Аманда Йейтс Гарсиа

Посвященная. Как я стала ведьмой

© Марченко Д.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Моей матери, Матери, всем моим сестрам, братьям по всему миру, всем нашим основателям с начала времен: целителям, провидцам, возлюбленным, художникам, предсказателям, изобретателям, мудрецам: Я вижу вас, я люблю вас, я чту вас…

Предостережение

Эта книга – алхимическая смесь из мемуаров, мифологии, манифеста, теории, видений и снов. Как и в мечтах, иногда необходимо искривлять время, совершать огромные скачки между событиями. Мне пришлось оставить некоторые истории в своей Книге теней, чтобы рассказать их в другой раз. Иногда некоторые персонажи из мифологии, знакомые тебе, могут принимать различные своеобразные формы. Все это вполне ожидаемо в книге, написанной ведьмой. Насколько нестандартными, оригинальными, алхимическими эти истории могут быть, настолько же они и правдивы.

Я была с вами с самого начала, И Я всегда буду рядом, Пока у вас есть желания

Дорин Валиенте, «Наказ Звездной Богини», в адаптации Звездного Ястреба

И вот, я, Женщина, собираюсь взорвать Закон: взрыв, отныне возможный и неотвратимый; позволим ему сбыться, прямо сейчас, в речи

Элен Сиксу, «Смех Медузы»

Пролог

когда вы больны

и в шаге от смерти

вот что нужно сделать

найдите место встречи

перекресток

под звездами

путь к духовным знаниям

говорящий, что это – то самое место

действительно то самое место

с множеством уровней

ложитесь здесь

Энн Уолдман, «Хитрости феминизма»[1]

«Ищи три звезды, которые создают Пояс Ориона». Я сощурилась от света звезд, ведя пальцем вдоль линии инструкций, которые я написала в Книге теней – книге, куда ведьмы вносят свои любимые заклинания. В одиночестве, на перекрестке, в самом сердце пустыни Мохаве, – мой призыв был адресован созвездию Ориона. В ночи я пропела: AŌTH ABRAŌTH BASYM ISAK SABAŌTH IAŌ[2].

Меня обжег горячий порыв ветра с приграничных к Мехико земель. Свечи в лампадках зашипели и погасли. Я сжала в руке страницы блокнота, опасаясь, что они исчезнут в призрачных кустарниках, окружавших меня со всех сторон. Я появилась в пустыне, чтобы исполнить Безрассудный обряд, таинственный кусочек церемониальной магии, в котором ты провозглашаешь себя богоподобной. Ты можешь воззвать к богине Изиде, чтобы она вошла в тебя, ты говоришь ее голосом: «Я та, что заставляет молнии сверкать, а гром – греметь, я та, чьи капли пота падают на землю дождем, чтобы зародилась жизнь».

Я была здесь, потому что не хотела, не могла больше играть по правилам, сохранявшим положение вещей такими, какие они есть. С меня довольно. Довольно поражений.

Безрассудный обряд должен был стать для меня последним в цикле магических посвящений, начавшихся с самого моего рождения. Босиком и практически голая; платье из стопроцентного хлопка, в которое я облачалась во время одиноких ритуалов, хватало меня за ноги, словно волки в ночи. Я стояла под сводом возвышающихся, словно башня, красных камней, теплых на ощупь. Каждый из них был возрастом в миллион лет и по-прежнему излучал среди ночи солнечное тепло.

Колючие поля прыгающих кактусов[3], сверкающие в свете звезд, создавали море вокруг меня, желая выскочить из него и проткнуть мои босые ноги своими шипами. Это были опасные земли. Гремучие змеи и койоты прятались в непроглядных ежевичных зарослях.

Но куда больше меня беспокоили местные обитатели – испорченные метамфетамином молодые люди, мачо на чудовищных внедорожниках с мощными двигателями, завывающих от жажды крови в просторах пустыни.

Как и большинство девушек и женщин, ведьмы знакомы с демонами мира мужчин. Они преследуют нас повсюду. Даже в дикой пустыне мы не можем быть наедине со своими ритуалами. Незваная тень насилия падает на нас, и для многих даже ее отголоска – жизни с предупреждениями о том, что надо быть осторожным, скопления маленьких и больших обид – достаточно, чтобы удерживать нас дома, «в безопасности» под покровительством патриархальных богов.

Всякий раз, как я видела свет фар, скользящий вдоль горизонта, или слышала низкое рычание мотоциклов, отражавшееся от стен каньона, я боролась с желанием убежать и спрятаться. Но плохие парни, которые считали себя властелинами мира, не могли разлучить меня с моей магией. Я была там из-за принципа. Из-за убеждения, что можно создать такой мир, в котором мне хотелось бы жить. Мир, в котором ведьмы увеличивают свои силы в пустыне. Мир, где женщина может петь гимны Богине, находясь за много километров от цивилизации, и не беспокоиться, что на нее нападут.

Поэтому я читала нараспев заклинания и орошала красную почву возлияниями. И старалась не думать о том, что мне никогда не доводилось использовать свою магию против мужчин, у которых, уверена, имелось оружие. Я всегда придерживалась правила делать те вещи, которые пугали меня.

Посвящение – это начало, ритуал прохождения, церемония, которая знаменует собой в каком-то роде продвижение вперед, во взросление или новую форму знания. Во время моей церемонии посвящения в колдовство на мой тринадцатый день рождения мы с мамой сидели с мотком красной нити, связывая вместе наши запястья, в кругу матерей и дочерей нашей общины. Названная Ритуалом роз из-за розовых палочек, которыми матери слегка касались наших свежих юных щек, церемония проводилась для девушек-ведьм моего ковена, которые посвящали свои жизни Богине и друг другу. Мерцали красные свечи, и дыхание детей наполняло комнату, подсвеченную мерцанием красных свечей и украшенную букетами роз и гирляндами папоротника.

Женщины и девочки согревали ее словно угольки; мы были здесь, чтобы отметить нашу кровь, эту силу жизни, бежавшую по венам обратно к началу всей жизни на земле, дорогу, несущую нас вперед, в неизвестное будущее, которое мы должны создать себе самостоятельно. В ту ночь мы распевали имена наших матерей-основательниц, с того самого начала во мгле истории, которого нам только удавалось достичь.

Когда мы наконец произнесли имя моей матери и затем мое, мы воспользовались ножницами в качестве атама[4] – церемониального ножа, – чтобы перерезать красную нить пуповины, связывавшую нас вместе. Теперь я была сама себе хозяйка, свободная женщина, вольная птица. Чтобы отпраздновать это, мы отправились на прогулку в заросший пригородный парк. Полнолуние превратило меня и моих подружек в силуэты, когда мы вприпрыжку, смеясь, бежали сквозь заросли.

Это было посвящение лишь на словах: я все так же оставалась девочкой. И моя жизнь была готова взорваться. С тех пор я познала, что куда более настоящий процесс инициации, чем формальная церемония, совершенная над тобой старшими, – это настоящий ритуал, который жизнь создает лишь для тебя.

Твоя жизнь посвящает тебя работе, которую только ты способна выполнить. Тебе необязательно быть рожденной матерью-ведьмой или же получить посвящение от высшей жрицы, чтобы стать ведьмой; достаточно уделять должное внимание тем урокам, которые Богиня преподает тебе с помощью твоего личного жизненного опыта, а затем восстать и начать действовать.

Более того, колдовство – не только для женщин. Оно и для мужчин, и для трансгендеров, и для волшебных существ, и для духов животных и всего сущего. Тебе не нужно обладать маткой и сталкиваться с менструацией, чтобы стать ведьмой. Ты можешь найти свою силу в том, кто ты есть. Однако я обращаюсь в этой книге к ведьме как к «ней», поскольку я женского пола, а еще потому, что эта книга – любовное письмо ко всем женщинам мира.

Если же ты не женщина, эта книга по-прежнему для тебя. Каждому избранному Богини здесь рады, даже тем, кто пришел «только спросить». В своей книге «Ритуалы и символы инициации» антрополог Мирча Элиаде говорит, что инициация полового созревания обычно начинается с акта разрыва. Дитя, разлученное с матерью. Персефона, которую утащили вниз, в царство теней. Жестокий процесс.

А в Древней Греции элевсинские таинства, ритуалы посвящения, выполнял буквально каждый. Посвященные клялись хранить тайну под страхом смерти, если вдруг они расскажут о полученном опыте.

В IV веке н. э. с севера пришли христианские захватчики. Они уничтожили храм в Элевсине, превратили остатки в прах и построили на развалинах свои церкви. Едва ли сохранились какие-то записи об элевсинских таинствах. Но мы знаем, что посвященные поклонялись Деметре, богине урожая, и Персефоне, ее незамужней дочери, которая была похищена владыкой подземного мира и вынуждена стать его «невестой». Готовы мы или нет, наши травмы тянут нас в преисподнюю, посвящая нас, часто против воли, в тайны секса и смерти, а порой, в итоге, если нам повезло, – в тайны перерождения. Но последнее возможно лишь в случае, если мы исхитримся сбежать из подземного мира. Стоит провалить этот обряд посвящения, и мы остаемся там, в ловушке, – не умершими тенями, раздавленными тяжестью храмов нашего тирана. Предоставленные самим себе, большинство девочек-подростков – уже прирожденные ведьмы, и я не была исключением.

Я играла в предсказания со сложенной бумагой и контактировала с духами с помощью доски для спиритических сеансов. Я позволяла духу Любовника владеть мной, когда зависала с друзьями. На вечеринках мы использовали ритмичные заклинания, чтобы поднимать друг друга к самому потолку одним только мизинцем. Мы носили кольца настроения, анкхи и пузырьки с кровью на шеях. Мир тогда был зачарованным местом для меня и моего маленького ковена девчонок-ведьм. Но, хотя моя мать и была ведьмой и я была посвящена в ведьмовство еще до того, как окончила первый год учебы в колледже, мне никогда не приходило в голову, что я тоже могу стать ведьмой. Что колдовство, возможно, будет моей профессией.

А в нашем мире, если в твою поддержку не создан благотворительный фонд, тебе придется получить профессию. Тебе необходимо работать. Это моральный долг и, судя буквально по всем взрослым из моей жизни, это означало, что ты будешь несчастлива. Восемь часов в день, пять дней в неделю, иногда даже больше, – и так, пока ты не выйдешь на пенсию, больная и измотанная. Именно к этому готовило меня начальное школьное образование, именно этого ждал от меня мир. И к тридцати годам я перепробовала чуть ли не все виды работы, которые может себе представить молодая девушка, и каждая так или иначе была ничтожной.

И все же, несмотря на это, я сопротивлялась установкам капиталистического мира мужчин. Моей конечной целью было избежать игры по неизменным правилам, которые так стремились лишить меня сил, оставить меня ничтожной и использовать мои с трудом накопленные ресурсы в свою пользу. Ты можешь сказать, что я хотела обмануть систему. Но всякий раз, когда мне казалось, что я нашла выход, я оказывалась в том же самом месте: в преисподней.

К тому моменту, как я появилась в пустыне, исполняя Безрассудный ритуал, была середина лета, я зарабатывала на жизнь в качестве ведьмы уже несколько лет и чувствовала себя куда более свободной и сильной, чем когда-либо.

В ближайшие месяцы после моего пустынного ритуала, всякий раз, как я настраивалась, я слышала Богиню, которая просила меня перестать прятаться в чулане и выйти в большую жизнь, выбить там место для нас, ведьм. Она говорила мне, что сейчас не время для того, чтобы дикой женщине зависеть от правил приличия. Это было время для того, чтобы мы начали действовать. Время для того, чтобы мы стремились вдохновлять других. Даже если мы боялись умереть или быть осмеянными. Даже если мы боялись, что это будет зря потраченное время, что мы проиграем, что нас будут осуждать или поймут неправильно. Ее милостью я обнаружила себя исполняющей ритуалы в музее искусств, дающей интервью газете «Лос-Анджелес таймс», спорящей о политике с учеными мужами – консерваторами на канале «Фокс-ньюз».

После этих выступлений, вперемешку с угрозами изнасиловать и обезглавить меня, приходили сотни писем от людей, благодарных мне за то, что указала им путь к колдовству. Читая лекции в университетах, я видела, как студенты, особенно молодые девушки, буквально выстраивались в ряд, с голодными глазами, сияющие, сжимающие свои блокноты, спрашивающие, как они могут начать практиковаться дома. Ведьмовство – это акт исцеления и акт сопротивления. Объявляя себя ведьмой, практикующей магию, ты имеешь все, что нужно, для провозглашения себя влиятельной, могущественной. Сама жизнь совершает над нами обряд посвящения в соответствии с нашими личными жизненными историями. Наши истории ведут нас к успеху в этом мире.

Каждое посвящение лишает нас чего-то и вместе с тем преподносит нам подарок. Если мы хотим познать себя полностью, мы обязаны подарить его миру. Я пишу эту книгу, потому что я знаю тебя, дорогая ведьма, я вижу тебя, где бы ты ни была, тянущая, словно одержимая демонами лошадь, сбрую, в которую тебя запряг патриархальный мир. Мы союзники, мы храним друг друга. И я надеюсь, что эта книга поможет тебе, так же как и твое существование, – даже знание о том, что ты существуешь, помогает мне двигаться вперед, раскрывать свой мир, делая его священным. Я вижу тебя в окружении камней, ищущего удовольствия дикого зверя с вытатуированным на всю грудь противостоянием этому миру. Я вижу тебя, обращенную лицом к луне, с ладонями, полными цветов пустыни. Ты – неприрученное существо, босоногое и соскальзывающее в транс. Вплетающее голос дикой местности в свои песни. Семена, сыплющиеся сквозь твои пальцы, восстановят землю. Твои обряды – акты любви и удовольствия. Ты – посвященная Богине Любви, даже если пока не знаешь об этом. Воспрянь духом, милая ведьма, потому что к концу этой книги ты будешь посвященной.

Глава первая. Фамильяры

Для большинства людей обыкновенная жизнь – так или иначе уже невольный процесс посвящения посредством огня.

Рудольф Штайнер, «Как достичь познания высших миров?»

Тело моей матери сопротивлялось желанию позволить мне прийти в этот мир, она знала, каким ужасным образом здесь обращаются с ведьмами. Тысячу лет назад моя мать отдалась бы в руки своих акушерок, воспевая гимны Гекате и крестив меня в ванне с полынью.

Десять тысяч лет тому назад я бы явилась в бытие прямо из болота, ведомая оленями, под серебряным сиянием убывающей луны. Но сейчас я пришла в этот мир в клинике при медицинском колледже возле Сакраменто, под светом флуоресцентных ламп, среди столпившихся в панике медиков-студентов, до сих пор воняющих пивом с предыдущего вечера. Они оказались не готовы к таким тяжелым родам. Всего лишь двадцатитрехлетнее, но уже прекрасно осведомленное о разрушающем влиянии материального мира, тело моей матери хотело сохранить меня внутри, где я была бы в безопасности. Шейка матки не расширялась, но я настаивала на появлении. Я требовала обретения свободы.

Я пиналась ногами и царапалась в ее водном мире, словно рептилия, до тех пор, пока пуповина не замоталась вокруг моей шеи. Я была перевернута в неправильную позицию. Когда воды у моей матери отошли, они оказались черными – я была готом куда больше, чем в подростковом возрасте. Моя мать помнит, как ее торопливо везли на каталке по коридору больницы. Мигающие лампы, трубка в руке. Молниеобразный зигзаг, показывавший мое сердцебиение, превратился в ровную линию. Минута, две, три, пять – мое сердце не билось. Богиня преисподней заявила свои права на меня как на свою собственность.

Я умерла, не родившись, я видела Ее лицо. У ведьм много богинь, и Геката главная над ними. Она – Хранительница перекрестков, она прорицательница, она знает тайны трав и умеет говорить с мертвыми. Поскольку она – Королева мертвых, она путешествует между мирами. Она стремительно передвигается по преисподней, рядом с ней черный пес. Она проникает в будущее, в прошлое, в тела, перемещаясь на крыльях ворона. Это была Геката, та, кого я увидела в утробе своей матери, борясь за свой первый вздох. Опыт смерти приводит тебя к колдовству. Богиня тянет тебя вниз, и там ты видишь ее лицо, и ты понимаешь, что не одинока в этом мире. Ты – дитя природы, и Она никогда тебя не покинет.

Моя мать тоже видела Гекату, в День матери, за пять лет до моего рождения, когда ей исполнилось восемнадцать. Она сплавлялась с друзьями по реке. Внезапно потеряв равновесие, она перевернулась, ее захватила бурлящая пена, и течение потащило ее вниз по реке, прочь от друзей, которые безуспешно пытались ее достать. Застряв между камней, она боролась, пытаясь всплыть, запаниковала, ударилась локтем об камень и сделала вдох. Вода заполнила ее легкие. Все вокруг словно замедлилось. Зеленый свет звал ее сквозь длинный спиральный тоннель. Когда она появилась там, Богиня была повсюду вокруг нее. Мама могла видеть на 360 градусов, во всех направлениях, лицо Богини: землю – яркую, сияющую! Неспешно плывя в атмосфере нашего мира, моя мать по-прежнему была собой, но вместе с тем как-то расширилась. Вскоре она увидела внизу группу людей, собравшихся вокруг бледной и безжизненной женщины, возле которой присел мужчина, колотя по ее ребрам. Моей матери было все равно. Мир вокруг нее сиял: живая, дышащая планета, омываемая светом.

При этом она опускалась все ниже и ниже, пока не очутилась нос к носу с бездыханным телом прямо под собой. Потом она почувствовала рывок. Словно на веревке, ее дернуло назад в тело, и первым ее чувством была ярость, что ее заставили вернуться. Она не хотела снова оказаться в человеческом царстве жестокости и предательства. Но вернуться была обязана: здесь еще оставались дела.

Когда я родилась и моя мать очнулась, она решила, что я мертва. Одна в больничной палате, живот разрезан и зашит черными нитками. Наконец появилась медсестра и положила меня ей на руки. Люди говорят, такого не бывает, но моя мать клянется, что, впервые открыв глаза, я улыбнулась. Умерев, прежде чем родиться, я была признательна уже только за то, что я есть в этом странном и прекрасном мире, за то, что смогу оказаться причастной к беседе с его красотой посредством колдовских ритуалов.

Моя мать говорит, что во время родов отец был в баре через дорогу, пьяный в хлам. Мой отец утверждает, что он находился в комнате ожидания, рыдая в ужасе оттого, что мы обе умерли. Так или иначе, шесть месяцев спустя моя мать решила уйти от него. Она забрала меня из скрытого в туманах фермерского дома с виноградниками, который они снимали в Северной Калифорнии, и привезла в крошечное деревянное бунгало на Центральном побережье в Сан-Луис-Обиспо. Одно из моих первых воспоминаний: мама стоит над котелком с кипящей водой в нашем маленьком жилище, распевая благословения макаронам с сыром.

Колдовство существовало всегда. Определение произошло от староанглийского wicce, произносимого как witch: мудрая, ведающая женщина. Она практикует искусство прорицания и распевает заклинания, она знает секреты трав и способна говорить с духами. Слова wit – разум и witch однокоренные: «знать, понимать, быть личностью интеллектуальной». Этимология слова witch отсылает нас к северноевропейскому шаманству. Это исток слова, хотя ведьмовство практикуется повсюду в мире, людьми всех народностей. Не нужно иметь северноевропейское происхождение, чтобы быть ведьмой. На испанском «ведьма» – brujeria, в афро-американской народной магии ее зовут conjure, на итальянском «ведьма» – это strega. В мандаринском наречии Китая это слово звучит как wūpó. Ведьмы существуют сквозь века и пространство. Колдовство объединяет людей, занимающихся магией по всему миру, вместе, для достижения высших целей справедливости, свободы и чествования жизненных сил земли.

Ведьмовские гены проходят сквозь всю мою родословную. Эйлин, что значит «лесной орех», плод кельтского дерева мудрости, – второе имя каждой первой дочери в моем роду с самых давних времен существования страны. Моя мать практиковала колдовство, даже когда она еще не знала, что это вообще такое.

Вероятно, женщины Северной Европы перестали так себя называть в тот самый момент, когда признание в ведьмовстве означало, что тебе тут же вырвут язык. Поэтому моя мать звала себя активисткой, когда я была ребенком. Годы спустя она сказала мне, что считала общественный активизм и колдовство двумя частями одного и того же обычая – служения Богине. С малых лет она хотела защищать женщин и детей. Принадлежащая богине Деметре еще до моего рождения, мама отождествляла себя с архетипом Матери.

В возрасте около двадцати лет, во время Вьетнама, моя мама присоединилась к движению «Матери за мир», протестуя против войны. Затем, когда война окончилась и активисты обратили свое внимание на предотвращение разрушения Земли, она последовала за Матерями и туда. Мне было около пяти лет, когда, по моим воспоминаниям, она взяла меня с собой в Каньон дьявола: неясные очертания завода по производству ядерной энергии, построенного на берегу Тихого океана, на линии активного геологического разлома. Матери притащили на побережье латунную кровать с муслиновым балдахином. На кровати капиталист с оголенным черепом вместо головы, в цилиндре и смокинге, насиловал свою невесту, наивную девушку в белом, – эдакая аллегория на людей Центральной Калифорнии, которые были буквально в одной постели с собственным злым роком. Моя мать тогда еще не знала ее, но Звездный Ястреб[5] (праматерь Регенерации, движения ведьм того времени, чья книга «Спиральный танец» запустила процесс возрождения культа Богини) присутствовала на этом протестном движении. Позднее они встретились, но уже тогда они обе служили одной Богине – самой Земле.

Люди подстрекали мою мать отшлепать меня. Я была чересчур буйной, говорили они. Во время полуденного отдыха они видели, как я танцую во дворе. Я хотела носиться по траве, делать восхитительные короны из можжевельника, распевать свои тщательно продуманные магические заклинания в честь солнца, луны и света на листьях. Несмотря на то что администрация школы вызывала мою мать далеко не единожды, я отказывалась носить что-либо, кроме своей фиолетовой футболки с единорогом, – каждый день на протяжении целого года. В отделах магазинов я пряталась в таинственных кругах, состоящих из стеллажей с одеждой, заматываясь в расшитые блестками шарфы и шепча предсказания испуганным посетителям, когда они проходили мимо, держа в руках свои корзины.

Я дерзила взрослым. Секретарь в приемной школы сказала моей матери, что я самая большая грубиянка, которую ей доводилось встречать. Она не упомянула при этом, что сама виновата: она осмеяла мою подругу за то, что та обмочилась прямо в штаны, и приказала мне заткнуться, когда я начала с ней из-за этого ругаться. Поэтому я заявила секретарю, что ей нужно подать пример и заткнуться самой. Несмотря на это, моя мама отказалась бить меня. Мир, в котором я родилась, был уже достаточно жесток, сказала она. Ее избивал собственный отец. А одну из моих детских подружек убил собственный отчим: он затолкал ей в глотку кетчуп, а затем швырнул прямо в стену за то, что она отказалась съесть свою порцию оладьев. Уже в детстве я знала, что мне нужно найти место, где «закон отца» не сможет меня достать.

Дети не просто верят в магию – они живут ею. Ранние детские психологи, такие как Бруно Беттельгейм, были убеждены, что дети по природе своей анимистичны. Дети видят солнце, луну, реки, животных, деревья и камни как живых разумных существ. Все, что движется, – живое, а движется все. Атомы жужжат, планета вертится. Ничто не пребывает в состоянии покоя. Каждая частичка вселенной колеблется, приводимая в движение Духом.

Рене Декарт, образец западной философии и прародитель Просвещения, прежде всего известен аксиомой cogito, ergo sum – «Я мыслю, следовательно, существую». Но, возражал он, существование всего прочего должно подвергаться сомнению. Земля может оказаться уловкой. Твой любимый может в действительности не быть с тобой. Все остальное – миражи, но ты, индивидуальный думающий человек, ты точно существуешь. Декарт также считал, что животные – преимущественно органические машины, которые неспособны думать или испытывать боль, и бессмысленно испытывать сочувствие к ним. И его умозаключения, суть западной философии, привели к порабощению живых существ, появлению фабрик, вырубке и сжиганию лесов Амазонки. Для Декарта только люди – белые мужчины, в частности владеющие землями, – имели разум и душу, и поэтому лишь они заслуживали внимания. Но даже в семнадцатом столетии дети знали, что мир обладает даром речи, взывает к любви.

«То, что мы не понимаем речь животных, вовсе не означает, что они ничего не говорят, – помню, как в детстве я сказала это маме, когда мы ехали сквозь эвкалиптовую рощу Сан-Луиса, наблюдая, как ястребы кружили в ленивом солнечном свете. – Мы просто слушаем их неправильно». Но Декарт и Беттельгейм со мной бы не согласились. Они были убеждены, что природный интеллект – это всего лишь временный механизм подражания у детей и «примитивных людей», который они применяют, пока не смогут культурно решать свои проблемы посредством «разума».

Если смотреть поверхностно, аргументы философа Просвещения кажутся сильнее, чем магия детей, ведьм, волшебников и прирожденных шаманов мира. Но «просвещенный» муж черпает свою силу в навязывании кириархии (что характеризует движение «хозяин – раб, притеснитель – притесненный»), и кириархия медленно душит наши виды, как и все живое на планете. Кириархия словно вирус: она убивает организм, в котором живет. Даже в детстве я не собиралась рукоплескать ему, украшать его золотыми лентами или дарить рождественские подарки, которые, как он сам решил, положены ему в качестве искренних поздравлений.

Беттельгейм может возразить, что я всего лишь упорно хочу отстоять свою веру в магию уже как взрослый человек, поскольку ребенком я слишком рано была вынуждена отвергнуть свои магические рассуждения. В своей книге «Польза волшебства»[6] он заявляет: «Многие молодые люди, которые сегодня пытаются сбежать в наркотические сны, поступают в ученики к различным гуру, верят в астрологию, занимаются черной магией или же любым иным образом сбегают от реальности в мечты, что магия поможет изменить жизнь к лучшему, были вынуждены преждевременно столкнуться со взрослой жизнью».

Может быть, Беттельгейм прав. Как человек, который любит астрологию и магию всех видов, я знаю, что кириархия пыталась заставить меня отринуть мысли о магии слишком уж рано. Но он ошибался, когда в той же книге утверждал, что если однажды ребенка удачно убедили, что жизнь можно создать и «реальным способом», то ребенок забросит свои детские магические размышления. Что это за «реальный способ», о котором говорит Беттельгейм? «Реальный способ» означает, что мы отступаем. Нам положено игнорировать, что западная цивилизация построена на порабощении людей и разрушении природы. Нам положено пренебрегать этим фактом и устраиваться на хорошую работу – врачами, адвокатами, банкирами; а если нам не удается, то мы должны хотя бы попытаться и сочетаться браком с таким человеком. Нам положено игнорировать, что ледниковый покров тает, планета нагревается, а животы рыб полны пластика. Положено покупать больше барахла. Положено быть более рассудительными. Беттельгейм говорит: «С помощью своего социального, научного, технологического прогресса человек может освободиться от своих страхов и угроз своему существованию». Но когда нас поощряют быть рациональными, на самом деле нас частенько склоняют к большему индивидуализму. Нас поощряют видеть себя по отдельности, врозь, и соревноваться с остальными. А магия же, наоборот, учит нас связи, сотрудничеству; магия – процесс воссоединения вещей в целое. В конечном счете магия – это любовь.

Как и многие другие ведьмы, я была рождена восхищаться миром, наблюдая за лучистыми, взаимозависимыми духами камней, листьев, живых существ. Но, как и практически каждая ведьма, которую я знаю, в детстве я не столько изучала свое место в этой сети взаимосвязей, сколько была вынуждена признавать, что сила и свобода, которые в моем понимании были священными правами, данными при рождении, не признавались прочими представителями моего вида. Мне хотелось играть в волшебном саду Богини, восхищаться тому, как растут растения, встречать Ее созданий, танцевать в полях и петь у Ее алтарей. Но мир разочарований и его прихлебатели всегда вставали на моем пути.

Даже «Дисней», компания, которая вещает о своей приверженности к чародейству, рано научила меня разочарованиям этого мира. Я всегда начинала рыдать, когда мама Бэмби, объясняя малышу-олененку, почему им необходимо спрятаться, причитала: «Человек пришел в лес». Вскоре после этого маму Бэмби убивали, а лес пылал огнем. Оленятам рано приходилось познать, что «Человек» всегда вмешивается в существование лесных жителей в этом мире.

Мой первый опыт в начальной школе: «Человек» требовал, чтобы я принимала риталин[7]. «Человек» не хотел, чтобы я вызволила хомячка из его тюрьмы, он желал, чтобы я тихо сидела за партой под светом флуоресцентных ламп и смотрела учителю прямо в глаза. «Читайте вслух таблицу умножения, – приказывал «Человек», – повторяйте за мной: Джордж Вашингтон никогда не лгал… Теперь смотрите, как взрывается “Челленджер”[8]». С раннего возраста я видела, как счастлив был «Человек», командуя, отдавая распоряжения, критикуя, диктуя правила и запреты или что-то утаивая от тебя, но, если ты сопротивлялся, ты объявлялся грубияном, бунтарем, неблагодарным. «Человек» считает, что ты должен больше улыбаться. «Человек» поставил мне диагноз «дислексия» и отправил меня во всевозможные коррекционные группы, потому что он был озабочен, что я не буду соответствовать его требованиям к академическому совершенству. «Человека» не волновало, что у меня имелись дела поважнее.

«Человек» удостоверялся, что на школьной лужайке проводилось достаточно соревнований, но он не видел королевства божьих коровок, процветающего в поникшей траве по краям площадки. Желтых цветов с прозрачными зелеными стебельками, которые мои прекрасные подружки-ведьмы жевали, жмурясь от удовольствия. Детство со сверстниками приносило мне утешение в этом враждебном мире. Например, Ванесса, стройная смуглая австрийка со страстью к состояниям измененного сознания, научила меня принимать чересчур горячую ванну, а затем падать на пол ванной комнаты, прижимаясь щеками к благодатному холоду плитки. Или Лея, великодушная, с широкими русскими скулами, подарила мне талисман – кроличью лапку, когда я потеряла свой возле ручья. Мы с ней провели бесчисленные часы, скрываясь под сводами сосен и взывая к феям, с наперстками, полными чая, и кислыми яблочными конфетами. Мы выряжались в костюмы, заворачиваясь в плащи словно нордические вёльвы – странствующие скандинавские жрицы. Мы гонялись за небесными светилами сквозь леса и колотили посохами по гранитным валунам позади ее дома, вызывая дожди. Еще я любила Ханну, худенькую и бледную, со скрипучим голосом. Мы разделяли абсолютно анимистическое убеждение, что наши мягкие игрушки устраивают пикники, стоит нам выйти из комнаты, посиделки с воздушными шариками, ленточками, песнями и даже карнавалами. Ханна усадила все свои игрушки в круг рядом с собой, когда среди бела дня какой-то незнакомец ворвался к ним в дом и изнасиловал ее бабушку в соседней комнате. И я, и мои друзья жили в зачарованном мире, но хитрый и зловещий «Человек» всегда тайно следил за нами по ту сторону наших окон.

Первые четыре года моей жизни мы с мамой были одни. Мы жили с серым полосатым котом по имени Спенсер в небольшом белом домике с маленьким крылечком, увитом лозами, на Персиковой улице, в Сан-Луис-Обиспо. Мать-одиночка, моя мама тяжело работала, чтобы нас содержать. Когда она была не на службе, то читала мне «Мифы Древней Греции» Д’Олера. Книгу, которая научила меня: на протяжении тысячелетий боги патриархального мира стремились истребить своих детей. Тем не менее я любила эти истории и поддалась соблазну назвать свою рыбку в аквариуме именем бога. Зевс, гуппи с красным хвостом цвета грозовых облаков, оправдывал свое имя. Он съел бы всех мальков, если бы я не отсадила их в отдельную емкость. Ирис[9], моя радужная тетра, была названа в честь богини посланий; она плавала, мерцая, между водяными папоротниками и затонувшими листьями.

Ночами было иначе. Мне снились кошмары. Я была лунатиком. Моя мать находила меня на улице, блуждающую в одной только ночной рубашке. Мы живем на населенной призраками земле, в иллюзорном мире. Конкистадоры и колонизаторы проливали кровь коренных жителей, черные деяния преследуют многие американские семьи из поколения в поколение. Ребенком я была очень чувствительна к фантомам этой земли, призракам моих предков, тиранов и угнетенных.

В наиболее жуткие ночи я забиралась к маме в постель. Она пела мне колыбельные и рассказывала истории о волшебных мирах, о маленькой героине по имени Аманда, которая водила дружбу с драконами и могла съезжать с радуги вместе с Ирис, богиней посланий.

Как и было предсказано Беттельгеймом, когда я была в плену своего воображения, я чувствовала себя в безопасности. Опасность наступала, если я ощущала, что нахожусь в центре внимания сластолюбивого, бурлящего воображения нашей обыденной цивилизации. Человечество отвергло монстров, следящих за нами из-за каждого угла. Каждую ночь, перед тем как я ложилась спать, моя мать проводила ритуал изгнания в моей комнате, хлопая в ладоши, стуча по банкам и требуя, чтобы все злые духи, таившиеся там, немедленно нас покинули. «Силами Богини во мне, я приказываю всем испорченным духам покинуть это место!» Бах! Это было в те ночи, когда она не работала в «Олд-Порт Инн» официанткой.

Днем она работала в «Изи Эд», и иногда, когда ей предстояло совершать весь день телефонные звонки, продавая рекламные площади местным бизнесменам, она брала меня с собой. В качестве утонченного извинения за то, что у нее не было иного выхода, кроме как привести с собой ребенка, она выряжала меня маленьким пажом, разносящим дары в розовой картонной коробке: пирожки с кленовым сиропом и старомодный глянцевый шоколад с конфетти из радужной присыпки.

У тети Микки был домашний детский сад, и часто, если моя мать работала, меня отправляли туда, хотя я ненавидела это место. Там был ужасный мальчишка-подросток – не знаю, чей-то брат или просто еще один детсадовский ребенок, – но он всегда измывался над моей лучшей подругой, маленькой девочкой, которая едва умела ходить. Он забирал ее с собой в туалет, закрывался там и смеялся, когда я, рыдая, колотила в дверь.

Мама помнит мои вопли в телефонной трубке. Однажды, в возрасте около двух лет, я отправилась исследовать кухню тети Микки. Мне хотелось опробовать толстые черные шнуры, соскальзывающие вдоль кухонного стола, эти лозы, которые карабкались вверх. В 70-х годах некоторые кофейники встраивались прямо в стену. А я всегда была альпинисткой, исследовательницей всего на свете. Моя мать не помнит, кто из сотрудников привез ее в больницу. Помнит только мои крики, раздававшиеся в больничном холле, сотрясавшие стены комнаты, словно я была титаном, который пытался выбраться из крошечной стальной клетки. Кофе обжег восемьдесят процентов моего тела, так покрыв мою детскую кожу волдырями, что она лопалась и сочилась, словно поросячья шкурка.

Зов колдовства часто начинается с травмы или болезни. Чтобы ориентироваться в преисподней, нужно побывать там неоднократно. Тот, кто был в подземном мире, может сослужить службу тем, кто старается избежать его когтей. Многие месяцы я приходила в больницу каждый день счищать струпья, чтобы не осталось шрамов. Потребовались три медсестры, помимо моей мамы, чтобы удерживать меня на одном месте у доктора: я была слишком маленькой для анестезии. Мать считает, что этот мой опыт внушил мне подсознательное недоверие к ней. Она говорит, если придется вновь попасть в ту же ситуацию, она покинет палату, даже если держать меня будет пять медсестер. Годы спустя, когда я пошла в начальную школу, ей приходилось ездить разными окольными путями, чтобы избежать по дороге больницу. Если мне на глаза попадались эти бетонные стены, я орала и дергала ремень безопасности, пытаясь выпрыгнуть из машины прямо на ходу и удрать оттуда подальше.

Вскоре после ожога у меня началась астма. Мои легкие сжимались до тех пор, пока губы не начинали синеть, пока сердце не начинало молить о крови и кислороде всю комнату вокруг. Ребра стягивало стальным корсетом, я хрипела и хрипела, погружаясь в ритмичный транс чистейшей борьбы за выживание. Все вокруг исчезало, мир чернел и угасал, все, что оставалось, – шелковая нить моего дыхания, и я стойко держалась за нее, словно была астронавтом, которого затягивало в бездну.

Из этой бездны выполз мой первый фамильяр[10].

Когда моего отца призвали на службу в Национальной гвардии, порой он приезжал из Северной Калифорнии и оставался в бараках лагеря Сен-Луиса. Я помню упорядоченные ряды длинных деревянных строений, побеленных и с зеленой отделкой. Помню спартанскую обстановку комнат, в которых ничего не было, кроме металлических коек, туго заправленных шерстяными одеялами поверх накрахмаленных белых простыней, и тяжелых деревянных сундуков в изголовье каждой такой кровати. Там не оставалось места для чего-то личного, однообразие и непрерывность этого пространства пугали меня.

Мой отец ушел на встречу со своим командиром, покинув меня в темноте барака. Над головой трещали вентиляторы, бледное солнце сочилось сквозь металлические решетки. Ни одного живого солдата не было на базе, оставалась лишь я наедине с духами воинов. Остаточный гул марша и шагов – «да, сэр, нет, сэр». Размеренный ритм оружейной стрельбы.

Когда отец вернулся, он увидел, как я неподвижно сижу на кровати, скрестив ноги, и издаю низкий, утробный звук. «Для кого ты поешь?» – спросил он. Я ответила, что пою своему стражу, крокодилу Уизеру, который улыбается, сидя под кроватью, и готов со сверхъестественной скоростью выскочить оттуда, чтобы защищать меня.

Годами позже, когда я выросла и больше узнала о животных-фамильярах, меня поразило, что мой первый фамильяр взял себе имя моей самой болезненной пытки: Хрипун[11]. Астма так стискивала мои легкие, что каждый вздох, который я пыталась сделать во время приступа, вынуждал меня хрипеть. Астма мешала мне участвовать в жизни мира. Рождество, Диснейленд, вечеринки на дни рождения – любое событие, которое заставляло мое детское сердце биться быстрее, неизменно приводило к припадку, и я сидела дома или же вяло, с синюшными губами, наблюдала со стороны, как мои друзья строили песочные замки и резвились в океане.

То, что мой страж представился именем одной из моих травм, кое о чем говорит. Используя собственные раны, я могу обрести силу и мощь. Я способна прикоснуться к древним местам. Мои раны появляются не по моей воле, но они – словно дырки от пуль в стене оберегающей мой внутренний Эдемский сад. Я не могу быть признательной за эти раны, но я благодарна за то, что они позволяют мне черпать силу, которая просачивается в мой мир сквозь них.

Уизер – это свирепость. Я стою на нем как на доске для серфинга. Крокодилы соединяют нас с первобытным. Владеющие воспоминаниями, они – плавучие камни. Крокодил – олицетворение древней, взрывной силы, таящейся прямо под поверхностью сознания. В Древнем Египте Собек Яростный был одним из языческих богов и принимал облик крокодила; в соответствии с Книгой символов, он был персонификацией «способности фараона уничтожать врагов царства». Уизер тоже был яростью во плоти и явился ко мне, узнав, что мое царство действительно имело врагов. «Человек вошел в лес». Но всегда Уизер, мой страж, сидит у моих ног – апатичный ящер с взрывной мощью, свернувшейся кольцами у него внутри.

Твой жизненный опыт меняется, когда ты представляешь крокодила рядом с собой. Наполовину во сне, утомленный, голова лежит на твоих коленях, одна мощная лапа плотно обернута вокруг твоего бедра. Уизер пришел ко мне в первый раз в армейских бараках. Нашей любящей войну культуре нравится представлять, что армия – это по большей части приключения и взрывы, но в действительности основа ее – нудная бюрократическая работа: протоколы документов и их тройные копии, ожидание команды в шеренгах, чистка гальюнов. В этом наиболее разочаровывающем месте Уизер доставил мне орхидеи. Вздымаясь из болотной мглы, он принес мне комок испанского мха, крики испанцев, вопли пантер и хлюпанье черепах, пылающие шарики блуждающих огоньков.

Есть известный ученый муж, патриарх инцелов, который, насмехаясь, говорит, что ведьмы явились из болота – словно это может быть обидно. В какой-то мере он прав – ведьмовство действительно родилось на болотах. Мы, ведьмы, пришли из темных лагун, бурлящих и сернистых. Вывелись внизу из черных кожаных яиц. В основе этого болота лежит гниль истории, все изначальное, что когда-либо удалось познать. Наши знания содержатся не в компьютерных чипах, но в живом, мыслящем организме планеты, в телах растений и животных, камней, корней и дождя. Когда «Человек», колонизатор и житель замков, попадает на болота – он погибает. Но болото изобилует жизнью. Водный мир, проходимый только на лодке, болотные берега, непрерывно двигающиеся волнами с приливами и отливами. Наше болото представляет собой бессознательное, мозг ящерицы, корневую систему, которая бесконечно расширяется под поверхностью воды. Это место, откуда произошли все формы. Если у тебя есть крокодил, значит, ты уполномочена этим местом тайн, этой опасной территорией, глубинной землей и преисподней, дикой и необузданной, ты – одна из тварей земных, что живут здесь.

Почему зов колдовства требует путешествия в преисподнюю? Почему так часто это случается в связи с травмами, болезнями, раздором? Потому что, как и шаманы, ведьмы – лекари. Чтобы стать шаманом или ведьмой, необходимо посетить подземный мир. Ты должна быть повержена. Тебе придется познать пределы своих сил и столкнуться с негласным законом: есть силы, которые нельзя увидеть или понять, силы, у которых нет ни начала, ни конца. Ты возникла из этих сил, крокодил с берега реки, и в них ты вернешься, соскальзывая обратно в течение, темное и холодное, как открытый космос.

Сегодня я все так же призываю Уизера к себе, когда исполняю свои ритуалы. Я поднимаю левую руку и рисую путь, по которому он придет ко мне из первобытных земель. Я насвистываю его код, затем хлопаю по своему бедру до тех пор, пока он не придет ко мне и не свернется у моих ног, шипя на всех тех, кто ищет возможность причинить мне вред.

Для ведьм окна воображения не закрываются с процессом взросления. Духи животных и стражи, что приходили к нам в детстве, проходят с нами сквозь всю жизнь. Даже если мы забываем о них, они ждут нашего возвращения, и вода блестит на их спинах, словно сияющее одеяло.

Наша сила не происходит от отрицания врожденного духа мира природы или от того, что мы отворачиваемся от воображения. Истоки нашей силы как ведьм – умение сплетать воедино разум и магию. Мы можем работать в сотрудничестве с миром вокруг нас и с мирами извне. Наши хранители и фамильяры по-прежнему с нами, в ожидании нашего зова, и восстановить оживленный мир – это наше право по рождению.

Глава вторая. Язык птиц

1. РЕШИ КОНФЛИКТ, УСТАНОВИ ПРАВИЛА

Распознай те земли, на которых стоим мы,

Спроси журавля, черепаху, оленя.

Убедись, что духов этих земель уважают

И только добра им желают.

Земля – бытие для тех, кто все помнит.

Тебе же – ответы для твоих детей,

И их детей, и их детей…

Джой Харджо, «Решение конфликтов для святых существ»[12]

«Один – для печали, два на радость, три для девчонки, четыре – для парня» – мы с моей новообретенной сводной сестрой гадали на воронах, за которыми наблюдали через заднее стекло отцовского красного «Плимута». Долгие поездки по извилистым дорогам сквозь золото сельских земель, в машине, которая держалась буквально на спутанных проводах и скотче. Мы не знали, что эта считалочка была отрывком из оккультного знания тех, кто мог понимать «язык птиц». Пророки Древнего Рима устанавливали, когда спускать на воду корабли и выбирать своих предводителей, ориентируясь на направления полета воронов. Народ йоруба из юго-западной части Нигерии покрывал головы одеяниями, которые были украшены бусинами и нарисованными на них птицами, символизировавшими их предков, праматерей, что шептали им на ухо, давая их вождям указания. Одноглазый Один, нордический бог, мастер экстаза, поэт, прорицатель и странник между мирами, имел двух фамильяров – воронов Хугина и Мунина. Они сообщали ему новости мира и наделяли его мудростью и умением воевать. Птицы приносят послания богов. Мы с сестрой следили за птицами и шептали заклинания, но мы еще не знали, что означает «скорбь», ведь нам было всего по пять лет.

Моя сводная сестра была для меня в новинку. Мы встретились, когда мама отправила меня в Северную Калифорнию пожить полгода с отцом – она вступала в отношения и не хотела, чтобы я привязалась к новому человеку, если что-то вдруг пойдет не так. А поскольку отец упрашивал ее позволить ему чаще видеться со мной, я оказалась у него, в маленьком городке с виноградниками, называвшемся Лоди. Мой прапрадед выстроил наше небольшое бунгало на Эврика-авеню собственными руками, а умер, упав с крыши. «Эврика», – кричали золотоискатели, когда находили золото. «Эврика!» означает «я нашел!».

Я познакомилась с сестрой в первый же день в детском саду и полюбила ее с первого взгляда. Ее волосы оказались такими густыми и непослушными, что она не могла завязать их резинкой. У нее были большущие очки с толстыми стеклами, под стать ее волосам, и торчащие зубы, почти как мои. По характеру моя новая сестра была ведомой, послушной, но когда мальчик с вечными пятнами от «Кул-Эйда»[13] над верхней губой раскритиковал мою раскраску, в которой я заходила за линии, она закатила глаза и сказала: «Да она просто творческий человек». Она вздохнула, раздраженная его тупостью, а я решила, что буду любить ее всегда.

Мы познакомили ее одинокую мать с моим одиноким отцом во время поездки на роллердром. Там, под блеск диско-шара, серенады, состоящие из трескотни розовых толстых колесиков на кожаных коньках и песни Queen of hearts[14] Джуса Ньютона, играющей на повторе, и начался их роман. Их любовный пакт был подписан моей кровью. Я разрисовала кровавыми полосами деревянный вощеный пол, прежде чем сделать первый же круг по площадке. Показывая, как я умею щелкать пальцами и одновременно кататься на роликах, я окончила свой трюк в больнице с пятью швами на подбородке. Если воспринимать как знак свыше, это точно не было хорошим предзнаменованием. В итоге мои отец и мачеха развелись спустя десять лет.

Но поначалу у нас была не жизнь, а идиллия. Мой отец сочинял песни для меня и моей сестры о наших альтер-эго. Они назывались «Ласки-сестрички», и он играл их на старой акустической гитаре, пел нам, когда мы ели сэндвичи с тунцом и кормили хлебными шариками уток на озере. Утки шипели на нас и резко вскрикивали, а мы с сестрой в ответ взвизгивали и забирались на стол для пикника. И хотя мой отец громко хохотал, когда мы убегали в панике от огромных гусей с их непристойно свисающими с клюва красными штуками, я обожала его.

Он брал нас с собой навестить ранчо моей тетки в предгорье, которое кишело ужами и рогатыми жабами, а у самой тетки было целое сборище бездомных собак и маленьких котят. Мы смотрели «Звездный путь» и ели замороженный йогурт в «Медовом мишке» или проводили вечера в «Пицца-Гарден», болтая с Рэем, сморщенным старым барменом. Он кормил нас леденцами с привкусом рутбира[15], а мы пытались играть на музыкальных автоматах с красными пластиковыми кнопками. Вместе, как настоящая семья, мы ходили мыть золото на ближайший ручей, по большей части находили там пирит, или «золото дураков», покачивая маленькие формы для пирогов на воде и наблюдая, как дрожат на солнце яркие блики. Пирит часто встречался, хрупкий, ничего не значащий для большинства людей, поскольку не поддавался обработке, но было здорово видеть, как он блестит в наших кастрюльках. Большую часть золота добыли в горах давным-давно.

Но самыми драгоценными для нас стали обсидиановые наконечники стрел, брошенные там индейцами Мивоки. Однажды я даже нашла такой у нас на заднем дворе. Острые инструменты из камня, говорящие об умелых руках, о глубокой истории наших земель и о людях, живших там задолго до нашего появления. Предки по моей родовой линии всегда обманывали их, принуждали к чему-либо, убивали. Чтобы найти эти реликты, все, что нужно было сделать, – это просто поскрести по поверхности земли, и вот они, едва скрываемые искусственно насаженными виноградными лозами.

В Лоди пахло овсяными хлопьями с завода «Дженерал Миллз» на окраине: запах искреннего, полноценного детства, обогащенного витаминами и минералами. По выходным отец брал меня и мою новую сестру на рыбалку ловить окуня, или исследовать сталактиты и сталагмиты в Кричащих пещерах, или в поход в Большую рощу, где мы бродили в благоговейной тишине под тысячелетними секвойями, возвышавшимися на десятки метров над нашими головами.

Мы совершали прогулки вслепую, ощупывая волокнистую кору и нюхая острые, словно булавочки, сосновые иголки; слушали топот бурундуков, прыгающих среди веток. За исключением тех случаев, когда мой отец злился и проклинал всех посетителей парка за то, что они раскидывали повсюду памперсы, или дурацкие узлы, на которые мы завязали веревку, удерживавшую нашу лодку, или ругался на нас за то, что мы не могли вытащить байдарку из кузова грузовика. Когда мы появлялись на берегу реки, в шлепанцах и купальниках, отец – в спортивных шортах, с носками, натянутыми до самых колен, и сдвинутой на затылок кепкой, мы с сестрой молились про себя, чтобы там не оказалось ни одного ребенка. Иначе нам пришлось бы удерживать его от попыток наорать на «маменькиных сынков» за то, что они едва плыли по реке, вместо того чтобы мчаться по стремнинам, как «настоящий мужик», – это то, что он делал, будучи мальчишкой.

Мой отец стремился стать хорошим папой, быть для нас лучше и сделать больше, чем его отец сделал для него самого. Но его тоже преследовал патриархат, жесткие правила, диктовавшие, что человеку делать и на что он имеет право: на все. Отец знал, что ему, как главе семьи, положено обладать властью, но словно окунь, которого мы пытались поймать и никогда не могли, эта власть всегда выскальзывала из его рук.

Если бы только все вставали точно в строй: его жена, его дети, тявкающие собаки соседа, – было бы намного лучше для всех. Но, как бы он ни старался, ему никогда не удавалось подчинить окружающих своему авторитету и на этом успокоиться. Наша покорность всегда была временной. Он выходил с нами в магазин, где нам хотелось заглянуть в каждый отдел, а ему – чтобы мы маршировали строем по коридору, словно солдаты. Подписчик ежемесячной газеты «Скряга», раз в несколько недель он раскошеливался и вел нас в «Сиззлер», семейный ресторан «ешь-все-что-пожелаешь». Великодушный поступок для того, кто берег каждую копейку, но нам приходилось съедать по меньшей мере по три порции, чтобы это отбивало его затраты. Я была машиной по утилизации отходов и охотно съела бы пять порций, если бы он захотел, но моя сестра с трудом справлялась даже с одной. Нам всем приходилось сидеть там и ждать ее, а она осторожно отодвигала еду в сторону и ненароком роняла на пол куски, пока никто не видел. А затем получала шлепки за то, что развела грязь.

Мой отец желал возвращения в 1950-е, когда белые подростки его городка собирали виноград, а женщины не ныли непрерывно о том, что мужчины делают не так. «Я хочу, чтобы на моем надгробии было написано: “Никогда никому не целовал задницу”», – заявлял отец. Но он забыл, что никому не нравится целовать других в задницу. Никто в действительности никогда и не принимал чье-либо превосходство. Патриархальный мир изобрел оружие из-за того, что постоянно появлялся кто-нибудь, желающий бросить вызов его авторитету, а не потому, что все по природе были покорными. Люди, животные, природа – всегда боролись за свою свободу.

Мы с моей новой сестрой обожали оставаться вместе наедине, без взрослых, которые вечно указывали, что делать и как именно это делать. Мы фантазировали, как связали бы всех взрослых, чтобы они не могли на нас нападать, а потом дали бы им часть своего разума и кинули прямо в вулкан. Мы сидели на крыльце, свесив ноги и слушая урчание лодок на озере поблизости, и грызли стебельки жимолости, пробуя языком цветочный нектар. Мы с хрустом мяли бутоны роз, сжимая их в своих детских влажных ладошках, а затем добавляли воду из шланга, чтобы сделать любовное зелье со сладким, старомодным ароматом. Хэппи Дог, квиндслендский хилер[16], наша маленькая терпеливая подопечная, была любимой куклой. Мы одевали ее в войлочные плащи и представляли, что это королевская одежда. Хэппи взирала на нас, задыхаясь в своих нарядах, весь день, в то время как мы с Кристин лепили пироги из грязи, хлюпая коричневой жижей, а потом прятались в вывешенном на улице постиранном белье, свалив вину на наших альтер-эго, фей, которых звали то ли Искорка, то ли Блестка, то ли Лучик.

Мне было около пяти, когда появилась Горгона. Это случилось приблизительно в то же время, когда нам начал досаждать наш двоюродный брат, которому оставалось год или два до восемнадцатилетия. Помимо оскорблений, я мало что о нем помню. У него была влажная верхняя губа и нервная улыбка, словно он постоянно подсмеивался над какой-то шуткой у себя в голове. Одно из немногих воспоминаний: я сижу в машине, отец везет нас в поход с палатками, а мой брат прижимается своей вялой задницей к окну для того, чтобы напердеть наружу и не завонять всю машину вкупе с нами. Вот таким тактичным он был. Когда он унижал меня, он всегда спрашивал, нравится ли мне это. «Нет», – кричала я и пыталась убежать. Но его вопросы оказались риторическими. Он держал меня за руку, и его не волновали мои ответы. Он делал что ему вздумается и продолжал в том же духе. Волоча меня к старому трейлеру у подножия холма, когда мы играли в прятки, он всегда выпрашивал, чтобы мы были в одной команде, обещая шоколадки, которых я не желала, за мое «хорошее поведение». А я если я кому-нибудь расскажу об этом, он убьет меня, он перережет мне горло, он убьет моих родителей. У меня будут проблемы, или у него будут проблемы, или у нас обоих. Меня накажут. Он попадет в тюрьму, и это произойдет по моей вине. Всегда по моей вине, в любом случае я сама виновата, и так далее и так далее. Как обычно.

Абьюзеры никогда не берут вину на себя, они всегда пытаются переложить ее на кого-нибудь другого, особенно на детей. Он издевался надо мной, когда в соседней комнате были мои родители. Я плакала и говорила «нет», он смеялся, а моя сестра беспомощно смотрела на меня. Мои «нет» для него были пустым звуком, мои предпочтения ничего не значили. Моя безопасность, мое благополучие, мои границы. Ничего. Ничего.

Слову «нет» предполагается быть волшебным словом. Предполагается, что ты скажешь «нет» и пойдешь расскажешь кому-нибудь. Но мои волшебные «нет» ничего не означали и не имели никакого эффекта. Мой брат убедил меня, что рассказать кому бы то ни было о происходящем – значит самой быть наказанной за совершение позорных поступков.

Позорные поступки – это тесное пространство с котятами под кроватью. Или «игра в доктора» по его настоянию на моей постели. Он жестоко обращался с нами, когда мои отец и мачеха оставляли его присматривать за нами. Но в основном он предпочитал мою сестру. Она была не такой дерзкой. Мое неповиновение раздражало учителей и разочаровывало родителей, но в течение моей жизни оно спасало меня тысячи раз.

Этот мой брат забирал сестру с ее уступчивостью, достойной похвалы, в спальню родителей, а я в это время беспомощно колотила в двери так, что дрожала античная стеклянная ручка, требуя, чтобы он отпустил ее. Я сидела на краю ванны в противоположном конце зала и придумывала план побега, слушая, как плачет моя сестра, умоляя его остановиться. «Нет, нет, пожалуйста, нет», – твердила она. Мой план заключался в том, чтобы заставить его отпустить ее в туалет. Тогда мы бы закрылись там изнутри, подсадили бы друг друга и выбрались наружу через окошко, а затем растворились бы в ночи. Убежали бы к озеру Лоди, спрятались в зарослях ежевики с опоссумами, енотами, щенками койотов и сказочными существами. После длительного декламирования этой кампании я действительно убедила его, что моя сестра хочет в туалет, но он не позволил ей выйти, как я предполагала. Он заявил, что она потерпит или может сделать это прямо ему в рот. Ей бы это понравилось?

Сегодня мы слышим слова «изнасилование», «приставание», «попытка сексуального нападения» каждый день. Когда я спросила свою бабушку, как такое возможно – не быть в курсе, что мою мать изнасиловал собственный отец, – бабушка ответила, что она не знала даже, что такие вещи существуют. Не так давно изнасилование было всего лишь чем-то, что произошло в «Греческой вазе»[17] или же что случается с пьяными девушками, которые ночью бродят одни в лесу.

А сейчас мы знаем, что этот вид нападений случается постоянно: дома, в церквях, в кабинетах врачей, на съемочных студиях. Но при обсуждении кажется, что это происходит так быстро, что мы должны бы так же быстро обо всем забыть. Ее домогались… это лишь два слова, несколько секунд речи, но на исцеление может потребоваться вся жизнь. Иногда рана не затягивается, порой даже сказывается на последующих поколениях. Всякий раз, как мы говорим о чьей-то травме, – там всегда событие с миллионом деталей и целой жизнью, полной всяческих последствий, которые она, получившая травму, таскает за собой повсюду, словно проклятое приданое, прикованное к стертой до крови лодыжке.

Создание своих границ – одна из наиболее распространенных практик в ведьмовстве. Заклинания всегда начинаются с круга. Круг – это пространство, в которое способна проникнуть лишь любовь, место между мирами, где практикующая ведьма – исторически цель нападений – защищена и в безопасности. Очертив периметр церемониальным ножом, ведьма три раза проходит по деосилу – в направлении восходящего солнца, – чтобы создать круг вокруг себя. Она призывает стражей материального мира войти в это священное место и защитить ее: «Духи огня, воздуха, воды и земли, будьте здесь с нами!» Она призывает силу своего духа и богини всего живого. Она призывает своих животных-проводников, фамильяров, в этот круг. Здесь она взращивает свою силу. Она танцует и заставляет ее расти. Она тренируется брать с собой в мир это священное место. Она учится держать это место в чистоте и безопасности. Неудивительно, что ведьмовство привлекательно для тех, чье личное пространство попрали вторгшиеся в него. Неудивительно, что ведьмовство – такая угроза патриархальном миру. За исключением тех случаев, когда кириархия сама возводит стены между странами – бархатные шнуры за пределами вип-комнат, – она не уважает чужих границ. Ведьмы освящают наши пространства, наши тела, и делают нашу планету священной. Одна из основных практик – уметь говорить, что у тебя есть границы и ни один «Человек» их не может пересечь. Ее тело – священное место, которое нельзя осквернять.

Хорошо известная аксиома колдовства – это Тройной закон: то, что ты делаешь, потом возвращается к тебе трижды. Действия имеют последствия. Но даже краткое изучение истории демонстрирует нам, что, хотя у всех событий есть последствия, крайне редко агрессору доводится столкнуться с наихудшими из них лично. Когда твое тело привыкает к обидам и боли еще в детстве, одно из наиболее разрушительных последствий – то, что позже ты чувствуешь, словно запрограммирована принимать боль и ожидаемо совершать проступки. Ты полагаешь, что твои границы ничего не значат. Поэтому, когда ты уже слаба, твои границы в итоге уже нарушены, и ты винишь в этом себя. Тебе кажется, что даже просто упоминая свои обиды, ты всего лишь извиняешься за то, что стараешься избежать последствий собственных действий и неудач. Но этот извращенный ход мыслей – преднамеренный. Тысячелетия систематических унижений – не новость в истории. Это просто еще один способ заставить тебя поверить, что ты способна выдерживать боль, которая не имеет к тебе отношения, заколдовать тебя так, чтобы ты превратилась в канализационную крысу.

Тройной закон ведьмовства – это не столько описание всемирной правды, сколько заявление намерений: обязательство жить так, словно все твои поступки вернутся к тебе. Обязательство удерживать свою боль и трансформировать ее во что-то, что, покидая этот мир, сделает его лучше. Ведьма – посредник, в своей общине она принимает на себя ответственность за собственную боль, собственный опыт, – мы берем на себя коллективную ответственность. Ведьмы используют магию, чтобы переработать страдания во что-то полезное, что-то, что заставляет мир вокруг нас жить. Конечно, это стремление – идеал, даже не все самые могущественные ведьмы, которых я знаю, способны вести себя в соответствии с Тройным законом постоянно. Никто не рождается со знанием того, как выполнять эту работу, но, если мы демонстрируем мужество, иногда наши проводники и учителя появляются из самых неожиданных мест.

Мы с сестрой лежим на кроватях, сверчки стрекочут в зарослях только постриженной травы за нашим окном, воздух по-вечернему влажный. В то время мы выглядели как близняшки, загоревшие до черноты, с белыми полосками на коже, словно наши купальники были из скотча. Мы пошли в кровать еще мокрыми после ванны, с наших волос капала вода, а солнце было словно выбеленным, со светло-зелеными полосками. Спустя много времени после того, как звуки «Звездного пути» по телевизору стихли параллельно с храпом отца в комнате за стенкой. Мы вымотались за день, гоняя на велосипедах и делая надувных кукол из воздушных шаров в библиотеке. Как и большинство детей, мы с сестрой настаивали, чтобы двери шкафа были плотно закрыты перед тем, как мы ложились спать. Но в течение нескольких дней мы замечали, что наутро двери открыты.

Тем поздним вечером двери шкафа щелкнули и с шипением открылись. «Кристин, Кристин», – прошептала я своей сестре с нижнего яруса кровати. В черной глубине шкафа стояла тень, женщина с горящими красными глазами и короной из шевелящихся змей на голове. Она подняла руку. Благословление? Приветствие? Проклятие? Она заявила на меня свои права той ночью. Медуза, змееглавый монстр греческой мифологии. Леди Теней, темный страж и воплощение Королевы преисподней. Я лежала в изумлении, обездвиженная, словно сом, которого мой отец кинул еще живым в наш сад, где он будет лежать, пока не сгниет, превратившись в удобрения. В конечном счете Медуза исчезла. Может, это был сон. Но утром моя сестра сказала, что тоже ее видела.

Реальные или воображаемые, духи, которые посещают нас в детстве, что-либо означают. Медуза приходила не просто так. В течение моей юности ей предназначено было быть моим проводником сквозь преисподнюю. Для многих из нас, ведьм, первое попадание в преисподнюю случается не по нашей воле. Там, в пещерах подземного мира, мы превращаемся в чудовищ, униженных и одиноких. Медуза была моим стражем, моим монстром, моим проводником, но мне понадобилось пятнадцать лет, чтобы понять, что яд ее змеиной короны на самом деле могущественное лекарство.

Повзрослев, я поверила, что насилие случается с каждым. Потому что моя мать была жестоко обижена своим отцом, потому что и я, и моя сестра подвергались бесчеловечному обращению, как и многие другие девочки, которых я знала, потому что мой отец часто ссылался на свои собственные травмы, нанесенные ему его отцом: тот, будучи шефом полиции, зверски избивал сына, а его мать закрылась однажды в ванной, угрожая убить себя… Потому что даже мой брат, источник одной из многочисленных моих ранних травм, и тот был травмирован; потому что история наводнена насилием, потому что моя страна была на насилии основана… Травма – это обыденность. Травма неизбежна.

Греческие корни слова травма отсылают нас к ране, или вреду, но также и к поражению. Герой Персей обезглавливает Медузу, змееголового женоподобного монстра из греческой мифологии, перерезает ей горло своим алмазным мечом. Победитель стоит над своим трофеем, потрясая головой Медузы, ее корона из змей – его новое оружие. Медуза травмирована: обманута, убита, повержена. Но ее глаза на отсеченной голове по-прежнему моргают. Змеи по-прежнему извиваются. Медуза еще жива, просто ее разум отделен от тела. После обезглавливания тело и голова Медузы оказались далеко друг от друга. Ее голова осталась в плену, прибитая к щиту Афины, богини войны, и использовалась как оружие против наступающих войск. Ее тело осталось гнить там, где упало. Но, хотя я и испугалась появления Медузы, я чувствовала, как во мне восстает, поднимается ее сила. У меня было предчувствие, что мы будем вместе странствовать по свету, обезглавленные и слепые, передвигаясь с помощью чувств; неуверенные в том, какое из направлений приведет нас обратно к нам самим, а какое – всего лишь к дальнейшему наказанию.

В скором времени после первого явления Медузы мы с сестрой играли во дворе. В выдуманной нами игре я была коренным американцем, защищавшим свою уязвимую сестру-ковбоя с помощью магии. Я только пошла в начальную школу, и из истории я знала только, что индейцы помогали первым колонистам в День Благодарения и это имело какое-то отношение к индюшкам, которых мы рисовали на плотной бумаге, и к черным фетровым широкополым шляпам с медными пряжками. Индейцы дали нам кукурузу, а мы им в ответ – одеяла, зараженные оспой. Мой отец еще не отвез нас в поход по Монтане, посетить Литтл-Бигхорн, увидеть нашего отца-основателя – мужчину, стоящего ближе всех к генералу Кастеру, когда его наконец настигли последствия неистовой резни и предательств в местных землях Северо-Запада.

В нашей игре в ковбоев и индейцев мы обычно представляли, что сбежали от деспотичной семьи, злого мужа или жестокого отца, и по очереди прятались и защищали друг друга, воображая себя буйволами или любыми другими рогатыми жителями прерий. В тот день я стояла в клевере, полном пчел, кланяясь и топая, в круговом защитном танце, а моя сестра была в боковом дворике. Я услышала суматоху над головой – хлопанье шелковых крыльев в полете. Протестующее карканье, крик битвы. Я стояла во дворе одна, глядя вверх. Стремительно мчащийся с небес зяблик преследовал ворона, черный астероид в потоке дыма и крови. Ворон упал у моих ног. Он лежал, ловя воздух, глядя прямо на меня в отчаяньи, в то время как его жизненная сила утекала сквозь эбеново-черный живот. Трава измазала его кровью мои пальцы на ногах, и мои шаги оставляли красные следы.

Глава третья. Покидая храм отца

Я хочу делать то, что хочу,

в мире, который, кажется, не хочет,

чтобы я делал то, что я хочу.

Я хочу, чтобы мне не приходилось драться.

Эми Фуссельман, «Идиофон»[18]

Попробовав на вкус горький плод преисподней, я вернулась с севера и узнала, что мама обручена с Бэлой, мрачным венгром первого поколения, с которым она познакомилась в кружке писателей. С черными как смоль волосами и густыми усами, высокий, с кожей оливкового цвета, он едва разговаривал, но обожал писать пьесы. Он жил словно дерево или камень, по большей части молча. Он был драматургом только по ночам и иногда на выходных. Все остальное время он определял количество угарного газа и других токсичных веществ для окружного отдела по контролю загрязнений воздуха.

Мой в-скором-времени-отчим ненавидел быть инженером, он всегда говорил, что стать им вынудили родители. Он редко разговаривал, но, когда такое случалось, это было все, что он произносил. Его родители-иммигранты заставили его сделать практичный выбор, и ежедневно он вяло, с горечью ими возмущался. И, чтобы им отомстить, он оставил их в сельской Пенсильвании с ее светлячками, деревянным домом, от которого пахло пирогами с картошкой, со своей сестрой, их дочерью – жалкой заменой сына. Одно из моих немногих воспоминаний о сестре Бэлы: она отказалась сесть на заднее сиденье машины вместе с ним, потому что тогда их ноги будут соприкасаться. Это же практически инцест!

Бэла переехал в Калифорнию, куда люди обычно едут в поисках себя. Миссия выполнена: он был Бэла и жил на Бэла-авеню. И оказалось, что он – тот, кто пишет пьесы по выходным, а затем страдает от сизифова труда всю неделю, чтобы угодить своим родителям, живущим за три тысячи километров.

К тому моменту, когда я вернулась от отца, мама уже перевезла все наши вещи из маленького приземистого жилища в дом Бэлы на Бэла-авеню. У Бэлы был деревянный дом, винного цвета, перед ним цвела японская мушмула, позади росло дерево авокадо, терраса выходила на поле перед моей новой начальной школой. Новая школа приводила меня в восторг, поскольку ее талисманом была пантера, а я обожала больших кошек за их красоту и свирепость. А моей маме нравился Бэла – спокойный, постоянный, который не бил ее и не насиловал меня. На самом деле он был добр ко мне. У него была хорошая работа, и он занимался творчеством: писал пьесы для местной радиостанции и разрешал мне в них участвовать. Он даже сочинял роли под меня, чтобы помочь мне научиться читать.

В подвале у Бэлы была столярная мастерская, где он занимался мелким ремонтом. Он сверлил, шлифовал и возился с проводами, в то время как я пряталась в коробке в темном углу и играла с держателем для бумажных полотенец, заставляя его цокать. «Эй! Там что, лошадь? Где она?» – он оборачивался и смотрел, а я хихикала в своей коробке, а потом начинала снова, и это длилось часами. Когда я вернулась от отца, Бэла взял нас с мамой на Октоберфест, где купил нам шляпы с обвисшими полями. У моей был прозрачный изумрудно-зеленый козырек, и мне нравилось смотреть сквозь него и представлять, что все остальные – пришельцы. Они ели колбаски и кислую капусту и делились со мной острой желтой горчицей, а я грызла свой корн-дог и смотрела влюбленными глазами на грудастых официанток в белых широких юбках и вышитых корсетах. По пути домой мы зашли в зоомагазин, и я получила целую чашку неоновых тетр для своего аквариума, новых посланников, которые присоединятся к моей Ирис. Они сверкали голубыми полосками, а я любовалась ими. Едва дыша и сидя неподвижно, я пристроила чашку между коленями и старалась не шевелиться всю дорогу домой. Но затем, только мы подготовили воду, чтобы выпустить моих новых друзей в аквариум, я слишком взволновалась и уронила чашку на ковер. Меня трясло от слез, когда я ползала по полу, стараясь вовремя спасти их, но они все умерли.

Той ночью я лежала в новой кровати, слушая шепот призраков моих рыбок. Радио включилось само собой. Я вылезла из постели, чтобы перебраться к маме в кровать, но, когда я зашла к ним, она выпроводила меня обратно в свою комнату. «Бэла не хочет, чтобы ты была с нами в кровати, милая. Он думает, что это неправильно. Я полежу здесь с тобой немного, хорошо?» – она обнимала меня и рассказывала истории, как всегда. Но, когда я заснула, она вернулась к себе в постель. Утром, открыв дверь, она обнаружила, что я сплю прямо на пороге, на полу, свернувшись калачиком, завернувшись в свое тигровое одеяло в качестве защиты. В течение нескольких лет она часто находила меня там. Мне и мизинцем нельзя было прикоснуться к их кровати. Бэле не нравилось даже то, что я заходила к ним в комнату. Когда спустя несколько лет родился мой брат, он спал с ними в постели постоянно, а я – на полу за их дверью, в изгнании.

* * *

Когда они только познакомились, мама работала гидом в Херст-Касл[19]. Я любила приходить с ней туда и плавать в бассейне, очерченном золотыми линиями, окруженном светлыми мраморными изваяниями – богами и героями Древнего Рима. Моя мать и Бэла поженились в Замке, перед статуей свирепой богини Сехмет с головой львицы, целительницы и воительницы, украденной из сокровищницы Египта. Сехмет председательствовала на церемонии: сама жестокость между двух финиковых пальм, одна ладонь раскрыта, другая сжата в кулак; ветер швырял золотые шарики грейпфрутов позади нее. Ее раскрытая ладонь символизировала времена мира и изобилия, а кулак приносил потопы, голод и разрушения. Согласно мифу, когда Сехмет сжала кулак, Нил наполнился кровью, словно прожилка железной руды, которая бежала сквозь молочно-белый мрамор статуи и сквозь сердце каждой ведьмы.

