.

– Не хочу праздника, – повторяю я. – Нехорошо это.

Мама сердито цокает языком.

– Знаешь, папа тебя здорово избаловал. Я постоянно ему об этом говорила, но он только отмахивался. Кстати, думаешь, каждая мать станет так стараться, вводить свою дочь в благопристойное общество? Я пытаюсь научить тебя самостоятельности, чтобы ты ни от кого не зависела, даже от папы, когда он был жив, а уж теперь тем более. Ты что, думаешь, что не проживешь без своего отца?

Я сижу молча, а сама думаю, что, между прочим, мама проспала много месяцев после папиной смерти, и разве не я добывала для нас еду, таскала воду? Разве не я ухаживала за мамой, бросив школу? И почему теперь я должна выслушивать от нее колкости? И я тоже начинаю злиться.

Мама кидает на меня быстрый взгляд и говорит:

– Ладно, я ни в чем тебя не виню. Но как ты смеешь злиться на меня, носившую в девичестве фамилию Акуабата? Думаешь, если у тебя выросла грудь, то мы с тобой подружки-ровесницы?

– Я вовсе не это имела в виду.

– Послушай, ma chérie[127], некоторые мамочки просто наживаются на своих дочерях, вот примерно такого же возраста, как ты. Эти мамаши наряжают их и пускают по рукам, получая за это деньги. И они не заботятся об образовании своих чад. И многим девушкам приходится бороться за себя: они убегают, чтобы жить лучшей, достойной жизнью, чтобы представлять из себя что-то. Они учатся преподносить себя как ценность, чтобы заполучить в мужья красивых, работящих мужчин, которые бы их баловали, носились бы с ними как с драгоценным яйцом питона.

Когда мама сердится, она всегда говорит на смеси английского, креольского диалекта[128], а еще французского, но я не собираюсь ни за что благодарить ее или извиняться. Папа всегда говорил, что я проницательный человек, поэтому сейчас я прекрасно понимаю, что мама рассказывает о своей собственной судьбе. Ведь по ее линии я никого не знаю, кроме тетушки Оджиуго, я не знаю своих бабушку и дедушку. Знаю лишь, что у мамы и тетушки Оджиуго общий отец, но разные матери.

Подъезжая к воротам, мама что есть силы давит на клаксон, и ей плевать, что тут европейские кварталы. Привратник открывает ворота и салютует маме, а я вдруг говорю:

– Мне хоть и не надо никакого праздника, но, наверное, ты права, мамочка. Ведь к нам до сих пор никто не зашел в гости, не считая папиных братьев. Пожалуй, нам действительно стоит поближе познакомиться с соседями.

Мама отстегивает ремень безопасности и поправляет прическу.

– Ладно, ради твоего отца это будет совсем скромный праздник. Не хочу, чтобы ты думала, будто мне все равно.

Быстренько сообразив, я прибавляю:

– Пусть соседи приходят с детьми, чтобы я хоть с кем-то познакомилась.

Я знаю, что соседи обязательно примут мамино приглашение, потому что они падки до сплетен, а мамина личность окружена слухами. Мысленно представляя, как соседская девчонка примет из моих рук семечко, я тихо ликую.

Вторая невеста Первая невеста

Огенна не хотела идти в гости, да и родители были не в восторге. Она сама слышала, как они сплетничают про эту новую соседку – вернее, мама сплетничала, а папа внимательно слушал, иногда разражаясь смехом и добавляя что-нибудь от себя. Давненько они так не веселились: в последнее время отец Огенны был немногословен – расстраивался, что его не переизбрали на должность главы департамента.

И вот теперь Огенна пришла в гости и скучала в одиночестве. Больше из детей никто не явился, и поначалу она переживала, а потом решила, что это даже хорошо. Она лично сможет насобирать массу подробностей об этой соседке-выскочке и ее наглой дочке, а потом поделится ею с друзьями. Вот смеху-то будет! Огенна тихонько хихикнула, вспомнив, как раздавила ту дешевую безделушку и что после этого было с этой прежде невозмутимой девчонкой. Да она чуть не разревелась от огорчения, а Огенна ликовала, что одержала над нею верх.

Наконец она украдкой вышла из гостиной, где рвалась из динамиков музыка Брайта Чимези с его фирменным стилем зигима, где царил пышный стол с полными бокалами вина Mateus rosé и рома «Малибу». Хозяйка в красном платье со стразами громко и театрально хохотала над каждой шуткой, а отец постепенно хмелел как от спиртного, так и от внимания хозяйки, и чем быстрее он пьянел, тем плотнее сжимались губы мамы, а все вокруг веселились и до того расслабились, что уже сами лезли обниматься с очаровательной хозяйкой. Уж она-то здорово постаралась для этого.

Огенна дергала двери и заходила наугад в любую незапертую комнату. Многие так и остались необжитыми, и в них громоздились чемоданы и коробки с сервизами. Кухня оказалась шикарной, с разделочными столами и навесными шкафами из полированного красного дерева, но вот кладовка, обшитая черно-белыми пластиковыми панелями, почему-то оказалась пустой – определенно ей никто не пользовался. Огенна зашла в следующую комнату, заставленную чуть ли не до самого потолка разными продуктами. Банки, пакеты, коробки с бакалеей и мешки со всякой всячиной. Здесь, наверху, почти не слышны грохот музыки и звуки празднества. Огенна оглянулась, ей вдруг захотелось совершить что-нибудь хулиганское. Проткнув один из мешков, она облизнула палец. Соль. Тогда Огенна расковыряла дырку побольше, и белые сверкающие хрусталики посыпались на пол.

– Ты что тут делаешь? – В дверях с тарелкой в руке стояла хозяйская дочь. Свою фразу она сказала на игбо, а затем, спохватившись, перешла на корявый английский: – Что тебе тут надо?

– А почему вы храните продукты тут, а не в кладовке? – заносчиво поинтересовалась Огенна, стараясь подражать своей маме.

– Ты продырявила мешок.

– Нет, он такой и был, – неловко соврала Огенна, заставив себя посмотреть в глаза этой девочке. Лампочки в плафонах из глазурованного стекла замигали. – Кажется, скоро отключат электричество, – сказала Огенна, стараясь разрядить обстановку и как-то избежать поражения.

– Ничего страшного, у нас есть генератор. Пойдем, покажу тебе свою комнату, – сказала девочка и крепко схватила Огенну за запястье. Этому можно было бы и воспротивиться, но Огенне было стыдно за дырку в мешке и собственную ложь. Но главный ужас состоял в том, что эта девочка все прекрасно понимала. Тогда, чтобы не терять времени даром, Огенна решила воспользоваться возможностью и запомнить как можно больше подробностей про этот дом, чтобы наутро за завтраком рассказать обо всем родителям.

Комната у девочки была очень красивой: персикового цвета стены и в тон к ним – такое же постельное белье. Поверх него – толстый и пушистый серебристый плед – наверное, здорово под ним валяться холодным утром, когда за окном дует муссонный ветер. А на полу было… Огенна тихонько фыркнула.

– Слушай, а у тебя в ванной лежит коврик на полу? – спросила она, чувствуя, как нахлынувшая было зависть снова уступила презрению. – Ну, коврик, чтобы вытереть о него мокрые ноги?

– Нет, не лежит. – Стоя к Огенне спиной, девочка аккуратно поставила на стол какую-то тарелку. Не без удовольствия Огенна отметила, что в голосе ее звучат гнев и смущение.

– Но такой коврик у тебя все-таки имеется. – Огенна подцепила ногой коврик, взяла его в руки и перевернула, демонстрируя резиновую изнанку. – Вот. Просто поверить не могу, что ты постелила в комнате коврик для ванной.

– Ну и что такого?

Огенна помолчала секунду и решила сменить тему:

– А почему тебя зовут Трежа?

– Это имя мне дали при рождении. Оно означает «сокровище», то есть я особенная.

– Какое-то аборигенское имя, – фыркнула Огенна.

– Хочешь чин-чин? – Взяв тарелку в обе руки, девочка протянула ее Огенне, а та, снова почувствовав себя хозяйкой положения, загребла горсть лакомства и кинула его в рот. При этом она не отводила глаз от девочки, наслаждаясь тем, что поставила эту нахалку на место. Она и не думала о подвохе, когда надкусила что-то вовсе не похожее на чин-чин, и заволновалась, лишь когда увидела, что Трежа злорадно улыбается.

– В чем дело? – спросила Огенна.

И тут Трежа схватилась за живот и начала беззвучно смеяться. Огенна выплюнула на пол пережеванный чин-чин, сразу же забыв о всяком высокомерии и пожалев о своих издевках. Потому что ощутила во рту странное пощипывание.

– Что ты туда подложила? – спросила Огенна, пытаясь откашляться, и тут Трежа посерьезнела.

– Я ничего туда не подкладывала. Просто взяла тарелку и принесла. – Трежа заскользила по полу, в одно мгновение оказавшись в дверях и загородив проход.

– А ну… А ну отойди! – Огенна пыталась взять начальственный тон, но горло уже распухло и засвербило: казалось, внутри нее растопыривает пальцы чья-то чужая рука. Огенне хотелось крикнуть, позвать на помощь родителей, но то, что разрасталось внутри нее, вдруг рванулось вверх по пищеводу. Согнувшись пополам, Огенна срыгнула: содержимое желудка вывалилось изо рта комками. Огенна в ужасе заколотила себя по лицу, выдергивая изо рта, из ушей странные белые волокна.

Опустившись на пол, она стала драть на себе волосы, расцарапывая кожу, глаза, и отовсюду тянулись эти ужасные белые пряди. И вот уже кожа ее треснула до костей, но вместо крови из нее вылезало это непонятное нечто. А потом Трежа словно исчезла, а Огенна начала проваливаться сквозь пол куда-то вниз, в неизвестность.

Она стояла на четвереньках на холодной земле. Она вся сжалась, словно пытаясь защититься, но потом осторожно поднялась и оглядела свое тело. Одна рука безжизненно свисала вниз. Комната с персиковыми стенами исчезла, над головой висело ядовитое небо, а его светила казались столь близкими, словно их можно потрогать. Впереди росло колючее дерево, чьи корни выступали из земли выше плеч Огенны, а с веток свисали овальные коробочки, сквозь надтреснутые швы которых пробивались белые волокна.

В изумлении Огенна опустилась на землю, она все смотрела и смотрела на окружающий пейзаж, а ветер высасывал остатки влаги из ее немигающих глаз.

Глава 27

Озомена: ранее

Скоро ты станешь тем, кого убоятся все дикие звери.

Озомена старалась не вспоминать, каково это – не контролировать собственное тело, когда невидимая сила прижимает тебя к земле. До того, чтобы это нечто убоялось ее, еще очень далеко, и пока еще она является легкой мишенью. Оттого-то это нечто продолжает испытывать ее на прочность. Мало того что ее терроризирует Угочи, от которой не убежать, поскольку это школа-пансион, – в довершение всего этого у Озомены есть какие-то невидимые враги. По ее затылку и шее пробегает озноб. Воздух на улице неподвижен, у Озомены потеют руки, кончики волос. Вообще-то повышенная влажность не характерна для засухи, но тем не менее это факт. Влага скапливается на коже головы, забирается под блузку. Облизнув верхнюю губу, Озомена чувствует на языке соленый привкус. Похоже, никто из одноклассниц не воспринимает жару именно так: все они преспокойно мажутся увлажняющими кремами и не потеют.

Идет урок химии. Рядом Нкили готовит смесь для лабораторного эксперимента: высунув от старания кончик языка, она насыпает в мензурку гидрокарбонат натрия. Уже в который раз Озомене хочется рассказать ей свою тайну, но она сразу же вспоминает тихие разговоры в доме и мамин строгий наказ прекратить нести чепуху. Что, если Нкили решит, будто она чокнутая или, того хуже, одержимая? Последствия понятны: от нее все отвернутся и не будет у Озомены никаких подружек, она даже ручку ни у кого не сможет одолжить. Озомена расстроенно качает головой.

Нет.

– Что это ты дрожишь, как мокрая курица? – говорит Нкили. – Помоги мне растолочь сахар.

– А, ну да. Конечно.

Все вокруг толкут сахар и собирают его в маленькие горки. Химичка мисс Узо ходит между рядами, наблюдая за тем, как продвигается работа. Она маленькая, фигуристая, любит длинные наряды с красными розами и носит туфли на шпильках.

– Ты забыла надеть лабораторный халат, – говорит мисс Узо.

Озомена пытается надеть халат, но руки не пролезают в рукава, и Нкили помогает ей расправить их.

– Спасибо, – смущенно благодарит Озомена.

– Да что с тобой? Ты какая-то заторможенная сегодня. Заболела, что ли? – Нкили потряхивает мензуркой, чтобы сода осела на дно.

– Да нет, не в этом дело.

Класс умолкает, и Озомена поднимает глаза на мисс Узо. Химичке достаточно одного жеста, и все сразу утихомириваются. Это единственный учитель, который никогда не повышает голос и никого не наказывает. А еще девочки обожают ее за все чудеса, творимые в лаборатории.

– Итак, вы отмерили нужные пропорции и измельчили сахар. Теперь попрошу по одному человеку от каждой группы подойти сюда. Так. Берите каждая по алюминиевой чашке, нужно будет набрать немного песка.

Сразу же начинается толкотня, мисс Узо просит добровольцев выстроиться в линию и успокоиться.

Озомена берет кафельную плитку и кладет на нее лист бумаги с загнутыми вверх краями – это чтобы сахар не рассыпался. С улицы раздается веселый смех – это девочки, забыв о задании, решили немного побаловаться. А набрать песок – не проблема, его тут полно. Озомене хочется немного подумать, порассуждать – стоит ли открываться подругам? Она еще не знает, примет ли ее чи леопарда, но какая разница, если неведомая сила, совершающая свои атаки, заранее уверена в ее значимости?

Чей-то кубик сахара падает под стол, Озомена вздрагивает и видит, как Тельма опускается на четвереньки, чтобы подобрать его. При этом девочка чуть ли не заваливается на бок, болезненно держась за живот, а ее обычно пышущие здоровьем губы стали белыми и обескровленными. Тельма слабо улыбается Озомене, а та, не смея задавать лишних вопросов, улыбается в ответ и начинает толочь сахар деревянным пестиком. От этого звука сердце дает перебои, сводит зубы, во рту собирается слюна. Тыльной стороной ладони Озомена вытирает пот над верхней губой.

– Какие-то сложности? – Возле нее возникает мисс Узо и подбадривающе улыбается. Брови учительницы аккуратно выщипаны, но по краям уже торчат непокорные волоски, и улыбка обнажила заходящие друг на друга резцы.

– Нет, мисс.

На самом деле правильный ответ: «Да, мисс».

– Может, уже хватит толочь, аби? Не стоит доводить его до состояния сахарной пудры.

Мисс, а вам никогда не доводилось проваливаться в другой мир и слышать грохот камнедробилки?

Но пальцы Озомены уже все покрыты сахарной пудрой, и она так старалась, что в середине бумажного листа образовалась дырка.

– Молодец, что подложила бумагу. А теперь собери все, что намолола, иначе эксперимент даст неправильный результат.

И мисс Узо переходит к Тельме.

В лабораторию вваливаются девчонки с чашками песка, начинается эксперимент. Первое действие совершает Обиагели. Подмигнув подружкам, она вытаскивает из кармана какой-то предмет и кидает его в рот. Озомена и Нкили молча переглядываются. Это ж кусочек сахара.

Мисс Узо поднимает ладошку, прося внимания.

– Сегодня мы скажем: «абракадабра, явись», и… – Сделав многозначительную паузу, она продолжает: – Я научу вас создавать змей, прямо как Моисей. – Учительница довольно улыбается, класс недоверчиво гудит, но мисс Узо спокойно ждет, пока эмоции улягутся.

Итак, в результате смешения ингредиентов из мензурок выползает по маленькой черной змейке. Озомена зачарованно смотрит на производимое действо.

– Кто-нибудь может объяснить, с каким явлением мы сейчас столкнулись? – спрашивает мисс Узо. – Да, мы этого еще не проходили, но любой любопытный ученик способен ответить на подобный вопрос. Да, Угочи?

– Произошла химическая реакция, – говорит Угочи, первой поднявшая руку.

Озомена, что сидит в дальних рядах, иронично закатывает глаза. Еще бы Угочи не знала: наверняка ее предупредил Амбобо. Угочи сидит и лыбится, будто совершила огромное достижение.

– Молодец, Угочи. Верно.

– Да, но какой именно вид химической реакции? – подает голос Нкили. – Мы и без тебя понимаем, что эта реакция – химическая, потому что у нас урок химии, балда.

Угочи зло смотрит на девочек.

– Прекрасный вопрос, Нкили. Кто-нибудь знает, какой это вид химической реакции? – У мисс Узо юркие беличьи повадки, и лицо такое же, беличье, с заостренными чертами лица. – Тельма? Даже непривычно, что ты такая безынициативная. Но может, все-таки что-нибудь скажешь по этому поводу?

Тельма приподнимается с каким-то утробным стоном, и Озомена начинает испытывать легкое беспокойство.

– Это… Это реакция нагревания, – бормочет Тельма.

– Прости, я не расслышала. Ты не можешь говорить погромче?

– Это реакция нагревания, – вымучивает из себя Тельма. Ей явно плохо, возможно, прихватило живот, и Озомене хочется проявить хоть какое-то участие.

– Совершенно верно, это реакция нагревания, – кивает мисс Узо. – Ваши мензурки уже не настолько горячие, так что можете их потрогать. Чувствуете тепло? А что вы наблюдаете визуально?

– Змейка затвердела, – говорит кто-то.

– Так, а что еще?

– Песок теплый, – подает голос Нкили.

Тельма поднимает руку:

– Мисс, можно мне в туалет? – Значит, опасения Озомены подтвердились.

Взмахом руки мисс Узо отпускает Тельму и продолжает лекцию.

– Прекрасно, прекрасно. Такой вид химической реакции мы относим к экзотермическим. – Учительница поворачивается спиной к классу и пишет на доске слово: – «Экзо» означает «из». То есть при такой реакции выделяется тепло. А какая реакция противоположна экзотермической? – Мисс Узо уже стоит, обратившись лицом к классу.

Экзоскелет. Эндометриоз… Озомена вспоминает игры в слова и поднимает руку.

– Эндотермическая реакция? – робко говорит она.

Угочи хихикает, чувствуя неуверенность соперницы.

– Да! Молодец, Озомена. «Эндо» обозначает «внутрь» – то есть для определенных химических реакций требуется забрать тепло.

Угочи обиженно надувает губки.

Нкили поднимает под столом большой палец, а Озомена еле удерживается, чтобы не показать язык Угочи.

Воодушевленная мисс Узо продолжает рассказ:

– Тогда что вы должны почувствовать, дотронувшись до мензурки после произошедшей эндотермической реакции?

Поднимается лес рук.

– А можно попробовать на вкус змею? – Рука Обиагели уже тянется к мензурке.

– Нет! – вскрикивает мисс Узо. – Я запрещаю вам класть в рот результаты экспериментов.

Класс обеспокоенно гудит. Обиагели убирает руку, но в ее глазах пляшут хитрые огоньки. Не прерывая лекции, мисс Узо проходит по классу, забирает мензурку Обиагели и переставляет ее на свой стол.

И тут Озомена чувствует, как внутри у нее все замирает, как в груди накапливается стон, как больно ощетиниваются на теле волоски. Озомена поеживается. Она прекрасно помнит, что именно это происходило с ней перед тем, как под окнами зацокала каблучками мадам Кои-Кои. И как же бороться с невидимым врагом? Озомена напрягает слух и зрение.

Нкили тычет ее локтем в бок.

– Ты чего? – спрашивает она.

Глаза Озомены тревожно расширены, она хватает подругу за руку, заражая ее своим страхом.

– Ты чего? – вскрикивает Нкили, и все головы поворачиваются в их сторону.

– Что происходит? – спрашивает учительница.

Озомена уже глядит на Тельму. Та поднялась по лестнице и вышла на тротуар, она стоит в квадрате света, который на какую-то секунду вспыхивает ярко-ярко, а потом Тельма вдруг начинает терять равновесие. Озомена непроизвольно вскакивает, ахая, нагоняя на всех страху. Стул опрокидывается и глухо ударяется о бетонный пол.

Тельма уже сидит, покачиваясь, на корточках, с широко расставленными ногами, хватаясь за верхнюю ступеньку, ей стыдно и страшно. Из нее хлещет коричневая моча с запахом тухлых яиц. Невидящим взглядом она глядит на класс и разевает рот, словно произнося какие-то безмолвные слова. Тельма поворачивается к Озомене, глядит на нее. Озомена еще крепче вцепилась в руку Нкили, девочки прижались друг к другу, объятые ужасом. Голова Тельмы запрокидывается, горло ее раздувается от напряжения, и из ее чрева на асфальт плюхается что-то мокрое и склизкое.

– Так, все сели по местам! – кричит мисс Узо, да ей и приказывать не надо: вонь стоит такая, что все отшатываются. И лишь одна Озомена, вопреки сама себе, отрывается от остальных.

– Назад! – кричит мисс Узо.

– Тельма обкакалась! – говорит кто-то, и одну из девочек начинает рвать, остальные отпрыгивают в сторону. Часть рвоты попала на Озомену, теплая гадость стекает по ее ноге и носку.

То, что вышло из Тельмы, представляет из себя смесь кишок и волос, а посередине, словно протухшая вишня, торчит глаз.

Тельма уже потеряла сознание, а Озомена все смотрит на этот глаз, а мисс Узо, прикрыв рот носовым платком, несется на помощь. Вот уже Нкили дергает Озомену за блузку, пытаясь оттащить назад, но Озомена все смотрит и смотрит на этот смотрящий на нее голубой глаз, понимая, что именно в нем лежит ответ на все несчастья, происходящие с ней в школе. А теперь вот и Тельма…

Глава 28

Трежа: ранее

Гостям уже пора домой, и мать Огенны зовет ее, но та не откликается. Я спускаюсь вниз, потому что слышу внизу шаги мамы. А эта тетенька спрашивает:

– Моя дочка не с тобой?

Надо же, она в упор меня не видела, когда я приветствовала ее у дверей, надев свои новые обтягивающие брюки. Ни она, ни ее дочь даже не глянули в мою сторону.

– Нет, не со мной.

Женщина начинает бегать по первому этажу, заглядывая во все комнаты, и мама вместе с ней.

– Может, она ушла домой? – предполагает дяденька-профессор, отец Огенны. Он пьян, и его мотает из стороны в сторону. – Ты же знаешь, какая она своенравная. Она же не хотела идти с нами.

Жена профессора так глядит на мужа, что он сразу же затыкается.

– Огенна никогда бы не посмела уйти без моего разрешения. Моя дочь точно не поднималась наверх? – Это она у меня спрашивает, да еще таким тоном, словно я пустое место. Оттолкнув меня, она поднимается наверх.

Через некоторое время она возвращается, пот льется с нее градом.

– Ее там нет.

Моя мама немного сердится, потому что дом еще не доведен до ума, а эта женщина всюду сунула свой нос. Если маму волнует только это, значит, ей плевать на неприятности гостьи. Заметив ее недовольство, мама Огенны говорит:

– Простите, я должна была спросить разрешения, но я очень волнуюсь. Должно быть, моя дочь действительно ушла домой. Нам тоже пора, благодарим вас за прекрасный вечер.

Муж-профессор следует за своей женой, не выпуская из рук бокала, а потом все-таки ставит его на стол. У дверей он обнимает маму, одновременно используя ее как опору, так как еле держится на ногах. И еще он так многозначительно смотрит на маму, как прежде смотрел только папа. Рубашка профессора потная, и сквозь нее просвечивает майка. А потом, пошатываясь, с перекинутым через руку пиджаком он покидает с женой наш двор, а привратник салютует им на прощанье.

Местная охрана осмотрела наш дом, а потом была вынуждена вызвать полицию. После всего этого профессор с женой стали ждать звонка похитителей, чтобы им назвали цену выкупа. Мама пару раз заходила к ним, чтобы хоть как-то их поддержать, но мама Огенны никак на нее не реагировала, и на меня тоже – просто сидела с красными глазами и смотрела в одну точку. Она вообще ни с кем не общалась. Мама с соседками по очереди готовили еду для профессорской четы, но мама Огенны к ней даже не притронулась. Профессор где только не побывал – и на телевидении, и в местных газетах, – но никаких результатов это не дало. И все стали запирать свои ворота на дополнительные замки.

Я радуюсь, что дух перестал приходить ко мне, но понимаю, что еще ничего не закончено. Ну и в переделку же я попала. Если дух требует все больше жен, может, он вообще никогда не отстанет? И покажет ли он папе путь обратно сюда, в мир живых? Вдруг я стараюсь напрасно?

Хотя вот что. Я знаю, чего дух точно боится. Повелительницы костей. И если он меня подведет, я все расскажу ей. Осталось лишь понять, как связаться с ней, но это пустяки. Я готова к встрече, и мое чи тоже готово, а значит, наша встреча произойдет. Вот тогда дух и поймет, кто тут кого использует.

Очень скоро случилась еще одна неприятность. Утром наш новый водитель мыл машину, а потом вдруг как закричит: «Чинеке, Чинеке!»[129] Они так всполошились – и водитель, и привратник. Я выглядываю из комнаты (машина как раз стоит под моими окнами), но хоть убей – не пойму, что там случилось. А потом водитель кричит: «Мадам, идите скорее сюда!» Ну, я тоже спускаюсь – это ж и мой дом, и я хочу понять, в чем дело.

Я наклоняюсь, чтобы заглянуть под машину, туда, куда указывает водитель.

Под кузовом стоит черепашка, обмотанная красной веревкой и вымазанная перьями.

– Отойдите, мисс! – кричит водитель. – Тут без злых чар не обошлось! – Он сплевывает на землю и сокрушенно качает головой.

Я разглядываю черепашку, маленькую, с мою ладошку. Похоже, ее никто не обвязывал этой веревкой в перьях – она просто все это зажевала, но не до конца. Раньше я в жизни не видела живой черепашки – только в книжках с картинками. Черепашка заваливается набок, словно перебрала пальмового вина. Потом спускается мама, она здорово сердится.

– Ага, – говорит она. – Наверняка это братья твоего отца подбросили. Эх, Оби, да пусть твои глаза выколют, да пусть ты ослепнешь! Амос, пусть ты подавишься тем, что ты у меня забрал. Шува, ты, тихая отрава, тебе тоже не поздоровится!

И вот так, перечисляя каждого по имени, мама посылает на них проклятия, а потом велит шоферу привести самого лучшего дибиа[130].

Привратник предлагает откинуть черепашку куда-нибудь подальше палкой – мол, он с таких мест Игболэнда, где чары буду посильнее этих, а мама говорит:

– Нечего заниматься чужим делом, ты же не дибиа. – И они оба смеются, хитро переглядываясь.

Хорошо, что привратник веселит маму, так она хоть меньше ругается. Потом мама вспоминает, что она все-таки мадам, а не какая-то там, проводит рукой по волосам, поправляет бубу и говорит мне потихоньку:

– Так вот почему на этой неделе нам ничего не пришло от духа.

– Наверное, – отвечаю я, а у самой голова кругом, потому что мне нужно придумать выход для собственных проблем, пока еще не поздно.

Дибиа явился, когда мы уже успели пообедать. Вернее, он приехал на такси и по виду совсем не похож на дибиа. На нем рубашка с брюками, туфли, кепка на голове, и под глазами никаких меловых кругов. По реакции мамы я вижу, что она тоже удивлена.

– Добрый день, сэр, – говорит она.

Но дибиа даже головы к ней не повернул. Он начинает кружить вокруг машины, заметив на ходу:

– Если хотите меня поприветствовать, то приветствуйте как и положено. Агво но накирика[131]. И надеюсь, вы тут не менструируете возле меня.

Мама закрывает лицо руками, хотя до этого она чуть ли не кокетничала с этим человеком, но он лихо поставил ее на место.

– У меня нет менструации, – говорит мама и отходит к лестнице, сплетя руки на груди.

А дибиа все кружит и кружит вокруг машины: я посчитала, что он сделал это семь раз. Затем он останавливается и открывает портфель как у бизнесмена и вытаскивает оттуда коробочку. Он постукивает коробочкой по капоту машины, и высыпается какой-то черный порошок.

– Отгоните машину с этого места, – приказывает он шоферу.

Шофер осеняет себя крестным знамением, садится в машину и сдает немного назад. Теперь все мы видим странную черепашку. Дибиа вытаскивает из портфеля другую коробочку и посыпает черепашку белым порошком. Затем, нарвав листьев, он подбирает ими черепашку и кладет ее к себе в портфель.

– Агво но накирика, – приветствует дибиа водитель.

– Ммм… – мычит дибиа, словно ничего такого особенного он не совершил. Мама уже вернулась и повторяет за водителем те же слова, фальшиво улыбаясь. А потом протягивает дибиа конверт.

– Вы что, ее не предупредили? – спрашивает у водителя дибиа.

– Ох, мадам, – извиняющимся тоном говорит шофер. – Он не берет денег, тем более от женщин.

– Привезете на день Эке[132] в жертву козленка к моему алтарю. Велите шоферу, он знает, что да как, – говорит дибиа. – Такова моя плата. А сейчас я приму от вас лишь воду, дабы вымыть руки, и воду, дабы утолить жажду.

Мама посылает за водой служанку. Наконец дибиа обращает на маму свой взгляд и говорит:

– Воду я должен получить именно из твоих рук. Принеси воду ты, а еще уголь. Когда я помою руки, можешь принести мне другую воду. Кипяченую.

Мама уже еле сдерживается:

– Где я вам возьму уголь? Мы что, готовим на дровах? – Все это, разумеется, она бормочет себе под нос, но дибиа все слышит. А шофер не знает, куда себя деть от стыда – ведь это он привез дибиа, а тот унижает его мадам, за что та сделает ему выговор. И он спешит в дом, чтобы помочь маме.

Я стою где стояла. Дибиа поднимает голову и смотрит мне в глаза. Мы находимся не так близко друг от друга, но у меня такое чувство, что он вот прямо тут, рядом.

– Ну? – говорит он. Я даже не знаю, что сказать, но подхожу к дибиа с вопросом наготове.

– Мази…[133] – начинаю я, а потом оглядываюсь, нет ли поблизости привратника, но он тоже зашел в дом. – Что нужно сделать, чтобы некто перестал меня искать, навлекая на меня беду?

Дибиа выдыхает, словно давая почувствовать свой запах.

– И кто же преследует тебя? – Я открыла было рот, чтобы ответить, но он останавливает меня взмахом руки. – Я не тебя спрашиваю, а задаю вопрос твоему чи. Оно не может солгать.

Дибиа прислушивается, качая головой. Затем снова выдыхает, снимает кепку, а потом опять водружает ее на голову.

– Эх, женщины, какую же беду вы накликали. Вам придется заплатить свой долг, а я могу лишь немного помочь, дать вам передышку, чтобы к вам никто не пришел против вашей собственной воли. – Он снова наклоняется к своему портфелю и вытаскивает короткую палочку – с одной стороны зеленую, а с другой – коричневую. Отломив кусочек, он начинает быстро жевать, продолжая свой сказ: – Ваше счастье, что «Агво но накирика» здесь нет. – От пережеванной палочки во рту его образуется пена. Он выплевывает палочку в ладонь и собирает с нее эту пену со словами: – Наклонись-ка. – Я и глазом моргнуть не успела, как он засунул руку мне под блузку.

– Эй, ога![134]

– Перестань. Что там такого, чего бы я не видел? – Бормоча какие-то слова, он намазывает мне пеной грудь и даже сосок. Потом проделывает то же самое и с другой грудью, сдавливая и пощипывая кожу. Мне хочется сорваться с места и убежать. Я уже слышу мамины шаги. Если она вдруг увидит, то что подумает? Не могу же я признаться ей, что дух использует меня в своих целях? Мама уже идет в нашу сторону, но дибиа успевает убрать руку. Опустившись на одно колено, мама подает дибиа чашу с водой. Он совершает омовение, молится, а я поднимаюсь по лестнице и захожу в дом.

У себя в комнате я снимаю с себя всю одежду и засовываю ее в целлофановый пакет, чтобы потом выбросить все это на помойку. Я иду в душ и тщательно моюсь.

Но как бы то ни было, эта штука сработала. Пройдет неделя, потом еще одна, а дух так и не появится, и меня перестанет преследовать запах протухшего мяса.

Как-то днем я сижу себе и смотрю кино на видике. И тут входит привратник и говорит, что ко мне гости. Я выхожу на улицу и вижу у ворот Ифеания, и вид у него как у трупа, который никто не оплакивает.

– Ифеаний, ты что тут делаешь? – спрашиваю я.

Он молча засовывает руку в карман своей короткой туники, и я уже по запаху догадываюсь, что это. Он вкладывает мне в руку семечко и смотрит на меня выпученными глазами. А ноги у него опухшие, как у слона, словно ему пришлось обогнуть земной шар. Я точно знаю, что его бабушка не в курсе, куда отправился ее внук, иначе она дала бы ему деньги на проезд или спросила, зачем ему потребовалось нас отыскивать.

Именно после этого в тот же день я заявила маме, что хочу учиться не в обычной школе, а в школе-пансионе. Мама говорит мне, чтобы я сама подыскала подходящее место, которое было бы мне по нраву, ведь я уже большая девочка. И я знаю, что выберу школу подальше от этих мест, чтобы Ифеаний меня точно не нашел. Ну а если что, буду кричать и звать на помощь.

После визита Ифеания я стала запираться в комнате. Помнится, дух говорил, что я позвала его своим плачем. Только теперь из глаз моих не прольется ни слезинки. Постоянно вспоминаю, как дибиа засунул руку мне под блузку и как потом у меня ломило все тело.

И сейчас, собрав всю свою душевную боль, я зову ее, Повелительницу костей, зову ее на языке игбо, именно теми словами, какие произносил дух. Я зову ее и зову, совершив вокруг машины семь кругов, прямо как дибиа.

Я жду хоть какого-то отклика, но ничего не происходят.

«О, Повелительница костей, о, Повелительница костей, молю тебя, приди».

И тут я начинаю плакать. Ведь если б рядом был папа, разве я стала бы заниматься такой ерундой? Он сразу бы поинтересовался, как я себя чувствую, не то что мама, которой все равно. Ей только и надо, чтобы я заботилась о ней, как будто я папа, а не маленькая несчастная девочка. Если б папа был жив, разве он позволил бы, чтобы кто-то касался моей груди?

Как бы то ни было, мой зов остается без ответа.

Третья Вторая невеста

Тельма, Тельма, Тельма.

Тельма была хорошей девочкой. Легкой в общении, таких любят. Волосы у нее были черными, как вороново крыло, и она никогда не подкрашивала губы, как некоторые. Очень способная, не зря же ее посадили за первую парту. Немного воображуля, конечно, но не так чтобы слишком. Самый большой ее талант состоял в огромной наблюдательности, ничто не ускользало от ее внимания.