Когда мне было девять, мы переехали из Сан-Луис-Обиспо в Санта-Барбару, где Бэла мог зарабатывать больше, дом был бы более дорогим, хотя и ненамного лучше, а мои одноклассники стали бы еще более надменными снобами. Мои родители сказали, что в новом доме у меня будет бассейн. Когда мы смотрели дома, мне понравился один на внутренней стороне Холлистер-Авеню, где девчачья спальня была покрашена в сиреневый цвет, а над кроватью на стене был нарисован радужный единорог. Мне не заботил бассейн в доме, но сказать это значило показаться неблагодарной. Мне повезло, что у меня есть крыша над головой, более-менее собственная спальня (с единорогом или без него), и это все – куда больше, чем то, к чему имеют доступ люди, родившиеся даже сейчас. И все же тяжело, когда люди сдаются, отказываются от творческой жизни в пользу роскоши и бассейна, о котором ты не просила, но о котором они потом могут напоминать тебе с возмущением всю оставшуюся жизнь.

По правде говоря, окружной отдел по контролю загрязнений воздуха был лишь временным пристанищем для Бэлы. Пока он работал, моя мама сидела дома и писала Великий Американский Роман, а как только его продали бы, Бэла бросил бы свою работу, и мы уехали бы в Кембрию, на сосновое побережье Центральной Калифорнии, и жили бы богемной жизнью, полной эстетики, среди клубящегося тумана и спаривающихся бабочек-монархов. У нас появились бы хорошо выдрессированные собаки, и мы слушали бы койотов, и шум волн, и стук клавишей печатной машинки, листая истрепанную копию «Атне Ридер»[20] на нашем кофейном столике, покрытом патиной.

Но мы так и не попали в период Кембрии, в фантастическую эру свободы и изобилия, потому что оказались в ловушке наследия нашей семьи. Бэла всегда хотел стать драматургом, но отказался от мечты из-за бессвязного практицизма своих родителей-иммигрантов. Мой биологический отец тоже писал коротенькие рассказы, когда я была маленькой, и даже написал роман, но с годами приходил в уныние, так как он не смог добиться, чтобы роман опубликовали или хотя бы прочли. Формальные отписки, полученные от издательств в ответ вместе с возвратом манускрипта, глубоко обидели его. «Можно смело сказать, что они даже не читали», – разочарованно плевался он.

Мама также, на протяжении всей моей юности, уединялась в нашей маленькой задней комнатке, пощипывая брови и вздыхая, если я входила и мешала ей. У нее были тысячи страниц с заметками, битком набитые набросками блокноты – наметки для эпической исторической трилогии о падении культуры древних богов, которая так и не материализовалась. Я всегда чувствовала этот ужасный страх, что тоже никогда не буду способна закончить свои начинания, свои проекты, что мои творческие мечты также превратятся в серию выкидышей. Не так давно мама сказала мне, что, когда я была подростком, у нее был подписан контракт с «Биакон Пресс» на создание книги о наших традициях ведьмовства под названием «Вынужденные язычники». Я помню, что она говорила об этой книге, но я не знала, что у нее был реальный контракт. Оказывается, она так и не закончила трилогию. То она не была готова к этому, то ей требовалось больше времени. В итоге она забросила все к чертям.

Одно из предназначений магии – помочь нам освободиться от рабства кармы наших семей. У нас в семье было проклятие писательства, проклятие, которое мне в конце концов предназначалось разрушить. Желание писать и рассказывать растянуто по всей моей родословной, призрачный мицелий, расплодившийся в истории, обвившийся вокруг глоток моих предков, препятствующий нам окончить работы, высказаться, полностью реализовать стремления. Всегда что-то вставало на пути: дети, свадьбы, обиды, полиомиелит, недостаток уверенности. Наши дома были полны книг, но каким-то образом книги никогда не появлялись из-под наших пальцев.

Когда мне было восемь, оба моих родителя, мать и отец, с их новыми супругами, заимели сыновей. Неожиданно у меня появились два брата с обеих сторон, каждый из которых был куда более интересен для моих отца и отчима, чем я. У моего отчима теперь появился собственный сын, полностью его кровь. А отец клал руку на плечо моего брата и распевал: «Мой сынок, мой единственный сынок», настолько взволнованный тем, что наконец-то есть еще один мужчина, с которым можно «погонять в футбол» (плохо для отца, что мой брат с рождения распевает мелодии и куда более заинтересован в балете, чем в играх с мячом. Отец до сих пор страдает из-за этого, но я уверена, что страдания, которые он и этот мир причинили брату, намного, намного хуже).

Моя мать осознавала, что в доме своей семьи я теперь жила в изгнании, как терпимый, но проблематичный гость, и ей это не нравилось. Но она не понимала, как это изменить. У нее появился новый ребенок, не имелось диплома об образовании, а ее муж был надежным и хорошим отцом ее сыну. Она считала, что если станет для меня очень хорошей матерью, если она будет вести кружки для детей, делать нам пирожные в форме сердечек на день Святого Валентина, возглавлять родительский комитет в школе и шить собственноручно мне костюм на Хэллоуин, возможно, это компенсирует тот факт, что отчим не любит меня и даже не особенно хочет видеть меня поблизости, а мой родной отец больше озабочен своей новой семьей, чем мной.

Несмотря на все старания моей матери, я отставала в школе. Ученикам только начали ставить диагноз «дислексия», и я была одной из первых таких учеников. Меня засунули во все корректирующие лечебные группы, я непрерывно слышала, что я неспособная ученица с нарушениями деятельности мозга. А все остальные дети наблюдали, как я шла на занятия, где потом мы с остальными проблемными учениками сидели, застряв над математическими примерами и скучными книгами. Смотрите, как Джейн бежит. Смотрите, как Аманда в расстройстве бьется головой об стол. Я вела пальцем по затертым линиям под словами, стараясь их произнести. Они искажались у меня во рту, падали, твердые и тяжелые, словно камни: беззвучный, упрямый, рунический язык, вечность назад утерянный для понимания. Мне повезло: у меня была мама, располагавшая временем и желанием сидеть со мной по ночам, переставляя карточки с записями в попытках составить предложение, понять, могут ли эти каракули как-то обрести форму и смысл. Но буквы не поддавались.

Я очень любила, когда мама читала мне «Излом времени», «Мило и волшебная будка», «Остров голубых дельфинов», «Там, где живут чудовища» и «Мифы Древней Греции» Д’Олери. Я вырывала страницы из книги мифов, стараясь распахнуть ее, чтобы выпустить наружу истории. Я до боли хотела самостоятельно их прочитать, но книги оказались сложным предметом. Я могла скрипеть в отчаянии зубами и кричать проклятия, в то время как другие дети смеялись надо мной и избегали меня, но я не могла пробраться сквозь эти страницы на другую сторону – туда, где был смысл.

В шестом классе я по-прежнему была среди отстающих, все еще с «ресурсом» (словно отравленный колодец – это ресурс), но теперь уже убежденная в собственной дефективности.

Как раз перед тем, как я перешла в среднюю школу, меня перенаправили к женщине, назначенной округом, и, ко всеобщему удивлению, согласно ее тестам, у меня оказался один из самых высоких уровней IQ среди всех детей, которых она когда-либо проверяла. Мои мыслительные паттерны и нелинейные абстрактные рассуждения указывали на мою необычность и изобретательность, и в результате я должна была видеть мир не так, как остальные, а совсем по-другому. «По-другому» в этот раз означало комплимент. Дислексик обладает разумом древнего астролога. Он видит звезды на небе и собирает их в Водолея, Льва, Овна. Его мысли сливаются в общем хоре, который поет разнообразными голосами. Туманность Розы взрывается, и он знает: «теперь король падет», или «твоя удача переменится в октябре». В первобытном мире я представляла людей с неврологическими расстройствами[21] как тех, кто нашел новые пути, изобрел новые полезные вещи, мог представить мир в другом, нестандартном проявлении.

Когда я перешла в среднюю школу, моя школьная учительница в шестом классе, мисс Йокабатас, определила меня в группу «Одаренные и талантливые ученики». За одну ночь я перескочила с уровня третьего класса на уровень колледжа. Я начала читать Вольтера, Соммерсета Моэма, книги, такие как «Опасные связи», «Золотая ветвь: исследования магии и религии»[22], «Луна под ее ногами» (о жрице в храме Инанны)[23], и все прочие книги о магии и колдовстве, которые были в библиотеке моей матери: Мерлин Стоун, Риан Айслер, Звездного Ястреба, Луизу Тейш, Марго Адлер, Скотта Каннингема. Из всего того, что случилось со мной в жизни, обучение чтению больше всего убедило меня в эффективности магии.

Однажды смысл показывал мне нос из-за запертой двери, а теперь, будучи ведьмой, я могу читать облака, палочки, упавшие на пол, карты Таро и чаинки, свитки философии Гермеса[24] и постмодернистские теории. Изменяя свое восприятие, мы преобразуем наш мир. Мы привыкли думать, что магия – это «зелье-из-шерсти-летучей-мыши» и освященные свечи, когда в действительности магия – это сдвиг в восприятии, который позволяет нам открывать новые миры, новые возможности для жизни. Не убеждения других людей изменили меня в детстве, а их ободрения подспудно заставили меня поверить в себя. Вера в себя изменила меня так основательно, что будто бы поменяла нервные клетки в моем мозгу. Магия работает.

Приблизительно в то же время, когда я наконец добралась до смысловой стороны письменности, мою мать, с ее талантом писателя и воображением, затягивало все глубже на территории Богини. Она заново открывала свои корни, но уже в качестве ведьмы. Но она всегда видела свои способности как демонстрацию преданности, набожности. Ведьмовство – не набор средств для того, чтобы стать богатым или приворожить любимого, это способ почтить священную составляющую жизни: утешить страдающего, поддержать обессиленного. Это набор средств для понимания природы окружающей действительности. Ее не интересовали заклинания, хотя у нее было множество книг об этом. Позже я выучила их самостоятельно.

Страстная приверженка священной женственности, она учила меня читать карты Таро. Воткнув в землю в нашем горшке с филодендроном палочку мирры, мы позволяли дымку клубиться вокруг нас, пока его поток не превращался из прямой линии в просвечивающееся облачко: тогда она знала, что мы готовы начать. На ковре в гостиной она расстилала пестрый шелковый шарф. Она держала свою колоду карт Таро в круглой корзине с крышкой, сотканной ею лично из сосновых иголок.

«Застынь неподвижно», – говорила она мне, выкладывая округлые золотистые карты перед нами в виде арки. Я вела рукой над ними и ждала ощущения жара в центре ладони. Торопясь от предвкушения, я хотела знать, как много карт я могу выбрать. «Вытаскивай одиннадцать, но не спеши», – говорила она, показывая на места, куда класть выбранные карты. «Предвестник» был в центре, он указывал, как Дух видел меня в моей нынешней ситуации. Остальные карты дополняли рассказ, говоря о моих надеждах и страхах, моем будущем, моих принципах. «Что такого ты знаешь, о чем, как тебе кажется, ты забыла?» – спрашивала мама, когда мы рассматривали загадочные изображения: богини, завернутые в шкуры леопардов, полулежащие на зеленых полях, или жрицы, бегущие с газелями и антилопами на фоне красной глиняной горы, торжественно воздевающие к небу хрустальные волшебные палочки.

В полнолуние она собирала травы в нашем саду: ромашку, лаванду, мяту и полынь, – для чая, которым в следующий вечер угощала свой ковен: матерей, ученых, академиков, бизнесвумен, предводителей нашей общины. Они все сидели в темноте, глядя в магические кристаллы, покрывая чаши черными пятнами сажи, затем наполняя их соленой водой. Цель была увидеть «то, что скрыто за завесой», посмотреть в черное зеркало и сквозь него, в непостижимое, в «тайну», как они называли реальность Гекаты – хранительницы секретов, всего известного и неизвестного. Они сидели перед алтарем, закутанные в шелка, увешанные пентаклями, пучками пшеницы, связками ракушек, с кубками вина в руках. Лунный ковен моей матери состоял в Традиции Восстановления Северной Калифорнии. Их практики заключались в восстановлении своего тела, воображения и силы. В возврате к дикому началу. В возврате всего. Даже мира. Окруженные запахом ладана, в нашей гостиной, они бормотали, молясь Тройной Богине.

Рогатая дева охотница,

Артемида, Артемида,

Новая луна, приди к нам.

Серебряное сияющее колесо света,

света,

Мать, приди к нам.

Почтенная королева мудрости,

Геката, Геката,

Древняя, приди к нам.

Сила и голос моей матери возрастали, ведя за собой в спиральном танце сотни людей, а они смотрели друг другу в глаза и двигались по спирали к центру лабиринта, нарисованного на площадке в Элис-Кек Парк, и обратно. Она всегда располагала старых и немощных в центре спирали, чтобы они знали, насколько важны для нашей общины. Она написала пьесу под названием «Дочь Деметры» и сыграла ее перед прихожанами местной унитарной церкви. Я была слишком мала, чтобы получить большую роль, и исполняла речную нимфу, свидетельницу похищения Персефоны. Задрапированная в голубую мерцающую органзу, я падала на колени на линолеуме аудитории и робко показывала скорбящей Деметре на глубокую рану в земле, черную линию из плотного картона, в которую Гадес утащил ее дочь.

Вечерами моя мать начала вести уроки женской духовности в мастерской «Пирожные для Королевы небес». Женщины нашей общины непрерывно обращались к маме за советом, останавливали ее в супермаркете, на улице. Дорога до почты у нас занимала целую вечность, поскольку ее постоянно кто-нибудь узнавал. Иногда, если я была одна, женщины останавливали меня. «Ты Аманда, дочь Люсинды, не так ли?» – спрашивали они. И когда я отвечала, что да, это так, они менялись в лице и эмоционально заявляли: «Я люблю твою мать, она такая сильная, она так мне помогла!»

Часто мама провожала умирающих в последний путь. Иногда ей платили за организацию церемоний или помощь другим матерям в преодолении «синдрома одиночества» после того, как их дети выросли и покинули дом. Но большая часть ее трудов оставалась неоплаченной. Как и многие другие женщины, воспитатели, – она поддерживала других, но почему-то у нее не было способа поддержать саму себя финансово, с помощью своей работы, невзирая на то что она работала бесконечно. Несмотря на мое влечение к колдовству, даже страстное желание служить в качестве жрицы, как моя мама, я никогда не просила ее показать мне, как это делается. Я всегда стремилась к свободе, в то время как духовная жизнь моей матери была полна ответственности и обязательств. Мама практиковала магию, а ее жизнь оставалась тяжелой. Как такое могло быть?

* * *

Когда мне исполнилось четырнадцать или пятнадцать лет, мой порочный дед начал писать маме письма. Он скрывался где-то во Флориде, мучая свою новую дочь и заставляя ее охваченную раком мать обедать отдельно, в другой комнате, чтобы она не оскверняла его трапезу. Я никогда не встречалась с этим мужчиной. Все, что я знаю о нем, я узнала из рассказов. Я пришла в студию моей матери и обнаружила ее с побелевшим лицом, читавшую письма. Я задержалась в дверях и наблюдала, как она читала, словно съеживаясь от каждой прочтенной страницы. Эти письма об отцовской любви для нее были словно морковка на веревочке перед носом у осла. Он всегда ее любил, разве она не замечала? Если она не видит этого, она не может признать, что он никогда ее не оскорблял, это все было у нее в голове, и тогда, он писал, ей надо быть осторожной. Ради меня, ради моего брата. Нам может грозить опасность.

В то время мама работала в маленьком издательстве, специализировавшемся на книгах для туристов, и очень гордилась тем, что написала об Йосемити[25] и Статуе Свободы. Когда я появлялась дома после школы, в предвкушении обеда, состоявшего из индейки и передач с Опрой и Филом Донахью, я закрывалась на щеколду, и мне ни при каких обстоятельствах не позволялось открывать кому-либо дверь. Если кто-то стучал, я должна была спрятаться в шкафу. Если я замечала подозрительного незнакомца, следящего за мной на улице, мне нужно было убежать от него подальше. Никогда не садиться в чужую машину. Лучше умереть на улице, быть застреленной в спину, чем сесть в машину, говорила мне моя мать. Есть или нет у них ненормальный дед, – тем не менее многие девочки слышат эти предостережения. Сесть в чужую машину – участь хуже смерти.

Неважно, какие издевательства выпали на голову моей матери от дедушки, когда она была маленькой, она всегда этому сопротивлялась. Я знала это, поскольку, во-первых, мне сказала бабушка и, во-вторых, как и наиболее травмированные люди, мама беспрестанно об этом говорила, даже не осознавая этого. Из того, что я поняла, главной целью деда было, чтобы мать в итоге сдалась. Чтобы остальные уступили его праву делать все, что ему вздумается, со своей семьей, с ней, со всем миром – из этого он мог бы извлечь для себя пользу. Но мама никогда ему не уступала. Она всегда сопротивлялась, не обращая внимания на то, как он к ней приставал или какие наказания применял. Это в ней говорила ведьма. Повстанец. Уже постарше, она могла защитить своих братьев и сестер от злобы отца. Это тоже была ведьма. Но всякий раз, как она, еще маленькая, сопротивлялась, это дорого ей обходилось. Каждая рана, каждый ущерб, нанесенный ей, заталкивали ведьму внутри нее глубже и глубже, на задворки, в темный лес ее психики. В болото. В недосягаемость от земных травм. До тех пор, пока моя мать не выбралась на другую сторону и не нашла убежище в обыденности.

Маленькой, она всегда этого хотела: чувствовать себя нормальной, обычной. Ее семья постоянно переезжала, когда она была ребенком, из-за того, что ее отец играл с огнем, приставая прямо из окна к маленьким соседским девочкам, и из-за того, что он делал с ними на детских площадках. Для моей мамы обыденность означала безопасность, ее семья не была нормальной, и это заставляло ее так много страдать. Но потом родилась я, и я не была обычной, стандартной. Я тоже была повстанцем. Ведьмой с самого рождения. Изменяя правила школьной пьесы в пятом классе, потому что они были недостаточно продуманы для девочек, я крутилась вокруг лестницы и говорила: «Когда вырасту, хочу быть астронавтом» – вместо того, чтобы произнести «я хочу выйти замуж за астронавта», как приказал мой учитель. Моя мама сияла от радости, когда ее вызвали в школу из-за этого. Но хотя она и любила меня и восхищалась моей остроумностью, стойкостью и строптивостью, она часто жаловалась на мое плохое поведение.

Едва ей исполнилось тридцать, ведьма внутри нее впала в спячку. Она была измотана. Ее борьба сначала с отцом, затем с моим отцом, потом в роли матери-одиночки, потом снова, чтобы сберечь брак с моим отчимом, высушила ее до дна. И какое-то время она думала, что если просто станет идеальной женщиной, женой, мамой, дочерью, будет красивой и доброй и не примется жаловаться, тогда, быть может, все наладится. Но затем, когда жизнь стала проще и ожила, как растение (некоторые из нас называют их лекарством, а другие – сорняком), ведьма в ней снова расцвела.

Ведьмовство, как его себе представляла мама, было одним из аспектов истории женщин. Она видела свою работу ведьмой как часть все того же предназначения, как и свою работу по предотвращению насилия над детьми, по предотвращению насилия любых видов. Даже подростком она была в группе студентов «Планируемого материнства». Права на аборт и остальные права женщин делать то, что они считают нужным, со своим телом – были такой же частью системы ее духовных ценностей, как молитвы или обращения к Богине. Помощь женщинам, детям и слабым людям этого мира – уже сама по себе молитва.

Но приблизительно в то же время ее отец снова вторгся в ее жизнь, в ее браке с моим отчимом возрастало напряжение. Мы никогда не знали, приверженцем чего был мой отчим, каковы его реальные предпочтения и убеждения. Если мы говорили о политике, он всегда выступал в роли адвоката дьявола, за противоположную сторону, и никогда не признавался, где в действительности его место. Может быть, нигде. Может, он был призраком. У него не было определенного места в этом мире. Их отношения с мамой стали безразличными, из них исчезла близость, желание. Он сказал маме, что им нужно оставаться вместе из-за моего брата, но он никогда не мог ее любить, потому что она отталкивала его. Ей бы стоило завести любовника, сказал он. А потом, когда мой брат подрастет, они бы расстались.

Но когда мама завела любовника, отчим был в ярости. Моя мать была грязной шлюхой. Жирной проституткой. В депрессии, близкой к суициду, мама, ведьма, сидела перед роскошным бассейном, ради которого они оба так много принесли в жертву, и намеревалась утопиться в нем. Ее любовник бросил ее. Ее брак рассыпался. Она была сломлена. Я же в тот период совсем отбилась от рук: поздние ночные поездки на мотоцикле, когда я прижималась к спине незнакомца и мы носились по горам Сан-Габриель, короткие обрывки воспоминаний о постановке в школе «Стеклянного зверинца», когда я была под ЛСД. Мне исполнилось шестнадцать, я окончила школу и начала ходить в социальный колледж. Я проверяла мамины нервы на прочность, находясь, иногда по несколько ночей подряд, вдали от дома. Я всегда соревновалась с болью моей матери. Боли было огромное количество, мама держала ее близко к сердцу; это чувство было так ей дорого, что занимало огромную часть ее личности. Мама постоянно говорила о боли. Она была так обижена, она столько страдала.

Мои страдания из-за двоюродного брата в сравнении с этим были ничем. «Я не все еще тебе рассказала, – говорила она. – Я не все сказала тебе». Но даже когда я была маленькой, я помню, что знала многое. Я знала, как ее отец заставлял делать ему минет, учил ее тому, «что нравится мужчинам». Я не помню, откуда я узнала это. Она говорит, что никогда мне об этом не рассказывала. Но каким-то образом я знала, или из-за чувства сострадания, или же потому, что, сама не осознавая этого, она регулярно делилась со мной своими травмами. Мне казалось, чтобы мою боль восприняли всерьез, она должна быть сильнее, чем ее боль, или, по крайней мере, соразмерной. Мама всегда говорила, что ее вынудили уйти из дома в шестнадцать лет. И даже потом ее отец преследовал ее, вламывался к ней в дом, резал ее простыни. Это было ужасающе, но иногда ее страдания казались майским деревом[26], вокруг которого она танцевала, таким смыслом жизни они были для нее, таким центром.

Викканская жрица и журналист Марго Адлер пишет: «Ведьма в женщине – словно мученица, она гонима невежественными, она – женщина, живущая вне общества и вне общественного определения, данного понятию “женщина”». Поскольку мама ушла из дома, когда ей было шестнадцать, я была полна решимости тоже уйти в шестнадцать лет. И я это сделала, за неделю до моего семнадцатого дня рождения, поселившись в молодежном хостеле на Стейт-стрит в Санта-Барбаре и разделив комнату с бездомной женщиной, у которой был мокрый кашель и которая любила слушать по радио «белый шум». Мама возражала, говорила, что не желала уходить, но была вынуждена из-за обстоятельств, сложившихся в семье. Я же, напротив, сама хотела уйти. Я родилась с желанием быть свободной. Я всегда чувствовала, что сама хочу определить направление своей жизни. Но на самом деле, желала я того или нет, особого выбора у меня не оказалось. Родительский дом развалился на части. Моя мать собиралась вернуться в Сан-Луис-Обиспо и попытаться проложить заново свой путь, а я, жуткий незваный гость в доме отчима, давно уже исчерпала возможность в нем находиться.

Глава четвертая. Обряды крови

В виде ворона она явилась из своего волшебного могильного холма

и уселась на стоячий камень, распевая свои загадки:

«У меня есть секрет, который тебе надо узнать.

Травы колышутся. Цветы сияют золотом.

Низко склонились три богини. Ворон Морриган жаждет крови».

Барбара Уокер, цитата Нормы Лорр Гудрич, «Женская энциклопедия. Символы, сакралии, таинства»

Это было золотое лето. Когда я находилась не в школе и не на работе, я проводила дни в «Эспрессо Рома Кафе» на Стейт-стрит, с остальной молодежью. Мы сидели в кругу, рисуя в блокнотах, курили гвоздичные сигареты и писали короткие рассказы в стиле Джона Фанте[27] и Джека Керуака. В каменных стенах кафе, под графическими рисунками обнаженных тел, созданными местным художником, я встретила баристу, Даршака, и влюбилась в него. Он присаживался ко мне за стол, угощая бесплатной чашкой мокко или латте и иногда одним из недопеченных шоколадных круассанов. Даршак обожал слушать на полную громкость стереосистемы кафе Джона Колтрейна[28] и «Майнор Трит»[29]. Мы слушали их и, перекрикивая шум, обмениваясь впечатлениями о рассказах с уроков английского, которые вместе посещали в городском колледже. Спустя несколько месяцев свиданий мы с Даршаком съехались и стали жить в маленьком бунгало в виде плавучего домика, в комплексе апартаментов 1930-х годов под названием «Магнолия».

Магнолия, давшая имя комплексу, возвышалась на три яруса над маленьким сборищем домиков с садами, спроектированных фирмой «Крафтсман», и ее восковые белые бутоны опьяняли нас ароматом красоты и молодости. Еноты шныряли по траве сада, как морские чудовища по древней карте, а наше маленькое бунгало плыло сквозь зелено-голубые волны бамбука и утреннего сияния. Мы с Даршаком проводили дни, печатая рассказы на его трофее – старой печатной машинке «Роял». Он носил белую майку в рубчик, штаны цвета хаки и «конверсы», а я – «мартинсы» и купленные в благотворительном магазине на Стейт-стрит винтажные шорты и вельветовую рубашку сливового цвета, отороченную розовым сатином, Сидя на покрывале в саду, мы читали друг другу свои рассказы и ели зерновые багеты из «Дейли Брэд» с толстым слоем острого козьего сыра и дешевой черной икры, которая считалась нами вершиной морального разложения.

Родом из Тринидада, Даршак готовил карри из козлятины, когда я возвращалась домой из колледжа. Его длинные смуглые пальцы искусно нарезали морковь и лук прямо в чан с шипящим топленым маслом, пока мы слушали пластинку A Love Supreme Джона Колтрейна, а я читала ему наши любимые отрывки из Сэллинджера «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью». Он тянулся ко мне, чтобы взять за руку, когда мы ездили на пляж на велосипедах по Олив-стрит, а шины давили спелые упавшие фрукты. Уходя на работу, он оставлял мне записки на коробках с едой в холодильнике, с напоминаниями, чтобы я грела обед, потому что знал о моей унаследованной от отца привычке есть холодную фасоль прямо из банки.

Поздно ночью мы занимались учебой и писали друг другу любовные записочки в «Хот-Спот», круглосуточном кафе. Оно располагалось так близко к океану, что можно было услышать шум волн, пробивавшийся даже сквозь грохот музыки, которой бариста развлекали себя в четыре часа утра. Морисси напевал: Please, please, please, let me, let me, let me get what I want. Lord knows it would be the first time[30]. Иногда мы совершали вылазки в горы в предрассветный час, в сгоревший грот замка Кнаппа[31] и наблюдали там, как молочно-голубое утро поглощало звезды. Мы надеялись, что дружелюбные пришельцы заберут нас в край молочных рек и медовых берегов, и не понимали, что уже находимся там.

Некоторое время у нас все шло довольно гладко: Даршак практиковался в искусстве эспрессо в «Рома Кафе», а я меняла множество работ, от книжных магазинов до кафе, изучая философию и историю искусств в колледже и получая бесплатные журналы, когда наш панк-рок друг Джейми работал в ночную смену в «Кинко»[32]. «Бог мертв, – гласили мои журналы, цитируя Ницше. – Как мы собираемся существовать?» В тот момент, казалось, мы существовали вполне нормально и без бога. Когда я покинула родительский дом, я также отдалилась от ведьмовства и поклонения Богине, которые сопровождали мое взросление. Я хотела дистанцироваться от своей матери, которая в тот момент казалась жалкой. Я видела ее Богиню и ее печальное желание, которое никогда бы не исполнилось. Я же искала путь к смыслу жизни. Я хотела найти точку, в которой сходились воображение, приключения, разум и безопасность. Место, где я могла бы пить эти смешавшиеся воедино воды и стать проявлением себя, а не благосклонности богов, богинь или кого-то еще.

Вместо того чтобы создавать себя, после лунных групп моей мамы с другими матерями и женщинами в разводе, мне казалось предпочтительнее восстанавливаться с помощью Жан-Поля Сартра, Фридриха Ницше и Альбера Камю. Им удавалось жить, постоянно задавая экзистенциальные вопросы, и при этом быть прославленными нашей культурой. Женщины из группы Луны моей мамы были феминистками второго поколения, боровшимися за право на равную оплату труда, контроль над рождением и свободу от сексуального насилия. Но они по-прежнему оставались заточенными во власти ложной политики и жизни среднего класса, которая казалась мне обескровленной и депрессивной. Когда я оглядываюсь назад, мне тяжело поверить, что тогда мне хотелось быть на стороне мужчин – на стороне команды, обладавшей мощью и наилучшими идеями. Команды, создавшей «Госпожу Бовари» и Сикстинскую капеллу. В книге «101 проблема философии» была лишь одна глава, посвященная всем женщинам-философам в истории, она называлась «Философия заботы»[33]. Женщины, когда они могли отвлечься от своей одержимости любовниками и снабжения отпрысков молочными реками, создали философию заботы о сущем. О воспитании! Фу! Отвратительно. Однозначно далеко не так важно, как метод Сократа, логика Декарта или теория познания Иммануила Канта.

Я стала заявлять, что способность мыслить – исключительная черта людей, и говорить своей матери, что нет ни единого основания полагать, что когда-либо существовал матриархат. Мне хотелось оказаться за одним столом с Сартром. Но все философы, которых я изучала в школе, были белыми мужчинами, и стоило мне представить себя сидящей за столом вместе с ними, как я понимала, что меня они воспринимали бы не как равную и не как ученицу, но как забавное новшество: любовницу, служанку или жену, которую в конечном счете отправят в дамскую гостиную. Тогда я еще не знала о единомышленницах: Симоне де Бовуар, Симоне Вейль[34], Элен Сиксу[35], Одри Лорд[36].

Одновременно с моим пребыванием в континентальной философии я получала некое виноватое удовольствие, зависая в «Парадиз Фаунд», книжной нью-эйдж лавке на Анапаму-стрит, напротив библиотеки. Позвякивающие колокольчики, поющие чаши и хрустальные призмы отражали солнечный свет. Волшебные скульптуры. Что заманчиво в движении нью-эйдж, – то делает его также и уязвимым для критики. Философия нью-эйдж говорит, что перемены бывают мгновенными и простыми и что мы можем получить желаемое, просто охватывая его силой духа или произнося правильную мантру. Более широкий социальный контекст наших желаний редко принимается во внимание. Все в «Парадиз Фаунд» было индивидуальным, и ничего – политическим. Там были кристаллы и метафорические карты с животными; а сообщения, доставляемые богами и богинями с помощью домохозяек Среднего Запада, ангелов и ангельских существ, содержали важную информацию: у наших жизней есть предназначение, цель, мы находимся под защитой, все идет согласно плану, и ангельские существа присматривают за нами и придут нас спасти и предотвратить саморазрушение.

В то время как я наслаждалась идеей о том, что где-то существует сборище ангелов, охраняющих меня, мне также хотелось жить жизнью дерзких интеллектуальных приключений, отдавая должное абсурдному и одинокому состоянию человека при полной свободе. «Я бунтую, следовательно, я существую», – провозгласил Альбер Камю. «Да!» – ответила я. Не зная, как согласовать свое желание бунта с желанием быть защищенной и окруженной заботой, главным утешением для себя я нашла занятия танцами. Иными словами, я отыскала свое пристанище в своем собственном теле. Меня также успокаивали слова Ницше: «Мы должны считать потерянным каждый день, в который мы не танцевали». В танце вопросы бытия проходили через плоть, сквозь вес и дыхание, музыку и движения. Моя учительница танцев, Кей Фултон, чернокожая женщина в возрасте около сорока лет, с жизнерадостной улыбкой и пристрастием к ковбойским шляпам, всегда говорила нам мудрые слова о том, что нужно быть уверенными в себе, занимать свое место. «Почувствуйте ногами землю. Позвольте своему телу сказать «Я есть», – поучала она нас, и этим опровергала последователей Декарта, которые предпочитали бестелесный разум.

Я получила первый призыв к колдовству, который теперь считаю обрядом крови, во время всех этих исследований взрослой жизни. Мы с Даршаком занимались сексом на диване. В целом наши любовные ласки были невинными, немного неуклюжими, но с удивительной, редкостной чувственностью. Я водила пальцем по изгибу его брови, а он зарывался лицом мне в шею так, что я чувствовала, как меня щекочут его длинные ресницы. В ту ночь наши угловатые подростковые тела создавали горы из одеял. Спустя десять минут усердных попыток Даршак, хихикая, спросил меня, не обмочила ли я постель. Спросил из-за хлюпающего влажного звука, появлявшегося, если мы двигались.

Мы откинули покрывала и обнаружили, что были мокрыми, от колен до груди, вымазанными в теплой, липкой субстанции, черной в пятнистом свете луны. Прибежав в ванную, мы включили свет и увидели, что это кровь. Как-то сразу же кровь появилась везде. Брызги на стенах, грязные мазки на полу, бегущие по душевым занавескам вниз на плитку струйки, заполняющие слив. Мы не знали, откуда она берется, я не ожидала месячных в тот момент, да и вообще они всегда были малокровные.

Включив душ, мы посмотрели вниз на пенис Даршака, чтобы выяснить, не поранен ли он. Мне показалось, что я заметила там небольшую царапину; Даршак схватился за занавески, когда у него подкосились ноги. Он пошатнулся и упал навзничь и ударился бы головой о плитку, если бы я его не подхватила. Его лицо было изможденным, серо-молочного цвета. Я кричала его имя: «Даршак, Даршак» и думала, что он умер. Я понятия не имела, что делать. Не раздумывая, я выскочила из душа и выбежала за дверь, в ночной сад, взывая о помощи. Я ломилась в первую попавшуюся соседскую дверь, но никто не отвечал. Я поняла, что была голая и вся в крови. Забежав назад в наше бунгало, чтобы схватить полотенце, я увидела, что Даршак открыл глаза. Казалось, с ним все в порядке. Я забралась в ванну, чтобы попытаться вытащить его оттуда и вытереть. Но кровь по-прежнему обильно текла по моим ногам, большими комками скатываясь в сливное отверстие. Настала моя очередь потерять сознание.

Что-то во мне высвободилось. Я хотела вернуться к дикой природе. Разрушать цивилизации. Трахать женщин. Мои ненасытные аппетиты пожирали меня. Я перестала есть. Я чувствовала, что это мне не нужно. Я могла питаться солнечным светом. Его было так много, что я могла глотать воздух. Я никогда не была голодна, я больше не хотела принимать участие в жизни, установленной для меня. Я просто больше не могла. После обряда крови я пробудилась. Я в полной мере ощущала натиск и мощь моих сил, я была стрелой, выпущенной в воздух, и ветер стремительно обдувал мои острые контуры. Свободно летящая. До тех пор, пока мир мужчин не поднял свой щит. И вот моя стрела вонзилась, точно в лоб Медузы.

Со мной случилось что-то типа разрыва матки, части тела, которая по приказу общества делает меня женщиной. Я так и не узнала, почему это произошло. Мой гинеколог сказал, что это мог быть выкидыш, но проверить это не было возможности. То, что обряд крови произошел со мной во время секса, было важным событием, потому что секс – это один из путей посвящения нас во взрослую жизнь. Это была инициация, связанная с полом, сексуальностью, партнерством, материнством и, в конце концов, с моей ролью женщины.

Лоно женщины само по себе уже начало: идя в одну сторону, ты рождаешься, идя в другую – становишься существом, принадлежащим к одному из полов, «взрослым», способным к воспроизведению потомства.

Исторически во всех культурах обряды посвящения во взрослую жизнь существуют для того, чтобы показать детям их роль, которой от них будут ожидать в их обществе. Эти обряды учат молодых людей мифам их культуры, учат их тому, кто в их цивилизации имеет власть, а кто – нет. Инициация, включающая в себя гениталии, может содержать обрезание, менструации, потерю девственности и так далее: она призвана помочь детям понять свое место в мире и быть способными выполнить то, что от них ожидают в качестве взрослых. К сожалению, многих из нас обряды взросления часто приводят к несправедливостям наших культур. У тебя вырастает грудь, и обряды взросления Америки сообщают тебе, что тебя будут судить по ее размеру и остальным приятным качествам. Но зов колдовства ведет нас по иному пути. Когда ты пробуждаешься в культуре ведьм, ты призвана культурой взаимозависимостей и совместного созидания. Здесь твоя ценность не зависит от того, насколько ты сексуально притягательна, или какой из тебя продолжатель рода, или воспроизводитель рабочей силы, или можешь ли ты создавать капитал. Она зависит от того, насколько ты содействуешь процессу восстановления очаровательности мира. Наш зов ведьмовства наделяет нас всем, чем нужно, для исцеления, роста и обретения наших сил. Я могла бы значительно сократить годы смятения и борьбы за выживание, если бы была способна тогда распознать, что это был призыв к действию, а не время кризиса, которое ушло, оставив меня молить о пощаде, лежа на полу.

Приблизительно во время моего обряда крови я залезла в маленький бархатный кошелек и вытащила оттуда руну Хагалаз. Руны – это северный инструмент прорицания, инструмент из дохристианской Скандинавии, часто выгравированные на костях или камнях. Я сделала свои руны из глины, в летнем лагере, в возрасте около тринадцати лет, и покрыла их менструальной кровью. Несомненно, одна из наиболее экзистенциальных рун, Хагалаз, была почитаема Ницше. Это руна разрушения, но также руна инициации. Что-то ломается, появляется проход, и мы входим в него.

«Будь осторожна, – говорила мне моя Книга рун, – то, что действует в руне Хагалаз, приходит не извне. Ты не во власти существующего мира. Твоя собственная природа создает происходящее, и ты наделена властью над ситуацией. Внутренняя сила, которую ты накопила, – отныне твоя поддержка в жизни и проводник во времени, а все, что тебе было дозволено, теперь поставлено под вопрос»[37].

Я оказалась неспособна уделить должное внимание мудрости моих рун. Я была сбита с толку, дезориентирована. Вскоре после обряда крови цвета стали ярче. Красный бордюрный камень превратился в бриллиантовые полосы вдоль тротуара. Казалось, все содержало в себе некий смысл, все являлось символами, которые я должны понять, но не помнила как. Восьмиугольная форма дорожных знаков «Стоп». Звук ветра в ветвях магнолии. Каждый внешний раздражитель кричал: «Вспоминаешь? Вспоминай!» Но что вспоминать? Я не знала, как интерпретировать эти знаки.

Вороны начали преследовать меня. Месяцами я могла слышать «вуушшш», создаваемое черными крыльями надо мной, когда я возвращалась домой с работы или из колледжа. Эти темные стражи появлялись на перекрестках, смотрели на меня, сидя на проводах, маневрируя между телефонными столбами и верхушками деревьев во время преследования. Кланяясь и зовя, всматриваясь в меня черными глазами, ожидая ответа. Иногда они каркали на меня, и я каркала им в ответ. Один раз ворона чуть ли не выпрыгнула из собственной шкуры, стремясь добиться моего внимания. Каркая и кивая, переминаясь с ноги на ногу, ворона обращалась ко мне, и я старалась ей ответить. У меня было чувство, что меня приветствовали.

Вороны кружили над кладбищенской землей. Они садились на склепы, без малейшего уважения к умершим, выставляя себя напоказ и гогоча, словно рыцари за столом. Вороны – предвестники инициации. Без смерти не может быть перерождения. Прежде чем ты сможешь стать посвященной в новый образ жизни, твоя старая жизнь, твое прежнее «я» должны умереть.

Морриган – триипостасная кельтская богиня, часто появляется в облике ворона. Иногда сливаясь воедино, Морриган известна также как Королева Фантомов и как дух-хранитель тех, кого она хочет привести к победе. Вороны-падальщики – спутники многих богинь преисподней, подбирающие части тел там, где те были похоронены или сожжены на погребальных кострах. Вороны всегда появляются возле входов в преисподнюю. Персефона, богиня-дева, была похищена и спрятана во дворце, сложенном из могил. В итоге она тоже стала призрачной королевой того мира, полноправной богиней, равной по силе своей матери – богине урожая Деметре. Девушка становится матерью, затем – старухой. Создательница, хранительница, разрушительница.

Геката завершает триаду в иной форме тройственной богини. Она и есть старуха, странница между мирами – между верхом и низом, жизнью и смертью. Геката – древняя богиня магии и колдовства, хранительница всех знаний и опыта. Она стоит на перекрестках, окруженная своими воронами-фамильярами. Коварные и умные, эти птицы умеют планировать, использовать свои собственные инструменты и остаются дикими и неприрученными даже в самом сердце города.

Роняя свои сверкающие сокровища в наших дворах, помечая территорию, они обращаются друг к другу, сидя на деревьях. Резкие, отчетливые крики, гортанное предупреждающее карканье. Вороны приносят мудрость и предостережение. Вороны позвали меня, и я попыталась последовать за ними. Они будут пировать и смеяться над останками моей прежней жизни. Они будут клохтать, и каркать, и кружить над проходом в преисподнюю, материализовавшимся передо мной, а я сделаю первые шаги к ее голодной пасти.

Пытаясь обрести равновесие, успокоиться, я установила для себя режим посещений бесплатной акупунктуры в некоммерческой реабилитационной клинике по средам. Я употребляла наркотики не больше чем любой другой среднестатистический тинейджер, а эта процедура предполагала успокоение, и иногда она ненадолго срабатывала. Я пыталась выбить дешевую психиатрическую помощь через свой колледж, но там уже был длинный список таких, как я. Я цеплялась за занятия танцами в надежде, что они помогут мне вернуться в мое тело. Я не танцевала с тех пор, как была ребенком, но вскоре начала жить ради этих занятий. Дошло до того, что я была счастлива только во время танцев, покачивая плечами и выполняя джазовые скольжения по полу под песню Low Rider группы War: «Low rider knows every street, yeah… take a little trip, take a little trip and see»[38].

По-прежнему, в различных формах, я ощущала зов, звучащий громче и громче. Его невозможно было игнорировать. Какой-то женский голос звал меня по имени. Женщина кричала, звала на помощь. Первый раз, когда я услышала крик, я была в нашем маленьком домике и читала. Отложив книгу, я стала искать, откуда доносится крик. Я подумала, может, у кого-то из соседей проблемы, но не могла найти, у кого именно. Поначалу я слышала крики, только когда оставалась одна дома, и иногда промежутки между ними растягивались на несколько часов или даже дней. Но в итоге услышала крик, даже когда Даршак был дома. Я рассказала ему об этом, спросила его, не думает ли он, что кто-то с кем-то жестоко обращается. Но он никогда ничего не слышал, даже когда мы вместе стояли и прислушивались. Я слышала все так, словно это происходило в соседней комнате. Я спросила его: «Ты слышишь это?» Он в ответ отрицательно помотал головой, а его карие оленьи глаза прищурились озабоченно, и его оленья душа испугалась, начиная отдаляться от меня.

Людям бывает довольно тяжело принять тот факт, что у их партнера насморк. Иногда может показаться, что они специально шмыгают носом, чтобы раздражать тебя. Поэтому я могу лишь представлять, как себя чувствовал семнадцатилетний парень, девушка которого слышит голоса, мечется между экстазом и отчаянием и нервно восхищается воронами, которые пытаются с ней общаться. Я была напугана. Я была настроена воинственно. Мы оба знали, что наше лето любви закончилось.

Даршак уехал. Он вернулся в дом своей матери, полный расписанного вручную фарфора и книг в кожаных переплетах. Голоса, которые я слышала, говорили мне, что где-то есть женщина, попавшая в беду, и сейчас я знаю, что этой женщиной была я. Но в то время, в своих видениях и посланиях, как и в реальной жизни, я не могла разобраться, как ее спасти. Вместо того чтобы ей помочь, я переехала. Я надеялась, что если уеду, крики прекратятся. Я перебралась из нашего маленького домика с садом в деревянный сарай на заднем дворе какого-то незнакомца на Сола-стрит, чувствуя себя как «Сюзанна» Леонарда Коэна: полусумасшедшая девочка, спрятавшаяся между мусором и цветами.

Вороны подают сигналы о периоде разрушений. В мои пять лет, когда ворона с хриплым криком упала с неба мне под ноги, мой мир следом разбился на части. Но хотя первую ворону и можно расценивать как предзнаменование, знак того, как много насилия моя природа богини переживет перед тем, как будет способна восстановиться, это не было официальным призывом к ведьмовству. Потому что ребенком я была недостаточно взрослой, чтобы ответить на него. Наш настоящий призыв приходит, только когда мы можем ответить на него по собственной воле. Если мы сможем распознать этот призыв, понять, что это, мы сможем также обнаружить, что наши испытания даровали нам ключ, который поможет освободиться из преисподней и помочь остальным сделать то же.

Геката стоит в том месте, где сходятся три дороги. Как богиня в виде старухи, символ возраста и опытности, наиболее относящаяся к реальности, она говорит тебе: «Когда все сломано, у тебя по-прежнему есть выбор». Ты можешь выбрать дорогу, ведущую глубже в твои травмы, всаживающие в тебя нож, пока он не убьет тебя; ты можешь уйти прочь от ножа, прочь от риска и, вероятно, от любых чувств в принципе, выбирая жизнь большинства и надеясь, что сильные мира сего не заметят и не тронут тебя; или выбрать третий путь – тенистую звериную тропу, выбитую по краю скалы, наполовину заросшую лозой, тропинку, по которой тебе придется двигаться в одиночку, медленно и с трудом.

Тогда я не распознала громкое карканье Гекаты как призыв к посвящению. «Уничтожь ростки патриархата, которые захватили твой разум, – говорили мне ее вороны. – Не давай им пощады. Выбирай чистые кости». Эти требования были фанфарами, которые инициировали начало моего путешествия. Но множество других посвящений ждало меня перед тем, как я легко научилась понимать язык птиц, родной язык оккультных посвящений.

Глава пятая. Входя в преисподнюю

Однажды я спущусь в преисподнюю.

Когда я прибуду туда,

оплакивай меня на рассыпавшихся могильных холмах.

Бей в барабаны в святилище.

Обойди по кругу дома богов ради меня.

Из «Нисхождения Инанны в преисподнюю», ок. 1700 г. до н. э.

Инанна, Королева небес, шумерская богиня с волосами цвета воронова крыла, богиня магии и могущества, путешествует по преисподней, чтобы спасти своего возлюбленного Думузи. Это один из старейших мифов об обряде инициации в существующей истории. Инанна Мудрая появляется у врат ада, готовая к приключениям. Она идет туда по своей воле. Она спускается под землю, в историю, где хранятся все летописи, и рассказы оставляют в поверхности земли шрамы, как вода в камне. Ведя пальцами по стене, она чувствует запах разлагающихся листьев, шорох летучих мышей за камнями. Она слышит свою сестру, демона Эрешкигаль, беснующуюся глубоко под землей, в жаровне вулкана. Бывшая богиня всего мирского, под влиянием патриархального мира Эрешкигаль превратилась в тень Инанны, пониженная в должности. Уродливая, гниющая в своем дворце из зловонных могил, сидящая одиноко на троне между сталактитами, роняющими минеральное молоко в лужи кровавой глины.

Чтобы противостоять своей сестре-демонессе и спасти любимого, Инанна прошла через семь врат ада. Каждые врата требовали жертвоприношения. Первым был ее инкрустированный лазурью меч. Потом бронзовый щит. Хранители ворот забрали у нее золотые браслеты и окрашенные хной одежды. Они требовали ее серебряный пояс, медную корону, даже черный уголь, которым были подведены ее глаза. «Не спрашивай о путях преисподней», – приказывали ей хранители. Каждая вещь, забранная стражами, символизировала собой кусочек власти, которой обладала богиня, ее положения в жизни, ее могущества. Когда все было потеряно, Инанна попала в яму в центре ада, раздетая и беззащитная. Ее сестра превратила ее в кусок плоти, протухший и висящий на крюке в стене.

Тысячи лет историю Инанны рассказывают и пересказывают. Имя ее претерпело изменения сквозь века. В Ассирии Инанна стала смелой Иштар, несущей свет воительницей, требующей пройти сквозь врата смерти под угрозой «разбить их и выпустить мертвых на поверхность земли, если ее требования откажутся выполнять»[39]. В библейские времена Инанна стала Саломеей, исполняющей танец с семью покрывалами, чтобы получить голову Иоанна-Крестителя на блюде. В Греции, после триумфа патриархата, – Персефоной, богиней преисподней, невинной похищенной девушкой, которую насильно забрали под землю и превратили против ее воли в королеву. История спуска Богини в преисподнюю всегда отражает ценности времени и культуры, в которых про нее рассказывают. Всегда в этих рассказах происходит битва с властью, сексом, смертью и священным таинством регенерации.

Снова и снова наши богини отправляются в подземный мир. Опять и опять мы погружаемся в наши собственные жизни. Почему мы постоянно пересказываем эту историю? Преисподняя – это место, где мы противостоим травмированной, изгнанной части самих себя. Той составляющей, о которой мы забыли, которую спрятали или не хотим видеть. Мы противостоим монстрам наших культур, частям, требующим внимания и заботы. Мы спускаемся в преисподнюю восстановить целостность нашего рода, вытащить его из лап тех, кто отобрал его у нас. Иногда забирающие – это наши родственники, наша кровь, наша Эрешкигаль, мы сами.

В мифах Богиня страдает, но, поскольку она бессмертна, ей предстоит много приключений в будущем. Когда эти посвящения в преисподней происходят с нами, нет никакой гарантии, что они закончатся удачно, и правильный выбор пути редко когда четок и понятен. Богиня, которая дремлет в нас, знает дорогу, но наша человеческая часть может потеряться. Словно птицы во тьме пещеры, мы преследуем солнечные зайчики, думая, что это дневной свет – когда это лишь блики, отражающиеся от поверхности воды, а подземные реки ведут нас глубже в лабиринт, к раскрытым пастям монстров, живущих там.

После ночи крови я стала восприимчивой к течению времени. У меня было чувство изолированности, потребности сбежать. Все казалось назойливым. Работа в кафе, которая мне раньше нравилась, стала невыносимой. Раньше меня привлекали запах жареного чеснока в булочках и процесс приготовления капучино, когда ты медленно вспениваешь молоко снизу вверх, не позволяя пару слишком сильно подогревать его, чтобы пузырьки были крошечными и медленно таяли. Я писала загадки на меловой доске, украшая их сложными витиеватыми узорами из цветов, вызывающими улыбки у постоянных клиентов, и угощала их бесплатным кофе, когда им удавалось отгадать загадки. Но после обряда крови, приведшего к моему разрушению, преследуемая криками, воронами, сломленная, живущая в сарае, изгнанная из семьи, питающаяся в основном круассанами двухдневной давности, однажды я сломалась окончательно, когда делала сэндвичи.

Это случилось спустя неделю после моего восемнадцатого дня рождения. Размазывая ложку за ложкой салат с тунцом по чиабатте, я почувствовала, как утекают часы моей жизни. Я увидела болезненность нищеты и однообразие, перетекающее в смерть: здесь, в такой прекрасной жизни, я оказалась в ловушке этой кафешки с ее сэндвичами, в бесконечном будущем, состоящем из чиабатты, и ключей от туалета, и сокрушенности. С постоянно дразнящими меня парнями, которые работали со мной и которым казалось, что они должны занимать место супервайзера вместо меня, с сексуальными домогательствами повара, норовящего вечно зажать меня в угол и поцеловать. Меня расстраивали даже мелочи: грубый клиент, кофе, разлитый по барной стойке. Я пинала швабру, била по стенам кулаками, а потом, всхлипывая, свернулась клубочком на полу рядом с посудомоечной машиной на кухне. Несколько человек из тех, с кем я работала, окружили меня, стоя молча с широко раскрытыми глазами, не зная, что им делать, пока один из них не сказал: «Отправляйся домой, Аманда. Тебе просто нужно пойти домой. Пойти и отдохнуть». И я пошла, обратно в свою лачугу на Сола-стрит, окруженная компанией ворон, которые сидели, болтая друг с другом, вокруг моего дома. В кафе я уже не вернулась.

Стоимость аренды жилья в Санта-Барбаре тогда была такой же возмутительной, как и сейчас. Моя восемнадцатиметровая хижина на Сола-стрит, пронизанная растущими сквозь стену виноградными лозами, с раскладушкой вместо кровати, с грязным полом, висячим замком вместо полноценного дверного и санузлом только в хозяйском доме, обходилась мне в 450 долларов в месяц.

Даже потеряв работу, я была счастлива, что здорова, принадлежу к своему полу и, по меркам общества, привлекательна. Не имей я этих незаслуженных привилегий, не знаю, что бы со мной случилось, поскольку ходить на обыкновенную работу и при этом переживать трудности, вызванные психическим заболеванием, оказалось для меня невозможным. Если у меня нет работы – я не могу платить аренду и не могу есть. Что случается с людьми, у которых нет таких преимуществ, как у меня? Тем не менее у меня не получалось продержаться восемь часов подряд – приблизительно сорок часов в неделю, плюс полноценное время учебы. Я еще не приобрела навыки, способные помочь мне обеспечивать себя. Вместе с тем, однако, у меня был вкус к жизни, страсть к приключениям, к путешествиям, к сочинению стихов. Мне хотелось чувствовать себя в безопасности, и одновременно я была призвана исследовать свои скрытые глубины, испытывать себя, посетить место, где все еще жили ведьмы.

Наша жизнь часто определяется выпадающими нам случайными встречами. Бетани, девушка, с которой я работала в кафе, приходила туда всего раз в неделю, чтобы скрыть от отца, что работала стриптизершей. В то время в Санта-Барбаре не появилось стрип-клубов. Вместо этого приходилось присоединиться к службе, в которую звонили мужчины, и затем ездить по отелям, исполняя «приватный танец».

Запретные и заманчивые, немного опасные, такие, против которых невозможно устоять, стриптизерши появлялись в фильмах и на телешоу: они были броскими и скверными, принимая деньги, которые мужчины швыряли в них. Мысль стать одной из них казалась мне невозможной, я никогда не рассматривала ее всерьез. Помимо этого, я еще с первого класса знала, что стану объектом сексуальных домогательств для мужчин. Казалось логичным, что раз уж мне придется страдать от них, то это должно хотя бы оплачиваться.

Если бы я не встретила Бетани, сомневаюсь, что стала бы стремиться к подобной работе самостоятельно. И потом, меня беспокоило, что, если я стану стриптизершей, я превращусь в наркоманку, стану циничной, мерзкой. В Бетани этого не было. Светловолосая и жизнерадостная, казалось, она должна бы работать в сфере обслуживания и играть в волейбол. Она дала мне номер парня, владельца сервиса по оказанию стрип-услуг, но перед тем как позвонить, я спросила у нее: «Тебя это изменило?»

Бетани пожала плечами: «Все тебя меняет». Собеседование в основном заключалось в том, что Джереми, владелец бизнеса, приехал к моему окруженному воронами сараю. Джереми, одетый в джинсы и толстовку оверсайз, разговаривал со мной о том, как мне стать стриптизершей, но это больше напоминало болтовню с барменом о бейсболе. Джереми был практичным: «Я или один из моих ребят сопровождают тебя до дверей. Клиент дает мне деньги. Ты в безопасности, потому что он знает, что мы с тобой, прямо за дверью, и у нас деньги до тех пор, пока ты не выйдешь. Ты просто заходишь, исполняешь небольшой танец. Делаешь парню массаж. И все. 415 долларов за час, ты получаешь 315 из них, а как заработать сверх того – это уже зависит от тебя».

Я считала, что если кто-то даст мне чаевые, то они мои. Позже выяснилось, что он не это имел в виду.

Но, так или иначе, 315 долларов за час такой работы было больше, чем я зарабатывала за сорокачасовую рабочую неделю в кафе. Я сказала Джереми, что готова попробовать, и он ответил: «Отлично. Мне только надо увидеть твою грудь».

Я сидела на краю своей кровати, босиком, в рыжих брюках-клеш и майке с маленькими желтыми цветочками, с челкой, убранной под аляповатую пластиковую заколку с цветами. На миг я задержалась, взвешивая ситуацию и пытаясь определить, угрожает ли мне опасность. День был в самом разгаре, я слышала стук молотка соседей и звон посуды, которую мыли на кухне дома в нескольких ярдах от меня. Я задрала майку и оголила грудь. Джереми безразлично кивнул. Моя грудь была маленькой, но пригодной к эксплуатации. Джереми оставил на моей книжной полке пейджер и сказала, что позвонит, когда появится клиент.

Два дня спустя Джереми сбросил мне сообщение на пейджер, сообщив, что у него есть один такой, несложный для моего первого раза.

Мы прибыли на парковку возле Мотеля 6 в Голете уже в сумерках. В дороге я чувствовала себя уверенно. Я ездила мимо этого мотеля бесчисленное количество раз по дороге в школу, он был напротив «Тако Бэлл», где я намазывала себе буррито с фасолью и огромным количеством специй перед тем, как после школы отправиться на работу, где я заполняла конверты.

Сонно клонясь к горизонту, солнце шептало сквозь пальмы – розовый электрический свет в горячем соленом морском воздухе. Я сидела, прилипнув к сиденью автомобиля, на коленях – бумбокс, стекло опущено; и наблюдала за девственно белой цаплей, исполнявшей балет в камышах возле соседней парковочной площадки. Джереми возился со своим пейджером. Он не сказал мне ни слова в течение всей поездки. Казалось, ему не хотелось сближаться со мной. Но наконец он мне улыбнулся, слегка толкнул меня в плечо и спросил: «Ты готова?»

Я прижала бумбокс к груди, словно щит, ощущая его тяжесть и целостность. Джереми уже вылез из машины и стоял рядом, ожидая, пока я выберусь, чтобы затем закрыть машину.

– Еще раз, что я там должна делать? – спросила я его.

– Пол – постоянный клиент. Он неплохой парень. Тебе с ним будет просто. – Джереми обошел машину и закрыл мою дверь на замок.

Мой желудок ухнул вниз. Мне хотелось задать ему больше вопросов. Я по-прежнему не понимала, что должно было происходить. Я старалась себе это представить: «Танец-вспышка», Дженнифер Билз[40] поднимается на сцену в костюме из восьмидесятых и на шпильках, снимая и вращая над головой свою одежду, словно Чудо-женщина[41], обливая себя ведрами воды, встряхивая насквозь мокрыми волосами и ударяя каблуками по полу со всей яростью и эротизмом, которые эта божественная женщина сдерживала в себе столетиями. Я воображала себе что-то вроде этого.

– Не надо делать из этого проблему, – сказал Джереми, тряхнув головой и заявив, что я напоминаю ему его подружку. – Все пройдет настолько спокойно, насколько ты сама хочешь.

Я глянула вниз на свою обувь. Пока я не могла себе позволить купить новую пару просто так. У меня не было туфель на каблуках – я просто их не носила – поэтому я сделала все, что могла: обула потрепанные льняные эспадрильи на танкетке. В своем фиолетовом летнем платье с узором пейсли, бледным, как луна, лицом, неаккуратно подстриженными черными волосами и помадой рыжего оттенка из девяностых, я выглядела так, словно пережила самый неудачный день на пляже.

– А ты будешь снаружи? – Я представляла, как он стоит за дверью, скрестив руки: солдат, защищающий нечто очень ценное.

– А ты – та еще нервная особа, не так ли? – фыркнул Джереми.

– Неправда! – соврала я. Разумеется, я была крайне нервозной. Я постоянно находилась на грани, всегда готовая сорваться.

– Я буду в машине, – ответил он.

* * *

Комната Пола была на нижнем этаже, под номером пять. Пять, число предательства и борьбы. В нумерологии пятерка символизирует собой человечество. Джереми постучал, и мои внутренности сжались, скользкие и вздутые, словно дрожжевое тесто. С колотящимся сердцем я взялась за ручку бумбокса, мои пальцы хрустнули и побелели. Пол со скрипом открыл дверь, и я ощутила порыв воздуха из кондиционера. Он стоял в полутьме, как тень, полностью голый, за исключением неряшливых беловатых трусов. Ниже меня на несколько дюймов, но загорелый, коренастый, он выглядел сбитым с толку и уязвленным. Его карие глаза были красными и колючими, а волосы, темные и редкие, зачесаны назад. Пол сунул Джереми комок бумажек правой рукой. Его левая шевелилась у него в трусах.

Он мастурбировал. Уже. Когда я это увидела, весь дух «Аманды» просто испарился. Я стала пустой, безразличной: автоматический мозг ящерицы, опирающийся на инстинкты. Мне хотелось призвать Уизера, моего фамильяра. Хотелось, чтобы я знала, как это сделать. Хотелось чувствовать себя устойчивой и собранной – то, в чем ведьма практикуется ежедневно, когда призывает свою душу полностью воссоединиться с телом, когда она представляет себе, как пускает корни к самой середине земли. Мне хотелось создать каменный щит или использовавшуюся Королевой Мечей способность к проницательности, спокойной и ледяной. Но я не могла ничего из этого. Я не знала как.

Как мне говорили в начальной школе, я медленно учусь. И по всему выходило, что часто мне приходилось чему-то учиться на собственном горьком опыте.

Несомненно, в комнате Мотеля 6 под номером пять жил вред. Почему я попала прямо в него? Я могла бы развернуться и уйти. Я могла бы сказать: «Нет, это не для меня». Но я не сделала этого. В глубине души я понимала, что это как раз-таки для меня. А знала я это, потому что причинение вреда было моей участью еще в раннем, уязвимом возрасте. Это оружие застряло в моем сердце, когда я росла. Оно обросло мной, но по-прежнему лежало там, похороненное, манящее, привлекающее. Но это оружие было не только моим – наследие, переданное мне сквозь поколения. Мой дед вонзил его в сердце моей матери так, что оно коснулось ее позвоночника, коснулось ее предков и моих. Можно было бы дойти по пути этого раненого сердца назад аж до Европы, до Инквизиции, до крови, которая лилась на разбитые алтари богинь Вавилона.

Пол открыл дверь пошире, но я стояла за порогом, заглядывая внутрь. Казалось, я все это уже видела раньше. Каждый мотель выглядит одинаково – неубедительный набор мебели, притворяющийся уютным, в то время как стены готовы обрушиться в любую секунду и открыть… что? Пустоту. Ничто. Никого. «Входи», – взмолился Пол. Он схватил меня за запястье и затащил внутрь, дверь за ним закрылась автодоводчиком.

Все в этой комнате было липким и влажным, кондиционер зло вибрировал в углу. Я поставила бумбокс возле телевизора, пока Пол включал лампу и суетился вокруг, переставляя с места на место пивные банки и разгребая бумажки.

– У меня есть «скорость», если хочешь, – он махнул рукой в сторону двери в ванную комнату. – Она в туалете.

Я вытянула шею, чтобы заглянуть туда. На бачке лежал маленький пакетик с липким желтым порошком, шприц для подкожных инъекций, и с края свисал жгут – жуткий, толстый, сделанный из резины тошнотворного сопливо-зеленого оттенка.

Я была в комнате отеля с мастурбировавшим незнакомцем. Пол предложил поделиться шприцем, чтобы я могла уколоться. Молча, с пересохшим горлом, я помотала головой и сфокусировалась на своем бумбоксе, стоя поближе к нему, словно это был мой якорь или телепорт, что-то знакомое, родное. Я держала в руках пленку, надеясь, что музыка будет громкой. Магнитная лента истончилась от постоянного слушания: Эдди Брикелл, The Violent Femmes, Тори Амос, Depeche Mode, The Cure. Я хотела, чтобы меня окружали мои люди. Я хотела услышать, как Тори Амос поет: «Она – девочка для всех остальных, может быть, однажды она будет для самой себя», словно она была рядом со мной и понимала меня.

Я обвела комнату взглядом. Телевизор на дешевом комоде из шпона. Складной походный стол в полоску, и походный рюкзак на нем. Банки из-под пива и энергетиков. Пол стащил с себя трусы так, что они болтались на его лодыжке, как зверек, которого он ударил ногой и убил. Он распластался по центру кровати, держа свой вялый член в руке, а над головой его висела напечатанная картина с сельским пейзажем. Пятнистый солнечный свет, мост. Это напомнило мне об одной из очень популярных книг в букинистическом магазине, где я работала – «Мосты округа Мэдисон»[42]. Сто шестьдесят четыре недели в списке бестселлеров. Дошло до того, что, если в магазин заходили женщины средних лет, я просто тыкала пальцем в направлении полки с бестселлерами и говорила: «Это там». Они всегда хотели одного и того же. Быть по-настоящему любимыми. Быть действительно замеченными. Если у них этого не было, они хотели хотя бы об этом прочитать. Справедливо.

– Наверное, я… Хочешь, чтобы я начала? – спросила я.

Стиснув зубы, с шеей, напряженной, как у лошади, Пол сказал:

– Да, да, давай, вперед. Я собираюсь просто полежать здесь и передернуть, я обычно так и делаю. Не парься, у тебя все отлично получится.

Он откинулся назад и сделал жест рукой по кругу, означавший «делай то, зачем пришла». Поначалу он даже не смотрел на меня. Он дергал себя за член, но не мог его поднять.

– Это все наркота, – пояснил он, извиняясь. Я наклонилась нажать кнопку на бумбоксе. «Yeah, I like you in that, like I like you to scream…» – заунывный голос Роберта Смита пропел и затих. Мой бумбокс выключился. Я потрясла его и достала пленку, перевернула ее и включила снова. Нажала еще несколько кнопок.

– Не работает, – сказала я Полу. Может, это означало, что мне надо уйти. Я не могла танцевать. Я должна просто уйти.

– Не парься, – он улыбнулся. Не прекращая своих попыток мастурбировать, свободной рукой он тыкал в пульт телевизора, пока не нашел MTV. R’n’B-певица, Des’ree, появилась в черном костюме свободного покроя с военными пуговицами. Маршируя на плоской белой площадке, она указывала на меня, словно была Дядей Сэмом, демонстрирующим меня всей нации: «Ты должен быть плохим, ты должен быть дерзким, ты должен быть мудрым и должен быть резким, ты должен быть сильным, ты должен быть жестким…»

По сей день я не могу слышать эту песню, не вспоминая тот первый раз, когда я танцевала стриптиз в Мотеле 6 на Холлистер-Авеню.

В течение следующих нескольких лет во мне появилось и крепло ощущение того, что это именно то, чего мир хочет от меня, что это та роль, в которой он меня видит и ценит. И я обязана нажить капитал на том, что предлагается преимуществами моего пола, и на своей сексуальной привлекательности. Я должна перестать плакать. Я находилась на враждебной территории. Мне нужно делать все, что могу, чтобы выжить. Мой пол призван на войну против их пола. Я знала, что у моей стороны невыгодное положение, но я буду бороться так, как только смогу. Я говорила себе, что многие люди находились в худшем положении, чем я. И я была права. Даже в такой ситуации, по сравнению со многими другими, мне повезло.

В надежде на то, что танцевальные движения придут ко мне сами собой, я попыталась сделать несколько па из начальных занятий по джазовому танцу в колледже, двигая плечами вверх и вниз. Пола не волновало, что я делаю. Сопя, с потным лбом, он издавал такие звуки, словно что-то его царапало изнутри. Я, извиваясь, прошла мимо него и, кружась, подняла подол своего платья. Развязав бретельки на плечах, я позволила платью упасть на пол и стояла топлес в хлопковом кружевном белье из «Миллер Аутпост»[43]. Я взглянула на Пола, он вроде одобрял, кивая и скрипя зубами.

– Да, да, да, – пробормотал он, словно пытаясь убедить самого себя. Я стянула трусики, но они запутались в босоножках. Тогда я присела и, ерзая, сняла и обувь. Когда песня закончилась, я стояла голая, и мои босые ноги прилипали к загадочным пятнам на ковре у кровати. Не продлившись и полную песню, мой стриптиз занял всего три минуты.

У меня еще оставалось пятьдесят шесть минут.

Проблема моего первого стриптиза была в том, что я ожидала конца света. Какая-то часть меня полагала, что я войду в эту комнату, сниму свою одежду, и земля разверзнется, и грянет гром. В меня ударит молния. Но никакого катаклизма не случилось. Моя одежда была на мне, а потом не на мне. «Все меняет тебя», – говорила моя стрип-наставница Бетани. Мы ожидаем, что перемены будут мгновенными. «И с того самого момента все стало по-другому…» В нас живет мысль о том, что, когда табу нашей культуры нарушены, мы тоже ломаемся. Но как-то, невероятным образом, даже когда все ощущается разрушенным и безнадежным, жизнь продолжает идти своим чередом.

То, что случилось дальше, расплывшись, слилось воедино.

– Почему бы тебе не сделать мне массаж? – предложил Пол. – Обычно это то, что они делают. Иди сюда.

Я подошла к нему. Он схватил меня за грудь, но я сказала нет.

– О, хм, обычно они мне позволяют. – Он схватил меня за руку и попытался уложить на кровать. – Позволь мне трахнуть тебя, – взмолился он.

Я отказала. Он огрызнулся:

– Вы, бабы, всегда так говорите. В следующий раз я спрашивать не буду, я просто это сделаю.

У меня не было времени раздумывать над этой угрозой или над тем, что может быть «следующий раз», потому что он перевернулся на живот, пряча в смущении лицо:

– У меня там кое-что, – и показал на свои плечи, пылающие от акне, и шелушащуюся кожу. – Это из-за работы. Дайвинга. Я дайвер. Ты в курсе? Источники. Нефтяные скважины там, – он пренебрежительным жестом указал в сторону океана.

Мне предпочтительнее было держать его лицом вниз, чтобы находиться вне досягаемости. Я массажировала его спину, и он сказал мне, что у меня хорошо получается. Я часто это слышала потом, в течение времени, проведенного мною в секс-индустрии. Целитель из меня был лучше, чем секс-работница. Вероятно, потому что мне нравилось лечить людей, меня возмущало сексуальное взаимодействие с теми, кого я не знала или кто мне не нравился, с теми, кто видел меня как какой-то бракованный и вместе с тем волшебный талисман, который можно использовать в надежде на то, что это излечит их страхи относительно собственной мужественности.

Пол пытался спокойно улечься для массажа, он крутился и так и сяк, но никак не мог удобно устроиться. Я пыталась двигаться медленно, чтобы все занимало больше времени, но Пол был в ускоренном мире. Казалось, он хочет войти в мой мир, который был спокойнее, но не может найти туда дорогу. Он тоже оказался в ловушке своей собственной преисподней.

– Сейчас. – Он поспешно соскочил с кровати и вытащил из мини-холодильника холодную банку «Будвайзера». – Встань.

Я встала с противоположной стороны кровати. В отчаянии он нахмурился в мою сторону через всю комнату, умоляя:

– Может, ты могла бы подержать эту холодную банку у меня под яйцами.

Я задумалась над его просьбой. Если мы будем стоять и что-то делать, это поможет мне избежать изнасилования на кровати. Я подошла к нему. Его яйца были фиолетовыми и опухшими, словно сморщенный баклажан. Мы медленно двигались по комнате, я держала банку с пивом между его ногами, а он свою не-мастурбирующую руку положил мне на плечо, словно мы находились на каком-то извращенном студенческом балу. Мы занимались этим около пяти минут, потом он пришел в возбуждение. На что бы он ни надеялся, он этого не получил.

– Можно я тебя нарисую? – выдохнул он, пораженный приступом вдохновения. Я разлеглась на кровати как на картинах Дега, которые видела на уроках истории искусств, а он крутился на вращающемся стуле и рисовал скетчи шариковой ручкой на гостиничных бланках. Рисунки были детскими и неуверенными. И он все время разговаривал:

– У тебя есть парень?

– А у тебя есть девушка? – спросила я в ответ.

Его плечи поникли.

– Нет. Ну, типа. Я вроде встречаюсь с одной. Хотя вообще-то нет. Понимаешь, меня постоянно нет из-за работы.

– Ты поэтому такой грустный? – спросила я. Меня не волновало, почему он грустил. Мои вопросы служили щитом, отвлекая его внимание. Моя печаль, мой страх, мои чувства тут были неуместны.

Он пожал плечами, так щипая себя за шею, что кожа в том месте покраснела.

– У меня была подружка, но отношения у нас были сложные. Она хотела от меня всякое, а я… я не знал, как дать ей это все. Что бы я ни делал – ее это не удовлетворяло. Не так, как с тобой. Я думаю, у нас много общего. – Он улыбался мне, ранимый и сгорбленный. – Я чувствую, что ты одобряешь меня. Одобряешь?

– Мда?

Казавшийся удовлетворенным моим ответом, Пол остановился и на какой-то момент уставился на меня, глаза большие, как у оленя.

– Ты действительно красивая. Хотела бы сходить со мной пообедать как-нибудь?

– Я… Ммм…

Но, прежде чем я успела ответить, Пол вмешался:

– Я никогда не смог бы выдержать, если бы моя девушка занималась тем, чем вы. – Он сплюнул на ковер и встал. – Это все вина моей матери.

Он начал ходить взад-вперед по комнате.

– Серьезно, я знаю, люди всегда так говорят, но в моем случае это правда. Она зависимая. Она абьюзер, понимаешь? Манипулятор.

Пока Пол доставал еще одну банку пива, я встала и выглянула в окно. Машины Джереми не было. Я осталась одна. Адреналиновые иголки внезапно вонзились в мой живот. Полу я не сказала. Не была уверена, что произойдет, если сказать ему об этом, но мне не хотелось, чтобы он знал.

– Твоя мать плохо с тобой обращалась, когда ты был маленьким? – спросила я у Пола, стараясь отвлечь его. Он провел рукой по лицу и потер сухую кожу в уголках рта.

– Я был всего лишь ребенком, единственным в семье, а у нее были завышенные ожидания, которым я не соответствовал.

Пол упал обратно на кровать и начал ерзать и дергать себя за волосы, словно пытался вытащить что-то из головы.

– Ты знала, что я еще и поэт? – Я помотала головой. – Иди сюда, – попросил он.

Неохотно я просеменила к кровати и остановилась вне досягаемости, как кошка. Но он извернулся и, схватив меня, потянул вниз, прижал к постели и попытался раздвинуть мои ноги.

– Такая белая кожа лишь фее под стать, – начал декламировать он. – Я хочу твою сладость, но ее не достать.

Пока я боролась с ним, а он сжимал меня, словно в тиски, я чувствовала, как его тревога, его стыд, его страх вливались в меня. Я пришла к пониманию, что это фактически то, чего он хотел от меня – он хотел, чтобы я носила в себе его страдания вместо него. Переносить страдания и выглядеть при этом привлекательно – главная задача секс-работницы. Но я не владела ни подготовкой к тому, чтобы выдержать его страдания, ни знаниями, что с этим делать, и более того, я не хотела этого. Я сопротивлялась. Я брыкалась и боролась, и в итоге он устал и отпустил меня. Я слетела с кровати и стояла, глотая воздух, за вращающимся стулом, разряды электричества вертелись вокруг моих запястий, словно змеи. Я воспользовалась стулом, чтобы отгородить себя, пока смотрела еще раз через окно на парковку.

– Я просто сочинил стих на ровном месте, понимаешь? – сказал мне Пол.

Я потрясла головой. Определенно, мы с ним получили абсолютно разный опыт.

Машина Джереми вползла обратно на парковку, и я прижала ладонь к окну, создавая на стекле запотевший контур. Я хотела прикоснуться к машине, я была так рада ее видеть. Пол поднес кулаки к глазам в драматическом греческом жесте.

– Мне кажется, я влюблен в тебя, – захныкал он. – Пожалуйста, пожалуйста! Просто обними меня. Обними меня на секундочку, на минуточку?

Он перевернулся и похлопал по пустому месту рядом с собой, умоляюще и настойчиво.

– Я… я не могу, – произнесла я, запинаясь, собирая свои вещи, натягивая на себя белье и завязывая бретельки платья. Раздался стук в дверь. – Мы закончили.

Я стояла, положив руку на дверную ручку и держа в другой сломанный бумбокс.

– Спасибо? – намекнула я.

– Да, точно, – нахмурился Пол, направляясь к ванной. – Вы, сучки, все одинаковые. Ничего для вас не имеет значения. Там чаевые на столе.

Уличные огни жужжали, когда мы с Джереми шли к машине. Чайка подхватила кетчуп с засаленной восковой обертки, а небо было маслянистым и темным. В свете фонарей все выглядело зернистым, оцифрованным: паршивый фильм по ночному кабельному телевидению.

– Я выглянула на улицу один раз, а твоей машины не было, – сказала я Джереми, когда он открывал мою дверь.

– Я был здесь все время, – пожал он плечами. Когда мы сели в машину, мы оба сделали вид, что не заметили лежавший на полу пакет из-под тако, которого час назад не было. Джереми залез в карман и, вытащив оттуда скомканные купюры, начал медленно класть двадцатки мне на ногу. С каждой бумажкой я думала о часах, которые я не проведу, работая в кафе, многих свободных часах, которые я получу взамен только что прошедшего.

– Вот, – сказал он в итоге, шлепнув сверху лишнюю двадцатку. – Бонус за первый день, так-то.

Он сложил деньги на мое бедро, и все обрело смысл, тысячи кусочков встали по своим местам. У меня могли быть деньги соответственно уровню моих страданий. Я могла страдать быстро, как в комнате мотеля, рискуя своей жизнью, или медленно, проводя долгие изнуряющие часы в кофейне, физически целая, но неспособная полноценно питаться, платить за аренду, творчески развиваться или позволить себе терапевта и медицинскую страховку до конца своих дней. Я выбрала быстрые страдания.

Долгие годы весь опыт «первого стриптиза» вспоминался мною как смешной. Я забыла об угрозе изнасилования. О наркотиках в туалете. О нищете. Я забыла, что, вернувшись в свой маленький сарай той ночью, я свернулась калачиком на скрипящей раскладушке и плакала, чувствуя, словно моя жизнь выходит из-под моего контроля, а у меня нет никого, чтобы обратиться за помощью. Я забыла, как на следующую ночь разыгрался шторм, и я бродила по улицам под завесой дождя, вымокшая, сотрясаемая громом. Около двух часов ночи я обнаружила себя в одиночестве на краю пирса. Я сидела, одной рукой обвив деревянный столб, вымазанный смолой, а мои ноги свисали с края причала в черную пропасть забвения. Вода стекала вниз, мне в глаза, и бежала сзади по шее. Я не видела, а скорее, чувствовала под собой воду двумя этажами ниже. Великий Тихий океан, поднимавшийся и опускавшийся, тянувший мое кровавое, кровоточащее сердце со всей неумолимой силой Луны. Я думала о десяти мечах колоды карт Таро, той, которую мама использовала, когда учила меня, как их читать, о подарке на мое первое посвящение, Ритуале Роз. В картах Таро жрицы Богини знают, что орды патриархата идут за ними; они знают, что потерпят поражение, поэтому предпочитают броситься в амниотические воды Средиземноморья, вместо того чтобы принять насилие и мародерство.

Я часами сидела на краю того пирса, ощущая, как он поднимается, и шевелится, и скрипит вместе с волнами, молнии вспыхивали уже на горизонте. Я хотела вернуться домой, к своей богине преисподней, восстановленная и счастливая в том забвении, которое она предложила. Затем я услышала голос, вспыхнувший вместе с молнией, треск у себя в мозгу. Она скомандовала: «Ты еще не закончила. Вставай».

Многих ведьм процесс их первой инициации затягивает в преисподнюю. Но существует множество подобных миров. Все взаимосвязаны. Первый опыт ведьмы зависит от того, куда она попадет.

Моя преисподняя была лабиринтом секса, власти и патриархата. Я ступила внутрь, и демоны начали пировать на моей самооценке. «Все, что есть в тебе ценного, – это твой пол, – каркали они, высовываясь и прячась, – и даже это дешевое и ущербное». На протяжении семи лет я бродила по залам этого мира и не могла найти выход. Каждая попытка сбежать заводила меня все глубже в лабиринт.

Когда пришли инквизиторы Европы, они заявили, что мы, ведьмы, – королевы ада. Они не знали и половины всего. Мы, ведьмы, и есть королевы преисподней, мы побывали в ней столько, что сегодня совместно мы имеем представление о каждой скрытой там комнате. В одиночку, без чьей-либо помощи ведьма должна понять, как выйти из этого лабиринта. Чем сложнее прохождение, тем значительнее ее инициация. Могущественные посвящения увеличивают силу ее магии, когда она вернется домой. Но не всякая ведьма способна выбраться из своего ада живой. Иногда даже самые отважные и сильные могут пасть, их кости и клочки волос останутся на дорогах лабиринта. Ведьмам, которые увидят пирамиды из останков, навечно заключенные здесь, это хорошее напоминание: у преисподней есть двери. Держи при себе своих хранителей, помни, кто ты. Когда Богиня явится пред тобой, следуй за ней. Осознаешь ты или нет, первопричина, по которой тебя сюда отправили – найти ее.

Глава шестая. Эгрегор

В фильме [Экзорцист] мужчины отбивались

от дьявола и его зловонного духа;

они приказали дьяволу покинуть девочку

и прекратить свое существование.

Разумеется, дьявол не мог этого сделать.

Он овладел этой девочкой по какой-то причине

и не собирался уходить.

Джон Хаскелл, «Лики Жанны Д’Арк»[44]

В оккультизме есть сущность, известная под названием эгрегор, нечто похожее на ангела. Слово «эгрегор» имеет греческое происхождение и означает «наблюдатель». Спиритуалисты и теософы конца XIX – начала XX столетия назвали этих духов мысленными формами: энергетическими существами, созданными мощными мыслительными процессами людей и их эмоциями. Если обобщить, эгрегор – это дух группы. Эгрегоры могут возникать спонтанно из беснующейся толпы на футбольном матче, в политических гонках, на сборище в церкви или на концерте, а потом так же быстро рассеиваться. Но, если в них было влито достаточно энергии, они в итоге становятся бессмертными. Иисус – эгрегор, как и Мохаммед или Афродита, которые по-прежнему разговаривают с нами через наши сны или песни. Когда мы молимся эгрегорам, рисуем их изображения, пишем гимны в их честь, они обретают собственную жизнь.

Города имеют эгрегоры, они есть у домов; даже компания друзей может их создать. Ни отрицательный, ни положительный, эгрегор – это просто то, что есть, как вулкан или горностай. Ты можешь не хотеть делиться своей спальней с горностаем, но они предотвращают переполнение лесов крысами. У эгрегоров тоже есть свое предназначение – вместилище воздействий. Однажды созданные, эгрегоры имеют собственную повестку дня, и их не волнует, согласна ты с этим или нет. Чего они хотят? Того же, чего хочет Бог, того же, чего хочет дьявол. Того же, чего хотим все мы. Жить, жить, жить. Быть замеченными. Наблюдатели хотят, чтобы мы тоже их видели. Они хотят близости.

Одно из наиболее важных посвящений для любой ведьмы – научиться понимать, что близость – это синоним воздействия. Ей необходимо уметь выбирать, какое из воздействий она примет.

Эгрегор Фултон-стрит ожидал моего прибытия. Фултон-стрит располагался несколькими кварталами севернее от «полуострова» Сан-Франциско: узкая полоска лужаек, уходящая вниз от парка Золотые Ворота.

Эвкалипты, платаны и ольха, словно друиды, неясно маячили над бездомными бродягами и панками-беспризорниками, рыскавшими в тусклом свете старинных уличных фонарей. У моего друга Уильяма была комната на втором этаже четырехэтажного эдвардианского дома, нависающего над улицей. Он присылал мне письма, усыпанные спорами эгрегора этого дома, который искал нового хозяина, чтобы усилить свою мощь. Я открывала письма в своем маленьком сарае в Санта-Барбаре и вдыхала эти споры; они вызвали у меня неожиданное стремление посетить Сан-Франциско.

Белый, возвышающийся, словно башня, покрытый пылью, дом на Фултон-стрит был украшен богатыми позолоченными карнизами. Покрытые изнутри сажей стекла витражных окон освещали винтовую центральную лестницу; она сверкала оранжевыми шарами и гроздьями дионисийского винограда. Комната Уильяма была пустой. Белые стены, матрас на полу, стол, деревянный стул и легкие прозрачные гардины, вздувающиеся и шевелящиеся в соленом воздухе.

Я была платонически влюблена в Уильяма. Ему было двадцать четыре, он был на шесть лет старше меня и казался мне невозможно умным. Он жил в Париже и путешествовал по Европе, посетив все те места, в которых хотелось побывать и мне. Он переехал в Сан-Франциско, чтобы сбежать от щемящей (и непонятной для меня) тоски по своей бывшей девушке, грудастой короткостриженой блондинке, которая занималась чем-то, связанным с компьютерами. Но Уильям был особенным. У него были вьющиеся темные волосы, прямой римский нос, и мы сидели на полу его комнаты в плотной дымовой завесе «Кэмэла», слушая на повторе Леонарда Коэна Take This Waltz; он листал замусоленные страницы копии «Сиддхархи» Германа Гессе и болтал со мной о Юнге и шаманизме.

Показывая мне дом, Уильям указал на узкую лестницу, ведущую к мансарде, где жила Колетт. Самый давний квартиросъемщик в доме на Фултон-стрит, Колетт была жрицей эгрегора. Стильная богемная натура из Нового Орлеана, она управляла домом с высоты своего мансардного будуара, и струйки благовоний сбегали вниз по ступенькам, маня нас каким-то тайным ароматом, едким и химическим. Когда мы шли по коридорам, Уильям показывал на комнаты других обитателей: Бретта, мага Хаоса, который был управляющим в магазине спорттоваров «Биг Файв», и Донны, изможденной студентки колледжа, которая украдкой прошмыгнула мимо нас без единого слова, прижимая к себе книги так, словно мы намеревались вырвать их у нее из рук.

Алекс, еврей-математик из Нью-Йорка, жил на первом этаже. Он учился в Калифорнийском университете в Беркли. Он представлял себе математику как какой-то экстатический псалом, начертанный Богом в пространстве Вселенной, и едва мы познакомились, он начал напыщенно разглагольствовать о красоте математики и ее элегантности – глаза широко раскрыты, волосы торчком, словно он пытался наэлектризовать слона, и провода закоротило прямо у него в руках. Я вскоре выяснила, что он мог бодрствовать сутками, в маниакальной одержимости царапая каракули символов из высшей математики на кучах отрывных листов из блокнота. Затем он впадал в своеобразный вид математической комы и спал до глубокого вечера.

За комнатой Алекса находилась длинная узкая кухня, в которой из-под окна голодно выглядывал продавленный диван. На противоположной стене висела картина Бернарда Баффета, изображавшая грустного клоуна. Она нависала над церковной скамьей со спинкой, которая, как я позже узнала, использовалась в сатанинских ритуалах, совершавшихся предыдущими жильцами, обитавшими тут в семидесятых. На этой скамье восседали две домашние горгульи: Стелла, жалкий шарпей с хроническим кожным заболеванием, и Фэнг, изящная, но жестокая сиамская кошка. Когда мы вошли в комнату, Фэнг зашипела, взмахнув в воздухе перед собой лапой с выпущенными когтями; мех торчком, глаза дикие. На обратном пути Уильям показал мне последнюю оставшуюся в доме комнату. Спальню. Просторная, с потолком четырех с половиной метров в высоту, заплывшие воском подсвечники, высокая кровать и эркеры окон, в которые было видно укутанные туманом кипарисы в парке Буэна Виста. «Эта комната свободна», – сказал мне Уильям, улыбаясь.

Даршак всегда называл Сан-Франциско Городом, с большой буквы, словно никакого другого города не существовало. Когда я увидела город в первый раз, весь белый, с его сияющими пирамидами, башнями и тусклыми медными куполами, я ощутила его мощь даже до того, как выбралась из машины. Беспокойные духи жили в Сан-Франциско: Антон Ла-Вей[45]. Красный человек района Мишн[46]. Попасть в город значило оказаться в сердце самой Романтики, на территории чудаков и аутсайдеров, хиппи, детей цветов. Город взлетов и падений, портовый город, переплавлявший всех: разукрашенных леди и варварских призраков моряков и золотоискателей. Место, куда многие бунтарские души Америки прибывали изгнать нечистую силу из самих себя, и изгнанные ими духи неспешно плавали в воздухе, словно туман.

Мы с Уильямом взяли машину до Юнион-сквер, а затем петляли по дороге сквозь Чайна-таун, прикасаясь к колючим неведомым фруктам, шелковым одеждам и плетеным ловушкам для пальцев: чем сильнее тянешь – тем сложнее освободиться. Все жужжало. Иглы татуировщиков, отбойные молотки. Линии наземного метро сверкали, словно драконы, в небе над городом. Сан-Франциско был полон эгрегоров, проявлений духов разных времен, придававших форму мистическому непостоянству, которое просочилось под внешнюю оболочку города. В Норт-Бич мы прошли мимо уличного сквера с храмом Пану, греческому божеству строптивости и экстаза. В этот момент город пленил меня окончательно.

Уильям привел меня в кафе «Триесте», серую пещеру с фотографически точной фреской, изображавшей итальянскую площадь, на стене и проигрывателем-автоматом, игравшим исключительно оперу. Кафе было названо в честь портового города в Северной Италии, известного тем, что он привлекал писателей, художников и прочих неудачников. За прилавком стоял высокий парень с покатыми плечами и ангельскими глазами, который все время поглядывал на меня, пока мы с Уильямом пили капучино из тяжелых коричневых кружек. Я оказалась в городе всего на три дня и стремилась закрутить романчик. Я засунула долларовую купюру со своим номером телефона в кружку для чаевых баристы, прошептав: «Секретное послание для тебя» прямо перед тем, как мы с Уильямом ушли.

– Если тот парень из кафе позвонит мне, прежде чем я уеду в понедельник, я перееду в Сан-Франциско, – сказала я Уильяму, когда мы шли обратно домой по Маркет-стрит.

– Я думал, ты копишь деньги на путешествие по Европе, – ответил Уильям.

– Я открыта для судьбоносных событий, – ответила я.

Три дня спустя симпатичный парень позвонил. Я отложила все занятия в колледже Санта-Барбары, бросила работу отельной стриптизерши, сгребла пожитки на заднее сиденье «Мустанга» и переехала в Город. Я заняла свободную комнату на первом этаже дома Уильяма. Тогда Сан-Франциско еще был дешевым. Месячная аренда моей новой комнаты была на пятьдесят долларов меньше, чем гниющий сарай в саду Санта-Барбары, который я называла домом. Я завесила окна шелковыми цветочными гардинами, которые берегла, а стены украсила собственными экстатическими коллажами. В «бесплатные дни» зажиточные горожане оставляли ненужные вещи на обочине возле дома. Я подобрала розовый письменный стол, который создавал у меня ощущение, что внутри меня словно джинн в бутылке, скрывался писатель, и бархатный диванчик цвета зеленого мха, сидя на котором я царапала рисунки в блокноте.

Я надеялась, что в новом доме смогу направить свои усилия на реализацию творческих способностей. Я намеревалась оставить тревожность и психическую неуравновешенность – вороньи послания о посвящении, которые я отказывалась принимать, – в том старом сыром сарае в Санта-Барбаре. Я желала, чтобы их смыло дождем, и хотела больше никогда снова о них не слышать.

* * *

В качестве работы я выбрала первую попавшуюся – в «Цветущей девушке», варьете со стриптизом под управлением женщины на улице Гири, которое предлагало почасовую оплату и исключало физический контакт с посетителями. «Понтеры»[47] находились за стеклом, засовывая заработанные тяжким трудом четвертаки в слоты, повышая и понижая запросы соответственно своим желаниям. Мы, танцовщицы, крутились вокруг, голые, на вельветовом красном помосте, огороженном зеркалами, словно сияющие балерины в порнографической, видимой со всех сторон, коробочке для драгоценностей.

Во многих колодах Таро Старший Аркан XI зовется Силой, но в Таро Тота[48] он зовется Вожделением. Колода Тота была в тот момент любимой у оккультистов Сан-Франциско. Они проводили время в книжном магазине «Роза и Меч» в Коул-Вэлли и посылали друг другу сообщения, написанные тайными символами с помощью баллончиков с краской на стенах и дверях – намеки на месторасположение секретных встреч, на которые приглашались только избранные.

Нарисованная леди Фридой Харрис, под художественной редакцией пользующегося дурной славой Алистера Кроули, карта Вожделения изображает «Блудницу Вавилона», воплощение экстатической энергии жизненных сил; она – неприрученная, концентрат природы и творчества. Сущность, которая меня привлекла и которую я хотела воплотить в жизнь.

Прежде чем выскочить на сцену в боа из перьев и на шпильках, я обожала протопать через зал «Цветущей девушки» в «мартинсах», толстовке и черном худи, надвинутом низко на глаза, словно я была каким-то ассасином. Это путь стриптизерш. Мы все так делали. За кулисами девочки бродили без капюшонов, почесывая головы, сидели, развалившись, и раскинув ноги, и поедая буррито, разговаривая о том, что Америка не готова к ним, о своей любви к другим стриптизершам, о своей учебе или работе активистами в «Еде вместо бомб»[49]. Я обожала их громкий смех и яркие личности, то, что они знали все музыкальные группы и исполнителей, и я обожала их красоту.

Особенно мне запомнилась одна танцовщица, которую звали Лолита, «Риот Гел»[50], китаянка первого поколения, почти ста восьмидесяти сантиметров ростом, с прямыми черными волосами до бедер. Ее костюм состоял из кожаных сапог на шпильках, высотой до бедра, и пирсинга в пупке. Она любила танцевать под Bikini Kill и Rage Against the Machine.

Fuck you, I won’t do what you tell me[51], – подпевала она, адресуя это ворчливым мужчинам за стеклом. Я помню, как-то раз один из них указал на нее, скомандовав «китайской девчонке» подойти к нему. «Ты имел в виду, ты бы хотел получить немного внимания от азиатской девушки», – поправила она его, пнув своим ботинком в сторону его лица.

Часто не понимая этого, мы подвергались влиянию нашего поколения. Как и большинство городских молодежных субкультур поколения Икс, и не так, как сегодняшняя молодежь Сан-Франциско, которая буквально живет в своих гугл-аккаунтах, мы тяжело работали, чтобы не работать тяжело. Большая часть из нас делали все возможное, чтобы избежать «настоящей работы», иметь возможность проводить время за чтением, рисованием, романтическими свиданиями, зависая в кафешках, а в моем случае – посещая все уроки танцев, которые я только могла найти. Эстрадный танец в Алонцо Кинг-Лайнс Студии. Африканский танец в колледже. Движения по Фельденкрайзу[52] с Аугустой Мур. Контактная импровизация. И уроки балета, которые вела одна из наиболее вызывающих и стервозных Королев Кастро[53].

Кафе «Триесте» было расположено всего в квартале или двух от варьете, и поэтому я продолжала принимать ухаживания того симпатичного парня, который работал в кафе – Адриана. Адриан был настоящим художником. Бывший героиновый наркоман, с дипломом магистра изящных искусств из института искусств, он жил в переделанном лофте на юге Маркета.

«Подожди секунду», – сказал он, когда первый раз привел меня в свою квартиру-студию. Внезапно вдохновленный, он брызнул автомобильной краской из банки, стоявшей на полу, на одно из больших панно, разбросанных по комнате, на всех – изображение летающих блюдец, таящихся на фоне пустых, отчужденных загородных пейзажей. Пока он работал, я украдкой огляделась и нашла записи коротенькой истории, написанной женщиной (к которой, как он меня уверял, он больше не имел никакого отношения), писательницей его возраста (двадцать семь) и уже известной – по крайней мере в Сан-Франциско.

Ее заметки были припрятаны по всему лофту. Отрывки идей для рассказов, кусочки сцен из пьес, нацарапанные на обороте конвертов, оберток или на внутренней стороне книжных обложек. Он рассказывал о ней так, словно она была равной ему, но стала высокомерной из-за достигнутого ею положения. Для него их отношения были настоящими, и они пытались над ними работать, разобраться со взрослыми трудностями, понять которые я не могла, так как была слишком юной.

Я привезла свою печатную машинку в Сан-Франциско и тоже писала в то время новеллу о девушке, которая слышала голоса и находилась в ловушке Преисподней. Но мое произведение существовало в мире фантазий, в то время как работа его подруги жила в мире реальном. Писательство стало источником ее существования. Я же оставалась стриптизершей.

«Ты так много получишь от знакомства со мной», – застенчиво говорил мне Адриан. Хотя сейчас мне больно это говорить, он был прав. Его влияние оказалось мощным, и город открылся мне с его помощью. Во время нашего романа он показал мне морской орган: булькающий, разбивающий волны каменный инструмент, скрытый в одной из пристаней гавани. Я слушала, как недра города бурчали в его трубах.

Мы побывали в андерграунд-театре, где он познакомил меня со своими друзьями-артистами: Акари, музыкантша, понимавшая магическую силу красной помады. Я никогда не видела ее без этой помады; казалось, она применяла ее и в качестве оружия, и для защиты. Ее сверхсила заключалась в том, что ее ни капли не волновало, что о ней думали мужчины. И тем не менее у нее был парень, Скай, художник.

Первый и последний раз, когда я попала к ним домой, в маленькую однокомнатную квартирку, мы трое сидели на их кровати, и они знакомили меня с Horses[54], настойчивым боевым кличем Патти Смит. «Иисус умер за чьи-то грехи, но не за мои», – распевала Патти, вызывая дерзкого эгрегора своего поколения. Акари отрезала мне маленькую, узкую полоску желтой «скорости». «Тебе необязательно принимать, если не хочешь», – сказала она. Я никогда раньше это не употребляла. Но Акари казалась могущественной и загадочной, поэтому я сделала осторожный вдох. Помимо того, что сердце стучало, словно я только что взбежала по лестнице к самым звездам, все, что я ощущала, – сильнейшее желание говорить. Мы все безостановочно болтали следующие несколько часов, пока мне не показалось, что я должна пойти домой и убраться в комнате. Прежде чем я ушла, Скай торжественно презентовал мне одну из своих работ, полупрозрачного голубого ангела с поднятым вверх кулаком, несущегося через окружающую его бесконечную пустоту. «Это Азраил, ангел смерти и возрождения. Он принадлежит тебе. Я создал его для тебя, прежде чем успел с тобой познакомиться».

Я обнаружила, что если дух хочет войти в твою жизнь, кто-нибудь сделает тебе подарок в виде его изображения. Спустя десять лет, когда я жила в Лос-Анджелесе, в столетнем, населенном привидениями доме в Эхо-Парк, с хлопающими звуками и запахом гниения, исходящим от стен, люди постоянно дарили мне изображение маленькой девочки. Ей было около восьми лет, и она всегда изображалась с черными короткострижеными волосами и бантом на голове, одетая в лучшее праздничное платье из 1940-х годов. У меня был целый алтарь, посвященный ей: картины, которые люди дарили мне, найденные вложенными фотографии в старых книгах, а один друг подарил мне туфельку из лакированной кожи, – такие носила девочка на каждом изображении. К тому времени я возродилась, вернулась к своей ведьмовской натуре и знала, что делать. Поэтому я не удивилась, когда в одну из ночей мой парень, который лежал рядом и всегда спал очень спокойно, разбудил меня, крича во сне что-то про убийство и вражду. Как только моя голова опять коснулась подушки, мое тело стало обездвиженным, и у изножья кровати появилась та самая девочка с картинок. Тогда я уже знала, как беречь силы, как проверять свои границы, но также и как предложить помощь ей. Оказалось, что она потерялась, застряла в Срединном мире. Поэтому я взяла ее за руку и отвела к порогу Высшего мира, к которому она принадлежала. Вскоре после этого я переехала. Мое присутствие в этом доме более не являлось необходимым. Но живя на Фултон-стрит, я не имела ни малейшего представления о том, что значило оставаться при своей силе. Я не осознавала, что мне позволено отстаивать свои границы, и поэтому я пока не особо могла помочь кому-нибудь еще.

Шли месяцы моего пребывания в доме на Фултон-стрит, и я стала одержима ангелами. Выписывала их имена: Анаэль, ангел воздуха, Барбело, великолепная в своей славе, Метатрон, великий и соперничающий. Занимаясь написанием трактата о духах, с которыми я сталкивалась, я проводила дни, создавая груды коллажей и угольных рисунков в попытках разместить себя в их космологии.

Эгрегор Фултон-стрит набирал силу, питаясь нашими страстями и страхами. Расставание Уильяма с его девушкой сделало его доступным заразной, психотической депрессии, которая рвала его сердце, чтобы демонический дух этого дома мог пировать. И Уильям сидел часами, закрыв руками голову, медленно потирая свой лоб, словно он был горюющей статуей. «Мое лицо кажется тебе серым? – спрашивал он в ужасе шепотом. – От меня воняет гниющей плотью?»

Математические комы Алекса стали более глубокими, казалось, ничто не способно его разбудить. Он ставил себе дюжину будильников за раз, и они звонили до тех пор, пока я, ворвавшись к нему в комнату, не начинала трясти его, пытаясь вывести из ступора. В этой какофонии будильников казалось, что наступает конец света.

А Донна, худенькая студентка колледжа, с потупленным взглядом, начала рассказывать мне странные истории. Она сказала, что видела такси с надписью, обвиняющей ее в убийстве Курта Кобейна. В супермаркете из громкоговорителей на нее кричали голоса: «Донна, зачем ты увеличила цену на салат-латук? Донна, мы знаем, что это была ты!» Однажды, после нескольких месяцев жизни в Городе, столкнувшись с посещениями духов, которые происходили все чаще и становились более явными, я стала приходить к психотерапевту, который принимал четыре раза в неделю, и мне назначили лечение. Моя мать прислала мне фотокопию досье о шизофрении, где она подчеркнула симптомы, казавшиеся ей похожими на мои. Я забыла эту фотокопию на столе в кухне, а когда через несколько дней вернулась ее забрать, то увидела, что Донна оставила там записку, нацарапанную злобным почерком: «А может, мне просто никто не нравится!» Спустя несколько дней Донна пропала.

Вскоре после исчезновения Донны мы с художником Адрианом отправились в глубь гавани посмотреть на красные, наполненные ядовитыми водорослями, волны, которые светятся, вздымаясь. Мы пробрались сквозь заросли и болото на пляж, где море ревело, кидаясь на мокрую песчаную пустыню. Бледный голубой огонек мерцал там, а затем исчез, мигая, в темноте, словно он был из другого измерения.

Мы бегали по песку, пиная большие глыбы, которые, сверкая, рассыпались и падали на землю, словно звезды. Мы катались по этим блесткам и дышали друг другу прямо в рот, меняясь воздухом, до тех пор, пока не почувствовали головокружение, и я лежала на спине, словно повиснув в паутине звезд. Он подтянул меня ближе к себе, схватив толстыми пальцами мои бока, и хриплым голосом сказал: «Бывали моменты, когда мне так сильно хотелось тебя, что я готов был тебя убить». Я не боялась его. Это было что-то вроде страстного подтверждения тому, чего я, как женщина, должна была хотеть с самого рождения: мужчина, до такой степени одолеваемый желанием владеть тобой, что готов иметь тебя до потери пульса. Трахать до тех пор, пока ты не поймешь, что ты – это бездна, из которой возникло все существующее. Месторождение мира.

«Я никогда не встречал кого-либо, кто был бы так готов стать особенным», – продолжил он. Это выглядит как просто написанная строка, но то, как он это произнес, было настоящим. Спустя много лет я баюкала эти слова, цеплялась за них, чувствуя себя так, словно я никто, словно я ничего никогда не добьюсь, тревожась, что я могу потеряться в своей преисподней навсегда. Он провел пальцем по моей ключице и посмотрел мне прямо в глаза. Несмотря на заносчивость, в нем было что-то ангельское. Его большие глаза, такие ранимые и невинные. Я взглянула мимо него, и звезды были везде. Висели. Повсюду. Словно они застыли в желе. Небо не прекращало своего падения. Я почувствовала, как кружится голова. Вселенная распадалась на части.

– Ты это слышишь? – спросила я его.

– Что?

– Этот гул. Словно все вибрирует. – Он тряхнул головой, и я почувствовала, как его душа втягивается обратно в свою раковину.

– Вуушшш, – сказала я.

Я слышала гул Вселенной, ее ритмичную пульсацию, а вокруг нее по краю – хлопанье крыльев. Волны, ветер, биение моего сердца и его пульс – все смешивалось, все барабанило в одном ритме.

– Вуушшш, вушшш, вушшш, – произнесла я. Не знаю, что произошло, но мне просто хотелось петь под эту музыку. Она казалась красивой, потрясающей. Словно упасть в небытие действительно должно было быть нашей целью, как человечества, в итоге.

Нервно дернувшись, Адриан вскочил, испугавшись.

– Я думаю, нам нужно идти, – предложил он. – Становится холодно.

Его страх передался мне. Я шла, спотыкаясь, позади него, а его быстрые шаги к машине бросались холодным песком прямо мне в глаза.

Мы забрались в машину и захлопнули двери, содрогаясь в темноте и пытаясь успокоиться. Обратную дорогу домой мы сидели в молчании. Спустя немного времени я поставила пленку, которую записал для меня друг. На ней было несколько песен немецкой индастриал-группы Einstürzende Neubauten. Я находилась под впечатлением от этой пленки: музыка казалась настойчивой, разрушительной, лязгающей и звенящей, чужой и губительной. Адриан спросил у меня, что это за группа, и я была так горда ответить ему. Горда, что знала что-то, чего не знал он. Он нахмурился и кивнул, помолчав мгновение, а затем вздохнул.

– Никогда прежде не слышал, чтобы они звучали так попсово, – сказал он. Вскоре после той ночи он перестал отвечать на мои звонки.

Что случилось той ночью? Действительно ли я слышала гул Вселенной? Или я была просто восемнадцатилетней чудачкой, которая вела себя как умалишенная, желая впечатлить своего парня на свидании? Начала ли я отдаляться, когда мне стала угрожать настоящая близость? Могу ли я ответить «да» на это все? Какой бы ни была правда о той ночи, этот гул не прекратился на пляже, и небо не перестало падать. Я по-прежнему подвергалась преследованию, такая пористая, что могла раскрошиться, как волокнистое древесина, полная червоточин. Пока шло мое время в Сан-Франциско, любой дух, который хотел посетить меня, это сделал. Я не могла сказать «нет». Я приводила домой незнакомцев, имена которых я не помню. У меня не было личных границ. Я могла сидеть часами, зачарованная духами, спускавшимися с потолка и небес.

В доме на Фултон-стрит я ощущала, что за мной наблюдает недоброжелательный дух. Обычно я поднималась наверх и оставалась с Уильямом в его комнате, пока это чувство не проходило. Но иногда этого не случалось. Тогда я сползала вниз и заходила в свою комнату, а присутствие было таким тяжелым, что мне приходилось покидать дом.

Одним дождливым днем я осталась одна. Небо танцевало в низких обрывках облаков за моим окном, и я слышала пульс в комнате – то самое биение крыльев. Я ушла из дома в попытке убежать и дойти до кафе «Абир» в нескольких кварталах оттуда, но пока я неслась вниз по улице, я ощущала присутствие над собой, слышала шелковое хлопанье крыльев, видела их тень, следующую за мной по обочине. «Ангел смерти, ангел смерти, ангел смерти», – слова громко пульсировали в моем мозгу как сигнал автомобиля. Я пыталась идти спокойно, но не могла. Я добежала до кафе и бросилась внутрь, мое сердце колотилось; рухнула на сиденье возле столика и смогла подняться, только когда кафе закрылось, в десять часов вечера.

В конце концов, слыша болезненность моего голоса во время одного из телефонных звонков, мама спросила меня, хотела бы я «поехать отдохнуть куда-нибудь», хоть мы обе знали, что это невозможно. У нас не было денег, чтобы отправить меня в какой-нибудь санаторий с парками и фонтанами а-ля Винсент Ван Гог. Мы были на мели. Если бы меня направили куда-то, то скорее всего, в местечко с решетками на окнах и телевизором, прикрученным к стене комнаты восстанавливающей терапии.

В старую комнату Донны въехал Нил, белый коренастый Телец с бритой головой, который изучал китайскую медицину. Он держал на стенах индонезийские маски – те, что с огромными, рассерженными глазами и искаженными ртами, и громкая музыка гудела у него в комнате круглосуточно, днями и ночами. И то и другое было предназначено держать демонов дома подальше от его дел. Нил практиковал тай-чи[55], боевое искусство, направленное на то, чтобы помочь тебе управлять потоками энергии и найти свой центр, – две жизненно необходимые практики, если ты хочешь быть стойким человеком, которого не собьют с ног внешние силы.

Нил был способен противостоять влиянию эгрегора дома, поскольку он упражнялся в методах самозащиты. Они есть у всех культур, но, чтобы заставить эти методы работать, недостаточно просто знать о них – необходима практика. Большая часть ведьмовского бытия состоит из того, чтобы научиться оставаться устойчивой, не терять опору под ногами и принимать воздействие на себя только осознанно.

С времени, проведенного на Фултон-стрит, я обучилась паре вещей о защите от токсической близости с эгрегорами или кем-либо еще. Теперь, прежде чем принять любого вида взаимоотношения, будь это человек, место или предмет, я спрашиваю себя: «Хочу ли я оказаться под этим влиянием?» Я рассматриваю, кем я стану под чужим воздействием. Эгрегор всегда тянет тебя к себе, поощряя стать таким, как он. Наша же магическая практика предлагает нам двигаться в сторону освобождения. Она помогает создать личное пространство и расширить свои возможности. Ежедневные практики ведьм – обретение устойчивости, центра, защиты, заклинания, ритуальные преподношения, чтоб заручиться поддержкой дружественных нам духов – все это напоминает нам, что у нас есть определенная сила. Эти практики могут помочь нам установить свои здоровые границы и напоминают нам, что мы не зависим от воздействия внешних сил.

Если бы я сейчас жила на Фултон-стрит, я бы ежедневно окуривала свою комнату изгоняющими ароматами: белой камедью, ладаном или драконовым деревом. Я бы призывала своих духов-хранителей защитить мое пространство и оставляла бы им преподношения из фимиама и свежей воды в качестве благодарности. Я бы освящала черную соль и весеннюю воду, а затем использовала бы эту смесь, чтобы написать охранные символы на своих дверях, окнах и зеркалах: пентакль для благословления, руну Альгиз для защиты. Я бы убралась в помещении и исключила любой беспорядок: в хаосе любят прятаться косные, испорченные духи. Я бы читала Посвящение убежища, одну из моих любимых защитных молитв, которую я взяла у синкретического культа Санто-Дайме и адаптировала под себя. «Здесь только одна сущность присутствует, и это Любовь. Всякий, кто войдет сюда, почувствует святое и чистое присутствие Любви…» Я бы осмысливала свою собственную энергию и если бы обнаружила, что теряю баланс, то сделала бы все необходимое, чтобы восстановить свое умственное, физическое и эмоциональное равновесие. Я бы встречалась с целителями, медитировала, танцевала, использовала очищающие диеты, обращалась к своей общине за любовью и поддержкой. И наконец, на своем алтаре я бы сделала совет старейшин: изображения мудрых людей и божеств, которых я хотела бы призвать и с кем хотела бы быть близка, эгрегоров, чье влияние на себя я бы с радостью одобрила.

Все эти тренировки помогают установить гармонию в твоей окружающей среде, создать сложности для проникновения и воспрепятствовать тому, чтобы причиняющие беспокойство эгрегоры могли там удержаться. Это схоже с тем, когда ты пытаешься избавиться от плесени в ванной комнате: лучше всего держать ее в чистоте, сухой и тщательно ухоженной. Но некоторые ванные чересчур запущены для того, чтобы вернуть туда чистоту, иногда место даже может быть настолько испорченным, что его невозможно восстановить. В таком случае лучшее, что может сделать ведьма, – покинуть его.

Приблизительно через полгода моего обитания там я пришла к осознанию того, что Колетт, жрица эгрегора дома на Фултон-стрит, боролась с героиновой зависимостью. Впервые я увидела Колетт под дозой, когда она находилась в ванной наверху, стирая один из своих розовато-лиловых мохеровых свитеров вручную в ванне. Ее бледно-голубые глаза внезапно оказались без зрачков, а сама она словно была окружена кисеей тумана. «Ты выглядишь иначе, – сказала я, изучая ее. – Ты сделала стрижку?» Я никогда прежде не видела никого под героином. Сейчас я знаю, что можно распознать дух героина благодаря вуали, которой он затуманивает глаза человека. Когда видишь человека на опиоидах, невозможно напрямую разговаривать с ними, всегда в первую очередь приходится говорить с испорченным Духом опиумного мака.

Колетт была под влиянием героинового мака. У растений, так же как и у людей, есть души. Как все разумные существа, способные чувствовать, растения имеют предназначение, есть вещи, которых они хотят. Они желают близости, связи, и у них есть принадлежащие им территории. Они хотят распространять свои семена. У растений есть желания. Разумные существа влияют друг на друга. Люди могут оказывать влияние на души растений, видоизменять их и манипулировать ими до тех пор, пока последние не испортятся. Множество наркотических средств – это испорченные души растений. И когда ты подпадаешь под их воздействие, под воздействие этих изувеченных духов, ты становишься их слугой. И слугой эгрегора, который стал первопричиной их порчи. Люди под влиянием таких изуродованных духов крайне редко способны поддерживать здоровые взаимоотношения.

В их жизни недостаточно пространства для этого. Испорченные духи хотят все человеческое, что есть в этих людях, и забирают его до тех пор, пока не останется ничего, что можно было бы отдать.

Я уловила образ эгрегора с Фултон-стрит однажды, когда Колетт закатила истерику и угрожала сброситься с моста. Это началось с запаха дыма и маниакальных воплей, доносящихся с мансарды. Уильям взбежал вверх по лестнице, и сквозь перекрытия мы слышали его успокаивающий голос, словно он обращался к раненому животному. Но вскоре Колетт слетела вниз по лестнице, обдирая своими острыми ногтями перила. Я и Алекс перегородили входную дверь, препятствуя ее уходу. Она шипела, плевалась и царапалась, с черными от ярости глазами кричала, как она нас ненавидит и желает нам всем смерти, а эгрегор дома пытался выбраться из ее тела до того, как она уйдет из дома.

Воспитанная ведьмой-прихожанкой унитарной церкви, я не питала сильных чувств к католицизму. Я представляла его себе как наиболее языческую форму христианства, но кроме этого почти ничего не знала. На холме над моим домом стояла церковь Святого Игнатия, охраняя угол улиц Фултон и Паркер.

Вскоре после того как я увидела Колетт, одержимую эгрегором, я ощутила зов Девы Марии, которая жила в одной из пристроенных сбоку к церкви часовен. В освещенном свечами помещении, по большей части пустовавшем, за исключением нескольких одиноких молящихся, я сидела в молчании, в ожидании, беспристрастная. Спустя мгновения я начала плакать. Громкие, тяжелые всхлипы. Слезы лились из моих глаз. Внезапно меня ошеломила вся душераздирающая красота этого мира, я почувствовала все его страдания. Я ревела и выла, пока мои глаза не стали красными из-за полопавшихся сосудов и отекшими настолько, что едва открывались. Пожилая женщина подошла ко мне, положила свою ладонь мне на плечо и сказала, что, как бы плохо ни было, если я буду молиться Деве, она мне поможет. Будучи ведьмой, я не делаю различий между богинями. Всё есть облики Богини, источник всей любви и всего живого. Дева Мария – то же, что и дева Диана, что и Афродита, Иштар и Изида; когда ты смотришь на нее с разных сторон, ты видишь, как сияют разные ее облики. Когда пожилая женщина посмотрела мне в глаза и улыбнулась, я увидела Гекату, Хранительницу перекрестков. Я начала верить, что каким-то образом, когда-нибудь она мне покажет путь из преисподней туда, где я была бы счастлива, свободна и в безопасности.

Спустя несколько недель Алекс, математик, взял меня с собой послушать Стомп[56] в музыкальном холле в Беркли. Атлетически сложенные молодые нью-йоркцы как пауки носились по сцене, стуча по стенам, крышкам, ведрам и всему, что было вокруг. Их ритм сотрясал нас до костей и вгонял в своего рода восстанавливающий транс. Шаманы в течение всей истории использовали барабаны, чтобы вызвать состояние транса. Недавние исследования результатов электроэнцефалограмм выявили, что барабанная дробь может вызвать изменения в мозгу и центральной нервной системе, приводящие к чувству эйфории и прояснению сознания. Иными словами, ритмичная дробь вызывает шаманские состояния сознания. После шоу мы с Алексом выбрались обратно на улицы Беркли, ухмыляясь. Я могла ощущать всю свою душу, мерцающую в каждой клеточке. Чары эгрегора были разбиты. Барабанная дробь сняла их. В конце концов мы с Алексом развернулись лицом друг к другу. «Мы можем двигаться!» – заявили мы одновременно. Почему-то раньше никому из нас в голову не приходило, что можно покинуть дом на Фултон-стрит.

Мы разместили рекламу о моей комнате в газете, и с пяти утра следующего дня нам непрерывно стали поступать звонки. Реклама сыграла свою роль. Стоимость проживания в моей комнате с застекленной верандой и полтергейстом выросла за ночь с 400 до 1200 долларов за месяц.

После того как я съехала, новый жилец моей комнаты пригласил к себе на ночь подругу, обладающую телепатией. Уильям рассказывал, что девушка была вынуждена уйти посреди ночи, потому что не могла заснуть. Всю ночь духи тянули ее за одежду, скрежеща зубами и что-то бормоча.

Во время недавней поездки в Сан-Франциско я решила прогуляться к старому дому на Фултон-стрит. Подходя ближе, я ощутила холодное пламя, пылающее в моем животе, ноги налились тяжестью, и стало трудно их передвигать. Дом исчез, сожженный дотла. Ничего от него не осталось, кроме кучи черных углей, упавших балок, разбитого стекла и пятен сажи, портивших орнаменты на стенах соседних домов. Погуглив в интернете, мне удалось выяснить, что никто не знал, как началось возгорание, но это был самый большой пожар в округе за последние десятилетия. Один человек погиб, царапаясь во входную дверь, пытаясь выбраться наружу.

Глава седьмая. Встречая королеву фей

Посредством любви ты узнал мое тайное имя,

из-за любви я прятаться не должен,

я тьма, откуда прибыл

чистейший Яркий Дух, горящий гордостью.

Виктор Х. Андерсон, Fugat spiritus meus tecum

Феи начали свое существование как богини природы, стражи лесов, гор и девственных источников Старого Света. В языческие времена феи были местными воплощениями Богини-Матери, создательницы и разрушительницы. Как природа породила нас, воспитала и наделила всем необходимым, так же легко она могла и все забрать. Богиня была как и во фруктах с дерева, так и в почве могил, где покоятся как человеческие тела, так и семена новых деревьев. Когда христианство вторглось в Европу, его политикой стала демонизация волшебных духов. Под его влиянием древние богини лесов и весны были ослаблены и сделаны ничтожными, а иногда и злыми. Но они никогда не были уничтожены полностью. Феи обитали на спрятанных ото всех полянах и в воображении сельских жителей. Средневековая эпическая поэма The Faerie Queene[57] рассказывает историю о прекрасной женщине, которая снабжала героя целительными снадобьями и даровала ему волшебный меч, наделяя монархической властью. Но она несла и опасность. По некоторым версиям, она соблазнила короля и родила монстров, замаскированных под доблестных рыцарей или одаренных поэтов. Ее дети казались людьми, но в действительности являлись полукровками; с козлиными ногами, или торчащим, как клык кабана, зубом, или растущими на щеках клочьями шерсти.

В Италии fata означает «судьба», феи были потомками самих Судеб, как в случае с Фата Морганой. Во Франции фея называлась a fey – «фейри». Низложенные богини Европы являлись во многих обликах: Титания, Мелиор, Палатина, Мата Мари. Последняя – богиня басков, Леди морей, являвшаяся из пены морской на острых кораллах и бурых водорослях, освещенная луной. Титания, лесная нимфа, могла превратиться в зайца. Чтобы защитить своих лесных созданий, она дразнила охотников, которые видели, как ее носик дергается в листве, а затем устремлялась в темные чащи, которые, как сказал бы Карл Юнг, представляют собой коллективное бессознательное.

В средневековых сказках самыми известными феями были Мелюзина и Моргана ле Фэй. Как и ее потомок, Русалочка, Мелюзина была русалкой, которая хотела «находиться там, где люди», и тоже влюбилась. Она вышла замуж за принца. Но он нарушил их договор (феи – поклонницы договоров), когда подсматривал за ней в ванной. Он увидел, как ее сияющие ноги покрылись чешуей и превратились в хвост, извивавшийся, словно у змеи. Его предательство привело и его, и все его земли к краху.

Кузина Мелюзины, Моргана ле Фэй, наиболее значимой фигурой выступала в легендах об Артуре. Ассоциируемая с обеими: Морриган с вороньей головой, богиней-воительницей кельтской Ирландии, и Леди Озера, с волосами до самой талии, мечом в руках, обитавшей в болоте. Она пробиралась сквозь заросли болотного тростника на лодке, задрапированной сотканными вручную коврами, при мерцании фонариков и капающих воском свечей, плывя к Острову Яблонь, также известному как Авалон.

Обе, и Моргана ле Фэй, и Мелюзина, явились с Авалона. Чтобы попасть туда, нужно войти в пещеру. Королевство фей было подземным царством десяти тысяч женщин, местом вечного лета, где всегда цвели цветы. Названная также Землей Сияющих, географически это сеть секретных озер, мерцающих сфер, хрустальных замков и гор из драгоценностей. В Земле Сияющих драгоценности всегда добываются гномами, которые любят свою работу. В мире фей неприятного труда не существует. Феи дразнят своих любовников обещаниями положить конец их тяжелой работе. Они способны превратить в золото даже солому. Они могут создать сложные кожаные туфельки, просто дотронувшись до своей шляпки. Позволь себе быть соблазненным, – напевают они проникновенно. Засни в их волшебном круге, и ты проснешься на одной из бесконечных вечеринок, где будешь исступленно танцевать. Пока однажды не поймешь, что не знаешь, как вернуться домой. Но тогда уже зачем тебе возвращаться? Может быть, поэтому Летние земли – синоним слова «могила». Авалон, земля бесконечной красоты и свободы, становится намного менее красивым и свободным, как только ты осознаешь, что никогда его не покинешь.

Духи ли природы или соблазняющие демоны, феи оказали сильное влияние на воображение Запада. Традиция ведьм Западного побережья, Провозглашение, которая наиболее ощутимо из всех повлияла на мою мать, уходит корнями к Фейри, иногда называемой Фери, практике слепого поэта и шамана Виктора Андерсона. Основанная в Сан-Франциско, ведьмовская традиция Фейри – религия природы. Ее обряды требуют от посвященного призвать духов стихий, гномов земли, водяных ундин, сильфов, летающих на ветре, словно пушинка одуванчика, саламандр, извивающихся в костре.

Феи не только вдохновляют нас; они по-прежнему существуют. Давным-давно они смешались со смертными, их гены до сих пор путешествуют по нашим родословным. Некоторые из нас унаследовали лишь малую часть: щель между зубами, остроконечные уши, искривленный палец. Но иногда рецессивные гены феи проявляются в чистом виде, и самая настоящая фея появляется между ног смертной женщины.

Ювелирный магазин был расположен в Мишн, недалеко от моего нового места обитания. Я обнаружила его, когда три женщины, три Судьбы в свободных штанах и неряшливых болтающихся футболках, поймали меня в середине потока пешеходов, когда я переходила дорогу. Одна взяла мое лицо в свои ладони, сложенные чашечкой, а вторая провела пальцем по моей руке и сзади по шее. «Приходи в эту пятницу в Ювелирный магазин, – сказала сероглазая брюнетка, запихнув флаер мне в руку. – Мы исполняем Зачарованный сад императрицы Зои».

В начале столетия Ювелирный был магазинчиком внутри дома, сверкавшим драгоценными камнями в золотистых стеклянных прилавках, подчеркнутых бархатом. К тому времени, как я переехала в Сан-Франциско, место стало заброшенным, заселенным горсткой молодых артистов творческих коллективов, глотателями огня и наездниками на унициклах. Чтобы иметь немного денег на проживание, дважды в месяц они устраивали нелегальные тусовки в подвале цокольного этажа. Наверху располагалась студия для медитаций и место для репетиций; ювелирная тематика жила в спальнях, все были выкрашены в цвета драгоценных камней: бирюзы, граната и хризолита. Коммунальная кухня, сердоликового цвета, всегда была переполнена людьми, играющими на гитаре, поющими, режущими лук или сидящими на кухонной столешнице, покуривая травку. Все здание пахло плюмерией[58], марихуаной, кориандром, потом и елейным театральным гримом. Большая часть жильцов Ювелирного постоянно имела остаток грима вокруг глаз и вдоль линии волос. Одновременно загадочное и водевильное, все в Ювелирном магазине было игрой для этих ребят, которые проводили свои дни, дрейфуя между медитациями, танцами, сексом и психоделикой, любое действие генерировало состояние мистического опьянения. Вскоре после знакомства с ними я начала часто выступать в составе коллектива «Цирк грез». Он был создан молодым импресарио по имени Парадокс, двадцатитрехлетним долговязым парнем, Близнецами по гороскопу, который всегда носил нейлоновый комбинезон в красно-белую полоску и обладал характером движений и духовным содержанием беличьей обезьянки[59]. «Цирк грез» оказался жутковатым, зрелищным, это было подпольное развлечение и целиком – способ жизни. Жизнелюбивые ритуалы, посвященные Бахусу, волшебные трюки с картами и ловкостью рук. Каждое его действие диктовалось преданностью распадающемуся романтизму.

Я пришла к пониманию, что романтическое понимание мира – одна из главных причин презрения современного интеллектуала к оккультизму. Оккультисты считаются динозаврами, чудовищными доисторическими ящерами, цепляющимися за романтику как за некую скрепу. Исторически движение романтизма представляло собой уход от реальности. История искусств на Западе раздваивается в 1800-х годах, разделяясь на романтизм и реализм. Реалисты описывают реальность «как она есть» – с ее экономическими спорами, материализмом и межклассовой борьбой. Реализм имеет дело с фактами, с наукой, с вещами, которые мы можем доказать, он не восторженный, а прагматичный, политический. Он рассказывает истории реальных людей: рабочего с завода, промышленного архитектора, провинциальной домохозяйки, которая завела интрижку. Не фей, не женщин, которые говорят с духами, и уж точно не ведьм. Романтики, с другой стороны, отвернулись от современного мира, словно в ответ на уродство и жестокость индустриальной революции. Отступая в мир сказок и мифов, в экзотику, в ориентализм, романтики жили в опиумной берлоге избегания реальности.

На одном из наиболее известных полотен романтизма, картине Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана», герой, романтический гений, открытый всем ветрам франт-блондин в бархатном костюме, поворачивается спиной к зрителю и миру и обозревает бесконечный ландшафт тумана и лесов, словно первозданную дикость, в которую он жаждет вернуться. Романтик ищет загадку, божественность и зачастую делает это с позиции людей белого высшего класса, у которых есть возможность отвергнуть работу и «обычный» образ жизни, предпочтя отступить в дикое, но ужасающе возвеличенное пространство каким-то образом еще не колонизированных «цветных людей», где эти романтики могут господствовать, как полковник Курц[60], или отец с тринадцатилетним ребенком в травяной юбке, как у Гогена.

Вот критика: люди обращаются к оккультизму, потому что они либо

а) не хотят иметь дело с настоящими ужасами мира и имеют привилегию отказаться от них – в отличие от угнетенных классов, у которых нет выбора, кроме как столкнуться лицом к лицу с реальностью;

б) либо они – неудачники, которые не в состоянии пробиться сквозь индустриализированную цивилизацию и поэтому выбравшие играть в Dungeons&Dragons[61].

Западная постпросвещенная цивилизация определяет себя как рациональную и в связи с этим антиволшебную, но во всех культурах, включая нашу собственную, есть магические обряды. Христианство полно магических практик, а язык современной экономики пронизан насквозь духами и «невидимыми руками». Магия повсюду, просто ключевые фигуры каждой культуры, наделенные властью, пытаются установить, чья магия должна быть определена как «настоящая», а чья должна считаться унизительной. Далее, магия – это не только упражнения для привилегированных людей, иначе бы лишь они ее практиковали – что можно понять, посетив специализированный рынок в Того, рынки для ведьм в Бразилии или любой магазин «Ботаника» в Лос-Анджелесе.

Для меня и для многих из людей, которых я знала в Ювелирном, выступление было чем-то вроде магии, своего рода тренировка входа в экстатическое состояние и измененное сознание по желанию. Помещения, в которых мы выступали, часто были незаконными: под мостами, на пустырях. Иногда мы вторгались в ортодоксальные обиталища мира искусства, выступая без приглашения на открытиях всяческих мероприятий с фонтанами и канапе. Мы просачивались как дым сквозь толпу, прячась в углах и в тени, нагие, выкрашенные в белый цвет, с остроконечными ушами и острыми зубами. Эльфы на своей вечеринке, без всяких дальнейших объяснений.

Репетиции в Ювелирном магазине редко начинались вовремя. Мы приходили и зависали, разговаривали, может быть, затевалась импровизированная джем-сейшн[62], и все сидели и пели около часа, перед тем как приступить к репетиции. Или же какая-то другая группа тренировалась в технике дыхания огнем в том месте, которое нам хотелось занять, поэтому нам приходилось ждать. Смысл наших собраний заключался в самом процессе, в энтузиазме, а не в конечных результатах. Все было возможностью, не оставалось рамок, границ, едва ли какой-то определенной формы, – только идеи и действия, как воздушные змеи, витали в воздухе.

В один из дней я ждала в подвале цокольного этажа начала нашей репетиции, в промозглом и сыром подземном мире, наполненном блеском и потом. Две девочки уже были там, в неоновом полусвете, сидя на одеяле, словно на пикнике. В полутьме я начала тренироваться, привычно исполняя танцевальные движения, в то время как одна из девчонок, хихикая, пялилась на меня.

Обе они были стройные и очень бледные. У одной из них все лицо было в пирсинге; большие карие телячьи глаза и дреды до пояса, выкрашенные в различные оттенки оранжевого и медного, с вплетенными кое-где полосками кожи. Говорила она с британским акцентом. После своих слов она бросила взгляд на свою подругу, ожидая сигнала о том, что ей позволено продолжить. Более мужеподобная, словно уличный мальчишка, а не обычная девочка, ее подруга была ростом чуть выше ста пятидесяти сантиметров, с красивыми соломенно-белыми волосами до подбородка, подстриженными в стиле «паж». На ней были мешковатые бриджи из мягкого фиолетового полотна, кожаные подтяжки и хлопковая футболка заношенного вида, с дырками, зашитыми бесчисленное количество раз фиолетовой ниткой. Тонкие белые носки сползали вниз с ее голеней прямо в кожаные ботинки, которые выглядели так, словно их стащили на парижском блошином рынке восемнадцатого столетия. Хвастаясь своими частыми путешествиями по всему миру, она говорила громко, протягивая слова и направляя свой голос в мою сторону, словно это был хрустальный шар, который она кидала именно мне.

Мне было привычно болтаться с людьми без денег. Эти девочки не выглядели так, как люди, которые пользуются первым классом при авиаперелетах.

– Чем ты занимаешься в жизни? – спросила я у приютской девчонки. Она пожала плечами и заговорщицки посмотрела на свою подругу с телячьими глазами. Затем наклонила ко мне свою голову.

– Я раздаю газеты, – сказала она. Действительно, выглядела она как мальчишка-газетчик из 1920-х, который выкрикивал бы: «Спецвыпуск, спецвыпуск! Читайте все в спецвыпуске!»

Она встала, чтобы представиться, переминаясь с ноги на ногу, словно хорек. Ее звали Айла[63] Оттерфельд, и она казалась странной. Ее ноги были широко расставлены, пальцы вывернуты наружу. Большие немигающие голубые глаза обрамлены густыми темными ресницами, она улыбалась, и, не знаю, как еще это назвать, но она ворковала. «Ммм, оууууу, куууу», – и рассыпалась колокольчиками смеха, такими, которые больше ожидаешь услышать из-под поганок в Баварском лесу, а не в сыром подвале в Мишн, полы которого липкие от пролитого пива.

Казалось сверхъестественным то, как люди немедленно оказывались загипнотизированными этим миниатюрным созданием, захваченные ее очарованием. Они крутились вокруг нее, предлагая чашку чая или поднося щепотку травки. Они смеялись над всеми ее шутками и уважали ее суждения. Несмотря на то что она была ниже всех остальных сантиметров на тридцать, она определенно являлась лидером сборища артистов Ювелирного магазина. Она сказала мне, что ее группа скоро будет играть в одном местечке в деловой части города. И что я должна прийти.

– Ты бы дала мне свой номер телефона, чтобы я напомнила тебе, – заявила Айла.

– Я вспомню, если ты мне скажешь, когда это будет, – ответила я.

– Дай мне свой номер, просто на всякий случай, – ухмыльнулась Айла, и я подчинилась. Вскоре мы разговаривали по телефону каждый день.

Во время этих телефонных звонков я рассказывала ей всяческие истории, а она слушала и смеялась так, словно я была самой обворожительной личностью на земле. Она говорила мне, какая я творческая и как сильно ей нравится мое воображение. Когда настало время ее выступления в городе, я была настолько благодарна ей за эту дружбу, так как всегда чувствовала себя аутсайдером в коллективе цирка, что я ощущала, что должна подарить ей какой-нибудь подарок. В эзотерическом магазине я выбрала набор отполированных пурпурных аметистов и положила их в золотую шелковую сумочку, которую украсила вышитым собственноручно желудем. Феи живут в дубах.

* * *

Ее группа играла в захудалом баре. Мне едва исполнилось девятнадцать, и я смогла туда попасть только благодаря тому, что одна девушка, с которой я встречалась незадолго до этого, сделала мне фальшивое удостоверение личности. Айла устраивалась и все время бросала взгляды в мою сторону, краснея и пожимая плечами, пока настраивала свою гитару и нажимала педали, чтобы протестировать ее. Я разговаривала с девочкой, сидящей рядом, которая рассказала, что пишет короткие рассказы об интимной жизни насекомых и земляных червей. Айла продолжала стрелять в меня глазами во время моего разговора с девочкой-писательницей, хмурясь, дуясь и грозя мне кулаком. Я не могла понять, шутит ли она. Я не знала, что Айла уже тогда думала обо мне как о вещи, которая принадлежит ей.

После выступления я подарила Айле сумочку с аметистами, и она приняла ее, словно церковную десятину, которая полагалась ей по праву. Она пересыпала камни в ладонях, подносила их к свету, ворковала и хихикала.

– Хорошо! Тебе следует дарить мне подарки.

– Мне следует? – переспросила я, сбитая с толку. Хотя я была очарована ею и благодарна за ее дружбу, я также находила ее странной, загадочной и, по правде говоря, совершенно отмороженной. Я не ожидала, что она будет считать, что я должна ей что-то дарить.

– Да, разумеется, тебе следует, – ответила она. – А еще тебе следовало бы отправиться ко мне домой прямо сейчас. Это сразу за углом.

Айла обитала в переделанной мастерской на улице Минна, с роллетой из гофрированного металла вместо двери. Она жила там с двумя ребятами: Дейвом, ее знакомым еще с подросткового возраста в своей родной Джорджии, у которого был толстый приплюснутый нос и рубашки с рукавами, обрезанными так, чтобы было видно мускулы; и вторым парнем, имевшим какое-то отношение к группе Brian Jonestown Massacre[64]. Ребята по большей части находились в двух маленьких комнатках наверху, в то время как у Айлы в распоряжении был весь первый этаж.

Она устроила мне грандиозную экскурсию. В помещении была студия звукозаписи, вся напичканная микрофонами, стойками, барабанными установками, электрогитарами и всякой аппаратурой с ручками, кнопками, цифрами, шнурками и проводами, а еще обшитая ковром для поглощения звука.

– Тебе здесь нужно быть осторожной, – заметила я.

– Почему? – спросила она, широко распахнув глаза.

– Из-за гремлинов. Гремлины обожают технику, – ответила я. – Они любят жевать провода и прятаться во всяких устройствах.

Айла захихикала и сморщилась, ухмыляясь мне снизу вверх.

– Оу, это нормально. Я вожу дружбу с гремлинами. Мы братья! Идем. – Она обхватила пальцами мою руку и потащила меня наверх по винтовой металлической лестнице. Указав жестом на дверь слева, она сказала: – Это темная комната, но ты не можешь туда зайти в данный момент.

– Почему нет?

– Там сейчас Нарцисс. Он может быть посреди какого-нибудь процесса.

– Какого-нибудь, но не фотосъемки? – спросила я.

– Давай покажу тебе мою галерею потерянных душ. – Айла перенаправила меня в сторону коридора.

Выстроенные в линию, на стене висели распечатанные портреты, которые она сделала сама. Темноволосая девушка в прозрачном белом платье, идущая сквозь пустынный луг. Они с этой девушкой были влюблены друг в друга, просветила меня Айла, но сейчас она в психиатрической клинике. На другой фотографии был изображен парень-панк с ранеными глазами и с оранжевым ирокезом, свесившимся набок вдоль его скулы. Он выглядел словно петух, потерпевший поражение.

– Он разбил мне сердце. Обокрал меня, обманул, – сказала Айла со слезами на глазах. – Умер от передоза героином в прошлом году.

Нарцисс из темной комнаты тоже был на одной из напечатанных фотографий. Молодой француз, он был настолько бледным и с такими светлыми волосами, что вполне мог бы оказаться альбиносом. Изможденный и призрачный, он одевался только в белое и ел продукты только белого цвета. Если ел картошку, то снимал кожуру. Его питание в основном состояло из белого сыра и очищенных от кожуры яблок. Айла сказала мне, что когда он гадит – это, скорее всего, пушистые белые шарики. Скопления кальция размером с грецкий орех покрывали его шею и спину, потому что его тошнило от его диеты. Но Айла считала это привлекательным, веселым и, по факту, весьма обоснованным.

На портретах было еще полно всякого народу: какой-то бледный парень с кустистыми бровями все время подходил к ней, оттаскивал ее в сторону и, нахмурившись, настойчиво шептал что-то ей в ухо. Айла закатывала глаза и просила меня подождать. В конце концов она отвела меня в свою спальню и после потока извинений сказала мне, чтобы я ждала ее там.

Моя интуиция подсказывала мне верно: аметистовый был ее цветом. Все в комнате Айлы было лавандовым. Стены. Ковры, такие фиолетовые, что казались почти черными, толстые, словно медвежья шкура. Свечи из пчелиного воска, капавшие с отделанных металлом подсвечников; их тепло, дрожа, поднималось вверх к застекленной крыше и кровати под потолком, где спала Айла. Под лофтом висел ком некрашеной шерсти, медленно крутясь вокруг своей оси, словно в его ловушку попался апатичный, сонный, невидимый демон. Даже пахла комната лавандой. Лаванда витала в воздухе, исходя от вручную созданных ароматических палочек, от втертых в кожу эфирных масел, от пены роскошного мыла в ее ванной комнате. Я заглянула в ее гардеробную – маленькую комнатку размером с сарай, в котором я жила в Санта-Барбаре. В ней висело зеркало, окруженное праздничными фонариками, и она битком была набита кожаными куртками, шелковыми ночными рубашками и ботинками из телячьей кожи такого маленького размера, что они вполне могли сойти за детские. Под туалетным столиком, словно драгоценности современного лепрекона, стояли три холщовые почтовые сумки. Каждая из которых была переполнена пачками денег. Там вполне могло оказаться больше полумиллиона долларов, а она эти сумки непринужденно запихнула под стол со своими маслами и кремами для глаз.

С колотящимся сердцем, испугавшись, я отбежала в противоположный конец комнаты. Я знала, что увидела что-то, чего мне не следовало видеть. Что-то, что делало зачарованную жизнь феи Айлы возможной, но что, я чувствовала, мы никогда не будем обсуждать.

– Извини за это, – сказала она, заходя в комнату шаркающей походкой, безразмерная футболка свисала с ее плеча: ребенок, напяливший одежду своей мамы.

– Да ничего, – заикаясь, ответила я, отвернувшись к полкам с CD-дисками. – Я просто смотрела, что за музыка у тебя есть.

Она пинком закрыла дверь.

– Нашла что-нибудь, что тебе нравится? Все, что хочешь, можешь взять себе. – Она подошла ко мне, так близко, что я ощутила запах лаванды, исходивший от нее. – Мне нужна табличка «не беспокоить», – пробежав кончиками пальцев по моей пояснице, сказала она. – Поднимайся наверх. Я поищу какую-нибудь музыку, которая возьмет твою душу в плен.

Мы улеглись рядом с мерцающими свечами на ее одеяла цвета индиго, опьяняющие завитки фимиама плавали коронами над нашими головами, пока мы медленно плыли по течению эпической песни Pink Floyd Echoes, которая длилась двадцать одну минуту, конкурируя с «Кубла-Ханом» Кольриджа. Она начиналась так:

Overhead the albatross hangs motionless upon the air

and deep beneath the rolling waves in labyrinths of coral caves…[65]

Айла вытянулась, опираясь на локоть и нависая надо мной, глаза фиалковые и гипнотизирующие.

– А знаешь, мы встретились еще до того момента в Ювелирном магазине, – заметила она, обхватывая своим взглядом мой, словно кобра, чаруя мою душу.

– Когда? – прошептала я в ответ.

– На том выступлении Буто[66], я увидела тебя на парковке. Я подъезжала как раз вместе со своими друзьями, и мы все видели тебя из машины. И мы все хором сказали: «Кто это?» Но я… Я знала тебя. Я узнала тебя, и я знала, что ты моя. Создание из другого мира. Из мира фей. Ты не помнишь? В фойе. Мы разговаривали.

Известный как «танец смерти», Буто был создан японцами как ответная реакция на американцев, сбросивших ядерные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. И я начала вспоминать, расплывчато. Я покидала театр гримасничающих белых фигур, словно оставляла сон на кладбище, входя во влажный свет вестибюля, который освещал все вокруг. И сквозь этот свет появилась странная подпрыгивающая фигура. Тоненькая девочка, одетая как Оливер Твист.

– А, да, теперь я начинаю вспоминать, – сказала я ей. – Ты была такой дружелюбной. Я решила, что ты собиралась обчистить мои карманы.

Ее глаза сузились, раздраженные и свирепые, когда она наклонилась ко мне:

– Я знала с того самого момента, что нам предназначено быть вместе. Моя интуиция никогда меня не подводит. Я поняла, что тебе известен Ювелирный и люди оттуда, поэтому я туда и пришла в тот раз. Я знала, что ты там будешь.

Мой желудок сжался. Путешественник в джунглях, который вдруг начинает понимать, что пантера преследовала его днями и ночами, скрываясь в зарослях, прыгая с дерева на дерево. Застигнутая внезапным делирием, я погрузилась в музыку, эхо отраженных звуков, пение птиц. Айла лежала в состоянии мечтательной фуги[67].