Тельма знала, что ее родители несчастливы в браке, еще до того, как они сами это поняли. Она видела, какие взгляды кидал ее папа на своего шофера, что часами мыл и полировал его машину. Немного повзрослев, Тельма заметила, что похожа не на маму с папой, а на своего дядю Джофри, доброго и тихого человека – он был шафером на свадьбе у родителей, а сам до сих пор так и не женился. Люди все знали, просто вслух об этом не говорили, а для Тельмы эти догадки стали как обжигающе горячий ямс во рту, который так и хочется выплюнуть – потихоньку, конечно, потому что уверенности не было, но, судя по некоторым разговорам, это все же было правдой. И Тельма пригрозила родителям, чтобы они не смели разводиться.

А потом однажды перед контрольной она увидела, как какая-то старшеклассница стоит на улице спиной к ее окну и, задрав юбку, пишет шпаргалки на ногах. Тельма лежала на спине в своей кровати, подложив руки под голову и притворившись спящей. Брезжил серый рассвет, но она точно видела, как девочка пишет ответы на ноге мелким почерком. Она ничего не стала делать, решила подождать. Несколько старшеклассниц прикрывали Тельму, освобождая ее от уборки и наказаний. На самом деле они терпеть ее не могли, но притворялись, будто уважают Тельму за ее успехи в учебе. Втайне они гадали, есть ли у нее на кого-то компромат, но не смели спрашивать. Зачем кидать камни в дом, выстроенный из стекла?

Уже днем Тельма сидела на деревянном помосте и рисовала в альбоме, и вдруг увидела, как эта самая одноклассница потихоньку нырнула в высокую траву, скрывшись из виду. Тельма спрыгнула с помоста и потихоньку пошла следом. Шуршание и шепот травы заглушали ее тихие шаги, а потом Тельма увидела эту девочку в обществе незнакомого мальчика-оборвыша. Он явно был из деревни, и эти двое о чем-то разговаривали. Вернее, говорила девочка, а мальчик общался жестами и казался каким-то заторможенным. Надо же, одним выстрелом сразу двух зайцев. Должно быть, девочка и сама проживала в какой-то из близлежащих деревень, иначе с чего они друг друга знают? Только почему, в отличие от других детей на стипендии, эта скрывает, что местная? Тут явно что-то нечисто, и Тельма решила поразведать. И еще – мальчик с девочкой не имеют права общаться на школьной территории, даже если один из них тут не учится.

Высокие заросли травы забеспокоились на ветру, заслоняя обзор. А когда ветер стих, эти двое исчезли. Но Тельма полагалась на свое чи, зная, что однажды все равно застукает их снова. Развернувшись, Тельма собралась уйти, и тут перед ней возникла эта девочка, лицо ее перереза́ла широкая улыбка.

– Что ты тут делаешь? – спросила она.

От неожиданности Тельма даже уронила карандаш.

– Я? Рисую траву. – Собравшись с духом, она задала встречный вопрос: – А ты что тут делаешь?

– Я? Пришла за тобой.

Тельма почуяла неладное, но девочка уже крепко схватила ее за пояс и быстро потащила за собой, едва ли не приподнимая над землей. Тельма не ожидала от нее такой силищи и не смогла вырваться. Занервничав, она шла за девочкой и все время оглядывалась.

– Что ты там высматриваешь? – спросила девочка.

– Я карандаш уронила.

– Да он же у тебя в руке, глупая, – рассмеялась девочка и вдруг умолкла. – Ого, кровь. – Она указала на живот Тельмы.

Та приподняла кофточку и увидела надрез, но слишком маленький, чтобы оттуда вылилось столько крови.

– Наверное, ты порезалась о слоновью траву, – то ли спросила, то ли констатировала девочка и улыбнулась. – Дай-ка помогу. – Вытащив из кармана юбки бумажный пакетик, она извлекла из него ватный диск, промокнула ранку и подула на нее. Тельма болезненно поморщилась. Затем девочка заклеила ранку пластырем.

Возле комнаты привратника девочка отстала от Тельмы и поспешила прочь. Тельма неровной походкой пошла к себе в комнату. Она сокрушенно кусала губы, гадая про непонятности, связанные с этой девочкой.

Обычно такая подвижная и бойкая, через неделю Тельма вдруг обнаружила уплотнение вокруг пупка, которое становилось все больше и больше. Она вроде помнила о причине этой неприятности, а потом снова вроде как забывала. Да и кто поверит в ее историю? Слишком много девочек недолюбливали ее.

Глава 29

Озомена: день сегодняшний

У Озомены периодически болит голова. И всегда это начинается внезапно. В такие моменты кажется, будто голова разрастается до непомерных размеров или становится такой маленькой, что на ней едва умещаются два глаза. Ночь сегодня тихая – лишь какая-то зверушка возится в мусорном баке, но никаких шагов, слава богу, не слышно.

Озомена лежит в своей кровати в комнате номер четыре и размышляет, насколько поменялись ее представления о тишине. Воздух заполнен звуками насекомых и ночных существ, но это не вызывает никакого чувства тревоги. И вот она лежит на темно-лиловых простынях, перешедших ей в наследство от Мбу, и пытается заснуть.

Тельма. Мельница слухов продолжала крутиться, перемалывая, обсасывая детали скандального события прошедшего дня. Тельма понесла! Но от кого? В представлении Озомены есть огромная разница, как именно это называется. Потому что она знает, что такое беременность, она видела много картинок в отцовских медицинских книгах – да что там говорить, по ним она училась читать, не видя в этом ничего предосудительного. Но тут совсем другое дело. «Понести» – это не то же самое, что забеременеть. Беременность – это чисто медицинский термин, безо всяких оценочных суждений. А вот «понести», да еще в таком юном возрасте, – это совсем другое. Это чревато большими последствиями, позором для семьи. Потому что теперь все будут помнить, что когда-то Тельма понесла, учась в школе, – будут помнить до тех пор, пока не отойдут в мир иной и не превратятся в прах. И даже тогда на роде Тельмы все равно останется клеймо. При этом все уже давно забудут, почему именно, вот в чем ужас. Говорят, вроде Тельма впала в кому. По мнению Озомены, уж лучше оставаться в коме, чем быть объектом злобных сплетен.

Когда все это произошло, завхоз мистер Осугири подогнал ко входу автобус и в сопровождении охающей и ахающей мисс Узо занес Тельму внутрь. Следом за ними ковыляла смотрительница, отдавая приказы: аккуратнее, не стукнете ее о дверь! Правее, левее! Когда автобус тронулся, смотрительница уложила голову Тельмы себе на колени, всем своим видом демонстрируя заботу и что беда произошла, несмотря на ее безукоризненное руководство. Надо же, прямо настоящая мамочка. Озомена болезненно морщится. Бедная Тельма, беда уже случилась, и ей ни тепло ни холодно оттого, что смотрительница поддерживает ее голову своими узловатыми пальцами – и как будто так уж удобно лежать на чьих-то костлявых коленках.

Проводив Тельму, мисс Узо попыталась привести класс к порядку, но никто уже не мог сконцентрироваться. А во время большой перемены слухи про Тельму распространились по всей школе.

Скрипнула чья-то кровать. Возле Озомены в оранжевом свете дымящей керосиновой лампы возникает чей-то силуэт.

– Озомена, ты спишь? – это Джой.

Озомена садится в кровати.

– Проводи меня на улицу, мне пописать надо.

Стоило Джой отпереть дверь, как отовсюду слышится звук открываемых щеколд: все боятся выходить поодиночке и поджидают компанию. Озомена поднимает повыше керосиновую лампу, и Джой шипит на нее:

– На меня-то не свети, а то смотрительница выйдет и сразу меня увидит.

Джой оголяет попу и писает в песок. Слышно, как старшеклассницы пускают ручейки, перебирают ногами, чтобы принять удобную позу. Джой высокая, наверное, выше всех в школе, и Озомена удивляется, как можно так долго стоять вполуприсядку.

Балансируя на цыпочках, Джой трясет попой, натягивает трусы и опускает ночнушку. Стайка семиклассниц, направившись было в туалет, передумывают и становятся в ту же позу, что и остальные. У одной из девочек яркий фонарь, и все слетаются к ней, как ночные мотыльки.

В ночи слышится знакомый трубный звук: от дерева в центре двора отрывается птичий силуэт, и в сторону Озомены летит комок из перьев и длинного клюва. Крик птицы больно отдается в барабанных перепонках Озомены, кожа ее покрывается мурашками. Озомена несется к своей комнате, но спотыкается и падает. Джой уже забежала в комнату. На земле валяется дымящаяся лампа семиклассницы.

– Дверь запри! – шипит Джой, но руки Озомены дрожат и не слушаются. У них дверь с фокусом: чтобы ее закрыть, нужно сначала ее приподнять, а потом дернуть вбок, но от страха у Озомены ничего не выходит. Джой вскакивает с кровати, подбегает к двери, раз-два – и готово. Фонарь в руках Озомены жутко дымит: керосин закончился и фитиль догорает.

На ватных ногах Озомена добирается до кровати. От падения болит запястье, девочка задумчиво потирает его. Вот если б она держала лампу выше, то заметила бы, как эта птица сидит на ветке со сложенными крыльями и глядит прямо на нее. Она узнала этот трубный звук, она слышала его во время драки, после которой провалилась в другой мир.

– Это была окпоко, птица-носорог, – говорит Угочи, она с утра не в настроении. Муссонный ветер – сильный и колючий, так что девочки устроили себе бег на месте, чтобы согреться. Новенькая Чинонсо согласно кивает – мол, Угочи верно говорит.

– Ты прямо все на свете знаешь, – бурчит Озомена.

– Не все ж тут тупые овцы, – говорит Угочи. – Вообще-то мой папа адвокат, он много чего изучает.

Нкили прыскает от смеха:

– Он что, и птиц изучает? Типа, птичий адвокат?

Угочи замирает на месте.

– Ну а твой папа чем занимается?

Нкили игнорирует ее и приступает к упражнениям по растяжке. На ней две пары длинных гольф, доходящих до самых шорт, очень пружинистые кроссовки и спортивная куртка с молнией, застегнутой до самого подбородка. Вот Нкили точно оделась правильно, а Озомена уже околела в одной футболке – уж скорее бы началась пробежка.

– А я и не знала, что есть такая птица, – говорит Озомена. – Бабушка рассказывала мне про одного окпоко, но так звали игве того места, где я родилась. Но эта история скорее связана с сотворением мира. – Несмотря на язвительность Угочи, ей хочется поговорить про окпоко.

– Кажется, я слышала что-то подобное, – подхватывает разговор Чинонсо. – Как увидишь птицу окпоко, значит, тебе всю жизнь будет везти.

– Ой, вот бы и мне ее увидеть, – говорит одна из тройняшек. Девочки стоят, обхватив себя руками, и непонятно – то ли от холода, то ли от горячего желания встречи с птицей-носорогом.

– Да хватит вам, – обрывает их Угочи. – Увидеть ястреба – плохая примета, как и увидеть сову. А если птица насрет вам на голову, то это, видите ли, хорошая примета, – перечисляет Угочи, загибая пальцы. – Птицы – это просто птицы. Нет никаких хороших или плохих примет, только тупые так думают.

– Нет, я просто хотела сказать, что есть вещи, не поддающиеся… – говорит одна из тройняшек, но умолкает под язвительным взглядом своей предводительницы.

Между тем Озомене хочется продолжить тему.

– Ну а в ведьм ты веришь? – спрашивает она.

Угочи театрально вздыхает:

– Если кто-то хочет убить тебя, то это факт. Но если кто-то считает себя ведьмой, то он должен доказать это: например, убить тебя или отравить. Тогда это будет взаправду. – И с этими словами она отворачивается, словно ей неинтересно беседовать с недоумками. – А уж говорить всякую фигню про птиц – это вообще.

Звучит свисток мистера Ибе, и девочки выстраиваются в линейку. Учитель смотрит на Озомену, и она опускает голову, помня его жест, когда она угодила мячом в нос футбольной звезде. Мистер Ибе подзывает Озомену, и та с неохотой выходит вперед. Учитель разворачивает ее лицом к девочкам, крепко взяв за плечи – так и хочется скинуть с себя его руки. Мистер Ибе грозно смотрит на Озомену, словно читая все ее мысли. Итак, он назначает ее задающей темп, возражения не принимаются.

От этой новости у Озомены все сжимается внутри. Ну какой из нее спортсмен? Каждую субботу она клянется себе, что пробежит дистанцию до конца. Да, за эти пару месяцев она стала крепче и сильней, но всякий раз сходила с дистанции. В прошлый раз она выдохлась за две мили до финиша, и ее отправили обратно в «Новус». Предчувствуя неудачу, Озомена уже заранее сгорает от стыда.

Поверх спортивной формы многие девочки натянули свитера или обвязались палантинами. Мистер Ибе идет вдоль линии, заставляя всех снять лишнее и сложить все это на крыльцо продуктовой лавки.

– Если кому-то холодно, надо быстрее шевелиться, – говорит он. Голос у мистера Ибе глубокий, сильный, грудь накачанная, аж мышцы вздымаются. На нем обтягивающая футболка без рукавов и короткие шорты, но вот черные гетры очень нелепо смотрятся с белыми кроссовками. Учитель объявляет построение для мальчишек: все это время те без остановки бегали по кругу, то выныривая из густого тумана над полем, то снова окунаясь в него.

Над землей всходит солнце, и его первые лучи, словно подмигивая, пляшут на блестящем свистке физрука.

– Вперед! – объявляет он.

По рядам проносится стон. Озомена вся покрывается мурашками, но быстро берет себя в руки.

Почти в полной тишине дети выбегают за ворота, несутся мимо колонки с водой, возле которой выстроилась небольшая очередь из местных. Озомена старается смотреть вперед, чувствуя, как их провожают недобрыми взглядами.

Дорога тут узкая, двум машинам одновременно не разойтись. Вот едет на велосипеде, предупредительно тренькает своим звоночком старик в шортах до колен. Наличие в его багажной корзине двуручных канистр и бечевки свидетельствует о том, что старик промышляет сбором пальмового вина[135]. Остановившись, мистер Ибе приветствует старика и заводит с ним разговор на певучем языке игбо, из которого Озомена почти ничего не понимает. И вдруг она мысленно ахает, осознав, что мистер Ибе – из местных. На душе становится тревожно.

«Не накручивай себя, Озомена», – думает она.

– Побежали! – командует мистер Ибе. Слышится всеобщий ропот, но сонливость как рукой сняло. Дети бегут, набирая темп. Дорога становится шире, вот и сама деревня. Грунтовая дорога такая твердая, что Озомене больно бежать в своих парусиновых туфлях. Вот ватага местных ребятишек тычет в них пальцами. Сами детишки крепкие, сильные – каждый тащит ношу вдвое, а то и втрое больше самого себя. Озомена держит рот плотно закрытым, чтобы в него не задувал холодный ветер с песком, крылья носа сжаты, ограничивая доступ воздуха. Наверное, примерно так же чувствует себя Мбу во время приступа астмы. Озомена не выдерживает и открывает рот. Она дышит как выдохшаяся собачка, вот позорище-то, но вот уже мозг посылает сигналы, что она умирает, может умереть в любую секунду. Ужасно хочется остановиться и спокойно, глубоко втянуть в себя прохладный воздух.

Кто-то сзади бросает клич по цепочке:

– Держись левее!

Озомена сворачивает налево, старательно работая локтями. Куда они вообще бегут? Незнакомый маршрут. Свернув с основной дороги, не добежав совсем немного до большого католического храма и местной больницы, ребята продолжают движение по тропинке. Озомена чувствует под ногами мягкий песок, но радость ее преждевременна, потому что на песке особой скорости не разовьешь. У нее уже болят мышцы ног, во рту пересохло.

Кто-то из старшеклассников затягивает речовку:

– Задающий темп, давай, давай!

– Эй, кто за нами – не отставай! – подхватывают остальные.

– Кто ношу тянет на своем горбу…

– Тот все осилит на бегу!

Слова речовки сбивают дыхание, и Озомена умолкает.

«Меня тошнит, тошнит, тошнит», – отдается у нее в голове, и она чувствует во рту кислый привкус.

– Переходим на медленный бег, – командует мистер Ибе.

Все издают вздох облегчения, переводя дух. Озомена сплевывает на землю, надеясь, что сейчас расправятся легкие. Она жадно хватает ртом воздух, в голове гудит, но она как-то пытается справиться с этим, отвлечься на мысли о ночной птице, о предстоящем завтраке, о своей любви к рисованию, но напряжение мышц упорно возвращает ее в настоящий момент, на эту тропинку.

И вот они уже очутились в бамбуковом лесу. На земле пляшут солнечные пятна, деревья поодиночке вспыхивают ярким светом и снова гаснут, дует ветерок, и вот уже пот высыхает на коже бегунов.

Хвала харматану, – думает Озомена.

Какой-то мальчик затягивает другую речовку, Озомена медленно бежит, тяжело отдуваясь, стараясь попадать в ритм левой ногой.

– Кен-кен-ке!

– Вперед!

– Ке-ре-рен-ке!

– Вперед, народ!

– Бегут, а не стоят в сторонке…

– Мальчишки и девчонки!

Мистер Ибе бежит вдоль всей линии, движения его легки и упруги, вот он уже все ближе и ближе к Озомене. Она мысленно представляет, как работают его легкие – словно мехи кузнеца, качая по венам разгоряченную кровь. Пот капает с его лица, и этим потом земля утоляет свою жажду.

Он с размаху наподдает ногой по щиколотке Озомены, подстегивая ее. Подпрыгнув от боли, девочка тихонько вскрикивает.

– Беги. – Он хоть и местный, но говорит без акцента. – Увеличь скорость.

Обида включает в ней чувство ярости, и Озомена начинает разгоняться. Она надела неудобный топ, его резинка натирает кожу под грудью, но это пустяки, потому что еще пару месяцев назад от такого бега она натирала ляжки чуть ли не до крови и всю неделю до следующего кросса залечивала их мазью. Зато теперь между ног свистит ветер – вот что делают с человеком легкое недоедание, трудовая дисциплина и занятия физкультурой. Р-раз, и весь детский жирок как корова слизнула.

Солнце прячется за облаками, становится прохладней, дети уже продвинулись глубоко в лес. Деревья тут стоят плотно друг к другу, окутанные паутиной, в недосягаемости от солнца. Листья засыпали дорогу хрустким, пружинящим ковром.

«Опасность, – вопиет тишина. – Опасность». Врожденная осторожность заставляет Озомену остановиться и оглядеться.

Слева от нее свистит ветер: через бамбуковую рощу со скоростью молнии летит чей-то темный силуэт. Озомена в тревоге делает пару шагов вперед, спотыкается, вглядываясь в сумрак, но видение исчезло.

А потом она несется вперед. Расплавленная от горячечного бега кожа отрывается от костей, разлетается, повисая лохмотьями на ветках деревьев или капает вместе с потом на устланную листьями тропинку. Грудь снова сжимает, девочка борется за каждый глоток воздуха. Мышцы ее напряжены, зубы сжаты, руки стиснуты в кулаки, ноги подгибаются. Мыслями она возвращается в школу: нет, она больше не бежит, а просто сидит на земле, читая книжку, а вокруг прыгают мячи, отлетающие от сетки. Ну а потом зрение ее начинает затуманиваться, как виньетка на фото.

Снова чей-то силуэт. Кто-то гонится за ней через чащу. Хочет схватить ее. Поступь лап беззвучна, но она знает: леопард тут и ему ведомо то, что она бежит по тропинке среди леса. И этот невидимый попутчик, словно сон на грани пробуждения, синхронизирует ее движения со своими.

«Дыши».

Озомена дышит жадно, спутанно. В груди вдруг появляется легкость, распространяясь все шире, размытость тает, все вокруг становится четким и ярким. Мимо нее несется сплошная зеленая стена из листвы, но теперь она может дышать с такой же легкостью, как если бы просто гуляла. О, какой восторг и удивление! Озомена изрыгает из себя лающий смех. Она обрела новое, более совершенное тело и знает, что если сейчас остановится, то лишится всего этого.

«Беги, юный леопард».

Опять этот голос, обращенный к той части Озомены, которая уже начала свыкаться со своей дикой сущностью. Напряжение спало, ее стремительное движение сдувает с кожи остатки пота. Наклонив голову, Озомена несется вперед, раскрыв ладони, растопырив пальцы, ноги ее пружинят, превращая бег в прыжки. Боковым зрением она видит, как плавно бежит леопард, поддразнивая ее. Рот Озомены открыт в неистовой радости. Она бежит так, как никогда прежде, а из ее глаз потоком льются слезы.

Впереди она видит овраг, где железистая земля оплыла под воздействием эрозии. Если сейчас резко остановиться, то она переломает себе все кости.

«Прыгай».

И она чувствует, как начинает парить в воздухе. «В конце концов, кто-нибудь да найдет меня потом», – думает она. Мистер Ибе и все ребята остались далеко позади. Озомена никогда еще не ломала себе костей и сейчас закрыла глаза, приготовившись к неизбежному. Друзья, которые получали переломы, говорили, что это не больно, по крайней мере поначалу.

«Прыгай».

Овраг уже под ногами, он огромен, она не справится.

«Прыгай!»

Озомена делает последний рывок…

…И опускается на мягкую глинистую землю.

Первый порыв – проверить, цела ли голова. Второй порыв, когда она видит над собой пульсирующее фиолетовое небо, – вскочить на ноги и оглядеться. Но несмотря на жгучее желание впитать в себя окружающий ландшафт, Озомена знает, с какой столкнулась угрозой. Ведь сейчас она не находится внутри леопарда, а значит, незащищена и более уязвима, чем в прошлый раз. Озомена видит в отдалении дерево, под которым в прошлый раз обнаружила плачущую девочку. Ветви дерева протянуты вверх, словно в желании обнять небеса. Озомена пытается определить, с какой именно стороны она появилась, но понять не может. Она стоит, притаившись, вслушивается в тишину. Сердце пульсирует даже в кончиках пальцев рук и ног. А еще она где-то потеряла свои парусиновые туфли. Голыми подошвами ног Озомена чувствует дыхание земли, что прогибается под тяжестью ее тела. Кровь гудит в ушах, словно волны, бьющиеся о прибрежный утес. Озомена бежит в сторону дерева.

Над головой кружит птица и громко трубит. Окпоко. Птица летит чуть впереди, летит в сторону дерева, взмахи ее крыльев овевают Озомену ветерком. Озомена несется во всю прыть, но окпоко все равно успевает раньше. Усевшись на ветку, птица снова издает трубный клич. Озомена бежит, прижав подбородок к груди, взмахами рук прорезая воздух. В отдалении, сквозь аметистовые переливы воздуха, она видит небольшой холмик. Добежав до дерева, девочка трогает руками ствол и выступающие из земли корни, но ничего не происходит. Птица крякает – видать, так смеется.

– Лучше бы объяснила все толком, – говорит Озомена, удивляясь своему спокойному голосу. Окпоко снова крякает, и Озомена подходит к холмику. Он возвышается над ее головой и увенчан шпилем, словно церковь, а шириной он с трехстворчатый шкаф, что стоит дома в ее комнате. По коже вдруг поползли мурашки, потому что холм этот оказывается муравейником.

Озомена не любит муравейники с тех пор, когда однажды Бенджамин толкнул ее на один и девочка упала, разрушив его. Она тогда встала, отряхнулась и увидела шевелящиеся под солнцем личинки. Тут же прибежали агбузи – муравьи-солдаты, что обычно защищают потомство. Они накинулись на Озомену, стали кусаться, и подружкам пришлось отряхивать ее от агрессоров. Озомена даже заплакала от боли. Этот муравейник устроен из множества камер: девочка глядит на них, и ей не по себе, хочется закричать, растоптать эти оголенные жилища, а затем броситься прочь. Но Озомена старается превозмочь свое отвращение, не поддаться порыву. Муравейник живет своей молчаливой жизнью, птица тоже молчит, и девочка отворачивается, глядит сквозь клубящуюся дымку, окутанную неземным сиянием.

И вдруг она видит: совсем рядом возле нее на земле лежит девочка. Озомена тянется к ней, дотрагивается до ее руки и чувствует под ее кожей мягкую плоть, как у сгнившего ямса. Озомена наклоняется над девочкой и прикладывает ухо к ее носу, чувствуя шеей тонкую струйку воздуха – девочка дышит, а значит, жива.

Она легонько стучит по ней пальцами. Веки девочки начинают шевелиться, приподнимаются, обнажая белки глаз, а потом снова закрываются. Вдруг девочка размахивается и огревает Озомену каким-то твердым предметом. Озомена вскрикивает и перехватывает запястье незнакомки. Та вдруг вскакивает на ноги и говорит:

– Ты не из их числа, у тебя есть запах.

– Что? – Озомена еле сдерживается, чтобы не ударить девочку в ответ, потому что та больно попала ей по руке. – О ком ты говоришь?

– О ком о ком – о духах. Ты не одна из них. Ты живая?

– Ну да. – Из глаз Озомены непроизвольно падают две слезы.

– Прости, – говорит девочка. – Но как ты оказалась тут? – Она глядит вокруг. – Ты знаешь, как отсюда выбраться?

Один палец на руке так ноет, что Озомена сует его в рот, чтобы хоть как-то унять боль. Она мотает головой и говорит:

– Я просто появляюсь и исчезаю, все происходит само собой.

– Прямо как стихи. Ты случаем не огбанье?[136]

– Что? Нет, конечно.

– Когда будешь уходить, не возьмешь меня с собой? – тараторит девочка, встревоженно оглядываясь.

Озомена всматривается в незнакомку повнимательней. Ее рука, которую она сравнила с гнилым ямсом, безжизненно свисает, как у куклы.

Незнакомка смущенно закрывает ее здоровой рукой, словно пытаясь защититься.

– Я не знаю, что со мной происходит, я хочу домой.

– А где ты живешь? – спрашивает Озомена.

– Не помню.

– А как тебя зовут?

– Огенна.

Окпоко издает двойной трубный звук, срывается с ветки и кружит над деревом.

– Окпоко говорит, что они приближаются. Нам пора уходить, – говорит Озомена.

– Так ты понимаешь язык птиц? – спрашивает девочка и испуганно пятится.

Озомене понятен ход ее мыслей. «Птицы равняется ведьмы». Ей так и хочется ляпнуть что-то вроде: «Я просто птичий адвокат», – но сейчас не до шуток.

– Ладно, ладно, – говорит девочка. – Я еще и не с таким сталкивалась. Но мы не можем уйти, бросив ее одну. Помоги мне.

– О ком ты говоришь? – не понимает Озомена.

Девочка возвращается к дереву и начинает разгребать гору сухих листьев, веток и каких-то белых волокон.

– Тельма? – Озомена опускается на колени и пытается поднять одноклассницу. – Тельма!

– Ты ее знаешь? – спрашивает Огенна.

– Мы из одной школы. Как она тут оказалась?

– Не знаю. Похоже, она вроде тебя – то появляется, то исчезает, при этом здесь она постоянно спит, у меня не получается разбудить ее. И поскольку сейчас она тут, мы не можем бросить ее.

Окпоко снова трубит.

Земля начинает содрогаться. Огенна хватает Озомену за руку, крылья ее носа воинственно трепещут. Она хватает палку, которой огрела Озомену, и поднимает ее вверх словно мачете. Огенна хорохорится, но палка в ее руках дрожит.

Озомена трясет Тельму, но ее действительно невозможно разбудить. Озомена поднимает безжизненное тело Тельмы, чтобы унести ее, но коленки подкашиваются, и она роняет девочку. Сжав зубы, Озомена начинает оттаскивать ее за ноги, но сверху налетает окпоко, требуя, чтобы она прекратила. Озомена кричит и отмахивается, но птица несколько раз взмывает вверх и пикирует на нее, размах крыльев окпоко огромен и устрашающ. Озомена просто в ярости: разве окпоко не положено приносить людям удачу? Эта птица словно настроена против нее, оттесняя Озомену все ближе к ужасному муравейнику.

Тут Огенна валится на землю и в ужасе смотрит на свою ногу.

– О боже!

Прямо на глазах нога деформируется, становясь безжизненной, как и одна ее рука.

Тельма не подает ни малейших признаков жизни, и Озомена начинает засыпать ее листьями, ветками, пустыми коробочками из-под белых волокон и самими волокнами.

– Я что-нибудь придумаю и вернусь. Я обязательно вызволю тебя отсюда.

И вдруг она начинает злиться: почему леопард не явился, не вмешался? Ведь ей нужна его сила.

Грохот камнедробилки приближается, а Озомена слишком уязвима, чтобы противостоять ей. Она подхватывает на руки Огенну, которая оказывается легкой как перышко. Окпоко трубит без остановки, трубит тревогу. За спиной осыпается муравейник, с каждым криком птицы отваливается очередной кусок земли. Озомена пятится назад с Огенной на руках. Она боится, что вот-вот из разрушенного муравейника на нее накинутся полчища муравьев-солдат, но вместо этого оттуда вырывается сноп света, похожий на указующий перст.

«Сюда».

Этот голос, и даже не голос, а безмолвное, спокойное волеизъявление достигает самых глубин духа Озомены, и она не отторгает его. Превозмогая отвращение, она закрывает глаза, прижимает к себе Огенну и падает навзничь на развалины муравейника.

Озомена ожидает встретить сопротивление почвы, всего, что тут навалено, но вместо этого муравейник растягивается, как один огромный мускул, и начинает затягивать Озомену в себя, издавая влажный чавкающий звук. Затем муравейник-мышца начинает сокращаться, зарастать, отделяя девочек друг от друга.

– Стой! – кричит Огенна. – Пожалуйста, не оставляй меня!

– Это не я! – кричит Озомена. – Это не во мне дело!

Она крепко держит Огенну за руку, надеясь протащить ее за собой, словно выдергивая из земли маниоку. Тянем-потянем! Но вот уже в полном одиночестве Озомена летит в бездну, и прореха в земле моментально зарастает.

Озомена сидит на дне оврага, а в руках у нее оторванная рука Огенны, легкая, словно бумажная трубочка, забитая белым волокном. После всего случившегося Озомена точно знает: это нечто, за которым гонится леопард, находится у них в школе.

Глава 30

Озомена: день сегодняшний

Озомена оглядывается, пытаясь придумать, как выбраться из оврага. Она хватается за сухие побеги, но они выдергиваются из земли, осыпая девочку красной пылью. Озомена снимает туфли с носками, засовывает все это в карманы своей спортивной юбки и, скрипя зубами, начинает царапать землю, чтобы сделать ямки для упора. Если леопарду так нужно стать ею, почему он просто не вернет ее на тропинку?

Когда Озомена наконец выбралась из оврага, под ногти рук и ног забилась земля, волосы в пыли, зрачки глаз порыжели, но она радостно хохочет, катаясь по земле. Отломив прутик, она вычищает грязь из-под ногтей, морщится, но все равно хохочет, пораженная собственной силой. Немного погодя она возвращается на тропинку и бежит обратно.

Ребята не сразу ее заметили, а потом кто-то крикнул:

– Вот она!

Подлетели подружки, начали забрасывать вопросами.

– Ты зачем убежала? – От изумления глаза Обиагели большие, как блюдца.

– Не знаю, так получилось, – говорит Озомена. Все ребята взмыленные от жары, уставшие, но по сравнению с остальными Озомена – самая растрепанная. Солнце палит нещадно, с ребят течет пот.

– Мистер Ибе прибьет тебя, – бормочет Чинонсо.

Тут и там слышится: «Вот она!», «Вернулась!» С какой бы радостью Озомена телепортировалась куда подальше, потому что к ней направляется физрук, злой, как незнамо кто. Он хватает ее за ухо и выворачивает его. Внутри ушной раковины слышится треск.

– Ты что, не слышала, как я приказал остановиться? Ты же первая в шеренге.

– Простите, сэр, но я не слышала. – Пристыженная, она сдавленно глотает слезы. Опустив голову, она видит ноги вновь подошедших, видит шикарные кроссовки Нвакаего.

– Нвокеке, пойдем-ка со мной, – цедит она сквозь зубы. – И надень обувь, ты же не животное, чтобы бродить босиком.

– Иду.

– А где вторая девочка? – вдруг говорит Амбобо.

Озомена хмурится и поднимает на него глаза.

– О ком это ты?

– Я не к тебе обращаюсь, – перебивает ее Амбобо.

– Одна из тройняшек, – говорит мистер Ибе. – Она же плохо слышит. Увязалась за тобой.

– Да, это была Этаоко, – подтверждает Нвакаего.

– Со мной никого не было, – отвечает Озомена.

– Но мы точно видели, что она бежала за тобой.

– Это не так, сэр, – говорит Озомена.

Она крайне озадачена. Да, она возглавляла шеренгу, но не слышала, чтобы кто-то последовал за ней. Надо же, оказывается, одна из тройняшек плохо слышит, Озомена даже не догадывалась об этом. Теперь понятно, почему девочки все время жестикулировали – это не игра, не тайный язык, а из-за Этаоко. Какая же она недогадливая. Озомена представляет, что бы сейчас сказала Мбу: тот еще леопард. Озомена охвачена злостью и гневом на саму себя.

– За мной никого не было. Я просто свернула на другую тропинку, пробежалась немного и вернулась обратно.

– Давай показывай маршрут, – требует мистер Ибе. Озомена молча кивает, натягивая вторую спортивную туфлю. Затем ведет за собой несколько старшеклассников и физрука к тому месту, до которого она добежала. Жаль, что нет наручных часов, но все равно на потной руке они бы начали глючить. Озомена пытается вспомнить хоть какие-то приметные деревья, какую-то зацепку, но бамбуковый лес кажется совершенно одинаковым. Зато она помнит место, где притормозила, прежде чем свернуть к оврагу, и ищет на земле оставшиеся следы.

– Ну? – Мистер Ибе останавливается рядом. – Это здесь?

– Вроде бы да.

Амбобо издает злобный гортанный звук, от которого у Озомены сводит зубы. Глаза щиплет от подступающих слез, в душе бушует буря эмоций – чувство вины, гнев, раздражение. Но плакать нельзя. Они ищут девочку, пока не начинают дуреть от жары. На обратном пути Озомена все время спотыкается, так она устала. Затем ребята разбиваются на две шеренги. Мистер Ибе убегает вперед, оставив вместо себя префектов. На развилке ребята сворачивают направо в сторону «Новуса», но физрук бежит налево, в сторону деревни – должно быть, хочет заглянуть в полицейский участок.

– Зачем ты так с ней поступила, ведьма несчастная? – грозно шепчет прямо на ухо Угочи. – Молись богу, чтобы с ней все было в порядке. Вот вернемся в школу, я тебя побью.

Озомена резко разворачивается, ей плевать, что тут старшеклассницы и мальчишки.

– А что откладывать? – с вызовом говорит она. – Давай прямо тут.

И Угочи толкает ее, угодив в солнечное сплетение, и Озомена складывается пополам от боли.

– Что ты из себя строишь, а? – говорит Угочи. – Сейчас я докажу тебе, что ты никто, половая тряпка!

Озомена отскакивает назад и рычит:

– Убери от меня свою мерзкую рожу.

Из конца шеренги подает голос префекта Нвакаего:

– Что там происходит? Почему все остановились?

Чувство неловкости и сожаления ушло, теперь Озомена испытывает одну лишь ярость.

– Разве тройняшки не ходят вместе? – спрашивает она. – Надо же так было достать Этаоко, что она захотела убраться от тебя куда подальше!

Угочи пятится.

– Да ты совсем рехнулась!

– Ты, вонючая коза!

– Да чтоб ты сдохла! – Угочи аж раздулась от злости.

Со страху Озомена бьет первая. Немного кривоватый удар, но он оказался неожиданным и пришелся по виску Угочи. Угочи трясет головой, приходя в себя, затем хватает Озомену за грудки и валит ее на землю.

По-настоящему Озомена никогда не дралась прежде и жалеет, что не поучилась этому у Мбу. От падения она чувствует в груди простреливающую боль, словно у нее треснуло ребро. Две девочки с ревом катаются по земле. Раж толпы сладок и приятен, подстегивает неистовство драки.

Вот уже обе они вскочили на ноги, Озомена скрипит зубами, ее преследует ощущение дежавю, она размахивается, целясь в плечо Угочи, но расслабляет кулак, потому что в этот самый момент получает удар снизу в подбородок и больно прикусывает язык.

Она пытается отодрать от себя Угочи, но та держит ее мертвой хваткой, и они раскачиваются на одном месте, словно в какой-то дикой пародии вальса. Наконец, они снова валятся на землю. Угочи хватает пригоршню песка и сухих листьев и пытается засунуть их в рот противнице, но та отворачивается, крепко сжав зубы.

– Опять песок?! – кричит наконец Озомена.

На шум драки прибежали мальчишки. Одни пытаются расцепить девочек, а другие оттаскивают первых. Вот Озомена хватает Угочи за шею, стараясь поцарапать, но у нее слишком короткие ногти, и в результате она получает залп песка в лицо.

Озомена громко орет, раздавая сослепу удары направо и налево, при этом не нанося Угочи особого урона, а только лишь все больше распаляясь.

«Укуси ее».

Угочи хватает Озомену за волосы, и хотя они короткие, она не ослабляет хватку, и голову Озомены пронзает новый приступ резкой боли.

И тут Угочи бьет ее лбом о землю.

– Раз! – кричит толпа.

Озомена извивается и кусает Угочи за руку, и та изрыгает какой-то нечеловеческий стон. Озомена отворачивается и сплевывает: на землю шмякается непонятный кусок красно-коричневого цвета. Кусок плоти врага. Глаза Угочи изумленно расширяются. Озомена быстро сглатывает, слизывая с губ соленый привкус. Она даже и подумать не успела, как сделала это.

– Она меня укусила! – вопит Угочи, прижимая к груди раненую руку. Ее нижняя губа дрожит от ужаса. На место драки врываются префекты и Амбобо. Крепкий и высокий, он весь состоит из мышц, ноздри его гневно раздуваются.

– Простите, я не хотела. – Озомена перекатывается на живот. Весь гнев испарился, она чувствует себя обессиленной. Она все измазана в грязи, по лицу текут струйки пота, смешанные со ржавой землей. Префект Эмека свистит в свисток, объявляя построение. Он осматривает рану Угочи, пока префект Нвакаего зачем-то отламывает ветку в виде хлыста.

– А ну быстро в школу! – приказывает Эмека. – Да не ты, Озомена. Ты вместе с Нвашике и ее братом отправляетесь в больницу.

Угочи заваливается на брата в театральном полуобмороке, указывая пальцем на Озомену. И все-таки она по-настоящему плачет. Сердито сжав челюсть, Амбобо подхватывает сестру на руки и уходит.

Две сестры Этаоко испуганно глядят на Озомену. К ним подбегает Обиагели, чтобы вернуть их в строй.

– Но как же мы уйдем, ведь Этаоко еще не нашли. – Девочки молча переглядываются. У обеих дрожат подбородки: одна начинает плакать, а вторая крепко ухватилась за руку Обиагели. Перед уходом Обиагели слабо улыбается Озомене, желая хоть как-то подбодрить ее. А так настроение у всех ужасное, никто ничего не говорит.

Всю дорогу Озомена идет, глядя себе под ноги. Она укусила человека до крови. Так поступают только бездомные, дикие дети.

«Или безумцы».

Оруке Нвосу назвал ее леопардом, дал ей наказ защищать их деревню и людей вообще, но возможно, мама все-таки права – все это полная дичь и чепуха. Может, Озомена и впрямь безумна, а леопард – всего лишь проявление ее болезни. Озомена решает как можно скорее написать маме письмо.

Медсестры в больнице обращаются с ней презрительно, расспрашивают, кто она такая, из какой семьи, и неужели жители штата Анамбра все кусаются? Ну вот, теперь еще приходится держать ответ за всех жителей штата. Амбобо кидает на Озомену злые взгляды. Ему плевать, что она девчонка и младше него, он готов стереть ее в порошок. На лице ходят желваки, мышцы напряжены. К вечеру у Угочи поднимается температура. Когда Амбобо уходит, медсестры требуют, чтобы Озомена регулярно смачивала холодной водой тряпку на лбу Угочи. А если Озомена начинала клевать носом, ее расталкивали.

– Поделом тебе, – говорит дежурная медсестра. – В следующий раз сто раз подумаешь, прежде чем кусаться.

Когда на следующий день за Озоменой приезжает дядя Фред, ей разрешают покинуть больницу. Школьная администрация уже позвонила Приске и потребовала немедленно забрать дочь. На столе у секретаря ее ждет приказ о временном отстранении Озомены от учебы. Некоторые учителя (БЧ тоже был вынужден присутствовать) замучили ее расспросами про Этаоко: как быстро она бежала? Был ли в лесу кто-то посторонний? Несмотря на свое состояние, Озомена все же прекрасно понимает, к чему все эти вопросы. Почему пропала Этаоко и кто виноват? Ее похитили? Это как-то связано с выборами? А может, виноваты деревенские? Учителя многозначительно переглядываются, а человек-скала мистер Ибе сидит, развалившись, на скамье и выдергивает травинки из своих старых кроссовок. В комнате присутствует незнакомец в штатском – он сдержан, каждое его движение выверено, он кидает в сторону Озомены пытливые взгляды. И Озомена чувствует, что в случившемся винят ее. Никто не говорит об этом вслух, но ответ висит в воздухе: Этаоко пропала из-за нее. Ведь Озомена бежала впереди всех, вот и увлекла за собой плохо слышащую девочку.

Дядя Фред ждет, пока Озомена соберет свои вещи. Она отстранена от занятий на неделю. Озомена уже представляет, как поиздевается над ней Мбу: «Ха-ха-ха, ну что? Думала, будешь жить в школе припеваючи и ни о чем не париться, аби?»

По дороге домой Озомена ничего не говорит, ничего не объясняет, а дядя Фред деликатно молчит. Он понимает, что девочке нужно обдумать свой серьезный проступок. Озомена вставляет папину кассету с отцом Эде[137] и засыпает под его проповеди, сопровождаемые приветственным гулом толпы.

Глава 31

Трежа: ранее

Воскресенье, день экзаменов, приходится на праздник урожая и благотворительных базаров. Я почти уверена, что пройду – целых четыре месяца я упорно занималась. Я подтянула английскую грамматику, устное изложение прочитанного текста, правописание, обществознание, математику – все, по чему отставала. Когда я сказала маме, что хочу попасть в школу-пансион, она нашла мне репетитора с дипломом ASUTECH. Тот, в свою очередь, сказал, что у меня хромает устная речь, и предложил еще одного репетитора, женщину. Я точно знаю, что она его подружка, но они старательно гоняют меня и в хвост и в гриву. Правда, репетиторша уж больно задается, строит из себя чуть ли не белую, а сама-то родом из Оверри[138]. Именно она и рассказала маме о дорогущей частной школе в штате Имо, где преподают только на английском. Вроде как это заведение открыл после возвращения из Америки то ли ее дядя из Лагоса, то ли брат жены ее друга оттуда же, – точно я не поняла. Но когда репетиторша закончила свой рассказ, мама заразилась этой идеей прямо как малярией. Потому что в этой школе учатся дети послов, всяких сенаторов и нефтегазовых шишек. А для меня главное, что это далеко от дома, Ифеаний туда пешком точно не доберется. Я, конечно, сдержу данное духу обещание, но нужно успеть найти для него еще одну девочку до того, как на пороге все-таки объявится Ифеаний с очередным семечком. Я больше не позволю, чтобы меня дурачили. Дух не имеет права ничего мне всучивать – я ему что, поставщик жен? И еще: я не позволю, чтобы он увел и меня.

И если он все-таки подстроит мне подлянку, у меня есть козырная карта. Чтобы пойти с нее, на мой зов должна откликнуться Повелительница костей, иначе мне каюк.

Я люблю праздник урожая, кто ж его не любит. В этот день мужчины набивают свои кошельки деньгами и выводят в свет своих жен в кружевных нарядах или палантинах – в зависимости от того, что в моде в этом сезоне Августовской встречи. В церковном дворе уже установлены навесы, отовсюду пахнет вкусной едой. Во время мессы у меня так урчит в животе, что приходится заглушать его кашлем. Мама моя сияет как Вифлеемская звезда. А я думаю о том, как нелепа жизнь. Еще недавно голод заставлял меня носиться по городу в поисках еды, и желудок гремел так, будто у меня появилось второе сердце. Но сейчас-то я зачем кашляю? Это же нормально – приходить на мессу голодным, жаждущим, так сказать. Кто-то заявляется сюда ради денег, кто-то – чтобы найти себе жену или мужа. Иным важно поймать на себе одобрительный взгляд преподобного. А я тоскую об отце, хочу, чтобы он поскорее вернулся. Каждый изголодался по чему-то своему. И тем не менее мы повязываем шарфики на голову, смиренно сидим, будто никогда не ходим в туалет после еды и никого не ненавидим.

Эх, в последнее время мне и самой не нравится, как я рассуждаю. Это, наверное, от усталости. Преподобный, прекрасно зная, что все мы хотим поскорее оказаться на улице, намеренно устраивает длинную проповедь и произносит много назиданий. А мы поводим носами, втягивая запах жареного мяса.

На базаре торгуют подношениями, что принесли прихожане: это и молодой ямс, и фрукты, и домашнее вино. Тут много упитанных курочек и петухов, и даже есть несколько козликов. Люди приносят все это и устраивают аукцион, кто дороже возьмет, а ведущий аукциона говорит: «Последняя цена такая-то. Кто еще? Продано!» – и все хлопают в ладоши. Многие, купив какой-нибудь товар, преподносят его преподобному. Мама радуется вместе со всеми – она привезла на базар по мешку риса, бобов и ямса – это остатки того, что подарил нам дух.

Я спросила ее:

– Как же мы дальше будем жить? – Ведь дух больше ничего не приносит.

А мама говорит:

– Ничего, Бог об этом позаботится.

А мне так и хочется спросить: это который из богов? Уж не тот ли самый, что и пальцем не пошевелил, когда мы чуть не умерли с голоду? Или тот Бог, который позволил, чтобы до меня добрался дух?

Лично я припрятала в своем шкафу много чего: гарри, соль, пальмовое масло, мыло, яйца, фасоль, томатные консервы De Rica, растворимый кофе St. Louis. Потому что, обжегшись на молоке, дуешь на воду.

Сама не знаю почему, но на сердце неспокойно, и я выхожу за церковные ворота. Тут продают мороженое, рядом нищие просят милостыню. Я вытаскиваю деньги из кошелька и делюсь с каждым. Некоторые хватают деньги и распихивают по карманам и котомкам, оставляя чашу для милостыни пустой, и я знаю почему: чтобы люди не подумали, что там достаточно и больше не надо подавать. Как же я их понимаю.

В сторонке я вижу женщину: она сидит не на земле, как другие, а на маленьком складном стульчике нваныйнодулуокву[139], каким пользуются домохозяйки, когда чистят овощи и все такое. Женщина сидит и обмахивается веером из рафии. Я подхожу к ней, не зная, то ли сначала спросить, то ли сразу дать ей немного денег – но вдруг она обидится? Женщина поднимает на меня глаза, и наши взгляды встречаются. И тут я понимаю, какую ошибку совершила. Ни одна нищенка не станет так смотреть на тебя. Я разворачиваюсь, чтобы вернуться на церковный двор, но женщина окликает меня:

– Трежа.

Меня как громом ударило. Голосок у нее сладкий, но пробивает насквозь – это примерно как лизнул апельсин, и сразу же сводит зубы.

– Откуда вы знаете мое имя? – Я даже не здороваюсь с ней. Когда с тобой говорят таким тоном, словно ты должен им денег, хорошего не жди. Женщина поднимается со стульчика. Она вся обвешана ожерельями, браслетами, и сережки такие же – массивные, с красивой резьбой. Словно она держит траур по богатому человеку, так как все украшения – белые.

– Вы – Повелительница костей, – догадываюсь я.

– Это такая наглость – позвать меня, что мне стало любопытно. Обычно я игнорирую подобные призывы. Так чего ты хочешь?

Выглядит она очень богато, но все ее богатство старое и дурно пахнет. Одета она традиционно – обернута в два плотных полотна аквете: одно выполняет роль блузки, другое – юбки. И вот я гляжу на нее и вижу, что под юбкой у нее что-то шевелится. Сейчас, когда она молчит, лицо ее остается неподвижным, зато все написано в глазах корокоро[140] – очень хитрого зверя, что проглотит жертву в два раза больше себя и не подавится. И я уже понимаю, что попала в большую беду, позвав ее, потому что она даже опаснее духа. Сразу же вспоминаю, что он мне рассказывал про эту женщину. Я слишком задумалась и не заметила даже, как она приблизила ко мне свое лицо.

– А ты очень миленькая. Из таких, что нравятся духам.

Зачем она говорит мне это? Неужто знает про планы духа уйти из-под ее власти? Повелительница костей окидывает меня взглядом с головы до ног, движения ее быстрые, как у змеи, и вот она уже схватила меня за подбородок.

– Какие хорошие косточки. – Она открывает мой рот. – Неплохо, неплохо. – Длинным ногтем она стучит по моим зубам. – А зубки-то здоровые, крепкие.

Пока она говорит, я вижу ее собственные зубы, заточенные с имитацией под разных мелких животных, таких как обезьяна, крыса, кошка и коза.

Повелительница костей перехватывает мой взгляд и облизывает зубы.

– Ну что, нравится?

Я ж не дура, чтобы сказать нет, говорю, мол, нравится, конечно. Но сдается мне, что это не ее собственные зубы и что она забирала их по одному у разных людей и вставляла себе в рот. Потому что все они разного размера и неодинаково белые.

Убрав с моего подбородка руку, Костлявая взмахивает ею, словно намереваясь снести голову с моей шеи.

– Я больше, чем человек, больше, чем дух, я – то, о чем ты даже помыслить не можешь. И я сама себя создала, без помощи Бога или человека. – И с этими словами ее рот захлопывается, словно кошелек. – Ты слишком заигралась, Трежа, – продолжает она напоследок. – Когда жизни твоей придет конец, ты попадешь ко мне.

Я стою в смятении. Значит, она знает про все замыслы – мои и духа. И почему я должна попасть именно к ней? Дух рассказывал, что она забирает лишь умерших насильственной смертью. Господи, помоги, не хочу умирать насильственной смертью. По спине моей бежит холодок, и я даже не смею ни о чем спрашивать.

Повелительница костей глядит на свою ладонь, я тяну шею, чтобы тоже посмотреть, но там ничего нет. Сжав пальцы, она улыбается. Она берет в руки трость из резной белой кости, обвешанную какими-то амулетами, что звенят при малейшем движении.

– Если захочешь снова позвать меня, советую обзавестись чем-то, что может представлять из себя ценность.

Она уходит, а из-под юбки выглядывают два хвоста, волочатся за нею, подметая собой землю. Господи, с кем я связалась? Разве бывают люди с хвостами?

Утром я чищу зубы, гляжусь в зеркало и вижу, что один зуб посерел, стал по цвету как графитовый стержень у простого карандаша. Сколько я его ни терла – зубной пастой, содой, углем, – сколько ни жевала специальную жвачку, зуб так и остался серым.

Глава 32

Озомена: ранее

Возможность поиграть была только в школе или в церковном дворе, не носиться же ей по улицам, уже несерьезно. Правда, сейчас не до игр. Озомена готовилась к вступительным экзаменам в среднюю школу: учителя, как и ее родители, были уверены, что все пройдет хорошо. Озомена относилась к этому как к очередной вехе. И если все так верят в ее способности, значит, она никого не подведет.

Итак, школьные экзамены впереди, но сегодня она отправляется на собеседование в про-собор[141] Святой веры[142]. Если все пройдет хорошо, то ее допустят к первому причастию. Приска не сомневалась, что так оно и будет, вопрос даже не подлежит обсуждению. Она заранее купила Озомене одежду для этого особенного дня – белое пышное платье, длинные белые гольфы, белые кожаные туфельки без ремешка (что подчеркивало степень взросления Озомены), белую шляпку с плюмажем и белые кружевные митенки. Больше всего Озомене нравились туфельки – за лиловый рант точно такого же цвета, как сутана у епископа. Да, и митенки тоже прелесть. Приска вообще старалась, чтобы ее девочки выглядели лучше всех. Озомене очень хотелось принарядиться во все это, но еще больше ей хотелось пройти собеседование. Два месяца кряду она учила наизусть катехизис на игбо, ох и трудное это занятие. Можно было выбрать английскую версию, но неожиданно вмешалась Мбу и предложила отказаться от этой идеи. У епископа слишком мало времени проводить индивидуальные собеседования на английском, лучше идти в общем потоке. Сама Мбу сдала катехизис на игбо блестяще, а теперь вот наступила очередь Озомены.

Озомена открывает на ходу Ekpere Na Abụ[143], пытаясь повторить выученный материал, но на улице слишком шумно, невозможно сосредоточиться. Да и вопросы могут быть какие угодно, на непривычном для нее языке. Озомена идет быстрым шагом, словно мама дала ей какое-то задание, но на самом деле ей просто хочется прийти пораньше и перечитать некоторые молитвы.

По мере приближения к рынку Озомена чувствует в воздухе густой, едкий запах, по земле стелется привкус жареного мяса. Возле самого входа лежат дотлевающие черные покрышки. Озомена никогда не видела последствия линчевания столь близко, и на какую-то минуту она даже забыла, куда идет, забыла про свое ученическое волнение. Она обводит взглядом свернутые клубочком обугленные человеческие останки, запекшуюся кровь, что вытекла через лопнувшую кожу. Взрослые уже всласть насмотрелись на это зрелище, и возле дотлевающих угольков осталась лишь небольшая кучка детей.

Кто-то из мальчишек сплевывает и говорит:

– Вот что бывает с ворами.

И остальные мальчишки, как обезьянки, повторяют за ним.

Прохожий подходит к первому, дает ему затрещину, и мальчишки разбегаются. Торговцы пересказывают вновь пришедшим историю сожжения вора, приукрашивая и смакуя детали. Гладкое повествование свидетельствует о том, что этот пересказ они повторяют снова и снова. Поправив шарф на голове, Озомена идет дальше, глубоко задумавшись. Эта запекшаяся кровь потрясла ее до глубины души.

Озомена и прежде видела трупы – то новая машина собьет собаку (это считалось хорошей приметой), то спешащий на фуре дальнобойщик раздавит корову. А однажды на дороге валялся труп какого-то сумасшедшего, и его долго не забирали, пока семья не узнала. Но все это происходило где-то там, за окном машины, в которой ехала Озомена. Что до мертвого сумасшедшего – родители ее одноклассников скорее переживали не из-за самой трагедии, а из-за пениса покойника. А та корова, кстати, тоже долго валялась на дороге, по которой Озомена ездила в школу и обратно. Она наблюдала, как животное вздувалось, потом лопнуло, а после от нее осталась лишь высохшая на солнце шкура, и тогда водители перестали поднимать окна на этом отрезке пути. Все это интриговало Озомену, не задевая эмоций, как сегодня, когда она увидела сожженного человека. Она шла в сторону церкви мрачная, задумчивая, с изменившимся настроением. Не обращая внимания на ровесников, играющих в церковном дворе, она зашла внутрь и открыла Ekpere Na abụ, но не могла вчитаться в строчки. Она все еще вспоминала этот обугленный труп, но потом началась суматоха, потому что прибыл епископ. Все было заранее отрепетировано, и дети заняли свои места в рядах скамей согласно буквам алфавита. Таких, чья фамилия начиналась на Н, как у Озомены, было много, целых три ряда. С бьющимся сердцем и дрожа от волнения, Озомена наблюдала, как епископ навскидку указывает на двух-трех детей, чтобы они встали и ответили на его вопросы. После собеседования они садились на место. Озомена с тоской подумала, что нужно было заранее сходить в туалет.

И вот уже епископ подошел к их ряду и попросил подняться Озомену.

Девочка встала, оглаживая платье и поправляя шарф на голове. Глаза Его Преосвященства светились истовой верой. Девочка затаила дыхание.

– Gua ihe dị n’Okwukwe-gi? – «Символ веры»? Это просто, так как Озомена читала его вместе со всеми на каждой воскресной службе. Она уже было открыла рот, чтобы заговорить, как вдруг на плечи епископа упала толстая вуаль из паутины и картинка стала размываться.

Высоко под потолком собора, освещенный солнечным светом, что преломлялся цветными витражами с изображением святых, на потолочных балках балансировал леопард. Озомена судорожно пыталась понять, зачем он явился сюда. Ей что, грозит какая-то опасность, предстоит вступить с кем-то в схватку? Леопард разинул пасть, исторгнув не рык, а басистое кошачье мяуканье, спланировал вниз и запрыгал по церкви со скоростью пушечного ядра. Озомена инстинктивно пригнулась. Наконец, собравшись с духом, она посмотрела на епископа, что глядел на нее с холодным вниманием. Девочка выпрямилась, стараясь не смотреть на леопарда, что снова расхаживал над их головами по потолочным балкам, превратившись в одну лишь радужную тень. «Давай же, читай «Символ веры», – мысленно приказала она себе.

И Озомена заговорила, запинаясь, никак не вдумываясь в смысл произносимых слов. Епископ нахмурился. Девочка еле сдерживалась, чтобы не задрать голову к потолку. Она старалась сосредоточиться на лице экзаменатора с тонкими бровями, чисто выбритыми щеками и ямочкой на подбородке. И тут на его митру упала еще одна паутинка, накрыв его уже длинной вуалью, прямо как невесту Христову. Озомена с трудом сдерживала истерический смех, с ужасом понимая, что все происходящее видит лишь она одна.

Жестом епископ велел остальным детям сесть, обратившись к Озомене на игбо:

– А ты останься. – Лизнув указательный палец, он перелистнул тонкие, словно луковая шелуха, страницы книги, откашлялся и задал следующий вопрос. Озомена обомлела. Казалось, невидимая рука стерла с воображаемой доски все выученные ею ответы. Девочка тяжело сглотнула. У нее задергалось веко правого глаза, шея напряглась, и ей стало трудно держать голову прямо перед укоризненным взглядом Его Преосвященства. Озомена с усилием разомкнула губы, издав какой-то булькающий звук.

– М-м-м… – сказала она, и по рядам прокатился тихий ропот. Стоящий за епископом законоучитель приподнял руку, прося тишины. Озомена не выдержала и посмотрела наверх.

Сжавшись как пружина, леопард взмыл в воздух, пролетая над Озоменой. Своими вибрациями он словно сообщал ей о своих намерениях, и девочку охватила паника.

– Нет! – вскрикнула она, выставив перед собой руку, но леопард был силен. Он прыгнул на девочку, опустив на ее плечи свои мощные лапы. Озомена почувствовала, как хрустнули ее косточки, как влажно расплющились мышцы. Она повалилась на застеленный коврами пол: сжав зубы от напряжения, она пыталась скинуть с себя леопарда, и изо рта ее потекла слюна. Где-то рядом послышался испуганный, визгливый голос епископа:

– Отойдите, ей нужен воздух!

Ковер возле ее лица был красным, исхоженным множеством ног, с застрявшими в ворсе мелкими песчинками.

И уже в следующую секунду Озомена была не Озоменой – она оказалась внутри леопарда, ощущая бегущие по его телу волны, когда он вдруг прыгнул в водные глубины, не разбрызгав ни капли.

Глава 33

Трежа: ранее

Козленок едет в багажнике и беспрестанно блеет. Он не умолкает с самого начала пути, хотя шофер, крепко связав его ноги, оставил багажник открытым, чтобы животное могло дышать свежим воздухом. Козлы, они такие. Это коровы по большей части молчат, а козлы вечно блеют. Дорога от Ониши до Агулу забита машинами, хотя всего около десяти часов утра. Мама сидит, обмахиваясь веером: шофер включил кондиционер на слабую мощность, чтобы не посадить аккумулятор.

– Зачем было тащить дибиа из Агулу? Почему нельзя было поискать кого-нибудь в Онише? – уже в который раз спрашивает мама. Шофер уже тысячу раз объяснял, что за этого дибиа можно поручиться, что он чей-то там брат по маминой линии, да и вообще обладает даром божьим, а не какой-то там вайо[144]. В этот раз шофер просто молчит, потому что вопрос риторический, а маме просто хочется поворчать, она устала.

Я страдаю не меньше нее. Ведь козленка для дибиа должна была привезти мама, я вообще не упоминалась. Зачем было тащить меня с собой, как будто мне больше делать нечего? Мне нужно готовиться к экзаменам. А этот дибиа, между прочим, засунул мне руку под кофточку. Меня мучает стыд, я сержусь, но никто даже не спросил моего согласия. Правда, я ведь и не рассказывала о случившемся.

С другой стороны, дибиа оказался сильным – я хорошо сплю, безбоязненно хожу в душ: дух ко мне больше не является, не считая того случая, когда он подослал Ифеания. Если не везти для дибиа козленка, неизвестно, как он отреагирует. Лучше уж все сделать по правилам, и тогда, как обещал дибиа, мы никому не будем ничего должны. И вот я еду вместе с мамой в Агулу, а дома в моем шкафу припрятаны два семечка, которыми я должна приманить еще двух невест.

Пробка все никак не рассасывается, но наш шофер умело лавирует между машинами, продвигаясь вперед. Иногда он внаглую подрезает кого-то, и тогда мама хлопает его, как мальчишку, своим китайским веером – потому что машина новая, не он ее покупал. Шофер сердится, но терпит.

По мере приближения к Агулу шофер веселеет, что-то бормочет себе под нос: как-никак, это его родной город. Мама с удвоенной силой продолжает обмахиваться веером.

– Трежа, мы отдадим козленка и сразу же уедем. Не хочу, чтобы нас видели у дибиа и подумали, будто мы какие-то там язычники. Мы все-таки уже вращаемся в высшем свете, – говорит мама и надевает солнечные очки. Шофер тихонько напевает себе под нос, но мамины слова он прекрасно слышит. И вот мы уже сворачиваем на небольшую дорогу и останавливаемся возле какой-то развалюхи. Шофер объясняет, что нужно взять номерок, и выходит из машины.

Мама опускает окно и кричит вослед:

– Какой еще номерок?

– Тут пускают только по номеркам. Я сейчас вернусь, мадам. – Он открывает дверь развалюхи и заходит внутрь. Я оглядываюсь. Шоссе вроде рядом, и при этом здесь необыкновенно тихо. Даже козленок заткнулся. Мама продолжает обмахиваться веером.

– Пусть лучше этот болван поторопится, я сегодня записана к парикмахеру, – говорит она. – Если я приду взмыленная, мастер будет ругаться, что средство для распрямления волос не подействует. – Мама глядит на руль. – Надо же, у него хватило наглости забрать ключ зажигания!

Из дома-развалюхи выходит шофер с желтой бумажкой. Присев, он отдает бумажку маме. На ней черным маркером написана цифра 52, а на обороте – 20. Мама открывает кошелек, отсчитывает двадцать найр и передает шоферу. Тот идет расплачиваться, возвращается и заводит машину.

– Разве они не заберут у нас козленка? – спрашивает мама.

– Нет, мадам. Здесь просто выдают номерки. Дибиа находится в другом месте.

Я просто молчу и наблюдаю. Вот мы проезжаем озеро Агулу: гладь воды едва-едва подернута легкой рябью, словно кто-то легонько потряхивает огромный кусок ткани. Мы сворачиваем на грунтовую дорогу, широкую и ровную. По одну сторону тянется высокая стена, а напротив растет дерево. Сначала я подумала, что это манго, но нет, пахнет угили. Я холодею, вспоминая духа, евшего угили. Возле дерева расчищена площадка для парковки. Машин много – и большие, и маленькие, и даже пикапы. Шофер находит свободное место еще под одним деревом, где попрохладнее, и выключает двигатель. Открыв багажник, он вытаскивает козленка и привязывает веревку, обхваченную вокруг его шеи, к крюку в траве. Тут много таких крюков – видать, люди постоянно привозят сюда свои подношения.

На противоположной стороне я вижу огромные белые ворота: на одной створке изображен Иисус, а на другой, как я поначалу думаю, Мария, но голова ее не покрыта: длинная коса уложена корзиночкой на голове, а с шеи свисает большая змея. За воротами виден огромный белый дом, гораздо больше, чем наш собственный. Мама молчит, а шофер улыбается, словно он тут хозяин.

– Видите, сколько машин? – говорит шофер. – Это хороший дибиа, всеми уважаемый. – Он вытирает платком лицо.

– Почему ты не заехал прямо во двор? – спрашивает мама.

– Мадам, там просто нет места, повсюду сидят посетители. – Он прямо весь сияет, словно его угостили пивом с закуской. – Вы посмотрите на свой номерок. Вы – пятьдесят вторая.

– Я не могу так долго ждать. Трежа, сходи и спроси: может, кто-нибудь согласится обменяться с нами номерками?

Мы с шофером идем к воротам и стучимся, нас пускают на территорию. Я вижу большой навес со множеством стульев, но поджидающих всего восемь человек, поэтому непонятно, почему мы пятьдесят вторые. Перехватив мой удивленный взгляд, шофер объясняет:

– Большинство людей находятся возле воды.

Я вижу несколько мужчин в белых одеждах наподобие тех, что носят церковные старосты. Один из них подходит и спрашивает номерок. Я протягиваю ему номерок, он делает отметку в своем блокноте и предлагает нам присесть или погулять возле воды. Я говорю, что прогуляюсь, только чуть позже. Шофер крутит головой, впав в телячий восторг. Он указывает мне на статуи, которых тут много: несколько Иисусов, один большой крест, женщина со змеей, крокодил и бегемот.

– Будь осторожна, если дибиа пригласит вас к воде, – предупреждает шофер. – Там много крокодилов, а они не боятся людей, потому что дибиа их постоянно подкармливает.

Мне непонятно, чему именно тут поклоняются, потому что кроме статуи Иисуса есть еще и Авраам. А одна статуя вроде как индийская, шестирукая, я такую в кино видела.

– Ну и где тут вода? – спрашиваю я шофера.

– Разве ты не заметила? Озеро Агулу, мы его проезжали. Оно за домом, просто надо спуститься с пригорка.

Солнце так припекает, что я предпочитаю остаться под навесом. Люди отводят глаза, то ли не желая глядеть на меня, то ли стараясь, чтобы их не запомнили. Мы так долго сидим, что у меня уже попа прилипла к стулу. Я поднимаюсь и иду к машине. Мама задремала, ей хорошо в теньке, не хочу ее беспокоить. Я возвращаюсь обратно во двор. Церковный староста предлагает мне воды и печенья. Я интересуюсь, когда дойдет наша очередь, а он говорит, мол, это недолго, потерпите, и просит позвать маму, но я сажусь на стул и жду. Возвращается шофер с фирменным пакетом от Den’s Cook и угощает меня колой, яйцом по-шотландски[145] и пирожком с мясом. А я думаю про себя: неужели они с мамой отъезжали в Den’s Cook, оставив меня тут одну? Кто из нас вообще приехал к дибиа?

Называют наш номер очереди, шофер убегает и возвращается с козленком и мамой. Мама поспала, перекусила, но все равно вид у нее недовольный. Если б не дибиа, она давно бы уехала домой. От жары у нее немного отекло лицо. Церковный староста предлагает следовать за ним. Мы огибаем дом, оказавшись с другой его стороны. Здесь растет, качаясь на легком ветерке, множество деревьев, а еще пахнет рыбой. И тут я вижу дибиа: он стоит в воде в белой рубашке и белых брюках, закатанных до колен.

– А, так это все-таки подношение, а не жертва, что ж вы мне сразу не сказали?

Мама делает такое лицо, как будто готова распустить руки.

Дибиа просит маму снять обувь и спуститься к воде, где он совершит омовение и снимет с нее сглаз.

– И ваша дочь тоже.

Я мысленно чертыхаюсь. Если он опять засунет руку мне под кофточку, я точно его укушу, невзирая на его заслуги.

Дибиа велит шоферу передать козленка церковному старосте. Козленок у нас жирненький, хорошенький. Он хоть и устал, но сил поупрямиться осталось, и старосте приходится тащить его силком. Я тоже устала. Мама велит мне спуститься первой. Я скидываю шлепки и захожу в воду. Дно под ногами мягкое, словно суп из окры.

Дибиа велит мне нагнуться, и я опускаю голову.

– Не так, ты же девочка.

И я опускаюсь на корточки. Он берет пригоршнями воду и выливает мне ее на голову. Вода воняет. Я гляжу в озеро – а вдруг там крокодил? Схватит меня да проглотит.

Дибиа совершает троекратное омовение.

– Нгва, поднимайся, – говорит он, и я делаю, как он велит. И вдруг в воде чувствуется какое-то движение. Крокодил! Вдоль воды у берега много растительности, и сквозь нее я вижу два ярко горящих глаза. Дибиа оборачивается и тоже видит. Он так кричит, что я в страхе пытаюсь выбраться на берег, но вязкое дно затягивает меня, и я падаю в озеро. Вода набивается мне в рот, в нос и жжет как перец, у меня горит в груди, и все тело тоже горит. Дибиа пытается вытащить меня из воды и кричит на существо в воде:

– Прошу, я же не враг тебе! Руки мои чисты, и я никого не убивал!

И мама тоже кричит со своего места:

– Видите, что вы натворили с моей дочерью? Ну и подлец, я вас засужу!