– Мне так нравится эта строчка о колыбельных, – сказала она, но схватилась за горло и отвернулась.

– Мне нравилось слушать, как мама пела их мне, – прошептала я. – Я до сих пор помню слова.

Но никто не пел их Айле, когда она была маленькой. Взращенная одинокой, наркозависимой матерью с целой чередой парней-фармацевтов в Саванне, штат Джорждия, под нависающими деревьями, лианами кудзу и испанским мхом, в грязных домах, где она чувствовала себя в одиночестве, где не было никого, кто ее воспитывал бы. Никто не просил ее закрыть глазки. Она вошла в мир фей и никогда уже не вернулась обратно. Она была любимым ребенком фей. И, как радиомаяк, взывала к остальным волшебным созданиям в этом жалком мире. Увидев меня, идущую по парковке, она меня узнала: создание из иного мира, из волшебных пещер Авалона, из Летних Земель, из Тир на Ног[68], первой территории по ту сторону смерти.

Summertime. And the living is easy. Fish are jumping and the cotton is high[69] – пропела я.

У меня на глазах Айла превратилась в водяное создание, скользкое и белобрюхое. Она запустила пальцы мне в волосы и подтянула меня поближе к себе, а ее губы оказались вплотную к моим. Зрение восстановилось, и она вздохнула.

– Я хочу обращаться с тобой лучше, чем я обращалась с кем-либо ранее, – заявила она.

Мое двойное гражданство, учитывая мир духов, легко проницаемая структура моей реальности, которая так ужаснула Даршака и Адриана, когда меня перетягивало из реалий мира в воображение и обратно, не испугали Айлу. Это ее зачаровало. Для нее я сияла в темноте – доисторическая рыба на самом дне океана.

Она лежала, опираясь на локоть, пристально глядя мне в лицо и гладя рукой мой лоб.

– Ты бы предпочла выбирать или быть выбранной? – спросила она меня ласково. Я растерялась:

– Быть выбранной?

– Хорошо, – она довольно улыбалась. – Я лучше бы выбирала. Она положила палец на мой третий глаз и легонько постучала: – Я выбираю тебя.

Вскоре мы с Айлой проводили вместе все время. Стремительно мчались сквозь сосны по дороге к Биг-Сур[70] в ее лазурном Альфа-Ромео 1974 года с расписанными под заказ колпаками в виде звезд. Она учила меня, как ездить на механике. Машина была темпераментной, с несговорчивой коробкой и педалью газа, настолько чуткой, что даже легкое касание отправляло машину вперед пулей, оставляя позади густое облако выхлопных газов. Айла взяла меня с собой на минеральные горячие источники в Эсалене. Мы купались там при свете звезд и держались за руки, в то время как молодые женщины делали нам массаж на полуночных скалах, а воды океана ударялись о валуны внизу.

Айла купила мне электроакустическую гитару сапфирово-голубого цвета, и я практиковалась на ней, пока мои пальцы не покрывались водяными мозолями и не начинали кровоточить. Мы сочиняли романтические песни о тайных садах и свиданиях любовников, которые пошли наперекосяк. Иногда мы проводили дни напролет, отсиживаясь в ее комнате, слушая музыку и рисуя. С того момента, как Айла получила степень бакалавра в Колледже искусств Саванны, она была одержима рисованием подсолнухов на толстой бархатной бумаге, листы которой порой достигали более трех с половиной метров в длину. Она вырисовывала цветы с тщательной, фотореалистичной четкостью, их лепестки дрожали и шевелились, словно морские анемоны. В центре их бутонов всегда были грустные, испещренные венами глаза. Цветы были прекрасны, и я хотела, чтобы они мне нравились, но они всегда нагоняли на меня страх. Айла прикалывала картины к стене, и цветы наблюдали за нами из своего сада ужаса и разочарования.

Когда мы не писали собственные песни и не занимались рисованием, мы проводили дни, слушая музыку и занимаясь любовью. Мятежница по жизни, в постели Айла была консервативна. Невинная, почти ребячливая и покладистая. Очень застенчивая. Когда она смотрела на меня, ее глаза казались широко раскрытыми и голодными, словно я представала чем-то ярким и переменчивым, в чье присутствие она никак не могла поверить, словно это я была феей, а она – охотником.

* * *

Однажды вечером Айла привела меня на вечеринку возле Русской реки в Себастополе, городке на побережье в часе езды в северном направлении от Сан-Франциско. Мы ехали по однополосной дороге, фары танцевали в клубах тумана среди силуэтов черных сосен. Мы припарковались у дороги и услышали пульсацию трансовой музыки, исходящую от деревянного дома с застекленным крыльцом, украшенным ярко расцвеченными японскими фонариками. Айла протопала по ступенькам своими тяжелыми ботинками и распахнула дверь, не удосужившись постучать. Толпа гуляк восторженно загудела, увидев ее лицо: теперь вечеринка действительно началась.

Внутри дом был сплошь из деревянных стен и балок, повсюду стояли винтажные лампы с пятнами на стеклах и собранные отовсюду предметы искусства: ярко разрисованные драконы Бали висели над античными берберскими коврами с геометрическими узорами клюквенного, охряного и синего цветов. Все люди там, обоих полов, носили длинные волосы со вплетенными латунными кольцами, неокрашенные льняные блузы и шали с бахромой; глаза сонные, юбки спущены до бедер, обнажая натренированные йогой животы с пирсингом. Казалось, никто из окружавших Айлу людей нигде не работал. Все оказались путешественниками, только вернувшимися из Испании, Токио или поездки по Перуанской Амазонии. Я же последний раз покидала пределы Калифорнии, когда мне было двенадцать: мы тогда отправились с отцом в поход с палатками в Гранд-Каньон.

– Вот, попробуй это, – предложила Айла, оттащив меня в сторону и запихивая солидный кусок меда мне в рот. Битком набитый маленькими кусочками чего-то загадочного, он на вкус был таким, словно его соскребли с корней старого вонючего дерева.

– Что это? – спросила я подозрительно. Мы еще даже не вошли толком в комнату.

– Просто подожди, – проворковала она, гладя меня по лицу. – Мы с тобой отлично повеселимся.

Группка улыбчивых женщин в больших широкополых шляпах и в тяжелых ожерельях из бисера окружила Айлу, представившись как Луна и Лорелей. Я наблюдала, стоя в углу, как они тащат ее в другую комнату.

Музыка продолжала психоделический водоворот. Я начала ощущать грызущее чувство в животе. Вскоре все стало живым. Деревья вокруг дома, растения, кристаллы на полках библиотеки, – все вибрировало и шевелилось. Я обыскала дом, но Айлы нигде не было видно. Когда я спрашивала всех этих прекрасных людей о том, где она, они мне в ответ блаженно улыбались, иногда жестом указывая в сторону той или иной двери, а затем пожимали плечами и отворачивались – моя тревожность нарушала их атмосферу. В конце концов я обнаружила, что меня окликает снаружи высокое, как башня, древнее мамонтовое дерево[71].

Вздымаясь верх, оно росло сразу за помостом на заднем дворе, с одной стороны которого была горячая ванна, а сразу за ней начинался таинственный темный лес. Я услышала хихиканье, и внезапно две детские ручонки закрыли мои глаза.

– Где ты была? – спросила я у Айлы. Но едва я открыла рот, чтобы это сказать, она засунула в него круглую таблетку, которая по вкусу напоминала детский аспирин.

– Глотай, – велела она и затем скомандовала: – Вперед!

Она радостно выскочила из своих мальчишечьих нарядов и плюхнулась голышом в аквамариновое сияние. Мы целовались в пузырьках, поднимающихся кверху из самого центра Земли. Вода струилась по плечам, наши ноги сплелись в бело-розово-красный леденец. Этот мир я и искала. Все в нем было прекрасно, особенно с этим волшебным созданием возле меня, которое гладило мое лицо и говорило мне, что мы могли бы жить в Летних землях и никогда их не покидать.

– Я знаю такое место в Испании, – сказала Айла, – где можно жить прямо на пляже в гротах. Люди приносят туда одеяла, ковры и фонари и едят рыбу, выловленную прямо из океана. Мы можем отправиться туда пожить, а потом, у меня есть друг-граф, на которого можно рассчитывать. Он живет в замке Экс-Ан-Прованс. Это место, где обитают все самые красивые люди Франции. Туда мы тоже можем поехать.

Я сказала ей, что слышала о средневековых склепах в Италии, куда можно отправиться в полнолуние и увидеть голубые блуждающие огоньки, исчезающие в мраморных склепах.

– Поедем туда! Мы будем там жить на вилле, пить вино и есть дыни! – воскликнула она.

– А ночью проберемся в плащах на кладбище, увешав шеи чесноком и взывая к силе Арадии, итальянской богини необузданности и ведьм, – согласилась я.

Айла вскарабкалась на выступ, мокрая, и схватила лежащее поблизости полотенце.

– Я пойду принесу нам стакан воды, – сказала она. Я положила руки на край ванны, медленно болтая ногами в воде позади себя, и спросила ее:

– Это будет вода из источника, который охраняют нимфы и окружают кусты ирисов?

– Да, – прошептала она, беря в свои ладони мое лицо. Затем она залезла к себе в карман, достала оттуда белую бумажную пластинку и положила ее своими детскими пальцами мне под язык. – Это будет самая волшебная вода, которая существует, и я собираюсь добыть ее для тебя.

Я ждала в горячей ванне, пока внезапно не почувствовала, что сейчас потеряю сознание. Годами раньше таким образом скончался один из моих дядей – лишился чувств под воздействием наркотиков и утонул в горячей ванне. Я буквально заставила себя вылезти на помост, дезориентированная и слабая, едва способная натянуть одежду на все еще мокрое тело. В доме вопила сирена воздушной тревоги из какого-то отрывка техно-музыки. Я не хотела туда заходить, но мне нужно было найти Айлу.

Дом казался бесконечным, каким-то ненастоящим. Он пытался играть со мной, спрятать ее, а я никак не могла ее найти. И я начала паниковать, что она оставила меня там, что я никогда не смогу вернуться домой. Люди вокруг начали приходить в себя. Это бросалось в глаза: они уже не улыбались, их глаза были широко раскрытыми и черными, а губы превратились в тонкие прямые линии на изможденных лицах.

Я вышла из дома, босыми ногами чувствуя лестницу, ведущую вниз к лесу, и последовала за жужжащими насекомыми и пением сосен. Вскоре я потеряла всякую ориентацию. Деревья хлестали меня ветвями и шумели, как во вьетнамских фильмах, когда вертолет опускается на поляну в джунглях. Это был Ангел Смерти. Наконец-то. Я знала это. Мой личный наставник магии, моя Фата Моргана. Я ощущала его тьму, обволакивающую меня. И я больше чувствовала, чем видела, появление тысяч животных, опоссумов, енотов, сороконожек. Они пожирали мою плоть, мои глаза, мои мозги до тех пор, пока от меня не остались лишь обглоданные кости. Я была ничем. Я стала прахом.

Но каким-то образом я проснулась наутро. Я встала с земли, покрытая грязью и листьями, с кругами от туши для ресниц под глазами, и услышала испуганный вопль со стороны реки. Пробираясь сквозь густые деревья в восточную сторону, я вышла на ледяной берег и побрела по побережью реки, которая журчала вокруг моих щиколоток. Спустя какое-то время я обнаружила мужчину и женщину в каноэ, одетых в пухлые оранжевые спасательные жилеты. По ним определенно было видно, что они похищали ребенка.

– Что вы делаете с малышом? – закричала я им.

– С ним все в порядке, – ответила мне женщина раздраженно, пытаясь удержать ноющего грудничка, который старался высвободиться из ее объятий и нырнуть в воду головой вперед.

– Почему тогда он так сильно плачет? – повысила голос я. Женщина нетерпеливо скривилась:

– Он боится воды.

Мужчина, отец ребенка, как я сейчас предполагаю, бросил на меня взгляд и начал усиленно грести веслами, пытаясь уплыть вверх по течению настолько быстро, насколько это представлялось возможным.

Это сейчас я осознаю, что похитители были родителями малыша. Оглядываясь назад, я понимаю, что, должно быть, я показалась им чем-то угрожающим – эдакое дикое ночное создание, выползшее из пустынного леса. Что, если бы я прыгнула в воду и попыталась схватить их грудничка? Феи известны тем, что похищают детей. Той ночью я пересекла реку Стикс, перейдя ее вброд, подальше от обыденных реалий привычного существования. Я тоже должна была стать феей, как Айла. Монстром. Аморальным созданием Тир на Ног, и поэтому я являлась угрозой для тех, кто все еще находился в человеческой реальности. Это не чуждая американской молодежи история. Для многих из нас, никем, кроме себя, не управляемых, вызванные наркотиками церемонии посвящения – это лучшее, что мы можем сделать, когда неумело нащупываем путь к пробуждению одухотворенности, хотя как раз здесь, в этих процессах, наличие ментора – то, что нам нужно более всего. Мы оглядываемся вокруг себя и не можем найти никого, кому мы могли бы доверять, мы одни; а без старших, которые приглядывали бы за нами и наставляли нас, легко потеряться.

В конце концов я проделала весь путь обратно к дому. Я прокралась на кухню, босиком, дрожа, покрытая грязью, только для того, чтобы обнаружить хихикающую Айлу, которая сидела вместе с Лорелей и неспешно грызла печенье.

– Как ты умудрилась так испачкать волосы? – удивленно спросила она, сладко улыбаясь. Она даже не заметила, что я столько времени отсутствовала.

* * *

Скажу прямо: Айла была наркоторговкой. Преследуемая призраком зависимой матери, вечно стремившейся получить дозу, Айла выросла и стала поставщиком. Она могла удовлетворить потребности своей матери и любого, кому была нужна наркота. Но у нее были и принципы: она не торговала наркотиками, которые разрушили ее мать: барбитуратами, опиатами и амфетаминами. Она имела дело только с «хорошими», «дружелюбными» наркотиками. Как-то она сказала мне: «Я хотела бы делать это все лучше и лучше и стать по-настоящему полезным человеком, который помогает людям получить то, что оказывает на них благотворное влияние». Экстази, кислота, иногда грибы. Хотя последние не приносили ей денег, она верила в пользу распространения этих «маленьких учителей». Кислоту она готовила сама, в темной комнате. Айла называла ее «отложенной кислотой», словно та откладывала яйца. Марки с кислотой были разложены по книгам наподобие той, которую держит одна из Высших Жриц карт Таро, и которые содержат в себе знания добра, зла, рая и ада.

Айла рассказывала, что она была благословлена, потому что зарабатывала много денег, и при этом ей не нужно работать, но, по-моему, она работала непрерывно. Вокруг нас всегда болтались всякие люди, притворяясь, что зашли просто по-дружески, хотя на самом деле они хотели лишь догнаться. Никто не мог заявить прямо, что ему нужно, получить это и уйти. Вокруг этого процесса непременно должны были быть песни с плясками и бубном. Мы пытались написать песню – и тут начинал звонить телефон. Мы собирались куда-то уехать, но были вынуждены постоянно отменять планы из-за той или иной поставки. В нашу жизнь без конца что-то вмешивалось.

Мы устраивали званые ужины. Айле они очень нравились, и она настаивала на том, чтобы пригласить всех своих знакомых. Но для меня они оканчивались рабским прислуживанием на кухне, где я заправляла блюда серой солью, купленной в каком-то средневековом селе в долине Луары, а затем выносила их к столу, только чтобы в очередной раз увидеть, как Айла кокетничает с очередной подружкой-моделью из своего бесконечного списка знакомых.

Мы ругались, потому что я хотела уехать в Европу, в земли красоты и романтики, земли театров с вампирами, балетных пуантов и огромных валунов, где меня не будут доставать однотипные дома и ненужная реклама. Я копила деньги годами, собирала их с липких полов стрип-клубов, чувствуя, что заработала их потом и унижением. Но пока я находилась рядом с Айлой, деньги утекли с моего банковского счета. Она всегда твердила мне, чтобы я не беспокоилась об этом. Она все мне вернет. Ее огорчало, что я могу покинуть ее и уехать в Европу, и, если я об этом упоминала, она не разговаривала со мной по нескольку дней. «В Штатах недостаточная поддержка искусства правительством», – жаловалась я. «Но зачем тебе нужны государственные фонды, если у тебя есть я?» – отрезала в ответ Айла.

Проблема была в том, что я не доверяла ей и ее поддержке. Она была капризна. Предлагала за что-нибудь заплатить, а потом забывала об этом. Напоминать ей мне не хотелось, и это заставляло меня чувствовать себя жадной. Кроме всего прочего, если она мне дарила что-нибудь модное, у нее была привычка отбирать подарок, чуть только я начинала на нее злиться, и говорить: «Я купила тебе то, и это, и это, как ты вообще смеешь так относиться ко мне?» Даже если это она заигрывала с кем-нибудь другим. Даже если она выхватывала обед прямо у меня из рук или оставляла меня на обочине, высадив из машины, потому что увидела, как я разговариваю с какой-то женщиной.

Большая часть наших ссор вращалась вокруг трех тем: неравноправие в наших отношениях, в корне различающиеся точки зрения на то, чтобы избавиться от употребления нами наркотиков (я была напугана и не хотела их употреблять, а ей они нравились), и вера в то, что Вселенная относится к нам благожелательно. Говоря о последнем, Айла была абсолютно уверена, что Вселенная поддерживает ее и, вероятно, делает ее магию такой сильной. Я же, с другой стороны, скептически относилась даже к тому, что Вселенная вообще знала о моем существовании – не говоря уже о том, что и я ей нравлюсь и она не стремится преподать мне урок, – и, вероятно, поэтому моя магия была непостоянной, а зачастую и ужасающей.

Айла обожала гонять по городу на своем «Харлее» – мотоцикл был ее гордостью и радостью. Она ныряла в жидкий туман Сан-Франциско и выныривала оттуда, заворачивая за угол дома в белую пустоту; я сидела сзади, цепляясь за ее спину, вжимая лицо между ее лопаток, и молилась всем богам, которых знала – но все равно слышала крылья Ангела Смерти, вибрировавшие в реве мотора. Айла была сама целеустремленность, и она не задумывалась над тем, что может умереть.

И все же у нее были свои страхи. Айла смертельно боялась уродства или обычности. Она не могла справиться с нищетой или страданиями. Один раз мы шли, прогуливаясь, по району Тендерлойн, и она сжала мою руку, когда беззубый бездомный мужчина подошел к нам и заворчал. Она завизжала.

– Аманда, беги, – бросила она через плечо в мою сторону.

– Успокойся, – ответила я, идя следом за ней. Мужчина, без сомнения, был на грани смерти и, вероятно, умер бы на этих улицах, хотя он даже попытался бежать за ней, посмеиваясь. – Ты только все усугубляешь.

Первым порывом Айлы было стремление убежать. Вернуться к ее волшебному убежищу с дымком ладана и шелковыми подвесными кроватями.

Лишний вес у нее тоже был моральным провалом, неудачей. Айла контролировала приемы пищи не только у себя, но и у своих друзей. Как всем известно, между феями и едой существуют особые взаимоотношения. Айла была сладкоежкой, она любила конфеты, мороженое и печенье с избытком, но, если она обнаруживала тебя евшей мороженое, она запросто могла как выхватить его у тебя из рук и выкинуть в окно, так и откусить от него кусок. Если ты не дотягивала до ее стандартов красоты и любезности (она недолюбливала грубое поведение), ты вскоре могла оказаться за тем же самым окном вместе со своим мороженым – липкой массой, тающей на асфальте.

Благодаря ее преданности красоте у меня было больше свободы относительно мира, чем у нее. Я могла посещать такие места, куда она никогда пошла бы. Такие уродливые, где металл, техника и крысы в сточных канавах. Такие, как Нью-Йорк. Она всегда говорила, что ни за что не поедет туда. Что она ненавидит даже мысль о том, чтобы хоть одной ногой ступить в этот город, таким неэстетичным и унылым он ей казался. И поэтому во время наших самых больших ссор, когда я боялась ее больше всего, я твердила себе: если мне когда-нибудь придется прятаться от нее, я перееду в Манхэттен.

Когда мы с Айлой сошлись, я работала в стрип-клубе с названием «Чез Пари» в конце Маркет-стрит. После нашей авантюры на Русской реке Айла все больше и больше волновалась всякий раз, как я уходила на работу. «Тебе не нужно работать на такой работе, – говорила она мне. – Я позабочусь о тебе». Но ее обещания мало чего стоили – она нарушала их уже не раз. Я не могла верить даже в то, что она не оставит меня на обочине, если мы были в ссоре. Но в итоге, после череды особо жестких скандалов, она стала требовать, чтобы я бросила эту работу, и я сдалась.

Мы вместе отправились в «Чез Пари». Я пошла за кулисы забрать свои костюмы из шкафчика. «Ты уходишь?» – спросили меня танцовщицы. Я рассказала им, что встретила потрясающую фею, богатую девушку, что мы влюбились друг в друга и собираемся уехать и жить в замках Франции и в гротах на побережье Испании, а через несколько недель едем на Burning Man[72]. Девочки продолжали краситься. Мэнди, которая всегда советовала мне «перестать делать такое лицо», когда я пользовалась жидкой подводкой для глаз, тихо сгорала от ревности и зависти, сидя в углу.

Айла ворвалась в комнату.

– Чем ты тут занята, Аманда? – Она словно была одержима. Пребывание в этом кричаще безвкусном месте расстраивало ее. Ей не нравились все эти мужчины в зале, угрюмые и надутые, сидящие на пластиковых стульях, и девочки в раздевалке, маскирующие красные пятна от раздражения после бритья.

– Давай! – закричала она, запрыгав в мою сторону своей странной походкой. – Пошли отсюда.

– Я почти всё, – сказала я, доставая последние оставшиеся стринги и туфли на шпильке из своего шкафчика.

– Тебе не нужны все эти вещи! – заявила она, а ее лицо побагровело. Она начала выдергивать вещи прямо у меня из рук. – Что это? – Она держала черное прозрачное неглиже с бахромой по подолу. – Тебе это больше не нужно! Оно даже зад твой не прикрывает! Вот! – Она впихнула неглиже прямо в руки Мармеладке, молчаливой девочке, которая только начала у нас работать.

– Мне очень нравится! – сказала Мармеладка, гордо прижимая к груди одежду.

Я не знала, что делать.

– Ты не можешь просто взять и раздать мои вещи, – сказала я вполголоса.

– Почему это! – закричала Айла. – Я собираюсь платить за тебя, забрать тебя в Европу, поить тебя вином и кормить обедами и ужинами, а ты не можешь раздать даже эти обноски!

Она выхватила одежду из моих рук и начала раздавать ее, словно на празднике великодушия.

– Держи! – Она вручила Мэнди, девочке, ненавидевшей выражение лица, с которым я красилась, мое самое дорогое платье.

Айла обвела меня вокруг пальца. Я не могла слишком сильно настаивать на том, чтоб оставить себе свою одежду, после того как похвасталась о состоятельности своей подруги. Проблема заключалась в следующем: без одежды я не могла работать, даже если бы захотела. Вещи были дорогими, и у меня заняло много времени собрать такой гардероб. Теперь я целиком и полностью зависела от непостоянства Айлы – чего, казалось, она и добивалась.

Вскоре после того, как Айла выкинула мою одежду, мы поехали на Burning Man, где одежда была необязательна. Когда я была помладше, моя мама брала меня на «Сожжение уныния Старого человека»[73], городской костер, который устраивали в Сан-Луис-Обиспо каждую осень. Люди собирались и стояли вокруг в осеннем дыму, потягивая горячий сидр из пластиковых стаканчиков, царапая свои проблемы на кусочках бумаги, а затем комкая их и кидая в огонь. В центре костра стояло чучело «Уныние старого человека», в которое были запиханы бумаги об отчуждении имущества, результаты биопсии, бланки о разводах, уведомления о правонарушениях. Языки костра лизали ноги Старого человека, съедали его торс, жадно обнимали его джинсы, фланелевую рубашку. Люди стояли вокруг, радостно глядя, как все их беды исчезают в очищающем пламени.

Эта традиция уходит в глубь веков. Юлий Цезарь ошибочно описывал, как друиды совершали жертвоприношения, засовывая людей в плетеного человека, прежде чем поджечь его. В Индии сжигали объемный портрет демона Равенны. В Латинской Америке куклу Иуды провозили по городам, а затем поджигали. Желание уничтожить «Человека», предателя, монстра, источник проблем, предать его огню и заставить исчезнуть, – одно из таких, которые не могут быть подавлены в человеке как в одном из видов, существующих в природе. Создание чучел и их сожжение – это акт волшебства: создать символ, зарядить его эмоциями, придать ему значение, а потом управлять им, сжигая его, танцуя вокруг, украшая, купая в вине, воде или молоке, протыкая его иглами или почитая его, поставив на алтарь. Мы ничего не можем сделать с этим желанием, кроме как исполнить его. Недостаточно просто знать, что все меняется и все заканчивается; мы хотим видеть старого человека горящим; мы хотим сделать так, чтобы он сгорел. Даже если мы знаем, что он появится снова в следующем году и что наши тревоги в действительности никогда не уйдут.

Блэк-Рок Сити уже был полон движения к тому времени, как мы разбили палатки. Территория была обустроена в виде концентрических кругов вокруг центральной «площади», где стояло деревянное чучело пятнадцати метров в высоту. Его должны были сжечь в последний день фестиваля. Нашей цирковой группе было поручено возвести трехэтажный замок, вокруг которого мы могли бы прыгать и танцевать во время выступления «Семь смертных грехов» в количестве пятисот человек.

Ко времени нашего прибытия уже были возведены строительные леса из фанеры, обернутые в проволочную сетку. Мы провели весь день, набирая ведрами грязь из близлежащих горячих источников и наполняя ею кузов пикапа. Затем мы привезли грязь к замку и заполняли ею дырки в сетке до тех пор, пока не обмазали всю постройку. В течение нескольких дней, пока грязь высыхала, она становилась бледнее, трескалась и в конце концов стала выглядеть как естественное создание природы на дне высохшего озера.

Как только мы возвели замок, мы начали репетиции. В середине дня для них было слишком жарко, поэтому в это время мы спали или отдыхали во всяких импровизированных юртах, под различными навесами и тентами: пили чай, делились оладьями с чечевицей, читали друг другу предсказания по картам Таро и делали массаж. Все полуденное время нас сопровождали серенады под аккордеон, которые распевала компания людей под соседним тентом. Песчаные бури вздымались вокруг нас, создавая маленьких крутящихся джиннов, смешиваясь с запахами жареного тмина, коричного чая и выхлопных газов от трейлеров. Моторы ревели повсюду. Люди разъезжали на джипах, на мотоциклах и на скейтбордах с моторами. Трое ребят ехали, лежа на диване с мотором, оставляя за собой хвост из пыли, поднятой с бесплодной пустынной равнины; при помощи пульта дистанционного управления они огибали каменные ограничители, обозначавшие пешеходные дорожки. Временная зона без законов, всецело напоминающая сцену из фильма, где Безумный Макс попадает в поселение хиппи.

В один из дней репетиция была перенесена на завтра, и поэтому я, по какой-то причине голая, болталась под навесом «Цирка грез», когда услышала трубящий звук мотора «Харлея» Айлы. Я встала со своего стула и вышла наружу, прикрывая глаза ладонью, чтобы защититься от сияющего блеска пустыни.

Тасманийский дьявол несся, словно прорезая центральную улицу и оставляя за собой белый пыльный хвост. Айла заметила меня ярдов за двадцать и остановилась. Ловя ртом воздух, она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Залезай! – Она дернула головой в сторону хвоста своего мотоцикла.

– Я не могу, – засмеялась я. Айла, сбитая с толку, поразилась:

– Это почему?

– Потому что там уже сидит какая-то девушка.

Девушка, сидящая позади Айлы, шлепнула ее по голове. Спрыгнув с мотоцикла, она прорычала:

– Я дойду пешком, спасибо.

Я забралась на сиденье, и мы рванули вперед, в путешествие по галерее ледяных скульптур: ангелы медленно таяли, исчезая по капле в надвигавшихся сумерках.

На следующий вечер в цирке семьи Биндльстифф участники развлекали себя тем, что прикладывали к лицам теннисные ракетки, а Айла усиленно закармливала меня наркотиками. Кислота, экстази, грибы и мескалин. Превратившись в бесформенную массу, терроризируемая бесконечным звуком моторов, доносящимся снаружи, я умоляла ее:

– Я боюсь, что я умру. Я что, умру? – без умолку твердила я, сжимая ее тоненькие маленькие ручки.

– Не переживай, – ответила она мне, успокаивающе и ласково. – Не думай ни о чем плохом. Если ты не думаешь о плохом, то ничего плохого и не случится. Попытайся думать только о приятных вещах. Хочешь, я спою тебе?

Она начала петь, но я не могла последовать ее совету. Мы обе знали, что иногда плохие вещи случаются, но у нее хватало воли притворяться, что это неправда.

На следующий вечер, когда было запланировано наше выступление, я все еще была не в себе. Мы рядами двигались по нескончаемым кругам, изображая людей, исполняющих вакханальные оргии. Артисты носили крылья, маски животных, перья и клювы, украшенные блестками; глаза подведены углем, руки увешаны золотыми браслетами. Акробаты раскачивались на трапециях над горящим замком или ездили вокруг него на унициклах. Когда замок, а затем и чучело человека рухнули под натиском огня, раздался радостный рев толпы, до тех пор, пока не начало казаться, что все вокруг уже было объято апокалиптическим пламенем разрушений.

Главным в Burning Man было само зрелище как таковое – эдакий спектакль разрушения для подростковых душ со всей Америки. Можно представить себе негодующих родителей, панически врывающихся в наш мирок с вопросом: «Какой в этом всем смысл?» И бунтующего ребенка, отвечающего: «Тут нет никакого смысла. Ты просто не понимаешь, пап».

Вот только в случае с Айлой не было никаких родителей, которые ругались бы по этому поводу, потому что ее мать давно умерла, а ее отец был, по ее словам, «каким-то беззубым провинциальным фермером». Она его едва знала. А кем были родители нашего поколения? Тогда пост президента занимал Клинтон. А мои дяди-гомосексуалисты назвали свою машину с откидным верхом в честь Моники Левински.

Той ночью на центральной площади, наблюдая за догоравшим огнем, свернувшимся на песке, я чувствовала, словно фестиваль символизирует весь западный мир. Капиталистический патриархальный мир любит что-либо создавать лишь затем, чтобы потом посмотреть, как это будет разрушаться. Мы добываем ресурсы и используем их для изготовления захватывающих игрушек, чтобы затем уничтожить их в огне нигилизма. Сожжение человеческого чучела было очищающим, древним ритуалом, но в нем не ощущалось безнадежности или отчаяния. Словно наша цивилизация одичала и вышла из-под контроля, а мы просто позволили этому случиться и даже рады тому, что это произошло; потому что в этой цивилизации уже не осталось ничего настоящего, не нашлось наставника, лидера, который вел бы нас и мог спасти. Если бы планету собирались уничтожить в огне, мы бы все так же танцевали, но уже вокруг этого костра.

И, наконец, Европа. Айла привезла весь коллектив цирка в Шотландию, чтобы мы выступили как уличный театр на Эдинбургском фестивале «За гранью». Мы приняли решение отправиться в поездку в последний момент, и поэтому, несмотря на связи Айлы и ее деньги, в первые несколько дней мы не могли найти место, где можно заночевать. Город был переполнен туристами. В первую ночь пребывания там мы ночевали на кладбище, не сильно отличавшемся от тех, древнеитальянских, которые мы воображали себе в горячей ванне на Русской реке. Каменные обелиски, скорбящие ангелы и древние мраморные крипты в трещинах, оставленных временем и дождем. Я устроила себе постель в круге из кельтских крестов, наполовину покрытых мхом. На протяжении всей ночи мой сон прерывали странные духи: оранжевые кусающиеся мошки и разъяренные быки. Но страдания Айлы были еще хуже: феи Старого Света были в ярости от того, что фея из Нового вторглась в их владения.

К тому моменту, как на следующий день прибыли наконец несколько ее лондонских друзей, Айла была измотана и в бешенстве. Появилась Джессика с оранжевыми дредами – партнер Айлы в ее криминальных делишках, и Ангелика, одетая в женские шаровары, со шляпкой на голове, словно у тряпичной куклы Энн[74]. Она как раз провела все лето, бороздя Европу, танцуя, словно марионетка на самодельной музыкальной шкатулке. Отец Ангелики снял нам большую общую спальню в университете, поэтому наши кладбищенские ночевки под дождем были окончены.

Тем вечером Айла, я и Джессика отправились бродить по улицам. Мы нашли старую церковь, ее камни были почерневшими от времени и копоти, красочные витражи поблескивали в готических арочных окнах. Внутри было тихо и пусто. Айла и Джессика ходили прямо по церковным лавкам, обшаривая ризницы в поисках ценных вещей. Мне было тревожно наблюдать за ними.

– Нам не стоит этого делать, – протестовала я. – Что, если нас поймают? Что, если нас бросят в шотландскую тюрьму?

– Да ладно, Аманда. Церкви – это плохо, – сказала Айла, пытаясь меня успокоить. – Ты знаешь, как много страданий они принесли в этот мир?

Джессика, поджигая спички за столом алтаря и затем задувая их, добавила:

– Ручаюсь, они не так уж давно сжигали таких ведьм, как ты, прямо перед входом в церковь. Скорей всего, они получили деньги на постройку этого, грабя черных в какой-нибудь колонии в южных морях.

Они были правы. Но я не могла смотреть на это. Я вышла наружу и села на ступеньки, ведущие к входу. Несколькими минутами позже вышли Айла с оловянным подсвечником и Джессика с красной стеклянной безделушкой. От них они обе вскоре устали и оставили на каменной стенке, примыкающей к чайному магазинчику.

* * *

Моя Королева Фей была вне закона. «Мы не обязаны подчиняться законам, которые не мы писали», – говорила Айла. Мы не должны следовать правилам, написанным старыми белыми мужиками, которые выдумали их только для того, чтобы сохранить и приумножить свои богатство и власть. И главное при этом, что законным когда-то являлось порабощение людей, отбирание детей у коренных американцев или избиение своих жен. В момент совершения Айлой налета на церковь наша с ней свадьба была бы незаконной. С точки зрения Айлы, феи не обязаны следовать человеческим законам. Законы написаны не для того, чтобы принести пользу нам, они созданы, чтобы защитить кучку из нескольких жадных олигархов. Ибо какое количество законов за всю историю человечества было написано угнетенными? Аутсайдерами, изгнанниками, порабощенными: ведьмами, женщинами, людьми с ограниченными возможностями, психически ненормальными, бедными? Ни одного. Никогда.

Существованием за рамками Закона было для Айлы отрицание злого лицемерия господствующего капиталистического патриархата. Я тоже хотела существовать вне Закона, но я также понимала, что даже если мы отвергаем Закон, он не отвергает нас. Мы по-прежнему жили на его земле, мы по-прежнему считались его собственностью. Этот троп беззакония проходит сквозь всю американскую культуру, как глубокая красная вена, пульсирующая сквозь белый пуританский мрамор. Изгои – единственные, кто стоит за пределами загона для цивилизованного стада. Единственные, кто может быть диким и свободным. Инакомыслящие полицейские, боссы мафии, пилоты истребителей, лукавые ковбои, как Джесси Джеймс[75]. Даже у интеллектуалов есть свои изгои: Хантер Томпсон, Уильям Берроуз, Жан Жене. Я распознала изгоя в Айле, но когда такими изгоями в нашей культуре являются женщины, они всегда получают жестокое наказание. Тельма и Луиза, Жанна Д’Арк. Структура баланса нарушена и не вернется в привычную форму до тех пор, пока женщина не будет наказана за свои спесь и высокомерие («Алая буква»[76]), или не подчинится мужчине («Укрощение строптивой»[77]).

Долгое время я воспринимала ведьм как изгоев. Они находятся за пределами церкви, за пределами авторитаризма патриархата. Но хотя ведьмы – изгои и аутсайдеры, я не представляю себе их как преступниц. Закон Кроули гласил: «Поступать так, как ты желаешь – это и есть закон. Любовь – это закон. Любовь по желанию». Ведьмы двадцатого столетия добавляли: «Но никому не причиняй вреда». Трахайся с кем хочешь, принимай какие хочешь наркотики, носи какую тебе вздумается одежду, живи как тебе нравится, но не делай никому больно. Я думала о священнике, который придет в эту церковь, и обнаружит, что пропали кое-какие вещи, и будет чувствовать себя грустным и оскверненным. И хотя я была не согласна с принципами церкви, я не хотела вредить им. Закон Айлы был революционным, восстанием против Закона Отца. Она стояла на скале у обрыва, в отвращении повернувшись спиной к его миру.

Мчащиеся колесницы и горящие факелы. Группа театра пластики «Труппа Хаоса» исполняла «Калигулу» Альбера Камю. Руки и лица актеров, одетых в простые черные джинсы и рубашки, сверкали в темноте театра. Без декораций, и в принципе без какой-либо постановки, они изображали Рим с его колоннами, виллами и амфитеатрами. Темы спектакля были ясны: декаданс, эгоизм и стремление олигархов сжечь весь мир ради мимолетных удовольствий. Шоу оказалось метким. Строгим. Я сильно сомневаюсь, что кто-либо из его актеров закинулся кислотой перед выступлением.

После этого участники моей группы вместе со мной бродили по улицам в своих шутовских костюмах, паясничая и передразнивая людей в толпе, ходивших между театрами. Но я не получала привычного удовольствия. Парадокс все дразнил меня, что я играла роль унылого клоуна. Он подходил ко мне, гримасничая, скручивался и присаживался на корточки, тихонько всхлипывая, а затем вскакивал и широко мне улыбался, ожидая, что я начну смеяться. Я не могла объяснить ему, что чувствую. Что наша маленькая труппа просто бегала бесцельно, ночуя на кладбищах, воруя в церквях, паясничая на улицах, живя в чем-то наподобие хаоса, но, в отличие от того выступления, что мы видели накануне, у нашего хаоса не было смысла.

Энергия Айлы была хаосом. Она олицетворяла дух Шута. В Таро Шут дикий, аморальный, разнузданный, – неконтролируемое электричество, блуждающее в пространстве в поисках изолятора. Айла не нуждалась ни в структуре, ни в форме. Ей не требовалось контактировать с чем-либо или работать, кому-то подчиняясь. Она была космическим эльфом, созданием бездны. Когда мы находились под кайфом, Айла была счастлива. Не обычный «трип». Не путешествие в Авалон. Ее путь к Землям Сияющих был возвращением домой. Ей нравилось позволять себе растворяться и разъединяться на части в волнах. В противоположность, энергия «Труппы Хаоса» была контролируемой, запряженной, чтобы тянуть колесницу смысла, погружать людей на более глубокий уровень, развиваться и двигаться куда-то.

Неожиданно весь этот кутеж, которым я занималась с «Цирком мечты», показался мне каким-то детским. Я хотела, чтобы моя работа была интеллектуальной. Становилось недостаточно просто бунтовать и все отрицать; я хотела работу, которая что-то значила бы для людей. Я была настолько отсутствующей в тот вечер, что Айла не переставала спрашивать, что со мной случилось. Она отправилась в магазин и купила мне два прекрасных кашемировых свитера: один цвета шотландского вереска, а второй – тыквенно-оранжевый кардиган с пуговицами из перламутра. Но моей улыбки в ответ на эти подарки оказалось недостаточно. «Что бы я ни делала, тебе всегда мало», – проныла она и опять исчезла в толпе. Снова оставив меня переживать, не бросит ли она меня в очередной раз где-нибудь в Шотландии, без денег, без кошелька и даже без паспорта.

На следующий день Айла взяла напрокат машину, и мы поехали на побережье, остановившись возле груды желтых валунов, образовывавших полукруг вокруг серого Северного Моря. Мы сбежали по тропинке, скидывая одежду, поспешно нырнули в воду, замерли, пораженные ее северным холодом. Волны поднимали и опускали нас, наши тела порозовели, зубы стучали. Мы держались за руки, образовав круг. Ныряя по очереди, мы словно крестили друг друга, как русалки, даря друг другу новые и новые имена. Плавали на спине под сияющим солнцем. Издавали спонтанные звуки, гул и щелканье – волшебный язык, которые попал к нам от Мата Мари, волшебной богини моря. Ради подобных моментов я и жила со своей группой. Я лежала в холодном, мерцающем свете, а мои подруги, дети-феи, танцевали в круге вокруг меня, поднимая меня и напевая. Контуры лиц освещались солнцем, я видела сияние их глаз, любовь, горящую во тьме.

Бунт, выбор жизни артиста, аутсайдера или ведьмы, ведет к множеству трудностей и лишений. Ко многим сомнениям относительно себя самого. Но есть и моменты, подобные этим. Моменты такой откровенной и случайной красоты, что тебе кажется, словно ты живешь так, как было предназначено людям – в радости и свободе. И тогда появляется чувство, что это того стоит. Любая другая жизнь после такого кажется невозможной.

Вечером мы прибыли в поместье XVIII века в Шотландском нагорье, которое Айла забронировала, чтобы сдержать обещание, данное ею возле Русской Реки. Мы будем спать в замке. К востоку от нас маленькая речка обнимала склон холма, покрытый пурпурным чертополохом, вереском и маленькими мшистыми деревьями. Белоснежные лошади гарцевали на пастбищах с изумрудной травой, а на севере растянулись до самого горизонта поля хлебов, по пояс высотой, волнуясь, словно золотое море.

Поместье было построено из бледно-серого камня, гладкого, словно голубиные перья. Флаги развевались над дорогой вокруг замка, вдоль которой стояли мужчины в шоферских фуражках, готовые сопровождать зажиточных людей в «Линкольнах», «Порше» и «Астон Мартин», когда те прибудут. Если они и удивились, увидев наше неопрятно одетое сборище, которое выбиралось из арендованного мини-купера, – мы, все еще мокрые после купания в Северном море, так и ехали в клоунских ботинках на платформе, Парадокс в своем комбинезоне, – никто из них не подал и виду. Они просто отсалютовали нам, коснувшись своих кепок, и указали в сторону консьержа.

Наше жилище находилось на самом верху центральной крепости, – группа апартаментов с тяжелыми деревянными дверьми. Как только мы прибыли в наши комнаты, Киара – одна из девушек, пригласивших меня в «Цирк грез» и любовница Парадокса, отправилась в душ и вышла оттуда в одном полотенце, замотанном на голове, в то время как мы все сидели и пили шампанское, подготовленное к нашему приезду в ведерке со льдом.

Позже, когда мы лежали в кровати перед ужином, Айла захихикала:

– Эта Киара всегда бегает повсюду голая. Мне кажется, она постоянно пытается завлечь нас на какую-то большую вечеринку свободной любви или типа того.

Айла была возмущена и шокирована. Я едва заметила, что Киара обнажена, но Айла оказалась сбитой с толку.

– Я имею в виду, она знает, что мы встречаемся. Она знает, что ты моя девушка, так зачем ей это делать?

Никому не было дозволено становиться между мной и Айлой. Никто не смел даже намекать на это.

В последний день в Шотландии мы сидели на валунах, шепча заклинания над грибами у нас в руках, известными как «шляпки фей». Мы планировали выехать рано утром на следующий день, чтобы успеть на рейс из Эдинбурга ближе к вечеру. Река журчала и пела нам, когда мы съели грибочки и ждали сдвига, перемещения в волшебный мир, где можно увидеть, как оживают деревья, камни и ветра. Где облака разговаривают, а земля раскрывает свои секреты.

Как только мы попали в ту реальность, Айла явилась в своем настоящем облике, с остроконечными ушками и виляющим хвостом, топая вокруг всех нас, прыгая вперед и назад. Мы шли по дороге вдоль реки до тех пор, пока не добрались до маленького кустика чертополоха чуть выше наших щиколоток, который гордо стоял прямо по центру тропинки, с пушистой фиолетовой головкой и шеей, завернутой в воротничок из торчащих иголок. Листья его сворачивались и разворачивались, словно живое блестящее кружево. Я опустилась возле него на колени.

– Посмотрите на этого прелестного маленького воина, – предложила я, любуясь. Это был рыцарь, бросивший нам вызов, когда мы осмелились пройти.

Все собрались вокруг, восхищаясь неистовством чертополоха. Айла потянулась погладить его, а потом завопила:

– Он меня укусил!

Она отскочила назад, ее лицо потемнело от ярости, и она зарычала, оскалив зубы. Айла и чертополох казались очень похожими друг на друга, до тех пор, пока она не напала на него в бешенстве. Сила природы, скачущая, топающая, жаждущая крови, сыплющая градом камней, летевших из-под кожаных ботинок со стальным носком. Ее злость не уменьшалась до тех пор, пока я не оттащила ее назад, и мы все стояли вокруг, раскрыв рты, в то время как она судорожно пыталась вздохнуть. Чертополох был уничтожен. Его пурпурные бутоны были втоптаны в грязь, стебель противоестественно изогнулся, корни были вырваны из земли.

– Какого черта, Айла! – заорал на нее Парадокс.

– Оно сделало мне больно, – протестуя, сердито зашипела она.

– Тебе не нужно было его убивать, – ответил Парадокс. А Киара добавила:

– Это было такое милое маленькое существо.

Она склонилась над чертополохом, нахмурившись, и осторожно подняла его останки, чтобы проверить, можно ли ему еще помочь.

– Вас всех куда больше волнует это идиотское растение, чем я! – закричала Айла, швырнув в нас куском грязи, а затем убежала вниз по дороге, оставляя после себя шлейф ярости и пыли.

Где-то через час мне показалось, что я должна пойти отыскать ее. Едва отойдя от реки, поросшей подлеском, я обнаружила ее, стоявшую на краю лужайки. Она смотрела на двух белых лошадей, топтавшихся в центре, волшебных и величавых, словно в сказке. Я некоторое время за ней наблюдала, восхищаясь ее способностью быть такой поглощенной каким-то моментом. Она могла полностью потеряться в красоте. Сфокусироваться. Стать бесстрашной. Не иметь ни сомнений, ни тревоги, которые были моими постоянными спутниками.

Я подошла, взяла ее за руку, и мы вместе направились к лошадям. С каждым нашим шагом ландшафт менялся, земля под ногами становилась все более липкой и грязной. Изумрудная трава превратилась в редко торчащие сорняки. Наконец мы подошли к центру поляны. Я ожидала, что лошади будут храбрыми и высокими, с блестящими гривами и бархатными ноздрями. Но животные оказались низкорослыми, словно мулы или пони. Грязные, раздражительные, с провисшими спинами, они перетирали свою жвачку желтыми испачканными зубами, отгоняя мух спутанными хвостами.

– Они обманули нас, – заявила Айла, ошеломленная, и схватила меня за руку, когда мы побрели обратно.

Россыпь звезд появилась у нас над головами. Теплый ветер с холмов гнал нас к нескончаемым волнам хлеба на северо-западе. Мы бежали в бесконечный пурпурный закат. Мы бегали широкими кругами по полю, плавая и ныряя в его янтарной сырости. Наконец, когда мы забрались далеко вглубь и ничего вокруг не было видно, мы рухнули на землю, обнявшись. В каком-то лихорадочном обряде мы прижимались телами к земле. Я была твердо уверена, что тысячи язычников лежали в этом поле до нас. Во время летних обрядов Белтейна, обрядов плодородия и огня, язычники прыгали через пламя, и хватали одного или нескольких соплеменников, и крестили землю возлияниями своих актов любви. Когда мы закончили, мы легли на землю и заснули, обнявшись. Проснулись несколькими часами позже и уставились на звезды в чистом ночном воздухе, гадая, кто мог бы точно так же смотреть на нас в ответ из далеких галактик.

Когда мы вернулись в нашу комнату в отеле, было около трех часов утра. Мы обнаружили Киару и Парадокса растянувшимися на ковре у двери в нашу комнату. Консьерж отказался выдать им ключи, поскольку их имена не были включены в регистрационный лист. Парадокс бесился, а Киара вздрагивала от усталости.

– Ты не указала наши имена. Почему? – стал настойчиво требовать ответа Парадокс.

– Я не подумала об этом, – пожала плечами Айла.

– Мы сидим и ждем здесь уже несколько часов!

– Мы можем поговорить об этом внутри? – взмолилась Киара. – Мне очень надо в туалет.

Айла скрипнула зубами, но решила не продолжать ссору. Она пошарила в карманах в поисках ключей, а затем повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами.

– У тебя есть ключи? – спросила она.

Я помотала головой. Парадокс оцепенел.

– Черт! – воскликнула Айла.

– А ты не можешь взять еще одни на стойке? – спросила я. Была поздняя ночь. У стойки никого не оказалось, когда мы туда подошли. Персонал отеля был невелик, и посетителей немного.

– Проблема в… – сказала Айла неохотно, – ключах от машины. Я прицепила их к ключам от отеля.

Она посмотрела на меня:

– Должно быть, мы потеряли их в поле.

Парадокс был в ужасе:

– Ты потеряла и ключи от машины?

– Просто дай мне немного времени, и я разберусь, – огрызнулась Айла.

– Мы утром уезжаем. Как мы поедем без машины? Мы непонятно где, у черта на куличиках!

– О господи! Ты такой неблагодарный! Я разберусь! – заявила Айла, постукивая по своей маленькой голове, словно это был барахливший телевизор.

Я наблюдала за происходящим с тревогой. К этому моменту мы путешествовали вместе уже несколько недель. Все выглядели так, словно были готовы сначала заплакать, а потом броситься друг на друга с кулаками.

– Я найду ключи, – сказала я.

– В том поле? – скривился Парадокс.

– Нет, детка. – Айла потрясла головой, улыбаясь мне, своему милому домашнему питомцу. – Это невозможно. Все равно что искать их на дне океана.

Я вышла наружу, в ночь. Не знаю, что заставило меня сказать, что я смогу найти ключи. Наступал рассвет, поле дрожало и мерцало. Я стояла у края поля и осматривалась. Я ощущала чье-то присутствие рядом со мной. Мужчину. Отца другого типа, не такого, к какому привыкла я. Древнего, великодушного и доброжелательного. Священного. Мне показалось, что во мне словно что-то щелкнуло. Чувство предназначения.

Обращаясь к стражу полей, я воззвала:

– О! Ты, страж урожая, отец хлебов. Мудрый благодетель, я почитаю тебя и признаю тебя. Подойди, присоединись ко мне. Управляй моими руками и веди меня. Ключи где-то здесь. Приведи меня к ним.

Я ждала, пока не ощутила, что меня признал Дух Хлебов, и зашла на поле, золотые колосья отсвечивали рыжим возле моей талии. Я позволила своим векам, ставшим тяжелыми, закрыться. Его присутствие ощущалось словно любовь, тянувшая меня как магнит, когда я проводила кончиками пальцев по стебелькам, заставляя их цвет меняться на бронзовый в утренних сумерках. Когда я шла, они пробуждались ото сна, словно за мной кто-то следовал, тоже ведя пальцами по колосьям. Я была одна, но страж находился повсюду. Мои волосы торчали дыбом на затылке, электрические разряды вспыхивали на пальцах, как всегда случается, если появляется Дух. Позади себя я могла видеть замок, маленький, мигающий огоньками на склоне почти в километре от меня.

Какой-то резкий рывок зацепил меня справа. Я посмотрела вниз, увидев белеющий кусочек на земле, который поначалу ошибочно приняла за мусор. Это были ключи. Ключи. Они прятались в переплетении корней. Как только я взяла их в руки, почувствовала, что немедленно надо уходить. Я устремилась обратно к замку, испытывая новое ощущение силы и предназначения, остановившись только у края поля, чтобы преклонить колени и поблагодарить дух, который помог мне.

Магия, которую я чувствовала так остро на том пшеничном поле, начала рассеиваться, едва мы прибыли обратно в Сан-Франциско. Я все больше и больше разочаровывалась. Айла ощущала, что я отдалялась от нее. Она все твердила, что мы можем вернуться назад в Европу, когда я захочу, но ее бизнес всегда вставал поперек дороги. Наши ссоры усилились. Айла стала еще более нетерпимой и склонной к саморазрушению, билась головой о стены и расцарапывала свои руки до крови. В такие моменты я все чаще вспоминала о том, что случилось с тем несчастным кустиком чертополоха.

Однажды ночью мне приснился сон. Я стояла на улице во время парадного шествия, а все мои друзья стояли вокруг меня, спрашивая: «Куда мне идти, Аманда? Что я должен делать со своей жизнью?» Пророческий сон, поскольку сейчас, двадцать лет спустя, это вопросы, которые в основном задают мне мои клиенты. Но на тот момент у меня не было ответов. В моем сне пожарный автомобиль мчался по улице, а на нем стоял мужчина, одетый в костюм и цилиндр; волшебник тасовал карты Таро и распихивал их в тянувшиеся к нему руки толпы. Так люди бросают бусы с украшенной платформы на Марди-Гра. В Таро Волшебник – первый из главных аркан, карта архетипа, которая превращает колоду Таро именно в Таро. Волшебник, он же Фокусник, поощряет тебя делать выбор, делать первый шаг навстречу твоему путешествию. В том сне я сказала себе: «Как я могу вообще кому-то советовать, что делать со своей жизнью или где им нужно быть? Я даже не знаю, куда следовало бы отправиться мне». И как только я произнесла эти слова, Волшебник вскинул большой знак, который гласил: «Амстердам! Амстердам! Амстердам!»

Через несколько дней после того сна я разговорилась на вечеринке с каким-то парнем, который только что вернулся с работы в Бельгии, где он выступал вместе с танцевальным коллективом. Я сказала ему, что хотела бы учиться танцевать в Европе, но не знаю, куда мне отправиться.

– Тебе следовало бы поехать в Школу нового танца, – ответил он.

– А где она? – спросила я у него.

– В Амстердаме, – откликнулся парень.

Глава восьмая. Знаки, заклинания, предзнаменования

Она была дочерью Девы из Монсеррат,

и она чувствовала, инстинктивно, и, разумеется, это было ересью,

что сама Дева – просто символ великой Матери-Сестры,

которая являлась беспечной и вместе с тем скорбящей;

богиней, не ведущей тебя и не защищающей тебя,

но сопровождающей тебя из одного места в другое

и добавляющей свое осязаемое присутствие к твоему,

когда это необходимо.

Хелен Ойейеми, «Что не твое, то не твое»[78]

У меня есть клиентка, которую я очень люблю. У нее розовая спальня, целый домашний зоопарк, и она занимается откровенным, яростным искусством, танцуя обнаженной и открыто ненавидя чертового Марлона Брандо. Она часто пишет мне, спрашивая, что значат те или иные вещи и события. Что означает, например, когда она постоянно видит одинаковые числа, например 11–11–11? А если парень, в которого она влюблена, приходит в футболке с единорогом, а она только что говорила о единорогах? Означает ли раскат грома, который прозвучал в момент их расставания, что она сделала правильный выбор? Или это было неправильно? «Сейчас очень важный момент в твоей жизни, – обычно отвечаю я ей. – Ты получила магическую поддержку. Будь осторожна. И не спеши».

Смысл знаков обусловлен контекстом и содержанием. Разумеется, мы хотим, чтобы знаки, данные нам, означали, что мы получим все, чего желаем, что мы все делаем верно. Но, несмотря на то что наши духи-союзники действительно посылают нам сообщения, обычно они говорят что-нибудь вроде: «Осмотрись, удели внимание, учитывай нюансы».

Если парень, в которого ты влюблена, приходит на вечеринку в футболке с единорогом, ты правильно сделаешь, если напомнишь себе, что единороги неуловимы, уклончивы, зачастую темпераментны и трудны. Кто-то говорит, что только девственница может приручить единорога, а кто-то заявляет, что это вообще вымышленные создания. Его футболка с единорогом – признак того, что что-то в твоей жизни касательно этой личности является существенным, знаковым. Но я бы не стала сразу же придумывать имена вашим будущим детям.

Все вокруг нас непрерывно общается, поет о своей истории, своем создании, желаниях и опыте. Вселенная состоит из информации. Знаки появляются тогда, когда из общего гула Вселенной мы выделяем один определенный голос, серенаду Духа, и начинаем обращать на него внимание. И тогда эти знаки что-то значат. Но если мы их игнорируем, их смысл пропадает: деревья падают в лесу, никем не замеченные. Если бы я пренебрегла своим сном про Амстердам и решила остаться в Сан-Франциско или переехать в Нью-Йорк, мой сон ничего бы не значил более. Я бы просто забыла обо всем этом. Если мы отказываемся признавать знаки, тогда они пропадают.

Чаще всего мы ищем их, когда испытываем чувство неопределенности, когда нам не хватает уверенности в том, что мы принимаем верное решение, или когда нам чего-то хочется, но мы не уверены, что можем этого достичь. Если у нас есть все, чего мы желаем, мы прекращаем обращать внимание на эти сообщения. При чтении карт Таро люди часто продолжают тянуть карты до тех пор, пока не получат сообщение, которое они хотят услышать. Но в истолковании посланий в том виде, в котором они приходят к нам, а не так, как мы хотели бы их слышать, и заключается смысл предсказаний. Когда мы интерпретируем полученные знаки, мы становимся оракулами, – а когда мы уверены в том, что это знаки, и поступаем соответственно им, мы становимся ведьмами.

Когда я приехала в Амстердам и зарегистрировалась в молодежном хостеле Боба, у меня оставалось всего двести долларов. К тому моменту я путешествовала по Европе уже несколько месяцев; Амстердам был моей конечной точкой. Кровати в общей спальне для девушек стоили двенадцать гульденов за ночь. Если я не стану тратить деньги на еду или что-то еще, мне хватит этих денег немногим больше чем на две недели. Моим стремлением было разыскать и пройти конкурс в Школу нового танца, школу, о которой упомянул танцор на вечеринке в Сан-Франциско почти полгода назад. И как только я попала в Амстердам, я начала получать знаки о том, что нахожусь в нужном месте.

В свое первое утро в Амстердаме я завтракала в столовой хостела. Полуподвальное помещение было переполнено путешественниками, замотанными в шарфы, с низко надвинутыми на глаза шерстяными шапочками. Воздух был влажным от их дыхания и тающего снега, испарявшегося с их нейлоновых рюкзаков. Я сидела и писала в дневнике, тихонько прислонившись спиной к стене, желая оставаться незамеченной и неопознанной, чтобы удалось сконцентрироваться в этой суматохе. Я собиралась написать: «Я бы очень хотела найти работу здесь, в этом хостеле. Я бы работала бесплатно, за проживание». Я начала предложение, но времени закончить его у меня не оказалось, потому что в переполненной людьми комнате владелец хостела сел рядом со мной и спросил, не нужна ли мне работа. Миссия выполнена, Амстердам уже начал меня приветствовать! Мне определенно нравится это место!

Возникала следующая проблема: даже с бесплатным проживанием, если я куплю несколько горячих обедов, хорошее зимнее пальто и новую книгу, я останусь без денег. Поскольку я не голландка, мне доступно не так уж много вариантов работы. Меня не интересовала работа на секс-индустрию Амстердама. Женщины квартала Красных фонарей расхаживали в крошечных стеклянных кубиках с дикими глазами, с отчаявшимся сердцем; они строили рожи и скалили зубы мужчинам, зависавшим возле их окон, словно хищные мотыльки. Проходя мимо, я поняла, что меня отделял от этих женщин только тонкий слой стекла (и мой американский паспорт – большинство из них прибыло из бывшего Советского Союза или из стран третьего мира). География – это судьба.

Другая работа, возможная для иностранцев, была в таких местах, которые голландцы эвфемистически величали «кофешопами». Кофе, который они продавали там, был разбавленным водой «Нескафе». Чем они действительно торговали, так это гашишем и марихуаной. Так как травка в Нидерландах легализована с 1970-х годов, местным жителям она по большей части наскучила. Немногих из них подобная работа интересовала, поэтому работали там в основном иностранцы.

Большая часть кофешопов в Амстердаме находилась в квартале «красных фонарей», рядом с проститутками, секс-шопами и музеями пыток, выставлявшими средневековые орудия: «железные девы» и тиски для пальцев. Род занятий этого района резко контрастировал с живописными каналами, арочными мостами и плавучими домиками, радостно подчеркивавшими линии улиц. Войдя в район «красных фонарей» с Дамрака, главной и наиболее оживленной улицы Амстердама, идущей прямо от Центрального вокзала, я уверенно начала свой путь к трудоустройству. Мой план заключался в том, чтобы начать с первого же кофешопа и пройти вдоль всей улицы, пока я не найду работу. Я заходила в магазины, один за другим, в каждом играли транс или техно, а в зеленом неоновом свете на стенах висели фрески инопланетян, у них были глаза, как у жуков, и они курили косяки. Я прошла магазин за магазином безуспешно, в итоге начав опасаться, что мое везение в хостеле было лишь случайностью.

По мере того, как я двигалась на восток и приближалась к дальнему концу улицы «красных фонарей», количество магазинов уменьшалось, так же как и мой боевой дух. У меня замерзли пальцы на ногах, я была в викторианских ботинках на шнуровке и тонких хлопковых носках. Впереди оставался последний магазинчик в этом районе. Моя семьдесят первая попытка устроиться на работу в этот день.

Место называлось Ауде Керк, Старая Церковь[79], названное так в честь улицы, на которой оно располагалось, улице Ауде Керк, но все постоянные клиенты называли его Раста-Бэби – по названию аналогичного магазинчика внизу у порта. В отличие от прочих таких лавок, в которых я побывала за этот день, с техно или The Grateful Dead[80], эта была растафарианской. Басы музыки регги подталкивали керамические чайные чашки к краям столиков, на стене в глубине зала был портрет дерзко выглядевшего «принца» Эммануэля, официального пророка растафариан: руки сложены, голова склонилась набок. Он взирал с отвращением на одуревших от наркотиков туристов, съежившихся на своих сиденьях, которые хихикали над чем-то, словно перебрасываясь шуточками друг с другом.

Орландо, владелец кофешопа на Ауде Керк, был суринамцем. Он разговаривал медленно, с придыханием, выражавшим одновременно и терпение, и изумление, словно все было придуманной им шуткой, которой он делился с тем, с кем беседовал. Он держал зал с азартными играми наверху и предпочитал оставлять девушек, работавших в баре, самих по себе. Хотя и опасно для девушек, бизнесу это помогало. Как только я зашла внутрь, он предложил мне работу. После того, как я обивала пороги весь день, наконец-то получив работу, я подумала: «Мы сами создаем свою удачу».

За исключением девушек, работавших в баре, клиентура состояла преимущественно из мужчин. С самого начала я стояла за стойкой молчаливо и недружелюбно, постоянно на страже, против тех, кто мог бы воспользоваться своим преимуществом и моей слабостью, охраняя деньги и травку в зале, полном пьяных мужчин. Половина клиентов были европейскими, американскими или австралийскими туристами; они заказывали самую сильную траву, которая только имелась в наличии, а затем быстро отключались, уронив голову на стол. Вторую половину представляли иммигранты из бывшей колонии Голландии в Суринаме. Они переехали сюда в поисках лучшей жизни, но оказались в итоге на холодных, жестоких улицах «квартала красных фонарей», продавая наркотики. Суринамцы всегда брали самую слабую травку, tinq Colombian, а затем зависали, болтая друг с другом часами. К марихуане они относились светски, в отличие от туристов, искавших способ сбежать от реальности. Мариелла, итальянская девушка, которая выглядела как остолбеневший опоссум, работала в дневную смену. Недоверчивая и лукавая, в первый день моей работы она предупредила меня, что клиенты попытаются меня обокрасть и уменьшить мои заработки. «Ты должна следить за ними каждую секунду и быть с ними жесткой, или они воспользуются своим преимуществом, – сказала она кисло. – Они будут пытаться употреблять героин в туалете, превратят магазинчик в притон». И в действительности, в первую же неделю я поймала одного из клиентов, собиравшегося употребить дозу героина в туалете, что было строго запрещено владельцем заведения. Но, когда я попыталась заставить его уйти, он зарычал и встал, возвышаясь надо мной сантиметров на тридцать, протестуя и угрожая, в то время как остальные клиенты сидели молча, скручивая свои косяки.

Поначалу, следуя инструкциям Мариеллы, я ворчала на суринамцев. Они командовали мне: «Женщина! Принеси мне мой чай». Я отвечала: «Меня зовут не женщина!» Когда я попыталась поставить свою кассету с The Cure вместо регги, которое постоянно играло на повторе, они развопились: «Женщина! Это не музыка!» Потом они шутили и делали ставки, поставлю я или нет Боба Марли, потому что это единственная музыка регги, которую белые знали или могли понять. Зачастую они оказывались правы, я была готова поставить Боба Марли. Сейчас мне хочется вернуться назад и начать трясти себя за плечи. Это же их времяпровождение, почему я считала, что должна командовать музыкой? Это был растафарианский кофе-шоп.

Лайон, двадцатитрехлетний парень с Ямайки с дредами до пояса, всегда носивший вязаный берет цветов ямайского флага, сидел у бара и рисовал скетчи. В качестве работы он набрасывал карикатуры на туристов на улице Дамрак, но во время перерывов он приходил в Ауде Керк и иногда рисовал мои портреты, говоря, чтобы я не переживала о том, что говорят остальные. «Боб Марли был популярен не просто так», – улыбался он мне сонной улыбкой.

Спустя некоторое время я поняла, что слишком утомительно все время находиться настороже. Я была слишком холодной. Я начала ласковее относиться к клиентам, особенно к суринамским. Мы стали коллективно выбирать музыку, и я прекратила следить за ними, когда они занимались своим бизнесом с наркотиками в туалете. Когда они называли меня «женщиной», я просто отвечала им, что мое имя – Аманда. Почти сразу же атмосфера в Де Ауде Керк изменилась. Клиенты были добры ко мне в ответ. Я шла мимо них по улице, возвращаясь домой поздно ночью, и они кричали мне: «Эй! Раста-бэби!»

Сейчас я веду занятия по психологической самозащите, и один из самых важных принципов, которые я узнала в Де Ауде Керк: будь в хороших отношениях с теми созданиями, которые тебя окружают. Когда ты резко разговариваешь с кем-то, ты делаешь его своим врагом. Доброта – мощное оружие, и она может помочь тебе узнать много секретов.

Как только мои отношения с суринамцами наладились, они стали рассказывать мне о регги. Они обсуждали со мной сложную постколониальную политику Голландии и лучшие места, где можно было достать гадо-гадо, блюдо из риса с овощами, заправленное соусом из лимона и арахиса. Эмпатия – это магия, создающая близость и связь, свободный обмен информацией. Защитные заклинания иногда обязательны, но их цель – держать что-то подальше от того, кто создает заклинание. Создай мир и спокойствие, и защита станет менее необходимой.

В одну из смен я стояла, прислонившись к стене, рассказывая про велосипед, который мне хотелось бы иметь. Из-за своей популярности велосипеды были не такими уж дорогими в Амстердаме, но все равно стоили больше, чем я могла себе позволить, и у меня никогда не находилось времени пойти посмотреть на них, потому что я постоянно работала. Я хотела велосипед с корзиной и звонком, как у пожилых женщин, которых я видела разъезжающими по городу в черных носках, натянутых до самых колен, и ботинках с квадратными носами. Я хотела мягкое сиденье и широкий руль. Широкие покрышки были необходимостью, поскольку трамвайные рельсы, проложенные посреди улиц, находились в глубоких колеях, и узкие колеса могли легко соскочить внутрь и застрять. Я видела множество велосипедистов, которые падали из-за этого. Как только я закончила рассказывать Лайону о своем прекрасном велосипеде, какой-то мужчина толкнул входную дверь и зашел внутрь. Правой рукой он придерживал велосипед с корзиной и звонком, с широким рулем и толстыми, широкими колесами.

– Кому-нибудь нужен велосипед? – закричал мужчина на весь зал.

– Сколько? – спросила я у него.

– Десять гульденов.

В то время десять гульденов были эквивалентны восьми долларам. Продано.

Широко улыбаясь, я отвела свой велосипед за стойку.

– Леди, вы могущественны, – Лайон улыбнулся мне. – Напоминай мне, чтобы я не переходил тебе дорогу.

Велосипед был цвета лаймового пирога, советская модель 1980-х годов, крепкая и простая, с широкими покрышками и обитым кожей сиденьем. Вероятно, о нем хорошо заботилась какая-нибудь бабушка у него на родине. Как я позже узнала, нет ничего необычного в том, что какой-то наркоман в Амстердаме предлагает тебе ворованный велосипед. Но сам факт, что он прибыл секундой после того, как я озвучила свое желание, казался признаком благосклонности от великодушной Вселенной.

Как только я получила свой велосипед, я воспользовалась первой же возможностью отправиться в Зону 2, чтобы разведать, где находится Школа нового танца, священная цель моего европейского путешествия. Танцор с вечеринки в Сан-Франциско дал мне названия улиц, сходившихся на перекрестке, и я полагала, что смогу найти их. Но чем ближе я подъезжала к своей цели, тем более запутанным становился район. Наконец я добралась до дома, такого же высокого и узкого, как и все прочие на этой улице, построенного из кирпича, за исключением маленькой надписи «ШНТ» на окне, сделанной вручную, и большого навесного замка на дверях для защиты от бомжей.

Стерев с окна слой пыли, я прижалась лицом к стеклу. Пустая комната, никакой мебели, ни единого признака жизни. В комнате царила аура пустого, незанятого места, которая сказала мне, что помещение не использовалось в течение нескольких месяцев, если не лет. Насколько я могла судить, школа там уже не располагалась, и, исходя из тесноты этой комнаты и состояния, в котором пребывало само здание, я понимала, что ее там больше никогда и не будет.

Мне все казалось, что кто-то был готов выскочить из кустов и завопить: «Сюрприиииз! Это все была шутка, все по-прежнему здесь!» и затем жестом указать на огромную и прекрасную студию напротив, через дорогу, которая радостно бы встретила меня и приняла в танцевальную группу учеников прямо здесь и сейчас. Вместо этого я просто слонялась вокруг, пока не настало время возвращаться обратно на работу, где я отвечала на вызванные травкой вопросы туристов, равнодушно пожимая плечами.

Но я пока еще не была готова сдаться. Я знала, что Волшебник отправил меня в Амстердам по какой-то причине. Но меня уже тошнило от ночевок в молодежном отеле, переполненном храпящими туристами, половина из которых надсадно кашляла, а другая половина пьяными в четыре часа утра колотила в двери, желая попасть в комнату. Мне хотелось иметь собственную квартиру или хотя бы комнату где-нибудь. Но тогда не существовало Крейгслиста[81], тогда едва существовал интернет. Все еще цепляясь за свои ведьмовские корни, я решила обратиться с этим вопросом к духам.

В один из дней, когда делившие со мной комнату путешественники покинули спальню и разбрелись кто куда исследовать город, я достала блокнот и стала взывать к духам, чтоб получить их наставления. О, читатель! Я делала это неправильным образом. Мне следовало для начала заземлиться, уравновесить и защитить себя. Следовало вызвать духа, с которым я работала ранее. Нужно было четко сформулировать, чего я хочу. Но я ничего этого не сделала. Я тогда была хоть и ведьмой, но еще ребенком, неопытным и бесцеремонным. Моя практика оказалась интуитивной и бесструктурной. И… Она сработала.