И шофер тоже кричит:

– Эй, эй! Мадам, я видел его, я все видел!

Все пытаются отыскать тварь, что меня укусила, но гладь озера снова спокойна, словно внутри никого нет, не говоря уж о крокодиле. Дибиа помогает мне подняться по ступенькам, вместе с шофером укладывает меня на подстилку. Мне холодно, я вся трясусь от страха и боли. Я плачу и зову папу.

А дибиа говорит:

– Я практикую тут восемнадцать лет, но никогда прежде к моему алтарю не приходил леопард. Мадам, увозите свою дочь и больше никогда не возвращайтесь. Не хочу, чтобы и вам досталось. А козленок останется у меня.

Платье мое спереди порвано, живот и грудь в крови. И в воде тоже кровь.

Мама гневно кричит:

– Ну и кто теперь на такой женится?

Глава 34

Озомена: ранее

Озомена прислушалась к себе. Она неподвижно лежит на ковре, окруженная встревоженными людьми. Законоучитель больно хлопает ее по щекам, в складках кожи на шее епископа блестит пот. А случилось вот что. Леопард вошел в храм через боковые двери и, сложившись пополам, взломал защиту Озомены, после чего выплюнул ее, и она выкатилась наружу, вся мокрая и грязная. Ковер под ее головой неимоверно вонял.

– Чукву ди эбубе[146], – пробормотал законоучитель, когда Озомена наконец открыла глаза. – Почему ты не предупредила, что больна эпилепсией? Мы позволили бы тебе сидеть во время собеседования.

Озомена услышала свой собственный голос, как она громко сказала:

– Кровь…

Она крепко стиснула зубы, вызвав тем самым приступ тошноты. Девочка перекатилась на бок, и ее вырвало чем-то кислым и горячим. Ковер завонял еще сильнее. Озомене помогли встать на ноги. Ей было стыдно за испорченный ковер, а с витражей на нее скорбно глядели святые. Служители церкви призвали к порядку детей, велев всем сесть на места и успокоиться. Озомена оглядывала себя, пытаясь найти хоть одну капельку крови, о которой она зачем-то сказала. Епископ озадаченно хмурился.

Они посадили Озомену в ризнице, чтобы другие дети не отвлекались. И только через два часа законоучитель повез ее домой в своем синем ржавом «Фольксвагене-жуке». Озомена сидела, ссутулившись, в жарком салоне, поглядывая, как законоучитель переключает скорости лысым, без обивки, рычагом. Пол машины тоже был испещрен ржавчиной, и сквозь него виднелась проносящаяся под ними дорога.

Она вспоминала, как леопард оторвал кусок плоти своими острыми когтями, вспомнила густой привкус крови, и рот ее наполнился слюной. Девочка пристыженно сглотнула. Она пыталась понять логику леопарда: почему она так реагирует, не будучи в состоянии овладеть его волей? Куда он забирал ее и зачем? Она прекрасно помнила, как зажмурила глаза, поняв намерения леопарда атаковать, сама не будучи готовой окропить свои руки кровью в буквальном смысле этого слова. Но она же слышала крики страха и боли. Это не было сном. Озомена получила от всего случившегося удовольствие, и теперь ее беспокоила собственная кровожадность. Леопард понемногу овладевал ею. И об этом нельзя было сказать никому – ни бабушке, ни Оруке Нвосу. О том, что ей понравился вкус крови. Нужно срочно найти свою узду. И уже в который раз Озомена пожалела о том, что дядюшка Одиого указал именно на нее. Ей требовалась ясность – в чем же состоят правила.

Впереди замаячило знакомое здание – это была отцовская больница, наверху – их апартаменты. Вроде бы она не говорила законоучителю, кто она такая и куда ее везти. И вот вам пожалуйста: он привез ее туда, где она меньше всего желала оказаться. Озомене уже стало легче, и она стыдилась за то, что устроила в церкви. Ох и пойдут же теперь сплетни. Кстати, она прошла собеседование или нет? Допущена ли к первому причастию? Спрашивать нельзя – иначе все будет выглядеть так, будто она просто притворялась, не подготовившись к экзамену. С понурым видом она вышла из машины.

– Спасибо, – сказала Озомена, стараясь не глядеть в глаза законоучителю.

– Передавай привет отцу, – сказал тот на прощание, оставив Озомену в раздумьях, много ли известно отцу, где бы он ни находился, и как скоро эта история дойдет до ушей Приски. Озомена перебирала в уме отговорки, одна глупее другой. Калитка, через которую можно было подняться в апартаменты, оказалась закрыта, и Озомене пришлось войти в саму больницу. Проскользнув мимо поста дежурной медсестры, она проследовала в комнату ожидания. Вечером, как обычно, тут сидело много народу, уставившись в тусклый экран настенного телевизора. Озомена кинула взгляд на кабинет отца, зная, что сейчас там работает кто-то другой, и поспешила к дверям, ведущим на лестницу. По дороге она случайно услышала разговор двух медсестер, возмущенных поведением какой-то пациентки.

– Может, поэтому крокодил и цапнул ее, – заключила одна из медсестер. Послышался сдавленный, гаденький смех.

Дверь открыла Мбу. При виде сестры она наморщила носик, но промолчала. Приска в это время разговаривала по телефону, но жестом попросила Озомену обождать, и та замерла на месте. Мать молча поддакивала в трубку, удивленно ахала, а Озомена стояла с упавшим сердцем и ждала. Уж если мама уже в курсе, то надо рассказать ей всю правду до конца. Но когда Приска положила трубку, Озомена уже не была готова к столь откровенному разговору.

– Ну как, ты прошла? – спросила Приска.

Озомена молча кивнула.

– Вот и хорошо.

Озомена немного постояла, переминаясь с ноги на ногу, и, поскольку дальнейших расспросов не последовало, отправилась дальше. Она прекрасно чувствовала, какая вонь от нее исходит, и не понимала, почему Приска, столь восприимчивая к запахам, вместо того чтобы сказать что-то, молча глядит через плечо Озомены, где на стене были развешаны семейные фотографии. Лишь когда Озомена пересекла кухню, чтобы подняться наверх, она все-таки уловила на себе взгляд матери.

На руках Озомены не осталось никаких ссадин или синяков, как в предыдущий раз, значит, и нет нужды объясняться. За завтраком она уплетала кашу, тихонько напевая себе под нос, хотя никаких внутренних голосов не слышала.

– Держи свои витамины, – сказала Приска, протягивая дочери коралловую таблетку. Она не ушла, пока не убедилась, что таблетка выпита.

Глава 35

Трежа: ранее

У больницы свой особенный запах, так что я сразу догадалась, где нахожусь. Один вентилятор работает под потолком, второй стоит сбоку, так что меня хорошо обдувает. Стены палаты покрашены в кремовый цвет, где-то внизу гудит и вибрирует генератор. Я чувствую во рту ужасную сухость, а на тумбочке стоят бутылка с минералкой и розовый пластиковый стаканчик, но мне до них не дотянуться. Где же мама? В какой город меня привезли? Может, в Онишу? Я решаю сесть, чтобы дотянуться до бутылки с водой.

Грудь моя так крепко забинтована, что каждый вздох отдается болью в спине, я почти не могу дышать. Дверь в палату закрыта, и слышно, как по коридору ходят люди. Я пытаюсь позвать хоть кого-то, но из моего горла раздается лишь сиплый квакающий звук. Я потихоньку приподнимаюсь в постели, тянусь к бутылке, пластиковый стаканчик падает на пол.

В палату врывается медсестра и кричит на меня:

– А ну-ка ляг обратно! Тебе нельзя, швы могут разойтись!

– Я пить хочу.

– Погоди, я позову доктора. А ты ложись немедленно. – И она пытается силком уложить меня обратно, глупая тетка. Я отталкиваю ее руку, и она зло таращится на меня.

– Ох, вот я тебе сейчас задам! Ложись немедленно, а я позову доктора.

– Где моя мама? – спрашиваю я, но медсестра как будто не слышит меня и выходит из палаты, вихляя задом. Потом я проваливаюсь в сон и просыпаюсь от того, что кто-то держит меня за подбородок и как будто светит фонариком прямо в глаза. Я отворачиваюсь.

– Проснулась? Вот и хорошо. Попить не хочешь?

Доктор в очках, щуплый такой, с усами и в деловом костюме, из верхнего кармана пиджака торчит золотая ручка. А рубашка у него белая, накрахмаленная, это особенно заметно по воротничку. В голове вдруг мелькает мысль, что это папин друг. Доктор говорит тихо, словно находится в церкви.

– Спасибо, сэр, – говорю я, чувствуя, как дерет горло. – Здравствуйте.

– Доброе утро. Зови меня доктор Эменике. – Он наливает воду в стаканчик, на этот раз в зеленый, а не розовый, ставит его на тумбочку и начинает возиться с механизмом моей кровати. Видя удивление на моем лице, он говорит:

– Знаю-знаю. Многие, особенно медсестры, считают, что я сильно вестернизировался. А если они узнают, что ты зовешь меня по имени, вместо того чтобы просто обращаться ко мне «доктор», они вообще могут тебя побить.

Вода теплая, но я жадно пью ее. А потом жалуюсь доктору, что медсестра хотела меня ударить, а доктор тихонько смеется. Я гляжу на него и понимаю, что он не то чтобы смеется, а пытается сообщить мне не очень-то хорошую весть.

– Где моя мама?

– Она приходит к тебе каждый день после работы. Не волнуйся, скоро ты ее увидишь.

Но моя мама не работает. Зачем она соврала доктору? И где она бродит, навещая меня лишь по вечерам? Я прямо нутром чую неладное.

Доктор Эменике подтаскивает к кровати пластиковый стул, садится подле меня и начинает проглядывать мою историю болезни, подшитую в коричневую папку. Он медленно читает, перелистывая страницы.

– Ты можешь рассказать, что с тобой случилось? – спрашивает он, не отрывая глаз от истории болезни.

И я гадаю, сколько можно рассказать и много ли он знает от мамы. Не хочу, чтобы нас считали идолопоклонниками, не хочу накликать беду, поэтому отвечаю, что, мол, ничего не знаю. Доктор внимательно смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Ой ли?

Передо мной вроде сидит все тот же доктор Эменике, но это уже не тот человек, что поил меня водичкой. Его глаза за очками сверкают искрами, словно где-то в голове у него есть электрические провода. А еще он нервно постукивает ботинком по полу, как будто ему срочно нужно выйти.

Он снова повторяет:

– Ты уверена, что ничего не знаешь? – И пододвигает стул еще ближе. – Что бы ты мне сейчас ни рассказала, я тебе поверю. Откуда у тебя на теле такие раны? Ведь я их видел, потому что самолично зашивал. Скажи, кто на тебя напал.

Он смотрит на меня, как будто подсвечивая все мои мысли фонариком. И я понимаю, что он все знает, просто ждет, чтобы я сама сказала.

– Это был крокодил. Я играла возле озера и…

– Возле какого озера?

– Озера Агулу.

– Но как ты там оказалась? – Он говорит тихо-претихо, приблизив свое лицо ко мне.

– Моя мама ездила навестить своего дядю. Он живет возле озера Агулу.

– Ясно. – Доктор Эменике откидывается к спинке стула. Он продолжает смотреть на меня, ожидая продолжения рассказа, но может играть в гляделки сколько угодно – я все равно больше ничего скажу.

– Знаешь, я вырос в этой деревне. Именно там я и научился плавать. – Доктор Эменике достает ручку и начинает что-то записывать в истории болезни. – Мальчишками мы любили соревноваться: ныряли на самое дно и зачерпывали пригоршню чистейшего песка в качестве доказательства, что не блефуем.

Я слушаю и думаю: какое мне дело до всего этого?

– И я знаю, как выглядит укус крокодила. – Доктор Эменике хватает меня за руку. – Похоже, это существо гналось за тобой потому, что ты встала на его пути. И теперь оно не остановится. Если ты или твоя мама совершили какой-то смертный грех, оно будет преследовать тебя до тех пор, пока ты не умрешь. Или пока ты не признаешься во всем прилюдно.

– Отпустите меня!

Но он продолжает сжимать мне руку, словно у него в голове закоротило.

– Пустите!

– Скажи мне, куда оно отправилось после того, как напало на тебя? Знаешь или нет?

– О, доктор, вы вернулись! – Это в палату вошла та самая вреднючая медсестра: сейчас она прям светится, словно с небес спустился сам Бог.

Доктор Эменике отпускает мою руку и поправляет папку на коленях. Глаза его больше не сверкают, и он растерянно оглядывается, словно не зная, куда себя деть.

– Когда же вы вернулись? Я и не знала, – говорит медсестра.

– Прошу меня извинить, – бормочет доктор и выбегает из палаты.

Сестра удивленно смотрит ему вслед, а затем оборачивается ко мне.

– Уж не знаю, что ты ему наговорила, что он так себя повел. Но этот человек не любит неприятностей.

Медсестра сует мне в рот тамометр[147] и крутит ручкой, опуская спинку кровати. Потом забирает тамометр, даже не глядя, встряхивает его три раза и кладет обратно в карман.

– Э-хе-хе, там тебя спрашивал какой-то мальчишка, весь такой грязный. Конечно же, мы его не пустили. Пусть пойдет сначала отмоется. Это что, твой дружок? Вот заявится твоя мама, все ей расскажу. За такими как ты, грубыми да глазастыми, нужен пригляд. А то лет в шестнадцать придешь к нам и попросишь сделать аборт.

Я ее почти не слушаю, все думаю про слова доктора. Он говорил как безумный, и в уголках его рта собралась слюна.

И еще я думаю, что, наверное, стоило ему рассказать, кого именно я видела в воде. Потому что сдается мне, этот доктор знает, что случилось, и видел эту тварь и прежде.

Но куда все-таки подевалась мама?

Глава 36

Трежа: ранее

Если мне что-то непонятно, это не значит, что непонятно все вообще. Любую проблему я прежде хорошенько обдумываю. Вот и теперь я пытаюсь понять слова доктора Эменике. Задремав, я просыпаюсь и снова думаю.

И вот что я поняла.

Первое: кроме меня как минимум еще двое боятся той твари, что пыталась утащить меня под воду: и сам дибиа, и доктор Эменике. И уж если боятся двое сильных и взрослых мужчин, то мне следует быть очень осторожной, потому что это нечто будет использовать меня в своих целях.

Второе: когда я посмотрела на Ифеания, то увидела в его глазах духа. Дух каким-то образом оказался внутри его тела и не может выбраться оттуда. Стало быть, избегая Ифеания, я ограждаю себя от встречи с духом.

Третье: дух рассказывал, как его преследовали другие духи из-за того, что эта шаидка раздавила одно из семян. Но что, если и его, и меня пыталось разорвать одно и то же существо? Ведь в математике нам рассказывают про общий знаменатель, так что это существо, о котором говорит доктор Эменике, гоняется за мной и духом из-за жен, которых мы пытаемся раздобыть, чтобы вернуть моего папу.

Четвертое: Сизе[148], как говорится, Сизово. У меня осталось два семечка, и я должна найти для духов еще двух жен. А после этого я никому ничего не буду должна. И когда вернется папа, я расскажу, как было дело, потому что он меня любит, он мой защитник.

Пятое: у мамы откуда-то берутся деньги, она не говорит откуда, но я же не глупенькая. Я же видела, как мужчины глядят на нее. Поэтому нужно поспешить, иначе кто-нибудь задурит ей голову, мама забудет про папу и мы больше никогда не станем одной семьей.

И шестое: пусть уж Бог не обижается. Сразу же, как вернется папа, я отомщу духу за все, что он со мной сотворил. Я знаю, как призвать Повелительницу костей, я знаю ее в лицо.

Седьмое: когда доктор Эменике придет на обход, я расскажу ему правду, чтобы и от него услышать всю правду. Тогда я буду знать, как защититься от чудовища. На каждую болезнь есть лекарство, на каждое действие – противодействие.

Но на обход приходит совсем другой доктор, такой толстый коротышка. И мне не понравилось, как он меня осматривал, общупал всю грудь. Я спросила, где мой прежний доктор. Оказалось, что доктор Эменике ушел в отпуск. А потом я слышала за дверью разговоры, будто доктор Эменике расхаживал туда-сюда по коридору и разговаривал с пустотой.

Рассказ бабушки

Когда родилась священная птица Окпоко, как раз и началось сотворение мира. Не было тогда еще ни звезд, ни солнца, ни луны – и даже земли не было, чтобы птице там примоститься. Весь мир был погружен в темноту и состоял из воды. Нне Окпоко, то есть мать самой Окпоко, была первой птицей, сотворенной Чукву: и вот она летала над создаваемым миром и возвращалась к дому Чукву, рассказывала об увиденном.

А потом Бог всего сущего Чукву отправил всех трех священных птиц-носорогов посмотреть, как идут дела с сотворением мира (ведь и сама Земля долго создавалась). И вот Окпоко и его благословенные родители полетели вниз и увидели вдали высокое стройное дерево, что росло прямо из воды посреди темноты, а больше ничего не имело своей формы.

Птицы решили долететь до того дерева и посидеть на нем, но оно было далеко-предалеко, а мать Окпоко уже состарилась, ведь она служила Создателю бесчисленное количество лет. И вот она устала и умерла. А поскольку земли тогда никакой не было, Окпоко похоронила ее с правой стороны своей головы и продолжила полет. Но потом умер и отец Окпоко, а поскольку земли тогда никакой не было, Окпоко похоронила его с левой стороны своей головы. Потому-то голова ее и стала такой большой, тяжелой и бугристой. Но, несмотря на это, Окпоко все летела и летела, неся с собой умерших родителей, пока не добралась до Вселенского древа.

Опустившись на ветку, Окпоко снесла свое первое яйцо. Оно было столь огромным и прекрасным, что Окпоко только диву давалась. И тут ею овладела глубокая печаль. «Ах, если б моя мама была жива и смогла бы посмотреть на эту красоту». Скорбь Окпоко была столь велика, что она открыла клюв и издала громкий, сокрушительный крик.

И тут яйцо треснуло. Желток взмыл вверх, и Окпоко увидела, что своим горестным криком она оживила маму, которая самым чудесным образом превратилась в солнце. Окпоко взмыла ввысь к своей маме, а потом скорлупа яйца превратилась в гордо мерцающую луну, это был возрожденный отец Окпоко.

И родители обнялись, радуясь, что снова вместе. И в этот же самый момент Земля сотряслась и из воды поднялась суша.

Вот потому-то птицы-носороги и считаются священными средь нашего народа. Ведь Окпоко не просто присутствовала при сотворении мира – ее любовь к родителям сделала его таким, каким мы его знаем.

Глава 37

Озомена: день сегодняшний

Пока Озомена отсутствовала, Приска и Мбу с малышкой переехали в другой дом. Он находился в двадцати минутах езды от старого, но это было все равно что оказаться в другом городе. Озомена всегда жила замкнутой жизнью, не ведая, что творится за пределами их центрального района. И вот теперь она вдруг попала в совершенно незнакомое место, окруженное новыми домами с незастекленными окнами, похожими на распахнутые рты. Эти дома еще не заселены, и вообще – тут нет ни названий улиц, ни номеров домов, ничего. Этот недостроенный район был подобен чертежу, не законченному то ли оттого, что у архитектора иссякли чернила, то ли оттого, что пропал интерес.

Новая комната, новая кровать, Озомена ненавидит их новое жилище. Приска определенно намерена стереть память об отце, и отчаяние Озомены нарастает. Целыми днями она слоняется по округе, вдруг явственно ощущая, что на всей их прежней жизни поставлена точка. В старом доме вопреки Мбу и Приске можно еще было притвориться, что все на паузе, но вернется на круги своя сразу же, как отцовские странствия подойдут к концу. Ведь разве не так он все объяснил? Что ему просто нужно выполнить определенную миссию. Так как же можно отказываться от человека, который просто временно отсутствует? Разве не ясно, что папа вернется?

Озомена не теряет надежды, воспринимая ожидание как благо.

Каждое утро, прежде чем уйти в аптеку, что работает до позднего вечера, Приска нагружает Озомену множеством заданий, связанных с учебой. Озомена легко со всем справляется, даже с математикой (новые обстоятельства определенно развили в ней дедуктивные и аналитические способности). К тому же положительно сказывается и нагрузка в школе, которая многому ее научила.

В новом доме нет никакой тетушки Комфо, да и вообще никаких помощниц по хозяйству, поэтому Озомена ест что под руку попадется, а иногда и вовсе не ест, словно изматывая себя наказанием, хотя никто не собирается морить ее голодом. Мбу остается все такой же малообщительной. Когда Озомена вернулась, Мбу смерила ее сердитым взглядом, и Озомена было приготовилась к ссоре.

– А ты выросла, – бросила Мбу и ушла к себе в комнату.

Вот уже целую неделю Озомена просто умирает от скуки. Она отстранена от занятий на неделю, но весь ужас в том, что сразу же после этого начинаются каникулы. Они что, специально так подгадали? Целых две недели без подружек! Нет, она просто не выдержит, с кем тут общаться? Разве что с гекконами. Также непонятно, разрешат ли ей вообще вернуться в школу после каникул. Порой Озомене кажется, что все ее подружки – из какого-то прекрасного сна. Господи, она даже не успела попрощаться с ними, ее выгнали как прокаженную! Озомена часто вспоминает Этаоко. Как так могло случиться, что она пропала? И почему леопард не вмешался? Как он может помогать людям выборочно? Это чувство вины просто невыносимо. Чем больше она уступает леопарду, тем больше случается неприятностей.

Озомена тяжело опускается на ступеньки крыльца и сидит на жарком харматане. А что, если она и впрямь прокаженная? Что ж, в таком случае ее подружки прекрасно обойдутся без нее. Озомена мысленно одергивает себя, вспоминая слова Мбу: не стоит считать себя пупом земли. Может, сестра и права, но сейчас ее мозг подобен сливу, вокруг которого крутится грязный водоворот всяких дурацких мыслей. Странное дело, но Озомена с нетерпением ждет вечера, когда Мбу вернется из школы. Значит, не так-то она и любит свое одиночество, оно скорее вынужденное. Перерывы между занятиями Озомена заполняет наведением чистоты. Она постоянно моет полы, но Сахара задувает в дом новую порцию песка, хоть не убирайся вовсе. Озомена бродит по новому жилищу, непривычному и гораздо меньше предыдущего. Внизу у них – гостиная, кухня, санузел и кладовка. На втором этаже – три спальни, ванная комната для Мбу с Озоменой и отдельная – для мамы. Там же – крохотная детская с высоким окошком, розовыми стенами и множеством игрушек для малышки. В доме теперь не висит ни одной фотографии, и ясно почему. Потому что почти на всех присутствовал отец. Куда подевались все эти фото в тяжелых резных рамках? Но Озомена молчит, не спрашивает. Спросить, значит напомнить, а ничего хорошего из этого не выйдет.

По выходным Приска составляет для девочек список дел. Нужно сходить на рынок и затовариться продуктами на неделю. Сейчас Мбу печет оладьи из овсяных хлопьев, добавив туда сухого молока. Оладьи получаются жирными и сытными, как фуфу, и Озомена ест через силу. Позавтракав, девочки отправляются на рынок. Мбу ходит вдоль рядов и торгуется. Здесь людно, душно. Возле прилавков с сушеной рыбой полно мух – они летят на запах и остаются, чтобы заодно полакомиться человеческим потом. Проходя мимо стручков перца, Мбу прикрывает нос платком, чтобы не случился приступ астмы.

– Постой-ка тут, – вдруг говорит она Озомене и ставит пакеты с продуктами возле магазинчика под навесом.

Владелец магазинчика, совсем юный, буквально поедает Мбу глазами.

– Я одна быстрей вернусь, – говорит Мбу. – Джекву, пусть она меня тут подождет, не прогоняй ее.

Джекву страдальчески смотрит на Мбу: конечно же, он не возражает. Его чистый аккуратный магазинчик благоухает. Вход украшен искусственными цветами в каплях воска – это имитация росы. В основном Джекву торгует незамысловатыми открытками в рамках. Вот, например, фото миниатюрных азиатских моделей и голубоглазых блондинок с томным взглядом. Пока Озомена рассматривает картинки, Джекву вытаскивает из одной рамки картинку и пишет поверх нее красивым каллиграфическим почерком: «Ты нисполание сутьбой. Будь моей женой».

– Как думаешь, твоей сестре понравится? – спрашивает он. Голос у него тоже страдальческий и мягкий – видать, он весь пропитался этой сентиментально-слащавой атмосферой, где почти все рамки розового цвета. Озомена смотрит на картинку – букет красных роз, а поверх него – вязь любовного признания.

– У тебя «сутьба» с ошибкой написана, – говорит Озомена.

Джекву горестно вздыхает и протягивает ей лист бумаги:

– Напиши как правильно.

– И предложение коряво составлено, – добавляет Озомена.

– А как лучше сказать? Может, так?… – И он произносит свои мысли на игбо, которые и близко не похожи на то, что он написал.

Когда возвращается Мбу, то застает такую сценку: Джекву ходит за Озоменой по магазинчику, а та тыкает пальцем в ошибки на картинках. Юноша озадачен – надо же, сколько товару перепортил. Поэтому, когда девочки уходят, он лишь рассеянно машет на прощанье.

– Что ты с ним сделала? – спрашивает Мбу, еле сдерживая смех.

– Да так, ничего, – говорит Озомена.

– Побольше бы таких «ничего», а то он меня совсем достал своими воздыханиями.

Приятно услышать от сестры хоть одно доброе слово. Оставив дома продукты, девочки заносят на работу маме обед: перечный суп и белый кукурузный пудинг на крахмале, который, кстати, Озомена терпеть не может. Малышку они оставили в комнате для персонала, и та сосредоточенно играет в манеже. Завидев сестер, она начинает радостно прыгать: «Мбу!» – потом глядит на Озомену, говорит «кафетка» и подставляет ладошку. Озомена делает вид, что ищет в карманах «кафетку». Мбу подхватывает малышку на руки, а Озомена отправляется в зал, чтобы помочь маме: она принимает рецепты, заполняет журнал, подает покупателям лекарства. Покупатели пялятся на нее, и девочка вся сжимается. Кто-то может запросто сказать что-нибудь вроде: «Хеву нванне[149], смотри, как она похожа на своего отца». И тогда мама вымучивает из себя улыбку, но на расспросы не отвечает, разговаривает только по делу. При этом она умудряется никого не обидеть. А Озомена злится: ей уже давно хочется, чтобы мама «озверела» хоть на секундочку. Чтобы все испугались и заткнулись. «Оставьте нас в покое!» Что-нибудь в этом роде. Озомена уже отвыкла, что взрослые могут совать свой нос в их семейные дела, цокать языком в притворном сочувствии, собирать по крошкам сплетни, что ее отец, мол, такой-сякой, а его мама сама виновата, что он ушел. Ведь не умер же. И какое же облегчение, когда мама наконец отпускает дочек домой.

После обеда, с боем уложив малышку спать, Озомена ставит на плиту воду в самой большой кастрюле и выходит на задний двор, где Мбу натачивает во дворе нож прямо об асфальт.

– А ты… – Мбу колеблется, но все-таки спрашивает: – Ты ничего такого не заметила на рынке?

– В смысле? – Озомена привыкла скрытничать, но совсем забыла, что Мбу все про нее знает. Она смотрит, как хмурится сестра, а потом говорит: – Нет, ничего не заметила.

– Ведь на рынке бродят самые разные сущности. Ты их не видела? – Мбу выжидательно смотрит на сестру. Озомене хочется приврать, что, мол, конечно видела, – лишь бы растянуть этот момент близости и приятия. Но она качает головой: – Нет, не видела.

Мбу фыркает и отворачивается, вернувшись к своему занятию. Подмышки ее темно-вишневой рубашки-поло уже все мокрые от пота.

– Но даже если б ты и увидела, ведь все равно бы мне не сказала?

Она не ждет от Озомены ответа на этот вопрос, подвигая низенький стульчик поближе к трем курочкам, купленным на рынке. Поочередно отводя руками перышки на их шее, она резким движением перерезает каждой горло и кидает безжизненные головы на землю. Курочки бьются в судорогах, и Мбу наступает ногами на их крылья, пока они не затихают.

– А мы что, кого-то ждем в гости? – спрашивает Озомена. Электричество в доме пока не включили, они обходятся генератором, и нет смысла до отказа заполнять морозилку.

– Так ведь скоро Рождество, – говорит Мбу, пожимая плечами, но для Озомены это не ответ.

Привычное для всех Рождество – это когда стайки наряженных шумных детей ходят от дома к дому, где их угощают так щедро, что скоро их сытые животики выпирают под обновками с плохо отутюженными магазинными складками. Заметив смятение Озомены, Мбу говорит:

– Маме придется много работать, она ведь одна осталась. Поэтому пусть будет побольше еды.

По запотевшим кухонным окнам можно определить, что вода уже закипела. Мбу убирает ноги с крыльев, чтобы сходить за кипятком, но оказывается, одна из курочек еще не до конца умерла и пытается убежать. Мбу испуганно вскрикивает и роняет нож, едва не попав себе по ноге. Озомена неспеша идет за курицей, игнорируя крики Мбу: «Лови ее скорей!» Ну насколько далеко может убежать полудохлая курица?

Возле ворот птица валится на землю, смерть наконец настигла ее. Озомена подхватывает курицу за лапы и несет ее в таком положении. С последними ударами маленького сердца кровь перестает стекать на землю. Озомена отдает курицу сестре.

– Иные существа даже не знают, что они уже умерли, – говорит Озомена. Мбу подкладывает курицу в таз к остальным и начинает заливать их кипятком.

Она машет ладошкой, отгоняя пар от лица.

– Ты всегда так странно изъясняешься, – говорит она. Несколько раз перевернув курочек в кипятке, она с силой дует на пальцы. Затем вытаскивает птиц, раскладывает на металлическом поддоне и начинает выщипывать перья. – Долго оставлять в кипятке нельзя, иначе вместе с перьями отойдет кожа.

Теперь, когда курочки голенькие и чистенькие, Мбу снова берется за нож и начинает вытаскивать внутренности. Обе сестры воспринимают кровь спокойно, и все же ее распаренный запах бьет в нос, заставляя вспомнить тот день, когда умер их дядя. Озомена старается заглушить воспоминания, иначе следом за этим она начнет оплакивать отца и Мбу рассердится. Среди склизкой требухи Мбу находит зеленый шарик, желчный пузырь, и говорит:

– Главное, чтобы вот это не лопнуло, пока чистишь курицу, иначе мясо получится горьким.

Мбу еще немного держит куриные ноги в кипятке, чтобы снять с них жесткую кожицу и отрезать лапки. Готово, можно идти на кухню. Мбу промывает тушки под проточной водой, вытаскивая из куриного нутра непереваренные семечки, мелкие камешки и измазанную в крови пленку брюшины, после чего кладет кур в чистую миску. С остальным разберется мама, когда придет.

Мбу чистит щеточкой под ногтями, вытирает руки и смазывает их кремом. После этого начинает красить ногти прозрачным лаком. Озомене нравится этот запах, и она тоже хотела бы воспользоваться лаком, но Мбу ей этого не предлагает.

– Знаешь, мне однажды показалось, что я увидела папу, – говорит Мбу, и Озомена понимает, что сейчас их мысли следуют в одинаковом направлении. – Это было в районе Аменый[150], когда я возвращалась домой после школы. Я побежала за ним, но это оказался какой-то сумасшедший, не папа. – Она хмыкает. – До какой жизни надо дойти, чтобы принять за родного отца какого-то психа? К тому же он был ужасно грязный.

Озомена обгрызает сухую кожу вокруг ногтей, которые все еще пахнут сырым мясом, и проглатывает ее.

– Сумасшедшие ведь все равно чьи-то папы или мамы. – «И сестры тоже».

– Ну спасибо, просветила, – говорит Мбу, дует на свои ногти и громко чихает. – Лично я не хотела бы есть леопарда. Не хотела бы иметь к нему хоть какое-то отношение, чтобы не стать вот такой вот… – Она кидает взгляд на Озомену. – Прости, не хотела тебя напугать. – Она задумчиво трет лицо, а потом спохватывается – ногти-то еще не высохли. – Я, наверное, не очень хорошая сестра.

– А что, если мама права? И все это – полная ерунда?

Мбу громко выдыхает. Озомена вся напряглась в ожидании, что скажет сейчас Мбу. Ведь она никогда прежде не беседовала с ней на равных, а Озомене очень важно услышать ее мнение.

– Если ты считаешь это ерундой, пошли всех на фиг, даже бабушку. Ну и что они с тобой сделают? – Она так говорит, словно ей нужен какой-то подробный ответ.

Озомена задумчиво смотрит на сестру, вспоминая, как сказала тогда бабушке, что Мбу гораздо лучше годится для роли леопарда. Но бабушка только головой покачала: «Мбу? Наша Мбу? Ну нет. Она такая же, как твоя мама и все по ее линии. Мбу слишком кипятится, любит помахать кулаками. Ты что, забыла, что она без конца дерется в школе? Ну и как это отразилось на ее здоровье? Так нет же, она все равно продолжает драться. Если Мбу так и будет вымещать зло на людях, она себя окончательно разрушит. Уж больно у нее горячая кровь. Чтобы стать леопардом, требуются совсем другие качества. – С этими словами бабушка погладила Озомену по щеке. – Леопард должен быть выдержанным. И справедливым, да, но также обладать состраданием».

Интересно, что бы сказала бабушка про теперешнюю Мбу, в которой отсутствует какой-либо гнев.

Мбу перехватывает на себе взгляд сестры и неожиданно спрашивает:

– Зачем ты укусила ту девчонку?

Озомена растерялась. Стоит ли рассказать сестре про голоса, которые вроде как не ее, но в то же время и ее. Нет, она точно знает, что об этом лучше молчать. Это слишком личное, даже священное, как и ее путешествия внутри леопарда. Поэтому она останавливается на следующем ответе:

– Она ударила меня головой о землю, вот я и разозлилась.

Мбу понимающе кивает.

– Что ж, надеюсь, теперь она сто раз подумает, прежде чем… – Сестры смотрят друг на друга и разражаются громким смехом. Мбу начинает сипло дышать, тянется в карман за ингалятором и пшикает себе в рот. Она медленно вдыхает его пары, потом выдыхает. – Плохо только, что на тебе не осталось никаких царапин, вот мама и не поверила, что не ты виновата. Тебе следует быть хитрой.

– Хитрой, как черепаха?

– Даже еще хитрее. Так ты ее что, до крови укусила?

– До мяса!

Мбу брезгливо морщится – фу.

Озомена чувствует огромное облегчение, поговорив с сестрой. При этом какой-то внутренний «сторожок» не позволяет слишком сильно сокращать дистанцию. Озомена проводит рукой по волосам: они уже отросли, и к Рождеству можно будет вплести искусственные косички. Только ужас как не хочется сидеть часами на стуле и терпеть, когда тебе больно оттягивают волосы.

И все-таки Озомена решила довериться сестре, рассказав ей хотя бы урезанную версию своей истории.

Медленно выдохнув, она говорит:

– В последнее время мне снятся всякие странные сны. Например, как тот, после которого мои руки оказались пораненными.

Мбу, что сидит на ступеньках крыльца, подается ближе к сестре, она вся внимание.

Мбу задумчиво перекатывает в руке флакончик с лаком.

– Такое ощущение, будто ты что-то ищешь в своих снах. Или кого-то, – говорит она.

– Например, плачущую девочку.

– Может, да, а может, и нет.

Наверху проснулась и уже начала попискивать малышка, и Мбу вздыхает, как будто ей не четырнадцать, а гораздо больше.

– Могу сказать только одно: будь осторожна. Нечто обжигает тебя во сне, а потом ты просыпаешься в реальной жизни с реальными ранами, все это – штука опасная. Возможно, бабушка права и скоро будет война.

Озомена машинально кивает, а потом, вдруг встрепенувшись, говорит:

– Так ты подслушивала.

– Я всегда подслушиваю.

– Думаешь, мне придется участвовать в какой-то войне? – спрашивает Озомена и холодеет от страха. В доме у них хранятся видеокассеты с хроникой минувшей войны. Дети со вспухшими животами, сквозь впалую грудь проступают тонкие как прутики ключицы… Горы трупов возле дороги… Озомена даже не представляет, как сможет помочь в такой ситуации, даже будь она леопардом.

Мбу поднимается на ноги и отряхивает юбку.

– И пожалуй, не говори маме, что тебе опять снятся кошмары.

Странное дело: стоило Мбу сказать это, как Озомена понимает то, что она и сама уже подозревала.

– Так вот почему она подкармливает меня якобы витаминами.

– Да. Ради твоей психики. Чтобы тебе перестало мерещиться всякое. – Мбу тяжело сглатывает. – Но есть лекарства и посильнее этих, так что лучше веди себя нормально.

– Но я и так нормальная.

– Не пори ерунду, – цедит сквозь зубы Мбу. В этот момент она так похожа на Приску, что Озомена не может удержаться от улыбки.

Глава 38

Озомена: день сегодняшний

Леопард совсем измучил Озомену, зато теперь Мбу хоть немножко ее поддерживает. Она не задает лишних вопросов, когда Озомене снится нечто большее, чем просто сон, или когда средь бела дня она вдруг «зависает», ожидая, чтобы сквозь гомон в ее голове проступил хотя бы один внятный голос.

Так прошли две недели, наполненные беспокойными снами. И вот наконец дядя Фред везет Озомену обратно в школу.

Задумчиво потеребив мочку уха, он говорит:

– Ты уж больше не тала ммаду алу[151]. Не показывай зубки.

На отрезке от Оверри до деревни Озомена насчитала двенадцать новых полицейских постов (по большей части это были старые нефтяные цистерны, поставленные на землю и прикрытые листвой). Возле школы деревенская жизнь как будто замерла, но за этим сонным фасадом прячется напряженное ожидание чего-то.

У «Новуса» появились высокие и глухие черные ворота. Стены сбоку подправили, и вместе с воротами получилось нечто похожее на черную корону. Сразу же за воротами поставили новенькую дежурку, в которой находится двое полицейских и привратник, переодетый в форму-камуфляж с военным беретом.

Школа, закрывшись от внешнего мира, сразу же приобрела угрожающий вид. В дежурке, где сидят вразвалочку военные, орет транзисторный приемник, и это прямо во время школьных занятий. У детей, кстати, появилась новая обязанность – сперва принести еду полицейским, и уж только потом можно отправляться в столовую.

Озомена смотрит из класса на окно дежурки. Да уж, эти люди едят сытнее, чем дети, и супчик у них будет погуще.

Полицейские уходят поздно вечером, заперев ворота. Озомена глядит на черные непроницаемые ворота, и в воображении ее рисуются самые немыслимые, страшные события.

В «Новус» наконец приехал сам ее владелец, доктор Винсент, вынужденный по требованию свыше оторваться от своей комфортной жизни в Америке. Он постоянно якшается с репортерами, успокаивает родителей, демонстрируя все принятые меры безопасности. По его приказу на территории ведутся постоянные сьемки: вот потные каменщики работают под палящим солнцем, возводя новые школьные корпуса. Все учителя молчаливы и старательны. Школьники ходят тише воды ниже травы. Для персонала проводятся бесконечные собрания. Что до местных ребят, то если раньше они могли подмаслить нужного учителя и выйти за территорию, то теперь их не выпускают, так что они совсем приуныли. Доктор Винсент может подловить тебя в любую минуту, поставить перед собой, задать любой дурацкий вопрос просто так или по учебной программе, может просто устроить выволочку за ненадлежащий внешний вид. Наказание могут влепить по малейшему поводу.

После возвращения у Озомены сразу же начались непонятки с мистером Ибе. На баскетболе она всего-то повторила его реплику, адресованную однокласснице, а он за это отправил ее на скамейку запасных, да еще назначил наказание. Озомена понять не может, почему физрук все время отводит глаза, но подружки быстро объяснили, в чем дело. Мол, из-за мистера Ибе пропала ученица – это в разгар-то президентской кампании, и теперь он стал антигероем. Политические темы газеты подперчили печальным событием в их школе. Спасибо еще, что не написали, как Озомена покусала Угочи.

Многим в порядке наказания вменили трудовую повинность. Это девочки, что баловались на уроках или плохо слушали, или даже уснули за партой, как Квинет. В основном девочки занимаются косьбой: тупые ножи газонокосилок не справляются с мясистыми растениями и постоянно застревают в спутанных корнях. Но тяжелее всех приходится семиклассницам[152], таким как Озомена.

За общежитием образовалась жуткая свалка, сюда же опорожнили все мусорные баки. Прикрыв нос от запаха застарелой мочи, Озомена перешагивает через клочки туалетной бумаги, застрявшие в траве подобно увядшим цветам.

– Почему мы должны этим заниматься, квану?[153] Не мы же тут напи́сали, – ворчит Обиагели. Она тоже наказана – за кривляние. Теперь учителя назначают соглядатаев, от них не скрыться.

На каждом шагу девчонки находят завязанные узелком черные пакеты: нагнешься, чтобы подобрать, и в тебя летит туча мух. Девочки визжат от отвращения.

Озомена сплевывает:

– Ненавижу эту школу, ненавижу эти «приветики».

На самом деле Озомена рада, что вырвалась из дома, пусть даже сейчас приходится собирать чужие какашки. А ругается она потому, что так положено среди семиклассниц, иначе прослывешь белой вороной. Озомена и так постоянно ловит на себе косые взгляды. За что отдельное спасибо Угочи с ее братцем Амбобо – они не дают ребятам забыть об ужасном поступке Озомены. На стене возле ее кровати кто-то написал мелом: «Осторожно, злая собака». Озомена, конечно, все стерла, но белесые следы от букв все равно остались.

– Пусть Господь покарает этих засранок, – говорит Обиагели. – Чтоб им вытереться каким-нибудь ядовитым листом.

Озомена насмешливо хрюкает. Обиагели умеет вмазать словом, за это девчонки ее и ценят.

– А я слышала, будто у нас будут проводить канализацию, – говорит Квинет. Она стоит среди «приветиков», обдумывая стратегию уборки. Благодаря долгому пребыванию на свежем воздухе сонливость как рукой сняло. Итак, ноу-хау Квинет: берешь длинную палку, подцепляешь пакет и несешь его в одну большую кучу. Квинет бодро берется за работу. Под солнцем ее голова с густыми кудряшками, из-под которых торчат отдельные прямые пряди, похожа на очумелый дискотечный шар.

– Хорошо бы, если так, – отвечает ей Озомена.

– Наконец-то до них дошло, – говорит Обиагели. – Это все ради журналистов: уж больно все переживают, как бы кто не увидел в кустах голые девичьи попы.

Из окна раздается свист. Девочки поднимают голову и видят Нкили: она машет им, подзывая поближе. Помня, что над ними есть надсмотрщицы-старшеклассницы, девчонки идут в сторону окна, как бы продолжая высматривать «приветы».

– Ну, как вы там? – спрашивает Нкили. – Здорово воняет?

Из-за ее спины высовывается Чинонсо и морщит носик:

– Фу, ну и запашок от вас.

Обиагели сует палку через решетку, и обе девочки с визгом приседают.

– Дайте нам попить, – просит Озомена. – Мы тут работаем в поте лица.

– Это не работа, а наказание, – поправляет Чинонсо. – Работа – это учеба.

Обиагели несколько обескуражена такими словами.

– Ой, берите конфетки, – быстро вставляет Нкили. – Они хоть немного отобьют запах. – И она просовывает сквозь прутья решетки две конфеты.

Спохватившись, старшеклассницы кричат, чтобы девочки немедленно вернулись к работе. Обиагели кидает в рот конфету, жует ее вместе с фантиком и жалобно глядит на Озомену. Та отдает ей свою конфету, Обиагели расправляется и с нею, а потом выплевывает оба смятых фантика.

– Ну ты и животное, – смеется Озомена.

– Вся в подругу, – парирует Обиагели.

Между тем Квинет бродит по территории, неутомимо собирая «приветы».

– Да, канализация – это здорово, – говорит Озомена, вспоминая, как мучаются восьмиклассницы, отвечающие за чистку труб в туалете. А делается это так: сначала проталкиваешь все толстой палкой, а потом заливаешь внутрь первое ведро воды, потом второе и так до бесконечности. В такие дни на всей территории стоит неимоверный смрад.

– Господи, лишь бы на следующий год они уже провели эту чертову канализацию, – говорит Обиагели. – Ведь воды не напасешься. – Она приподнимает ногу и палкой соскребает с подошвы шлепанца какую-то гадость.

Озомена все боится спросить, но, набравшись смелости, шепотом обращается к Обиагели:

– А как там тройняшки? Или их так и осталось двое?

– Двое. Родители их забрали отсюда насовсем, – отвечает Обиагели. – Скоро в деревне будут отпевать Этаоко.

– Отпевать? – удивляется Озомена, но Обиагели только молча пожимает плечами.

Озомена уже видела смерть, но эта непонятная ситуация обескураживает. Как можно отпевать человека, если нет его тела? Озомену снова мучает чувство вины. Зря Этаоко пошла за ней. Озомена скрипит зубами и мысленно повторяет, что не виновата в исчезновении Этаоко.

Наконец под присмотром префекта девочки начинают сжигать собранный мусор. Вытерев выступившие от дыма слезы, Обиагели тихонько говорит:

– Знаешь, что-то мне не нравится эта Чинонсо. Уж больно она фамильярничает.

– Да уж. «Работа – это учеба», – гундосит Озомена, передразнивая Чинонсо. – Надо же, как заговорила.

– Думаю, она соглядатай. Ту обзывалку могла написать только Угочи, а Чинонсо наверняка ее застукала и заставила чуть ли не на коленях умолять, чтобы она никому не сказала.

Хуже собирания какашек может быть только сожжение какашек. Многих девочек начинает тошнить, но нужно следить за огнем, чтобы он не распространился по сухой траве. Перед ужином девочки идут мыться, но сколько ни натирай себя мочалкой, ни поливай себя антисептиком, запах горелых «приветов» забился в нос и легкие, и от него не избавиться. В итоге Озомена даже не смогла проглотить свой ужин.

Отпевание Этаоко проходило в воскресенье в деревенской церкви.

Угочи сидит в первом ряду, такая одинокая без своих тройняшек. Она сникла, как будто стала меньше ростом. Озомена видит широкий пластырь на ее руке, и сердце ее сжимается. Но тут она вспоминает соленый вкус крови, рот наполняется слюной, и Озомена смущенно сглатывает.

Нкили пробирается вперед, садится рядом с Угочи и берет ее за руку. Тут появляется Чинонсо, садится с другой стороны, и девочки переплетают руки.

– Ну и нахалка, – шепчет Обиагели. – Могла бы и в сторонке посидеть.

Нкили поворачивается к Угочи и что-то говорит ей, а затем на мгновение оборачивается к Озомене, тем самым запустив цепную реакцию. Теперь на Озомену смотрят все.

Угочи смеряет Озомену свирепым взглядом, сощурив глаза. Когда она отворачивается, Озомене больше не хочется ее жалеть.

Обиагели глядит на подругу и шепчет:

– Почему ты без свечи? Нужно будет поставить поминальную свечу в память Этаоко. А то люди скажут, будто вы враждовали или что-то в этом роде.

– Я и не знала, что нужно зажигать свечу, – расстраивается Озомена.

– Разве я тебя не предупреждала? – Обиагели притворно зевает, быстренько кидает что-то в рот и жует украдкой.

– Хватит уже. Говорю же тебе, что я не знала, – злится Озомена. Но тут за алтарем с зажженными свечами воздух начинает колебаться, и в нем материализуется леопард. Весь сотканный из мерцающего горячего света, он ходит туда-сюда за спиной священника, проводящего службу.

Глава 39

Трежа: день сегодняшний

Я все сделала как было оговорено: я нашла духу трех жен. Во-первых, Чиненье, что бы он там ни говорил. Во-вторых, Огенну. А Тельма понесла раньше всех, и все в школе это видели. Я же не виновата, что она не сохранила ребенка. И еще: ведь две первых взяли по семечку и отправились куда надо. Уж не знаю, почему так вышло с Тельмой, но это не моя забота. Я все свои обещания выполнила. Как будто духи не знают, как рождаться заново. Они все были мертвые, и этот дух, и все остальные: они же должны были сами разобраться, как правильно вернуться в этот мир. Дух же сам мне объяснял. Так он что, разве не в курсе, что может быть выкидыш?

Я жду появления духа, только больше не возьму у него ни единого семечка. По правде говоря, мне страшно. Когда позавчера мы сидели в церкви на отпевании одной из тройняшек, молились за нее и ее семью, у меня так болели вся грудная клетка и все шрамы, про которые меня расспрашивал доктор Эменике. Я носила при себе два семечка, поджидая приезда в школу, где меня не найдет Ифеаний с очередным поручением от духа. Но я сильно заблуждалась, потому что он все равно притащился сюда. И теперь каждый день мою грудную клетку разрывает от боли, жжет как огнем. Боюсь, все это оттого, что я чувствую приближение леопарда. Но почему именно теперь, когда я сполна расплатилась, чтобы мне вернули отца? И что мне делать с этим четвертым семечком? Я уже не могу его вернуть, мне придется кому-то его всучить. И теперь леопард ждет, когда я попытаюсь это сделать, и тогда он явится.

Каждый день во время молитвы крестных стояний[154] я призываю Повелительницу костей. На утренней молитве, как и на вечерней, я снова и снова призываю ее. Я знаю, что она не такая, как дух. Мне неведомо, кем именно она является, но она обладает могуществом, которым я должна воспользоваться. Я отдам ей все, что она только ни захочет.

Я молюсь ей всем своим сердцем.

Глава 40

Озомена: день сегодняшний

Все-таки Квинет была права насчет канализации. На следующий день еще до полудня прибыли рабочие и огромный желтый экскаватор. Сильно грохоча, он зачем-то совершил большой круг, затем объехал общежития мальчиков, и уж только потом свернул в нужную сторону. Оператор экскаватора, полный раздолбай, припарковался по диагонали между двумя зданиями и вразвалочку вышел из кабины. А рабочие уже вовсю трудятся, размечая землю: по их спинам градом течет пот, рубашки уже насквозь мокрые.

Ковш экскаватора заляпан сухими комьями грязи, окна кабины пыльные, но, как ни странно, копает машина исправно. Правда, Озомену убивает этот жуткий скрежет под палящим солнцем: в какой-то дикой агонии плохо смазанные детали ритмично трутся друг о друга, навевая воспоминания о том, другом мире с его камнедробилкой, несущей смерть.

Вечер. Хорошо бы хоть сегодня поспать. В церкви Озомена видела леопарда. Это было его второе появление в этих местах. Непонятно, правда, что за сила напала на нее возле котельной. Леопард второй раз пытается дать ей какой-то знак. Озомена сразу же вспоминает про лекарство в чемодане, про тот самый «витамин», который она принимает лишь время от времени. После слов Мбу Озомена почувствовала себя преданной и униженной Приской, даже не могла глядеть ей в глаза. Ее собственная мать одурманивала ее, пытаясь излечить от мнимого сумасшествия.

Сейчас Озомена лежит в кровати, горло жжет, глаза по необъяснимой причине слезятся. Она старается погрузиться в звуки ночной музыки, выбирая одну ноту, одного сверчка, пытаясь отгадать, когда он снова запоет и точно ли это будет он. Каждым своим позвонком Озомена чувствует жесткие пружины матраса. Она все лежит и лежит, а потом приходит утро – это и досада и облегчение одновременно. Весь день девочка ходит как сонная муха.

Сразу же после уроков всех школьников отправляют на трудовые работы. Экскаватор копает землю, а дети под руководством префектов перетаскивают землю на пустой незастроенный участок. Никаких тачек, ничего, только лишь ведра. Строители подкапывают землю для септиков, а школьники все таскают и таскают землю. От тяжести у Озомены уже отваливается спина, но она продолжает молча работать, охваченная подозрением ко всем и каждому. Оттого так напряжены ее мышцы, так крепко стиснуты зубы. Девочка работает быстро, сжигая нарастающую тревогу.

– Ты задаешь такой темп, что только делаешь всем хуже, – ноет Обиагели во время домашки в классе.

– Интересное дело, – говорит Нкили. – Чего это они нас припахивают? Сегодня мы таскаем землю, а завтра они замешают бетон и скажут: тащи. Потом запишут нас в камнещики, потом в плотники. Вообще-то наши родители платят за учебу огромные деньги. И куда только катится мир?

– Не камнещики, а каменщики, дура, – бормочет под нос Угочи.

– По мнению доктора Винсента, труд помогает нам стать самодостаточными личностями, – быстро тараторит Озомена, стараясь замять инцидент, но девочки просто не расслышали слов Угочи.

– Вот уж глупости! – вспыхивает Нкили. – Получается, что он просто дерет с наших родителей деньги и кладет себе в карман. Вы только посмотрите на это. – Она сует свои руки под нос Озомене. – Видишь? Как у каторжанина.

– Лично я уже написала родителям, – подхватывает разговор еще одна девочка. – Пусть они заберут меня из этого ада. Вот четверть закончится, и мама переведет меня в государственную школу.

– Ты права, – говорит вторая девочка. – Ладно еще стричь газон в наказание. Но чтобы строить туалеты – нет уж, бико[155].

Чинонсо, что все это время молча шевелила губами, перебирая четки на указательном пальце, вдруг поднимает голову и заявляет:

– И при всем при этом похитить нас отсюда ничего не стоит.

Угочи зло смотрит на нее. Она так громко сопит, словно вот-вот взорвется, но потом снова опускает глаза к своей тетрадке.

Озомена сидит и рисует в черновике каракули.

– Во всяком случае, нам поставили ворота, – говорит она.

– Ну и что? – возражает одна из одноклассниц. – Да я запросто перемахну через стену. Она такая низкая, что любая курица перелетит.

– А вы слышали, что люди говорят? – подключается Обиагели. – Будто именно доктор Винсент организовал похищение Этаоко, договорившись с местными. Мне братья рассказывали.

Чинонсо строит ехидную мину:

– Твои братья – сплетники. С чего бы это доктору Винсенту так вредить собственному бизнесу?

– Ты вроде бы ругалась на школу, – замечает Нкили. – Вот и не пойму, на чьей ты стороне.

– Если школа плохо охраняется, это вовсе не значит, что доктор Винсент станет красть детей для джуджу[156].

– А никто и не говорил, что это связано с джуджу, – отвечает Нкили.

– Ну а тогда зачем еще красть детей? Чтобы съесть или как? – говорит Чинонсо.

– А кто его знает, – говорит Обиагели. – Я слышала, в Америке был такой человек-людоед.

– Доктор Винсент мог специально так подстроить, чтобы Этаоко пропала именно во время пробежки, – говорит девочка, которая собралась переходить в государственную школу. – Отличный способ отвести от себя подозрение.

Угочи с грохотом захлопывает крышку своей парты, вешает на нее замок и выходит из класса. Все молча провожают ее взглядом. Озомена порывается пойти за ней, но передумывает.

– Да, доктор Винсент – мутный тип. Как обоюдоострый нож, – замечает кто-то.

– Вот именно, – соглашается еще одна одноклассница. – Не просто же так он разрешил местным сохранить место для жертвоприношений.

– Да еще эти чертовы гвозди. – Это Квинет проснулась и подала голос.

Девочки смеются:

– Доброе утро.

– На строительной площадке полно гвоздей, и один мне проколол шлепанец. – Квинет снимает шлепанец и демонстрирует всем дырку, просунув сквозь нее палец, а подошва ноги у нее заклеена пластырем. – Смотрительница водила меня на укол от столбняка.

– Мало с нас домашних заданий, спорта, а теперь еще нас и строить заставляют. Ой, – Нкили пытается стереть ошибку ластиком, перестаравшись до дырки. – Знал бы мой папа, что тут творится.

– Я считаю, они должны закрыть школу и распустить нас по домам, – подает голос Чинонсо.

– Это еще почему? – спрашивает Озомена, выпрямившись на стуле.

– Слишком много всего случилось. Например, они скрывают случай с беременностью Тельмы. Если б мои родители узнали, что тут бывает с девочками… – Чинонсо говорит, непрестанно перебирая четки. – Девочки и мальчики не должны учиться на одной территории, это ж не бордель.

– Заткнись, как будто все подряд раздвигают ноги для мальчиков, – возмущается Обиагели.

Все хохочут, но быстренько замолкают, завидев в окне фонарик мистера Эбиере, дежурного учителя. Мистер Эбиере обходит класс, Озомена утыкается в тетрадку по математике.

– Данди Юнайтид[157], – тихо бормочет учитель.

Когда мистер Эбиере уходит, Обиагели говорит:

– Мой брат сказал, что Тельма не просыпается.

– По мне, так лучше оставаться в коме, чем вляпаться в такую вахалу, – беззлобно замечает Нкили.

Все молчат, а Озомена беспокойно ерзает на стуле. Она согласна с Нкили – просто подобные мысли, произнесенные вслух, звучат слишком жестоко. И тем не менее беременность действительно превращает Тельму в посмешище, а кома – нет. Кто-то неловко кашляет.

– Ты права, они действительно много чего замалчивают, – задумчиво говорит Озомена. – Я пока была дома, не видела в газетах ни одного материала про Этаоко. Только один раз сказали в вечерних новостях.

– Ну, это же штат Анамбра, а тут она была во всех новостях, – замечает Обиагели. Ей вечно надо занять чем-то рот, поэтому сейчас она грызет ногти.

Озомену прошибает пот. Она украдкой смотрит, не появился ли в классе леопард, но его тут нет.

– Как думаете, кто победит на выборах? – Это Чинонсо пытается сменить тему, но девочки шикают на нее. Озомену и родители предупреждали, что нельзя распространяться про их домашние обсуждения политики. У военных повсюду уши.

Дело близится к отбою, смотрительница пытается разогнать всех по комнатам, но девочки упираются. Возникает неприятная перепалка. Наконец все начинают расходиться. Озомена идет к себе в комнату, надеясь, что в случае чего леопард ее разбудит.

Глава 41

Озомена: день сегодняшний

– Нвокеке, к тебе приехали!

Озомена радостно вскакивает и выбегает на улицу. Сощурившись на солнышке, она идет, оглядываясь вокруг. Сегодня воскресенье, и вся школа гудит как улей – приехали родители. Озомена кивает на ходу одноклассникам, высматривая возле ворот белый фургончик дяди Фреда или, не дай бог, мамину «Хонду». Она не сразу заметила идущего ей навстречу мужчину. Он еще более худ и взъерошен, чем в день своего отъезда, его курчавые волосы коротко пострижены.

– Папа!

Отец смущенно улыбается, словно боясь, что ему не рады. Озомена ускоряет шаг, оставляя глубокие следы в песке. Она кидается отцу на шею и вдруг обнаруживает, что ноги ее больше не отрываются от земли, она подросла.

– Ох, какая ты стала большая! – хрипло говорит отец, словно очень долго молчал. От него веет неухоженностью.

Озомена смущенно вытирает глаза: слезы уже собрались в уголках глаз и под веками. Ее отец, имя которому Эменике, снимает солнечные очки и тоже вытирает слезы, не стыдясь собственных эмоций. Озомену воспитывала мать, и поэтому если она и плачет, то обычно украдкой. Озомена не любит распускать нюни, потворствовать своим эмоциям. В конце концов, оба ее родителя, как и сестры, живы и здоровы, включая ее саму. Так чего реветь? Тут Озомена ловит себя на мысли, что назидательный тон, с которым она сейчас с собой разговаривает, позаимствован у Приски.

– Вот, приехал повидаться, – говорит Эменике. – Как школа? Как учеба? Тебе тут нравится? – Они подходят к отцовскому зеленому «Мерседесу», и ей, как в детстве, хочется сразу же забраться на его широкий, высокий капот. Эта надежная и просторная машина повторяет характер отца (точно так же, как «Хонда» очень подходит Приске), а значит, она и по ней соскучилась.

Озомена гладит рукой благородные кожаные сиденья кремового цвета с мелким треугольным тиснением. Обивка потемнела и испачкалась от папиных долгих странствий. В нише для ног валяется какая-то одежда и две бутылки с минералкой, одна уже наполовину выпита.

– Ты заезжал домой? – спрашивает Озомена, хотя и так знает ответ.

– Нет еще. – Эменике устраивается на водительском сиденье. – Первым делом хотел повидаться с тобой, убедиться, что ты тут нормально устроилась. Прости, что все пропустил.

Озомена садится рядом с отцом, он обнимает ее и притягивает к себе. Он исхудал, она скинула жирок, ее косточкам больно от его косточек, но это и есть счастье. Перед ней отец. Он пахнет как бродяга, но он тут.

– Где ты был? Куда ездил?

– Лучше расскажи про школу, – говорит он. – Какие у тебя самые любимые учителя?

И тут Озомену прорывает на откровенность. Когда она признается, что в драке укусила Угочи, Эменике начинает хмуриться. Морщины на его лбу все не разглаживаются, а Озомена выжидательно смотрит на отца в надежде, что вот он сейчас улыбнется, подбодрит ее. Но Эменике крутит на пальце кольцо с ключом и молчит. Озомена не хочет омрачить встречу рассказами про свои сны, про путешествие в другой мир с фиолетовым небом. Она молчит и про дерево, про расплывчатые, непонятные силуэты, боясь, что Эменике каким-то образом убедит маму забрать ее отсюда – от друзей и новой, самостоятельной жизни. Озомена не хочет уезжать и знает: пусть даже родители сейчас и не в лучших отношениях, но относительно детей могут прийти к согласию.

Логика взрослых необъяснима и сокрушительна.

– А что-нибудь еще происходило с тобой? – допытывается Эменике. Он оставил дверь открытой, но в машине все равно жарко. Другие водители постарались найти хоть какую-то тень, а отец припарковался на самом солнцепеке. Озомена смахивает пот со лба, краем кофточки стирает испарину над верхней губой.

– О чем ты? – спрашивает Озомена.

– Ты видела дядюшку Одиого? Он больше не приходил к тебе?

От этих слов сразу заболел шрам на спине, оставленный мальчиком. Озомена молчит, теребя подол юбки.

– Ты видела что-нибудь из ряда вон выходящее? Попадала в какие-то другие места? Ты еще не съела леопарда?

– Пока нет. – Озомена подтягивает ноги, чтобы забраться с ними на сиденье, случайно задев рычаг передачи скоростей. Она замирает в страхе, что сейчас машина тронется с места, и когда этого не происходит, она смотрит на Эменике, ища поддержки и понимания. – Пап, я просто не знаю как… Но со мной… кое-что происходит, и я не понимаю, что мне…

– Но почему, почему ты не съела леопарда, Озомена?

– Потому что не знаю, как это сделать, мне никто не объяснил. Пап, мне снятся всякие сны, и все это началось с тех пор, как я попала в Фиолетовую…

– Фиолетовую? – Озомена видит, как прыгает его кадык и взгляд становится сонным – он всегда такой, когда его внимание особенно обострено. Вроде сонный, а на самом деле очень чутко слушает.

– Да, Фиолетовая страна, я так называю место, где иногда оказываюсь. Потому что там небо – фиолетовое.

– «О, Хенни-Пенни, – сказал цыпленок Цыпа, – небо падает на землю». – Эменике с улыбкой глядит на дочь. – Помнишь? Ты в детстве очень любила эту сказку. Как там звали остальных героев? Петушок Коки-Локи и гусь Даки-Лаки?[158]

– Ага, – говорит Озомена и умолкает.

Эменике оглядывается, как будто слышит то, чего не слышит она. Озомене кажется, что она снова его теряет.

– Одиого так любил читать тебе эту сказку. Ему нравилось возиться с вами, потому что он сильно скучал, пока мы жили за границей. Помнишь, как он пообещал заплатить вам с Мбу по десять кобо[159] за каждый выдернутый седой волос? Кстати, он отдал вам денежку?

– Нет, пап. Он переворачивал ладонь, и все его седые волоски улетали. Мы даже одной найры не заработали. – Озомена невольно улыбается. – А мы-то строили планы, как потратим наше богатство. Да, я все помню.

Кожаные сиденья раскалились от жары, и Озомена обливается потом.

– Мбу хотела все деньги себе, поэтому не давала мне выдергивать волоски.

Эменике смеется, в его смехе нет ни тени сумасшествия.

– Одиого специально выдумывал эти игры, чтобы замкнуть вас друг на друга. Он был хитрым и умным. Из него вышел прекрасный леопард, и если б не война… Он потерял много-много жизней, вот поэтому и пал жертвой банальных грабителей. Получеловек-полулеопард, а они просто пальнули в него из ружья. И я в гневе из-за этого. – В глазах Эменика вспыхивают электрические искорки. – Когда ты встретишься с ним и когда ты съешь леопарда… Почему ты тянешь?

У Озомены резко портится настроение. Так вот зачем отец приехал. Не с ней повидаться, а узнать, когда она сможет увидеть своего дядю.

– Маленькая уже совсем отвыкла от тебя, – говорит она, из последних сил цепляясь за общие воспоминания. Светлая безмятежность их встречи рассеялась.

– О ком ты? – Эменике глядит на Озомену, словно не узнавая ее. – Ах да. Зачем вы называете ее маленькой, ведь ей уже… – Отец пытается вспомнить возраст своей младшей дочери, а Озомена тихонько открывает дверь машины, чтобы уйти.

Эменике выпадает из задумчивости:

– Погоди! – он тянется к двери и захлопывает ее. – Послушай, Озомена. Ты должна съесть леопарда, понимаешь? От тебя зависит жизнь множества людей.

– Нет, папа, я ничего не должна. Мама сказала…

– Твоя мама ничего не понимает! Если ты отвергнешь леопарда, не будет тебе покоя ни в этой жизни, ни в следующей.

– Оруке Нвосу сказал, у меня есть право выбора.

– Право выбора? Да что он понимает! Ты должна найти свою узду и выполнить что до́лжно. Ты уже не ребенок.

– Нет, я ребенок, – отвечает Озомена, скрипя зубами. Плотно сжав челюсть, она чувствует, как у нее щиплет глаза под отцовским взглядом, но не сдается.

– Ладно, – наконец говорит он. – Но ты еще и леопард и не можешь позволить себе роскошь вести себя как ребенок. – Эменике тяжело дышит, в уголках его рта собралась слюна. Он нервно надевает солнечные очки, потом снова снимает, белки его глаз светятся твердой убежденностью. – Думаешь, у твоего дяди был выбор? Он выполнил свой долг, расплатившись за это собственной жизнью. Когда ты леопард, то должен бороться, так что приди в себя, Озомена. Найди мне Одиого, где бы он ни находился, ты же способна путешествовать по всем мирам! Одиого сможет помочь тебе…

В голове Озомены концентрируется крик, грозясь разорвать барабанные перепонки:

– Тебе хоть кто-то в жизни еще нужен кроме собственного брата?

С Приской Озомена не посмела бы так говорить, но Эменике всегда поощрял ее стремление самовыражаться. Правда, сейчас Озомена разочарована: кем бы ни вырастил ее Эменике, сам он – обычный человек, не леопард. И его собственные желания меркнут по сравнению с громадой ее проклятого дара и непомерной ответственностью. От разочарования сводит живот. Да, многие эмоции Озомена испытывает именно животом, и сейчас это горечь разочарования. Отец хоть и учил ее самостоятельности, она все равно старалась быть послушной дочерью, и все правдивые слова, что копятся в ней сейчас, словно внутреннее кровотечение.

«Неужели тебе плевать на меня, на всех нас? Ты хоть знаешь, что говорят про нас люди? И что они думают про маму? И вот ты здесь и хочешь, чтобы я отыскала дядю Одиого. Как будто это единственный близкий для тебя человек, папа! Или, может, ты считаешь, что я недостойна быть леопардом? Ты еще увидишь – я всем докажу».

А вслух она говорит:

– Пап, дядя Одиого не вернется. – Теперь и у нее во рту собралась слюна, из пищевода в горло поднимается горечь. Теперь и она начинает вскипать. – Но даже если б я и нашла его, то не привела бы обратно. Потому что человеку суждено умереть лишь один раз, а после этого он…

Эменике хватает ее за руку:

– И что? Что после этого? – Он говорит на одном дыхании, и выходит что-то вроде «ичточтопослеэтого». – Ты же своими глазами видела, что существуют другие миры, но ты сидишь и пытаешься втолковывать мне библейские истины. Ты же знаешь, что к Богу существует не один-единственный путь и что жизнь бывает не единожды! До чего ж ты упряма, Приска! Это как кормить детей одним только гарри и уверять, что другой пищи не существует. У тебя все слишком однозначно. А как же бобы? Рис? Бананы? Что ты думаешь о бананах, Приска?

У Озомены буквально вскипают мозги, к горлу подкатывает тошнота. Она выдергивает руку и кричит:

– Я Озомена! – Она яростно шипит, в уголках ее рта собралась слюна. – И если моя узда подобна тебе, то уж лучше б мне ее никогда не найти!

Она распахивает дверь и выскакивает из машины, не обращая внимания на крики отца. Она бежит, не останавливаясь, мимо припаркованных машин с удивленными родителями, мимо ничего не понимающих одноклассниц. Уже слышатся шепотки, поползли слухи, а Озомена бежит все равно куда, бежит, спотыкаясь о спавшую с глаз пелену.