Я закрыла глаза и позволила духу двигать моей рукой по бумаге на манер сюрреалистов; они были поклонниками оккультизма и называли это «автоматическим письмом». Чтобы это сделать, ты закрываешь глаза и задаешь вопрос, а затем позволяешь своей руке блуждать по странице, чтобы ручка писала по собственному желанию как ей угодно. Почти сразу же у меня начали появляться результаты, ручка в моей руке описывала круги и царапала бумагу. Наконец движение прекратилось. Я открыла глаза, ожидая познать великое откровение. Но все, что я увидела – набор нацарапанных линий, спиралей, штрихов и только одно слово – Клифтон – написанное снова и снова сбивчивым детским почерком. Оно не имело для меня никакого смысла.

На следующий день на работе я снова поделилась своей проблемой с Лайоном. У него не было никакой информации о том, кто мог бы сдавать комнаты. Я думаю, он жил со своей семьей. Когда мы это обсуждали, на входе в Де Ауде Керк опять появился мужчина, его шея была увешана дюжиной золотых цепей, а сам он был одет в красно-белый теплый нейлоновый спортивный костюм.

– У меня есть свободная комната, и я сдаю ее, – заявил он всем сразу и никому в частности. Лайон посмотрел на меня, подняв брови.

– Мне кажется, я начинаю тебя побаиваться, – заметил он.

Мужчина в цепях представился как Мустафа. В его голосе звучали странные трели, словно ему тяжело шевелить губами при произношении слов. Мустафа поначалу не производил впечатление человека, которому можно доверять. Но, хотя он и выглядел словно гангстер из фильмов, со всеми этими цепями и подпрыгивающей походкой, он не казался опасным, а наоборот, немного грустным и подавленным. Когда я попыталась узнать больше, он сказал мне, что жилье представляло из себя двухкомнатную квартиру в юго-восточной части города и что она вся может стать моей за триста пятьдесят гульденов в месяц. Поскольку он появился сразу после того, как я вслух рассказала о своей проблеме, я решила, что стоит хотя бы поехать и посмотреть на то, что мне предлагали. Мой велосипед был настоящим подарком небес, и я надеялась, что так же буду думать и о новом жилище.

На следующее утро я позвонила по номеру, который оставил мне Мустафа, чтобы договориться о встрече. Пожилая женщина с сильным карибским акцентом ответила на звонок. «Это миссис Клифтон», – сказала она. Фамилия Мустафы была Клифтон. Я сняла квартиру.

* * *

Главная вещь, которую я осознала относительно магии и волшебства: только то, что ты получаешь знаки и сообщения, что ты получаешь синхронизацию знаков и событий, происходящих в своей жизни, – вовсе не означает, что ты обязана использовать любую возможность, которая тебе подворачивается в связи с этим.

И магия, и совпадения процветают в ситуациях, связанных с неуверенностью. Словно замерзшая река, во времена стабильности ничего не движется. Но, когда наступает период борьбы, хорошая новость заключается в том, что, вероятнее всего, у тебя будет большое количество того, что я называю магическим теплом: избыток волшебных случайных совпадений и связей. Когда все вокруг стабильно и твоя жизнь устойчива и размеренна, у магии меньше места и возможности для маневров. Когда твои ситуации изменчивы и непостоянны, может случиться что угодно. Мы сами в такие моменты наиболее предрасположены к тому, чтобы искать различные знаки, которые бы нам помогли. Чем больше внимания мы этому уделяем, тем более значимые совпадения случаются. Проблема же в том, что чем больше мы напряжены и потрясены, тем выше вероятность, что энергия этих проблем отразится на нас самих. Состояние нашей психики напрямую воздействует на наше магическое поле. Если ты расстроена, твоя магия подвержена тому, чтобы раскрывать возможности и отношения, которые только добавят тебе хаоса. Когда ведьма взрослеет, становится более закаленной, она приходит к пониманию, что медитация – самая важная из ее тренировок, поскольку она стабилизирует разум и делает его более спокойным. Забавно, что чем больше ты счастлив и спокоен, тем меньше магии тебе нужно, чтобы достичь желаемого, но помимо этого, скорее всего, окажется так, что твоя магия принесет тебе требуемое.

Комната, которую я сняла у мистера Клифтона, находилась на четвертом этаже того, что было неотъемлемой частью заброшенного жилого квартала в юго-восточной части города. Когда бы я ни вернулась домой, Мустафа пытался продать мне один из телевизоров или радио, которые он расставлял прямо на дороге перед зданием. Он был предприимчивым, но это предпринимательство не сильно помогло ему. Когда он предлагал мне радио или телевизор, он делал это с оттенком отчаяния. Он знал, что я не стану ничего покупать, и, вероятно, никто не станет, но он продолжал пытаться.

Собственно говоря, все здание, к которому дух Клифтона привел меня, населяли отчаявшиеся люди. С противоположной от меня стороны жила пара, которую я никогда не видела, но все время слышала. Поскольку они разговаривали на нидерландском, я не могла понять, о чем они говорят, но знала, что, чем бы это ни было, – в их разговорах точно нет ничего хорошего. Они постоянно ругались. Женщина плакала, а мужчина кричал. Однажды я вернулась домой и увидела дыру, пробитую в их двери.

Двери оказались хлипкими. На моей висел замок с цепочкой, который закрывался только изнутри. Я не могла запереть его, когда уходила. В комнату можно было заглянуть сквозь маленькое отверстие в двери, где предполагалось находиться дверной ручке. В конечном счете какая-то француженка стащила у меня спальный мешок. Хотя в окнах и стояли двойные стекла, всю комнату продувало насквозь, потрескавшиеся половые доски были полны заноз. И не было туалета. Вместо него в холле находилась грязная промышленная мойка. Приходилось писать в горшок, а затем выливать его туда.

Но наихудшим и самым смертоносным оказалось то, что в моем новом жилище не было отопления. Эта зима стала самой холодной в Нидерландах за последние двадцать лет. Я приезжала домой в два часа ночи, после закрытия Де Ауде Керк, при температуре в минус двадцать, перебираясь через замерзшие каналы, образовывавшие петли по всему городу, на которых улыбающиеся голландцы катались днем на коньках. По ночам эти каналы источали мягкую дымку, и я выходила туда, на самую середину, и лежала, глядя в низкое темное небо и чувствуя, как чудовищная гнусность этой жизни садится прямо мне на грудь.

Я никак не могла согреться. У меня не было необходимой одежды. Я натягивала на себя весь свой скромный гардероб, юбки и платья поверх джинсов, а сверху еще и свитера. Надевала вязаные шапки и наматывала поверх шарф, как тюрбан, а потом накидывала еще один шарф на это все, как шаль, чтобы укутать шею и плечи. Когда я приходила на работу, я прилипала, как морская ракушка, к обогревателю, который работал за стойкой в Де Ауде Керк.

– Женщина! Ты откуда родом? – спрашивали меня суринамские драг-дилеры.

– Из Калифорнии, – говорила я, пожимая плечами.

– А, а мы думали, может, из Западной Африки, – отвечали они, озадачив меня.

В конце концов я поняла, что спрашивали они из-за того, как я была одета: слои и слои одежды, словно у женщин Херреро из Намибии: викторианские нижние юбки, одна поверх другой, шали, передники и тюрбаны – все в изобилии. Поэтому, а еще из-за моего имени, Аманда, звучавшего как клич свободы, Amandla!, который выкрикивали во время забастовок протестующие на юге и западе африканского континента. «Кто тебя так назвал?» – спрашивали суринамцы. «Моя мама», – отвечала я. И они смотрели друг на друга сконфуженно.

Когда моя смена заканчивалась, я приходила домой, засовывала свой уолкман[82] прямо в лифчик и танцевала в своей ледяной квартире до тех пор, пока не начинала потеть и задыхаться. Я вытиралась и бежала в кровать, надеясь, что мое внутреннее тепло продержится еще какое-то время. Все, что у меня было, я скидывала в кучу на тонюсенький матрас, служивший мне кроватью: всю свою одежду, одеяла, спальный мешок, картонки. А потом ложилась спать под матрасом, пытаясь согреться. С синими губами, стуча зубами, я дрожала всю ночь. Иногда я шептала заклинания ведьм, которые помнила еще из детства, слова струились через океаны, через континенты к моей матери, моим фамильярам:

Копыта и рога,

копыта и рога,

кто умер – возродится

и вновь придет сюда,

зерно и плоды,

кукуруза и дождь,

все те, кто упал,

восстанут вновь

явились мы все

из великой Богини,

и в ней суждено

нам всем сгинуть,

океан, испаряясь,

летит в небеса,

чтобы выпасть на землю

в виде дождя[83]

Стало настолько плохо, что я не могла даже вылить горшок в ту мойку в холле. Когда я просыпалась, моча намертво замерзала. Мне приходилось отогревать ее на своей портативной плитке, прежде чем вытрясти этот кусок льда. Во мне жила вера, что я способна выдержать все. И, чтобы получить то, что я хочу, я должна пережить наихудшее. Моя культура научила меня верить, что чем больше твоя жертва, тем больше твоя сила. Молитвы, которые я использовала для успокоения себя, были словно большой палец, красный и отмороженный, который я воткнула в плотину, готовую вот-вот прорваться. Если бы я его вытащила, если бы я перестала молиться, плотину бы разнесло на куски. Меня бы смыло ледяными водами нищеты и отчаяния.

Магия совершенствует твои странности, а не исправляет их. Мы все еще живем в материальном мире в этой Вселенной, и мы должны повиноваться ее законам. И если те, кто практикует магию, не всегда получают в точности то, что хотели, и не всегда именно в тот момент, в который они хотели, – это не доказывает, что магия бессмысленна и бесполезна. Получить то, чего ты желаешь, – не единственная причина практиковаться в магии.

Циники возразят: если бы магия работала, тогда жрецы вуду с острова Гаити исполняли бы свои ритуалы в чистейшем тропическом рае, а не в беднейшей стране западного полушария. Если бы магия работала, тогда суринамская церемония Винти, с надушенными подарками для предков и их ритуалами обладания, перенесла бы суринамцев в роскошные дворцы, где они расслаблялись бы у края бассейна, покуривая свежую травку, а не пихали экстази туристам, чьи дорогущие рюкзаки стоят больше, чем цена месячной аренды жилья. Если бы магия работала, женщины, исповедующие православие и попавшие в Амстердам из Беларуси, могли разбить стекло своих тюрем в «квартале красных фонарей», просто прошептав молитву Богородице. Если бы магия работала, то американская ведьма из Инстаграма, готовившая зелье из дельфиниума, чтобы залечить свои сексуальные травмы, могла бы вместо этого сосредоточить свои усилия на искусстве, а не прокладывать с трудом путь обратно к элементарным началам психического здоровья.

Хотя магия часто преподносит нам то, чего мы желаем, удовлетворение наших страстных стремлений – не главное ее предназначение. Магия соединяет людей с их корнями, с их духовными союзниками и предками, с сотнями тысяч созданий, существовавших задолго до этих людей, испытывавших те же самые трудности. Являясь актом созидания, магия обогащает тебя. Когда тебе холодно и одиноко, твои молитвы могут оказаться единственным, что поддерживает в тебе жизнь. Даже если кажется, что весь цивилизованный мир сговорился против тебя и пытается отнять ее у тебя, магия дает тебе надежду, дает тебе удовольствие, и, что самое важное, магия помогает тебе помнить, что в тебе есть сила, даже если ты пока не видишь способа ее применить. Тот факт, что магия соединяет людей с их внутренней силой – главная причина тому, что большинство притесняющих систем пытается наложить на нее запрет.

Был канун Нового 1997 года. В одиночестве я добрела до Лейдсплейн, одной из самых больших площадей Амстердама, где планировала исполнить обряд. Я знала, что в полночь все празднующие выпустят наружу мощный поток положительной энергии и доброжелательности. В идеальном мире ведьмы отрабатывают свои заклинания на природе, под пологом из листьев и лунного света, где сила исходит не от людей, а от скал, камней, ветров, деревьев. Но мы живем не в идеальном мире, и все, что я имела, – это энтузиазм жителей Амстердама.

Стуча зубами, замотанная в шарфы, в тонком шерстяном жакете, я направилась к центру площади, где похожие на пауков безлистные деревья, украшенные новогодними огоньками, образовывали круг. Рождественские декорации в виде снежинок изгибались арками над узкими улицами, направляя гуляк по своему туннелю прямо к площади. Отзвуки свиста, отдаленная барабанная дробь. Толпа становилась плотнее и плотнее. Как только приблизилась полночь, я встала в самом центре этой давки и повернулась по очереди ко всем четырем сторонам света. Я повернулась к северу, закрыла глаза и представила себе ледяных гигантов и степных волков с яростно горящими глазами. «Великие. Стражи. Духи Севера. Придите. Будьте со мной», – прошептала я заклинание вызова и повернулась вправо; двигаясь по часовой стрелке, я обращалась к духам Востока, Юга, Запада, называя их достоинства, восхваляя их, прося их об одолжении.

Десять, девять, восемь, семь… Когда люди начали обратный отсчет, приближавший 1997 год, я стояла, прижав ладони друг к другу, а толпа кипела и бурлила. Девушка в толстой длинной парке и вязаной шапке прижимала ладони в варежках к щекам своего парня, намереваясь поцеловать его. Пьяные англичане стояли, пошатываясь, взяв друг друга под руки, словно моряки, и распевали свои футбольные гимны. Диковато выглядевшая компания, ярко накрашенная и в нарядах из перьев, прыгала и скакала возле незаконно устроенного костра, охраняемая мрачными офицерами полиции в кричаще-желтых куртках. Мое заклинание было простым: я хотела комфорта. Я хотела защитника. Я хотела, чтобы кто-то посмотрел мне в глаза и сказал, что все будет хорошо.

Заметьте, что мне даже не приходило в голову попросить о решении своих проблем или об уверенности в том, что я их решу. Я верила, что решение просто придет с помощью кого-нибудь другого, поэтому я просила именно этого. И, как скажет вам любой ученый, вопрос, который ты задаешь, в значительной степени определяет исход твоего эксперимента.

С руками, воздетыми к фейерверкам, взрывавшимся желто-зеленым искрящимся над морем полных воодушевления лиц, со слезами, струившимися по моим щекам, я наблюдала за толпой, целовавшейся и обнимавшейся. Смочив ладони своими слезами, я предложила эту соленую воду как воздаяние, произнеся: «Пожалуйста, силами Богини, и Бога, и Святого Андрогина, пошлите мне защитника. Пошлите мне кого-нибудь, кто поможет, кого-нибудь, кто будет меня любить и согревать, даже если это будет всего на одну ночь».

Я хлопнула в ладоши и затем вскинула их к небу, отпуская стражей сторон света во всех направлениях, чтобы они нашли и привели мне моего защитника. И прежде чем я покинула площадь, я знала, что мое заклинание сработало.

Мой наставник, Роберт Аллен, волшебник, строго следующий традициям Герметического ордена «Золотая заря»[84], утверждает, что в заклинаниях есть три составляющих: эмоция, намерение (оно же символическая мысль) и действие. В каждой из этих составляющих практикующий магию может сделать что-то неверно, но чаще всего проблемы возникают с эмоциями. Если твои эмоции – отчаяние или беспокойство, тогда жди безумного путешествия в будущем. В любом случае, создание правильных эмоций – это первое, чего сложно достичь. Сейчас, когда я исполняю заклинания вместе со своими клиентами, иногда они смущаются, или им кажется трудным открыть те эмоции, из-за которых они пришли ко мне. Быть способным добраться до истинного чувства – необходимо, поэтому ведьмы тренируются как актеры театра. Призвать сильные, подлинные эмоции по собственному желанию и сделать их пригодными для работы не так-то просто. Но все наиболее эффективные заклинания имеют под собой реальные чувства. Как и большинство двигателей, заклинания нуждаются в искре, взрыве, чтобы начать работать. Эмоция поджигает заклинание, и действие отсылает его во Вселенную, чтобы исполнить твое желание.

Вскоре после Нового года я вернулась обратно в хостел Боба. Бездомные замерзали до смерти на улицах, а в моей квартире было лишь на пару градусов теплее. Учитывая, что шел период праздников, мне повезло, что я нашла в хостеле место. Я заняла койку в переполненной женской комнате и была признательна за то, что буду спать среди теплых тел пары дюжин незнакомок. Я обратила внимание на койку под моей, – на ней кто-то оставил чехол для гитары. Кое-кто был настолько привязан к своей музыке, что ему хотелось таскать за собой свою гитару и даже спать с ней во время путешествия. Мне хотелось стать настолько же связанной со своим увлечением.

Позже в тот же день я сидела в дешевом кафе в «квартале красных фонарей», сдувая пар с ложек горячего соленого французского лукового супа и наблюдая, как танцует снег в свете уличных фонарей. «Интересно, сколько же еще мне придется ждать, – думала я, – пока появится мой спаситель». И в этот момент мое внимание привлекла миниатюрная фигурка, маячившая сквозь метель на темной улице – соломенно-белые волосы торчали из-под шапки, заостренный и задранный кверху нос покраснел от мороза. Это была Айла. Моя Королева Фей и мой волшебный монстр. Явившаяся сквозь снег словно Белая Колдунья из Нарнии.

«Нет. Этого не может быть», – подумала я. Моя волшебная королева исчезла за белой дрожащей завесой. Я колебалась. Эта женщина внушала мне ужас. Когда я приехала в Европу, я переживала, что она наймет какого-нибудь киллера, чтобы тот нашел меня. Мы не общались с того момента, как я уехала в Европу почти полгода назад. На тот момент она стала для меня ассоциироваться с абсолютным хаосом и стремлением к разрушению. Как она могла являться ангелом, которого мне послала Богиня? И тем не менее, убеждала я себя, отречься от этого посланника определенно значило бы отречься от волеизъявления Богини. После длительных сомнений я поднялась со стула и последовала за ней в красный лабиринт, ведущий к центру города.

Когда она меня увидела, ее глаза широко раскрылись, и она затрясла головой, моргая, словно я была фантомом. Не говоря ни слова, мы крепко обнялись, кружась в снегу. Стало очевидно: мы снова вместе. Сейчас. И, может быть, навсегда.

* * *

Оказалось, что гитара, которую я видела на койке, расположенной под моей в хостеле Боба, принадлежала Айле. Она собиралась пробыть в Амстердаме всего три дня. В ночь нашего воссоединения она сняла нам комнату в пятизвездочном отеле ниже по улице. Мой выбор последовать за Айлой представлялся мне неизбежным и жизненно необходимым. Словно Богиня решила просто поставить ее на моем пути. Когда мы нестабильны или травмированы, мы порой неспособны увидеть возможности, которыми одаряет нас магия; наши ожидания и особенности поведения просто делают нас незрячими.

Спустя несколько дней с момента встречи с Айлой я еще и получила ответ на свое объявление о няне для детей, которое я разместила на местной доске объявлений. Одна жительница Амстердама искала нянечку для двух детей, шести и девяти лет, на полдня, в обмен на проживание в одной из комнат ее квартиры в центре города, обед и небольшую сумму денег. Я встретилась с этой женщиной, и предложение показалось мне достойным; она была художницей, а еще обладала хорошим чувством юмора. Ее квартира казалась уютной, полной хороших книг, керамики и ярко раскрашенных панно, сделанных из пряжи, которые были развешаны на стенах. Она сказала, что собиралась нанять нянечку только через месяц, но, когда увидела мое объявление о том, что я нахожусь в городе на грани отчаяния, ей захотелось помочь.

Я отказалась от предложения художницы. Айла уже начала подыскивать нам жилье, и мне не давала покоя мысль о том, что я должна снова заняться танцами. Я предполагала, даже не спросив художницу, что она, искавшая няню для своих детей, не позволила бы мне уходить каждый вечер на репетиции. Даже не задумавшись всерьез, что эта женщина могла быть той помощью, о которой я просила в своей молитве, я отказалась от ее уютной квартиры и милых детей. Вместо этого я выбрала Айлу. Выбор зависел от меня. Магическое тепло говорило мне замедлиться и начать обращать внимание. Это магическое тепло было знаком от Гекаты о том, что я находилась на перепутье. На наших жизненных путях подобных знаков – великое множество. И когда мы перестаем быть внимательными к деталям этих посланий, мы выбираем неверный путь, дорогу с кучей ям, образованных нашим непрерывным возвращением снова и снова к нашим ранам, вместо того чтобы двигаться вперед к исцелению. Геката расставляла знаки прямо у меня под носом, но только я могла выбирать, куда идти. И хотя непреднамеренно выбранные окольные пути все еще могут привести нас туда, куда нужно, если знак на твоей дороге гласит «Скользко, когда влажно», мудрая ведьма правильно сделает, снизив темп.

Мы с Айлой переехали в только что отремонтированную квартиру на улице Спустраат в Старом городе, прямо возле центра Амстердама. Длинное и узкое, словно вагонное депо, фронтальное окно открывало вид на улицу, казавшуюся праздничной из-за людей в ярких разноцветных шарфах, суетливо бегавших по ней, и окон домов, украшенных ящиками с цветами. Айла немедленно затеяла перестановку, выкрасила белые стены в сиреневый цвет и застелила хрупкую серую плитку ковром с ворсом, таким толстым и кучерявым, словно шерсть черного козла. Она повесила гамак и покрасила потолок, деревянные балки и все прочее в темно-синий. Темные ковер и потолок вынуждали меня чувствовать себя так, словно я застряла между двух наковален. Айла вскоре вернулась к прежнему образу жизни, приводя домой всяческих субъектов, влачивших жалкое существование, и одаряя меня химическими подношениями из своего волшебного буфета. Но все же я спала под пуховым одеялом и могла так настроить центральное отопление, что в доме воцарялась тропическая температура.

На рынке Ватерлооплейн Айла купила мне пальто из овечьей шерсти, словно взятое из сказки: с капюшоном, малинового цвета, отороченное длинным, черным, шелковистым мехом. По дороге с рынка я обнаружила сияющее, новое здание, все из стекла и стали с выступающими углами, словно корабль: Hogeschool voor de Kundsten. Новая школа исполнительского искусства. Снаружи висел знак Школы нового танца. Внутри эта школа занимала целый этаж. Помимо этого, они на тот момент открыли набор на шестинедельные ускоренные курсы. Эти курсы должны были начаться через месяц, после них учащимся предстояло пройти отбор для дальнейшей программы.

Внезапно оказалось, что я получила все то, чего так жаждала.

Наступила весна, и Амстердам ожил. Каналы оттаяли, деревья очертили зеленью и ароматом улицы. Мы ездили на велосипедах мимо уличных музыкантов, одетых в средневековые костюмы, и солнечный свет блестел, отражаясь от булыжников, мокрых после весеннего дождя. Я танцевала каждый день и завела себе друзей среди таких же учащихся. Инесс, австрийка-интеллектуалка, которая говорила медленно: каждое слово, тщательно обдуманное, доносилось из-под копны растрепанных светлых волос. Нерия, баска, похожая на птичку – глаза ее всегда сияли, а сама она всегда была готова обниматься так, словно от этого зависела ее жизнь.

Это случилось в одном из отборочных видеозалов Школы нового танца. Я была с Нерией и Инесс, когда увидела там хореографию Пины Бауш[85] впервые. Весна священная[86]. Видеопленка доживала свои последние дни. Звуки ведущей музыкальной линии Стравинского прерывались треском и хрустом, а на самой картинке постоянно появлялись пятна и линии. Но это не имело значения. Я могла почуять сломанные кости и всю наготу кровавой резни даже сквозь экран. Танцоры были по щиколотку в красной земле, разбитые на группы, мужчины и женщины, первые распинали одну из последних. Они поднимали вверх тело женщины, чтобы умилостивить жадных богов природы. Дрожа, остальные женщины передавали друг другу красное платье, горячую, горящую вещь, которую невозможно держать в руках. Та, на которой закончится эта эстафета, должна принести себя в жертву, танцуя до упаду, до собственной смерти.

Затанцевать себя до смерти – это общая черта всех балерин Запада, тех, которые улыбаются, несмотря на то что их пальцы на ногах стерты и сбиты до крови. Балерины заставляют боль выглядеть легкой. Но она не выглядела так в исполнении танцоров Пины. Ее хореография разрезала живот патриархальной основы балета так, что мы смогли увидеть внутренности. «Я покажу вам жестокость, чтобы мы потом могли увидеть противоположное», – говорила Бауш.

Танец, тело, наш непосредственный физический опыт составляют сущность этой великолепной жизни. Ведьмы не ищут способа переступить пределы материальной реальности. Мы знаем, что материальный мир – это место, где происходит настоящая работа, мы хотим выжимать его соки и пить их. Мы не стремимся к существованию в виде духа на золотом облачке, окруженного ангелами или девственницами. Мы также не отвергаем свои тела ради абстрактной реалии математических форм. Ведьмы знают, что настоящая магия вершится в наших взаимоотношениях друг с другом и с нашей планетой.

Я должна была оказаться в Амстердаме если не ради чего-то еще, то как минимум ради этого краткого мига встречи с Пиной Бауш. Чтобы она могла показать мне, что, пусть даже материальный мир ранит и ужасает тебя, кричит тебе прямо в лицо жестоким криком, мы все же можем искупить его преступления. Мы способны даже исправить собственные ошибки. Нет надобности в том, чтобы исповедоваться в своих грехах или заставлять богов нести наш крест вместо нас. Создавая красоту, мы становимся собственными спасителями. Богиня говорит с помощью наших деяний. Если мы способны выдержать ту жестокость, которую мы, человечество, взрастили в этом мире с помощью своих же разрушительных деяний, значит, мы способны воскресить нечто, полностью противоположное, с помощью актов любви и созидания.

Ко дню отборочного конкурса я была уверена, что все дороги моей жизни вели в Амстердам; это мое место и мое предназначение. Хотя сотни танцоров со всего мира стояли вдоль стен аудитории, в которой проводился отбор, и хотя школа должна выбрать всего девять новых учеников, что значили числа, если на моей стороне Судьба? Судьба смеялась над числами. Она создала все числа во Вселенной. Мои стремление и желание находиться в Школе нового танца однозначно перевесили бы талант кого бы то ни было. Об этом мне говорили все предзнаменования.

И, разумеется, я не прошла.

– Мы наблюдали за тобой, Аманда, – сказала мне одна из членов жюри. – Это школа для танцоров. Но мы считаем, что ты больше хореограф, чем танцор.

Я замотала головой, не в силах этому поверить.

Она продолжала:

– Мы здесь создаем коллективы. А тебя мы видим больше в роли соло-артиста.

– Нет, – заявила я. И повторила: – Нет. Это неправда. Я буду делать то, что вы мне говорите. У меня даже было видение о том, что мне предназначено здесь быть.

– У тебя определенно сильный дар предвидения, – откликнулась она тоном, не терпящим возражений. – И это как раз то, что делает тебя неподходящей для нашей школы.

После этого прослушивания мои основания для того, чтобы находиться в Амстердаме, и основания для того, чтобы существовать в принципе, – рухнули. Все мое магическое тепло ни к чему в итоге не привело. Я вопрошала Вселенную: зачем тогда мне были даны все эти знаки? Зачем мне снился этот сон, зачем я встретила того танцора, который посоветовал мне поехать в Амстердам? Для чего я страдала от того ужасного холода, зачем все эти зря потраченные годы? Зачем мне даровано такое неистовое стремление танцевать, сверхспособности, если мне никогда не дано получить то, что я хотела? Почему Богиня, Вселенная, все существующие силы заставили меня хотеть чего-то настолько сильно, если это все равно осталось для меня недосягаемым?

Магия и совпадения привели меня к Амстердаму, а затем бросили там, отвергнув. По крайней мере, именно в это я тогда верила. Но предзнаменования были верными; а вот то, как я их толковала, требовало усовершенствования. Например, во сне, который указывал мне ехать в Амстердам, мне следовало заметить, что волшебники также часто бывают фокусниками, то есть обманщиками, а пожарные машины следуют за пожаром. Сон говорил мне скорее о качестве, о том, каким будет время, которое я проведу в Амстердаме, нежели о том, куда я должна поехать. Знание этого необязательно привело бы меня к совершению иного выбора, но это дало бы мне основание иметь другие ожидания.

А также мои заклинания сработали. Перечитывая свои старые дневники, об этом периоде моей жизни, моем подростковом возрасте и начале двадцатилетия, я все время сталкивалась с точным, недвусмысленным намерением жить полной жизнью. С намерением взять от нее все, исследовать в ней столько, сколько она могла мне предложить. Это не означает следовать все время намеченному пути, или что все будет происходить легко и само собой. Приключение редко когда бывает комфортным. И я достигла всех тех целей, которые перед собой ставила. В своих первоначальных намерениях я не указывала «выпуститься из Школы нового танца с дипломом бакалавра по танцу». Я сказала: «Учиться танцам в Школе нового танца». Проверка. Сделано. Шесть недель учебы. Магия – предельно четкое событие, потому что даже если ты получаешь то, что ты хочешь, редко когда это приходит к тебе именно таким образом, которого ты ожидаешь. Да и сейчас, когда я стала старше, это событие, это путешествие кажется менее привлекательным. Сегодня, когда я исполняю заклинание любого вида, я всегда стараюсь убедиться в том, что я добавила туда фразу: «Это заклинание не должно причинить кому-либо вред, ни обернуться против меня. Ради пользы для тех, кто в этом заинтересован, и ради пользы для всех существующих созданий. Или так, или лучше. Победа за Богиней!» Мне пришлось дойти до того, насколько важно включать в молитвы предупреждения, очень тяжелым путем. Иногда я даже прошу о том, чтобы изменения, которые будут вызваны моей магией, были мягкими и легкими.

Магия – это дуэт между тобой и Вселенной. Роман. Знаки – способ, посредством которого Вселенная обращается к тебе, нежный шепот, а не приказы и распоряжения. При этом, если твой любимый дарит тебе букет роз, это необязательно означает, что вы будете вместе всю жизнь. У подобного поступка может быть десяток разных смыслов: извинения, благодарность, обязательства, привязанность. Что более важно – это указывает на вашу связь. Указывает на отношения. А отношения требуют того, чтобы к ним прислушивались, не только к тому, что ты хочешь, но и к тому, что пытается сказать твой партнер. Когда ты получаешь знак, имеет значение то, как ты его интерпретируешь. А затем то, как ты поступаешь по отношению к этому посланию, настолько же важно, как и тот факт, что ты сперва получил этот знак.

Наши истории не заканчиваются, когда мы не получаем нужного нам результата. Я не поступила в Школу нового танца. В тот момент я считала, что магия меня подвела. Тогда как на самом деле мой сон, мои знаки, мои заклинания открыли мне мою жизнь, привели меня в Европу и дали мне намного больше. Даже эти слова – часть послания моего изначального замысла. И, как обычно и бывает, так сложилось, что магические слова моего Волшебника оказались правдивыми.

Глава девятая. Враги и союзники в астральных реальностях

А теперь женщины возвращаются, издалека, из вечности:

Из «отсутствия», из вересковой пустоши,

где ведьмы хранятся живыми…

Элен Сиксу, «Смех Медузы»

Принцесса Диана умерла за несколько дней до того, как я приехала. Англия была в трауре. Принц Гарри и принц Уильям торжественно шли позади похоронной машины своей матери, пробираясь сквозь улицы, по колено усыпанные цветами. Цветы вздымались горами вдоль дороги. Слой цветов по пояс был перед воротами дворца. В тот момент я сама выглядела как Диана, с короткострижеными и выкрашенными в блонд волосами. Люди подходили ко мне прямо на улицах, рыдая, предлагая потрепанные букеты. Я ассоциировалась у них с их горем. С принцессой Дианой. Мне очень нравилось, как она сказала: «Мне нравится быть свободным духом. Некоторые не любят это, но такова я». В детстве у меня был бумажный набор, состоявший из куклы-принцессы и всех ее одеяний: меховой шубки, строгих блуз с накрахмаленными воротничками, короны, подвенечного платья. Смерть принцессы Дианы была сигналом, по крайней мере для некоторых из нас, что миф о принцессе – спасенной принцем и затем живущей даже счастливее, чем прежде, – закончился. Никто не собирался прийти и спасти нас. Патриархальный мир пытался внушить нам миф о принцессе, и теперь мы смогли увидеть, где он заканчивался: в огне.

Я приехала в Англию, остров моих предков и место рождения нынешнего ведьмовства, в начале сентября 1997 года и сняла комнату в доме вдовы в Нью-Кросс Гейт, в южной части Лондона. Вдова – пожилая веселая женщина – прежде жила в Вестминстерском аббатстве, когда ее муж еще был жив и служил там дьяконом. Теперь она сдавала свободные комнаты студентам. Это был запутанный клубок из построек в викторианском стиле, сделанных из камня. Каждый дом на улице прижимался к следующему настолько плотно, что между ними не оставалось пространства. Не было двора при входе, а задние дворики с садиками соединялись все вместе в дикое буйное пространство, напоминавшее мне о Кролике Питере[87]. Друг от друга сады отделялись лишь низенькими белыми заборчиками, и все было утыкано прудиками, окруженными зарослями ивы, фиолетовой капустой и дикой морковью. Стаи ворон кружились, посмеиваясь, каркая друг на друга, взмахивая сутулыми черными крыльями и пожирая улиток.

Во время блицкрига нацисты покрыли ковровой бомбежкой южную часть Лондона, поскольку она располагалась рядом с портом. В каждом квартале у нас по соседству были полосы современных зданий, которые начали строиться в 1950-х годах, – шрамы после войны в целые километры длиной, прорезавшие улицы насквозь по диагонали. Моя квартирная хозяйка находилась в Лондоне во время блицкрига. Ее отец был священником, и в то время, как здания вокруг дрожали и рушились, он перебегал в спешке от дома к дому между своих прихожан, предлагая им хлеб и помощь. Хозяйка сказала мне, что она определенно присоединилась бы к духовенству, вот только церковь не позволяла этого, поскольку та была женщиной. Поэтому она сделала следующую по списку лучшую вещь: вышла замуж за дьякона. Она растила его детей и пекла хлеб для него, а он нес церковную службу и заботился о своих людях. В пабе ниже по улице в шестнадцатом столетии был убит Кристофер Марло[88], а Уильям Блейк[89] видел дерево с сидящими на нем ангелами на заросшем кладбище прямо за холмом, куда я часто приходила, чтобы напомнить себе, что ни одно мучение не может длиться вечно. Через определенное время, говорили мне буйные лозы и крошившиеся кресты, природа решит все загадки.

Моя комната была узкой и похожей на тюремную камеру. Стены были покрыты обоями в стиле Уильяма Морриса – мешанина птиц, виноградных лоз и гранатовых деревьев. Тусклый северный свет робко пробивался сквозь кружевные занавески. В первую ночь я лежала в кровати, комковатой и бесформенной после потеющих тел десятка разных студентов, побывавших тут до меня. Я не могла заснуть. На протяжении всей ночи леденящие кровь вопли доносились из сада на заднем дворе. На следующее утро я сказала своей хозяйке, что, наверное, кто-то был убит под нашей ивой, и она ответила: «А, да, это лисы. Они ведут шумный образ жизни, не правда ли? Но весной ты увидишь их щенков, какие они прелестные, эти пухлые комочки рыжего меха».

После моего провала при поступлении в школу танцев предыдущей весной мы с Айлой расстались, но она предлагала оплатить мою дорогу обратно в Нью-Йорк, если я наконец соглашусь позировать для ее «Галереи потерянных душ». Предполагалось, что я являлась из озера в Сомерсете, в Англии, словно нимфа, фото должны были взять в плен мою душу и навсегда заключить ее в магический круг феи Айлы. В тот момент я чувствовала такую опустошенность, что меня больше не волновала вероятность подвергнуть риску свою бессмертную душу, отдавая ее магии Айлы. Мне было, в общем-то, все равно. Она привезла меня в Англию, чтобы сделать фотографии, но прежде чем мы попали в ее волшебное королевство, я позвонила в Центр танца и пластики Лабан в надежде на ничтожный шанс, что они захотят устроить мне личный просмотр. Они согласились.

Я пришла и попала на занятие для первого года обучения грэму[90] с Мэрилин – бывшей танцовщицей грэма, которой было около пятидесяти. Я никогда прежде не танцевала грэм, но старалась как могла. Спустя десять минут Мэрилин попросила меня снять тренировочные брюки, чтобы она могла видеть мою комплекцию и выправку.

– Но у меня под ними ничего нет, – возразила я. Я всегда танцевала в студиях, где все одевались в безразмерную свободную одежду, заношенную и на шнуровке.

– Что же, это было не очень разумно с твоей стороны, не так ли? – неодобрительно нахмурилась Мэрилин.

В ужасе от того, что я могу потерять последний шанс танцевать, перед следующим выходом на танцпол я сняла штаны и танцевала в белье. Если она хотела увидеть мое телосложение – то вот оно. Я танцевала по всему залу в обвисших трусах для месячных и делала все, что могла. В конце занятия Мерилин подмигнула мне и сказала:

– Ты танцуешь с большим чувством.

Чуть позже в тот же день доктор Норс, декан школы, предложил мне место в программе обучения на бакалавра у них в Данс-театре. В отличие от Школы нового танца Амстердама, Центр Лабан предлагал степень бакалавра, которая была настолько же требовательной к теоретической подготовке, насколько и к хореографии и технике. И если бы я решила вернуться обратно в Штаты, эта степень, полученная в Англии, по-прежнему бы считалась. Моя неудачная попытка попасть в Школу нового танца в итоге привела к наилучшему.

Поскольку танцы стали моей религией, мне показалось подходящим, что под мою новую школу была переоборудована церковь. В моих любимых залах были сводчатые потолки и стеклянные витражи цвета песка, морской дымки и мха. Мы подпрыгивали, топая ногами по деревянному полу, в студиях, удушливо-влажных от дыхания и пота, а дождь бил по окнам, и пианисты отправляли наши души ввысь, к небесам, стуча по клавишам. Бакалавриат был рассчитан на три года, пять дней в неделю, с восьми утра до шести вечера, иногда даже позже из-за репетиций. За все три года я не пропустила ни единого занятия. Пятница оказалась моим самым нелюбимым днем недели, потому что это означало, что у меня не будет занятий аж до следующего понедельника.

В семь утра я бежала трусцой в школу сквозь туман и дождь, за спиной болтался маленький желтый рюкзачок, который я сама себе сшила и украсила вышивкой с изображением Шута из набора карт Таро Motherpeace[91]. После всех своих испытаний я хотела быть как Шут, начать все заново – как говорит Вики Нобль в своей книге о картах, – свежая и новая, без малейшего намека на грех или проступок.

Носить сумку с изображением Шута означало, что я в начале нового приключения, что меня не будут терзать старые истории, что я разбила карму своего прошлого и доверяла Вселенной заботиться обо мне. Шут носит в своей сумке все, что ему необходимо. Разумеется, я уже сталкивалась с Шутом – с Айлой, – и затем была отправлена Волшебником в Амстердам. Технически, если я собиралась последовать теологической траектории карт Таро, моей следующей картой должна стать Высшая Жрица: ведьма расклада Таро, хранительница знаний и странствующий посланник между мирами. Если подсчитать карты моей души, используя нумерологию Таро, ими являлись Высшая Жрица и Шут. Мне предназначалось быть Высшей Жрицей, но со всем шутовским ДНК в моих генах неудивительно, что я при этом всегда хотела выбрать дорогу сценическую, окольный путь, который вел назад и вперед, к цели и от нее.

* * *

Поначалу я пыталась прожить в Лондоне без стриптиза. Я знала, что работа, связанная с сексом, разрушила меня, вогнала в стресс, забрала огромную часть моей души и держала ее заключенной где-то в клетке (иногда буквально), подальше от меня. Хуже всего то, что это создавало сложности для меня в плане взаимосвязи верхней части тела с нижней. Где-то в области бедер мои верхняя и нижняя части переставали контактировать и не понимали, как разговаривать друг с другом. Я часто теряла равновесие. Я полагала, что если буду прикладывать достаточно сил, то, может быть, смогу соединить две части вместе. Мы выполняли пируэты, и я путалась в своих же ногах, пытаясь сделать их как можно больше и в результате падая. «Тысяча падений рождает танцора», – повторял мой преподаватель, когда я лежала, распростершись, на полу.

Однажды я спросила одну из своих учительниц по балету, могу ли я получить ее подпись, чтобы взять дополнительные занятия по пилатесу, предлагаемые школой. У нас уже был один урок пилатеса в неделю, но я хотела еще.

– Нет. Ты достаточно сильная, Аманда. Тебе не нужно работать еще больше, – сказала она мне, отрицательно помотав головой. – Тебе нужно снизить уровень стресса. Никакого пилатеса сверх того, что уже есть у тебя в расписании. Попробуй медитировать.

К моему большому сожалению, и к сожалению всякого, с кем я встречалась на тот момент, я не попыталась медитировать, как мне посоветовала преподаватель. Как концентрация на своем дыхании вообще могла что-то изменить? Что мне нужно – так это больше мускулов, больше силы. Наша цивилизация вбивает нам в головы с самого рождения, что если ты не достиг успеха, то это только потому, что ты прикладывал недостаточно усилий. Но, разумеется, это правило не берет в расчет тех, кто вешает на свою стену трофеи, добытые не тяжким трудом, а за счет привилегий. Не говоря уже о тех, кто не делает ничего, помимо того, что непрерывно работает, и при этом едва способен удерживаться на плаву, поскольку наша экономика и политическая система устроены так, чтобы подавлять всех.

Где только я не работала. Я обслуживала столики в цирке Пикадилли, я работала в баре Сохо и в ресторане для туристов на южном побережье. Некоторое время я трудилась в Доме магии в качестве ассистента фокусника, заставляя исчезать бокалы с мартини, вытаскивая бесконечно длинный шарф из пасти собаки и привязывая завывающих женщин к стульям, в то время как фокусник заставлял их оторванные головы кататься по полу, словно дыни. Но Лондон – дорогой город. Я не могла обеспечивать себя таким образом. Я постоянно должна была деньги своей школе за обучение. Я часто не могла позволить себе поесть. Я больше не желала видеть картошку. Я ходила в одиночестве вдоль Темзы, по мощеным улицам Бермондси и Лондонскому мосту, минуя железную клетку, вывешенную над дверью какого-то маленького тюремного музейчика. В Средние века должники и преступники были бы заперты внутри, с лицами, черными от сажи, протягивая костлявые руки сквозь решетки и выпрашивая остатки еды или глоток воды у детей чернорабочих, носившихся внизу.

Недолго мне довелось тяжко работать в эскорте, появляясь в домах зажиточных мужчин посреди ночи, когда их жены отсутствовали. Я уходила из дома своей квартирной хозяйки-христианки, вызывая поздно вечером такси, чтобы поехать домой к тому или иному гедонисту, контакты которого агентство отправляло мне на пейджер. Бывший продюсер Монти Пайтона, который испытывал благосклонность к русским девушкам за то, что они «на самом деле знали, как надо работать». Шведский нефтяной магнат, обладатель средневековой кровати с отсеком внизу, где держали гончих собак, чтобы они согревали постель. Я переживала: «Вдруг он и меня туда засунет?» Изуродованный мужчина, летчик, все тело которого было покрыто шрамами, потому что однажды он вбежал в горящее здание, чтобы вытащить оттуда ребенка, и в награду за свой героизм теперь вынужденный платить женщинам за секс. И это было далеко не все.

Я постоянно чувствовала, что нахожусь в опасности. Тело, над которым я так тяжело и упорно трудилась, все время было под угрозой. И насколько я могла судить, мое тело – единственная вещь, которой от меня хотел этот мир, но зачастую то, чего он хотел, подразумевало под собой злоупотребление, а затем разрушение. Но я стремилась сделать все возможное, чтобы остаться в танцевальной школе. Я сказала себе, что я стану танцором либо же умру, пытаясь это сделать.

Теперь уже, когда я – ведьма, я понимаю мощь и силу слов и заклинаний, которыми мы разбрасываемся, а также их связь с нашими намерениями. Я бы посоветовала никому никогда не произносить «Я сделаю что-либо или умру». Вселенная воспримет это как вызов. Она предоставит такое количество испытаний, которое только возможно. И если ты будешь упорно твердить себе: «Что нас не убивает, то делает нас сильнее», твои испытания никогда не закончатся.

Я провела годы своей молодости в различных видах преисподней. Иногда в буквальном смысле. «Астрал», один из стрип-клубов, где я работала, находился в районе Сохо, и был назван так в честь трансцендентального пласта существования, на самом деле был призрачным буги-баром, расположенным в подвальном помещении, наполненном позолоченными зеркалами и кожаными креслами, а на сцене по центру зала стоял латунный шест.

В греческом мифе Тантал был царем, которого отправили в ад за то, что он украл фрукты богов и преподнес их на пир своему народу. За этот проступок его наказали: заставили стоя умирать от голода под деревом, увешанным плодами, но вне пределов его досягаемости; он был окружен водоемом со свежей, чистой водой, которая уходила в землю, стоило ему едва наклониться, чтобы попить. В «Астрале» женщины, с которыми я работала, испытывали схожий вид пыток. Больше всего они, мы, хотели, чтобы нас видели и ценили. То, через что мы проходили, казалось близким к желаемому, но в конечном счете это всегда был обман. Секс-работницы – ведьмы, сильные, но вместе с тем зачастую травмированные. Дикие и расстроенные, с лодыжками, обвитыми кандалами условно-досрочного освобождения, они просыпаются в постелях незнакомцев и по-прежнему украшают себя горным хрусталем. А магия тех, кто ранен, хаотичная и жадная, распространяется во всех направлениях. Подобная магия часто оборачивается против своего владельца.

«Астрал» был клубом, претендующим на звание утонченного. Никакой искусственной груди. Девушки со всеми возможными формами красоты. И все они страстно жаждали, чтобы их обожали. Клуб притягивал знаменитостей: рестораторов, звезд из Young British Artists[92], известных актеров, музыкантов, начиная от Эминема и Снуп-Дога и заканчивая бритпоп-певцами, типа Blur и Pulp, олдскульных импресарио, таких как Малкольм Макларен. Группа актеров из мини-сериала HBO «Братья по оружию» о молодых людях, которые искали возможности проявить свой героизм и отвагу во время кошмаров войны, была постоянными клиентами во время съемок в Пайнвуд Студио. Приходили даже известные женщины: Кейт Мосс хотела, чтобы танцовщицы научили ее «работать с шестом», пока моя подруга Кассандра, взрывная шотландка, не запустила ей в лицо бокалом с коктейлем в женском туалете.

Богатые и знаменитые, они соревновались за нас друг с другом, швыряя в нас деньгами, умоляя пойти к ним домой. Но когда ночь была на исходе, они выставляли нас за дверь через черный вход апартаментов своих подруг, доставшихся по наследству, и мы возвращались в свои дерьмовые квартирки в «Элефант-энд-Касл»[93]. Любая девчонка там мечтала стать известной: актрисой, поп-звездой, писательницей. И не из-за преданности нашим хобби и увлечениям, или что они вообще у нас были (хотя увлечения имелись у многих), а потому, что мы видели: с некоторыми людьми все считались, а с другими не считался никто. И мы знали, по какую именно дерьмовую сторону этого окна находимся в данный момент. И прижимались к этому окну носами.

* * *

Разделение на классы особенно хорошо заметно в Лондоне. Сразу за углом от «Астрала» находились клубы «Граучо» и «Сохо Хаус»», заведения «только для членов клуба», в которые я и мои друзья могли попасть, только если были с нужными людьми. Создавалась иллюзия, что за этими скромными незаметными дверьми скрываются медовые реки и кисельные берега, земли, где все воспринимали тебя всерьез, жизнь легка и необременительна, и любое творческий замысел или начинание, которые у тебя есть, немедленно исполнятся. Но я была молода и наивна, а сейчас я знаю, что это неправда. Преисподняя царила повсюду. Даже в клубе «Граучо»

Я помню, как встретила в «Сохо Хаус» пожилого мужчину, какую-то второстепенную фигуру из фильмов, и он купил мне и моим подругам выпить. Он хотел, чтобы мы пошли с ним к нему домой, но мы отказались.

– Возьми нас еще как-нибудь в «Сохо Хаус», и кто знает, как выйдет, – ответили мы ему.

Неделю или две спустя он пришел в «Астрал» и, заказав мой танец, все время сердито на меня смотрел.

– В чем проблема? – спросила я у него.

– Я пришел сюда, чтобы получить от тебя танец, чтобы тебя унизить, – ответил он. – Посмотреть на тебя голую, независимо от того, хочешь ты или нет.

Я засмеялась. Мне было плевать на то, кто видел меня раздетой.

– И почему тебе захотелось это сделать? – спросила я.

– Потому что ты меня использовала. Ты просто хотела, чтобы я купил тебе коктейль и провел тебя в клуб.

– Пффф, – я насмехалась над ним. – То есть ты купил мне выпить, потому что тебе очень хотелось узнать меня поближе как человека? Потому что ты решил позаботиться обо мне и в действительности убедиться, что меня не мучает жажда?

На его лице появилась улыбка. Я видела, как его сердце расцвело всеми цветами радуги от счастья.

– Это верно, – заявил он. – Я использовал тебя! Ты меня не волновала, я всего лишь хотел секса с тобой. Я использовал тебя, а ты использовала меня!

Он поерзал, обрадованный тем, что не был одурачен какой-то шлюшкой из стрип-клуба, а на самом деле сам пытался использовать ее. Он был так взволнован, что даже не досидел до конца танца, он вскочил, чтобы убежать обратно в «Сохо Хаус», пока я оканчивала свою ночную смену, суетясь, чтобы добыть деньги. Меня всегда поражало, как люди не замечают силу, которой они владеют, и по-настоящему убеждены в том, что они – жертвы в этом мире.

Поистине, это изумление относится и ко мне самой. Я не замечала силы, которой обладала в том возрасте; я считала, что зависела от милости глупых мужчин, таких, как тот; и что мне следует бороться за все то ничтожное, что я могла получить. Но ведьма должна распознать свою силу. Если она этого не сделает, ей никогда не сбежать из преисподней.

Годами меня окружали секс-работницы, мечтавшие стать известными или выйти замуж за режиссера. Секс-работницы, в одиночку растившие своих детей. Я танцевала рядом с женщиной, у которой было заостренное лицо и раскосые глаза, словно у дружелюбно настроенной лисы. Мужчины сходили от нее с ума, хотя большинство танцовщиц не могло понять почему. Мы спрашивали клиентов, что они видели в ней такого, а они отвечали: «Просто она такая добрая». Чего они не знали о ней, так это то, что она видела собственными глазами, как в Косово перестреляли всю ее семью.

Повсюду вокруг меня девчонки умирали, словно мухи. Красивые русские двойняшки, обеим по девятнадцать лет, абсолютно одинаковые, гибкие и стройные, с высокой грудью, голубыми глазами и гривами рыжевато-русых волос. Они говорили только на русском и никогда не оставляли друг друга. Они заканчивали друг за друга предложения, делились между собой бельем и вишенками из коктейлей. Они улыбались тому, как легко было зарабатывать деньги, в то время как остальные завистливо наблюдали за ними из угла с диджейским пультом, тревожась, что мы заработаем за ночь недостаточно, чтобы как минимум заплатить аренду за жилье.

Но за несколько месяцев они стали выглядеть яростнее. Их глаза нервно бегали из стороны в сторону. Тот тупица средних лет, который женился на одной из них, чтобы обеих привезти в Англию, оказался порнопродюсером. Он заставил близняшек заниматься сексом друг с другом и записывал это на видео. А чтобы принудить их к этому, он посадил их на амфетамины. И их ранее гибкие тела стали иссохшимися, а глаза – пустыми. Вскоре они перестали работать совсем. Я не знаю, что с ними случилось в итоге.

Многие люди, входя в преисподнюю, никогда уже не выберутся оттуда живыми.

Как только тебя принуждают спуститься в преисподнюю, тебе постоянно начинают напоминать, что у тебя нет права жаловаться. Что всегда есть те, кому хуже, чем тебе. Не испытывай жалости к себе, Персефона. В конце концов, тебя не вынуждают заниматься сексом с собственной сестрой, которая замужем за порнопродюсером и «сидит» на крэке.

К тому моменту, как я первый раз танцевала стриптиз в том грязном Мотеле 6 в Южной Калифорнии, меня уже насильно накормили плодами преисподней. Таким образом, я была привязана к ней и в конце концов поддалась ее соблазнам. Моя скорпионья натура вела меня сквозь препятствия и ущелья. В итоге я начала верить, что забралась достаточно глубоко для того, чтобы сразиться с последним, самым главным монстром. Может быть, я смогла бы спасти свою принцессу. Возможно, смогла бы выиграть в этой игре. Преисподней положено давать людям определенные моменты, моменты смелости. Я думала, меня мой ад научит стратегии преодоления отчаяния, думала, что смогу противостоять самым глубоким реалиям существования и стану сильнее благодаря этому. Что я надеялась найти в своем аду – так это бóльшую, более опасную и агрессивную версию себя. В его глубинах я надеялась найти то, что юноши-герои надеются найти на войне.

Но чем глубже я уходила в преисподнюю, тем сложнее становилось найти обратную дорогу. Чем больше я вовлекалась в это, тем больше она у меня забирала, я все более и более разбивалась на куски. На самом деле эта моя фрагментация и была самой целью. Люди, совершающие сексуальное насилие, могут полагать, что они делают это, чтобы удовлетворить свой личный зуд, но последствия сексуального насилия расходятся по всей нашей цивилизации, это насилие имеет далеко идущие политические последствия. Насилие делает так, что те немногие люди, которые могли бы вырасти сильными духом и сопротивляться сложившемуся статусу-кво, вынуждены вместо этого тратить энергию на поиски своих потерянных кусочков в преисподней, пытаясь сшить их обратно рассыпающейся нитью. Когда голову Медузы отделили от ее тела, она более не представляла угрозы. Не только это, но еще и ее сила была вобрана в себя «героем». Любой, кто владел головой Медузы, владел и ее силой. Настоящая же власть, которую мир, выстроенный мужчинами, имел надо мной, чтобы легко мной управлять, – это то, какой меня заставили видеть саму себя.

Чем дальше я заходила в преисподнюю, тем больше понимала, что там нет ничего, только огромная, темная, потерянная территория, наполненная призраками, обиженными детьми, источниками мучений: близость благосостояния и ценности, но отсутствие возможности этого достичь. И стены моей кошмарной преисподней разрушатся только тогда, когда какой-нибудь принц придет и разбудит меня поцелуем. Когда кто-нибудь распознает мою ценность, увидит меня глубже и поймет, что я достойна любви и защиты. Я не знала, что для того, чтобы разбить это заклятие, этим «кем-нибудь» должна стать я сама.

Одна из самых лучших вещей в Англии – это бесплатные музеи. В свои самые худшие дни я блуждала по улицам. Вечно шел дождь, и я оказывалась в галерее Хейворд, брутальном замке гоблинов, прилепившемся у самого берега реки. Лондон был настойчив и переполнен людьми, но Хейворд внутри был тихим, словно кладбище. Я прижималась лбом и ладонями к холодным камням стен лестничной клетки, впитывая в себя их силу. Внутри стен этой крепости господствовали странность и таинственность.

Бродя по галереям, я проходила сквозь комнаты, покрытые розовыми пятнами неонового света, голоса шептали из стен, призрачные фигуры с рогатыми коронами, державшие пушистые чайные чашки, выглядывали из углов. Западная цивилизация хорошо потрудилась, чтобы лишить этот мир его волшебства. Но очарование его по-прежнему упорно оставалось в искусстве. Объекты искусства летели прямо в тусклое стекло обыденной реальности и разбивали его. Искусство – это магия, поскольку оно делает те вещи, которые мы представляем себе, видимыми и осязаемыми для нас, оно притягивает их обратно в материальную реальность и меняет то, каким образом мы познаем этот мир.

Но сложность этого всего заключалась в том, что я металась между мирами: миром искусства, миром танца, миром отношений, миром женщин и секс-работниц, безопасным домом обычной реальности и тайными землями изгнанной ведьмы. И, хотя я любила танцевать, мир танца не казался мне домом. Я не вписывалась в свое окружение, была белой вороной среди прочих студентов, многие из которых приехали из безопасных и обеспеченных родительских домов. Мир искусства прекрасен в теории, но на практике, из рассказов, которые я слышала, и от артистов Young British Artists, с которыми сталкивалась в «Астрале», этот мир был таким же женоненавистническим, как и любой другой. Я не знала, где находится место, которому я принадлежала.

Люди практиковали магию на Британских островах с того самого момента, как поселились там четырнадцать тысяч лет тому назад. Древнюю Британию населяли бритты, пикты и кельты, и их магическими практиками были шаманские празднования, посвященные природе, животным и временам года. Они передавались по наследству устно, с помощью песен, танцев, народных преданий и различных символов, нарисованных на стенах пещер. Когда римляне в 43 г. н. э. колонизировали остров, они назвали его Британией в честь Бригиды (Бригантии), богини-хранительницы, которую они здесь обнаружили, богини огня и поэзии, охраняющей священное пламя и берегущей благосостояние. Римляне принесли с собой своих собственных богов и магические обряды. Они строили храмы для Митраса, львиноголового бога, рожденного горой, и для Минервы, девственной богини мудрости и войны. Они даже построили в Лондоне храм Изиды, египетской богини колдовства и знаний, Королевы Преисподней, в которую римляне буквально влюбились во время своего пребывания в Северной Африке, а затем и сделали ее своей.

Когда римляне ушли, спустя четыре столетия с момента своего прибытия, Римская империя уже превратилась в христианскую. Они навязали свой культ Христа кельтам и пиктам, но жители Британии быстро избавились от новой религии. Вместо этого они предпочитали магические обряды германских племен, которые дали им древнеанглийский язык и своего бога Одина, бога грозы, одноглазого хозяина рун, а теперь у них была еще Фрея, богиня любви и колдовства, и Эостра[94], приносившая весну.

Но даже до викингов, до времени друидов там были ловкие и умные женщины, известные как колдуньи, ведьмы, wicces (произносимое как witches), любые слова всех видов, подходившие чародейкам. Они занимались прорицанием с помощью рун, знали секреты лекарственных растений и служили своим людям жрицами. Англия не была христианской вплоть до VII века н. э., пока миссионеры Рима снова не проникли в политические структуры враждовавших между собой лордов, в конце концов задушив язычество.

И приблизительно в то же время слово «ведьма» стало приобретать негативный оттенок, а прочие слова, обозначавшие женщин-чародеек, постепенно полностью вышли из употребления. При инквизиции во времена Средневековья магия ушла в подполье. Она иногда нерегулярно возникала во время последующих столетий, например, в виде различных обрядов Джона Ди, придворного мага королевы Елизаветы. Волшебник и математик, он со своими последователями создал тщательно продуманную систему, названную Енохианской магией, которая позволяла прилежным и старательным ученикам говорить с ангелами.

В то время как магические обряды язычников являлись традициями народа, вовлекая в себя лечение людей, любовные приговоры и акушерство, практика волшебства Джона Ди была продиктована ценностями его времени. Енохианская магия, благодаря которой он известен, подразумевает под собой разработанную систему обрядов и молитв, сопоставимую по сложности с математическими вычислениями. Цель этой магии – возможность призывать ангелов и демонов, чтобы они выполняли твою волю. Следовало знать их имена: Азазель, Фокалор или Аштарот, и быть абсолютно уверенным в том, какое положение они занимают в легионе демонов, если тебе хотелось ими командовать. Магия Джона Ди воспроизводила иерархию и систему доминирования, распространенную в феодальной Англии. И хотя Ди был заинтересован в том, чтобы узнать у ангелов побольше об универсальном языке творения всего сущего, что, как предполагалось, принесет мир на всей земле, большую часть времени ему приходилось в нищете и бедности тяжело работать на королеву Елизавету. Даже при Тюдорах в Англии заклинания, призывающие деньги, были следующими по популярности после любовных приворотов. Джон Ди хотел сконцентрироваться на разгадке тайн Вселенной, но у него было огромное количество придворных, которых нужно было содержать. И, к большому разочарованию и досаде ангелов, с которыми он работал, большую часть времени этих контактов он проводил, выпрашивая у них деньги, хотя бы самую малость.

Наша сегодняшняя магия нисколько не отличается по запросам, и, как и магия Джона Ди, наши обряды и практики отражают наше время и место пребывания. На нынешний момент наша магия сложна и мультикультурна, беспокоится из-за того, как она воспринимается разными народами, и часто преподносится нам различными социальными медиа в виде пошлых огрызков ради того, чтобы впечатлить читателя. Современная ведьма также вполне может быть, как и наша культура, ориентированной на объекты потребления, такие как магические кристаллы и свечи, эфирные масла, волшебные украшения – вместо того, чтобы пытаться достичь справедливости и восстановления естественного мира природы. Это правдиво относительно всех людей и правдиво относительно современных ведьм: им всем свойственно ошибаться. И я, безусловно, не исключение.

Хотя Джон Ди был изгнан и умер в нищете, практикующая магия Англии не была окончательно разрушена. Она возвращалась снова и снова. Приведу еще один пример: большая часть ведьм сегодня добавляет в свою практику частично магию Герметического ордена «Золотая заря», организации, которая появилась благодаря масонам в fin de siècle[95] в Лондоне, в ее состав входили многие известные личности того времени, такие как поэт Уильям Батлер Йейтс[96]. Члены организации путешествовали по древним руинам и катакомбам Британского музея и проводили раскопки в поисках волшебных свитков с заклинаниями на древнегреческом языке. Члены ордена «Золотая заря» составили свою магическую технологию путем объединения и координации нескольких источников: спиритуализма, волшебных пергаментов, Римской античности, кельтских и германских преданий, легенд Артурова цикла, психоанализа и, разумеется, магических наработок своего праотца Джона Ди. У них были тайные обряды посвящения, и они использовали Таро и герметическую Каббалу, астрологию и астральные проекции, посещая планеты нашей Солнечной системы с помощью видений.

Современные ведьмы много почерпнули из церемониальной магии «Золотой зари», и даже не осознанно, а, скорее, по необходимости. С течением времени естественная магия древнего кельтского мудрого народа была потеряна. О ней запрещалось говорить, а большая часть того, что было написано, – оказалась уничтожена. Хотя римляне являлись колонизаторами и поработителями, они оказались первоклассными историками. Та часть древних ритуалов и магии Запада, которую удалось сберечь, дошла до нас благодаря им, потому что они все записывали, а их обряды и практики хорошо сохранились по сравнению с северными и кельтскими устными традициями и в связи с этим были выбраны нынешними оккультными практиками.

В то время как Джон Ди занимался своей «Высокой церемониальной магией» в Англии Елизаветы, ведьмовство как таковое, признанное власть имущими формой «низкой магии», уже было изгнано на столетия вперед с территорий Европы и Британии. В книге «Калибан и ведьма»[97] феминистка и историк Сильвия Федеричи заявляет, что изгнание ведьм основывалось не столько на религиозной или моральной истерии по поводу языческих обрядов магии, сколько на восхождении капитализма. Возрождавшемуся капиталистическому классу нужно контролировать рабочую силу. Их необходимость в стабильном снабжении со стороны этой рабочей силы означала, что женщины, которые сами контролировали свои репродуктивные возможности с помощью трав и повивальных бабок (многие из которых были ведьмами), должны перейти в подчинение. Далее требовалось разделение трудовых ресурсов на два лагеря: рабочие и воспроизводители рабочих (то есть женщины, которые рожали и заботились о детях, ухаживали за больными и стариками). И, бывший ранее оплачиваемой рабочей силой, второй лагерь обесценился практически мгновенно. Иными словами, работа женщин потеряла свою ценность, подчинение женщин мужчинам стало необходимым условием экономики, и охотники на ведьм стали стратегическим орудием, посредством которого удавалось заставить женщин принять эту новую роль.

Затем, у женщин не должно быть доступа к деньгам. Любой, имевший к ним доступ, имел доступ к политической власти. Поскольку проститутки имели доступ к деньгам, которых у жен, занимавшихся сексом по желанию или в силу обязанности, не было, проститутки также стали клеймиться «ведьмами». И наконец, и, наверное, самое главное, Федеричи заявляет, что скрытая неоплачиваемая рабочая сила, то есть работа женщин – служанок и рабынь, – это необходимое условие капитализма. Каждая капля благосостояния, собранная в Соединенных Штатах, например, появилась только лишь благодаря землям. Нет земель – нет производства, нет бизнеса, нет зданий, нет ресурсов для эксплуатации, нет продукта на продажу. Большая часть собранного благосостояния, которая подняла американскую империю, была обязана тому, что она заняла место на украденных землях, принадлежавших местному населению, которое превратили в бесплатную рабочую силу, в рабов. И, хотя капитализм делает вид, что его экономика основана на свободе и рациональном обмене рабочей силы на заработную плату, основные накопления капитализма требуют от низших слоев общества работать бесплатно или хотя бы в долг. Как только женщины Европы были полностью подчинены, хищный глаз капитализма нацелился на остальной мир, порабощая и мародерствуя во имя «свободного» рынка. Люди, практиковавшие магию, объявлялись примитивными и подходящими для порабощения колонизаторским капиталистическим режимом.

Магические обряды всегда были частью тактики сопротивления колонизированных людей. В «Новом мире», например, синкретические практики местного населения худу[98] были одним из способов сопротивления порабощенных афрокарибских людей, лишенных возможности собирать свои собственные ресурсы и материальные ценности из-за установленных там законов.

Во времена Средневековья, когда ведьм допрашивали и сжигали, большую часть времени деньги были истинным корнем всех проблем. Обвинители ведьм часто хотели получить земли вдовы или предотвратить в селе распространение пожилой женщиной слухов о том, что в давние времена земли были общими и любой мог свободно пасти свое стадо. Ведьм обвиняли в том, что они отравляли зерно или убивали крупный рогатый скот (живые символы достатка капитализма). Практики колдовства не могли быть отделены от тех экономических условий, в которых они существовали.

И сейчас, когда я – полноценная ведьма, добрая треть моих клиентов приходит ко мне по финансовым причинам. У большинства из них есть другие вещи, помимо денег, на которых они предпочли бы сфокусироваться: семья, творчество, какой-либо активизм или их жизненное предназначение, но страх оказаться в бедности висит у них над головами словно меч. Я же, когда находилась в Лондоне, не творила заклинаний ради получения денег или достатка, поскольку относилась к этому противоречиво. Глубоко внутри я возмущалась деньгами, я их ненавидела, а также принципиально не верила, что они могут прийти ко мне каким-либо иным путем, кроме как через мужчин. И прежде чем я достаточно повзрослела, чтобы поспорить с этим, вера в то, что моя сексуальность – единственное, что во мне представляло ценность, была мне навязана и физически, и культурой в целом.

Магия происходит в пространстве, в энергетической системе. Мы не способны покинуть ее, чтобы выполнить свою работу. Магические обряды всегда отражают социальные ценности, тревоги и скрытые убеждения той культуры, в которой они возникли. Если мы хотим иметь возможность сконцентрировать нашу магию на более красивых вещах, таких как воссоединение с Духом, или почитание земли, или освобождение душ из рабства, мы должны в первую очередь сосредоточиться на изменении более значимых систем, которые манипулируют нами и эксплуатируют нас. Исполнение этого требует групповых усилий. Заклинания одной ведьмы, или даже ста, – недостаточно. Нам нужно, чтобы тысячи ведьм, в каждом городе, в каждой нации – приняли в этом участие. Эта борьба, которую мы ощущаем, происходит не только потому, что мы, как отдельно взятые личности, терпим неудачу. Тот факт, что мы так часто убеждены, что наше жалкое существование – это наша собственная вина, а не прямые последствия преднамеренного политического и социального подавления, – это один из ярчайших примеров контроля разума над магией, какие только видел мир.

Англия – дом традиционной церемониальной и викканской магии. Про обе из них я знала, но никогда не обращалась к ним за помощью. Я им не доверяла. Я была воспитана ведьмой, но не викканкой. Викка – это новая религия, появившаяся в 1950-х благодаря англичанину Джеральду Гарднеру, созданная в значительной степени на основе Ордена «Золотая заря» и прочих традиций. Он заявлял, что его обучил ворон, страж тайных дорог к далекому поселению, и, может быть, отчасти это было правдой. В его версии Шабаша Верховный жрец и Верховная жрица возглавляли свой ковен в ритуалах, практиковавших наготу, опуская свои клинки в чашу, и в других более буквальных обрядах hieros gamos – «священного брака». Моя мать всегда была против идеи о Высшей Жрице, или Жреце, или Высшем-ком-угодно. Ей казалось, эта идея направлена против общественного, уравнивающего характера ведьмовства. Более того, подобные тенденции к власти, особенно в смешанном коллективе, становились слишком легкой целью для оскорбления. И хотя сегодня меня вдохновляют многие из ранних викканок – Джаннет Фаррар, Дорин Валиенте, Максин Сандерс – когда я находилась в Лондоне, я так и не нашла какую-либо группу, которая пробудила бы во мне что-то или к которой я могла бы примкнуть.

Традиционные викканы имеют множество обрядов и процедур на все случаи жизни. Они поднимают свои атамы (церемониальные ножи) вверх, используя их как инструмент для распознавания и усиления четкости при взывании к Стражам Востока, или свои кубки, чтобы призвать Стражей Запада – Хранителей любви и эмоций, элементалей воображения. Традиционные викканы часто имеют иерархическую структуру и исключительную сущность, ярко выраженный характер средневековой Англии. Но я была калифорнийкой в седьмом поколении и испытывала врожденное чувство недоверия к авторитарным системам. Более того, я думаю, что это правдиво для тех, кто заинтересован в оккультизме; многие люди из тех, с которыми я сталкивалась в различных магических ситуациях, оказывались неуравновешенными философами, полными желаний и страстей, или того хуже. Магами хаоса мужского пола, блуждавшими в коридорах Уоткинс Букс, оккультного книжного магазина, существовавшего с 1890-х, которые казались низкосортными пикаперами, пытавшимися подцепить девчонку с помощью магии сигилов.

Пресловутый Алистер Кроули был поначалу изгнанным членом Ордена «Золотой зари», а затем основал собственную оккультную организацию Ordo Templi Orientis[99] («Орден восточных тамплиеров»). Он оказал огромное влияние на многих практикующих магов Лондона к тому моменту, как я там появилась. Поначалу я была заинтригована, поскольку его работа казалась блестящей и величественной, но всякий раз, как я пыталась в нее углубиться, во мне восставала внутренняя феминистка. Кроули написал текст для Таро Тота, но леди Фрида Харрис создала и нарисовала карты, и идея о том, что колода должна быть создана в первую очередь, принадлежала ей. Но она крайне редко получает те почести, которых заслуживает. Многие из последователей Алистера Кроули утверждают, что он был феминистом, но в его работе существует достаточное количество примеров, подтверждающих обратное.

Памела Колман Смит, уроженка Лондона, художница и оккультистка, нарисовала Таро Райдера-Уэйта (сейчас известные большинству ведьм как Райдер-Уйэт Колман Смит), наиболее известную и популярную колоду карт Таро, по просьбе британского оккультиста и члена «Золотой зари» Артура Эдварда Уэйта, и умерла без единого гроша – организация так и не приняла всерьез. И хотя я чувствовала магию повсюду вокруг себя в Англии, я знала, что не смогу ее получить традиционными способами.

Блуждая по подземным мирам Лондона в одиночестве, я тянулась ко всему, что могло вытащить меня из обыденного мира, мира давления и иерархии, мира искателей правды вслепую, пустотелого стимулирования потребительства, тающих ледяных гор и массового гипноза. Звездный Ястреб, одна из лидеров Традиции Восстановления, которую я унаследовала от моей матери, говорит, что магия – это сдвиг в восприятии. Я хотела жить в мире возвышенном, экстраординарном. Я иногда могла ощущать, как он просачивался в мою жизнь; когда я занималась магией или заходила в галерею, я чувствовала его пульс.