Вот Приске и Мбу легче, они просто стали как один человек, а Озомена осталась без поддержки. Что ей эти равнодушные письма из дома с одними и теми же дежурными фразами. Как же она ждала возвращения Эменике, вот же дура! От него не больше толку, чем от мамы с сестрой. Они ничем ей не помогут, как Озомена не смогла помочь пропавшим девочкам. А значит, ей нужно стать сильнее и тверже. Она сделает то, что ей предназначено. Бесполезно надеяться, что кто-то подскажет, как следует поступать.

В ее стране все было от слова «чересчур». Чересчур жарко, чересчур много солнца и всего прочего. Озомена забегает в высокие заросли травы, о которую ничего не стоит пораниться. Даже не чувствуя жжение на коже, она опускается на землю, прижимается к ней, глотая подступившие слезы. Нет, плакать нельзя, нужно хорошенько все обдумать. И между прочим, никакая она не данди. На свете существует много типов знаний: дядя, например, выбрал именно ее. Не Мбу, а ее. Должно быть, Озомена обладает какими-то особенными для этого качествами.

Озомена лежит не шевелясь, и наглые насекомые быстро облепляют ее. Но девочка не реагирует, пытаясь разложить все по полочкам. Потеряв всякий страх, несколько крошечных назойливых зеленых жучков ползают по руке. Девочка начинает выдирать из земли пучки травы, поднимая столбы пыли. Белые корни похожи на маленьких червяков. Озомена хватает все новые и новые пучки, выдирая их, раня ладони, отчего в ней поднимается новая волна ярости. Озомена вскакивает на ноги, а затем, тяжело дыша, ложится на вычищенный пятачок земли. Вдруг напомнил о себе мочевой пузырь, и Озомена заходит поглубже в заросли и присаживается, чтобы пописать.

И тут кто-то хватает ее за лодыжку, Озомена дергается от неожиданности. Кто-то бежит сквозь траву: девочка в прыжке догоняет бегущего, пригвоздив его к земле лицом вниз.

– Ты что тут подглядываешь? Любишь подглядывать? Эй, народ, сюда! Тут деревенский, я поймала деревенского!

Костяшками пальцев она бьет мальчика по голове, и тот, взвыв от боли, брыкается, стараясь вырваться. Но Озомена крепко держит его, прижав к земле его руки, все ее мышцы напряжены. Озомена чувствует неприятный запах, исходящий от мальчика, рот ее наполняется слюной, и она с силой хватается зубами за его ухо и начинает выкручивать его.

Мальчику чудом удается перевернуться на спину, и Озомена узнает его глаза. Она видела несколько недель назад, как эти глаза наблюдали за ней из травы. Тот же умоляющий взгляд. Озомена, на этот раз уже безо всякого зла, легонько щелкает мальчика по носу. Тот лежит зареванный и даже не старается дать сдачи. Озомена убирает руки, освобождая мальчика.

– Ом-ом-ги, – слабо бормочет он.

Мальчик оказался безъязыким. Озомена слезает с него, пытаясь понять, о чем же он умоляет ее. Мальчик уже может сесть или спокойно убежать, но он просто лежит не шевелясь, скосив на нее глаза. Даже удивительно, откуда столько силы в этом тщедушном тельце, а мольба в глазах совсем не сочетается с тем, с какой скоростью он пытался удрать. Прямо как два разных человека.

Мальчик продолжает попытки что-то донести до нее.

– Что ты хочешь сказать? – не понимает Озомена.

Мальчик все время издает одни и те же звуки.

На шум сбегаются школьники. Услышав топот ног, мальчик приподнимает голову и, оттолкнувшись руками от земли, рывком оказывается на ногах.

– Эй, стой! – кричит префект Эмека.

Но мальчик уже пустился наутек. За ним, крича и улюлюкая, бегут тринадцать ребят. Префект помогает Озомене подняться на ноги и передает ее девочкам, примчавшимся сюда с родителями. Озомена осторожно сплевывает, чувствуя во рту грязь, набившуюся в рот после укуса. Ее передают из рук в руки, успокаивают, расспрашивают, что случилось. Коленки Озомены разодраны до крови.

Отец не уехал, ходит туда-сюда возле «Мерседеса» и хмурится. Увидев Озомену, он хватает ее за плечо.

– Ты что, укусила этого ребенка? – шепчет он. – Озомена, леопард может возобладать над тобой. Ищи узду на него, или ты окончательно превратишься в дикого зверя и не сможешь вернуться к самой себе. – Он протягивает ей нечто, предусмотрительно завернутое в газету. – Держи, это тебе. – Озомена стоит как потерянная, а он силком вкладывает сверток ей в руки и яростно чешет голову, словно на него напали вши.

Озомена отступает назад.

– Пока, пап, – говорит она, поворачивается и уходит. Уже не думая об отце, она старается понять, что же пытался сказать ей мальчик: Ом-ом-ги…

Озомена скучает по своему леопарду, уже начав воспринимать его как часть себя. Но сейчас ей нужна подсказка, чтобы понять, кого следует здесь искать. Почему леопард покинул ее именно теперь? В «Новусе» много самых разных людей, возможно, ей стоит искать врага среди школьников или даже среди взрослых. Этот некто способен попадать в те же места, что и леопард, иначе как эти девочки оказались в Фиолетовой стране? Да, и как насчет мальчика? Может, он хотел помочь ей? Почему он пришел именно к ней? И знает ли ее тайну? Озомена потеет и от жары, и от обуревающих ее эмоций.

Все последующие дни она все поджидает леопарда, оборачиваясь каждый раз, уловив краем глаз мелькание какой-нибудь тени. Ничто не приносит ей успокоения – ни ночные звуки, ни обычная школьная рутина. Она постоянно задается вопросом: это мальчик или девочка? Взрослый или ребенок? Понимание важности своей миссии буквально парализует ее. Огромная ответственность так несоразмерна ее юному возрасту. Вот бы поделиться с кем-то из подружек, но даже сама мысль об этом кажется ей преступной. Да, Мбу знает, но она догадалась сама, и Озомена не нарушила никакой клятвы. Жаль, что Мбу не учится с ней в одной школе. Господи, пусть каким-нибудь волшебным образом узда сама проявит себя.

«ЭЙ, ЭЙ! БЕРЕГИСЬ!»

Крики рабочих прерывают спокойное течение урока. Озомена смотрит через головы девочек, сидящих возле окна. Там на улице жертвенное дерево накренилось под опасным углом.

– Господи, да оно сейчас упадет! – кричит Чинонсо. Всем уже плевать на дисциплину и наказания, девочки подбегают к окнам, а Озомена, чтобы хоть что-то увидеть, забирается на парту. Даже БЧ, тщетно попытавшись призвать всех к порядку, присоединился к остальным.

– О боже, – выдыхает он. Он теребит мел у себя в руке, пока его пальцы не становятся серыми.

Через лужайку – школа мальчиков, и они тоже сгрудились у окна. Кто-то взрослый бьет их кнутом по ногам, и ребята возвращаются на места.

Как только прозвучал звонок, все девочки бегут на задворки своего общежития. Мальчишки уже стоят в отдалении, не смея переступить невидимую границу. Тут даже нет сетки-рабицы, зато есть мистер Ибе.

Дерево упало возле крыла Б, обнажив мощные корни. Со своего места Озомена не может разглядеть, на что именно оно упало, но по разговорам вроде чуть ли не на туалет.

– Мистер Ибе весь вспотел, как жертвенный козленок, – говорит Обиагели. – Ясно же, что теперь нас ждут огромные неприятности.

– Тут и без мистера Ибе ясно, – тихо замечает Нкили. – Местные начнут роптать.

Озомена молчит, пользуясь возможностью повнимательней рассмотреть персонал и ребят, вычленить чей-то голос, но все говорят наперебой, солнце палит, трудно сосредоточиться. Несколько мальчиков-префектов, воспользовавшись своим положением, перебираются на территорию девочек. Рабочие отчаянно жестикулируют, что-то обсуждая, оборачиваются к учителям, чтобы объяснить, что именно они собираются сделать. Мистер Осугири уже обвязал ствол дерева веревкой, явно вознамерившись оттащить дерево подальше.

– Что этот идиот надумал? – рычит Угочи. Это первое членораздельное высказывание, что слышит от нее Озомена после возвращения в школу. Она даже улыбается тому, что все возвращается на круги своя. Потому что как-то не по себе, когда Угочи молчит.

Учителя обступают дерево. На их лицах читается тревога, усталость, огромная озабоченность (особенно это видно по БЧ и мисс Узо), а вот мистер Эбиере явно скучает.

Наконец мистер Ибе хлопает в ладоши, призывая ребят разойтись и напоминая, что скоро на место происшествия прибудет доктор Винсент. Ученики расходятся.

– Ой, сбегаю куплю себе слойку, – говорит Обиагели и несется в сторону продуктовой лавки.

– Господи, спаси и сохрани. – Нкили берет за руку Озомену, но та все время оглядывается на дерево, преисполненная нехороших предчувствий. По рассеянности она случайно наступает на ногу Чинонсо.

– Прости, – извиняется Озомена, но та даже не реагирует. Загородившись от солнца раскрытым учебником, она зачарованно смотрит на дерево.

– Господи, спаси и сохрани, – бормочет Озомена, вдруг осознав это «ом-ом-ги», сказанное мальчиком.

«Помоги. Помоги».

«Помоги мне».

Глава 42

Трежа: день сегодняшний

Когда я была маленькой, папа часто сажал меня на коленки и рассказывал всякие истории. Все они были поучительными. Например, сказка про Черепаху и акиди[160]. Папа объяснил, что когда я выйду замуж, то должно помнить, что муж и жена – едины. И что нельзя поступать как Мбекву и его жена Аним, которые по отдельности готовят себе акиди, по отдельности едят, а потом ложатся в общую постель. Помнится, когда папа с мамой уходили куда-нибудь, оставляя меня с няней, я горько плакала – но не по маме, а лишь по папе. А мама сердилась из-за этого и с самого детства повторяла, будто мы соревнуемся за папино внимание.

На самом деле он не мой папа. В смысле, я родилась не от него, но при этом именно его считаю своим отцом, потому что, женившись на маме, он делал для меня все как родной и даже больше. А правду рассказала мне тетушка Оджиуго, когда мама спала. Просто однажды у нее развязался язык, и она стала причитать: да что же со мной теперь будет, ой, беда-беда, этот человек спас ее сестру от позора. И тетушка рассказала, как папа появился, эчетарам, эчетарам[161].

Я аж рот раскрыла от удивления, и тут тетушка Оджиуго замолчала и прибавила, пожав плечами: «Я поведаю тебе всю правду, не стану притворяться, как моя сестра. И когда ты узнаешь все, никто не сможет использовать эту правду против тебя».

И тут тетушка Оджиуго обратила мое внимание, что в нашем доме действительно нет свадебных фотографий папы с мамой. А все потому, что мама тогда была беременна мной, поэтому они и скрывали, не хотели, чтобы я потом задавала лишние вопросы. А потом тетушка прибавила: «Мама твоя хорошо соображает, вышла замуж за человека, похожего на…» Тут она замолчала и говорит: мол, хватит на нее так смотреть, потому что больше она ничего не скажет.

Но все это ничего не поменяло для меня. Мне неважно, от кого мама забеременела, и неважно, что я была у нее в животе во время свадьбы. Все это ерунда. Потому что, так или иначе, для меня он все равно мой папа. Даже если б тетушка ничего и не рассказала, я никогда не задавалась бы вопросом, кто мой папа.

Мой папа – он, а я его Сакхара. Уж коль он не присутствовал на церемонии присвоения мне имени, то придумал мне другое, от себя лично. Поэтому мой папа – это мой папа. Любой, кто его враг, – мой враг. Любой, кто его друг, – мой друг. Точка. И мне плевать, что там говорят дядюшки, плевать даже, если небо и земля разверзнутся. И если мне хватит сил, чтобы оживить папу, чтобы больше никто не говорил о нем как о «том самом человеке», я сделаю его смерть обратимой. При жизни он не позволял, чтобы я страдала, а я не допущу, чтобы он страдал в следующей своей жизни.

Сегодня у меня начались месячные. Поскольку я уже увидела кровь, значит, между мной и духом ничего не может быть. У каждого свой рисунок на ладони, своя судьба. Я не создана для духа, мне не суждено рожать его на этот свет, и поэтому моему животу сейчас хорошо и спокойно. А еще папа любил повторять: «Уж если тебе суждено съесть лягушку, то съешь ту, что пожирнее».

Вчера мистер Ибе отобрал девочек для уборки в доме доктора Винсента. Он велел прихватить ведра с тряпками, нам дали чистящие средства, веники и воду. Возле дома мальчишки стригли газон, а мы внутри наводили чистоту. Для мытья окон использовали детскую присыпку, так как после нее стекла прямо сверкают. Некоторые любят пользоваться керосином, но только не я, так как керосин напоминает мне о событиях, про которые хочется забыть. Когда мы возвращались обратно уставшие как незнамо кто, я увидела его, доктора Эменике. Он выезжал с территории школы на зеленом «Мерседесе». Он как раз проехал мимо меня, я аж ведро уронила от неожиданности и вся затряслась.

И сразу же заныли раны на груди. Уж не знаю, как доктор Эменике нашел меня, но он точно меня преследует. Чаша моего терпения переполнилась, но я не собираюсь прятаться под лавку, как таракан.

Пора наносить ответный удар, пора включаться в эту большую игру-маскарад, но нельзя идти в бой с пустыми руками.

Я хочу спрятать свою кровь, я ушла подальше в сторону котельной. Иду и молюсь, чтобы не столкнуться больше со взглядом, что искрит электричеством, и чтобы Повелительница костей услышала мой призыв. Только вдруг кто-нибудь из одноклассниц увидит меня и спросит, куда это я собралась? Или что я скажу подружкам? Ведь мы всюду ходим вместе. Я делаю вид, будто направилась к футбольному полю, но, не дойдя до него, резко сворачиваю налево, где заросли выше моей головы. Иду я и думаю, что мы все и половины не знаем про то, что тут происходит на самом деле. Я иду и зову Повелительницу костей, восхваляя ее на все лады – мол, она такая всемогущая, и никто не уйдет из битвы живым, сразившись с нею. И, мол, какие у нее прекрасные, необыкновенные зубы. Одним словом, расхваливаю ее прямо как папа возносил маму. Я продираюсь сквозь чащу и выхожу на небольшую поляну с деревом. Я останавливаюсь и продолжаю звать Повелительницу костей. Мне ужасно хочется пить, во рту пересохло, а дерево – оно с меня ростом, от жары особо не спрячешься. Солнце бьет прямо в темечко, а я все продолжаю молиться.

Я призываю ее, и тут поднимается ветер, не обычный, а целый Икуку Нди-Ммуо[162] – из тех, от которых я бежала, еще учась в начальной школе, и про который говорят, что в этот самый момент над тобой пролетают духи. Это такой ветер, от которого переворачиваются самолеты и к небесам вздымаются тучи песка. Я прикрываю рукой глаза: ветер падает в траву, осыпаясь песком и пылью, и наконец затихает.

– Дитя мое, да у тебя женская кровь.

Повелительница костей идет в мою сторону, и на ее шее при ходьбе гремят все ожерелья и браслеты из мелких косточек. Я открываю глаза. Рядом с Повелительницей – четыре обезьяны: они идут, обнюхивая все кругом, и попы у них выбриты, словно они больны лишаем, и у каждой по два хвоста – один задран вверх, а другой волочится по земле. Потом они встают на задние лапы и скалятся, обнажив длинные острые зубы.

И Повелительница говорит:

– Женская кровь имеет сильные целебные свойства, только вот мои мальчики сильно перевозбудились.

Я говорю, что мне нужно кое-что сказать ей, а она просит меня поторопиться. Обезьяны снова скалятся. А я рассказываю Повелительнице про духа, как мы заключили с ним сделку и как он отзывался о ней, какие у него планы и что у него есть подельники. Повелительница костей даже не глядит на меня и зевает от скуки.

– Я-то думала, ты расскажешь что-то дельное, а про это мне все известно. Неужели ты решила, будто я не в курсе всего, что творится в моих собственных владениях? С дружками твоего любовника уже разобрались. А что до него самого, так он застрял в теле того мальчишки.

И она смеется как гиена, и обезьяны тоже смеются – так визгливо, словно кто-то их колотит.

– Никакой он мне не любовник. – И вообще, мне неприятно, что она так смеется. Что тут смешного? Ведь речь идет о моей жизни.

– Надо же, какая ты дерзкая. А что ж звала меня, умоляла, если можешь справиться сама? – И она снова смеется, и обезьянки тоже смеются и хлопают в ладоши, но их мертвые глаза не выражают никаких эмоций. Они приближаются ко мне и отходят, приближаются и отходят, словно примериваются, чтобы заглотить меня как банан и разжевать своими острыми зубами.

– Так ты отпустишь моего отца или нет?

– Надо же, ты прямо как созревший фрукт, такая сладкая. И кто тебе сказал, что твой отец у меня?

Я начинаю беспокоиться, но все равно говорю:

– Мой папа у тебя. Если ты знаешь про все, что творится в твоем доме, значит, либо он у тебя, либо ты можешь достать его.

Повелительница костей снова зевает и облизывается. А потом раскручивает трость и убирает руку. Трость крутится сама по себе, словно стоит на гладком полу.

– Вы только посмотрите на нее, – говорит она своим обезьянам. – Вы случаем не голодны? Не хотите отведать ее?

Обезьяны открывают рты и верещат.

У меня остался последний козырь:

– Я знаю, где ты можешь раздобыть кости, кости леопарда. Есть один человек, он…

– Поедатель леопарда? – Ее тросточка замирает. Повелительница изображает безразличие, словно я говорю о пустяковом деле, но я-то чувствую, что попала в точку.

– Он не ест леопарда, он…

– Рассказывай, что знаешь. – Она трясется всем телом, гремя украшениями, а ее платье переливается всеми цветами радуги, как волшебные чернила или как бензин на мокром асфальте.

Когда я заканчиваю свой рассказ, она подходит ко мне ближе, обезьянки тоже, но она останавливает их движением руки, и они подчиняются.

– Покажи мне свои шрамы.

Я поднимаю кофточку. Ее пальцы танцуют ваку[163], когда она касается шрамов, и я чувствую легкое жжение и боль. Ногти у Повелительницы костей длинные, как обезьяньи зубы, приблизив ко мне лицо, она заглядывает мне в глаза, в самую глубь, словно собирается собрать с груди все мои раны.

– Кое в чем ты ошибаешься. Ни один взрослый леопард, напав на тебя, не оставил бы тебя в живых. И этот доктор – не леопард. – Она облизывается, словно только что вышла из-за стола. – Это сделал юный леопард. Из новеньких. – Она убирает от меня руку. – Возможно, даже еще без узды.

– Без узды?

– Необузданный, я бы так сказала. – Она цепко берет меня за подбородок. – Найди его и приведи ко мне, тогда я отдам тебе твоего отца.

Я быстро пытаюсь сообразить. Если доктор Эменике – не леопард, значит, он не преследует меня. Но поскольку он все-таки был тут…

– Ты же не можешь сама найти отца? Вот именно. Я сделаю свою часть работы, а ты свою. К тому же меня леопард почуял бы. – Снова поднимается ветер. – Я слишком долго тут задержалась. – Повелительница костей и обезьяны отступают назад в траву. – Будь осторожна, пытаясь выяснить, кого преследует леопард. Необузданный леопард непредсказуем и опасен. Впрочем, ты уже сама это знаешь. Если хочешь, я могу облегчить тебе задачу. Но тогда ты будешь должна мне еще кое-что.

– Когда я получу от тебя весточку? – Я уже кричу, так как Икуку Нди-Ммуо силен, клонит к земле траву и деревья.

– Ты сама поймешь, когда все произойдет. Леопарды всегда проявляются во время смут. Я же – Повелительница смут.

Ветер становится все сильнее, поднимая в воздух песок и пыль, унося Повелительницу костей и ее обезьянок туда, откуда они прилетели.

У меня между ног кровь, ляжки прилипают друг к другу. Мне бы сейчас сходить в душ, но еще не стемнело, а я не хочу, чтобы кто-то увидел мои раны на груди. Я гадаю, как же найти того, кто пытается отыскать меня, и тут вспоминаю, что кое у кого есть братья, которые являются самыми большими сплетниками в «Новусе». Вот я и спрошу, к кому приезжал доктор Эменике.

Глава 43

Озомена: день сегодняшний

Ночью большинство девочек из крыла Б, напуганные тем, что жертвенное дерево срубили под корень, перебежали спать в комнаты крыла А. Они боятся, что теперь в отместку деревенские нападут на них. Боятся, что разрушенный алтарь, после всех жертвоприношений, совершаемых там на протяжении долгих десятилетий, теперь выпустит наружу какое-то зло. Ведь все понимают, какой силой обладают верования. Любой человек, к какой бы вере он ни относился, знает, что нельзя трогать святыни.

Вся эта беготня вызывает недовольство смотрительницы. Она семенит по коридору как мышка, врывается в комнаты и бьет своей клюшкой прикорнувших нарушительниц дисциплины.

– Нельзя! – Ее старческий голос звучит противно и визгливо. – Не положено. Я не позволю вам лисятничать в моем доме.

Озомена не понимает, что значит «лисятничать», но примерно догадывается. Смотрительница не разрешает спать вместе даже родным сестрам, вытаскивая их из постели. Но девочки, дождавшись, когда смотрительница вернется к себе, прибегают обратно, ведь инстинкт самосохранения сильнее страха темноты. И эта игра в людо продолжается всю ночь. Между тем деревенские школьники спят, ни о чем не беспокоясь.

Озомена просыпается не сразу, пытаясь понять, слышит ли она реальный звон или он из ее снов. Она резко садится в кровати. Звон стоит как при пожаре. Девочки уже мечутся по комнате, натягивая обувь, халаты, свитера или кардиганы поверх ночнушек и пижам. Озомена чувствует в мышцах прилив адреналина. Она быстро просовывает голову в длинный свитер.

– Что случилось? – кричит она.

– Тревога! Всем срочно покинуть помещение! – Префект Акудо поспешно одевается и бежит к дверям, на ходу поправляя толстовку. Озомена машинально начинает застилать постель, но, опомнившись, бросает это дело. Она чувствует, как от волнения под свитером уже намокли подмышки.

Перед общежитием собралась толпа девочек: все дрожат от страха, возбужденно переговариваясь, а потом спешат к месту построения возле школы, распределяясь по классам. Чуть дальше то же самое делают мальчики. Небо прорезала тонкая полоска света, обещая, что день все-таки наступит. Озомена крутит головой, выискивая своих подруг. Нкили машет ей из дальнего конца шеренги, она стоит рядом с Чинонсо. Озомена машет в ответ и пытается отыскать Обиагели. Широко зевая, Квинет встает перед Озоменой, чтобы потом протиснуться между девочек, но Озомена тычет ей в ребра, чтобы та переместилась в конец ряда. Звон не прекращается, нервы Озомены уже на пределе. Наконец звонарь Бобби бросает железяку на землю и тоже становится в строй. Наступает зловещая тишина.

Все глядят на доктора Винсента, тот выходит вперед в костюме-сафари. «У него было достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Значит, все не так и плохо», – думает Озомена. По обе стороны от доктора Винсента стоят учителя: мистер Ибе, мистер Эбиере, но ближе всех – мисс Узо. Подходит, ковыляя, смотрительница, и префект Нвакаего помогает ей встать рядом с остальными. Мистер Осугири нервно включает и выключает фонарик, водя им вдоль рядов детей.

Где-то в зарослях рычит леопард, и Озомена резко поднимает голову, прислушиваясь. Надо быть начеку. Это не совпадение. Что бы там ни случилось, это нечто очень серьезное.

Доктор Винсент откашливается, приготовившись сказать речь. Он маленького роста, кривоногий, порывы ветра полощут его шорты.

– Доброе утро, «Новус».

– Доброе утро, доктор Винсент, – хором отвечают дети.

Владелец «Новуса» снова откашливается. Потом вытаскивает носовой платок и высмаркивается. Потом убирает его обратно и хлопает по карману, словно проверяя, что платок никуда не делся. У него американский говор, и голос звучит так, словно у него заложен нос.

– Мы хотим сделать важное объявление. Как вам известно, три недели назад из нашего престижного заведения исчезла студентка, предположительно она была похищена.

По спине Озомены пробегает холодок.

– В результате этого несчастья двойняшки Тайво и Кехинде выпали из нашего школьного сообщества. Возможно, вы не знаете, но поиски Этаоко не прекращались ни на день. Мы получили указание сохранять спокойствие и работать как прежде, пока нигерийская полиция отрабатывала версии. Главное было – не спугнуть преступников.

Доктор Винсент сложил руки на животе и продолжил:

– Вчера мне позвонил комиссар полиции и сообщил, что благодаря отважным действиям его коллег, обыскавших вокруг школы зону в двадцать километров, в одном из недостроенных зданий было обнаружено тело Этаоко. Часть органов отсутствовала. Владелец здания, а также еще один подозреваемый были взяты под арест…

Тут поднялся вой, крики, кто-то даже упал в обморок. Мальчишки, находящиеся в том возрасте, когда уже ломается голос, загудели, выкрикивая угрозы неизвестно в чей адрес. Мистер Ибе кричит, требуя, чтобы все немедленно успокоились. Никто не реагирует даже на призывы мисс Узо, хотя обычно она умела угомонить ребят. Озомена снова слышит рык леопарда и оглядывается. Где же Обиагели? Все приходят в движение, доктор Винсент продолжает что-то говорить, Озомена бродит среди детей, пытаясь разузнать про Обиагели. По идее, занятия никто не отменил, но учителя удаляются на совещание, оставив детей на попечение префектов.

Озомена идет, опустив глаза. Случившаяся трагедия напомнила всем, как именно пропала Этаоко, и теперь многие косятся на нее. Скоро начнутся расспросы, что да как, хотя ей ничего не известно об исчезновении Этаоко. На какое-то время от нее все отстали, а теперь снова начнут донимать, но она слышала зов леопарда, нужно поскорей добраться до него. Неизвестно, почему леопард не появился прямо на линейке, но Озомена благодарна, что он не сделал этого. Сейчас главное – вести себя непринужденно. Ребята идут группами, многие плачут. Чинонсо повисла на Нкили, и та уже еле терпит эту кривляку. Озомена хочет помочь подруге, но Чинонсо цепляется к другой школьнице. Нкили поспешно вытирает слезы, Озомена молча гладит ее по плечу, она не умеет успокаивать.

– Ты не видела Обиагели?

– Я и сама ее искала. Готова поспорить на шоколадку, что ей хоть бы хны и она до сих пор дрыхнет. – Нкили хмуро улыбается.

Возле общежития царит всеобщее возбуждение. Кто-то распахнул двойные двери комнаты привратника, да так и не затворил их. Девочки инстинктивно собираются в толпу, словно готовясь совершить молитву. Они стоят потерянные, и тут префект Чикодири начинает ритмично хлопать в ладоши, отдельные ученицы затягивают свой любимый гимн, потом остальные хором подхватывают его. В общее песнопение вливаются альты и басы мальчиков, стоящих неподалеку. Мелодическая волна подхватывает Озомену, сокрушая барьеры между верованиями и половыми различиями, ибо все объединены общей трагедией. Ученики возносят руки к небу, лопоча на своем особом языке, некоторые даже падают на колени. К ним присоединяется Чинонсо: сжимая в кулачке четки, она бормочет слова молитвы, ритмично раскачиваясь.

Каждый молится о своем, каждому дано право высказать то, что накопилось на сердце. Они молятся о спокойной жизни, прося защиты. Префект Чикодири начинает распевать молитву об упокоении, и католические ученики подхватывают припев.

Потом заговорила префект Джоу:

– Во имя Всесвятого Иисуса, пусть злые люди, забравшие у Этаоко сокровенную часть ее тела, забравшие ее грудь ради сотворения своего грязного джуджу, – пусть они сгорят в аду!

– Аминь!

– Пусть их злые планы будут сокрушены!

– Аминь!

– Им уготован один путь, а после этого да будут они рассеяны тысячами разных способов!

– Аминь!

– И уж коль они пришли с мечом, то от меча и погибнут!

– Пусть они захлебнутся собственной кровью!

– АМИНЬ!

– О, пресвятой Иегова Эль-Шаддай[164], ты ведаешь все на свете. Сохрани нашу страну Нигерию! Сохрани и нас, грешных!

Если до этого молитва была преисполнена грустной созерцательности, то префект Джоу своими словами ввела девочек в состояние полного исступления.

Озомена глядит, как Угочи осела на землю, уронив голову на колени. Плечи ее сотрясаются от рыданий. Одноклассницы подходят к ней и гладят по спине, пытаясь успокоить. При мысли, каково сейчас близким Этаоко, у Озомены разрывается сердце. Ритуальное убийство – нет ничего ужасней. Такая участь могла бы пасть и на Озомену, если б рядом тогда не оказался леопард. Озомена радуется, что осталась жива, но от этого чувство вины только еще сильнее. Девочка поднимает глаза к небу.

– Я так и не нашла Обиагели, – шепчет Нкили.

– А сколько сейчас времени? – спрашивает Озомена.

Нкили глядит на часы:

– Половина восьмого.

Озомена говорит, не отрывая глаза от небес:

– Ты заметила, что солнце не встает? Словно кто-то поставил его на «паузу».

Нкили плотнее запахивает халат, ежась на ветру.

– Может, стоит сказать взрослым, что Обиагели пропала?

Озомена глядит на небо, что замерло между тьмой и рассветом.

– Я ее отыщу, – говорит она. – Я знаю, где искать.

Песчаные бури, подобные сегодняшней, Озомена видела разве что в кино. Деревянные ставни общежития крепко заперты. Зайдя в комнату, чтобы снять пижаму и переодеться, Озомена обнаруживает на своей кровати слой песка. Что же такое происходит? – гадает она. От страха кровь застывает в жилах.

Переодевшись, Озомена выходит на улицу. Возле комнаты привратника ее догоняет Нкили:

– Я тоже с тобой. Не знаю, может, конец света наступил, не хочу оставаться одна.

Они идут вдвоем, сгибаясь под вездесущим ветром. Со стороны ворот слышатся голоса, и Озомена видит, что там уже собралась толпа деревенских мужчин, одетых в традиционные рубахи, шорты и приплюснутые шапочки: все эти люди стоят и размахивают палками и мачете. Ряды охранников в форме хаки явно поредели – наверное, половина из них убежала. Те, что остались, кричат, требуя, чтобы деревенские не смели подходить ближе. Несколько местных мальчишек уже перебираются через забор. Озомена чувствует, как намокли ее ладони и как вдруг похолодало.

– Эй, вы! – кричит на ходу девочкам мистер Ибе. Он бежит в сторону ворот в сопровождении старшеклассника Эмеки и еще нескольких мальчиков, включая Амбобо. – Немедленно возвращайтесь в общежитие!

– Но, сэр… – пытается возразить Озомена, однако мистер Ибе уже кидается в прорвавшуюся через ворота толпу и начинает работать кулаками. Нкили берет Озомену за руку, крепко сжимая. Озомена чувствует, как по коже бегут мурашки.

Зажмурив глаза, Озомена интуитивно идет туда, откуда раздавался рык леопарда. Под веки уже набился песок, по щекам текут слезы. Девочки проходят вдоль крыла А, мимо дверей столовой и пристройки, в которой находится кухня. У бака с водой отлетела крышка, и стенки его гремят под напором ураганного ветра. Девочки сворачивают в сторону туалетов, и тут Нкили дергает ее за рукав.

– Куда мы идем? – кричит она сквозь оглушающий вой и грохот. Озомена оборачивается к ней, чтобы указать направление, и тут видит, что часть деревенских юношей уже добрались до продуктовой лавки. Комнату привратника так и не заперли, а это значит, что все девочки в опасности.

Ветер дует с такой силой, словно осуществляя свою личную вендетту.

– Пойдем скорей, – говорит Нкили и тянет ее за руку.

Но Озомена возвращается к дверям столовой, поднимает с земли камень и начинает бить тревогу. Металлический столб, подпирающий навес, звенит и вибрирует, отдаваясь болью в мышцах, но Озомена продолжает колотить камнем, пока кто-то внутри общежития не принимает эстафету, тоже начав долбить по какой-то железяке.

Возле кустарника ветер надрывно воет, словно умирающая женщина. Озомену бьет озноб, начиная от подошв ног и до самой макушки.

«Где ты? – громко зовет она внутренним голосом. – Что происходит?» – Озомена молит Бога, чтобы леопард услышал ее. Все ее поджилки трясутся. Заросли становятся все гуще, и она крепче берет за руку спотыкающуюся Нкили. Озомена никогда не уходила так далеко от школы, но если оглянуться, все еще можно видеть оцинкованные крыши их общежития. Только бы с девочками все было в порядке, сейчас она ничем не может им помочь. Озомена сомневается, правильно ли поступила, отправившись сюда – ведь, возможно, Обиагели находится на территории школы, а там – опаснее всего.

Порыв ветра взметает вверх растительность, Нкили испуганно пищит, так как в волосах у нее запутался прутик с листьями.

Объятая сомнениями, Озомена вдруг чувствует толчок в грудь, как это уже было в Фиолетовой стране, когда она пыталась вывести оттуда Огенну. Пройдя три шага, Озомена спотыкается обо что-то и падает на четвереньки.

– Обиагели!

Нкили приземляется рядом.

Обиагели неподвижна, тело ее холодное. Озомена пытается сначала прощупать пульс, а затем проверить, дышит ли она, – ровно так, как учил ее отец, но ветер завывает слишком громко, и руки ее дрожат.

– Помоги поднять ее, Нкили!

Нкили застыла, уставившись на Обиагели.

– Нкили, подхватывай ее с этой стороны, нужно дотащить ее до школы.

Нкили подкладывает руки под плечи Обиагели, и тут свет начинает свои пляски в воздухе и совсем рядом раздается многоголосый шепот. Сейчас Озомена явственно слышит голоса травы, цветов и неба. Она даже слышит, как кровь течет по венам Обиагели, она жива, и Озомена издает вздох облегчения.

А потом леопард издает три коротких рыка. Воздух возле правого уха девочки горячеет, а это значит, что леопард тут, рядом. Озомена обхватывает себя руками.

– Слава богу, – говорит она и прибавляет, повернувшись к Нкили: – Ты только не бойся.

Нкили отрывает взгляд от Обиагели. Глаза ее расширились от страха, но даже он неспособен скрыть, какой она охвачена яростью.

– Так, значит, это ты пыталась убить меня?

Над головой Нкили в воздухе формируются три воронки, а ее волосы становятся дыбом, словно наэлектризованные.

Глава 44

Трежа: день сегодняшний

Когда я узнала, к кому приезжал доктор Эменике, мое сердце чуть не разорвалось на части. Не зря же говорят, что в спину бьют те, от кого этого даже не ожидаешь. То есть, пока я считала ее своим другом, делилась с ней вкусненьким, таскала для нее воду, подтягивала в математике, Озомена пыталась убить меня!