Я чувствовала магию, и когда танцевала. Когда из-за ритма и барабанной дроби этот заурядный мир вокруг угасал. Говорят, что в церемониях вуду посвященные избираются богами, объезжаются, словно лошади, божествами, которых не волнуют ни законы, ни правила этого мира. Когда они появляются, воздух наполняется ароматом плюмерии, а нищета и убожество прекращают свое существование. Грязная автостоянка вашей жизни перевернута топочущими копытами богов.

Я могла слышать этот божественный пульс, даже когда танцевала в «Астрале». Возвеличенная распутной, бесстрашной богиней секса, не скованная никакими правилами, нечувствительная к насмешкам. Но, когда я спускалась со сцены, эти духи меня покидали. Нагота и эротизм – ничего особенного, но разговоры с клиентами – это была проблема. И руководство… и любой в моей «реальной жизни», кто когда-нибудь обнаружит, что я была стриптизершей. Как сказал Сартр, «ад – это другие люди». Суждения окружающих и их отношение ко мне – причины тому, что секс-индустрия делала мне куда больнее, чем сама работа, отдельно взятая.

Но и она причинила мне ущерб. К тому времени, как я добралась до последнего года своей учебы в танцевальной школе, я была истерзана в клочья. Я забеременела от ассистента менеджера «Астрала» и сделала аборт. Я упала в обморок на занятии по балету, потому что накануне вечером приняла слишком много кокаина, а затем встала и продолжила танцевать. Я обозлилась на танцы. Теперь они мне виделись ревнивым божеством из Библии, которое приказывало мне принести в жертву то, что было для меня самым дорогим. Если я хотела танцевать, Дух танца, казалось, вымогал у меня принести в жертву мое собственное тело, единственное, что делало сам процесс танца возможным, единственную причину моего существования. Я знала, что если буду продолжать в том же духе, я просто убью себя. Я носила везде с собой предсмертную записку, завернутую в полиэтилен, на тот случай, если мне вдруг вздумается прыгнуть в Темзу, чтобы моя мать и братья знали, что это не их вина.

Перед тем как ведьма становится ведьмой, ее похищает лабиринт преисподней. В центре каждого лабиринта – минотавр, монстр. У каждого из нас есть свой монстр, у каждого из нас – своя преисподняя. И по правилам, чтобы стать ведьмой, посвященный должен столкнуться с монстром, противостоять ему, а затем вернуться в мир наверху, став сильнее и мудрее. Ни герой, ни героиня не могут сбежать из преисподней без посторонней помощи. В сказках, получив невыполнимое задание, героиня обращается за помощью к друзьям: мышкам, шьющим ей свадебное платье, муравьям, собирающим рисовые зерна. Но с такой же вероятностью сказочные помощники могут обернуться теми, кому не стоит доверять. Ты можешь в итоге стать принцессой, но те, кто тебе помог, захотят в качестве награды за свои услуги твоего первенца.

Я никогда не знала, кому могу доверять, когда нахожусь в преисподней. У меня были друзья, кто-то со школы, некоторые с работы, но то время, которое я проводила в преисподней, делало меня непостоянной, резкой, полной ярости, желаний и потребностей. Слишком много для того, чтобы люди могли это выдержать. Женщины, с которыми я работала в клубах, определенно были ведьмами: загадочные, гипнотические, голодные стервятники, восседавшие на останках. Травмированные и борющиеся, расшвыривавшие свою силу во всех направлениях, мы просыпались в комнатах, наполненных дымом и незнакомыми мужчинами, безостановочно и неустанно бросаясь на них до тех пор, пока они не пугались и не сбегали прочь. Наша энергия была хаотичной и недисциплинированной. Мы были зачинщицами пожаров, но недостаточно надежными товарищами друг для друга.

В моей жизни существовали мужчины, которые были просто друзьями, которых я знала не в связи с работой, а просто познакомившись в городе. Они знали о моей ситуации и хотели мне помочь. Один из них, например, пытался помочь заплатить за школу, намереваясь свести меня со своим богатым братом (безуспешно, так как я ответила отказом). Другой сказал, что выручит с оплатой учебы, если я поеду с ним на выходные в Париж, и ни его жена, ни его любовница ничего об этом не узнают. Некоторые из мужчин, которых я знала, были ласковы со мной, и каким уродливым монстром, должно быть, я им казалась: расчетливая, подозрительная, вечно огрызавшаяся и оборонявшаяся, даже опасная. Если они вели себя слишком любезно со мной, я могла переспать с их другом или просто исчезнуть среди ночи. В мифах герои и принцессы имеют друзей, но только не монстры. Впрочем, у монстров есть свои преимущества. Героям помогают боги, а монстры должны сами разобраться, как им выжить.

Возьмем Медузу.

Овидий рассказывает классический миф о Медузе, а именно: Медуза была женщиной, прекрасной и мудрой, жрицей Афины, богини искусства, культуры и справедливости. Однажды Посейдон, Бог морей, вышел на берег и изнасиловал Медузу прямо на полу храма Афины. Взбешенная Афина, богиня, выступающая зачастую как защитница мира мужчин, покарала Медузу за то, что с ней произошло. Ей следовало быть более осторожной, не стоило надевать это платье, она не должна была столько пить, ей не следовало так улыбаться… Афина превратила жрицу Медузу в горгону, отвратительного монстра с горящими красными глазами, зияющей пастью и извивающимися ядовитыми змеями вместо волос. Горгона, стыдясь своего отвратительного облика, сбежала на остров в Средиземноморье, чтобы спрятаться.

Но история Медузы не заканчивается просто на ее изгнании. Мужчины приезжали издалека и пытались убить этого коварного демона, чтобы заработать себе репутацию героя. Но любой, кто смотрел на Медузу, мгновенно обращался в камень – выражение их ужаса и отвращения навсегда застывало в виде скульптур. И всякий раз, когда Медуза проходила мимо этих гримасничающих статуй, они служили напоминанием о том, какой отвратительной она на самом деле была. Какой постыдной. Какой отталкивающей.

В версии мифа Овидия у Медузы нет чувств, нет мыслей, нет собственных желаний, она едва упоминается как досадная помеха, которую нужно преодолеть герою Персею. Овидий рассказал ее историю не для того, чтобы запечатлеть несправедливость в ее жизни. Единственная причина, по которой Овидий ее вообще упоминает, – это одно из приключений Персея, в котором ему наконец удается отрубить голову Медузы. Это задание он должен выполнить по приказу короля, чью дочь хотел получить в свою постель.

В итоге Медуза была побеждена с помощью зеркала. Афина дала Персею подсказку. Он должен был использовать свой блестящий щит так, чтобы Медуза увидела в нем собственное отражение. Увидев саму себя, Медуза застыла бы от ужаса. Трюк сработал – Медуза замерла от горя и разочарования, увидев, какой отвратительной была. Персей отрубил ей голову и засунул ее в мешок. Периодически, в миллионах прочих приключений, он доставал ее на вечеринках, чтобы похвастаться, или использовал в качестве оружия на войне против армий, превосходивших его по силам. К концу истории реальность стала таковой, каковой и должна быть. Герой победил, монстр проиграл, толпа ликует.

Но в школе я начала узнавать различные версии этой истории. Мы изучали французский феминизм: Люс Иригарей, Юлия Кристева, Элен Сиксу, Катрин Клеман. Я читала эссе Сику «Смех Медузы» и начала понимать, что Медуза явилась ко мне во время моего первого похищения не в качестве мучителя, а в качестве союзника.

С древнегреческого имя Medousa переводится как «страж», или «защитник». Когда Медуза явилась мне в детстве, выйдя из шкафа с одеждой, она появилась потому, что знала мое будущее – она испытала это на себе. Медуза – это воплощение Темной Богини Перекрестков, и она приходит как страж и проводник к тем, чьи личности фрагментированы и разорваны на куски.

В «Смехе Медузы» Сику говорит о том, как пространство воображения, волшебства, «иных» (то есть женщин, людей с нетрадиционной ориентацией, цветных людей, людей с ограниченными возможностями или психическими отклонениями) было определено как нечто, стоящее за пределами посредственных реалий, которые она и другие французские феминистки называют «символическим порядком». Символический порядок – термин, первоначально изобретенный психоаналитиком Жаком Лаканом, а затем распространенный французскими феминистскими философами. Символический порядок – второе имя тому, что зовут «Законом Отца», где ребенку дается «символическая идентификация и место в человеческой области понятий и определений»[100].

Ребенок рождается невинным и несформированным, а затем становится и независимым субъектом, и субъектом законов своей культуры, указов речи, которая распоряжается его или ее вселенной. Она – девочка. Она ведет себя как девочка. Она носит девчачью одежду. Она не смешная. Она создана из ребра мужчины. Она – сахар и специи. У нее есть имя, и посредством этого имени, словно демоны Джона Ди, она вынуждена вести себя так, как диктуют Законы Отца. И как только речь культуры, в которой мы живем, заманивает нас в ловушку, еще детьми, мы пойманы в сети Символического порядка: тюрьму речи и символов, из которой субъект не способен сбежать. Ведьмы, женщины и все «прочие» изгнаны в темные болота, которыми окружен Символический порядок. Мы, которые стоим за пределами Символического порядка, пораженные им и находящиеся под его влиянием, все так же субъекты его прихотей, но нам никогда не будет позволено воспользоваться волшебной палочкой (фаллосом), этим скипетром власти, ради самих себя. Но вместо того, чтобы отрицать нашу «Медуз-ость», нашу «ведьмов-ость», нашу «чудо-(вищ) – ность» и пробивать себе путь к местечку за круглым столом героев, Сику предлагает заявить свои права на тайные, теневые реалии. Вне границ Символического порядка, за его пределами, наши не отмеченные на картах территории простираются в бесконечность.

Острова Цирцеи, Медузы и Морган ле Фэй в этих диких просторах – это земли ведьм.

«Хватит искать выход из преисподней, – сказала мне Медуза. – Вместо этого займись поисками способа заявить о своем владычестве. Если Бог изгнал тебя в пустыню, Богиня способна превратить эти бесполезные пески в сады райских наслаждений».

И как только я услышала, что Медуза говорит со мной, я начала осознавать, что я не одинока. Меня окружали союзники. Майя Дерен. Ханна Вилке. Сильвия Плат. Кэтрин Данэм. Нижинская. Элен Сиксу. Сандра Сиснерос. Одри Лорд. Марта Грэм. Ремедиос Варо. Дороти Кросс. Симона Вайль. Пхулан Дэви. Венди Хьюстон. Фрида Кало. Пина Бауш. Когда я впервые познакомилась с танцевальными работами Пины Бауш, я не знала, что она – мой союзник. Я видела ее как свою Полярную звезду, недосягаемый путеводный свет. Но моя ситуация стала меняться, мое лондонское посвящение завершилось, когда я начала понимать, что у меня была сила не только следовать за ней, но быть с ней, быть частью ее ковена. Это и есть тот сдвиг в восприятии, о котором говорила Звездный Ястреб. Тот момент, когда ты перестаешь видеть себя в качестве просителя и начинаешь воспринимать как участника, со-действующего, со-трудника, этот сдвиг знаменует собой момент, когда ты становишься ведьмой.

Пина Бауш прошла напрямую в наиболее уязвимые, женственные части переживаний и восторжествовала там. Я никогда не забуду тот момент, когда я впервые увидела Café Müller[101]. Сцена, на которой женщина, влюбленная в мужчину, отчаянно желающая, чтобы он принял ее и поддержал, бросается в его объятия, а он отказывается подхватить ее. Она падает на пол, словно мешок камней. Но она не прекращает попыток. Она снова и снова бросается в его руки, снова и снова, снова, и снова, и снова падая на пол, озверевшая от собственной нужды и его отсутствия интереса. Благодаря этому зрелищу обрели форму чувства, бывшие у меня: как я бросалась на мужчин, умоляя их о милости, заботе, помощи, и оказывалась выброшенной, осмеянной, отверженной, «не пойманной»; а потом со мной обращались так, словно из-за того, что меня не подхватили, из-за того, что я была ранена, потому что меня не поддержали, я выставила себя никчемной. Испорченной вещью. Выкинутым гниющим яблоком: вдруг кто-нибудь, роясь в помойке, снизойдет до того, чтобы подобрать меня. Но распознание собственной ранимости как силы сделало Пину оракулом и ведьмой высшего разряда. Когда ведьма приходит к осознанию собственной силы, ее уязвимость, ее восприятие раскрывают мир, разламывают его и меняют все. Волшебные палочки для нее появляются повсюду, вырастая прямо из земли. В мифе о Персефоне Гадес похищает девственницу и забирает ее в преисподнюю как раз в тот момент, когда она протягивает руку к цветущему нарциссу. Для поддержания надлежащего порядка в мире он не может позволить ей собирать цветы. Ее цветы – ее волшебная палочка, инструмент сфокусированного преображения. Их семена разносятся ветром. Когда все ведьмы мира возьмут свои цветущие волшебные палочки в руки, изменится весь мир.

Как классическая мифология наполнена рассказами об ужасных монстрах, которых побеждают герои Символического порядка, так и классический танец наполнен историями о волшебных женщинах, встретивших смерть в сказочных реалиях, в темных густых лесах, местах, где ты можешь затанцевать себя до смерти. «Сильфида», «Лебединое озеро», «Весна священная» – все созданы мужчинами. И, будучи молодой женщиной, я часто чувствовала себя как одна из танцовщиц в постановке «Весны священной» Пины Бауш: швыряя проклятое красное платье друг в друга, не желая быть той, которую принесут в жертву на алтаре патриархата. В конце концов одна из танцовщиц умирает, проиграв, но Пина нашла третий выход – она создала танец. Пина вершила историю.

В другом мифе Овидий рассказывает нам про Аполлона, отца патриархальной цивилизации. Он влюбился в Кумскую Сивиллу, прорицательницу и жрицу богини-змеи, но она высмеяла его. В попытках добиться ее расположения он пообещал ей вечную жизнь, Сивилла отвергла его предложение. Аполлон наказал ее за ее отказ. Считая себя великодушным, он подарил ей вечную жизнь, но скрыл тот факт, что отобрал вечную молодость. Со временем Сивилла сморщилась, ссохлась, превратившись сначала в сгорбленную старуху, затем съежилась до размеров сверчка, потом превратилась в пожухлый лист и, наконец, рассыпалась в прах, и ветер разметал его во все стороны. Все, что от нее осталось – это голос, шепчущий в ветрах. Но Сивилла все еще живет. Мы дышим ею. Она открыто выказала свое неповиновение Аполлону, заявив: «Меня узнают по моему голосу»[102]. С нашей помощью Сивилла снова сможет обрести тело. С помощью нас она может говорить и быть услышанной. Голос Сивиллы разносится ветрами и грозами. Она дрожит в листве, она вспыхивает в огоньке твоей свечи, она ищет ведьм, через которых получает возможность говорить, тех из нас, кто достаточно настроен на то, чтобы услышать. Голос Сивиллы, голос Богини, словно ветер, бесконечен, всегда движется, всегда есть. Он говорит: «Творите то, что облечет меня в форму, что вернет Богиню обратно в этот мир».

Людей сбивает с толку сама мысль о том, что духи посещают тебя. С помощью масс-медиа мы приучены к тому, что нам следует ожидать этого посещения в качестве видения, словно Призрак грядущего Рождества, стоящий посреди комнаты и жестикулирующий своими костлявыми руками. Но зачастую Дух приходит благодаря случайности, совпадению или, как предпочитают думать ведьмы, синхронизации. Во время моего лондонского посвящения Медуза начала являться мне повсюду.

Я видела ее изображение, нарисованное на стенах зданий, на обложках книг, в произведениях искусства. И вскоре она появилась в моей собственной работе. Моя заключительная диссертация была посвящена разбору противоречий классической повести с помощью постановки; и танцевальная пьеса, которая ее сопровождала, называлась Medusa Recalcitrant, что означало «преднамеренно непокорная». В двадцать три года идея умышленной непокорности классической прозе и Символическому порядку, которому она помогала укрепиться, веселила и воодушевляла меня. В моей пьесе каждый танцор воплощал собой различные стороны духа Медузы. В классической версии этой истории Медузу обезглавили, ее разум, ее субъективность отделились от тела. Моя постановка стала вторжением, способом сохранить Медузу живой и, в конечном счете, попыткой воссоединить все ее разрозненные части. Вос-становить ее. Если, как выразилась поэтесса Одри Лорд, «инструмент создателя никогда не разрушит его дом», моим желанием было выкинуть в сторону инструменты создателя и использовать инструменты ведьмы вместо них: палочки, котелки, тело, воображение, общину, дыхание, жизненную силу, мое союзничество с Медузой и прочими изгнанными созданиями, блуждавшими по окутанным туманом колдовским островам.

Я начала скорее вспоминать, чем отрицать, свои корни. Мы с подругой Джоанной, моей одногруппницей, разговаривали о колдовстве и о том, как я превратилась в язычницу. Мы безостановочно беседовали в местном пабе, в наполненных дымом залах, с жалобами на инквизиторов Европы и оплакиванием убитых ими женщин, – большая часть моего мифологического наследства, которое досталось мне от детства. Джоанна родилась в счастливой и крепкой семье высшего рабочего класса в Сомерсете, без особой набожности и религии, но она была очарована рассказами о ведьмах и создала танцевальную постановку о них, исполнить которую она пригласила меня. После выпускного я решила, что хочу снять фильм на основе этой постановки.

Я хотела почтить память женщин, убитых во время инквизиции. Чествовать их жизнь и увековечить память о тех, кто был забыт или никогда не был опознан.

Мы отправились на Гластонбери Тор[103] в полночь, в безлунную ночь, на дикий холм, заросший сорняками и кустарником. Гластонбери Тор, где Морган ле Фэй жила во мгле Авалона. Известная как некромант, Морган ле Фэй была чародейкой, способной призывать души умерших. Я стремилась объединиться с ней и учиться у нее. Я хотела ее помощи в воскрешении душ ведьм с незапамятных времен. В первом кадре моего фильма Никки, одна из танцовщиц, возникает из темноты, ее волосы мечутся во все стороны на ветру. Взывая к ведьмам прошлого, я приглашала своих генетических предков, потомственных кельтов, от которых я и произошла, и своих духовных предков, диких женщин и чародеек, которые существовали в мирах вне времени и пространства. Я могла чувствовать их страх и их голод. Я ощущала, как они приходят ко мне, моля, чтобы быть услышанными, быть возрожденными.

В книге Лори Кэбот «Сила ведьмы» она рассказывает об афроамериканском ботанике Джордже Вашингтоне Карвере. Он узнавал секреты растений, они раскрывали свое предназначение в медицине, когда он разговаривал с ними. Он сказал, что способ услышать их – это полюбить их. «Секреты в самих растениях. Чтобы раскрыть их, нужно их для этого достаточно любить… Я выучил все, что я знаю, наблюдая и любя все вокруг…»

То же самое касается и ведьмовства, магии, самой Богини. Я люблю ведьм. Я люблю Богиню. Если мы повернемся лицом к тому, что мы любим, и будем слушать, если мы пойдем по направлению к ней, Богиня раскроет нам свои секреты, она будет шептать, и путь из цветущих палочек возникнет впереди, чтобы привести нас домой. А любая ведьма знает, что палочки – это инструмент посвящения.

Глава десятая. Демон-любовник

Они не проплыли ни мили, ни трех,

Едва только начали плыть,

заметив копыта его вместо ног,

рыдать она стала и выть.

Автор неизвестен, «Демон-любовник»

Однажды у меня был демон-любовник. Они часто возникают перед тем, когда ведьма готова войти в свою полную силу. Народная шотландская баллада рассказывает наиболее скверную версию истории о любовнике-демоне: женщина бросила своего мужа и ребенка ради своего любимого и уплыла с ним за моря на корабле. Она думала, что она и ее возлюбленный-моряк теперь будут навсегда вместе, станут жить на острове, полном лилий и золота. Но ее любовник оказался Сатаной, и он забрал ее в черные, темные горы ада, где она должна страдать вечно. В литературе, когда появляется демон-любовник, мир героини всегда переворачивается вверх дном. Все, что она считала явью, оказывается ложью. Обнаружив себя обманутой, она приходит к выводу, что не может больше полагаться даже на собственный опыт, суждения и восприятие мира.

Демоны-любовники не новы. Некоторые оккультные традиции называют их incubi, демоны мужского пола, которые давят, словно тяжелый камень, на грудь спящей женщины, завлекая ее совершать акты прелюбодеяния. Инкубы существуют во многих историях о привидениях по всему миру. Голодные, блуждающие в ночи духи лесов Амазонки; оборотни, принимающие любой облик, с крыльями летучей мыши, живущие на Островах пряностей (Молуккские острова) Занзибара; в любом случае, они приходят, чтобы соблазнить жертву и разрушить ее мир. В шумерском «Эпосе о Гильгамеше» герой, давший свое имя произведению, был порождением смертной женщины и ее демона-любовника Лилу, духа ночи, который блуждал в пустошах в виде отвратительной черной птицы. В 1948 году Ширли Джексон написала короткий рассказ о демоне-любовнике, так же как и Элизабет Боуэн в 1945-м, – мрачные произведения, охваченные тревогой и отчаянием, застывшие в спертом воздухе безумных городов с разбитыми дымоходами, разбомбленными постройками и холодными лучами фонарей. В таких рассказах демон всегда приходит к женщинам, чтобы наказать их каким-либо образом. К женщинам одиноким, к тем, кто желает уйти из предыдущих отношений, или к тем, которые не ждали своего партнера, сколько им было положено. К женщинам, которые не находятся под покровительственной защитой влиятельного патриархата. В литературе истории о демонах-любовниках часто тематически вращаются вокруг состояния беспокойства относительно роли женщин в обществе: подразумевается, что их страстное стремление к свободе не должно взять верх над обязательствами своего пола. Антропологи считают, что история о демоне была создана, чтобы скрыть беременности, возникавшие в результате инцеста. Даже Дракула был демоном-любовником, загипнотизировавшим Мину Харкер и забравшим у нее ее партнера. Демон-любовник – это дьявол собственной персоной.

В целом ведьмы не верят в дьявола. В виде чистого зла дьявол – это изобретение христиан, у языческих богов куда больше нюансов и оттенков. Божества, которые сложны и неоднозначны в языческом мире, – необязательно злы, у них просто есть определенные задания, которые противоположны нашим, или иногда, крайне редко, являются антагонистическими самой жизненной силе.

В классической версии колоды Таро Райдер-Уэйт-Смит Дьявол – обманчивый персонаж, тень около ворот. Он – страж, с которым тебе предстоит сразиться, прежде чем ты добьешься крупного достижения. Дьявол – это зло, если ты поддаешься страху, который он генерирует, но он становится Люцифером, несущим свет, мудрым змеем, когда, совладав с ним, ты осознаешь собственную мощь, понимаешь, что у тебя есть выбор и что ты не зависишь ни от чьей милости. В большинстве версий Таро Дьявол изображен как божество Бафомет, гермафродит с крыльями, с грудью женщины, мускулами мужчины и головой козла, и латинские слова solve и coagula написаны на его предплечьях. Solve означает «растворять, разрушать, разрывать на части», а coagula – «объединять, сводить вместе, делать целым».

Предположительно, когда-то ему поклонялись рыцари тамплиеры. На многих колодах Таро карта Дьявола изображает Бафомета, сидящего на вершине пирамиды, с перевернутой пентаграммой, украшающей его лоб. Под ним находится парочка, которая появляется перед этим в священном слиянии на карте Любовников, а теперь скована цепями. Иногда под ним изображены полчища людей – все скованы, связаны каким-нибудь образом, обмануты или вынуждены действовать против собственной воли, собственных интересов в пользу самого дьявола.

Я знаю, что этот человек, мой демон-любовник, имел собственные причины для существования. Он не просто появился в моей жизни, как часто считают женщины в повествованиях классической литературы, в качестве катализатора для моей самореализации. У него были свое личное существование и собственные задачи. И все же для ведьм события имеют смысл, люди, которые приходят в твою жизнь, несут какие-то послания. Быть ведьмой означает жить внутри своего персонального мифа… даже если ты знаешь, что создаешь его сама.

И, как в мифах, мой демон-любовник был монстром, вампиром, мощным, уродливым, потусторонней фигурой, которую и я, и мои друзья часто сопоставляли с Носферату. Оборотень, он был уродлив лишь временами. У него не возникало проблем с женщинами, это факт, который поспособствовал (по очевидным причинам) тому, что он стал моей Немезидой, моим заклятым врагом. Однажды мы рассматривали вещи в его коробке, и там нашлись полароидные снимки известной модели девяностых. Она сидела в каком-то уединенном месте, которое выглядело как сельская местность в Англии, прищурившись и улыбаясь, закрывая рукой глаза от солнца, и выглядела так, словно была на каком-то романтическом пикнике. Она выглядела так, словно только что занималась сексом с тем, кто ее сфотографировал. «Я сделал это фото», – сказал мой демон мне, изобразив безразличие и тем самым подтвердив, что он заметил мои подозрения, оказавшиеся верными.

Он был очень привлекательным: высокий, с волосами, тронутыми сединой, и карими глазами, полными страстного желания, которые он прятал за круглыми очками, придававшими ему облик австралийского интеллектуала начала столетия. Но в то же время он иногда мог казаться почти гротескным, словно горбун из Нотр-Дама. Он мог фыркнуть и затем непринужденно втянуть сопли обратно в нос, вытерев его тыльной стороной ладони, словно второклассник; он мог ссутулиться и казаться иссушенным, злобно грызть жирные круассаны с огромным количеством майонеза, надеть помятую рубашку элитного бренда Comme des Garçons с затертыми до черноты рукавами и воротником. За все то время, что мы были знакомы, никогда он не выглядел так, словно вышел из душа, даже если он и вправду только что выбрался оттуда.

В тот вечер, когда он спросил меня, буду ли я его девушкой, мы разговаривали в «Литтл Джой», забегаловке в Эхо-Парке с деревянными панелями вместо стен, сидя за исцарапанным столом для пула, с банками пива под аккомпанемент музыкального автомата. Я не была готова стать его девушкой. Мы едва начали встречаться, и я только что, приблизительно месяц назад, разорвала отношения со своим мужем. Муж – слишком сильное слово для определения моего бывшего, хотя технически определение верно. По большому счету мы стали парой в Лондоне. У нас нашлось немного общего, но мы были молоды, когда встретились, и нам обоим нравился Ник Кейв. Я мечтала о возможности работать в Лондоне, а ему всегда хотелось получить грин-карту, чтобы уехать в Штаты, поэтому мы поженились одним прекрасным днем в Министерстве внутренних дел и никому об этом не говорили в течение полугода. Но хоть мы и не были мужем и женой в смысле «я клянусь перед лицом каждого здесь уважать и любить тебя, пока смерть не разлучит нас», мы все же серьезно относились друг к другу, и расставание оказалось для нас очень болезненным.

И к моменту того свидания вечером, когда мой демон-любовник привел меня в «Литтл Джой», мы встречались всего около двух месяцев. Он случайно «потерял мой номер, когда мыл машину» после нашей первой встречи, поэтому я отнеслась к его предложению весьма скептически. Но почему-то он изменил свое отношение ко мне. Он хотел, чтобы я была его девушкой. Я пыталась объяснить ему, почему я не чувствовала себя готовой к новым отношениям, когда изрядно подвыпившая парочка плюхнулась рядом с нами. «Она слишком хороша для тебя», – выпалила женщина, едва усевшись. Я оказалась в замешательстве. Ей определенно не следовало этого произносить в тот момент, он уже чувствовал себя уязвленным. Он поднял вверх руки в жесте «Я сдаюсь». Я вышла наружу, чтобы покурить, и увидела пешехода, сбитого пьяным водителем.

Я была на втором году обучения в аспирантуре, энергично взявшись за изучение двух магистратских специальностей одновременно. Одна была «Писательство и критическая теория», и вторая – «Фильмы и видео». Торопясь закончить все свои курсовые работы, я также взяла некоторые проекты на доработку и вела преподавание на обоих факультетах. В аспирантуре я занималась очень тяжелой деятельностью. Это была работа, посвященная женщинам, подверженным риску и опасности. Их изображениями, с широко разведенными ногами, были обклеены все стенки в телефонных будках, с призывной рекламой типа «Я хочу отдаться тебе» или «Ты заставляешь меня хотеть детей. Давай сделаем это». У меня были фото женщин, утопленных в ванне. Женщин, пойманных в стеклянную ловушку пип-шоу в варьете, отражавших весь тот ущерб, который был нанесен им мужскими взглядами. Я смотрела на этот мир, и все в нем казалось мне неправильным. Я хотела указать всем на его неправильность. Я хотела, чтобы кто-нибудь хоть что-то сделал с этим.

Несмотря на то что я была озлоблена, этот период был первым в моей жизни, когда я оказалась способна полностью сконцентрироваться на творческой деятельности. Жить «своим предназначением», как мне это представлялось. Я не принимала какие-либо лекарства, мне не нужен был психиатр, я не встречалась с наркоторговцем, не сидела на наркотиках и не рисковала своей жизнью как секс-работница. У меня было достаточно денег – студенческие кредиты, два курса преподавания и дополнительная подработка в бутике в Ларчмонте – чтобы обеспечивать саму себя.

Я была свободна. Мои преподаватели ожидали от меня великих свершений; мой танцевальный фильм, рекомендательные письма, мои писательские наброски – все было основательным, сильным, добротным. Я стала первой студенткой в истории школы, которую приняли одновременно на писательский и режиссерский факультеты. Я намеревалась сдержать художественные обещания, данные самой себе.

И, разумеется, в соответствии с сюжетом любого хорошего мифа, это оказался именно тот момент, когда все шло так чудесно, и я обязательно должна была встретиться со своим противником.

Мой психотерапевт в то время, дзен-буддист и один из лучших терапевтов, которые когда-либо у меня были, сказал, что Носферату был моей судьбой, поскольку, несмотря на то что у меня было все, чтобы создать себе ту жизнь, которую я хотела, по какой-то причине я считала, что он был стражем ворот, за которыми находилось мое счастье. Иными словами, мне казалось, что он необходим мне, чтобы жить той жизнью, к которой я стремилась. Я собрала все свои навыки, таланты и жизненные силы и выложила их перед ним, распластавшись у его ног, моля его о снисходительности и милости. Я знала, что мой терапевт был отличным, поскольку во время нашей первой встречи я жаловалась на отдельную ситуацию о мужчине-преподавателе. Я знала, что он поступал отвратительным образом, склоняя студенток к близости, а затем наказывая их, если все было не так, как он хотел. Студентки страдали, а преподаватель не понес никакого наказания. «Ты говоришь о проблемах зла, – сказал мой терапевт, перенаправляя мое разочарование на более обширную картину. – Почему так часто хорошие люди страдают, в то время как плохие получают то, что хотят? Это проблема, с которой человечество борется тысячелетиями». Поскольку кто они, эти «хорошие люди», на самом деле, и кто или что является изначальным корнем, первопричиной, вызывающей эти страдания?

Носферату – очевидный титул для демона-любовника, но это было не просто имя, которое я дала ему. Его фамилия была Бакетс. Она звучит словно кличка дружелюбного ослика из мультфильмов о Диком Западе, но Бакетс было аббревиатурой для «ведер слез»[104]. Каким-то образом я всегда вынуждала своего демона-любовника плакать. Он плакал, когда после ссоры, не помню даже из-за чего, я выбежала на улицу в дождь, а он пытался вернуть меня, посадить в машину, но я ушла к своей подруге и сидела там, швыряясь в него из окна камнями.

Иногда он плакал по вполне понятным причинам. Он рыдал, потому что я была не готова к отношениям. Я тоже ревела из-за схожих причин. Он плакал, когда я перед всеми его знакомыми заявила, что считаю нормальным изменить, если твой партнер об этом не узнает, что сильно смутило его – он сказал, что из-за этого он плохо стал выглядеть в глазах своих друзей. Позже я забрала назад свои слова и извинилась перед ним. Вообще-то, смешно это говорить. В свою защиту я могу сказать, что в период постзамужнего расставания я пришла к заключению, что стала восприимчивой к собственному чувству вины и охотно брала ее на себя, даря свою преданность тем людям, которые ее не заслуживали. Я не обвиняю своего демона в том, что он расстроился, но позже его постоянные огорчения и негодования подтвердили, что он мог по-настоящему свести с ума.

Однажды, обнимаясь с Носферату в постели, я рассказала ему историю, которая приключилась со мной в летнем лагере унитарной церкви, когда мне было около пятнадцати лет. У меня был парень, ему было двадцать один, и он не поехал со мной в лагерь. Я же отправилась туда вместе с семьей, как раз перед тем, как грянул кризис, накануне их развода и моего ухода из дома, ярости моего отчима, депрессии матери и моего призыва в преисподнюю. И хотя мой парень, итало-американский художник, на тот момент казался крутым, он любил рисовать комиксы с героями, которые всегда курили, играть в бильярд и цитировать «Лицо со шрамом». Я изрядно переросла его, но мы все еще оставались вместе, даже когда я была в лагере, где встретила того красивого парнишку, работавшего обслуживающим персоналом. Эти ребята были взрослыми подростками, и они обладали особым романтическим шармом, развлекаясь вне круга своих семей. Они были знакомы с «кислотой» и купанием нагишом в очень горячей ванне. У этого, немногим меньше двадцати, сотрудника были выразительные голубые глаза и темные волосы, и, как любая девочка-подросток, поклонница Энн Райс[105], я была в восторге от его вампирской внешности, застенчивости и неуловимой загадки. Мы ночи напролет проводили за беседами в главном зале, потягивая чай из хипповских кружек и слушая Dark Side of the Moon[106]. Он пытался поцеловать меня, но я ответила отказом, потому что у меня был парень. Но, так как спустя буквально пару месяцев мы разошлись, я после этого всегда жалела, что не согласилась на тот поцелуй.

Стоило мне рассказать эту историю своему демону-любовнику, он уселся в кровати, праведный, словно Великий инквизитор, и начал проповедь: «Тебе не следует сожалеть об этом! Ты должна гордиться этим! Гордиться тем, что ты решила вести себя целомудренно, а не пошла на поводу у сиюминутного порыва». Цивилизация, просвещал он меня, построена на людях, контролировавших свои низкие инстинкты и выбиравших действовать в соответствии со своими идеалами.

Носферату вырос в христианской семье и христианском окружении, и хотя он не был ревностным верующим, он тем не менее пытался вести себя благочестиво.

Вынуждена признать, что мне никогда не приходило в голову не сожалеть о своем целомудренном поведении с тем прекрасным парнем в лагере, который сейчас, вероятно, вампир, живущий в заброшенном замке где-нибудь в Нью-Орлеане. Гордиться тем, что я прошла испытание, данное мне возможностью поцеловать те натурально красные губы, – было абсолютно вне пределов моей области восприятия. Но теперь разговор с Носферату вынудил меня спросить у самой себя, где моя целостность, границы, и посредством этого разгадать загадку, с которой я существовала до сих пор: каждый должен жить полной жизнью, хвататься за любую возможность, должен carpe diem[107], быть актером, несмотря на родительское неодобрение, должен танцевать так, словно никто этого не видит… даже в стрип-клубе. И до этого момента в своей жизни я верила, что каждый должен жить по собственным правилам. А моим основным правилом было следование своим страстям, невзирая на последствия.

Но если эти постулаты были неправдой, в таком случае я не только не знала, как на самом деле жить, но еще и вся моя прошлая жизнь была цепочкой из вселяющих ужас, страшных ошибок, следовавших одна за другой.

Пылкая речь Носферату о преобладании в цивилизации честности была словно маленькая, стратегически заложенная взрывчатка, которая, когда основное здание наших отношений начало разрушаться, уничтожила все оставшиеся от меня кусочки.

Мы с Носферату встречались всего четыре месяца. За все это время он не уставал повторять, что любит меня, что в тот самый момент, как он меня увидел на распределении по факультетам, он понял, что я – «та самая», что он верит в любовь и хочет на мне жениться, завести детей и жить интеллектуальной, творческой, морально праведной жизнью.

Но я все так же напивалась с одногруппниками по четвергам, когда студенты факультета искусств открывали свои студии. Он был на двенадцать лет старше меня и хотел больше, чем я была способна ему дать. Казалось, он несчастен в наших отношениях, постоянно расстроен и чересчур эмоционален из-за этого. Поэтому однажды в ирландском пабе рядом со студенческим общежитием мы мирно и по-дружески расстались.

Но затем, когда он вез меня обратно к моей машине, я предложила ему провести одну, последнюю ночь вместе, а потом разойтись каждый своей дорогой. Внезапно он весь переменился, сбросив с себя образ «ведра слез» и превратившись в настоящего мстительного Носферату. Его зубы стали длинными и гнилыми. «У тебя нет ни малейшего гребаного шанса», – выплюнул он, будто эти слова были ядом, который он плеснул в лицо шлюхе.

В неярком свете габаритов машины он посмотрел на меня, словно я была клубком шевелящихся червей. Полный отвращения, он махнул рукой и сказал: «Вылезай из машины».

Я не знаю в точности, как это случилось, но в тот момент его дух овладел мной. Я превратилась в его миньона, в одно из тех скверных, рабских, с широко раскрытыми глазами подобий его имени. Мои глаза распахнулись, голос стал высоким и пронзительным, каждая фибра моей души, каждая клеточка моего тела были охвачены потребностью стать ему парой, такой сильной, что она была выше любых человеческих желаний. Я никогда не чувствовала ничего подобного ни прежде, ни потом. Это казалось чем-то сверхъестественным. Моя нужда охватила меня так сильно, сдавила мне горло, что я едва могла говорить. Если бы он приказал мне в тот момент сесть обратно в машину и поехать с ним в Лас-Вегас, поклясться своей душой, что я буду с ним до самой смерти, за ее пределами и во веки веков – я бы исполнила все сию же секунду. Но он не сделал ничего из этого. Он уехал, даже не обернувшись.

Никогда не стоит недооценивать то, насколько сильно Рыбы могут поиметь тебя. В последующие месяцы я сделала все, что могла придумать, чтобы вернуть его обратно. Я писала тщательно продуманные письма с извинениями и объяснениями, я начала ходить к психотерапевту. Большую часть времени он никак не реагировал. За исключением одного вечера, когда он заявился ко мне пьяный в дым, после какой-то тусовки с нашими общими друзьями. У нас был секс, и он все время повторял: «Я так тебя любил. Почему ты не позволила мне просто любить тебя?» Он зацеловывал меня всю снова и снова и умолял: «Просто позволь, разреши мне любить тебя, пожалуйста, позволь. Позволь мне любить тебя». Я была поражена. Я хотела разрешить ему себя любить. Я не могла этого дождаться! Я видела свои ошибки, осознавала свое бессмысленное поведение и ощущала готовность измениться.

Но затем, следующим утром, он проснулся, оделся и ушел, даже не попрощавшись, а когда я пристала к нему несколько недель спустя, потребовав объяснений, он сказал, что у нас ничего не вышло бы, поскольку я не верила в любовь.

Что-то в этих словах ранило меня до глубины души. Бомба взорвалась. Мое здание рухнуло. Кем бы там ни была эта Аманда, ее разрушило до основания, она развалилась на куски, взметая в воздух облака серой пыли. Аманды больше не существовало.

Свой выпускной год учебы в аспирантуре я провела, пытаясь собрать осколки. Демоны-любовники известны тем, что доводят своих жертв до полного упадка. У меня началась крапивница, стали выпадать волосы. Я плакала каждый день. Окружавшие меня люди говорили, что, когда я находилась возле него, я полностью менялась, словно под гипнозом. Казалось, я «зависала над пропастью», как выразился один из моих друзей. Я никак не могла перестать о нем думать.

Мои мысли крутились вокруг него словно вокруг черной дыры. Гравитация тянула меня так сильно, что у меня не было ни малейшего шанса спастись. Я пыталась принимать лекарства после того, как друзья начали умолять меня предпринять хоть что-то. Их беспокоило, что я могу причинить себе вред. Но медикаменты только вызывали во мне усталость. Я не могла излечить свою одержимость. Я не знала, что делать.

Выросшим в девяностые идея одержимости казалась романтичной и привлекательной. Кейт Мосс и неизвестный парень-модель, идущий за ней по белому коридору, в жадном преследовании, которое мог понять только хронически недоедавший беспризорник. Но я ненавидела одержимость. Я ненавидела саму мысль о том, что мой разум одержим и неподвластен моему контролю, что я оказалась его нежеланной рабыней.

Прямо пропорционально уровню, до которого я опустилась, его власть увеличилась, и не только относительно меня, но и распространившись на всех, кто нас окружал. Остальные женщины удивлялись, почему вокруг него было столько суматохи, им становилось любопытно; а он начал брать к себе на обучение молодых людей в качестве протеже. Моя одержимость лишь возвысила его репутацию.

И она у него была. За полтора года своих страданий, следовавших за нашим расставанием, я узнала довольно много о его репутации. Существовало несметное множество девушек, одержимых им. Одна из них сказала мне, что они встречались, когда она была еще совсем молодой. Он лишил ее девственности, а затем потерял к ней всякий интерес. Он исчез. Его моделью поведения был поиск женщин, находившихся в уязвимом состоянии в данный момент своей жизни, молодых, только расставшихся или огорченных. Он находил их и немедленно пытался сделать их своей парой. Когда девушка упиралась и говорила, что все развивается слишком быстро, или казалась нерешительной и смущенной, он оставлял ее и затем обыгрывал все так, словно она разбила ему сердце. Девушка начинала сомневаться в самой себе и своей уверенности. Она начинала возвращаться к нему, словно кот к бутылке с валерьянкой, снова и снова, пытаясь все исправить.

– Это называется перемежающееся подкрепление[108], – сказал мне мой дзен-терапевт. – Агенты ЦРУ используют его во время допросов, потому что этот метод очень эффективен.

Он знал, что делал. А я знаю это, потому что он давал советы разным молодым людям, советуя сначала сильно наступать на женщину, а затем отдаляться от нее, потому что «это всегда на них действует». Молодой парень, мой шпион, сказал, что мой демон-любовник инструктировал его довольно недвусмысленно: «Если ты заставляешь женщину поверить, что с ней что-то не так, она всегда вернется к тебе, чтобы получить еще больше. Она будет хотеть, чтобы ты унял эту боль, и тогда ты можешь делать с ней, что тебе вздумается».

Обнаружить, что у него были определенные приемы и что я на них повелась, оказалось крайне унизительно.

Чтобы сделать все еще хуже, спустя несколько месяцев после нашего расставания он начал встречаться с восемнадцатилетней девочкой-студенткой первого курса из какого-то городка на Среднем Западе, с населением едва ли в пару десятков тысяч человек. Она, как и ее мать, сама шила одежду, следуя модным советам Лоры Инглз Уайлдер[109]. Мне нравилась эта девушка, я считала ее невинной, искренней и доброй. Она выросла в консервативной христианской семье и казалась слегка ошеломленной хулиганской атмосферой Калифорнийского института искусств. Все вокруг знали, что он беспрестанно изменял ей со всеми подряд. Одна из брошенных им любовниц написала его имя на кабинке женского туалета на первом этаже, и там была приписка: «Это мудак, который трахнет тебя, затем вынесет тебе весь мозг, а потом вывернет тебя наизнанку, обманет и предаст, как только ему представится такой шанс». Это писала не я, но и я могла бы. Я прошла через это. И по-прежнему не могла от этого избавиться.

В обвинении Носферату касательно того, что я не верила в любовь, заключалось какое-то странное облегчение, словно неким образом свет моей любви стал тусклым или даже исчез. Это было сравнимо с облегчением, когда тебе ставят диагноз, который, хотя и является нежеланным, тем не менее объясняет, почему тебе так плохо. До того, как мы с ним встретились, я не имела ни малейшего представления о том, какой циничной и озлобленной стала. Мои путешествия в преисподней и над ней оказались бы бессмысленными, если не было Путеводной Звезды, или Любви, которая вела бы меня, никакой определенной цели, за исключением «получения дополнительного опыта». Больше опыта для какого такого предназначения? Приключение чего ради? Даже искусство – ради какой цели? Без Любви, какой смысл в том, чтобы этим всем заниматься? Но что вообще значило это слово – Любовь?

Копаясь в себе, занимаясь самоанализом, я пыталась ухватить Любовь, словно это веревка, единственная опора, чтобы вывести себя из глубочайшей темной потерянности. Над своей кроватью розовым цветом я написала вырванный из справочника Трини Далтон об оборотнях кусок текста, клятвенное утверждение поэтессы Эми Джестлер:

Я верю в великолепие и отчаяние ответной и безответной любви, любви обманутой, любви безнадежной, любви, которая перехватывает дыхание, любви убывающей и любви возрастающей, любви, которая рыскает в ночи, неприкосновенной любви, земной любви, любви пресмыкающейся, рычащей, ревностной любви, никогда не выказанной любви, зреющей, словно выдержанное вино в дубовых бочках, в прохладе влажной пещеры на самой вершине практически недосягаемой горы.

Я верю в любовь как в святое упорство, долг и неожиданность, привилегию и чудо и нравственное состояние, точильный камень и восторженную стыдливость, и стимул, и тайный источник сил. Как в кару и благословение.

Как в стальную нить эмоций – настоящий дробитель душ, – удаляющий налет с наших покрытых патиной душ.

И я верю, что любовь, или доверие, или глубочайшая эмоциональная связанность появляется между людьми, которые с готовностью идут на это, – и прочими животными – животными мы были прежде, и остаемся ими, и у нас есть стремления существовать и обладать знаниями, яростно, – распознавать снаружи то, что внутри, и изнутри то, что снаружи.

Я собиралась доказать своему демону-любовнику, что он ошибался насчет меня. Я верила в любовь. Мои переживания в преисподней не забрали у меня этого. Я не навсегда отравлена ими. Любовь дала мне что-то, во что можно верить, когда я не знала, что мне необходимо что-либо, чтобы верить в это.

Проблема заключалась в том, что чем больше я узнавала о своем демоне-любовнике, тем сложнее становилось верить, что любовь значила что-то для него. Он оставлял после себя опустошение везде, куда бы ни шел. Убитые горем, кричащие вслед, забитые женщины, тосковавшие, словно призраки в пещере, следовали за ним повсюду. Он лгал обо всем: откуда он брал деньги, где работал. Он убеждал большую часть факультета, что является гением высшего разряда, в основном критикуя работы других студентов, пока они не осознавали, что он никогда не создал ничего сам. Он был ненадежным. Он изменял. Он стремился к разрушению. Но его суждения о любви вынудили меня полностью пересмотреть всю свою систему убеждений.

Однажды мы с ним рассматривали фотографии массовой резни в Джонстауне[110]. Все изображенные на них люди – женщины, дети – были мертвы. Их тела были разбросаны по территории вокруг своих жилых бараков. И он сказал:

– Это так прекрасно.

– О чем ты? Они все мертвы. Это кошмар, – удивилась я.

– Да, но с эстетической точки зрения это сильно. Взгляни. На них всех надеты одинаковые кроссовки «Найк», – ответил он.

Он был словно лидер культа, убеждавший людей в том, что спасение в их руках, им только нужно совершить массовое самоубийство.

На тот момент вышла какая-то документальная публикация о девочках «семьи» Чарльза Мэнсона, и я помню ужасное осознание того, что теперь понимала, как их соблазнили. До страшного опыта с демоном-любовником я не понимала, как кто-то может дать позволить контролировать свой разум какому-то волосатому отморозку, ползающему по Венис-Бич. Но после Носферату у меня появилось больше сострадания. Я увидела, как это легко. Все, что нужно сделать твоему демону-любовнику, чтобы овладеть тобой, – это найти твою самую глубокую рану, такую, о которой даже ты можешь не знать, и надавить.

Моей раной была, разумеется, отцовская травма. Оба отца, и биологический, и отчим, утратили ко мне интерес, когда у них появились сыновья. Для своего отчима я стала просто еще одним ртом, который нужно кормить. Мой отец заявлял, что любит меня, но его любовь оказалась бестолковой, способной исчезнуть в любой момент, если я не соответствовала его требованиям или не потакала его частым капризам. Он писал мне песни и письма, полные обожания, восхвалял мои творческие способности, брал меня в походы, делал мне сэндвичи с яйцом-пашот на тостах и покупал букеты на каждый день рождения, но еще до того, как у меня был первый секс, он орал мне в лицо, что я шлюха и позор для семьи. Он сказал мне, что оплатит учебу моего брата в колледже, но не оплатит мою, и был удивлен уязвленным выражением моего лица. В тот момент я смогла заплатить за учебу только благодаря работе в секс-индустрии. Когда оказалось, что мой брат – гей, он избил его до полусмерти. В итоге брат оказался в приемной семье. К своим без малого тридцати годам я перестала ожидать от отца одобрения или даже любви, но рана осталась – подтачивающий и всепоглощающий стыд, свирепый, нуждающийся зверь, который царапал снизу фундамент моего сознания.

Вероятно, наиболее проблематичным в моих переживаниях одержимости Носферату было то, что я не могла заставить свое сердце перестать болеть. Даже после того, как я поняла, осознала разумом, что произошло; даже несмотря на то, что мои чувства к этому демону-любовнику были только проекцией; и даже несмотря на то, что я увидела, что он был двуличным, манипулятивным, жестоким. Я не могла заставить себя перестать хотеть его.

Я пробовала медитировать, лечиться, начать новые отношения, погрузиться в работу. К тому времени, как я окончила учебу и выпустилась, прошло полтора года с момента нашего расставания, и мне было все еще больно – так же, как в первый день. Я была на грани полной потери всяческих надежд, я переживала, что горе моей одержимости никогда не закончится. Что он навсегда пленил мое сердце и будет хранить его, словно талисман, чтобы восполнять свои силы время от времени. И даже если он умрет, он заберет мое раненое сердце с собой в могилу, а люди найдут его тысячу лет спустя и будут прокляты.

Мой разум не принадлежал мне, и в качестве последнего пристанища перед тем, как сброситься со скалы, я решила попробовать медитировать. Наиболее существенная практика для любой ведьмы, медитация – первый шаг в любой книге, содержащей практические советы и инструкции. И это было то, что рекомендовала мне моя преподавательница балета еще пять лет назад, и то, что был рад снова посоветовать мой дзен-терапевт.

В практической магии есть понятие pharmakon – древнегреческий термин, обозначающий как лекарство, так и яд, в зависимости от качества и количества дозировки. Согласно практикам Магии элементалей, мой недуг явился результатом переизбытка фармаконов воды и воздуха. Нож в моей груди был проблемой, вызванной водой, проблемой эмоций и взаимоотношений, болезнью Запада (отсутствие сочувствия). В то время как моя одержимость принадлежала к проблемам воздуха, Востока, к проблемам ментального характера. Мой разум вышел из-под контроля и не мог успокоиться, он все кружил над землей и был ограничен руками моего демона-любовника, находившимися в защитной оболочке. Если я хотела излечить зависимость, мне необходимо назначить себе дозу здорового разума. Я должна превратить свою отраву в лекарство.

Летом после выпускного я записалась в дзен-монастырь в северной части штата Нью-Йорк. Глубоко в горах Катскилл мы, новички, просыпались до рассвета, медитировали часами, молились, медитировали еще, проводили остаток утра, исполняя различные виды работ: носили дрова или мыли полы, днем писали хайку или занимались каллиграфией, потом мы снова медитировали до самого сна, а спать ложились в девять вечера. Заключительная неделя называлась Сэссин, и эта неделя состояла исключительно из медитаций, более восьми часов в день, не глядя никому в глаза, в попытке обрести полноценную близость с собой и, посредством этого, с Вселенной. К концу лета в монастыре мне удалось избавиться от большей части осадка, который загрязнял мое видение мира. Но моя голова все так же была отрезана от сердца, а мое сердце все так же заперто в шкатулке Носферату. И это сердце, украденное и спрятанное, по-прежнему болело.

Несмотря на это, в последние дни этой недели мой разум стал удивительно спокойным. Когда весь ил и наносы моего гнева, раздражения и тревог улеглись, мир начал светиться, экстатический и острый, словно ангелы Гюстава Доре, восходящие по спирали к моему персональному Раю. Я могла слышать монахов, поющих в лесах вокруг, днем и ночью. Их голоса повисали в воздухе, наполненном ароматом бальзамических пихт и кленов, и произносили сутру Сердца:

…И в то же время Арья Авалокитешвара, бодхисаттва-махасаттва, практикуя созерцание глубокой мудрости, выводящей за пределы, увидел, что пять скандх по природе своей чисты и пусты. В соответствии с этим для бодхисаттв нет достижения, опираясь на эту глубокую запредельную мудрость и пребывая в ней, они не имеют препятствий и омраченности, и, уйдя от заблуждений, они достигнут полного освобождения, нирваны…

В тот день, когда Сэссин закончился и новички наконец могли разговаривать, я рассказала одному из обитателей монастыря, какими красивыми были молитвы, которые пели монахи в лесу. Он посмотрел на меня с едва замаскированным недовольством:

– Никаких монахов, произносящих молитвы, в лесу нет.

– Но они были! – удивленно начала возражать я.

Он отрицательно покачал головой:

– Они все постоянно находились в зале Буддхи.

Я не могла в это поверить.

– Я их слышала, так же четко, как слышу сейчас вас.

– Это называется макьо, галлюцинация, вызванная медитированием. Нам полагается игнорировать их. Я нахожусь здесь два года и ни разу не слышал ничего подобного.

Он казался разочарованным, но вместе с тем мы оба знали, что в Дзен не положено иметь слуховые или любые другие галлюцинации, которые считаются бредом воображения. Не положено даже уделять внимание собственным снам. Дзен – это об очищении разума, а не о потакании его фантазиям, поэтому во многих формах Дзен положено медитировать с открытыми глазами, чтобы не было видений. «Не засыпайте! – часто предостерегали нас монахи. – Не имейте видений. Уделяйте внимание только тому, что есть».

Я слышала молившихся всю вторую половину Сэссин, не только когда медитировала, но и когда уходила в хижину, во время работы и по ночам, когда засыпала. Трудно поверить в то, что чтение молитв не было реальным.

Наличие природной связи с миром духов может оказаться опасным – это делает тебя склонным к различным видам фантазий и маний преследования. Но это также может обеспечить тебя сильной интуицией, если ты уравновешена достаточно для того, чтобы замечать знаки, интерпретировать их и затем действовать соответствующим образом. Лето, проведенное в монастыре, наделило меня дисциплиной и уравновешенностью. И хотя время моего пребывания в монастыре подходило к концу, а сердце еще болело, в предпоследний день я получила проблеск интуиции: способ экзорцизма.

Монастырь находился у подножия горы, где сливались две реки, одна мутная и медленная, а другая – быстрая и чистая. Я собирала драгоценные речные камни, останавливаясь лишь тогда, когда моя каменная ноша становилась слишком тяжела. Я тащила их рывками, удручающе, шаг за шагом, к тому месту, где реки встречались, и складывала их в кучу, лингам, изображавший мужскую противоположность внутри меня, которую нужно вылечить, восстановить, регенерировать.

Камни – это клетки памяти земли. Многие из них были созданы задолго до появления динозавров, и определенно задолго до того, как появились люди. Камни соединяют нас с землей, с прошлым, с историей, которую мы храним в наших телах. В книге «Как достичь познания высших миров?» Рудольф Штайнер говорит о том, что все сущее – живет. Мы просто живем иным образом. У животных, как и у людей, есть задачи, они действуют в соответствии с этим миром. Но камни – это приемники. Каждое дуновение ветра, каждая струя воды медленно ведут диалог с камнем и меняют его форму. Камни могут научить нас принимать, набираться сил и могут дать нам терпение, чтобы исцелить свою собственную историю.

Ведьмы работают со стихиями, духами природы. Я провела лето, отдавая почет и уважение духам растений, деревьев, рек и гор, и теперь я призывала их, смиренно прося о помощи. Я назвала всех богинь, которых только знала, воззвала ко всем духам воды, чтобы излечить свое сердце, ко всем силам земли, чтобы восстановить свою жизненную энергию, ко всем силам огня, чтобы прижечь раны, ко всем духам воздуха, чтобы возобновить ясность и чистоту ума. Я не следовала всем или вообще каким-либо церемониальным правилам. Я не начертила круг. Не зажгла ладан. Не рисовала голубым дымом в воздухе пентакли. Только я и реки, горы, камни; я могла ощущать их силу и их присутствие. Я знала, что это было все, что мне нужно.

Я брала камни из своей кучи по одному. Каждому камню я нашептывала воспоминание, которое было у меня о моем демоне-любовнике. Я произносила их вслух: «Он любил называть меня Пандой, а я думала, что он пытается принизить меня. Он казался таким обиженным на это, на то, что я мучила себя по этому поводу месяцами. Я должна была позволить ему называть себя Пандой. Я должна была любить то, что он называл меня Пандой. Моя защитная реакция, то, что я все воспринимала в штыки, все разрушило…»

Я попросила этот камень унести мое воспоминание туда, где оно могло исцелиться. Я бросила камень за спину, через плечо, отправив его в реку, чтобы его забрала струившаяся вода, поглотила и унесла прочь в своем стремительно летящем водяном дыме. Я продолжала, камень за камнем, до тех пор, пока собранная груда камней не исчезла полностью. Затем произнесла его полное имя, выкрикнула его ветру и провозгласила с абсолютной, полной уверенностью и убедительностью: «Я изгоняю тебя, я отпускаю тебя, я приношу тебя в жертву ради большего блага всех тех, кто имеет к этому отношение. Уходи с честью, с любовью, оставь меня! Оставь меня! Оставь меня!»

Это были слова ритуала изгнания, которым научила меня мама.

В том месте, где две реки сливались воедино, я крестила себя заново, начав с грязи и ила и поднявшись там, где течение было чистым и прозрачным. Когда я вышла из воды, я поблагодарила духов и ушла, ни разу не оглянувшись.

В ту последнюю ночь, когда я лежала, отдыхая, на своей нижней койке монастырской кровати, я почувствовала, как что-то щелкнуло в моей голове, и увидела вспышку света. Я ощутила прилив, словно вода перетекла из одной части моего мозга в другую. Когда я проснулась на следующее утро, моя душевная боль исчезла. Меня перестали преследовать. Мой демон-любовник исчез. Мои речные обряды вытащили нож из моей груди. В том месте, где прежде зияла рана, воцарилось тихое понимание того, что я научилась у своего демона-любовника всему необходимому и что мне нужно двигаться дальше. Любовь снова значила что-то для меня, и если необходимы были годы глубокой печали и жестокого разочарования, чтобы разбудить меня и привести к этому, то быть посему.

Глава одиннадцатая. Возвращение Сатурна

Я думаю, смогла ли я сбежать?

Но вновь и вновь к тебе стремятся мои мысли,

Тот старый корд, морская пуповина,

чудесным образом хранясь, нас связывает вместе,

Ты есть всегда, вне времени и жизни…

Сильвия Плат, «Медуза»

Я всегда переживала, что потерплю неудачу в своем Возвращении Сатурна. Словно это был экзамен: сдам его и войду во взрослую жизнь или провалю и останусь еще на год… или десятилетие. Сатурн – это планета, с которой каждый из нас должен бороться, чтобы войти во взрослую жизнь. Каждый получает Возвращение Сатурна, для каждого оно начинается где-то в возрасте от двадцати восьми до тридцати лет, когда Сатурн, планета кармы, жестоких уроков и границ, совершает полный оборот вокруг Солнца и ступает на порог знака, в котором находился на момент твоего рождения. Чтобы пройти полностью сквозь знак рождения, Сатурну необходимо два с половиной года. И во время этого периода, как утверждает теория астрологии, Сатурн – великий надсмотрщик – позволяет тебе выяснить, находишься ты на верном пути в своей жизни или нет. И если ты выбрала неправильный путь, все начинает разваливаться на части. Твои отношения рушатся. Ты принимаешься болеть. Ты прекращаешь учебу, или работу, или что-либо еще, к чему ты была очень привязана, и решаешь переехать и начать сначала. И прочие события, подобные этим. Многие люди характеризуют свое Возвращение Сатурна как болезненное. Сатурн буквально допрашивает: «Ты уверена, что это – именно то, что ты хочешь сделать со своей драгоценной, мимолетной жизнью?» И зачастую ответ «нет».

Сатурн известен также как «солнце ночи». Но если Солнце большое, яркое и утверждающее жизнь, Сатурн – тусклый, бледный, холодный призрак, прокладывающий свой путь сквозь черные сферы космического пространства, мигая своим старческим белесым глазом, напоминая нам о том, как скоро мы исчезнем. Сатурн – старый человек, дедушка. В записях НАСА Сатурн звучит словно статическое напряжение, потрескивающее между высоковольтными проводами. Окольцованная ледяной пылью, шириной в шестьдесят пять тысяч километров, поверхность Сатурна – пустынные бесплодные земли, которые нам необходимо пересечь, чтобы добраться до зрелого возраста.

Средневековые астрологи называли Сатурн «Величайший Малефик», великое зло. В мифологии Сатурн изначально был Кроносом, Титаном, который пожирал своих детей. По другой версии, он был Хроносом, отцом времени. Женское воплощение Сатурна – уже знакомая нам, ведьмам, фигура – Геката, Хранительница перекрестков. Не имеет значения, каким образом огромный газовый гигант появляется перед нами; Сатурн – это планета инициации.

Что именно делает посвящения Сатурна такими болезненными? Это та часть, в которой они все связаны с нашей кармой. Наше Возвращение Сатурна – это пересмотр собственной жизни, и если в цепочке твоих выборов имеется какая-то закономерность, то самое время ее заметить. Но этот пересмотр касается не только твоей кармы, но также кармы твоего рода. Карма – это не просто последствия всех твоих деяний, это последствия действий и убеждений твоих предков. Карма – это сама ДНК.

* * *

Мое Возвращение Сатурна достигло своего зенита в Охае, в трейлере двойной ширины с обитыми деревянными панелями стенами и бежевым ковром. Ребенок-бумеранг, после дзен-монастыря и аспирантуры, я вернулась обратно к своей матери, когда Сатурн проходил знак Льва. Если ехать по Трассе 150 от Тихого Океана на восток, через горы Топатопа, мимо семейных ферм с нарисованными от руки изображениями мармелада и клубники на стенах, мимо домиков с клетчатыми занавесками на окнах кухни и козами во дворах, то можно добраться до маленького городка Охай. За предыдущие несколько лет я провела с матерью не так уж много времени. Она и тогда жила в трейлере, в эвкалиптовой роще, на нефтеносных песках Элвуд-Бич возле Санта-Барбары. Этот передвижной домик в трейлер-парке был единственным местом, которое она могла себе позволить, и то только потому, что ее заработок от административной работы в местном университете дополнялся поддержкой Пита, мужчины старше ее на двадцать лет, к которому я испытывала отвращение. Состоятельный представитель официальной организации бойскаутов из Санта-Фе, вышедший на пенсию, с длинными белыми волосами, собранными в хвост, он никогда не имел собственных детей и не мог понять, почему моя мама так усердно старалась наладить хорошие отношения между ним и мной, ее колючей, своенравной дочерью.

Моя мать была не единственной женщиной, которой Пит «помогал». Я думаю, маме он даже не нравился, хотя она очень старалась убедить себя в обратном. Когда я у нее спрашивала, что она в нем нашла, она всегда мне отвечала, что благодарна ему. Когда она только развелась, он предложил ей бесплатно пожить у него в его квартире в Лейшер[111], общине вышедших в отставку на Лонг-Бич, где, когда я была маленькой, жила моя прабабушка, у которой была лягушка-погремушка и мятные конфеты.

Позднее он оплатил неимоверно дорогую аренду за место в Элвуде для трейлера моей мамы.

Она так никогда и не оправилась окончательно после разводов, и ее мучил отрывистый и сухой кашель. Когда она спала, в одной из стен произошло короткое замыкание и начался пожар, от которого ей с трудом удалось спастись. После того как прибыли пожарные, обрызгав весь дом какой-то зеленой химией, она была слишком уставшей и в такой глубокой депрессии, что у нее не нашлось сил для уборки дома. Я приехала спустя несколько месяцев и обнаружила ее сидящей в зеленом химическом бассейне, желающей только одного – сбежать с этого острова кириархии. Всякий раз, как она кашляла, мне казалось, она вонзала мне в руку стрелу – настолько оказалось больно было это слышать. Я хотела, чтобы она заботилась о себе, но она отказывалась. Создавалось впечатление, что ей было все равно.

Ведьмы должны постоянно практиковаться в своем искусстве, даже если мы заняты, даже если подавлены. Когда ведьмы перестают практиковаться, они чахнут. Моя мать выглядела бледной и отекшей. Ее ведьмовская практика к тому времени приобрела скорее концептуальный характер. Она по-прежнему думала о Богине, читая книги типа «Древние зеркала женственности» Мерлин Стоун, но больше не пекла праздничный хлеб с кардамоном и не выполняла каждый месяц церемонии полнолуния со своей лунной группой.

Ее лучшая подруга и женщина из этой группы, Джинни, жила в трейлере напротив, через дорогу, но она тоже была слишком занята, работая постоянно на трех работах и обеспечивая двух требовательных сыновей. И она, и моя мать – обе слишком измучились, чтобы делать что-то еще, и могли лишь сидеть вместе на диване, сочувствуя друг другу.

Во время моего детства они вместе планировали ритуалы – моя мать их проводила, а Джинни организовывала. Они совершали церемониальные обряды в общественных парках и у изголовий умирающих друзей. Они читали друг другу предсказания по картам Таро и потягивали вино из красных стеклянных бокалов, дарили друг другу на день рождения небольшие фигурки богинь: улыбающуюся зеленую Гайю[112], наполненную внутри землей; доисторическую богиню из песчаника, толстую и развалившуюся в полулежащей позе, с рукой на бедре. «Да, да, да!» – радостно взвизгивали они, разворачивая подарки и расставляя их на своих алтарях.

У трейлера в Элвуде было застекленное крыльцо с обратной стороны, которое мы называли «солнечной комнатой». Солнечная комната Ночи. Она была напичкана до отказа ящиками с рождественскими гирляндами и тестами по правописанию, порванными сумками, набитыми тряпками, которые нужно было раздать. Коробками с моими вещами, старыми письмами и блокнотами, которые я попросила маму подержать у себя, пока жила в Лондоне, и коробками с записями для ее собственной книги о падении матриархата, которую она забросила много лет назад. Она многое хранила в этой комнате. Блендер, которому было уже больше тридцати лет – она получила его в качестве подарка на свадьбу, когда вышла замуж за моего отца. Он сломался во время первого же использования. Она таскала его с собой десятилетиями. Она жила с мыслью о том, что однажды каким-то образом его починит. Она находила комфорт и успокоение в размышлениях о том, что если она достаточно долго будет хранить эти сломанные вещи, то в один прекрасный момент, с помощью какой-то магии, она найдет способ починить их.

И хотя эта Солнечная комната Ночи действительно пропускала внутрь немного света, она всегда угнетала меня. В самом центре комнаты, зажатая между всеми этими коробками, стояла ванна. Пит, не знаю почему, настоял на том, чтобы она была у моей мамы. Ванна не использовалась и была наполнена болотной зеленой слизью, которая мгновенно брызнула мне в рот, когда я попыталась ее оттуда выкачать. Мама испытывала ко мне признательность за мое горячее желание бороться с этой скользкой гидрой – она хотела избавиться от ванны еще с того момента, когда они с Питом расстались. Но то оказалась единственная часть того мрачного, сатурновского балласта[113], хранившегося в комнате, к которой она разрешила мне прикоснуться. Моя реновация зашла слишком далеко, когда я выкинула ее травяные сборы, пока она была на работе.

В мои детские годы у мамы была маленькая комнатка, которую она называла своей «аптекой», наполненная стеклянными бутылочками с травами, порошками и настойками, – собранными и сделанными вручную. Она использовала их, чтобы изготавливать лечебные чаи и припарки. Она записывала в свою Книгу Теней, книгу, в которой ведьмы хранят заклинания, все целебные свойства растений: масло гвоздики облегчало зубную боль, дамиана была достаточно сладкой для восстанавливающих ванн и любовных заклинаний, белладонну можно использовать в качестве обезболивающего, но с величайшей предосторожностью: слишком много – и «ночная тень» превратится в яд. Но к тому времени, как мать дошла до своего трейлерного периода, ее аптека превратилась в Солнечную комнату Ночи и перестала быть востребованной. Аптечная ромашка превратилась в пыль, покрыв дно банки, словно застарелая горчица, валерьяна покрылась серой пушистой плесенью. С моей точки зрения, всякий раз, как мама проходила мимо этих мумифицированных медицинских останков, она укоряла себя за то, что она делала недостаточно, и за все, что она потеряла. Я воспринимала умершие лекарства как опасную форму кровопускания: пиявок, сосущих из нее уверенность, еще одно подтверждение тому, что она так и не стала той женщиной, которой хотела быть. Но, когда я выкинула это все, она пришла в ярость.

Словно, выбросив эти травы, я выкинула последний ее шанс на то, чтобы она возродила свое ведьмовство. Я понимала это, но не могла согласиться. Травы были старыми, в пыли, они были бесполезны. Когда тебе приходит карта Смерти в Таро, лучшая вещь, которую ты можешь сделать, – покончить со всем тем, за что ты держишься в этой жизни. Если ты не отпустишь это – оно медленно высосет из тебя всю энергию.

Возрождение будет невозможным. Моя мать сама научила меня этому. Но вместо того, чтобы видеть мое вторжение как помощь, она воспринимала его как насилие. Травы были продолжением ее тела, их корни уходили глубоко в ее землю, ее историю. Выбросить их без ее на то разрешения значило разрушить часть ее, нарушить ее границы. И все же я считала, что защищаю ее. Забавно, как защита и насилие часто могут быть двумя разными словами для обозначения одного и того же действия.

Сатурн – это планета границ. Сейчас во время своих ведьмовских встреч с клиентами я часто говорю им, что границы Сатурна – это словно стены твоего дома. Без этих стен дом будет бессмысленным. Нам нужны границы, нам нужно упорядочивание и защита. Сатурн заработал плохую репутацию и дурную славу. Но когда-то он был богом урожая. Его праздник, Сатурналия, торжественно знаменовал собой приход зимы посредством даров осени, выложенных в роге изобилия на столе. Это было время перемен. В этот день хозяин становился рабом, а раб – хозяином. Как и многие боги до него, Сатурн был богом зерна, брошенного в землю, пустившего там корни, выросшего, превратившегося в хлеб, в тело, в землю. Сатурн был смертью и воскрешением.

Из-за долгих лет ссор, окончившихся тем, что я выкинула эти травы, и по многим иным причинам я не была уверена, что моя мать хотела видеть меня в своем трейлере в Охае. Я думаю, ее это беспокоило. Но для меня этот переезд казался идеальным решением: я могла жить в апельсиновых рощах Охая, не платя за аренду, не работая, сконцентрировавшись на писательстве. Я была благодарна за возможность немного отдохнуть. Я понимала, что нахожусь глубоко в своем Возвращении Сатурна. Я знала, что мой Сатурн был в знаке Льва, знаке творческого самовыражения. Я писала черновую версию о колонии на побережье в Джорджии, населенной призраками, которые обратились к своим прямым потомкам, чтобы те изучили историю своих предков. Я игнорировала тот факт, что работала в одиночку.

Когда я переехала, мой альянс с матерью был любящим, хотя и нелегким. У моей мамы тогда все еще продолжался сложный период в жизни. Я несколько раз приходила к ней на работу, в ее небольшую комнатку. Несмотря на то что она была там загнанной лошадью, она тем не менее держала на рабочем столе фигурку богини под фотографией своего брата и его партнера, приколотой к стене, отделявшей комнатку от остального помещения. Мой дядя умер несколькими месяцами ранее после десятилетий, потраченных на борьбу с ВИЧ. Его партнер, с которым они были вместе двадцать лет, застрелился три месяца спустя от горя. Мы развеяли их прах в пустыне. Какое-то время мой дядя тоже жил у моей матери в трейлере в Охае, ему требовалась ее забота, но, как и я, он не платил за аренду. Сатурн – планета границ, и он всегда трудился над тем, чтобы у женщин нашего рода эти границы становились лучше. И все же моя мама была горда тем, что могла предложить нам убежище и что оказалась способна выкупить его сразу, без ипотеки, хотя это и означало два с половиной часа езды до работы и обратно каждый день. И она радовалась тому, что за трейлером, который был вдвое больше обычного, оказалось место для маленького сада. Там она выращивала овощи, которые мы ели на обед, и трудилась над своими лекарственными растениями. Каким-то образом, во всех этих сложностях и стрессе, она умудрилась держаться за свою жизненную нить, воскресив свою связь с растениями.

Желая, чтобы я чувствовала себя комфортно, моя мать настояла на том, чтобы я заняла ее спальню, а она перебралась на выдвижную кровать в соседней комнате. По утрам я просыпалась в шесть и медитировала, а затем занималась ежедневной работой по дому до ее пробуждения: я не могла писать, зная, что в любой момент она может войти и начать разговаривать со мной. Чтобы хоть немного облегчить свое утреннее путешествие на работу, она пережидала час пик за компьютером, приклеившись к сайту Democratic Underground[114], который она сокращенно называла DU. Ее задачей было поддержание его жизнедеятельности. Она читала посты, отслеживая там имена различных правонарушителей и обидчиков и замечая, в каких новостях они снова появились, создавая связи между ними.

Я готовила яйца-пашот с дрожжевым хлебом и подавала их прямо ей на стол, за которым она сидела, напитывая себя злодеяниями имевших власть. Они действительно были такими ужасными, как она полагала. Ее интернет-сообщество было норкой кроликов, которые выстукивали приближение мужчин, таких как ее отец, злых мужчин, скрывавшихся в темных углах комнат, куривших сигары, плетущих интриги. Мужчин, вынашивающих планы, как обмануть уязвимых, преследовать женщин, поработить цветных людей, разрушить окружающую среду и подорвать демократию. «Тук-тук-тук», – выдавал реестр. «Здесь, в мире, творится ужасное зло», – говорили кролики.

Когда она уходила на день на работу, я писала. Я шла к ближайшему кафе и, сев под дубом, от руки писала ТВ-сценарии или работала над окончанием новеллы про бегство Персефоны из преисподней. Я писала часами, так долго, как могла, затем возвращалась в спальню моей матери, оббитую деревянными панелями, и избавлялась от щупальцев интернета, которые жадно поглощали ее каждое утро.

Иногда по вечерам, когда я и мама были спокойны, мы рассматривали старые фотографии из коробки, присланной моей бабушкой, и записывали истории, которые могли вспомнить друг о друге, на обороте снимков.

Большая часть женщин, которых мы сейчас идентифицируем как ведьм, не могли бы себя причислить к таковым по меньшей мере предыдущую тысячу лет или около того. Многие считали себя христианками, протестантками или католичками, но они практиковали техники колдовства, говоря с духами, используя травы, находя потерянные вещи. Корни моей родословной уходят глубоко в земли, по крайней мере, согласно стандартам европейских американцев. Мы были здесь еще до Гражданской войны, еще до того, как Калифорния стала штатом. Изображения женщин в викторианских платьях с высокими воротниками, в кружевных перчатках, стоящих перед обшитыми досками хижинами на месторождениях нефти в Калвер-Сити. «Я думаю, это твоя прапрабабушка, бабушка Иен, – сказала мне мать. – Она всегда собирала волосы в такую высокую прическу». Женщина на фотографии выглядела чересчур эффектно для нефтяного месторождения; дети с грязью, размазанной по лицам, играли со старой жестяной банкой у ее ног.

У мамы был особый интерес к женщинам нашей семьи, хотя по большей части в историю вошли мужчины. Я – прямой потомок Даниэля Буна[115], первопроходца, носившего шапку из шкуры енота. А также Джона Харта, подписавшего Декларацию независимости штата Нью-Джерси. Мужчины моего рода прибыли в Калифорнию ради нефти, черного золота, плескавшегося океанами под иссушенной землей. А некоторые приехали ради металла, желтого золота, серебра. Но истории о женах этих мужчин и их дочерях записаны не были. То немногое, что мы знаем о моих прародительницах, передавалось через поколения устно, хранясь в памяти и зачастую урезаясь до размеров сноски в книге.

После смерти мужа моя убитая горем прапратетя Мета оставила своих дочерей на пороге публичного дома в Анахайме в качестве наказания за неблагодарность. Девочки сидели на пороге до тех пор, пока в конце концов моя прапрабабушка Марианна не спасла их. Тогда не существовало Диснейленда или I-5[116], только апельсиновые рощи и зайцы на многие километры. Мне очень нравилась фотография прапрабабушки Марианны. На ней она была одета в расшитый жакет-болеро, который до сих пор висит у меня в комнате, где я практикую магию, – темно-бордовый бархатный жакет, подшитый золотым шелком, с колючей золотой вышивкой и цветными стеклянными бусинами. Будучи самой «ведьмовской» из моего рода, Марианна носила этот жакет в цирке. Бабушка рассказывала, что она была напористой женщиной и ходила с обезьянкой, которая кусалась. Она курила сигары, пила виски и вызвала скандал в Южной Калифорнии, когда настаивала, что должна носить брюки, чтобы иметь возможность сидеть верхом на лошади, перекинув ноги по обе стороны. Ее седло по сей день находится в музее Анахайма. Но, как показывает история, ей всегда нужно было иметь рядом мужчину.

Как только уходил один мужчина, она буквально перерывала землю вокруг, пока не находила себе другого, который занимал это место. Моя прапрапрапрабабушка являлась потомком леди Дин. Мама убеждена, что она была дворянкой, хотя у меня есть сомнения на этот счет. По пути из Англии она умерла при родах, когда корабль огибал мыс по пути в порт Сан-Франциско, где семеро ее выживших детей затем искали счастья в Золотой лихорадке.

В коробке хранилось изображение моей бабушки из ранних 1950-х, на фотографии она, блондинистая и кокетливая, в заостренном бюстгальтере, позирует для каталога. Стоя слегка облокотившись на зонтик, она вздернула подбородок в сторону прожектора, направленного на нее. Вероятно, ей было около восемнадцати на тот момент, еще до того, как она вышла замуж за моего деда, этого демона, а затем сгорбилась от полиомиелита. Уже будучи в разводе, матерью-одиночкой, она в итоге выбила себе место продавца рекламы в газете «Морро-Бэй Трибьюн» и пошла вверх по карьерной лестнице, от секретаря до редактора, пока ее не выкинул вон патриархальный переворот. Она родилась в момент большого землетрясения. Расписанная орнаментами тарелка упала на пол и разбилась, она по-прежнему висит на стене в ее доме в Северной Калифорнии. Знак того, что Персефона правила линией нашей семьи: земля содрогнулась, и Гадес восстал из бездны, чтобы вернуть свою невесту в преисподнюю.

В той же коробке была фотография мамы из моих ранних подростковых лет, когда она находилась на пике своих ведьмовских сил. Ее волосы длинные, она сама одета в ткани цвета камня, вина и крови. Между ее пальцами зажат мощный амулет, и она смотрит на зрителя, изогнув брови и прищурив глаза, словно глядя на средневекового обвинителя с выражением: «Я вижу тебя. Ты – лицемер, и у тебя нет власти надо мной».

Эта фотография всегда пугала меня, поскольку я знала: инквизиторы, лицемеры, если они были, – на самом деле обладали властью. Они контролировали планету. Они определенно контролировали мою мать. Когда она развелась с отчимом, у нее ничего не осталось. Власть имущие предложили ей выбор: подчинись и влачи жалкое существование по нашим правилам или будь разрушена. А по правде говоря, мы и так можем уничтожить тебя в любом случае, просто ради удовольствия. Какая польза от заклинаний при свечах и лунных богинь перед лицом такой угрозы?

Мы хранили все эти фотографии в тяжелой коробке с крышкой из гладкого красного картона, которая предположительно, использовалась раньше для рождественских свитеров. В один из вечеров, роясь уже несколько часов в куче этих фотографий, я нашла изображение маленькой девочки с соломенно-белыми взъерошенными волосами, с опухшим от аллергии и астмы лицом, и поняла, что на фотографии я сама. Мое фото поверх этой огромной кучи прочих фотографий, женщин моей семьи, историй о любви, борьбе и стремлениях, но пройдет время, и другие лица сменят мое, а на обратной стороне моей фотографии будет лишь одна строчка, написанная карандашом, подводящая итог моей жизни: «Она когда-то жила в сарае в одном из садов Санта-Барбары. Когда-то была оракулом Лос-Анджелеса», хотя я не знала на тот момент, кем стану.

Некоторые из моих предков эмигрировали из Франции: гугеноты, протестанты, сбежавшие от преследовавших их католиков в Америку. Во французском языке есть слово, используемое для определения происхождения вина: terroir – терруар. Терруар включает в себя все вещи и обстоятельства, повлиявшие на дух винограда и воздействовавшие на вкусовой букет вина. Технически терруар – это земли, территория, но куда больше это дух мира, в котором рос виноград. Температура соленого воздуха, приходящего с зимнего моря, минеральные соли из протекающего поблизости ручья, залежи меди, проходящие под полями, и сосновая смола, напитавшая холмы вокруг. Для меня Сатурн не просто символизировал стены, которые я выстроила для себя, он жил в моем основании, в моей семье, моем терруаре.

Мама часто шутила, что я уехала в Европу потому, что хотела оказаться как можно дальше от истории своей семьи. Но в Европе я поняла, что куда бы ты ни уехал, свою историю ты берешь с собой. Сатурн не допускает возможности сбежать. Однажды вечером у нас с матерью возникла ссора. Одна из многих, характерных для нас. Они тянули нас во тьму, вниз, на дно, где я видела ту часть моей мамы, которую видеть не хотела. Ту, которая пугала меня.

Во время своей депрессии, казалось, она больше не находилась в своем теле. Ее волосы, которые раньше были предметом ее гордости, белые и густые, доходившие до пояса, она теперь завязывала в пучок, словно пожилая школьная учительница, как миссис Клаус[117], а ее щеки, всегда полные румянца, стали серыми, как будто всю кровь из них высосал вампир. В свои самые активные ведьмовские годы она носила длинные одежды цвета охры, горчицы или красного кирпича. Я всегда восхищалась ее коллекцией ожерелий и колье: пальмовые бусины народности йоруба, бирюзовые сплюснутые цветки, серебряный пентакль из лунного камня, который она купила возле священного колодца в Гластонбери. Но теперь она редко носила какие-либо украшения, за исключением серебряного кольца с символом равновесия, – она не могла его снять, поскольку палец для этого слишком распух.

По своему же собственному признанию, моя мать просто ждала смерти. Она сама мне так сказала. Единственной причиной, по которой она еще жила, были мы с братом. Она снова и снова переживала прошлые отношения, словно река, омывающая камень, смягчая грани воспоминаний, полируя их, любуясь их огранкой на свету. «Почему они не любили меня? – спрашивала она снова и снова о своем отце, о моем отце, об отчиме, о Пите. – Что во мне такого, что делает меня такой нелюбимой? Я пытаюсь понять это, пытаюсь сделать все правильно, но у меня ничего не выходит. Почему они меня не любили?»

Горе моей матери, ее боль и самокритика, ее недостаток любви к себе провоцировали во мне иррациональную ярость, которую я никогда не почувствовала бы к кому-нибудь еще. Я не знала, откуда она появлялась или почему я ее ощущала, но она была как-то связана с тем, что наши истории сливались воедино. Как будто ее борьба на протяжении всей жизни и моя спутались в один клубок. И хотя я могла дать этому чувству ярости имя и найти ему причины, я чувствовала то, что чувствовала, и не могла избавиться от этих эмоций. Когда она произносила подобные вещи, моя кровь вскипала. Я хотела разрушить до основания наш дом, разнести эти стены. «Дело не в тебе, не в том, что ты нелюбимая! – начинала я выть в ответ, отчаянно желая выкрикнуть это прямо в лицо матери и потрясти ее за плечи. – Это они не умели любить! Они не могли любить тебя, они не способны любить никого!»

Одинокими днями, после того как я заканчивала запланированную работу, я долго гуляла по переулкам Охая, духовной Мекки теософических общин конца девятнадцатого столетия и йога-гуру, угнездившейся между двух гор в зарослях цитрусовых и авокадо. Калифорния! Земля, давшая мне жизнь. Золотая земля, золотое время, прямо перед тем, как теплый свет заката выстреливал розовыми лучами по листьям и наполнял воздух бабочками-монархами. Этот золотой свет ласкал лицо, любой, кого он касался, получал сияние любви. Меня беспокоило, что мама чувствовала себя недостойной этого. Я никогда, ни разу в жизни не видела, чтобы она была озлобленной. Даже когда она погружалась в самую глубокую депрессию, раненная сильнее всего, – у нее всегда находилась любовь, которую она предлагала миру. Она боролась за права обиженных и ущемленных, она знала имена богинь. Она страстно жаждала простоты, она любила наблюдать за тем, как растут растения, изучать их повадки и защищать их. Она читала все подряд и, хотя не окончила колледж, идеально владела грамматикой и орфографией и писала красивым почерком с завитушками и петельками.

Одна из моих самых любимых черт в моей матери – это ее способность любить то, что любят другие люди. Будучи маленьким, мой брат обожал конструкторы, и моя мама могла играть с ним в конструктор бесконечно, просто потому что она любила смотреть на то, как он счастлив. Мне нравился современный танец, и мама могла бесконечно говорить со мной о танцах, хотя она ничего о них не знала, поскольку она принимала любовь, когда бы она ее ни увидела. Если кто-то что-то любил, она хотела почтить эту любовь, она с готовностью преклоняла колени перед алтарем этой любви, даже если никогда бы не почувствовала, что получит хоть немного в ответ. Даже если эта любовь выдавалась порционно, едва ли позволяя маме существовать, этот ее голод делал ее еще более восприимчивой к любви.

Будучи молодой ведьмой, моя мама понимала силу имени. Она назвала меня Амандой, что означало «стоящая любви», потому что всегда хотела, чтобы я знала, что была ее достойна и что меня нужно ценить. Она хотела дать мне то, что она сама, как ей казалось, никогда не могла получить.

В нескольких километрах от дома, гуляя, я однажды дошла до груды металлолома на обочине дороги. Ржавые железяки выглядели так, словно однажды были трактором; забытые детские игрушки валялись, все вымазанные в грязи; матрас, платяной шкаф и старая лампа с внутренностями, вывернутыми наружу, и… богиня высотой около метра. Венера, богиня любви, с локонами волос, ниспадающими ниже пояса, слепленная из белого алебастра и покрытая пятнами грязи на ногах, словно была наполовину закопана в землю на несколько десятков лет. С выщербленными краями, она все еще оставалась целой и оказалась тяжелой, когда я попыталась ее поднять. Большую часть тех трех километров по дороге домой я тащила ее на бедре, как ребенка, хотя она все время сползала вниз, а иногда мне приходилось перебрасывать ее за спину и нести, словно я была крестьянином из восемнадцатого века, несшим бушели[118] сена.

На маленьком кусочке земли позади маминого трейлера в Охае терруар не был идеален, хотя все равно оставался красивым. Мама приложила много усилий, чтобы вырастить там хоть что-нибудь. И хотя это оказалось непросто, – земля была слежавшейся, словно утрамбованная грунтовая дорога, – она выращивала там тыкву, кабачки, кукурузу и фасоль. Ей удавалось наколдовать растения прямо из земли с помощью мягкости своего голоса. Она не любила пестициды и долгое время была последовательницей пермакультуры[119], ведьмовской системы, которая ищет пути, поощряющие взаимодействия между животными, растениями и людьми. Она выращивала травы, расположив их по спирали на холме: розмарин и лаванду наверху, чтобы их корни уходили глубже в землю, а влаголюбивые мяту и шлемник – у подножия, чтобы они могли пить испарявшуюся воду.

Я поставила богиню около кабачков. Она стояла там, окруженная крупными морщинистыми цветами, прислонившись к маминому сараю, в котором она сушила травы, окруженная виноградными лозами, воспетая журчанием серенад нашего электрического фонтана. Ей было видно маленького, полосатого, словно тигр, котенка, спавшего под лимоном соседей. Каждый вечер, возвращаясь домой, даже после восьми часов, проведенных в ее каморке, и нескольких часов езды, – мама тем не менее пыталась провести хоть немного времени в саду. Так же случилось и этим вечером. И когда она ступила в синие тени сада, я побежала в ванную комнату, находившуюся у задней стены трейлера, и приникла к слуховому окошку. «Ох! – воскликнула мама взволнованно. – У меня в саду богиня!»

Выглядывая из-за кружевных занавесок, связанных крючком еще моими предками, я наблюдала за тем, как мать нежно гладит лицо Венеры. Она никогда не спрашивала меня, как статуя туда попала. Втайне я уверена: мама всегда знала о том, что богиня Любви найдет ее.

Вскоре после появления богини на нашем участке я отправилась навестить свою подругу Милли, жившую в Джорджии. Мы с Милли вместе работали над сценарием о колонии, населенной призраками, и мне хотелось провести небольшое исследование. Во время написания этого сценария я окружила себя музами Юга: записями Алана Ломакса, кранком[120] Атланты, Palace Brothers Уилла Олдхэма[121], Cat Power[122], а еще песнями восходящей звезды нью вайрд американского фолка[123], который жил в Атенсе, Джорджия, и писал песни, такой необычайной простоты, скромности и красоты, что я немедленно в них влюбилась. Я слушала этого музыканта снова и снова, когда училась в аспирантуре, пытаясь снять с себя проклятие Носферату. Его музыка составляла мне компанию, когда я плакала в своей постели или когда восхищалась звездами, сидя на пустынном холме, желая подняться вверх по звездному свету. Я смотрела на его фотографии в MySpace, сидя на крыльце в сумерках южного вечера: светлобородый фронтмен с протяжным произношением, щеголь-хулиган, и что-то в нем подсказывало, что он любил этот мир настолько сильно, что мог бы съесть его, если, конечно, это не разобьет ему сердце. Я отправила ему сообщение с вопросом, не будет ли он выступать в то время, пока я нахожусь в Джорджии. Его ответ пришел мгновенно. Концертов не будет, но если я появлюсь в городе, то мы могли бы встретиться где-нибудь и вместе выпить.

Нашим местом свидания оказался бар. Музыкант был в розовой кепке, низко надвинутой на лицо. Переживая, что его кто-нибудь мог увидеть, он предпочел сесть в глубине помещения. Его бывшая девушка буйствовала после их расставания. Вскоре мы попали к нему домой. Маленькая ферма с домиком возле дороги в никуда, поглощенная соснами и кудзу, с золотистыми коровами, мычавшими в полях неподалеку. По пути туда он волновался, что не вполне стабилен эмоционально. Он оставил «бывшую» в преисподней. Он любил ее, но перед ним расстилался целый большой сияющий мир, который он должен исследовать. «Я иногда такой урод», – заявил он чарующе.

В гостиной он включил цветные фонарики, обвивавшие голую куклу с механическими голубыми глазами, которые моргали. Поперек ее живота черными чернилами был написал какой-то номер телефона. Я подозревала, что если исследовать дом более тщательно, то удастся найти много подобных номеров. Барабанная установка, старый диван, графическое изображение крылатого льва Абраксаса (бога, который благословил пару, изображенную на карте Влюбленных в Таро) было приклеено скотчем к стене над двумя стоящими рядом фортепиано. На кухне – прикрепленная магнитом записка от руки: «Холодильник выключен. Включи».

Мы сели рядом на лавочку для пианистов, моя голова склонилась на его плечо, а его пальцы медленно, грустно перебирали клавиши цвета слоновой кости.

– Сыграй мне одну из своих песен, – попросила я и назвала свою любимую.

– Тебе она нравится, да? – он улыбнулся. Он обожал аплодисменты – Лев в Восходящем Льве.

Я кивнула. Песня была панихидой, возникавшей из пруда памяти, капающая влагой жалобности, окруженная светлячками и с запахом потерянного детства.

– Особенно припев, когда ты произносишь Please, I’ve waited[124] снова и снова, – ответила я ему.

– Ну ладно, поехали, – сказал он.

Его голос дрожал и срывался, когда он пел. Я ощущала от него запах соли и пива, грусти, поэзии, и я прикоснулась пальцами к его темному от загара запястью. Когда он закончил петь, то повернулся ко мне, запустил руку мне в волосы; у меня сбилось дыхание, а он сказал прямо перед тем, как поцеловать меня: «Мы можем безумно любить друг друга, если это только на сегодня?» И я ответила «да», вложив в него все, что у меня было. Да, тысячу раз да. Хотя я и знала, что той ночи будет для меня совсем недостаточно.

Всецело творение своей окружающей среды, он возник на жалких фермах Алабамы, где всякий мог наставить на тебя охотничье ружье, если ты станешь у него на пути. Он был сельской проповедью, воспетой звездами в поле, он был совами, величественными и свирепыми, сидящими в клетке местного зоопарка, он был подростком, упражняющимся в игре на акустической гитаре, чтобы заглушить ярость в голосе своего отца, когда тот кричал на мать за то, что она не размешала сахар в кофе, он был днями, которые туристы проводили с голым торсом, лениво плавая на своих «таблетках» по реке, и гаражными записями местных накачанных кокаином небритых полуночников, волочившихся за каждой юбкой. В детстве у него была книжка про ягнят, он ее очень любил и читал снова и снова. Однажды его родители вошли в комнату и увидели, как он читает и плачет. Когда они спросили его, почему он плачет, он ответил: «Потому что ягнята такие красивые». Родители забрали книжку, сказав, что никакой нормальный мальчик не стал бы из-за этого так реветь. Он рассказал мне, как в седьмом классе его учитель английского влюбилась в него, потому что у него были глаза поэта. Она оказалась права. У него все было как у поэта. Голос поэта, ранимость поэта, его способность распознавать красоту, его любовь к вину, женщинам и песням. Если можно считать вином пиво и аддералл[125]. Я вернулась в Калифорнию с зависимостью. Но планета Сатурн предпочитает трезвость. Энергия Сатурна медленна и методична. Настоящая сатурнианская работа зачастую лишена очарования и требует трудолюбия и усидчивости. То, или те, кто опьяняют, только отвлекают.

Моя мать тоже была влюблена, когда я вернулась домой. Уилл, друг семьи, который часто приходил к нам домой со своей женой, когда я была ребенком, начал бракоразводный процесс. Будучи маленькой, я помню, как моя мама говорила, что Уилл – единственный мужчина из всех, кому она могла доверять. Я всегда знала, что они очень нравились друг другу, но их отношения никогда не казались неуместными, никогда не переходили границы дружбы. А затем его жена завела любовника. В детстве я любила его жену. Она работала с моей матерью в Херст-Касл гидом-экскурсоводом, у нее были длинные, до пояса, волосы, она пела оперу и казалась в действительности созданием, вышедшим из оперы: стройная, похожая на фею, готовившая сложные французские блюда и позволявшая мне играть, наряжаясь в ее шелковые комнатные тапочки и кружевные пеньюары. В конце концов ей начало казаться, что Уилл, новый поклонник моей матери, был недостаточно утонченным для нее. Ему нравились модели поездов и книги о Второй мировой войне, а еще он любил фильмы категории «Б»[126] 1950-х годов с плохими спецэффектами. Бывшая жена Уилла влюбилась в заведующего одним из музеев Смитсоновского института. Но затем, после подачи на развод, после того, как Уилл, с разбитым сердцем, спросил у моей матери, есть ли у нее желание поехать вместе с ним на ярмарку в округе, его бывшая жена оказалась больна раком. Уилл поспешил проявить о ней заботу. Мы с мамой переживали, что ей достаточно поманить пальцем, и он вернется обратно к ней. Но в целом моя мать была счастлива. Она говорила с ним о его увлечении моделями поездов целыми днями, если он того хотел. Она распустила волосы и снова начала носить свои ожерелья. По утрам она просыпалась и вместо получения дозы адреналина с сайта «Демократического подполья» включала на видеоплеере запись своей «Тренировки богини» и выполняла танец живота, покачивая бедрами, позвякивая монетками на шарфе, завязанном вокруг талии.

Однажды, когда они вернулись со свидания, проведенного на выставке моделей поездов, я спросила, как все прошло.

– Чудесно. Просто отлично, – вся сияющая и счастливая, с розовыми, как леденец, щеками, ответила она.

– Может быть, ты влюбишься и будешь жить более счастливо после этого, – заметила я, но прозвучало все так, словно я не желала, чтобы это случилось.

Я в этот момент распихивала коробки по шкафам и с грохотом швыряла тарелки с едой на стол. Мама подошла и дотронулась до моей руки. Уилл стоял в углу кухни, молчаливо и неподвижно, словно наблюдая за раненым животным, готовым в любой момент вскинуться и укусить.

– Оставь меня в покое и прекрати опекать меня! – выкрикнула я, мгновенно трансформировавшись в угрюмого подростка с помощью волшебной палочки счастья моей матери. Я заскочила в свою комнату, схватила бумаги и ручку и стремительно выбежала на крыльцо, громко хлопнув дверью.

Моя мама влюбилась, и это казалось концом света. Она хотела любви, она всегда хотела любви, и она верила, что никогда не сможет ее получить. А сейчас она сваливалась на нее, и всякий раз, как я видела их вместе, я боролась с желанием вытащить свой меч и начать грандиозную битву. Меня пугало то, что нас могут предать. Что случится какая-нибудь кризисная ситуация, и моя мать попадет обратно в свою преисподнюю, осушенный колодец, из которого она будет пытаться выбраться, ломая ногти и расцарапывая в кровь пальцы, но у нее уже не окажется сил снова вытащить себя оттуда. Я боялась, что, если эта любовь потерпит неудачу, это убьет ее.

Было позднее лето, самое жаркое время года, но оно пахло Йолем, языческим праздником, на котором Король-Падуб убивает Дубового Короля, и зима охватывает землю. Пахло дымом и жареными каштанами, и трейлер-парк был покрыт чем-то вроде снега. Вот только воздух был раскаленным, словно в аду, а хлопья, опускавшиеся на листья, оказались пеплом от костров, окружавших нас со всех сторон. Можно было смотреть прямо на солнце в тяжело нависшем красном небе, столько, сколько пожелаешь, на Солнце Ночи. Удавалось увидеть его четкий диск, зависший там, тлеющий над чужеродным миром, стремительно несущимся к своему концу. Кто бы мог подумать, что конец света окажется таким красивым?

Я уселась на крыльце и разрешила себе обратиться в камень, покрываясь пеплом. Кузнечик, за которым я наблюдала неделями, глядя, как он линял, превращался из маленькой ярко-зеленой личинки в мясистую саранчу цвета хаки и громко жевал нежный цветок, сидя на его стебельке. Я сидела на крыльце и плакала, чувствуя себя слабачкой, утратившей контроль, плывущей по течению реки, полной страхов и отчаяния, струившейся из какой-то дыры так глубоко во мне, что я не могла ее увидеть.

Развертываясь поперек неба, с гор спускалась черная лента. Тысячи и тысячи грифов кружились бесконечными лентами. Это казалось невозможным. Чернокрылые, шипящие и ворчащие, с желатиновыми красными головами, парившие на крыльях размахом с человеческий рост. Никогда прежде я не видела ничего подобного. Я никогда не видела ни единого грифа в Охае, а теперь их были тысячи, летящие к границе огней, к тому, что я представляла себе полем битвы, полным сожженных останков.

В ведической астрологии Сатурн соответствует богу Шани, повелителю кармы и правосудия. В соответствии с индуистским учением Субхаса Чандры, Шани «управляет подземельями человеческого сердца и опасностями, скрывающимися там». Верхом на грифе Шани проделывает свой путь сквозь наши астрологические дома, собирая нас в стадо, словно пастушья собака. Наша задача – проследовать за ним на этом грифе в тот дом, в котором Сатурн пребывал во время нашего появления на свет, и выполнить там свою работу. А наша работа – освобождение. Наша работа всегда освобождение. Сатурн приказывает нам штурмовать Бастилию в доме, где он пребывает, и освободить узников кармы, чахнущих внутри. Но, в отличие от Марса, планеты агрессии, битвы Сатурна за освобождение – это не фейерверки и слава. Битвы Сатурна – это война на изматывание. Чтобы достичь выполнения задания Сатурна, окончательного освобождения и пребывания в Любви, мы должны продемонстрировать терпение, выносливость, дисциплину и усердие. Мы должны отодвинуть свое желание получить немедленное удовлетворение ради будущих вознаграждений. Но эти награды – далеко идущие, они простираются в будущие поколения.

* * *

В Таро Сатурн соответствует Великому Аркану XXI, карте Мира, последней карте из архетипа старших аркан. Карта Мира символизирует завершение долгого путешествия. Но это завершение на самом деле является новым началом. И, когда ты начинаешь опять, ты оказываешься уже не неопытным и наивным, словно новорожденный, словно Шут, но мудрым и вовлеченным, как Анима Мунди[127], танцующий ангел на карте Мира. Когда эта карта выпадает в твоем гадании, ты знаешь, что ты на верном пути, пути к цельности, к самореализации.

Чтобы знать, где именно в наших жизнях наша сатурнианская битва за освобождение должна происходить, мы смотрим на натальные таблицы, круговой график, описывающий, где находились планеты в момент твоего рождения. Там, где мы находим Сатурн, и есть наша Бастилия. Бастилия – это французская башня-тюрьма восемнадцатого столетия, в которой удерживались попрошайки и должники. Когда бедняки и нищие Франции вломились туда и освободили заключенных, они дали толчок к Французской революции. Моя Бастилия – в четвертом доме: доме предков, в земле, в подземном, в похороненных и скрытых вещах, – драгоценные камни, лава, пещеры и тени преисподней. Четвертый дом – это наша пуповина, уходящая в историю, в нашу ДНК. Когда Сатурн находится в твоем четвертом доме, твоя задача – раскопать родословную своей семьи и исцелить ее. В средневековой астрологии в четвертом доме ищут спрятанные драгоценности. Известный астролог Лиз Грин называет четвертый дом великой подземной рекой, движущейся под поверхностью личности. Она говорит: «Любая планета, расположенная в четвертом доме, указывает на что-то сокрытое в психике, что должно быть выявлено, поднято на поверхность, прежде чем с ним можно будет конструктивно работать».

Неудивительно, что Сатурн делит мой четвертый дом с Луной. В астрологии Луна не только представляет собой твои настроения и закономерности в этот промежуток жизни, но также твою мать и линию ее семьи. Каждый из нас подобен герою эпического романа, который является соединяющим звеном поколений между собой. Если мы ничего не предпринимаем, чтобы изменить историю наших предков, они повторяют ее снова и снова. Моей задачей стало устранение узости фамильной линии. Это могло быть мне не по вкусу, но тем не менее это было задачей, данной мне. Расширяя историю своей семьи, я тем самым создавала новую.

Пока я сидела, окаменев, в тишине, наблюдая за грифами, я услышала, как с прогулки вернулись мама с Уиллом.

– Дело не в том, что ты ей не нравишься, – шептала мама ему. – Она просто боится. Каждый раз, когда у меня начинаются отношения с мужчиной, ее выбрасывает из моей жизни. Она пытается вытолкнуть нас первой, чтобы ей потом не было больно.

– Я могу это понять. Но ей не о чем беспокоиться, – прошептал Уилл ей в ответ. – Я здесь, с тобой, настолько, насколько это необходимо, ради тебя и твоих детей. Ради всего.

Прошел месяц, и я обнаружила, что вместо работы над сценарием или окончанием новеллы о Персефоне я сочиняю любовные письма музыканту. А вместо того, чтобы назвать его данным ему именем, я адресовала эти письма Орфею, женщинам, которых он покинул в преисподней, вакханкам, которые подкатывали к нему на его выступлениях, желая получить хотя бы частичку него. Мне следовало бы быть более осторожной, давая имя. По мифам, Орфей покидает свою настоящую любовь в затруднительном положении в преисподней, а остальные женщины в его жизни приходят в такую ярость, что разрывают его на куски, оставив лишь его голову петь в пещере, в кипящем котле козьего молока.

Пока мама ходила на вечерние свидания, я, намазываясь розовым эфирным маслом и чувствуя головокружение от настойки валерианы, вгоняла себя в транс, взывая к духу Орфея в освещенной огоньками свеч комнате, визуализируя сигилы, прочерченные голубым пламенем на полу. Во время этих сеансов я получала видения от Афродиты и описывала их в письмах, которые затем посылала ему, пухлых от цветочных лепестков и вымоченных в феромонах магии секса. Вскоре его ответы перешли от слегка отчужденных и небрежных к жарким и поэтичным, где он сравнивал меня с длинноногой, большеглазой ланью. После следующей пары месяцев любовных заклинаний, писем и телефонных звонков он позвал меня с собой в концертный тур. Миссия выполнена. До свидания, сценарий. До свидания, новелла. Я пообещала себе, что буду дописывать их в дороге.

Во время тура мы с Орфеем были так влюблены друг в друга. По вечерам он выступал в Балтиморе, в Бостоне, в округе Колумбия. Днем мы ходили по музеям, разглядывая страшных волков, мамонтов, саблезубых тигров и прочих тварей, давно исчезнувших с лица земли. Я улыбалась мужчине рядом с нами, который брал свою дочку на руки, чтобы показать ей животных, застывших в живописных сценах, словно в янтаре. Внезапно Орфей расстроился и направился в сад скульптур. Я не могла его разговорить.

– Что случилось? Что такое? – спрашивала я у него, но он в ответ только тряс головой. В конечном счете, он ответил почти с испугом:

– Я так влюблен, я не знаю, что со мной происходит. – Он взглянул на меня снизу вверх. – Я не знаю, создан ли я для любви. Любовь поднимает во мне мелочные эмоции. Ревность. Меланхолию.

Но вскоре его буря эмоций улеглась, и мы вернулись обратно на дорогу, путешествуя по Пенсильвании, Огайо, Иллинойсу, не в силах перестать прикасаться друг к другу, не в состоянии расстаться друг с другом даже на несколько минут, занимаясь сексом в кабинках туалетов, подсобках для актеров, на заднем сиденье минивэна. А затем он поднимался на сцену и пел, в глубоких гротах клубов, набитых людьми, или в крошечных захолустных ресторанчиках вдоль дороги, женщины замирали в предобморочном состоянии, слушая его и хлопая ресницами. И каждый вечер мне казалось, словно он пел только для меня. Если мы находились в разных концах комнаты или даже в противоположных концах вселенной, молекулы наших тел были связаны; если двигался он – двигалась и я.

Вместе с этим все было убогим и несшим разочарование. Орфей предупреждал меня, что концертный тур лишен комфорта, и он был прав. Редко когда нам удавалось поспать в номере отеля. Вместо этого мы ночевали в квартирах каких-то вышибал, на полу, покрытом кошачьей шерстью, зачастую без одеял и подушек, вынужденные напиваться до беспамятства, чтобы заснуть и не слышать храпа соседей и воя сирен на улице, не чувствовать, как тянет сквозняком из коридоров. Изо дня в день горы мусора в минивэне росли: обертки, пот ребят, влажные куртки и носки. Когда мы заехали на заправку, я стояла, глядя внутрь через открытую дверь машины: кит со вспоротым брюхом, из внутренностей которого вываливались тонны пластиковых отходов. Я не хотела верить в то, что мне придется забираться обратно.

Некоторые из членов его группы возмущались моим присутствием и местом, которое я занимала, хотя я старалась делать все, что могла: оплачивала иногда аренду номера в отеле, платила за завтрак, пыталась быть в целом любезной и дружелюбной. Я занимала драгоценное свободное место в минивэне, который постоянно ломался. Тогда у него не было гастрольного автобуса, который есть сейчас. И, как и его маленький грустный минивэн, сам Орфей тоже оказался на грани того, чтобы полностью сломаться.

В то время как Орфей сосредотачивался на получении поклонения и обожания, я проводила большую часть времени, ожидая, пока он освободится, чтобы побыть со мной. Я намеревалась писать во время тура, но в забитом минивэне и галдящих барах это оказалось невозможным. Гастроли были короткими, и, когда Орфей пригласил меня покинуть Охай и переехать к нему в Нью-Йорк, я ожидала, что все изменится.

Мы заселились в старинный особняк из бурого камня на Бед-Стью в Бруклине, полный таких же подающих надежды музыкантов. Эти музыканты всегда работали. Они приходили, роняли свои сумки и начинали играть на гитаре, прежде чем успевали примостить на диван свои задницы. Орфей сидел в нашей комнате, загипнотизированный священной геометрией Pro Tools[128]. Он поставил свою барабанную установку в центре нашей комнаты, с электрогитарами, и тамбуринами, и с кабелями, присосавшимися к стенам. Кровать была сдвинута к стене под странным углом. Мне отчаянно хотелось все переставить. Он пригласил меня сюда, в этот дом, но этот дом не был моим. В комнате не оставалось места для письменного стола. Во всем доме не нашлось ни единого укромного уголка, где я могла бы уединенно писать в стороне от всего этого инди-рок-оркестра.

Чтобы свести концы с концами, в Нью-Йорке я постоянно работала – сначала в книжном издательстве художественной литературы, затем в ресторане, специализировавшемся на подаче причудливых коктейлей. В один из таких обыденных дней я вернулась домой и обнаружила там ребят из группы, которые толклись в нашей комнате. Вокруг было разбросано оборудование звукозаписи, парни лениво слонялись, усатые, одетые в джинсы и футболки, слушая свои записанные треки. Задумчивое пианино, труба, звучащая где-то поодаль.

– Эта труба играет там словно раненная в задницу. Даже не знаю, нужна ли она нам здесь, – сказал Орфей.

Они и не подумали обернуться, когда я вошла.

Когда парни ушли, он потащил меня на кровать заниматься сексом. Орфей хотел заниматься им часами, за исключением тех моментов, когда погружался в музыку. Когда я сказала, что существуют вещи, которые я хотела бы делать в своей жизни, помимо слушать, как он репетирует, или заниматься все время с ним сексом, он сказал:

– Мы не занимаемся сексом все время.

– Нет, занимаемся, – ответила я. – Мы это делаем по пять раз в день.

– Пять раз в день – это немного, – заявил он, все сильнее притягивая меня к себе.

В один из вечеров он играл в «Кейк Шоп». Подготовившись к выступлению, его группа слонялась вокруг. Ребята притихли. Они болтали о студиях звукозаписи, видах электрогитар и тех местах, где им довелось выступать: стандартный дискурс музыкантов. Мы с Орфеем напряженно сидели рядом друг с другом. После одной из самых крупных наших ссор я сбежала из дома, чтобы писать, а он остался дома сочинять песню.

Эти части нас напоминали волков с окровавленными мордами. Реалии магии соединяли нас именно таким способом. Но приблизительно через шесть месяцев я начала понимать, что, хотя мы находимся вместе в одном общем духовном мире, я постепенно превращаюсь в призрака. Я перестала быть Амандой, писательницей и ведьмой. Я стала Эвридикой, девушкой Орфея. Мы могли заниматься любовью весь день, а потом это заканчивалось ссорой. Он хотел знать, где я, пока он проводит время на репетициях. Если я уходила, он устраивал допрос по поводу того, что я делала, с кем, где сидела.

– Я думал, ты сидела у окна.

– Я и сидела. Я пересела.

– Почему пересела?

– Возле окна было слишком шумно.

– С тобой кто-то был?

– Нет.

– Ты никого знакомого там не встретила?

– Нет. Никого. Я просто писала.

– Ты пересела, потому что хотела сидеть с кем-то рядом?

– Нет.

Он был подозрительным и постоянно беспокоился, что я начну ему изменять. Он чувствовал себя под угрозой из-за моего сексуального прошлого. Но я знала, что его ревность вызвана не моей неверностью, а его собственной. Его беспокоило, что я стану поступать с ним так же, как он поступал со мной во время своих маленьких гастролей, на которые уезжал, когда я была вынуждена оставаться дома и работать.

– Я хочу запереть тебя в высокой башне до тех пор, пока не стану тем мужчиной, который тебе нужен, – заявил он мне однажды.

Мы непрерывно ругались, и я была близка к тому, чтобы расстаться, но затем он давал концерт, и я видела его на сцене – священника, жреца, супруга моей же богини, – и не могла решиться на то, чтобы уйти.

Тот вечер в «Кейк Шоп» был таким же, как и все прочие. Наши занятия любовью, наши ссоры, молчание и угрюмость. Он пошел на сцену, выглядя уставшим и полупьяным. Но когда притушили клубное освещение и включили микрофон, – тогда он появился во всем своем сиянии. Как будто воззвал к богам, чтобы те вошли в него, и вернулся к жизни. Словно его жизнь за сценой была просто периодами ожидания, поездкой в лифте, пока не начиналась музыка, и он не обретал свой настоящий вид. Орфей просыпался, спящий красавец, возвращенный к жизни поцелуем музыки, проходящей сквозь него. Тем вечером я смотрела на него на сцене и осознавала: он влюблен в Музу, он – жених волшебной невесты. Если бы я осталась, то всегда была бы лишь его дополнением.

Когда Сатурн покидает твой дом, в который возвращался, если ты был хорошим учеником и выучил его уроки, он наградит тебя. Когда я вернулась в Лос-Анджелес, одна, дары, полученные мной, оказались обильными. Спустя несколько месяцев после возвращения на родную землю я решила провести официальную ведьмовскую церемонию на свой день рождения. Это был бы первый раз, когда я официально проводила ритуал в качестве жрицы.

В Нью-Йорке я чувствовала себя оторванной от корней, отделенной от своих связей. Мне нужен был способ прикоснуться к земле. Я вернулась в Лос-Анджелес, стремясь воссоединиться со своими друзьями и общиной. Я переехала в Эхо-Парк, в яркий желтый коттедж с кактусом опунцией, царапавшим белый заборчик из кольев, и фамильной ценностью – томатами, радостно взбирающимися вверх по стене. Жилье я делила с подругой Милли, партнером по писательской работе, к которой, в Джорджию, я отправилась перед тем, как сбилась с пути и ушла в сторону эротической преисподней Орфея.

Не будучи уверенной, как провести формальный ритуал, я позвонила маме и спросила, как это делала она. Это был первый раз, когда я попросила ее о церемониальной помощи, будучи взрослой. К тому времени она переехала к своему мужчине, ушла с ненавистной работы и поступила обратно в колледж, где в итоге получила степень бакалавра, а затем – магистра. Во время разговора с ней по телефону мне казалось, что она буквально пела. Прошли годы с того момента, как я слышала в ее голосе такую легкость, и мое решение вернуться к нашему ремеслу лишь увеличило ее энтузиазм.

Она напомнила мне о шагах, которые я видела много раз в ее исполнении, пока подрастала: заземление, уравновешивание, очерчивание круга, воззвание к стражам, пробуждение Богини, выполнение работы, предложение даров, благодарность и освобождение духов и снова заземление.

Я проводила церемонию на первом этаже в гостиной, вокруг временного алтаря, который сконструировала из витков кружева, сплетенного моими предками, и веток можжевельника, собранных во дворе. Это была очень личная церемония, официальная и неуклюжая. Поскольку я впервые занималась чем-то подобным, мне казалось, что я обязана следовать каким-то строгим правилам. Я целыми днями занималась тем, что собирала предметы для алтаря – они должны были быть в точности тем, что необходимо. Мне требовались часы, чтобы выбрать между дымчатым кварцем, представлявшим дух Севера, и куском черного турмалина. Я тратила дни на то, чтобы записать процедуру, беря заклинания моей матери и из книг, которые я «позаимствовала» в ее библиотеке. Мне пришлось читать текст с распечатки, когда я проводила саму церемонию.

После проведения заземления и призыва Стражей я воспользовалась традиционным заклинанием, созданным известными британскими викканами двадцатого столетия Джанет и Стюартом Фаррар, которое они узнали от ведьмы Дорин Валиенте, а она, в свою очередь, от своего ведьмака-деда Джеральда Гарднера, который, как я думаю, собрал его воедино, использовав несколько источников: французские тексты восемнадцатого столетия и малоизвестную журнальную статью под названием «Темные искусства».

Eko Eko Azarak

Eko Eko Zomelak

Zod ru koz e zod ru koo

Zod ru goz e goo ru moo

Eeo Eeo hoo hoo hoo!

Это песнопение, по большому счету, ничего не значит, что правдиво и в отношении заклинаний из многих других магических традиций по всему миру. Как и в звучании стихов, слова менее важны, чем сила, которую ты чувствуешь при их произнесении. Никто из моих друзей не имел отношения к ведьмовству, и, мне кажется, они чувствовали себя немного глупо, произнося этот бессмысленный набор звуков, но после нескольких повторений они начали входить в колею, ощущать жутковатый, потрескивающий ритм. С этой точки зрения заклинание сработало именно так, как ему и было положено.

Наше собрание оказалось небольшим. Я выбрала восемь самых близких мне друзей для празднования, сама я была девятой – хорошее число для ковена. Каждый человек представлял собой различные качества, которые я хотела отметить и почтить. Каждому члену группы я дала обязательство на следующий год: «Поскольку ты мой свидетель, я клянусь тебе, ради большего блага всех, кто вовлечен в это, и большего блага всего живого, я связываю себя словом…» Так я обошла всю группу. Для здоровья я пригласила Лорен. Ту, которая не употребляет сахар, не выкурила ни единой сигареты за всю жизнь и готова поехать в час пик на другой конец города (это то, что поймет любой житель Лос-Анджелеса) ради покупки домашних яиц у какой-то мадам, которая держит своих кур на заднем дворе и кормит их исключительно органическим кормом. Для изобилия я пригласила Джейд, подругу, которая всегда вдохновляет меня, поскольку она ожидает, что ее будут ценить за ее работу. Первая из всех открывшая пенсионный счет, Джейд всегда требует повышения выплат и всегда их получает, но она всегда вносит свой вклад в этот мир, выбивая финансирование для приютов, в которых живут женщины, побитые жизнью, и добровольно участвуя в кампаниях, призывающих идти на выборы и голосовать. Для мудрости я пригласила Джордан, социального работника по вопросам бездомных и двойного Рака по гороскопу: она всегда ставит свои взаимоотношения с другими людьми на первое место, перед всем прочим, и помогает мне понять, что величайшую силу мы можем получить, лишь культивируя чувство общности в каждом из нас.

Когда ты собираешь вместе всех своих друзей, чтобы они помогли тебе достичь специфических целей, происходит что-то величественное и мощное. Ты узнаешь их, ты почитаешь их. Ты произносишь: «Ты важен для меня», – и они эхом отзываются тебе. Это создает сеть силы, батут, и в моем случае он подкинул меня вверх, немного ближе к тому, чтобы найти свое настоящее предназначение в этом мире.

Каждая из приглашенных напомнила мне о чем-то, что мы делали вместе; каждая принесла мне предмет, символизировавший желание, что-то, что они надеялись взрастить в своей жизни, в моей и в мире, нас окружавшем. Было здорово видеть своих друзей в свете свечей, петь песни, которые я помнила еще с детства. Каждая подруга добавила свое желание, и мы вместе сплели сеть, связывавшую нас воедино. Я прочитала Приказ Звездной Богини:

Я, Которая есть красота зеленеющей земли

и белеющей луны среди звезд,

и загадок всех вод,

Я призываю твою душу восстать

и прийти ко мне.

Я еще не стала более-менее профессиональной ведьмой, не стала Оракулом Лос-Анджелеса, когда исполняла эту церемонию; и тем не менее она выполнила свое предназначение. Она воссоединила меня с моими корнями, с моим народом. Сатурн привел меня обратно к земле. Прикоснуться к ней – вот что действительно ценно и важно в моей жизни. Церемония не была идеальной. Сейчас у меня есть более сильное ощущение каждой части ритуала; важно знать, почему и зачем ты исполняешь каждую его часть, и развивать свои собственные взаимосвязи с ним. Но хотя он и оказался тогда немного неуклюжим, после церемонии у меня появилось ощущение правоты и справедливости.

В ночь своей первой церемонии я поняла, что ничто не сможет дать мне такое чувство удовлетворения, какое приносило ведьмовство. Никакой любовник, никакая работа, деньги или карьерный рост. Ведьмовство и есть любовь; собственно, это – обручение с жизнью. Ведьмовство отметило крестом то место, где я осознала, что не только не зависела от милосердия мира, но и была способна создать такой мир, какой хотела, вместе со своими друзьями. Эта сила казалась чем-то неопровержимым и настоящим, чем-то, что никогда не подвергнется сомнению и никем не будет отобрано. Я знала, что это то место, куда я всегда могла вернуться, мой корень, мой Четвертый дом, мой терруар.

Глава двенадцатая. Как путешествовать по преисподней и вернуться домой живым

Можем ли мы себе представить построение наших жизней, опираясь на общину, состоящую из наших связей с остальными, включая животных, воду, растения и горы… не невыполнимое обещание вернуться в прошлое, но возможность воссоздания силы из коллективного принятия решений относительно нашей судьбы на земле.

Это то, что я называю волшебным возрождением мира.

Сильвия Федеричи, «Волшебное возрождение мира»[129]

Тоннелеподобное пространство галереи было пустым, но я слышала толпу, собравшуюся за входной дверью. Внутри царила тишина, лишь мерцал аквариум света, исходившего от кинопроектора, расположенного на стене позади меня. По меньшей мере еще десять артистов должны выступить с тот вечер в Human Resources[130]. Все внутреннее пространство офиса на верхнем этаже заполняла известково-красная глина, слой которой доходил до щиколоток. Внизу, в главной галерее, съежилась я в коробке размером приблизительно с большой холодильник, – храм из картона, который я себе построила. День открытия я провела в этой галерее, повторно собирая все, что нужно, застилая полы вязаными коврами с геометрическими узорами цвета свеклы и индиго, одеялами из овечьих шкур и плюшевыми подушками. Через несколько мгновений куратор распахнет парадные двери напиравшей толпе зрителей, причастных к искусству: артистов, писателей, коллекционеров, университетских профессоров. В этом картонном храме должно состояться мое первое появление в роли оракула Лос-Анджелеса.

Прошло уже несколько лет с тех пор, как я исполнила первый официальный ритуал со своими подругами. После той церемонии, состоявшейся на мое тридцатилетие, моя мама подарила мне свою Книгу Теней, и под ее руководством стартовало мое изучение заклинаний и ритуалов, которые она записывала там. Я достала все ее старые ведьмовские книги и начала тщательную ежедневную практику. Я брала уроки у целителей, старших ведьм и шаманов. Я дала клятву Богине, силе этой жизни во всей ее болезненной красоте и мощи, что я поставлю ее на первое место в своей жизни.

С момента моей церемонии на день рождения я проводила персональные ритуалы и семинары для маленьких групп. Но этот вечер в Human Resources должен стать первым разом, когда я буду выполнять магическое действо публично, перед людьми, которые не пытались активно помочь в моих стремлениях практиковать магию, людьми, которые не знали ничего о том, чем я занималась. Я заставила свое дыхание замедлиться, закрыв глаза и позволив зрению приспособиться к тусклому освещению, проникавшему внутрь через дюжины окошек размером в пару сантиментов, которые я вырезала в картонных стенах ножом для писем, сидя на лужайке позади своего дома. Мне потребовались дни, чтобы собрать маленькую кабинку оракула – конструкция шаталась и рассыпалась от порывов ветра, в то время как я упорно трудилась, помогая себе скотчем и мешками, наполненными песком, чтобы заставить ее стоять. Теперь она была реконструирована в помещении галереи, а я стояла на коленях внутри, позади алтаря, на котором располагались электрические свечи, погремушка, небольшая кучка косточек и прочие инструменты для прорицания. Вдыхая аромат эфирного масла ладана, нанесенного на ладони, я пыталась успокоить свои нервы и прислушаться к интуиции.

Моя доморощенная кабинка оракула была репликой лос-анджелесского Сити-Холла, который в реальной жизни находился меньше чем в полутора километрах от меня – белого, цвета кости здания ар-деко из 1920-х, многоярусная башня которого насчитывала тридцать два этажа. В его помещениях городские власти – судьи, адвокаты, администрация, мэр – решали, кому отправиться в тюрьму, чьи дети получат пособие и оплату учебы, кому будет дан доступ к медицинскому обслуживанию, а чьи дома сравняются с землей, чтобы на их месте выросла скоростная трасса. Если забраться на самый верх и разглядывать улицы, оставшиеся внизу, в нескольких кварталах отсюда можно заметить неявные очертания Скид Роу[131]. Палатки и картонные дома, которые разрастались по ночам, покрытые тряпками и газетами, составляли отдельный город со своей собственной системой иерархии и социальных порядков. Каждое утро там проезжала патрульная машина, сигналя и требуя снести все эти конструкции, чтобы у туристов не складывалось неправильное впечатление, будто бы городские власти не беспокоятся о бездомных – сизифов труд, порученный деспотичными богами столицы. В Скид Роу нет естественных границ, очерчивающих зону для этих людей. Нет рек, пустынь, горных пределов, улицы проницаемы и поэтому легко пересекаемы. Технически люди, живущие там, могут уйти в любое время. Но невидимые стены поймали их в ловушку в периметре этих улиц: силы травм, зависимости, нищеты, превосходства белых, капитализма. Сама наша цивилизация рассказывает историю о том, что эти страдания – грустный, но неизбежный факт жизни, с которым ничего не поделаешь. О том, что всегда будут победители и побежденные. Мы сами себе говорим это, но это неправда. Мы можем изменить ход истории.

В тот вечер, когда я стала оракулом, я думала о городе как о живом организме, который общается сам с собой, непрерывно говорит о своих радостях и потребностях; организм изменяющийся, эволюционирующий, живущий и умирающий, но в то же время, по сути, бессмертный. Каждый из нас представляет собой клетку этого существа, каждая клетка принимает участие в процессе, исполняет свои задачи, сообщает о своей ценности. Моим планом на тот вечер было открыть себя голосу этого города и позволить ему говорить посредством меня. Позволить новым историям быть рассказанными.

«Открываемся», – выкрикнул куратор Брайан, направляясь к входной двери и позвякивая ключами. Я сидела внутри своей кабинки, представляя себе, как корни выходят из моего позвоночника и ползут в глубь просмоленной окаменелой земли подо мной, извиваясь между тектоническими плитами, а болтовня посетителей галереи, звук видеоинсталляции и шум машин, передвигавшихся снаружи, вздымаются вокруг меня волной.

Я слушала Королеву Ангелов, дух города Лос-Анджелеса, Дух этих земель, бывший здесь еще до рождения города, голоса поселенцев, голоса тонгва и чумашей, живших задолго до того, как прибыли первые европейцы, и живущих поныне, голоса саблезубых тигров и мастодонтов, которые существовали до появления людей. Дух этого города был эгрегором, созданным всеми существами, когда-либо ходившими по этой земле, теми, кто присоединил свою историю к этому подвижному, переменчивому зверю, распростершемуся вдоль того, что прежде было лесами, колючими зарослями и берегами рек, а до этого океаном, а еще раньше – звездной пылью. Я слушала Дух, Дух Земли, Анима Мунди, жизненную силу, струящуюся сквозь мир, вне истории и культур. И прежде чем первый мой посетитель подошел, встал на колени перед маленьким картонным храмом и заглянул внутрь, я обнаружила, что могу слышать, как Анима Мунди говорит.

Голос поначалу был низким, словно бурчание слона. Как только открылись двери галереи, люди выстроились в очередь к моему маленькому картонному Сити-Холлу. Один за другим, на коленях они забирались внутрь, чтобы получить консультацию оракула, протягивали мне свои руки, глядели на меня, а их глаза сияли. Тот факт, что им приходилось входить ко мне на коленях, важен. Чтобы попасть в ритуальное пространство, пространство между мирами, необходимо пересечь порог; даже если он едва различим, что-то должно произойти – что-то, что означает: случится нечто необычное. Изменение способа, которым передвигается наше тело в пространстве, может инициировать изменение состояния сознания.

Моим первым посетителем стала Лиз, девушка, которую я знала со времени учебы в бакалавриате четыре года назад. Мы не были близки, но провели много вечеров вместе, болтая на встречах, обсуждая курсовые задания или отпуская шуточки насчет похмелья. Она знала меня, но зашла в мой картонный храм с широко раскрытыми глазами, нерешительно, а перед этим стоя на пороге и царапая большим пальцем уплотнение на картоне, пока наконец не решила, что достаточно собралась с духом. Медленно, нервно она подползла ко мне по коврам, затем села, скрестив ноги, склонила голову и протянула мне руки ладонями вверх. Руки у нее были тонкими, шелковистыми. Я улыбнулась ей.

– Дух Города приветствует тебя. У тебя есть вопрос?

Я ощутила, как ее ладони стали влажными. Снаружи кто-то споткнулся, толкнув коробку, но Лиз оставалась неподвижной. Она наклонилась ближе.

– Несколько месяцев назад я пережила выкидыш, – прошептала она. – Смогу ли я когда-нибудь иметь детей?

На мгновение я застыла. Я не ожидала, что первый вопрос в этот вечер будет настолько личным. Лиз неподвижно ждала, ее глаза были наполнены слезами. Сквозь маленькие окошки, вырезанные в стенах, я видела очередь, которая протянулась вдоль всего зала и заканчивалась где-то на улице. Нетерпеливые люди наклонялись, заглядывали внутрь в попытках оценить, сколько еще им придется ждать. Я стряхнула с себя их настойчивость и заставила себя сфокусироваться, настраиваясь на тепло внутри моего маленького укрытия, ощущая воздух, касавшийся моей кожи, и трепетание дыхания между лопаток. Я чувствовала вес своего тела, опиравшийся на землю подо мной, мои корни расталкивали гравий внизу. «Слушай, – подумала я про себя. – Открой свое сердце и слушай». Изображение Императрицы из карт Таро вспыхнуло в моем мозгу. Я услышала шепот виноградных лоз, росших вокруг нас, шаги крадущихся леопардов и визгливые крики попугаев, перелетающих с ветки на ветку в зарослях Амазонки. Императрица – это джунгли, кишащие жизнью, это необузданная креативность, единственная полновластная мать, Императрица – это само плодородие. Я видела, как Императрица скользнула к Лиз и внутрь нее, с кончиков ее пальцев капала вода и сыпались цветы. Я слышала, как Императрица шепчет мне: «Твое тело – не враг тебе». Послание, которое я передала Лиз. Она признала, что с началом проблем относительно ее бесплодия она начала считать свое тело восставшим животным, которое она силой пыталась подчинить, животным, созданным, только чтобы спариваться, сидя в клетке. Она хотела вернуться в первозданность. У нее был избыток страсти, избыток фертильности, который должен быть реализован. Ей следовало распознать свое тело не как механизм для воспроизведения потомства, а как место страсти и удовольствия.

– Создай в своей жизни пространство для творчества, любых видов. Начни творить снова ради удовольствия, и тогда придут дети, – сказала я, видя ее в поле, окруженную щенками. Лиз взяла мои руки в свои, сжала их и прижалась лбом к моим пальцам.

– Спасибо, – прошептала она, пятясь обратно к арке входа, где ее слегка оттолкнул в сторону локтем следующий посетитель, ожидавший, когда можно будет заползти внутрь и увидеть оракула Лос-Анджелеса.

Каждому, кто входил, я была готова предоставить ответ на один вопрос. Я преследовала единственную цель: желание служить своему обществу. Быть на этой службе со всем, что у меня есть, внимательно всех слушать и пристально всматриваться в видения и картины, которые возникали, когда я прислушивалась, а затем опускать руки в воды подсознания, вылавливать и подносить просящим ту рыбу, которую я достала оттуда. Я хотела одарить каждого подарком. И хотя мои магические намерения были искренними, я боялась, что люди, которые посещали меня в моем маленьком храме, будут воспринимать меня отстраненно, словно объект искусства, словно прочие объекты инсталляции. Но этого не случилось.

Большинство просителей, обратившихся ко мне, хватали мои руки, настойчиво глядя в лицо широко раскрытыми глазами, и шептали: «Скажи мне, когда я влюблюсь?» или «Что будет с душой моего отца, он недавно умер?», а затем, с потными ладонями, кусая губы, ждали моего ответа. Когда открылась такая возможность, даже люди, знавшие меня лично и ни в чем не спрашивавшие моего мнения, жаждали получить пророческое послание.

Несколько человек, забравшись в мое святилище, немедленно скрещивали руки на груди, словно заявляя: «Я не верю во все эти штучки». Они ухмылялись, а затем спрашивали: «Что завтра будет у Дональда Дака на завтрак?» И хотя моя кабинка оракула находилась в галерее совместно с прочими выставочными экспонатами, люди немедленно интерпретировали меня или как «настоящий» канал для божественности, или как того, кто использует человеческую наивность и легковерность в целях личного обогащения. Я не могу вспомнить ни одного раза, чтобы мне довелось видеть кого-то, кто смотрел бы на выставочный экспонат в галерее или музее и говорил: «Я не верю во все эти штучки». Они могли говорить, что им не нравится этот конкретный экспонат, или что они не понимают ту картину, что это какой-то высокопарный трюк, элитный обман, но в таких ситуациях они все равно относились к этому как к искусству. Но сказать, что они в это не верят, означало бы перейти к философской позиции, которая применима лишь к единичным произведениям искусства: веришь ли ты в искусство как таковое? В моем случае вопрос, который поднимало мое произведение, звучал бы не как «Ты веришь в искусство?» а как «Ты веришь в магию?». Люди, которые верили, так жаждали ее, что, казалось, они схватят любой колдовской кусок хлеба, предложенный им, неважно, насколько черствым он окажется; люди же, не верившие в это, моментально скрещивали руки на груди и отказывались есть, даже не взглянув в меню. Когда дело доходит до магии, для меня это не столько вопрос веры, сколько вопрос ценности, значимости. Магия – это практика, а не система верований. И вместо того, чтобы спрашивать себя, верю ли я в это, я задаю себе вопрос: «Что я от этого получу? Имеет ли это для меня значение? Может ли это помочь?» Когда дело доходит до магии и колдовства, практически всегда мой ответ: «да».

Одна моя знакомая сказала мне, что во время открытия она ходила неподалеку, а люди подходили к ней и спрашивали: «А вы уже были у оракула Лос-Анджелеса? То, что она сказала мне, только что спасло мою жизнь». Я просидела в своей будке такое количество времени, что мой голос в конце концов стал хриплым, а огоньки электрических свечей начали мерцать и гаснуть. В итоге я была вынуждена завернуть людей назад и прекратить прием. Каким-то образом посещение оракула заставило эстетическую человеческую отстраненность исчезнуть. Они хотели отправиться вместе со мной в путешествие к неизведанному, они жаждали получить возможность, даже если на несколько мгновений, перед тем, как вернутся в свои роли преподавателей искусств, коммерческих директоров или бухгалтеров; они хотели войти в реальность, где все было возможно, где, может быть, даже саму реальность можно было околдовать.

Когда я начала изучать философию в колледже, философия женщин, в частности, изучалась как «философия заботы». Ведьмовство научило меня тому, что забота – это самая важная вещь, которая может быть. Забота – это любовь, а любовь – это то, что исцеляет нас. Когда приходят мои клиенты, я окуриваю их дымом розмарина, шалфея и лаванды, которые выращиваю сама в своем саду. Я благословляю их и отгоняю зловредных духов, которые их преследуют, обметаю их метлой с корицей и звоню в колокольчики Коши. Я завариваю им лунный чай по рецепту, которому научила меня мама еще в детстве, с малиновыми листьями и мелиссой, перечной мятой и страстоцветом. Я напоминаю им о том, где они находятся – в моей магической студии. Они в безопасности. «Оглянись вокруг себя, – говорю я им. – Взгляни на живые цветы и свечи и помни о том, что надо получать удовольствие от жизни». Мы раскладываем карты Таро и смотрим на изображения, мифологические фигуры и символы арканов; мы разговариваем о том, где в их жизни мы можем увидеть результат деятельности карт Волшебника, Императрицы или Звезды. Мы зажигаем свечи и смазываем их маслами. Мы входим в магические реалии, и новые возможности начинают проявляться в жизни моих клиентов. В магии – сила и комфорт. И то и другое прорастает на плодородной почве заботы.

В наших путешествиях по преисподней ведьмы становятся картографами. Культура, искусство, мистические верования – эти системы символов и обозначений являются картами. Кто-то должен их создавать. Наши музыканты и целители, поэты и ведьмы путешествуют по коридорам преисподней с фонариками. Мы не ошибались в решении спуститься в эти подземелья, но ради нашего спасения, ради успокоения мыслей тех, кого мы любим, и ради этой планеты мы, кто путешествует, не должны там заблудиться. Мы можем объединить лучи света от наших фонарей и вернуться в этот мир. Мы можем использовать наши символы, нашу историю, наши мистические методологии, чтобы выковать связи друг с другом в этих подземных пространствах. Символы и история распоряжаются этим миром; они создают рамки, в которых мы живем. И имеет большое значение, чьи истории рассказаны; имеет значение, как мы рассказываем их. Имеет значение воображение. Имеют значение наши связи друг с другом, равно как и удовольствие, получаемое нами от нашего жизненного опыта. Ведьмы единодушны на этот счет, уже выполняя эту работу. Потому что люди этим занимаются с того момента, как на Земле появился первый человек. И теперь мы прислушиваемся к ним, мы принимаем в этом участие, мы используем методы целителей, поэтов, художников, ученых, мудрого народа, «зеленых людей»[132] и женщин-знахарок, чтобы исцелить себя и позаботиться о нашем израненном мире.

Когда я думаю об алтарях, я думаю о тайных, древних пирамидах, где аромат стираксового дерева вздымается волнами из курильницы в центре круга, выложенного из камней. Или об алтаре в кафедральных соборах, со стенами, вибрирующими от григорианских песнопений, раскрашенными розовым светом стеклянных витражей, и сиянием чудес святых, снисходящих на обожающих прихожан. Я вижу людские сердца, принесенные в жертву богам на алтарях в углублениях ацтекских храмов, где украшенные перьями жрецы с лицами воинов, серьезные и полные решимости, задабривают свои божества, которые носятся в неподвижном, темном воздухе, словно дым. Алтари – это пороги между миром духов и нашими материальными реалиями, они отражают ценности и желания людей, которые их создают. Когда мы создаем алтари, мы создаем связи с божественным. Наши алтари функционируют как иллюминаторы в нашу собственную Валгаллу. Для ведьм же алтари – это способ почтить божественное здесь, на земле, признать священной землю под нашими ногами.

За свою жизнь я создала множество алтарей, но, когда я начала официально представлять из себя ведьму, поняла, что алтарь – это место, в котором мы отводим пространство священному в нашей жизни и делаем его приоритетным. Прежде чем я сделала свой первый серьезный алтарь, в силу необходимости я приняла предложение по работе, которая должна была продлиться всего пару месяцев, но затянулась на годы: я стала администратором в секторе образования в одном из индустриальных районов Лос-Анджелеса. После всех моих приключений это выглядело так, словно мне предстояло окончить свои дни в ловушке той же самой системы, которая поймала мою мать, когда я была маленькой. Свои девятичасовые рабочие дни я проводила, развалившись в офисном кресле, сползая вниз и растопырившись, словно какой-то замученный персонаж мультфильмов, поглаживая пальцами пушистые листики африканских фиалок, стоявших рядом с монитором моего компьютера, и строя догадки о том, из каких джунглей они прибыли. Я представляла себе леса, влажные от дождя, возгласы обезьян, скачущих по ветвям над головой, мглу, клубившуюся в кустах ежевики, словно духи природы. Я хотела оказаться с ними.

Этот период административной работы был уже после того, как я провела свой прием в будке оракула, но до того, как я начала обеспечивать себя как профессиональная ведьма. Во время одного из семинаров выходного дня, которые я постоянно посещала, чтобы увеличить свое понимание ремесла, у меня случилось прозрение: Богиня сказала мне, что я должна создать для нее место, чтобы она могла войти в мою жизнь. Я не могла ее держать только лишь в своих мыслях. Мне нужно сделать для нее место собственными руками. В ночь перед полной луной в Тельце я собрала в честь нее новый алтарь.

Окуривая свою магическую студию дымом кедра и можжевельника, а затем намочив стены и пол соленой водой и маслом белой камфары, я вычистила пыль из каждого уголка. Свой новый алтарь я накрыла опалесцирующей фиолетовой тканью, которую дала мне одна из наставниц в аспирантуре, феминистка, всегда выступавшая в мою защиту. Я разложила морские раковины, открыв их гладкую розовую внутреннюю поверхность, и усыпала ткань нитями жемчуга. Я поставила для Богини свечи из пчелиного воска, слепленные вручную, они все еще пахли медом, и выложила все церемониальные инструменты, которые были у меня еще с детства: голубой керамический котелок, выглядевший так, словно его создали из морской пены, глазурованный краской, сделанной из ламинарии и пурпура, белый нож из стеатита, который я получила от друга после видения, пришедшего ко мне во сне, деревянную палочку с вырезанными на ней геометрическими узорами, выкрашенную менструальной кровью в красный цвет, черный камень с тайным расколом, который, если разъединить половинки, открывал окаменелое ископаемое, спирально закручивающееся в совершенстве Фибоначчи.

Я стояла нагишом перед своим новым алтарем Богини и звала духов. Вечерний свет падал сквозь переплетения цветов на тонкие занавески. Я зажгла белую свечу и просвистела призыв к своим фамильярам и стражам. Потряхивая погремушкой, я танцевала для них и позволила им войти в мое тело вместе с ритмом, и кровь горячо пульсировала в моих ступнях. Последовательно повернувшись лицом к каждому из четырех направлений, я визуализировала голубой огонь, струившийся из моих пальцев, которыми я в воздухе рисовала пентакли.

«Приветствую, Стражи, Духи Севера. Дозорные башни Земли. Стражи камня, кости и крови. Стражи жизни и смерти. Я обращаюсь сейчас к вам. Придите, засвидетельствуйте мой ритуал и зарядите мое заклинание. Будьте здесь со мной». Я видела, как они восстают на Севере, хрустальные Духи, гномы, наблюдатели земли, вырисовываясь на фоне неба. Все из гранита, кварца и турмалина, пахнущие сосновой смолой и сырой, глинистой почвой. Манящим жестом я позвала их в свой круг и топнула правой ногой, стуком перенеся их в свою комнату. Так я продолжала, пока все элементали стихий не появились: сильфы, воздушные стражи Востока, огненные саламандры Юга, стражи-русалки Запада, роняющие соленую воду и заполнившие комнату ароматом ванили и орхидей.

Наконец я воззвала к самой Богине. Я всегда знаю, когда она приходит, потому что чувствую покалывание сзади на шее и в руках, мое сердце набухает, а тело пышет жаром. Мне кажется, схожее чувство испытывают астронавты, которые покидают защитную голубую воздушную кисею нашей атмосферы и смотрят назад, на нашу планету, из открытого космоса. Благоговение. Покорность. Признательность. Желание упасть на колени перед лицом такой красоты.

Став на колени перед алтарем, я предложила ей подношения. Лепешки, липкие от меда, вручную слепленные ароматические конусы благовонной смолы: амбра, жасмин, роза. Во время этого ритуала я максимально четко и покорно произносила шепотом заклинание: «Силами Богини во мне, позволь мне найти выход из этой ловушки, позволь мне найти путь к посвящению своей жизни красоте, удовольствию и любви. О, Великая Богиня Любви, позволь мне быть твоей слугой в этом мире. Твоя и только твоя. Ради всеобщего блага всего сущего. Приветствую и добро пожаловать!»