Меня, Трежу, божье сокровище. Это имя дала мне при рождении тетушка Оджиуго.

Меня, Нкили, как зовет меня мама, потому что я такая красивая, что не налюбуешься.

Меня, Сакхару, – так прозвал меня папа. Ведь все эти имена – мои. Озомена глядит на меня, а я охвачена гневом. Столько людей любит меня, а вот Озомена, а значит, и ее сестра, мать и отец преисполнены злобы ко мне.

Но я все равно отказывалась верить. И позвала Обиагели сопроводить меня якобы в туалет. Обиагели не сделала мне ничего плохого, мне не за что ее ненавидеть, просто она была нужна как приманка. Я бы сказала Озомене, что Обиагели отправилась в кусты сделать свои дела, мы бы пришли сюда, и я бы передала Озомену Повелительнице костей. Но в душе я отказывалась верить, что это Озомена.

У меня даже не было времени, чтобы все сделать по плану. Когда Озомена отправилась прямо к тому месту, где лежала Обиагели, только тогда я твердо поняла: эта девочка – не человеческое существо. Неужели еще на вступительных экзаменах Озомена все знала про меня? Когда из озера на меня смотрели глаза, просвечивая меня насквозь, и когда меня всю исполосовали, даже тогда я не догадывалась, что таким образом Озомена пометила меня и ждала своего часа, чтобы съесть.

Ну нет, ничего-то у нее не получится.

Это я словно зерна выбирала души, решая, какая сгодится, а какая нет.

Это я имела дело не только с людьми, но и с духами.

Кем бы ни являлась Озомена, вместе с Повелительницей костей мы одолеем ее, ибо никто и ничто не помешает мне вернуть своего папу.

Как вы со мной, так и я с вами, Господь поймет.

Итак, я прошу Обиагели сопроводить меня в заросли кустарника. Я обещаю ей сладости, и она соглашается.

Глава 45

Озомена: день сегодняшний

Чувствуя за своей спиной леопарда, Озомена тем не менее еле держится на ногах, когда на землю опускаются три вихря. Небо темнеет, как перед дождем, но в это время дождей не бывает. Леопард тихонько подталкивает ее вперед: Озомена протягивает руку, чтобы погладить его, ощутить его присутствие, но под рукой пусто.

Из пыльного вихря выходит женщина в сопровождении двух бабуинов – они передвигаются прыжками, оскалив зубы. Через плечо незнакомки перекинут хлыст с кисточкой из хвоста какого-то огромного животного. Хлыст длинный и толстый, в коричнево-белых пятнах, его рукоять обтянута кожей. Женщина прямо-таки дрожит от удовольствия и улыбается. Леопард глухо рычит, но продолжает стоять сбоку от Озомены.

– Так вот она какая, юная леди-леопард, – говорит женщина, обнажая зубы в улыбке. Бабуины делают то же самое. – Девчонка! Надо очень долго жить, чтобы рано или поздно увидеть то, чего не бывает.

При виде разномастных и разнокалиберных зубов незнакомки Озомена аж рот раскрыла от удивления.

– Я – хозяйка гор из человеческих скелетов, ну а мои просители называют меня Повелительницей костей. – Она подзывает девочку ближе, и кольца на ее пальцах звенят, словно выстукивая мелодию на ксилофоне из человеческих ребер, выбеленных от долгого пребывания под солнцем.

Но Озомена стоит как вкопанная. Бабуины кружат рядом, вереща, Озомена старается удержать их в поле своего зрения, а это ох как нелегко. Леопард стоит рядом, не шевелясь.

– Ну и как тебя зовут? – спрашивает Повелительница костей.

Озомена задумывается. Имя – это всегда судьба, в имени содержится огромная сила, и не стоит делиться им направо и налево.

– Я не скажу тебе своего имени, – отвечает она.

Девочка помнит из рассказов бабушки, что назвать себя значит отдать контроль в чужие руки, но сейчас Озомена никому не позволит себя контролировать.

Повелительница костей хмурится и сразу становится немного похожа на бабуина. Леопард подталкивает Озомену вперед, взгляд Повелительницы костей устремляется в ту точку, где он стоит, и она делает шаг назад.

– Ее зовут Озомена, – говорит Нкили, поднимаясь на ноги. Озомена внимательно следит за подругой, видя, что каждое ее движение раздражает бабуинов, которые предупредительно верещат.

– Озомена, – эхом отзывается Повелительница костей. Озомене не нравится этот тон с причмокиванием, словно ее имя пробуют на вкус. У девочки возникает стойкое ощущение, словно и ее саму сейчас облизывают, желая надкусить. Девочка морщится, сплевывает, вытирает рот тыльной стороной ладони, пытаясь контролировать дыхание.

– Нкили, что ты сделала с Обиагели? – Озомена слышит, как дрожит ее голос. Она шокирована такой переменой в поведении подруги. Ей не хочется верить в происходящее, но интуиция подсказывает, что все так и есть.

Нкили сплетает руки на груди и спрашивает:

– Озомена, почему ты все время пытаешься убить меня?

– Я не пытаюсь тебя убить!

Вместо ответа Нкили задирает футболку: ее грудь крест-накрест вся исполосована шрамами. Леопард снова тихо рычит, и Озомена вспоминает его глазами в то утро, когда он расцарапал когтями воздух и прыгнул в воду. Озомена сдавленно вскрикивает. Тогда она закрыла глаза, но до сих пор помнит, как почувствовала под руками мягкую плоть, подобную теплому воску. Озомене хочется запротестовать: «Это была не я!» Но так ли это?

– Леопард никогда не нападает на невинных людей. Что ты сделала с Тельмой? – спрашивает Озомена, вытирая кулачком слезы, которые еще не успели закапать. – Не лги. Я же знаю, что сама она ни при чем. И это ты сделала так, чтобы пропала Этаоко?

– Уж к этому я точно не имею никакого отношения! – отвечает Нкили.

Ветер доносит до них какие-то звуки: бряцание оружия, стук, крики. В школе идет бой. Озомена кидает быстрый взгляд на неподвижно лежащую Обиагели.

– Что ты с ней сделала? – повторяет она свой вопрос и уже не может справиться с нахлынувшими слезами. Она чувствует собственное бессилие: там, в школе, идет война, а она тут ревет. – Обиагели умерла?

– Она у меня, – говорит Повелительница костей. – Наслаждается моим гостеприимством. – Женщина стучит пальцем по ожерелью, и тут до Озомены доходит, что и ожерелье, и все украшения выполнены из костей. – Пойдем со мной, и тогда я верну душу в ее тело.

– Сначала сделайте это, и тогда я пойду.

Леопард глухо ворчит.

Смех Повелительницы костей можно сравнить со звуком трущихся друг о друга дощечек. Бабуины сразу же начинают верещать.

– Ты что, думаешь, я ничего не понимаю? – Женщина нетерпеливо взмахивает хлыстом. – Я же знаю, что ты необузданная. Человек должен съесть своего леопарда, а твой стоит рядом, пусть призрачный, но все же. Леопард просто хочет быть, совершить дело, ради которого он и был создан. Я могу тебя убить, и все чары исчезнут.

Озомена пожимает плечами и вытирает слезы, больно надавливая на глаза кулачком, веля себе не распускать нюни.

– Вы можете убить меня, – медленно произносит Озомена, с нажимом на каждое слово. – По вашему собственному признанию, ничего подобного мне вы прежде не видели. Я – особенная. И вы хотите, чтобы я проследовала за вами. Верните Обиагели в ее тело, верните все до последней капли.

Нкили слушает и просто пышет ненавистью – еще немного, и от нее пойдет дым. Озомена смотрит на лицо подруги, которое она перестала узнавать, ищет хоть какие-то остатки былой дружбы.

– Вы же всемогущая, – говорит Нкили, обращаясь к Повелительнице костей. – Вы можете одолеть ее. Схватите ее, и она ничего не сможет сделать. Разве вы не видите, что власть не в ней?

Повелительница костей останавливает ее поднятием руки.

– Закрой свой рот.

Нкили громко сопит, пытаясь возразить, но бабуины поворачиваются к ней, смотрят своими блестящими глазками, шевелят вытянутыми мерзкими мордами. Нкили отходит в сторону, так что теперь бабуины оказываются по правую ее руку, а Озомена – по левую.

– Ладно, – говорит Повелительница костей, выхватывает из ожерелья мелкую косточку, принюхивается, а затем раскусывает ее.

Обиагели вдруг заходится в долгом натужном кашле и открывает глаза – они покраснели и слезятся, словно она плавала под водой. Озомена опускается рядом с подругой и легонько стучит ей по спине.

– Ты! – гневно произносит Обиагели, уставившись на Нкили, но ее скручивает такой кашель, за которым может последовать агония. Изо рта девочки струйками стекает слюна.

Но Нкили даже не смотрит в ее сторону. Она обращается к Повелительнице костей:

– Но как же мой папа? Вы обещали, что, если я отыщу леопарда и приведу его к вам, вы…

– О, я вовсе не забыла о своем обещании.

Повелительница костей вытаскивает из-за пазухи косточку размером с большой палец. Озомена помогает Обиагели подняться, краем глаза следя за происходящим. Нкили порывается подойти к Повелительнице, но бабуины щелкают зубами, и девочка в страхе отпрыгивает назад. Повелительница кидает косточку на землю, и Нкили бросается ее искать, раздвигая траву. Найдя, она пытается разломить ее, но та не поддается.

– Нкили, послушай… – пытается урезонить ее Озомена. Она с трудом дышит, стараясь не разрыдаться. Но слезы льются сами собой, застилая взор. Озомена трясет головой, пытаясь договорить: – Послушай, разве мы не подруги? Почему ты…

– Он не появляется, – кричит Нкили. – Вытащите его, вытащите моего папу! – Она возвращает косточку Повелительнице, но та лишь отмахивается от нее, как от назойливого комара.

– Ты просила вернуть отца, но не уточнила, в каком виде. Вот, я его вернула. Сделка состоялась.

– Вы пытаетесь меня надуть! – кричит Нкили, лицо ее искажено от гнева, и Озомена думает о том, что никогда прежде она не выглядела столь уродливо. Пытаясь подражать Повелительнице, Нкили кладет косточку меж зубов и надавливает на нее. Слышится хруст, и Нкили с воем хватается за щеку.

– Обиагели, ты можешь идти? – шепотом спрашивает Озомена.

– Что вообще происходит? – хрипло, через силу говорит Обиагели. Она ревет, исходит соплями, но ей все равно. Озомена легонько подталкивает подругу, разворачивая в сторону школы.

– Иди, – быстро говорит она. – Беги отсюда. Спрячься в туалете и ни в коем случае не заходи в общежитие.

Не задавая никаких вопросов, Обиагели молча кивает и, спотыкаясь, хрустя ветками как слон, ломится через лес.

– Теперь пойдем со мной, девочка-леопард.

Озомена чувствует, как леопард проскользнул вперед, задев ногу Озомены кисточкой хвоста: он встал перед Озоменой, не позволяя ей приблизиться к Повелительнице костей. Бабуины как с цепи сорвались: они воют, верещат, бегают по кругу и нервно подпрыгивают. Зная, что находится под защитой леопарда, Озомена все равно чувствует, как дрогнуло от страха ее сердце.

На лице Повелительницы костей написано что-то вроде сочувствия.

– Ты слишком юная. Неужели тебе не хочется сбросить эту ношу? Зачем тебе все это? Жизнь леопарда полна опасностей. Я знавала леопардов гораздо более зрелых и сильных, и никто из них не выжил. Пойдем со мной. Отдай мне своего леопарда в услужение, и ты сможешь прожить долгую и спокойную жизнь.

Небо над головой похоже на кровоточащую рану, а ветер, который вроде уже утих, начинает дуть с новой силой.

Нкили выплевывает изо рта какую-то алую мешанину и кричит.

– Ты обманула меня! – кричит она Повелительнице и кидается к Озомене, забыв про леопарда и опасность, которую он для нее представляет. – Ты не посмеешь забрать ее, не вернув мне отца!

Озомена что есть силы отталкивает ее, вкладывая в это движение всю свою обиду от предательства и весь свой гнев и боль.

– Никто и никогда не смеет увести меня отсюда! – Озомена расправляет плечи, шумно дыша.

Нкили распласталась на земле, на лице ее написано изумление. Зло сплюнув, она потирает ушибленную грудь. Озомена машинально протягивает руку, чтобы помочь подруге подняться, но вдруг передумывает.

«Сейчас», – мысленно говорит она леопарду. Сейчас самый подходящий момент, чтобы им слиться, но леопард прилег на землю и лежит неподвижно, как статуя, глядя перед собой.

Не отрывая глаз от леопарда, Повелительница костей обращается к Озомене:

– То есть ты отменяешь нашу договоренность.

– Но вы только что поступили именно так же. – Озомена указывает на Нкили. Футболка девочки пропитана кровью, с подбородка свисают длинные кровавые нити: похоже, она сломала себе зуб, а то и не один. Нкили бережно сжимает в руке косточку.

Повелительница костей ударяет тростью о землю и гневно говорит, обращаясь к Озомене:

– Глупая девчонка! Я жила на свете уже задолго до появления твоих предков. Я видела, когда подобные тебе ублажали тщеславие богов. Да что ты вообще можешь знать? Твоя жизнь не ценнее жизни мелкой мошки.

Озомена отвечает неспешно, в каком-то смысле рассуждая сама с собой:

– Я знаю, что вы не можете увести меня насильно. Для этого требуется и мое собственное согласие, и согласие моего чи. Иначе вы не стали бы так утруждать себя. – Озомена говорит, и истинность ее слов отзывается в сердце, в мозгу, в кровотоке, во всем ее организме. Начав говорить, она еще не была уверена, но сейчас все сомнения отринуты. – И не стоит думать, что ваши угрозы способны подействовать на каждого.

«Нет таких дверей, которые не смог бы открыть леопард своей когтистой лапой».

– А если вы будете мне угрожать, то клянусь всеми своими предками, что буду преследовать вас во всех мирах и за пределами жизни. Вы думаете, что так уютно обустроились в своем царстве? Я уничтожу и его. – Опять запершило в горле, и Озомена закашлялась. Но теперь ее ноздри улавливают не только гневные вибрации Нкили, но и запах дыма. Что-то горит.

– Ты пойдешь со мной, или я велю своим изголодавшимся духам спалить дотла эту школу. Ведь если духам не хватает тепла в их телах, они берут его из огня. А мои духи, что орудуют сейчас, очень голодны и разгневаны. – И тут Повелительница костей начинает расти, увеличиваясь в размерах, словно тесто на дрожжах. Она вскидывает свою резную трость, угодив ею в левый висок Озомены. Тут леопард делает прыжок и обрушивается на бабуина, прокусывая мощной челюстью его череп. В черном небе раскрываются створки, сквозь которые вылетают новые столбы смерча. Девочка приседает на корточки, обхватив голову руками. Глотая слезы, она пытается подняться, думая о том, насколько же она хрупка и беззащитна под ударами трости. Сразу вспомнились стычка с Бенджамином, жестокосердие Мбу и другие подобные ситуации. Она прислушивается к себе, голова ее словно сгусток из криков боли, когда ты оказываешься на краю. Эта женщина права. Все заблуждения о собственном величии мигом улетучились, и она чувствует себя обыкновенной девочкой, сотканной из плоти и крови. Между тем леопард и второй бабуин кружат вокруг друг друга, рыча и оскалив зубы, и Озомена понимает, что если прямо сейчас она не станет леопардом, то упустит свой шанс и погибнет.

Нет, – возражает она сама себе. Ее сестра очень поменялась, теперь она на ее стороне, а Бенджамин остался в прошлом. Существует только здесь и сейчас.

Повелительница костей подходит к Озомене и снова заносит над ней трость.

– Никому не суждено взобраться по перечному дереву, – говорит женщина и наносит удар. Но Озомена успевает откатиться в сторону.

И тут из кустов вылетает тот самый мальчишка: подгоняемый неведомой силой, он спотыкается, но сбивает с ног Повелительницу костей. Трость угодила в траву, взрыв землю до самых корней и вырвав толстый пучок травы. Мальчишка открывает рот в немом крике и пригибается: он двигается странными рывками, словно марионетка на оборванных нитях.

Озомена ползет на четвереньках, хочет встать, но не может. Она говорит себе, ей уже приходилось терпеть и не такое, когда на нее прыгал леопард, унося в другие миры. Она помнит, как хрустели ее косточки, какие ожоги появлялись потом на коже. Она уже испытывала боль, которую ни с чем не сравнить. И через это она стала совсем другим человеком. Поэтому Озомена встает на ноги и расправляет плечи.

Между тем леопард уже разделался со вторым бабуином и теперь пытается оттеснить Нкили поближе к Повелительнице костей. Озомена отходит в сторону, стараясь быть поближе к леопарду.

«Хорошо, я согласна», – думает она.

Она протягивает руку к леопарду, не отрывая глаз от Повелительницы костей. Она больше не чувствует ни боли, ни сопротивления. Сейчас она одновременно и девочка, и леопард.

И перед ее взором возникает вся земля, населенная людьми, а дальше – другие миры, один поверх другого, подобно слоям луковицы. Но в центре всего этого находится она, Озомена, она стоит как несокрушимая скала. Леопард шипит под ее напором и нервно бьет хвостом по земле.

Из столбов смерча в сумраке материализуются зыбкие злобные силуэты. Подняв голову, леопард издает короткий рык, по его телу пробегает волна нетерпения.

– Просто отдай мне папу таким, каким он был при жизни, – молит на коленях Нкили, не обращая внимания на опасность.

Озомене хочется крикнуть и предупредить Нкили, чтобы она прикрыла руками шею. Озомене хочется вцепиться зубами в эту неприкрытую шею.

– Пожалуйста, не оставляй меня ни с чем. Я ведь все для тебя сделала.

Повелительница костей гневно крутит тростью над головой. Фигуры, выплывшие из смерча, повторяют это движение.

– Твой отец был обманщиком, шарлатаном и убийцей. Ты хоть знаешь, на чем он разбогател? Ну да, ты ж была маленькой, тебе и невдомек. Твой отец, бизнесмен в кавычках, поставлял учеников древним богам-кровопийцам, и его преданность вознаграждалась лишь до тех пор, пока он помогал им напиться кровью. А потом он обнаглел, обленился. В ночь, когда за ним были отправлены мстители, наши с ним пути пересеклись. Он прятался под крышей, на самом верху лестницы. Он знал, что его ждет мучительная смерть и что после этого его душа потеряется в вечности. И ради своего возрождения он заключил со мной сделку. Он отдал тебя мне. Как вещь, как цыпленка. Пообещал, что если я спасу его дух от наказания, то смогу забрать твою жизнь. С того самого момента ты уже была моей собственностью, и твоему разлюбезному духу это было прекрасно известно. Так нет же, он вознамерился украсть тебя для себя самого!

Вот уже призрачный хвост первого смерча коснулся земли. Земля дрожит и ходит ходуном под ногами, но леопард Озомены не сводит глаз со своей добычи.

Глаза Нкили расширены от ужаса.

– Это неправда, папа не мог так поступить. – Вены на лбу и висках девочки вздулись от напряжения, она тоже начинает задыхаться от дыма.

Повелительница костей устало вздыхает и опускает трость.

– А ты спроси у своей мамы, почему она не хочет, чтобы ее муж вернулся. Спроси-спроси, если только найдешь ее – кто знает, с кем сейчас она разделяет ложе. Уж она-то в курсе, на какие деньги тебя кормили и одевали. Но, пожалуй, на сегодня с меня хватит. Мне пора.

Повелительница костей ударяет тростью о землю, и вокруг нее образуется облако пыли. Леопард слишком поздно сделал свой прыжок. Повелительница костей исчезла. Небо вдруг сразу просветлело. Леопард шипит и поворачивается к Нкили, которая пытается отползти, скрыться в высокой траве. Она поднимает руку, продолжая сжимать косточку, которая и есть ее отец.

– Погодите, – просит она.

«Стой», – думает Озомена. Леопард останавливается. Озомена глядит на Нкили его глазами, видит, что она убита новостью. Девочка измазана в крови и стоит на коленях, в позе взывающего к пощаде. С территории школы валят клубы дыма, слышится гул пожара, треск подожженной сухой травы.

– И что же мне теперь делать? – говорит Нкили, уставившись в землю. В последний раз взглянув на косточку, она забрасывает ее в кусты. Когда Нкили поднимает глаза на Озомену, та пытается разорвать связь с леопардом, прилагая все силы, чтобы выбраться. Нкили – ее подруга, и она страдает.

– Ты не понимаешь, – говорит Нкили Озомене, находящейся в леопарде. – Он мой отец, я не могла не попытаться вернуть его.

Гнев Озомены утихает. Никакое на свете горе не способно заставить ее пойти на поступки, несвойственные ее природе. Эменике бросил семью ради поисков умершего брата, а Нкили принесла людям столько несчастья ради отца, который оказался недостоин этого. Но даже теперь, оплакивая всем сердцем свою дружбу с Нкили, Озомена знает, что никогда не даст Нкили того, о чем она просит. Точно так же, как никогда не найдет для отца его брата Одиого только лишь затем, чтобы ему стало легче. Она хочет что-то сказать Нкили, но леопард начинает рычать, никогда прежде он так грозно не рычал. И Нкили сникает перед ним.

И тут мальчишка кидается на Нкили и вонзает ей в глаз острый кол, утопив его в голове девочки. В это же самое мгновение леопард выпрыгивает из Озомены, которая уже совершенно вымотана и опустошена. Девочка не в состоянии подняться, и ее проглатывает темнота.

Глава 46

Озомена: где-то там

Трубный клич окпоко – добрый знак. Озомена сидит в траве, зная, что именно произошло. Она попала в другой мир и совершенно не испугалась этого.

За спиной не обнаруживается никакого дерева, тут вообще нет деревьев, а лишь сплошные луга. Трава тихо шуршит под слабым ветерком.

Окпоко летит вперед, Озомена поднимается и следует за ним. Тропинка в лесу уютно петляет средь высокой травы, и Озомена впадает в мечтательное настроение. Да, ей нечего бояться. Она идет, раскинув руки, и трава щекочет ее ладони, подмышки, и девочка тихо смеется от удовольствия. Земля под ногами мягкая, подобно просеянной через сито муке, что струится меж пальцев, ласкает подошвы ног. Озомене хочется присесть и отдохнуть, но окпоко ворчит, привлекая к ней свое внимание, и девочка продолжает путь.

Слева восходит солнце, нежно пригревая все вокруг. Спиной Озомена чувствует это тепло, как и дуновение ветерка. Ей все равно, что сейчас она нагая, что при ходьбе ее ляжки трутся друг о друга и что ее называют пухленькой девочкой, то есть богатой и избалованной. Ее мало волнуют и другие эпитеты, которые совсем к ней не относятся. Озомене все равно, что случилось с тем ее телом, что осталось на Земле. Сейчас вообще ничего не важно, кроме этой тропинки, ведущей куда-то. Озомена даже не уверена, что жива. Надо же, как было глупо бояться смерти. Сейчас она даже не припомнит, с чего взялся этот страх.

Там, где она сейчас идет, трава уже не такая высокая, лес начинает редеть. Озомена ступает по желтым стелющимся цветам с плоскими листьями, нежными, словно бархат. Тропинка приводит ее к двум высоким прямоугольным башням в три этажа, с тростниковыми крышами и стенами, увитыми плющом. Башни символизируют собой вход. Поначалу Озомена вообще подумала, что это деревья, настолько башни затянуты растениями. Перед ней какая-то старая деревня. Хижины построены из глины, прокаленной на солнце либо обожженной огнем. Стены – гладкие, и на них изображены животные, растения и еще какие-то символы. Стены также украшены вкраплениями разноцветных блестящих камней. Крыши домов выстелены соломой, смешанной с глиной. Куда ни зайдешь, везде чисто и ни души. Озомена ходит от дома к дому, но нигде не находит людей. Тут нет ни кухонной утвари, ни набитых соломой матрасов или кроватей, ни единой книги, ни одного предмета одежды. Ничто не свидетельствует о том, что здесь кто-то живет.

Озомена выходит из последней хижины, и на нее накатывает одиночество. Значит, именно здесь ей и придется коротать вечность? Так вот что для нее уготовано.

Окпоко примостилась на самой высокой крыше в центре деревни и зовет девочку. Озомена подходит ближе, и тут мечтательная пелена слетает с ее глаз.

Дом, на котором ее поджидает окпоко, большой, широкий, с крышей, опоясывающей его подобно маскарадной юбке. Стены украшены символами, инкрустированными белыми камешками с обводками из черной, зеленой и желтой глины. Дом буквально вибрирует энергией, а когда Озомена переступает его порог, он словно издает вздох облегчения.

Перед ней стоит человек столь темнокожий, каких она прежде не видывала. На нем лишь одна набедренная повязка, а на груди отметины, одна из которых ей знакома. Мужчина опускает взгляд на девочку, и хотя губы его остаются неподвижны, создается впечатление, что он рад встрече.

Озомена останавливается в нескольких шагах от незнакомца и окидывает взглядом комнату, в которой полыхает четыре очага, по одному на каждую сторону. Девочка начинает потеть. Этот человек – ее предок, но она растеряна, не знает, как себя вести. Следует ли сейчас совершить воздаяние? Или преломить колу? Или, может, бросить хлебные крошки к его ногам? Озомена читала произведения Чинуа Ачебе, но у нее под рукой нет ничего подходящего для совершения ритуала. Девочка неловко переступает с ноги на ногу.

– Кровь имеет запах, – изрекает незнакомец. Он высок и крепок, и когда подходит к ней ближе, то за его широкими плечами уже не видно очагов. Озомена нервно сглатывает.

– Чье ты дитя? – спрашивает мужчина, и Озомена знает, как следует ответить.

– Я Озомена, дочь Эменике Нвокереке, сына Иругбо, бывшего сыном…

– …Нвокереке Идимогу, леопарда. – Он еще шире расправляет плечи. – Да, вижу. Ты пришла съесть леопарда.

– Это так, – подтверждает Озомена.

– Давай же, а я понаблюдаю. – И предок отходит в сторону, пропуская девочку вперед.

Озомена стоит посреди огромного зала: вдоль стен расставлено множество стульев, а в углах – барабаны разной величины. В каждом очаге помещено по три огромных котла, и каждый высотой чуть ли не по грудь Озомене. Ноздри девочки щекочет запах вареного мяса. Она оглядывается на предка, надеясь на подсказку, но тот просто молча стоит и смотрит на нее. Озомена вертится, оглядывая зал, пока не начинает кружиться голова. Остановившись, девочка направляется к правому очагу с тремя котлами, в которых кипит какое-то варево. Озомена останавливается возле одного из них.

– Вот этот, – говорит она на игбо мужчине, и два остальных котла перестают кипеть. Озомена смотрит внутрь котла, который она выбрала. Водянистое, ничем не примечательное варево, но пахнет вкусно.

– Ешь, – говорит Нвокереке Идимогу. Он стоит, где и стоял, но голос его звучит рядом с Озоменой. Девочка оглядывается в поисках какой-нибудь поварешки – из тех, какими женщины зачерпывают суп, чтобы попробовать его.

– Ешь, – снова повторяет Нвокереке. Котел тускло мерцает – он выполнен из желтого металла – меди или бронзы. Озомена ищет глазами хотя бы тарелку или плошку, ну хоть что-нибудь.

– Но я не вижу тут… – говорит она, обрывая себя не полуслове.

В глазах Нвокереке нет ни подсказки, ни упрека. Озомена растерянно смотрит на свои руки. Она горестно вздыхает, нижняя губа дрожит, как у маленькой. Закрыв глаза и приготовившись к боли, Озомена засовывает руку в кипящий бульон и подхватывает пригоршню мяса. Она скрипит зубами, стараясь на заплакать.

Мясо в руках строптиво трепыхается, но Озомена засовывает его в рот и начинает жевать, проглатывая обжигающе горячие куски. Она снова поворачивается к котлу, снова подхватывает извивающуюся плоть и кладет ее в рот, вдруг ставший до удивления большим. Небо уже не сопротивляется горячему, чего нельзя сказать о мясе, что пытается выползти из пищевода наружу. Озомена падает на колени, ошпарив колени, бедра и грудь. Приникнув к котлу, она вдыхает запах собственной обгорелой плоти, но место, где она очутилась, превыше всяких телесных страданий.

Нвокереке даже не меняется в лице.

– Ешь, – говорит он.

Озомена заставляет себя подняться. Она берет мясо, жует и глотает, снова берет, снова жует и глотает. Она чувствует, как растягивается желудок, старается расслабиться, опорожняя мочевой пузырь. Но продолжает есть, глядя на своего предка, одновременно ненавидя его бесстрастность, но и понимая его.

Мяса в котле уже не осталось. Под котлом шипит испущенная ею моча, сразу же испаряясь и заполняя комнату запахом аммиака. На дрожащих коленках Озомена подползает к предку и глядит на него. Кожа на ее лоснящемся животе растянулась, отражая отблески огня.

– Пей, – все тем же монотонным голосом говорит предок.

Озомена заливается жгучими, гневными слезами. Не отрывая глаз от предка, она зачерпывает рукой бульон и пьет его, зачерпывает и пьет. Съеденное мясо оттягивает желудок словно камень, но Озомена не станет молить о пощаде.

Ей бы передохнуть, но и об этом она не попросит, не попросит ни чашки, ничего. Она обхватывает котел и наклоняет его к себе, погружается в бульон по грудь и начинает лакать, продолжая убеждать себя, что места в желудке еще достаточно. Она всего лишь следующий леопард, а не последний. Леопарды были и до нее. Уж коль в котле что-то осталось, она все доест и допьет, потому что она способна на это.

Наконец она отпускает котел, и тот, упав, издает глухой звон. Озомена ложится на пол и дышит словно самка, у которой начались схватки, дышит, ловя воздух мелкими глотками.

– Ты выбрала восток Эке. Путь восходящего солнца, – кивает Нвокереке. – Это хорошо.

Озомена сейчас не в состоянии говорить. Она встала на четвереньки, гадая, будет ли отвергнута, если ее сейчас вырвет.

Между ног Озомены проползает темная тень толщиной в ее руку.

Озомена глядит на то, что прокладывало ей путь к этому месту. Эке Идемили, королевский питон, посланец богини Идемили. Значит, она прошла весь путь, как прежде ее предок или ее дядя, и круг замкнулся.

«А что было бы, если б я выбрала Афо? Или Орие? Или Нкво?»[165]

– Но ты выбрала что выбрала, – произносит вслух Нвокереке и улыбается, демонстрируя щербинку между зубов. – Что бы ты ни выбрала: Ори заходящего солнца, Афо севера или Нкво юга, – все было бы в равной степени хорошо.

Питон кружит вокруг Озомены, и та пытается отползти, чувствуя бедрами, какой он тяжелый.

«Ты станешь тем, кого убоятся все дикие звери», – вспоминает девочка слова Оруке Нвосу.

Змей все плотнее сжимает кольцо вокруг девочки. Озомена пытается сопротивляться, но куда там. Она уже пошевелиться не может, руки ее крепко прижаты к телу.

«Чтобы стать леопардом, тебе придется решиться еще на кое-что что».

Вот уже хрустнули, разломались на мелкие осколки кости Озомены, и она кричит от боли. Питон плотно обвивается вокруг живота девочки, все ее внутренности лопаются, обжигая горячей влагой. Озомена пытается высвободиться, но питон сильнее нее. Его шкура сухая, теплая, а когда он сжимает ее грудь, выдавливая из нее остатки дыхания, он глядит прямо в глаза Озомене, и голова у него размером с человеческую.

«Но прежде тебе придется умереть».

Глава 47

Озомена: начало

Жива.

Язык во рту сух и шершав. Глотать могу. Глотать нечего. Пересчитываю зубы. Сбиваюсь со счета. Снова пересчитываю.

– Мой глаз. – Левым глазом я не чувствую света. Мне не нравится мой голос. Жалобный и плаксивый.

– Что ты ухаешь? – Это Мбу. Где-то у меня в ногах или дальше. – Что до твоего глаза, то просто на нем повязка.

Хочу зеленый мармелад.

– Ой, ты проснулась. – Мама сидит возле моей кровати, вернее, больничной койки на деревянном стульчике. Пахнет капельницей с антибиотиками. Мбу потянулась на подоконнике. За спиной на окне – коричневая москитная сетка. В воздухе пляшет пыль. Мама подносит к моему рту чашку. Чувствую запах молока. Теплая вода. Теплое солнце.

Хочу зеленый мармелад.

– Ты просто молодец, что пыталась спасти Нкили от деревенских мятежников, – говорит мама. – Жаль, что ее все-таки убили. Да ты сама чудом выжила. – Дежурная мина сочувствия.

Мбу говорит:

– Слава богу, что эту вашу школу закрыли. – Шуршат зеленые занавески. Официальный цвет. Центральная клиническая больница. В воздухе пляшет пыль, пляшет. Счастливая – пляшет.

– Слезь с окна, а то опять засипишь.

– Зеленого мармелада бы. Пожалуйста.

Мама хмурится:

– Эх, вот же папа вас разбаловал. – Она снова дает мне попить воды. В кружке из-под молока. Не хочу воду. – Пойду позову врачей. Чем скорей тебя выпишут, тем лучше.

И никакого тебе зеленого мармелада.

– Тут тебе на днях письмо пришло, – говорит Мбу, держа в руке конверт. Белый. Красный. Синий. Штамп авиапочты. На конверте написано: «От Обиагели Мадуевеси».

Обиагели!

– Еще она постоянно звонит, спрашивает, когда тебя выпишут. И жует по телефону, прямо бесит.

– А зеленый мармелад?

– Я постараюсь принести, только позже. – Мбу чешет щеку. – Я припрятала парочку у себя в комнате. Не для того, чтобы есть, конечно, просто так – на память. – Вздох. Глубокий протяжный вздох. Мбу опять чешется. Скрип деревянного стула.

Мбу шепчет:

– Ты видишь тут каких-нибудь призраков?

– Две зеленые мармеладки.

– Ладно, принесу два, но не больше, у меня их не так и много. Мама скорее застрелится, чем согласится купить нам этот химозный мармелад.

Я молча киваю.

– Сколько видишь призраков?

Я поднимаю один палец.

– Где?

Я указываю на стул:

– Ты на него села.

Ой, больно смеяться, но все равно здорово. Щиплет под повязкой. Щиплет глаз.

Потекли слезы. Отворачиваюсь, чтобы Мбу не видела.

Глаз Нкили. Нкили лежит на земле. Много крови. Моя подруга. Все болит, ужасно болит. Нестерпимо. Она менялась к лучшему, я видела. Она сожалела о содеянном. И не хотела умирать.

Наверное.

Я не знаю. Не знаю, как бы я сама поступила, если б тот мальчишка не…

Не могу вспоминать про этого мальчишку.

Мбу кашляет. Притворяется. Я вытираю слезы, притворно зеваю, но очень натурально. Да, вот так. Мбу не видит. Теперь зеваю по-настоящему. Я устала. Я закрываю глаза. Левый глаз щиплет.

Я говорю:

– Папа приезжал ко мне в школу.

– Мне плевать, – отвечает Мбу.

Я молча киваю. Мбу страдает. Мбу врет. Все врут. Нкили врала. И я тоже вру, потому что, как бы мне ни хотелось забыть об этом, леопард все равно убил бы Нкили. Такова его работа.

И моя ответственность.

Я леопард. Тот мальчишка сделал за меня мою работу.

«Помоги мне».

Я должна найти его. Я должна помочь тому мальчишке.

Мбу что-то говорит.

– Что?

– Я говорю, прочесть тебе письмо?

– Да, пожалуйста.

Пусть читает, потому что Обиагели все равно ничего не знает.

Меня зовет леопард, я должна ответить на его зов.

Я закрываю глаза. Надо правильно подгадать время.

Узда

После моего последнего пребывания в леопарде со мной произошло нечто особенное. Я чувствую себя старше и мудрее. Мне довелось стоять в реке времени, и воды ее протекали сквозь меня стремительным потоком. Я есть та, кем и всегда должна была стать.

Наверное, это и есть особая разновидность смерти. Все старое ушло.

От мальчика исходит сильный запах, запах разложения – и не совсем чтобы плоти. Внутри его духа властвует гниение, а еще ужас и отчаяние, запах гниющей души. Мальчика не трудно выследить, поэтому мы переходим на бег, лишь когда запах становится особенно сильным. Он бежал впереди, а мы преследовали его, чувствуя вибрации травы, сквозь которую он несся. Наше лицо разгорячено от погони. Последнюю часть пути он уже полз, ноги его отяжелели и омертвели. И наконец он устал, мы больше не чувствуем никакого движения.

Мы обнаруживаем его на старом кладбище в Амавбии[166], в самом дальнем конце, вдали от трассы. Леопарду не нравится близость автомобильных дорог, особенно в дневное время, он может пойти туда лишь в случае крайней необходимости, и тогда я ощущаю его неудовольствие как дрожь, пробегающую по нашим бокам, и как подергивание наших ушей. На этом старом кладбище, как и на любых других, земля красная, железистая, поджаренная до каменистости солнцем, побитая дождями, покрытая трещинами, беспорядочно уставленная надгробными плитами и заросшая травой.

Грудь мальчика едва вздымается. Из-под разодранной рубашки выпирают тощие ребра, словно жалкое подобие ксилофона. Он реагирует на наше присутствие лишь движением глазных яблок, ноги больше не держат его. Мы слышим, как медленно бьется его сердце, жилка на шее едва трепещет. Тело мальчика еще живет, но его не оживить ни дыханием, ни водой, ни едой. Леопард припадает к земле, и я прислушиваюсь к тому, что он пытается мне сказать.

«Вон там».

Под умирающей оболочкой находится нечто, застилающее нам взор подобно волнам горячего воздуха. Мальчик поднимает ослабевшую руку, и в груди моей рокочет гневный рык леопарда.

«Так это ты. Это ты убил мою подругу. Ты, а не этот мальчик».

Пелена вокруг мальчика слабо вспыхивает, меняет очертания. Ответ слабо пробивается сквозь помехи. Я отчаянно пытаюсь понять, но леопард соображает быстрее меня.

«Она мне обещала. Дала еще один шанс».

На меня накатывают волны противоречивых эмоций: восторг, страх, осознание предательства и потери, ярость. А потом я чувствую какой-то другой привкус – уже не просто гнили.

Это мы вонзили зубы в горло мальчика и, сомкнув челюсть, вырываем паразита из тела измученного носителя. Ярость имеет привкус застарелой воды, месяцами простоявшей под солнцем, ярость не хочется глотать. Я открываю наш рот, и паразит издает последний вздох и распадается в небытие. И тут мы чувствуем аромат дикого манго, когда мальчишка вскакивает на ноги, явившись таким, какой он есть на самом деле – с блестящей кожей, толстощекий, с неправильным прикусом желтоватых зубов, которые давно пора почистить. Мальчик с улыбкой кивает и направляется в сторону дороги, насвистывая какой-то веселый мотивчик.

А потом мы пробираемся вдоль проселочных дорог, вдоль трасс, проскальзываем сквозь двери, срезая путь через задворки миров, пока не наступает ночь. Устав от принятого облика, я думаю только о том, чтобы преобразиться обратно.

Какое-то время я уже несу леопарда, оставаясь им и передвигаясь на двух ногах, и все его чувства и инстинкты открыты для моего понимания. Моя поступь спокойна и размеренна, мой мозг тонко настроен на малейшее движение мышц. Мы идеально синхронизированы. Ведь в конце концов я нашла узду, и ею оказалась я сама.

Другим леопардам, что были до нас, требовалась узда извне, чтобы контролировать зверя внутри человека. А я свыкаюсь с пониманием, что являюсь не таким леопардом, как прежние. Я – новый вид леопарда, созданный для нового мира, и мой леопард откликается только на мой зов. Он обязан следовать за мной, чтобы обозреть этот новый мир и придумать правила сообразно моим представлениям.

Леопард хочет поохотиться. Я выхожу из него и гляжу, как он неспешно скрывается в зарослях, даже не оглянувшись.

Благодарности

Я хотела бы поблагодарить моего литературного агента Люси К. Моррис за ее невероятную поддержку и за продвижение этой книги. Огромное спасибо Каоимхе Уайт, Лиз Деннис, Люку Спиду и всей звездной команде из агентства Curtis Brown, а также Хилари Джейкобсон из агентства ICM. Мой низкий поклон редактору Элле С. Гордон, а еще Алексу Кларку, Эмили Пейшенс, Серене Артур, Зоуи Гайлс, Арин Али, Ханне Коуз и всему коллективу Headline за то, что рискнули выдвигать мою книгу на питчинге ДВАЖДЫ, глубоко и со всей серьезностью обосновав свой выбор.

Спасибо Тендаи Хучу[167] за многолетнее терпение (а иногда и нетерпение), за то, что всегда был на моей стороне, подбадривал, болел за меня всей душой – ну, дружище, короче, ты понял. Моя благодарность докторам филологии Кармен Маккейн и Октавии Кейд за то, что прочли эту книгу на самых ранних стадиях ее создания и дали свои замечания. Моя любовь к Энн Ортон за ее con madre[168] и Хосе Алатристе за их глубокую и неизменную любовь и помощь. Спасибо Клэр Демпстер за то, что опекала меня, предоставляла мне возможность писать, – спасибо за твою безграничную привязанность, подарки и безотказность. Моя благодарность также Каррикам-Дэвисам, которые в день рождения Стива вышли на сцену и назвали меня писателем, хотя на тот момент я все еще комплексовала и считала себя не писателем, а самозванцем. Моя неизменная любовь Ог Стелле Окпала – по-моему, она уж точно прочитала все, что я когда-либо написала. А ее вопрос: «Почему у нее нет друзей?» – относительно главной героини этой книги в корне поменял мой подход к построению ее образа. Да-да, это твоя заслуга, не отнекивайся.

Вера Квакофи – спасибо тебе за нашу многолетнюю дружбу и готовность примчаться по первому моему зову. Благодарю Мэтью Кеньона и Хелин Арпс за то, что любите моих детей как своих собственных. Отдельная дань уважения человеку, который обогатил мой интерес к призракам и духам: доктор Ремс Умеасиегбу, спасибо вам, и я надеюсь, что моя книга пополнит копилку этого жанра. Низкий поклон Деби Майресс и Джейме Маккей за поддержку и дружбу, особенно в трудное для меня время.

Ннеке Аримах, ты вдохновляла меня и усаживала за письменный стол, ты сделала для меня столько всего, что это невозможно переоценить и описать тут в благодарностях. Надеюсь, я не сболтнула лишнего, уж не ругайся.

Юки Савада-Линч: ты мой друг, мой свет в окошке – спасибо тебе за прекрасные цветы, реальные и метафорические.

Как не упомянуть моих сестер Огбейши Оньинье, Ифеоме Мгбого, Абумчукву Ньиквос, Поси Нкечи и моего брата Чивово Нвокеома: именно вы помогли мне восполнить пробелы в памяти. Спасибо за то, что мы вместе, спасибо за всякие милые глупости, которым мы предавались. О лучших сестрах и брате я и помыслить не могла, особенно теперь, когда наши родители состарились и я могу полагаться только на вас, чуваки.

И, наконец, слова любви моим дорогим чадам А. и Е.: я так счастлива, что вы выбрали именно меня, чтобы привести вас в этот мир. Я так горжусь вами обоими и каждый день учусь у вас чему-то новому.

Я люблю вас. Кстати, вы убрались в комнате?

Об авторе

Чикодили Эмелумаду родилась в городе Аэрксоп, графство Ноттингемшир, Англия, и выросла в городе Ока, Нигерия. Училась в двух школах-пансионах, окончила Ньюкаслский университет. В 2019 году Чикодили стала лауреатом премии агентства талантов Curtis Brown за свой первый роман. Ее произведения также были включены в шорт-лист премии Ширли Джексон[169] (2015), премии Номмо[170] (2020) и премии Кейна за африканскую литературу[171] (2017 и 2020).

Глоссарий

ASUTECH – Anambra State University of Technology (Технологический университет штата Анамбра).

Ekpere Na Abụ – молитвенник на игбо.

Аба или оба – амбар.

Аби – ласковое обращение к девочке.

Абука – жир.

Абука Эке – жир питона.

Августовская встреча – трехдневный ритуал в августе, когда женщины игбо из диаспоры и городов возвращаются в родные деревни для обсуждения огромного количества вопросов социально-экономического и культурного характера. Ритуал проводится на уровне деревни, внутри общины и в церкви.

Авуса – переводится с языка игбо как «хауса» и имеет отношение к народу хауса.

Агарача – бродяга.

Агарача должен вернуться (Agaracha must come back – «Бродяга должен вернуться») – слова из песни нигерийского рэпера Sound Sultan.

Агбада – этнический халат с широкими рукавами, который носят африканские мужчины. Агбада рассматривается как формальная одежда, которая обычно состоит из 3 предметов: длинное платье с открытыми плечами, рубашка с длинными рукавами и сокото (брюки, зауженные к щиколоткам).

Агво но накирика – «змея в лесу». По преданию народа игбо, этой фразой жрица божества Онийилиора (чья власть распространяется на весь народ игбо) предупреждала всех людей об опасности. Одновременно эта фраза является пожеланием всем добра, чтобы беда обходила всех стороной.

Агеге – бездрожжевой африканский хлеб, название происходит от района Агеге в городе Лагос, Нигерия.

Ада – старшая сестра.

Азики́ве, Бенджамин Ннамди (1904–1996) – нигерийский политик, первый президент Нигерии.

Азимина – род двудольных растений, входящий в семейство Анноновые. Плоды азимины немного похожи на бананы.

Акаму – каша из кукурузы или горячий сок.

Акара – бобовый пирог.

Аквете – хлопковая ткань домашнего изготовления с этническим орнаментом.

Аки авуса – тигровый орех, земляной миндаль.

Акиди – черная фасоль.

Акуабата – сильный, прямолинейный человек.

Амикво – квартал в городе Око, где проживают народности хауса и фулани.

Ани – свод этических правил народа игбо.

Антимакаассар – тканевая или бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), которая кладется на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел.

Афо – стихия земли, сторона света – север.

Бабангида, Ибрагим – президент Нигерии (1985–1993). Пришел к власти в результате военного переворота.

Бико – междометие «я вас умоляю», «фигушки».

Бинди – красная точка, нарисованная на лбу.

Боганвиллея – цветок, олицетворяющий богатство.

Бонга – рыба шад с плоскими боками.

Бубу – платье с запа́хом.

Вайо – мошенник.

Вака – извиваться змеей.

Вахала – эвфемизм, может означать неприятность, фигню, проблему и пр.

Гарри – касса́ва – африканское название растения маниок съедобный.

Гбадо анья – будь умницей, старайся.

Гбатьяла – гибкий, ловкий.

Гонгола – один из штатов Нигерии, был ликвидирован в 1991 году.

Горьколист, или вернония – лекарственное растение.

Дава – дават, то есть проповедь ислама. Мусульманин, который занимается даватом, может считаться в некоторых случаях исламским эквивалентом миссионера.

День Эке (Eke – питон или бог, создавший землю). У народа игбо в неделе четыре дня. Первый день недели – Эке. Дальше следуют Орие, Афо и Нкво (все четыре слова одновременно обозначают стороны света). В день Эке осуществляются приношения.

Джанголова – карусель.

Джуджу – колдовство, магия.

Дибиа – знахарь и прорицатель.

Дикенафай – город в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Европейские кварталы (или старый правительственный заповедник) – это район города Порт-Харкорт, штат Риверс, в Нигерии. В колониальные времена он был заселен преимущественно европейскими поселенцами и назывался европейскими кварталами.

Игбо – язык одноименного народа, проживающего в юго-восточной Нигерии.

Игве («небеса») – так называют и так обращаются люди игбо к уважаемым руководителям органов местного самоуправления.

Идемили – почитаемый народом игбо дух воды. Также Идемили может быть леопардом или питоном. Богиня – покровительница народа игбо.

Изага – самый крупный фестиваль народа Игбо, на котором участники наряжаются в костюмы и передвигаются на ходулях.

Икебе – означает «большая задница». «Икебе Супер» – журнал с комиксами, который выпускал нигерийский художник Вейл Аденуга.

Икуку Нди-Ммуо – ветер духов (от «икуку» – ветер, «ммуо» – духи).

Иси Идемили – жрица или жрец богини Идемили.

Исиекенеси – местечко в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

Ифенкили – «красавица».

Кафанчан – город в штате Кадуна, Нигерия.

Квану – междометие, используемое в вопросах.

Киликили – звездочки, звездочка.

Кола – кофеинсодержащий орех вечнозеленых деревьев рода кола.

Колоказия – многолетнее растение с клубнями.

Корокоро – хищный зверь.

Куу де таа (франц. coup d’état) – «военный переворот».

Локоны Джерри – перманентная волнистая прическа, популярная среди афроамериканцев в 1980-х и начале 1990-х годов. Изобретена парикмахером Джерри Реддингом.

Людо – происходит от настольной индийской игры «пачиси». Игра в кресты или круги, когда игроки разыгрывают свои жетоны в соответствии с бросками одного кубика.

Мази – «скажите мне», «подскажите»; традиционные мужские шапочки народа игбо.

Малламы – северяне. Речь идет о народах хауса и фулани.

Мами Уата – божество, почитаемое в Африке. По облику своему напоминает длинноволосую русалку.

Мгбилима афо – требуха.

Ммаду – человек.

Найра – денежная единица Нигерии.

Нваный – женщина.

Нваный дибиа – женщина-врач.

Нваный оча (от нваный – «женщина», оча – «веселый», «веселость») – «веселая женщина».

Нваныйнодулуокву (от нваный – «женщина», окву – «дом») – низенький складной стульчик.

Нгва – давай.

Нгвану – ладно.

Нго – место.

Ника – этническая широкая рубаха.

Нквелле-Эзунака – один из пяти городов в районе местного самоуправления Ойи штата Анамбра, Нигерия.

Нкво – стихия воздуха, сторона света – юг.

Нне – мать.

Нни ока – каша из кассавы.

Нно – приветствую тебя.

Нчо – игра, похожая на манкалу. У каждого игрока – деревянный лоток с 12 лунками. Вместо камней, как в анкале, используют крупные фруктовые косточки.

Оба или аба – амбар.

Ога – игра в веревочку на пальцах.

Ога – обращение к человеку, чье имя вам неизвестно (как, например: «эй, вы», «эй, мистер»).

Огбанье – ведьма.

Огбо м – тезка.

Огбоно – молотые косточки африканского манго.

Огили окпеи – пищевой ароматизатор, получаемый из ферментированных масличных семян.

Огонь поутру – детская игра, распространенная не только в Африке. Название происходит от стишка неизвестного автора конца XIX века.

Ойибо – европейка, белая женщина.

Окпа – бамбарский земляной орех.

Окпа вава – пудинг из бамбарского земляного ореха.

Окра – однолетнее растение, дающее интересные плоды: удлиненные ребристые стручки длиной с палец, наполненные мелкими семечками, напоминающими зеленый горошек.

Онича – город в Нигерии, штат Анамбра.

Оно, Бьянка – победительница конкурса красоты в Нигерии в 1988 году.

Оньеабор, Вильям – нигерийский фанк-музыкант 1970–1980-х годов.

Ори – стихия воды, сторона света – запад.

Ору – рожденные рабами.

Осисо – презрительно-уничижительное обращение.

Осу – уважаемые и почитаемые люди, которые служат богам.

Отангеле – примерно то же самое, что сурьма, натуральная сажа или измельченные минералы и антисептические вещества растительного происхождения.

Отмычка ледоруба – аллюзия на компьютерную игру «Рыцари Старой Республики». Ключ-отмычка, или «отмычка ледоруба», – электронное устройство, которое использовалось для обхода электронных мер безопасности, как правило, чтобы открыть электронный замок двери или контейнера.

Оту нзузо – тайное общество.

Офала – фестиваль Офала. Ежегодная церемония, практикуемая народом игбо.

Оча – веселый.

Очу – табу, плохой поступок.

Патево (patewo) – узорная плетеная прическа для детей.

Ривз, Джим – американский исполнитель в жанрах кантри и поп. Лидировал в чартах 1950–1960-х годов.

Сабо – стукач, ябеда.

Саймон, Пол Фредерик – американский рок-музыкант 1970–1980-х годов.

Салака – то же самое, что кайал, мягкий карандаш для подводки глаз. Формируется из измельченных минералов и других ингредиентов с добавлением эфирных масел.

Сок Tree Top – первый кооператив по переработке фруктов в Нигерии.

Суве – разновидность игры в «классики».

Та алу – кусаться.

Тамаринд бархатный – фруктовое дерево с плодами размером с виноград.

Токунбо – местное название, присваиваемое подержанным автомобилям, импортируемым из Европы в Нигерию.

Угили – цитрусовый фрукт.

Угу – ребристая тыква.

Уква – хлебное дерево или его плоды. Спелые желто-коричневые плоды очень крупные, весом по 3 килограмма каждый, выглядят как большие груши.

Укпака – африканская масличная фасоль, дерево большого размера с длинными листьями.

Фада – католический священник.

Фио-фио – голубиный горох, или каян, – кустарник из семейства бобовых.

Фулани – народность Африки.

Фура да ноно – один из многих популярных местных напитков в Нигерии. Приготавливается из просяных шариков (фура) и коровьего молока (ноно). Молоко обычно заквашивается в густую массу.

Фуфу – то же самое, что кассава.

Харматан – очень сухой и пыльный, жаркий, иссушающий северо-восточный пассат, дующий из Сахары.

Хауса – народность Африки. Язык хауса чадской семьи – крупнейший по числу носителей.

Четыре стихии – замыкают собой круг: Эке – свет, Ори – вода, Афо – земля, почва и Нкво – воздух.

Четыре стороны света – Афо (север), Нкво (юг), Эке (восток), Ори (запад).

Чи – человеческий дух, ангел хранитель, душа, дух-двойник.

Чимези, Брайт – популярный африканский исполнитель начала 1980-х годов.

Чинеке – бог-создатель.

Чинеке – «О боже!».

Чин-чин – жареная африканская закуска с добавлением мускатного ореха. Иногда добавляют в выпечку, похожую на пончик.

Чукву – Бог.

Чукву ди эбуби (от чукву – «Бог», ди эбубе – «почитаемый») – Боже правый.

Шаид, шаидка – противный человек.

Шими – нижняя юбка.

Э бутелу – я привез.

Эгуси – семена бахчевых овощей, основной ингредиент для изготовления супа и подливки.

Эке – питон или бог, создавший землю, одна из стихий – свет, сторона света – восток.

Ямс – сладкий картофель.

Примечания

1

Приидите, и да преломим вместе колу (из молитвы духам и предкам на игбо). (Здесь и далее – примеч. пер.)

2

Оба или аба – амбар.

3

Ани – свод этических правил народа игбо.

4

Переводится с языка игбо как «да не случится больше никакого несчастья».

5

Антимака́ссар – тканевая или бумажная салфетка различной величины и формы (чаще прямоугольной), которая кладется на спинки и подлокотники мягких диванов и кресел.

6

Джолоф – рис, приготовленный в духовке с томатной пастой и пряностями.

7

Азимина – плодоносящее теплолюбивое дерево, которое иногда называют банановым.

8

Огбо м – тезка.

9

Джим Ривз – американский исполнитель в жанрах кантри и поп. Лидировал в чартах 1950–1960-х гг.

10

Патево (patewo) – узорная плетеная прическа для детей.

11

Вака (waka) – эмоциональное междометие.

12

Саймон, Пол Фредерик – американский рок-музыкант 1970–1980-х гг.

13

Игбо – язык одноименной народности, проживающей на юго-востоке Нигерии.

14

Дикенафай – город в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

15

Исиекенеси – местечко в районе местного самоуправления Идеато южного штата Имо, Нигерия.

16

Отмычка ледоруба – аллюзия на компьютерную игру «Рыцари Старой Республики». Ключ-отмычка, или «отмычка ледоруба», – электронное устройство, которое использовалось для обхода электронных мер безопасности, как правило, чтобы открыть электронный замок двери или контейнера.

17

Кафанчан – город, расположенный в южной части штата Кадуна, Нигерия.

18

Икебе (Ikebe) – «большая задница». «Икебе Супер» – журнал с комиксами, который выпускал нигерийский художник Вейл Аденуга.

19

Оньеабор, Вильям – нигерийский фанк-музыкант 1970–1980-х гг.

20

Аквете – хлопковая ткань домашнего изготовления с этническим орнаментом.

21

Онича – город в Нигерии, штат Анамбра.

22

Огили окпеи (Ogili okpei) – пищевой ароматизатор, получаемый из ферментированных масличных семян.

23

Найра – денежная единица Нигерии.

24

Нквелле-Эзунака – один из пяти городов в районе местного самоуправления Ойи штата Анамбра, Нигерия.

25

Эке Ока – рынок в г. Ока.

26

Бубу – платье с запа́хом.

27

Локоны Джерри – перманентная волнистая прическа, популярная среди афроамериканцев в 1980-х и начале 1990-х гг. Изобретена парикмахером Джерри Реддингом.

28

Ипот Экпене, также известный как Рафия, – город в южном штате Аква-Ибом.

29

Гарри, касса́ва – африканские названия растения маниок съедобный.

30

Нни ока (Nni oka) – каша из кассавы.

31

Окра – однолетнее растение, дающее интересные плоды: удлиненные ребристые стручки длиной с палец, наполненные мелкими семечками, напоминающими зеленый горошек.

32

Салака (salaka) – то же, что кайал, мягкий карандаш для подводки глаз. Формируется из измельченных минералов и др. ингредиентов с добавлением эфирных масел.

33

«Агарача должен вернуться» (Agaracha must come back – «Бродяга должен вернуться») – слова из песни нигерийского рэпера Sound Sultan.

34

Мази – традиционные мужские шапочки народа игбо.

35

Крис Мба – популярный нигерийский певец 1980-х гг.

36

Угили (ugili) – цитрусовый фрукт.

37

Мгбилима афо (mgilima afo) – требуха.

38

Нгвану – ладно.

39

Штат Гонгола просуществовал с 1976 по 1991 г.

40

Киликили – звездочка, звездочки.

41

Аби – ласковое обращение к девочке.

42

Хауса – народность Африки. Язык хауса чадской семьи – крупнейший по числу носителей.

43

Фулани – народность Африки.

44

Фура да ноно – один из многих популярных местных напитков в Нигерии. Приготавливается из просяных шариков (фура) и коровьего молока (ноно). Молоко обычно заквашивается в густую массу.

45

Хауса и фулани исповедуют ислам.

46

Отангеле – примерно то же самое, что сурьма, натуральная сажа или измельченные минералы и антисептические вещества растительного происхождения.

47

Бинди (хинди «точка, капля») в индуизме – знак правды: цветная точка, которую индуски рисуют в центре лба, так называемый «третий глаз».

48

Азики́ве, Бенджамин Ннамди (1904–1996) – нигерийский политик, первый президент Нигерии.

49

Окпа вава – пудинг из бамбарского земляного ореха.

50

Окпа – бамбарский земляной орех.

51

Эгуси – название богатых белком семян некоторых тыквенных растений (сквош, дыня, тыква), которые, будучи высушенными и измельченными, используются в качестве основного ингредиента в африканской кухне.

52

Lucozade – мягкий энергетик.

53

Гбадо анья – «будь умницей, старайся».

54

Горьколист, или вернония, – лекарственное растение.

55

Куу де таа (франц. coup d’état) – «военный переворот».

56

Ибрагим Бадамаси Бабангида – нигерийский государственный деятель, глава государства с 1985 по 1993 г. Сыграл важную роль в большинстве вооруженных переворотов в стране.

57

Сабо – стукач.

58

Бьянка Оно – победительница конкурса красоты в Нигерии в 1988 г.

59

Фио-фио – голубиный горох, или каян, – кустарник из семейства бобовых.

60

Мами Уата – божество, почитаемое в Африке. По облику своему напоминает длинноволосую русалку.

61

Чимези, Брайт – популярный африканский исполнитель начала 1980-х гг.

62

Огбоно – молотые косточки африканского манго.

63

Акаму – каша из кукурузы.

64

Ментолатум – медицинская мазь одноименной фирмы.

65

Ника – этническая широкая рубаха.

66

Тамаринд бархатный – фруктовое дерево с плодами размером с виноград.

67

Ада – старшая сестра.

68

Нчо – игра, похожая на манкалу («игра в зерна»). У каждого игрока – деревянный лоток с 12 лунками. Вместо камней, как в манкале, используют крупные фруктовые косточки.

69

Аквете (Akwete) – африканская хлопковая ткань.

70

Агбада – этнический халат с широкими рукавами, который носят африканские мужчины. Агбада рассматривается как формальная одежда, которая обычно состоит из 3-х предметов: длинное платье с открытыми плечами, рубашка с длинными рукавами и сокото (брюки, зауженные к щиколоткам).

71

Нно – «Приветствую тебя».

72

Иси – жрица или жрец богини Идемили.

73

Чи – дух, дух-двойник.

74

Фестиваль Офала – ежегодная церемония, практикуемая народом игбо.

75

Августовская встреча – трехдневный ритуал в августе, когда женщины игбо из диаспоры и городов возвращаются в родные деревни для обсуждения огромного количества вопросов социально-экономического и культурного характера. Ритуал проводится на уровне деревни, внутри общины и в церкви.

76

Regardez (франц.) – Посмотрите!

77

Ога – начальство, старшие.

78

Чин-чин – жареная африканская закуска с добавлением мускатного ореха. Иногда добавляют в выпечку, похожую на пончик.

79

Онича – город в Нигерии, штат Анамбра.

80

Bournvita – смесь для приготовления шоколадно-солодового напитка.

81

Бонго (bongo) – рыба шад с плоскими боками.

82

Вахала – эвфемизм (фигня, дребедень и пр.).

83

Колыбельная для дочери на языке игбо.

84

«Пресвятая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, день сегодняшний и в час смерти нашей» (игбо).

85

Нибо-Нисе – город в штате Анамбра.

86

Идемили – имя богини, а также название реки в штате Анамбра.

87

Укпака – африканская масличная фасоль, дерево большого размера с длинными листьями.

88

Уква – хлебное дерево или его плоды. Спелые желто-коричневые плоды очень крупные, весом по 3 кг каждый, выглядят как большие груши.

89

Джанголова – карусель.

90

Энугу – столица одноименного штата в Нигерии.

91

Choco Milo – шоколадный порошок.

92

Изага – самый крупный фестиваль народа игбо, на котором участники наряжаются в костюмы и передвигаются на ходулях.

93

Харматан – очень сухой и пыльный, жаркий, иссушающий северо-восточный пассат, дующий из Сахары.

94

Агеге – бездрожжевой африканский хлеб, название происходит от района Агеге в городе Лагос, Нигерия.

95

Европейские кварталы (или старый правительственный заповедник) – это район города Порт-Харкорт, штат Риверс, в Нигерии. В колониальные времена он был заселен преимущественно европейскими поселенцами и назывался европейскими кварталами.

96

Авуса (Awusa) – переводится с языка игбо как «хауса» и имеет отношение к народу хауса.

97

Агама – яркая ящерица с мирным характером.

98

Акуабата – сильный, прямолинейный человек.

99

Колоказия – многолетнее растение с клубнями.

100

Кои-кои – женщина-призрак из нигерийских и африканских городских легенд, который посещает по ночам общежития, а днем принимает облик ученика или ученицы. Кои-Кои часто изображают в красных туфлях на каблуках.

101

Игве («небеса») – так обращаются люди игбо к уважаемым руководителям органов местного самоуправления и так называют их.

102

Аки авуса – тигровый орех, земляной миндаль.

103

Суве – разновидность игры в «классики».

104

Ога – игра в веревочку на пальцах.

105

Людо – происходит от настольной индийской игры «пачиси». Игра в кресты или круги, когда игроки разыгрывают свои жетоны в соответствии с бросками одного кубика.

106

OMATA (Onitsha Market Amalgamated Traders Association) – Объединенная ассоциация рыночных торговцев.

107

Гбатьяла – гибкий, ловкий.

108

Э бутелу – я привез.

109

Йа (ya) – тебе, ты.

110

Слоновая трава – многолетнее травянистое растение, является кормовой культурой, а молодые соцветия используют для приготовления супов.

111

Шаид, шаидка – противный человек.

112

Осисо – презрительно-уничижительное обращение.

113

Корокодай – искаженное название крокодила.

114

Нваный оча (нваный – «женщина», оча – «веселый», «веселость») – «веселая женщина».

115

Ойибо – европейка, белая женщина.

116

ASUTECH – Anambra State University of Technology (Технологический университет штата Анамбра).

117

НРК – Национальная республиканская конвенция Нигерии.

118

СДП – Социально-демократическая партия Нигерии.

119

Афикпо – второй по величине район в штате Эбони, Нигерия.

120

Абакилики – город на юго-востоке Нигерии.

121

Абириб – город в штате Абиа, на юго-востоке Нигерии.

122

Нсукка – город в штате Энугу.

123

Абука эке – жир питона.

124

Фада – католический священник.

125

Неграмотная речь девочки.

126

Токунбо – местное название, присваиваемое подержанным автомобилям, импортируемым из Европы в Нигерию.

127

Ma chérie (франц.) – «моя дорогая».

128

Нигерийцы, как правило, говорят на смеси английского языка и креольского диалекта (т. н. pidgin Nigerian).

129

Чинеке – «О боже!».

130

Дибиа – знахарь и прорицатель. Обычно дибиа рисуют вокруг глаз белые круги.

131

Агво но накирика – «змея в лесу». По преданию народа игбо, этой фразой жрица божества Онийилиора (чья власть распространяется на весь народ игбо) предупреждала всех людей об опасности. Одновременно это является пожеланием всем добра, чтобы беда обходила стороной.

132

День Эке – день питона или бога, создавшего землю. У народа игбо в неделе четыре дня. Первый день недели – Эке. Дальше следуют Орие, Афо и Нкво (все четыре слова одновременно обозначают стороны света и природные стихии). В день Эке осуществляются приношения.

133

Мази – «скажите мне», «подскажите мне».

134

Ога – обращение к человеку, чье имя вам неизвестно (как, например: «эй, вы», «эй, мистер»).

135

Пальмовое вино – собственно и есть пальмовый сок, который начинает забраживать сразу же после сбора.

136

Огбанье – ведьма.

137

Отец Эде – с 1985 г. занимается помощью пострадавшим от гражданской войны в Нигерии, реабилитацией жертв различных терактов и экологических катастроф. Он также является педагогом, пионером частного школьного образования в Нигерии.

138

Оверри – столица штата Имо, относится к территории, населяемой народом игбо.

139

Нваныйнодулуокву (от нваный – «женщина», окву – «дом») – низенький складной стульчик.

140

Корокоро – хищный зверь.

141

Про-собор – временный статус собора местной церкви.

142

Англиканская церковь.

143

Ekpere Na Abụ – молитвенник на игбо.

144

Вайо – мошенник.

145

Яйцо по-шотландски – яйцо, запеченное в фарше.

146

Чукву ди эбуби – Боже правый (от чукву – «Бог», ди эбубе – «почитаемый»).

147

Искаженная речь.

148

Сиза – Цезарь (англ. Caesar именно так и произносится).

149

Хеву нванне – «Эй, сестра».

150

Аменый – район в г. Око.

151

Не тала ммаду алу – не кусайся (от ммаду – «человек», алу – «кусаться», тала алу – грамматическая форма для 2 лица).

152

Начальное образование в Нигерии – 6 классов (с пяти лет), средняя школа – три года.

153

Квану – междометие, используемое в вопросах.

154

Крестные стояния – молитвы всех четырнадцати крестных стояний Христа (как и службы) в Англиканской церкви читаются на Страстной неделе.

155

Бико – междометие: «я вас умоляю», «фигушки».

156

Джуджу – колдовство, магия.

157

Dundee United – изначально шотландский футбольный клуб. На популяром нигерийском сленге «данди» – синоним оскорбления «идиот».

158

Герои английской народной сказки про цыпленка Цыпу.

159

Кобо – разменная монета в Нигерии, равняется 1/100 найры. Название происходит от англ. copper («медь»).

160

Акиди – черная фасоль.

161

Искаженное произношение латинской фразы et cetera – «и так далее».

162

Икуку Нди-Ммуо – ветер духов (от икуку – «ветер», ммуо – «духи»).

163

Вака – резко извиваться.

164

Эль-Шаддай – одно из имен Бога в иудаизме.

165

Четыре стихии – замыкают собой круг: Эке – свет, Ори – вода, Афо – земля, почва и Нкво – воздух. Тот же круг составляют четыре стороны света: Афо (север), Нкво (юг), Эке (восток), Ори (запад).

166

Амавбия – город в штате Анамбра.

167

Тендаи Хучу (род. 1982) – зимбабвийский писатель.

168

Здесь: за материнскую опеку.

169

Ширли Джексон (1916–1965) – писательница, классик американской литературы XX в.

170

Премия Африканского Общества литературной фантастики. «Номмо» переводится как «духи предков».

171

Сэр Майкл Харрис Кейн (1927–1999) – английский меценат, один из создателей премии «Букер», «Русский Букер» (1992–2017), президент Королевского африканского общества. Премия Кейна в Африке считается «Африканским Букером».

Content

Чикодили Эмелумаду
Озомена

Чужак

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Благодарности

Об авторе

Глоссарий

Примечания