Спустя три недели после выполнения заклинания меня уволили с ненавистной офисной работы, а это означало, что я могу забрать пособие по безработице. Один родственник неожиданно прислал мне чек на десять тысяч долларов. Все больше и больше людей начали звонить мне с просьбами провести гадания на Таро, исцеляющие ритуалы, заклинания для их защиты. Приглашения рассказать о моей работе в выставочных галереях и институтах стали сыпаться на меня. Я медленно, настойчиво собирала силу, накапливая выступления и ритуалы на публике, случайные чтения по картам Таро за наличку до тех пор, пока не исполнила это простое заклинание возле алтаря, – и вот тогда моя инициация завершилась, а настоящий оракул Лос-Анджелеса начала делать свои первые шаги. Но Богиня четко дала понять, что эта работа была не только для моего удовольствия; моя работа в этом мире заключалась в том, чтобы найти путь к тому, как быть полезной для своего общества.

* * *

Персефона, богиня, в моей аспирантской работе постоянно пыталась сбежать из преисподней. Но каждый раз, когда она думала, что у нее это получилось, она обнаруживала, что все еще находится внутри. Преисподняя оказалась лабиринтом без выхода. Успех не приведет тебя к нему. Это часть ловушки, успех – всего лишь одно из зеркал, создающих стены этого павильона смеха. Сегодня я – профессиональная ведьма, обеспечивающая себя, занимаясь любимым делом, более не зависящая от вещей, которые способны причинить мне вред. Я так и не смогла сбежать из преисподней. Тем не менее я смирилась с этим.

Я беру плату за свои услуги. Моя работа требует много времени и энергозатрат, и я видела, что неоплачиваемый труд сделал с моей матерью. Он истощил все ее силы. В Лос-Анджелесе жизнь, даже скромная, стоит недешево. Аренда моего дома выросла в два раза за последние пять лет. У меня по-прежнему есть студенческие кредиты, медицинская страховка, расходы на машину, автомобильная страховка, отопление и электричество – счета, которые мы все обязаны оплачивать. И только в последние несколько лет работы ведьмой мне удалось увеличить свой годовой лимит в индивидуальной пенсионной программе. И хотя я бы предпочла тратить все свое время на работу с алтарем, создание новых ритуалов для клиентов и приготовление травяных чаев в пустыне, это все не оплачивает мою аренду дома. Мне приходится считать свою работу бизнесом, потому что я по-прежнему живу в мире, в котором восемь чрезвычайно богатых мужчин владеют благосостоянием, равным по сумме тому, что есть у половины всего населения земного шара. Я по-прежнему живу в мире, где люди, подобные им, создают законы и пишут историю.

Мое посвящение научило меня тому, что не существует выхода и бежать некуда. Более нет территорий вне капитализма. Он затронул все ячейки нашего сообщества. Больше нет устойчивого, постоянного, вечного волшебного мира, в который ведьма может сбежать, чтобы полностью почувствовать себя в безопасности.

Но для нас, ведьм, побег не является конечной целью. Как только мы понимаем, что мы – ведьмы, мы начинаем использовать свою магию не для того, чтобы сбежать в зачарованный мир за пределами границ повседневной реальности, но для того, чтобы вынести магию из самих себя и разлить ее в мире, нас окружающем. Мало-помалу ведьма расширяет свой магический круг воздействия на все, к чему она прикасается, до тех пор, пока не увеличит его настолько, что он соприкоснется с границами круга другого волшебного существа, а затем они объединяются и действуют вместе, находя таким образом себе подобных. Это работа не из легких. Она сбивает с толку, она несовершенна и сложна. На нас постоянно давят, вынуждая отказаться от своей целостности, и нам часто приходится выбирать меньшее зло из многих. Не существует библии, способной сказать нам, что делать, нет наставника, который смог бы за нас сделать выбор. Но где бы мы ни были, мы начинаем. Как ведьмы. И наша работа заключается в выявлении тех ресурсов, что имеются в нашем распоряжении, культивировании инструментов, которые нам нужны, и способствовании повторному возрождению магии в этом мире.

Human Resources, арт-пространство, скоро будет закрыто; компания по недвижимости и строительству выкупила здание и решила превратить его в элитный отель. Капитализм наступает и наступает. Последний публичный ритуал, который я исполнила в галерее, назывался Изгнание капитализма. Было непросто добиться того, чтобы ритуал заработал; у меня оказалось очень мало времени на подготовку. Я отдирала наклейки с ценами с груды стеклянных подсвечников до последней минуты. Я переживала, что начну выступление и забуду слова. Парень, с которым я флиртовала на вечеринке в честь Хеллоуина, застал меня на втором этаже в одном из общественных туалетов, бормочущую текст экзорцизма снова и снова, в окружении унитазов, сияющих фарфором. Видя, как я нервничаю, бармен предложил мне пиво, но я отказалась: я давно избавилась от соблазна выполнять ритуалы под воздействием алкоголя.

Я зашла в темную комнату, и все в ней стихли. Сотни людей образовывали круг, я находилась в его центре. Мой ритуальный наряд выглядел как одеяния жрицы змей Крита, с открытой грудью, золотые юбки были стянуты на талии и стелились по полу, глаза густо подведены черной краской. Позже одна из моих подруг сказала мне, что мои волосы выглядели словно живые, извивающиеся и наэлектризованные под венком из розмарина и можжевельника. Приглашая Богиню, я протяжно заговорила:

Та, которая внутри нас, и Та, которая смотрит на нас,

Та, которая нас породила, и Та, которая нас поглотит,

Та, которая греха не ведает,

Та, которая стыда не ведает,

Душа Природы,

Земли, Воздуха, Воды, Огня,

Создательница,

Хранительница,

Разрушительница,

Восстань!

Будь здесь с нами!

Мой голос гремел, эхом отражаясь от стен. Подняв вверх курильницу с фимиамом драконьей крови, я обошла по кругу комнату, наполняя ее дымом. Используя наработки, взятые из колдовских ритуалов елизаветинского мага Джона Ди, я начертила красным мелом в центре галереи символы, вызывающие демонов. Пятиконечную звезду, взятую в круг, но вместо имен, пробуждающих иерархию ангелов господних, я вписала имена богинь и известных женщин – мастеров своего дела, сформировав таким образом сосуд для силы в самом центре комнаты. Неподалеку я начертала меньший по размеру сигил, с печатью изгоняющей руны, которую я создала на основании знака доллара и фразы: «Капитализм, мы изгоняем тебя».

Я протянула девять красных шнуров от сигила капитализма по полу в толпу вокруг меня, чтобы люди могли взять их, как поводья, и удерживать демона под контролем. Люди, которых я знала. Бледный голубой свет бросал отблески на их стаканы, запотевшие жестяные банки пива в их руках роняли капли влаги на пол, а они переминались с ноги на ногу, нервные, возбужденные, сбиваясь все плотнее и плотнее, в то время как волны нашего стремления закручивались в спираль, объединяя силы всех и каждого, чтобы изгнать демона прочь.

Мы отрицаем капитализм, потому что он оскорбителен. Потому что эта система заявляет: до тех пор, пока олигархия получает свой профит, никакое злодеяние не является слишком тяжелым, никакая жестокость не считается чрезмерной. Порабощение, геноцид, атомная война, осушенные реки и болота, сожженные леса, животные, доведенные до грани вымирания. Ничто не имеет пределов, и всегда находится масса причин для обоснования этих поступков, начиная от свободной торговли и заканчивая ложью. Справедливости ради, стоит отметить, что это касается не только капитализма. До него, до империи была лишь жажда крови, рожденная в момент первого насилия. Эгрегор, ставший сильнее, когда человек в первый раз запряг быка и приказал ему пахать землю, против собственной воли животного. Каждый раз, как у ребенка отбирали еду, чтобы король мог набить свое пузо, сила эгрегора возрастала. Но мое предназначение было не в том, чтобы указать на то, что было неправильным, а затем скрыться среди диких территорий, надеясь, что демон не придет за мной. Капитализм – система, которая есть сейчас у нас, и я буду исходить из этого.

Настало время экзорцизма. Комната была неподвижна. Молчалива. Мы могли чувствовать, как эгрегор капитализма давит на нас со всех сторон. Он гудел машинами по шоссе 110, уходящему в направлении севера, первому бесплатному шоссе, разрезавшему кварталы пополам; он дымил черными облаками испарений, исходившими от индустриальных складов и токсичных заводов на юге; поднимался увеличивавшейся температурой на востоке и возраставшей стоимостью аренды на западе – он давил со всех сторон. Мы были животными океана, странными и светившимися под давлением демиурга кириархии: этой колонизирующей силы, которая растапливала наши айсберги, сжимала наши внутренности, выедала свой путь, жадно и шумно сжирая наши тела, нашу планету.

Я призвала:

О, Дух Капитализма!

Ты, кто ценит выгоду больше всего,

Ты, кто решает, что только богатые должны быть спасены,

Разрушитель отношений,

Разрушитель окружающей среды,

Покровитель войны,

Эксплуататор позора,

Установитель правил для мира,

Колонизатор наших умов.

Мы заклинаем тебя появиться сейчас

перед нами в этом круге

Силой Великой Богини,

Мы приказываем тебе, о, Дух Капитализма,

явиться в этой печати,

не причинять вреда и быть связанным…

Серное зловоние наполнило комнату. Я топнула ногой и громко стукнула двумя камнями друг о друга. Я не была одинокой ведьмой. Мои люди находились со мной. Я могла ощущать, как кровь струится сквозь мои запястья, мою шею, мое сердце и их сердца, наш пульс превращается в непрерывную линию, возвращаясь к началу всей жизни на земле. Мы были священными существами. Свободными. Мы взяли шнуры и пошли противусолонь, против часовой стрелки, против движения солнца, размалывая генетически модифицированный гравий капитализма обратно в пыль.

Мы никогда не переставали сопротивляться.

Мы – дети Лилит,

Наша ДНК – это гены изначальной богини,

которая не склоняется перед людьми.

О, Дух Капитализма,

Услышь наше обвинение против тебя.

Посети нас!

Один за другим люди выходили из толпы на шаг вперед, произнося свои жалобы. Братья, посаженные в тюрьму или убитые полицией, сестры, попавшие в наркотическую зависимость из-за фармацевтической индустрии, дочери, изнасилованные на корпоративах своими же сотрудниками, отцы, которым отказали в визе, матери, выгнанные из своего жилища, чтобы на их месте арендодатель мог застроить территорию многоквартирными домами. Люди, проводящие свою жизнь в будках, разрушающие свои тела, тратящие впустую время на то, чтобы создавать капитал для безликих владельцев корпораций. Колени преклонены в печали от наблюдения за тем, как их мир поглощается огнем, покрывается нефтью, обескровливается до беспамятства заводами и фабриками.

Мы – ведьмы, мятежники и влюбленные в землю,

Здесь и сейчас,

Снова и навсегда

Мы заявляем о нашем отказе повиноваться.

И в ответ каждому, кто делал шаг вперед со своим утверждением, толпа эхом вторила: «Мы слышим тебя, мы видим тебя, мы страдаем вместе с тобой». Используя церемониальный атам, я перерезала шнуры, связывавшие дух капитализма с моей общиной. Наши ограничения увяли, съежившись на полу. Стуча в барабаны и топая ногами, мы распевали:

О, Дух Капитализма!

Мы создали тебя

И теперь мы разрушаем тебя!

Во имя Богини Любви мы разрушаем тебя,

Мы выгоняем тебя навсегда из наших умов и сердец,

Мы изгоняем тебя!

Мы изгоняем тебя!

Мы изгоняем тебя!

Уходи!

Крайне редко нам удается выразить свои коллективные намерения так, как сейчас – по крайней мере, это касается моих людей, тех самых странных людей этого мира, людей, связанных с искусством, изгнанников, людей на грани. Большинство из нас не вопит на спортивных соревнованиях, большинство из нас уже не ходит в церковь. Догматы авраамических религий, Бог-Отец, наблюдающий за нами с небес, уже не находят в нас отклика. Законы священников и попов этого мира, президентов и генеральных директоров, уже не действуют на нас, – равно как и их мысль о том, что земля была создана ради эксплуатации «Человеком» и для его забавы.

И все же места, в которых мы находим резонирующие идеи: политические митинги, университеты, – эти места лишены ритуалов и магии. Они тоже были кем-то установлены. Но, осуществляя ритуалы, мы создаем мир, который желаем видеть, мир, в котором превозносится воображение. Мир, где мы – жрицы, ведьмы, странные личности – можем вместе изгнать Дух капитализма, или, по крайней мере, объединиться для подобных попыток. Совместная практика ритуалов усиливает связи внутри наших общин. Мы усиливаем друг друга. Мы стоим вместе, рядом, рука в руке, выдыхаемый нами воздух смешивается, заявляя о поддержке друг друга, коллективно выражая наши горести, убеждая нас, что мы не одни. Что мы не просто изолированные от общества личности, которые борются за то, чтобы не утонуть в системе, авторитарно диктующей нам условия, по которым мы должны жить и якобы процветать. Мы не просто предметы, которым отведена роль в игре по правилам сторонних властей. Когда мы объединяемся, мы делаем больше, чем просто сопротивляемся. Мы создаем связь. Мы создаем более здоровые пути совместной жизни на планете. Мы создаем любовь.

И сейчас, о, Люди Лос-Анджелеса,

Дух Богини с нами.

Мы создали Ее.

Она уже здесь.

Через нас она возрождается

снова и снова.

Ее дух восстает в нас.

Что мы создадим?

Скажи нам теперь свое видение…

Голоса в круге усилились. Молодая женщина с взъерошенной челкой и очками в темной оправе воскликнула: «Я создаю Дух Доверия. Чтобы мы могли доверять друг другу и защищать друг друга».

Вся группа посвященных эхом отозвалась ей: «Мы пробуждаем Дух Доверия. Мы создаем этот Дух вместе с тобой…» Все больше и больше людей присоединялось, взывая к Духам Терпения, к видениям цветущих садов на каждой улице, к сочувствующей поддержке людям, пытающимся избавиться от зависимости, к разрушению границ, к делению ресурсами, к полному энтузиазма согласию. Мы все произнесли хором:

Все акты Любви и Удовольствия – это Ее ритуалы.

«Всякий, кто желает быть причастным к культу Богини Любви, сделайте теперь шаг вперед», – сказала я. Сотни ног подались из толпы. Мы восстаем, мы падаем и восстаем снова. Как жрицы Элевсина за две тысячи лет до меня, я подняла вверх над головой сноп пшеничных колосьев и произнесла нараспев:

Силами Богини в нас

Мы вместе освящаем себя.

Мы – ведьмы,

Дети Богини Любви,

Вместе мы сильны.

Вместе мы свободны.

Вместе мы посвящены.

Слава Богине!

«Слава Богине!» – хор голосов пропел мне в ответ.

Эпилог

Твой угол – это твой угол, сестра и товарищ,

и это твой ход, так как мы в землях Сапаты.

Эти новоиспеченные плохие правительства думают,

что они легко и просто победят нас, что нас мало

и что нас никто не поддерживает в иных мирах.

Но это все не имеет значения, сестра и товарищ,

даже если останется только один из нас,

этот единственный будет драться,

чтобы защитить нашу свободу.

И мы не боимся…

Письмо сапатистов женщинам, которые борются по всему миру, февраль, 2019

Когда нечто становится священным, оно более не может быть уничтожено.

Хлоя Эрдман

Телу моей матери некомфортно, ее бедренные суставы ноют, сведенные судорогой. Мы путешествуем уже в течение пятнадцати часов, наши позвоночники искривлены под разными странными углами. При пересадке с одного рейса на другой в Копенгагене ей пришлось воспользоваться креслом-коляской, с которым нас встретили у самого выхода на посадку, иначе мы бы не добрались на противоположную сторону аэропорта вовремя. Ее ноги больше ее не слушаются, она пытается найти способ поставить их так, чтобы они не путались в наших сумках и их не зажало между сиденьями, но там едва ли есть свободное место. Самолет настолько укомплектован, что вполне мог бы оказаться военным.

– Ты нервничаешь? – спрашивает меня мама, в то время как я взбиваю подушку и ерзаю в кресле, пытаясь устроиться поудобнее для заключительного этапа нашего путешествия из аэропорта Лос-Анджелеса в греческие Афины.

– Ты о путешествии? – задаю я ей вопрос, и она кивает. Хотя не совсем понятно, что конкретно она имеет в виду на самом деле. Я уже несколько раз огрызалась ей в ответ во время нашей более чем тридцатичасовой поездки; и, мне кажется, она в действительности может спрашивать, не нервничаю ли я из-за такого количества времени, проведенного с ней. Три недели путешествий с кем угодно – это долгий срок, особенно если этот «кто угодно» – твоя мать.

– Мне кажется, я беспокоюсь обо всех остальных людях.

Она набрасывает одеяло себе на плечи. В самолете прохладно, можно почти увидеть собственное дыхание в воздухе.

– Да, я тоже, – бормочет она. – Меня беспокоит, что они могут обо мне подумать.

И хотя все женщины, с которыми мы должны встретиться во время путешествия, намереваются установить контакт с Богиней, ей по-прежнему не по себе от мысли о том, как они будут относиться к нам, если мы станем называть себя ведьмами. Когда она жила в Сан-Луис-Обиспо, рассказывала мама, после того, как они с отчимом расстались, она вела занятия и семинары Кубки для Королевы Небес, о женской духовности. Местная независимая газета начала писать о том, что она «называла себя ведьмой». Некоторым людям из ее общины это не понравилось. Они не хотели, чтобы странная, эксцентричная, иррациональная личность вела занятия для прихожан унитарной церкви или же говорила, что является ее представителем. Она чувствовала себя вытолкнутой, маргинализированной, словно ей нужно было скрываться.

– Но если ты – публичная персона, люди всегда будут не согласны с тобой и будут тебя критиковать. Таким образом ты понимаешь, что идешь к успеху, – ответила я ей. – Чем более ты публична, тем большее количество людей будет готово тыкать в тебя пальцем.

– Да… или убить тебя, – она кивает, это соответствует ее убеждениям о том, что самое наихудшее, что может случиться, непременно произойдет.

– Я больше волнуюсь о том, что буду проводить все время с людьми, которых совершенно не знаю, и у меня не найдется времени для себя, – отвечаю я.

Я никогда не решилась бы на подобное путешествие в одиночестве, подобное даже не приходило мне в голову. Мне нравится неуклюже прокладывать свой путь по незнакомым местам, позволяя ветрам судьбы преобладать надо мной. Но я рада, что мама пригласила меня поехать с ней, мне хотелось стать к ней ближе. Я хочу попробовать открыться тому, каким образом все делает моя мать, хотя я не уверена, что я смогу делать так же.

– Думаешь, у нас когда-нибудь будет шанс сделать то, что мы хотим?

Моя мать бросает на меня быстрый взгляд. Я знаю, она обеспокоена тем, что я снова начну вести себя так, как вела, когда мне было семь лет, и мы поехали в Нью-Йорк. Мы вышли из автобуса, и я скрылась в толпе на Таймс-сквер, прежде чем она успела забрать наш багаж. Я ощущаю, как она борется с желанием напомнить мне об этом происшествии, она знает, как меня раздражают бесконечные пересказы историй о том, каким трудным ребенком я была. Она гладит меня по колену:

– Я уверена, у тебя еще будет шанс побродить по свету, милая.

Когда, во время моего Возвращения Сатурна, она и ее новый партнер Уилл сошлись, ей было около пятидесяти. Она не только влюбилась, но еще и после того, как они поженились, вернулась к учебе, стала лучшей в своей группе и выпустилась с двумя дипломами, бакалавра и магистра.

После этого она достала с полки книгу, которую писала все мое детство, и начала снова над ней работать. Это и есть причина нашей поездки на Крит: исследования. Ей нравится обсуждать со мной снова и снова все ключевые моменты сюжета книги. Это эпическая трилогия в жанре исторической фантастики, которая упорядочивает сопротивление женщин с момента Древнего мира и следует вплоть до финального триумфа патриархального мира. Цикл начинается в Египте, перемещается западнее, в Ливию, и оканчивается там, где и наше совместное путешествие, – на Крите, где минойская культура матерей держала последнюю линию обороны.

Мама достает из своей сумки рукопись, и ее настроение немедленно начинает улучшаться. Утомленность долгим перелетом испаряется на глазах. Она гладит пальцами свои записи, написанные красивым, почти музыкальным, почерком. Размышляя вслух, она говорит:

– Я все спрашиваю себя, почему мы позволили им? Именно на этот вопрос я пытаюсь найти ответ в своей книге.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы должны были предвидеть установление патриархата, – продолжает моя мама. – Почему мы с ним не боролись?

– Может быть, мы слишком сильно любили, – говорю я. – Они были нашими любимыми, нашими мужьями, нашими детьми. Может быть, мы не хотели бороться с ними.

– Ну, на самом деле мы боролись, – возражает она, собираясь напомнить мне об одной из своих любимых историй, про амазонок Ливии и Фригии, про кланы женщин-воительниц, лучниц, воевавших верхом на лошадях, из девственных лесов и пустынных бесплодных степей.

– Но все равно патриархат победил, – отвечаю я. – У него было больше оружия.

Бортпроводница подходит к нам, чтобы собрать пластиковые стаканчики, бутылки от воды и пустые упаковки из-под булочек, и сказать, чтобы мы приготовились к посадке. Афины, расстилающиеся под нами, шумно галдят, требуя внимания, белые и плотно набитые домами, промышленными складами, пристанями. В отдалении я вижу Парфенон.

В аэропорту Афин все курят. Розовые олеандры очерчивают линию трассы, ведущей к городу, так же, как и в Лос-Анджелесе.

– Латинское название у них – nerium, – замечает мама. – Они известны как одно из самых пагубных растений в черной магии. Они ядовиты.

Наша тревел-агент, бразильянка, подобрав нас, усаживает в микроавтобус.

– Расскажи им о местном кофе! – командует она водителю.

– У нас в Греции любят кофе, – говорит нам водитель, описывая один из вариантов его приготовления, с шоколадным послевкусием.

Маме его не слышно.

– Что? Что? – спрашивает она у меня. – Это как мокко?

– Нет, мам, – отвечаю я. – Кофе со вкусом шоколада. Это не мокко.

Мне хочется быть менее резкой, менее темпераментной. Больше оракулом, меньше – Амандой. Я задаюсь вопросом, как бы я чувствовала себя, если бы кто-то опекал меня и был со мной нетерпеливым в чужой стране, где я пыталась бы впечатлить свою единственную дочь. Я бы чувствовала себя кучей дерьма. Я была бы еще более нервной и напряженной. И тем не менее я вижу, что я нетерпелива с ней, когда она кажется сбитой с толку или ей тяжело идти. Словно ее тело – это предзнаменование моего будущего.

На всем протяжении моего детства мама была неспособна пребывать в своем теле и никогда не испытывала особого интереса к заботе о нем. Я наблюдала, как она отделялась от него, одновременно с этим привязанная к телесным удовольствиям и воспринимающая его как место мучений и неповиновения. Я помню, как задавала ей вопросы, когда мы готовили или ездили на машине. Она отвечала спустя некоторое время, как будто вопросу приходилось преодолевать огромную дистанцию, чтобы добраться до нее. Она медленно проплывала мимо Плутона, общаясь со мной, бывшей на земле, сквозь кольца спутников.

В наше первое утро в Афинах мы сидим и завтракаем на балконе номера в отеле, глядя сверху на верхушки крыш, сталкивающихся с Акрополем, самой высокой точкой города, построенным на холме и окруженным фортификационными сооружениями из золотистых камней. Мама спрашивает меня, где я собираюсь взять молоко для нашего кофе. Она обеспокоена тем, что нам не разрешено приносить кофейные чашки в буфет, чтобы налить в них молока, а вместо этого мы должны наполнить им маленькие молочники и принести их обратно.

– Я живу на этой планете уже несколько десятков лет, – огрызаюсь я. – Полагаю, я разберусь, где и как взять молоко для кофе, без чьего-либо надсмотра.

– Я просто беспокоюсь, что мы будем выглядеть как деревенщины, – отвечает она мне. Опять это слово. Деревенщина. То же самое она сказала в аэропорту. Позже я посмотрю в интернете это слово. Я знаю, что оно означает, но хочу выяснить четкое определение, поскольку она так часто его использует, описывая, как она боится того, что люди будут думать о ней. О нас. Деревенщина: неловкая, неуклюжая, простодушная личность. Сельская. Наивная или неопытная персона. Она беспокоится, что в Греции всякий знает, где взять молоко для кофе, но только не мы; и все будут знать, что мы – провинциалки из простодушной сельской страны с самодовольным сторонником белого превосходства в лице президента.

Позже в тот же день, когда мы поднимаемся по скользким мраморным ступеням к Парфенону, храму богини Афины, мама упорно пытается одолеть этот путь самостоятельно, опираясь на палку. «Я могу это сделать!» – шепчет, как заклинание, мама, хромая по дороге между оливковыми деревьями к древнему храму Богини Мудрости и Войны, хотя очевидно, что верит она в противоположное.

– Конечно, можешь! – говорю я ей. – Сфокусируйся на той части тела, которая не болит. Это старый трюк танцоров. Сфокусируйся на своих плечах.

– А им разве не положено болеть? – пыхтит она.

В итоге ей удается проделать лишь половину пути. Она останавливается совсем недалеко от входа. Мы пересекли половину земного шара, чтобы добраться сюда, но ей не удается войти в храм из золотых камней, с кариатидами, мрачно восстающими над оливковыми деревьями. Она садится на лавочку возле стоящих автобусов и, когда становится слишком жарко, достает клубничный лимонад.

В мыслях моей матери – хрупкость человеческого тела. Ее близкая подруга, Джинни, в хосписе Калифорнии – ее правая сторона парализована, а глаза плотно закрыты, потому что больше не вырабатывают жидкость, которая увлажняет роговицу. Джинни, соруководитель Лунного Круга моей матери и моя наставница, бравшая меня ухаживать за лошадьми, с которыми жестоко обращались, и дававшая мне книги Урсулы Ле Гуин, борется с раком. У нее двое сыновей моего возраста, и она вырастила их в одиночку (ее муж покончил с собой, никого не предупредив и даже не оставив записку, когда дети были маленькими. Она пришла домой, держа за руки обоих сыновей, на Рождество и обнаружила его висящим в гараже). Когда ее родители состарились, она заботилась о них, переехала, чтобы быть к ним поближе, обмывала их лица и их тела, но теперь, оказавшись перед лицом смерти, обнаружила, что найти кого-то, кто заботился бы о ней, оказалось очень сложно. Джинни настояла, чтобы мы отправились в путешествие, несмотря на то что могла умереть за то время, пока нас не было. Моя мама безостановочно думает о ней. Она приносит маленькую фигурку Богини, которую они привыкли держать на алтаре во время Лунных Кругов, во все священные места, которые мы посещаем. Она достает маленькую богиню и держит ее перед фризами, в кафе Диоген, перед колоннами, подчеркивающими храм Зевса на улице напротив нашего отеля, чтобы сделать для Джинни фотографии на свой телефон, а потом, когда мы вернемся, показать их ей и сказать: «Ты была с нами душой, в наших мыслях».

В музее Парфенона, около каменной плиты на первом этаже, горожанин благодарит жрицу, называя ее по имени, за огромную заботу, отдавая ей подношения для богини Афины. Этажом выше – дюжины статуй Коры, женщин, одетых в наряды жриц, держащих подношения: яблоки, гранаты и вино для Афины и остальных божеств, для которых по всему Акрополису возведены более маленькие храмы. Но в соответствии с текстом на стене, Коры – не жрицы, они – «женские фигуры». Когда Парфенон активно использовался, там были тысячи этих женщин, этих статуй, стоящих с широко раскрытыми, немигающими черными глазами по всей его территории, среди зарослей трав и оливковых деревьев; их мраморные глаза были нарисованы черным углем, их льняные одежды ярко сияли, окрашенные охрой, они улыбались, демонстрируя свои дары. Но опять-таки текст на стене говорит нам, что никто не знает, кем или чем были эти женщины. Когда, довольно редко, появлялись мужские фигуры, само собой, они идентифицировались как герои или священники. Но присутствие такого большого количества женщин в святом месте совершенно необъяснимо. Почему они вообще там были? «Возможно, – гадает текст на стене, – боги находили женскую фигуру угождающей».

– Мы должны это сделать, – говорит моя мать, ее голос повышается, когда она просительно жмет на кнопки тесного древнего лифта в нашем отеле. Он сопротивляется нашим требованиям. – Мы обязаны разобраться во всем этом. – Она снова косится на табличку, наполовину на английском, наполовину на греческом, предупреждающую нас не пользоваться лифтом во время землетрясения.

– Мама, – я нежно кладу руку ей на плечо. – Ты произносишь это так, словно у тебя есть сомнения насчет того, что это правда.

Лифт старый и с характером, и не наша вина, что он не работает. Кажется, моя мать всегда думает, что все, что пошло не так, обязательно должно считаться нашей неудачей.

Возле храма Асклепия статуя Афины делает выпад вперед, ее рука поднята, на ней капюшон, увенчанный шипящими змеями. Змеи – атрибут богинь земли. Змеи путешествуют под землей, сбрасывают кожу и рождаются снова, они – символы бессмертия. Даже когда статуи обнаруживают обезглавленными, или у них отсутствуют руки, остается лишь бюст, – ученые всегда могут сказать, что это Афина – из-за змей. Читая мне в детстве греческие мифы, мама всегда напоминала: «Афина родилась уже совершенно взрослой из головы своего отца, поскольку фактически, как богиня, она предшествовала ему». Когда Афина впервые появилась в Северной Африке, ее имя было Нейт, «ужасающая», мать Вселенной. Как создательница Вселенной, Нейт родила сама себя. На ее храме были выгравированы слова:

Я все то, что есть, что будет и что было.

Никто никогда не снимал одежды, которыми я укрыта.

Плодом, который я вынесла наружу, было солнце.

Но ученые мужи Древней Греции исправили историю рождения Афины. Теперь Зевс, царь богов, насилует мать Афины, Метис, богиню мудрости, несколько раз, а затем съедает ее, беременную, живьем. Поедая Метис, Зевс таким образом становится «мудрым» сам и в конце концов «рождает» Афину через трещину в черепе в извращенном партеногенезе, выраженном в виде мигрени. В таком виде история рождения Афины полюбилась патриархальному миру больше всего. Теперь она – богиня мудрости и богиня войны. Но, где бы она ни появилась, за ней следует змея, свиваясь кольцами у ее ног, опутывая ее руки, корчась на голове Медузы, которая всегда есть на грудной защитной пластине богини. Медуза – это собственная тень Афины, ее отражение в преисподней, ее злость, ее история, которую она всегда несет с собой. Афина узнаваема по змеям Медузы.

В пятом столетии до Рождества Христова персидская армия царя Ксеркса вторглась в Грецию, так как греки отказались платить дань. После персидского вторжения греческие женщины и дети снова перестали прятаться и вышли, чтобы обнаружить храм Афины, тлеющий под слоем пепла. Ее колонны пали. Желтое платье богини, расшитое маленькими ручками девочек, было сорвано с ее тела. Ее храм был разграблен, барельефы украдены. Запах горящих оливковых рощ все еще стелился над землей. Афиняне полностью так и не восстановились после того, как персы разрушили Парфенон.

Они заново отстроили храм – так хорошо, как смогли. Но затем пришли турки и набили его порохом, а когда венецианцы атаковали горящими стрелами, отстроенный Парфенон взорвался. То, что осталось, позже было разрушено христианами, переделано в церковь, затем в мечеть, следом там обосновался английский лорд. Мрамор и барельефы, однажды украшавшие храм Афины, – теперь гордость Британского музея. И все же Афина до сих пор охраняет город. Парфенон снова реконструирован. Теперь это туристическая достопримечательность с причудливым музеем и сувенирным магазином. Мы с мамой восхищаемся им с балкона нашего отеля, где мы сидим, наслаждаясь сухим красным вином и спанакопитой[133] с тонкой слоеной корочкой теста фило.

Видя, как мы любуемся, официант спрашивает нас:

– Вы здесь впервые?

Мы киваем.

– Тут так красиво, – говорит мама.

Официант кланяется:

– Когда живешь здесь, чувствуешь себя гордым, но побежденным. И знаешь, что твои лучшие дни закончились еще две тысячи лет тому назад.

Греки отнюдь не безгрешны. Когда вторглись персы, они не были деревенщиной. Их обращение в патриархат случилось задолго до этого. Рабы выполняли большую часть работ, а женщинам едва ли позволялось участвовать в какой-то общественной жизни. И тем не менее, сидя на балконе, я представляла это ощущение возможности видеть твое самое святое место, которое развивалось тысячи лет, строясь и совершенствуясь, празднуя и проводя церемонии, разрушалось снова и снова; это могло создать такую жажду крови, которая превратила бы людей в голодных вампиров на несколько поколений вперед. Учитывая, что большая часть цивилизаций на Земле видела подобные разрушения, неудивительно, что существует так много жаждущих крови, так много вампиров.

И я, и моя мама – мы обе взволнованы тем, что отправляемся в Дельфы, дом древнего Оракула. Нам понадобилось три часа, чтобы добраться туда на автобусе из Афин, поднимаясь по извилистым двухполосным дорогам, остановившись в кафе, которое подает ледяной кофе Альфредо и продает мыло с оливковым маслом, магниты с изображением Парфенона и снежные шары с Зевсом. Когда мы наконец прибываем в Дельфы, наш почтенный экскурсовод говорит, что у нас есть только сорок пять минут, чтобы побродить по местности. Мама сжимает мою руку и бросает в мою сторону несчастный и сожалеющий взгляд. Я хочу быть там, в тишине и спокойствии, но группы туристов толкутся вокруг, толпы людей бурлят и снуют, словно муравьи, вокруг золотых камней, крошащихся, будто сухари. Парочки улыбаются, делая селфи, какой-то турист в штанах для йоги исполняет позу Танцующего Воина на обзорной площадке. Задетые за живое, небесные боги разражаются громом. Дождь наступает, сползая с горы. Кузнечики с красными ножками дрожат среди дикого овса, когда я стою, глядя в сторону моря. Я представляю себе пилигримов, как они прокладывают свой путь, сойдя с кораблей, оставляют подношения возле каждого храма, идя по аллее, до тех пор, пока наконец не добираются до храма Оракула. Однажды Дельфы были признаны «центром мира». Со всех самых отдаленных земель в течение тысяч лет пилигримы, вожди, матери, воины и политики приезжали сюда в поисках мудрости.

Я слышу ритмичный напев заклинаний и барабанов; оглядываюсь вокруг, чтобы выяснить, улавливает ли это кто-нибудь еще. Никто не слышит. Я ощущаю, как пифийские вороны собираются в стаи, усаживаются на колонны, посматривая на меня острыми, черными глазами. Мне не кажется, что я была в прошлой жизни оракулом, но я могла состоять у нее на службе, может быть, была танцовщицей или ее ученицей. Стоя среди руин ее храма, я прошу ее показать мне, как вернуть обратно в мир ее мудрость, как призвать змей обратно в сад, как воскресить на земле Богиню. «Чтобы получить мое послание, – я слышу, как она говорит мне, – открой свое чрево. Ты слышишь голос Богини своим телом, но не разумом. Позволь своему чреву расшириться и стать принимающим. Дух входит через чрево, как это было с Девой Марией, как это происходит со всеми людьми. Сконцентрируйся на слушании. Духи говорят посредством зачатия. Зароди ответ в своем теле, а затем принеси в мир».

Я не интерпретировала это как то, что я должна родить ребенка, или как то, что у меня в принципе должна быть матка. Женщины без нее, трансгендеры, люди, склонные к однополым отношениям, и даже мужчины – все равно могут слышать, как говорит Оракул. Она имела в виду, что, регулируя взаимосвязь нашего тела с нашими внутренними репродуктивными органами, мы соединяемся с жизненной силой, и посредством подключения к этой энергии мы можем познать истинную природу реальности, куда большую, чем та, которую мы способны воспринимать своим ограниченным эго-разумом.

Дельфы выходят из долины между подножий двух гор, словно головка новорожденного, они были названы в честь дельфинов, которые резвились внизу в бухте. Прежде чем сюда явились боги Олимпа, люди Аттики поклонялись земле, животным, растениям. Храм Оракула стоял поодаль на большой черной скале в виде наковальни, названной Скалой Сивиллы. Ее голос гремел в долине, над оливковыми рощами, лавровыми деревьями, кипарисами и соснами и скользил по морским волнам. Ее голос эхом разносился по всему миру. А когда пришли византийские христиане, они вырубили лавры и сосновые рощи, не видя в них никакой пользы. Но оставили оливковые деревья для своих торговцев. Оливы были полезны. Их масло можно продавать.

Мы с мамой вместе стояли, обозревая эту когда-то щедрую, расточительную и святую землю.

– Ты можешь себе представить, чтобы все это сейчас было посвящено оракулам? – спрашивает она меня. Я думаю о своем выступлении в шоу Такера Карлсона[134], и мне сложно представить его падающим на колени и подносящим мне козлиное мясо и бушель пшеницы.

Древний Оракул была искусна в поэзии и имела склонность к драме. «Познай себя» – такая эпитафия начертана над входом в ее палаты. Избранная среди всех старших и мудрейших женщин поселения, она являлась из расщелины в скале, входя в центральный храм, и становилась перед бронзовым котлом, украшенным сиренами, грифонами и головами орлов. Она выступала вперед в клубящемся дыму от горевшего лавра и говорила что-нибудь наподобие: «О святой Саламис, ты будешь смертью сыновей множества женщин между временем посевной и временем урожая».

Я признательна ей за слова о том, что Саламис станет причиной смерти не солдат, а сыновей женщин. В Греции, произнося речь, генерал смотрит на армию и видит солдат, в то время как женщина видит сыновей. Очевидно, что, воспринимая мужчин как чьих-то сыновей, а не как солдат, совсем с другой стороны смотришь на то, хороша ли идея войны или же нет.

Я ощущаю, что Пифия очень стара, еще до того, как захожу в музей и узнаю от гида, что большинство Пифий были пожилыми. Картина старой женщины, иссохшей и морщинистой, изможденной, с глазами, подведенными углем, резко контрастирует с изображениями оракула из неоклассического и романтического периодов или даже с недавними фильмами вроде «Триста спартанцев». Патриархальный мир всегда изображает оракула Дельф как пьяную нимфетку, завернутую в прозрачное неглиже, с розовыми сосками, дрожащую от желания нашептывать кому-нибудь свои полуобморочные мантры типа: «С этими серебряными копьями ты завоюешь мир». Отличный заголовок для порно с уклоном в греческую тему.

На самом же деле оракулы в Дельфах были жрицами Богини Змей, божественной сущности природы. Ее змеи охраняли рощи священных деревьев в Средиземноморье, где она была известна под многими именами: Астарта, Аштарот, Ариадна, Нейт, Уаджит, Изида, Иштар, Инанна, Тиамат… Но затем бог Олимпа Аполлон пришел в храм Оракула.

Как рассказывают его историки, бог музыки и порядка прибыл в Дельфы, где выяснилось, что местные жители жалуются на ужасного змееподобного монстра по имени Питон[135]. Эта монстрица жила в серной пещере, которая совершенно случайно оказалась той самой пещерой, где жрицы богини змей делали свои предсказания. Аполлон вогнал золотую стрелу прямо в сердце Питон и улыбался, глядя, как она извивалась и истекала кровью, лежа на черной скале. Когда Аполлон вернулся в местную таверну, хвастаясь своим героизмом, местное население возликовало. Как если бы когда армия Соединенных Штатов вторглась в Ирак, иракцы «танцевали на улицах».

Аполлон приказал своим людям построить храм в свою честь прямо поверх старого храма. Теперь у него там были его собственные жрицы-предсказательницы. Поклонение Аполлону на природе не соответствовало его эго, даже глэмпинг[136] казался слишком деревенским этому блондинистому красавцу. Аполлон любил красивые вещи. За время срока его пребывания в Дельфах его храм превратился во всемирно известный дворец: окруженные колоннами внутренние дворики со множеством статуй, дарованный зажиточными назианцами сфинкс на постаменте, возведенный из мрамора амфитеатр на пять тысяч мест, сокровищницы, наполненные драгоценностями со всего мира. Будучи великодушным богом, Аполлон объявил, что его жрицы отныне будут зваться Пифиями в честь убитой Питон. Это было официальное звание оракулов Дельф: Пифии, в честь Питон, убитой Аполлоном. Пасть чудовищной богини змей по-прежнему шипела свою мудрость, но теперь у нее был голос Аполлона.

Змеи в древнем мире берегли зернохранилища от повреждения насекомыми, и большая часть из них не была ядовита. Но в мифологии убийство змеи почти всегда играет роль красной тряпки для быка: призыв к разрушению религии богини. Когда я была маленькой, в День Святого Патрика мама пекла мне зеленые пирожные в виде четырехлистного клевера, с мятной шоколадной стружкой, и, пока я их ела, она рассказывала, как Святой Патрик изгнал змей с территории Ирландии. Что действительно значил этот миф: он выгнал из Ирландии язычников, поклонявшихся богине. И когда барды патриархата произносят слово «змея», на самом деле они имеют в виду богиню. Как и тогда, когда Святой Георгий убил Змея. Или когда в Месопотамии герой Мардук убил богиню-дракона Тиамат.

Она была создательницей Вселенной, она владела Книгой Судеб, которая позволяла ей знать все и обо всех. Герой Мардук пришел и позаботился об этом:

И вот великий стоял над задней частью Тиамат,

И своей безжалостной булавой он раздробил ей череп,

Он вспорол ее вены, полные крови,

И приказал Северному ветру унести это в потаенные места.

Разумеется, если ты вторгаешься на чужую территорию, отбираешь ее храмы и навязываешь нового бога, покоренные народы не прекратят внезапно драться и не начнут делать так, как ты им прикажешь. Чтобы твоя новая идеология была успешной, необходимо либо очернить старых богов (богиня змей становится Сатаной, причиняющей зло и ответственной за падение человечества), либо позволить людям следовать старым традициям, но сказать им, что твой новый бог говорит с ними через старых богов (Аполлон говорит ртом Пифии).

После вторжения Аполлона жрецам было предписано «толковать» слова Пифии. Она по-прежнему говорила через своих оракулов, но жрецы сопровождали это словами: «Что она в действительности имеет в виду, так это…»

Однажды Оракул сказала императору Нерону, что, поскольку тот убил свою мать, его присутствие в Дельфах оскорбительно для богов. Далее, продолжала она, его собственные дни сочтены. «Семьдесят три убьет тебя», – сказала она. Жрецам, я уверена, было сложно обернуть пророчество в пользу Нерона. Но это оказалось правдой. В конце концов семидесятитрехлетний старик убил Императора. Но в то время, разъяренный ее дерзостью, Нерон сжег Оракула живьем.

* * *

На паромной переправе на Крит я обрызгиваю себя эфирным маслом лаванды, и меня мучает вопрос о закономерности женской бессодержательности. Неужели все в жизни женщины происходит согласно этой закономерности? Я не взяла на завтрак печенье, так как не хочу получить «женско-закономерный» диабет. Поедая шоколадный круассан, мама настаивает, что сладости, жиры и еда в целом не являются причиной диабета. Меня беспокоит, когда она озвучивает подобные идеи, поскольку я чувствую, что должна подвергнуть сомнению все остальное, что она произносит и во что я верю: ее мысли о спиритуализме, ее идеи о феминизме и истории, которые я люблю и которыми восхищаюсь. «У тебя либо есть диабет, либо его нет, и ты ничего не можешь поделать с этим», – говорит она, откусывая кусок пахлавы, такой же большой по размеру, как один из золотых голубей Афродиты. Я ей не верю. У каждого в моей семье есть диабет. Перед смертью моей бабушке пришлось ампутировать ноги из-за диабета, но я сказала себе, что смогу это остановить. Неврология штопором ввинчивается в ступни моей матери, словно она – обвиняемая в ведьмовстве в Средневековье. В Афинах я наблюдала, как она ковыляла по мощенным булыжником улицам, опираясь на трость, борясь с расстоянием между достопримечательностями в этом древнем, удобном для ходьбы городе, построенном до того, как кто-то хотя бы задумался об автомобилях; городе, в котором людям приходилось носить на голове керамические чаши, наполненные водой, поднимаясь вверх по склону холма. Это больно видеть, но я утешаю себя тем фактом, что в последний раз, когда я сдавала анализы на уровень сахара в крови около года назад, он был удовлетворяюще низким – семьдесят три.

Мы прибываем в Ираклион и поднимаемся на крышу отеля «Олимпик» на церемонию открытия нашего паломничества по минойскому Криту, посвященного Богине и проводимого йельским ученым Кэрол Крайст. Моя мама – фанатка ее работы, поэтому она организовала для нас поездку.

Двадцать женщин сидят в круге: адвокаты, профессора колледжей, травники, социальные работники, художники, писатели, учащиеся аспирантуры, студенты, певцы, студенты семинаров, все в возрасте от двадцати пяти до семидесяти пяти; основная масса, что неудивительно, состоит из более старшего поколения.

Пока мы знакомимся друг с другом, я наблюдаю за стрижами, стремительно носящимися бесконечными кругами над Средиземноморьем. Неужели стрижи не устают? Они никогда не отдыхают. Они живут, чтобы летать. Стрижи похожи на ласточек, но они никогда не садятся на землю, они даже спят в воздухе, крутясь в бесконечных спиралях над белыми шпилями этого древнего города, названного в честь героя-завоевателя Геракла.

Мы излагаем свою родословную. «Я Аманда, дочь Люсинды, дочери Патрисии, дочери Лилы, дочери Марианны, дочери Эммы…» – я перечисляю длинную линию женщин, имена некоторых из них знакомы, многие незнакомы, – и так дохожу до первобытной Ив в Африке.

Ведущая программы нашего тура, Кэрол, семидесятилетняя блондинка, высоченная, словно амазонка, одетая в фиолетовую соломенную шляпу и обильно усыпанная золотыми украшениями, объясняет нам, что на острове Крит, до эпохи героев и войн, возможно, был золотой век, когда жрицы правили, находясь в священных убежищах, таких, как кносское – его мы посетим на следующий день. Она рассказывает, что женщины изобрели земледелие, ткачество, керамику и поэзию. Во времена неолита женщины ценились за свой интеллект и поэтому обладали большой властью. Крит был последним местом процветания этой культуры, так как находился далеко от полчищ индоевропейских захватчиков.

На следующий день мы посещаем священный центр Кносса, древний комплекс святынь, внутренних двориков и палат для прорицания. Я осматриваю то, что осталось от фресок: минойские жрицы танцуют в многоярусных льняных юбках, окрашенных в красный, словно клубника, словно кровь; змеи сворачиваются кольцами между их грудей и вокруг запястий, нашептывая секреты Земли. На фресках и статуэтках Кносса люди и животные всегда улыбаются. Улыбаются и жрицы, танцуя; их длинные черные волосы изгибаются дугой навстречу солнцу. Они держат музыкальные инструменты – лиру, лютню – или стоят, воздев руки в радостном чествовании. Даже мужчины танцуют и несутся вскачь, перепрыгивая через улыбающихся быков, неся подношения из рыбы и чаши с вином Богине.

В музее мы видим золотые монеты, кольца и прочие предметы, изображающие «явление Богини» – момент, когда Богиня произошла из земли. Пчелы кружатся в экстазе над сочными золотыми цветами. Как и пчелы, Богиня появляется, паря над своим священным деревом, его фрукты спелые, мясистые и налитые соком. Внизу ее жрицы танцуют, исполняя обряды, полные ликования. На всем протяжении истории древнего мира Богиня часто ассоциируется с рощами деревьев. У шумеров жрицы богини Ашеры носят длинные шерстяные плащи, инкрустированные белыми спиральными раковинами и ляпис-лазурью. Они поклоняются ей в рощах. В действительности на греческий Ашера переводится как роща. Когда пришли христиане, они вырубили деревья Ашеры и сказали тем, кто ей поклонялся, что их священные рощи – это пережиток прошлого, что Эдемского сада больше не существует. Помимо этого, в саду водилась змея, несущая зло.

Кэрол тщательно следит за тем, чтобы называть древние места, которые мы посещаем, «святыми центрами», а не «дворцами», как они называются обычно. Нет доказательств тому, что эти святые центры управлялись королями, нет подтверждений и тому, что была какая-то концепция «правил» или отдельный класс социума, насколько мы вообще можем об этом судить. В минойских святых центрах половина поселения занималась работой в хранилищах зерна, вина и оливкового масла, собранных в окружавших их поселениях, чтобы затем раздавать всем нуждающимся.

Когда бы ты ни столкнулся с королями, ты находишь воинов – их великие дела записаны и воспеты бардами, нарисованы на фресках или выгравированы в обелисках. В конечном итоге, королям нужен кто-то, кто будет защищать их сокровищницы. Но у минойцев нет никаких произведений искусства, восхваляющих воинов, – только танцующие жрицы, женщины, играющие на лютнях, люди, радостно прыгающие через быков, и счастливые животные, громко кричащие и улыбающиеся.

Когда с севера пришли микенцы, они принесли с собой на Крит воинственную этику. Они разрушили храмы Богини и использовали камни для возведения собственных святынь, посвященных своим богам. Жестокость просочилась в критское искусство: мужчины борются, раня друг друга мечами, протыкая львов, которые рычат и гримасничают. Появились воины, насилующие женщин, мародерствующие в селах, расхищающие богатства. Вместе с микенцами в древних археологических местах Крита появились и гробницы воинов. Индоевропейские захватчики спустились с севера с факелами, зажженными молниями небесных богов. У воинов не было искусства, но они оказались очень изобретательны в плане оружия. Их сияющие мечи были инкрустированы ляпис-лазурью, им давали имена, как мы это делаем с корпорациями: Монсанто – разрушитель, Нестле – несущий засуху. Святые центры жриц стали дворцами воинствующих королей, города, окруженные стенами, охраняли захваченные драгоценности, женщин и рабов.

Мы сидим в туристическом автобусе и смотрим на бескрайнюю морскую гладь, покидая Ираклион. Вода, неспокойная и яростная, закручивается в водовороты, словно роспись на керамике, разбитой микенцами. Я сижу рядом с Шэрон, немного странноватой женщиной со Среднего Запада, профессором английского и большой поклонницей творчества Одри Лорд. Она постоянно за всеми присматривает, постоянно спрашивает о моей матери. «Представь, каким опасным, наверное, было для первых критян прибытие из Анатолии… Плыть на маленькой лодке, выдолбленной из кипариса, по этим водам…» – говорит она. Я пристально смотрю на бурлящую воду и думаю обо всех сирийских, ливийских, конголезских детях, чьи тела омываются этими волнами и по сей день. Если бы мы умели смотреть через судебную линзу, воды Средиземноморья оказались бы окрашенными в красный цвет из-за крови.

Прошла уже половина всего тура. Мы останавливаемся высоко в горах, в отеле, окруженном цитрусовыми рощами. Источник со свежей пресной водой наполняет пруд возле местной таверны, в нем из поколения в поколение разводят форель, которую подают на обед. Полная луна в Стрельце низко нависает над кипарисами, и мне слышно, как местные жители играют на трехструнных лирах, репетируя песни на этот вечер, когда они будут учить нас начальным шагам своих народных танцев. Мама отдыхает у себя в комнате, когда я захожу, чтобы забрать вещи. Комнаты здесь настолько дешевые, что я решила на эту ночь забронировать себе отдельную. Я знаю, что она чувствует себя обиженной, хотя она ничего и не говорит, но я уверена в этом, поскольку вижу, какая она замкнутая и отстраненная, и как коротко она отвечает.

– Ты ни в чем не виновата, – говорю я ей. – Все храпят. Просто я очень чутко сплю.

– Конечно. Все нормально, – отвечает она, переворачиваясь на другой бок и натягивая на глаза маску.

– Ты теперь сможешь просто расслабиться и спать, не беспокоясь о том, что ты меня будишь.

Она кивает, но не отвечает ничего. Когда я беру свои сумки, я замечаю ее набор для тестирования уровня сахара в крови, лежащий на прикроватном столике.

– О, можно, возьму, измерю уровень сахара? – спрашиваю я у нее.

– Ты знаешь, как это делать?

– Я думаю, да.

– Ну что ж, только не используй слишком много. Мне они нужны на оставшуюся поездку.

– Мне нужен только один, – говорю я. – Какой результат был у тебя сегодня утром?

– Восемьдесят пять, – отвечает она, и я чувствую облегчение. Всего год назад я чуть не поколотила ее, когда выяснила, что она перестала принимать лекарства и уровень сахара в ее крови вырос до трехсот. «Ты могла впасть в кому! – орала я. – Ты могла ослепнуть. Умереть. Не могла бы ты, пожалуйста, просто заботиться о себе?» Она отвечала, что да, все знает, что мне не нужно беспокоиться. Но ее ответы казались неубедительными и расплывчатыми. Словно она выставила перед собой невидимый щит. Ничего из того, что я говорила, было неспособно проникнуть сквозь него.

Я прокалываю палец, и автомат берет пробу моей крови, чувствуя ее вкус. «Биип», – говорит машина. Цифры выводятся на экран: уровень сахара у меня 95. Преддиабет начинается со ста.

– У меня уровень сахара на десять пунктов выше, чем у тебя, – замечаю я, и мне начинает казаться, что пол уходит у меня из-под ног.

Подняв свою ночную маску, мама смотрит на меня:

– Это может быть связано с тем, что мы путешествуем. Может быть, твое тело сбилось с ритма из-за изменения часовых поясов…

В святом центре Малии мы с Ашей вместе стоим в круге, сложенном из камней, облицованных красной известковой глиной такого цвета, как горшки для цветов. Аша, сорокавосьмилетняя травница из Монтаны с безмятежной улыбкой и волосами, доходящими до бедер, рассказывает мне, как ее выгнала родная биологическая семья. Ей было пятнадцать, и она забеременела от коренного американца.

– Они называли меня злобной ведьмой, отступницей, ограниченной, – говорит она с горьким смехом, тряся головой. Семья ее партнера, индейские женщины племени шошоны, живущие в Скалистых горах, приняла ее. Они были к ней добры и обучили ее своим ритуалам, так она заинтересовалась травами. Шошоны помогли ей и с рождением ребенка. Теперь у нее шестеро детей.

Когда она говорит, я чувствую, как на мгновение болезненно сжимается, а затем расслабляется моя матка. Я говорю Аше:

– У меня месячные начались. На пять дней раньше срока.

Большая часть женщин, путешествующих с нами, находится в менопаузе или уже прошла этот период, но их тела все равно затянули мой цикл в центр нашего коллектива.

– Я знаю, – отвечает она. – У меня их не было уже восемь месяцев. Я думала, у меня все уже закончилось. Я решила, что старею и все такое. Но вчера, когда мы были в пещере, у меня пошла кровь.

– Удивительно, как простое путешествие вместе в течение нескольких недель может повлиять на нас… биологически, – восхищаюсь я.

– Для женщин естественно синхронизировать свои циклы таким образом, – отвечает она. – Это сродни вайфаю. Мы собираемся вместе и немедленно начинаем подстраиваться друг под друга. Наши тела, разум и даже души соединяются.

Пока мы разговариваем, две змеи выползают из расщелины между гладких красных скал, извиваясь вместе в экстатическом танце, – те самые черная и белая змеи, которые обвивали запястья критских змеиных жриц три тысячи лет назад. Мы с Ашей остановились и наблюдаем за ними, затаив дыхание, до тех пор, пока они не расползаются в противоположные стороны и затем обратно по своим норам.

В городе на морском берегу, Мохлосе, я сдружилась с Миленой, женщиной из Болгарии возрастом чуть за тридцать, высокой, с острыми скулами и темными миндалевидными глазами. Улыбаясь, она обнажает красиво изогнутые зубы, все покрытые пятнами от сигарет. Работая официанткой в ресторане с морской кухней, она берет перерывы, чтобы танцевать национальные критские танцы со своим парнем, греком, которому уже под семьдесят. Она становится на колени на землю, хлопая, в то время как он исполняет танец, называющийся robetiko, танец исключительно мужской, который изобрели люди, переселенные на граничащие с Турцией земли Греции. Хотя он уже в возрасте и, по меньшей мере, на двадцать пять сантиметров ниже своей болгарской подруги, он горд собой и танцует со всей страстью и жизнелюбием бога, топая и выбрасывая ноги, с сигаретой, зажатой между пальцами.

– Как вы двое сошлись? – спрашиваю я у новой подруги.

Она закуривает одну из своих сигарет без фильтра, вдыхает дым и задерживает его.

– Я раньше заботилась о его матери, – отвечает она, выдохнув. – Он так хорошо ко мне относился. Урегулировал мои вопросы с документами. Тогда мы и влюбились друг в друга.

Владелец ресторана подходит к нашему столику и совершенно некстати сообщает, что болгарка «пашет как лошадь». Она отправляет деньги домой, своей матери. Он хлопает ее по плечу и покидает нас.

– Все, кого я знаю, живут в нищете, – сообщает она мне.

Милена жестом указывает на древнюю минойскую стоянку, расположенную на вершине покрытого скалами острова, в сотне метров от берега. Милена едва говорит по-английски, и мне трудно ее понять. «Василиса, Василиса», – повторяет она, настойчиво указывая на остров, где стоит храм в руинах и находится пещера, усыпанная костями. Я знаю слово Василиса по русским сказкам о девушке с таким же именем. Но я не понимаю, что она имеет в виду. К нам подходит другой официант и переводит:

– Она говорит, что однажды, тысячи лет назад, могучая королева правила этим островом.

Милена гордо смотрит на меня и довольно кивает, сверкая своими кривыми зубами.

«Королева», о которой говорит Милена, вероятно, Ариадна, богиня, обожаемая на всем минойском Крите. Суффикс – на не является частью греческого языка, и лингвисты считают, что это до-греческий термин из неолитического критского языка. Ариадна была Змеиной Богиней, почитаемой жрицами Кносса. Когда прибыли приспешники патриархата, они опять поменяли историю. Хотя Ариадна была дающей жизнь богиней, в новой версии мифа она стала принцессой, дочерью Царя Миноса. По этой же новой версии, когда на остров Крит попадает Тесей, принцесса Ариадна беспомощно влюбляется в него. Желая заполучить земли, Тесей убеждает ее предать собственный народ. «Помоги мне убить Минотавра», – умоляет он ее, даря ей розы, кольца, конфеты и другие дары, которые так нравятся девушкам.

Минотавр был быком, жившим в центре лабиринта, посвященного богине, и бычьи рога в изобилии присутствуют на объектах минойского искусства. Как только Тесей убил любимого народом зверя, люди Крита вполне ожидаемо разгневались. Они отвернулись от Ариадны за то, что она помогла Тесею. Под покровом ночи парочка сбежала, спустив по холодному песку на воду лодку и уплыв на ней. Но почти сразу же, как они отплыли, Тесею надоело до тошноты слушать рыдания своей новой подруги и ее жалобы о том, что она потеряла. Он бросил Ариадну на берегу бесплодного пустынного острова, а сам уплыл с ее сестрой. Опустошенная, Ариадна ждала его на скале целую неделю, а затем, осознав, что Тесей никогда не вернется за ней, повесилась на дереве. Когда-то бывшая богиней, она стала теперь самоубийцей, жертвой любви.

* * *

Еще только полдень, но мама уже устала. Мы пытаемся наладить контакт, но, кажется, ничего не выходит. Медленно мы возвращаемся обратно в отель из ресторана, где обедали. На обед – мусака с баклажанами, свежая зелень с каперсами, лимоном и местным оливковым маслом, козий сыр и орегано. Я собираюсь оставить ее там, а затем, прежде чем мы снова встретимся с нашей группой, хочу сплавать к острову с древним храмом. Я чувствую нетерпение, когда иду рядом с мамой – у меня есть всего полтора часа свободного времени. Она ковыляет по скалистой земле, опираясь на палку и недовольно шипя на широкополую шляпу, которую ветер сдувает с головы, запутывая тесемки вокруг ее шеи.

– Давай подержу твою сумочку, – говорю я. Она отдает ее, даже не взглянув на меня. Снова она резка со мной, я чувствую, как что-то невысказанное дрожит у самой поверхности, но она не признается мне, в чем дело.

– Что-то не так? – спрашиваю я у нее.

Она трясет головой и ничего не говорит. Я волнуюсь, может быть, ей плохо. Она оставила свои лекарства от диабета в холодильнике отеля в другом городе.

– Тебе удалось найти аптеку?

– Да, да. Я купила все, что нужно.

Мы приходим в свой отель. Замок на дверях номера сложный, но нам удается с ним справиться. С некоторым трудом мама ложится на кровать. Я хочу уйти, схватить свой купальник и пойти плавать, так как сегодня у меня остался последний шанс это сделать, но, кажется, сейчас совершенно неподходящее время. Мы сидим в темной комнате, шторы задернуты, мама закрыла лицо рукой, слушая неуместные звуки, доносящиеся из соседнего номера, компания студентов колледжа горланит песню Бейонсе Single Ladies, подкрепляясь стопками ракии.

Наконец моя мама произносит:

– Ты, кажется, не хочешь быть рядом со мной. Сейчас мы вместе, во время этой поездки, и кто знает, когда нам снова удастся сделать что-то подобное, и удастся ли вообще, а ты даже не хочешь побыть рядом со мной.

Я чувствую, к своему великому разочарованию, всплеск злости, как и всегда, когда моя мама проявляет свою уязвимость. Ее ранимость – словно стартовый выстрел, дающий сигнал к началу моих скачек. Слова выскакивают у меня изо рта, прежде чем я успеваю подумать:

– Просто такое ощущение, что мы не можем спокойно разговаривать, обходясь без твоих предупреждений или попыток изменить мое поведение. Спрашиваешь меня, сказала ли я «спасибо», напоминаешь мне забрать сумку. Когда ты спрашиваешь меня о моей книге, ты не кажешься заинтересованной, тебе тревожно от мысли о том, что я не успею ее вовремя закончить. Я в отпуске. Я не хочу, чтобы ты за мной следила круглосуточно.

Словно ужаленная, она тихо отвечает:

– Я твоя мама. Я делаю это всего лишь потому, что я хочу защитить тебя. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Я буду счастлива, если у нас получится хотя бы единственный раз взаимодействовать без твоей критики в мой адрес.

– Я просто пытаюсь тебя защитить, – повторяет она.

Я понимаю, большинство детей ругается со своими родителями так же, как мы сейчас, но в моем случае, когда бы мы с мамой ни ругались, всегда присутствует эта ярость, бурлящая прямо под кожей, под самой поверхностью. Наши ссоры быстро обостряются. Мы находимся не здесь, в комнате отеля на Крите, мы носимся верхом на метлах над моим детством, глядя сверху вниз на все эти огни. На все то, что мы обе делали неправильно.

Мы продолжаем. ругаться, обмениваемся еще несколькими небольшими обвинительными и защитными репликами, расцарапывая мелкие раны, а затем внезапно огонь вскидывается вверх, чтобы лизнуть нас, и поджигает нашу одежду. В мгновение ока мы переносимся из того момента, где мы есть, здесь и сейчас, в прошлое, на тридцать лет назад.

– Ты не можешь защитить меня. Ты никогда не защищала меня. Ты всегда была слишком уязвимой, слишком раненой, слишком разбитой и сломанной. Каждый раз, как я страдала, ты просто позволяла этому случиться. Ты позволяла страдать себе и заставляла страдать меня вместе с собой. Ты была выпускницей в университете, ты могла бы сделать что угодно, все, что хотела, но ты предпочла сидеть всю жизнь на этих дерьмовых работенках, зависеть от мужчин, которые не любили тебя, которые не заботились о тебе, да ты и сама не заботилась о себе, а расплачивались за это мы обе. Но это я сложная, я трудная. Меня было тяжело растить и воспитывать. Я со своим вечным мятежом, я все делаю для тебя таким трудным.

Она вздыхает. Этот ее вздох – ключ, открывающий двери в одну из наших наиболее знакомых комнат, и мы обе входим в нее. Комната темная, жаркая и тяжело давит на меня. Это место, где мама по-настоящему чувствует себя комфортно, это ее территория. Комната ее неудач, моего гнева. Комната, которая была в каждом доме моего детства, неважно, в каком городе или с какими соседями рядом располагался этот дом. Она не сердится в этой комнате. Она все берет на себя.

– Я знала, что ты была зла. Ты всегда злилась. Я думала, что если я просто буду впитывать это, впитывать и впитывать, какое бы ни было количество этого зла передо мной, то с нами все будет хорошо.

Всю жизнь мама – словно болото, поглощающее токсичные химические отходы. Я же не хотела, чтобы она поступала так с собой.

– Мне не хотелось, чтобы ты брала это на себя. Хотелось, чтобы ты установила границы. Установила рамки, чтобы защитить себя и защитить меня.

– Ты не хотела, чтобы я устанавливала какие-либо границы. Ты бы их просто не приняла. Я пыталась. Ты просто проходила сквозь них и делала все, что хотела.

– Я была маленькой!

– Что бы я ни делала – этого всегда было недостаточно. Ты убегала, ты никого не слушала.

– Я ненавижу эту историю. Я была ребенком. Я была неспособна что-либо контролировать. А ты просто сдалась. Ты перестала за нас бороться.

Мое сердце так бьется, что сейчас выскочит, моя кровь кипит, совершенно несоразмерно тому, что происходит.

– Я пыталась, Аманда. Но я делала это в одиночку, и это было нелегко. Я была уставшей. Я делала что могла… – Она тяжело откидывается на кровать. – Но, очевидно, этого было недостаточно.

Я никогда не могу с уверенностью судить о том, что является правдой, когда мы попадаем в эту комнату. Я злюсь, потому что действительно злюсь, или я просто чувствую себя обороняющейся, и меня беспокоит, что я снова осложняю ей жизнь? Она говорит, что делала все недостаточно хорошо, поскольку хочет заставить меня чувствовать себя виноватой или потому что она на самом деле верит в это?

– Ты всегда хотела, чтобы я в одиночку сражалась с этим жестоким миром и победила. Я не смогла, Аманда. Мне очень жаль.

И когда она это произносит, я знаю, что это правда. Я хотела, чтобы она защитила себя. Хотела, чтобы мы находились в безопасности в мире, в котором невозможно быть в безопасности. Но то, что она не смогла так сделать, не ее вина. Моя злость ошиблась направлением. Я была зла на систему, создающую несправедливость, а не на то, что моя мама, со своей библиотекой книг Богини и аптекой трав из собственного сада, оказалась неспособна свергнуть целую патриархальную цивилизацию в одиночку. Я знала, что, когда была маленькой, я часто направляла свою злость на свою маму, потому что она оказалась единственной персоной в моем окружении, желавшей когда-либо взять на себя хоть какую-то минимальную ответственность. В действительности же она брала на себя всю ответственность. Принимала ее независимо от того, являлась ли эта ответственность ее собственной или чьей-либо еще.

В то время как мы ругаемся, я перебираю свои вещи, распаковывая и перепаковывая сумки в поисках купальника. И пока я этим занималась, маленькое коричневое сокровище катится по полу под кровать, на которой, уныло уставившись в потолок, лежит мама. На коленях, согнувшись в три погибели на холодной плитке, я достаю его оттуда.

– Что это? – спрашивает мать.

Я поднимаю маленький коричневый волокнистый медальон.

– Косточка от того фрукта, который упал к моим ногам в Кноссе.

Несколько дней тому назад, когда мы в процессе паломничества посетили священный центр Кносса, Кэрол читала лекцию по истории культур Богини: Ариадны, Персефоны и Деметры, пока мы, паломники, отдыхали в тени. Во время ее речи толстый, мохнатый плод упал с абрикосового дерева и катился, пока не остановился, едва коснувшись моей ступни, обутой в сандалию.

– Ах да! – взволнованно восклицает мама. – Я помню, я это видела. Какой чудесный подарок!

Она, улыбаясь мне, гладит мою руку.

– Прости, мне жаль, – говорю я ей и поднимаюсь с пола, чтобы сесть рядом с ней на кровать, сжимая косточку в ладони. – Ты можешь быть несовершенной так же, как и я. Но ты привела меня сюда. Не только сюда, на Крит, но и сюда в моей жизни. Все, что я имею, самое сакральное и ценное в своей жизни, я имею благодаря тебе.

Как и маленькая косточка в моей ладони, эта сакральность была одновременно и хрупкой, и эластичной.

– Я люблю тебя, – говорит она мне, и историческая комната неудач и гнева вокруг нас растворяется, словно мираж. Воспользовавшись подлокотником стоящего рядом кресла, она заставляет себя встать, взъерошивает мои волосы. – Я всего лишь рада, что нам довелось побыть здесь вместе.

Она подходит к окну и отдергивает голубые шторы. С того места, где я сижу, мне видно шелушащиеся белые стены кантины через улицу напротив. Худая черная кошка, моргающая от полуденного солнца, нянчится на крыше со своими котятами.

– Что ты собираешься делать с этой косточкой? – спрашивает мать.

– Привезу домой. Положу на свой алтарь. Попробую ее прорастить.

Она улыбается, но я замечаю проблеск нервозности.

– Как ты собираешься провезти ее через таможню? Я не думаю, что тебе можно…

– Я думаю, дальше нам будет видно, не правда ли? – отвечаю я, заворачивая косточку в свой шарф и пряча ее в сумку.

Я знаю, что она хочет снова меня о чем-то спросить. Убедиться, что у меня не будет проблем. Но в соответствии со своим характером она выбирает мир.

– Чтобы ее прорастить, расколи ее немного в том месте, где углубление, и замочи на сутки в воде. Тогда ты сможешь ее посадить, и она пустит корни.

В тот вечер мы, пилигримы, исполняем ритуал лабиринта на склонах холмов Мохлоса, чайки летают низко в розовом небе, когда мы взбираемся вверх по извилистому каменному серпантину, проходя целой процессией сквозь город, а затем поем доработанную молитву Восстановления:

Она спускается вниз, и мы спускаемся вниз,

Мы за ней следуем под землю,

Славься, Ариадна, которая умирает, возрождаясь,

Глубины взывают к глубинам,

Глубины взывают к глубинам…

Дженни, художница с тихими, внимательными глазами, проходит по лабиринту первой, играя роль жрицы Ариадны. Единственный способ воскресить Ариадну – это исполнение ее обрядов. Она декламирует поэму, посвященную одной из древних минойских богинь лабиринта. «Ты нашла центр, – наша жрица говорит каждой из нас, когда мы по очереди подходим к ней. – Возвращайся обратно в мир с радостью».

Значительная часть нашего паломничества в честь Богини включает в себя спуск в пещеры, в преисподнюю в буквальном смысле слова. Мы посещаем так много пещер, что я потеряла им счет и не знаю, которая из них какая. Пасть пещеры Скотино широкая, укутанная в муфту оливковых деревьев, усыпанная каплями помета летучих мышей и зелеными ожерельями папоротников. Skoteino – современное греческое слово, обозначающее темноту. Камни дышат и истекают слоистыми каплями цвета ржавчины, зеленых лишайников и кости. Вода капает на пол, струясь по сталактитам, сформировавшимся за миллионы лет, их внутренности застыли в давно прошедшие времена. В глубине пещеры находится темный собор, его парящие опоры органично переплетаются с тенями. Мы принесли с собой лестницу, чтобы можно было забраться во второй зал, который меньше и у́же и освещается только сладко пахнущими свечами из пчелиного воска, которые мы тоже взяли с собой. Мы кладем лестницу и дальше двигаемся на ощупь, под нашими ладонями – холодные изгибы камней.

Три тысячи лет назад минойцы оставили подношения и талисманы в этой святыне преисподней, на алтаре, сформированном природным выходом горных пород – чтобы их забрала бездна, черная пропасть, выдыхающая свои газы, пахнущие влажными стенами и мокрой землей. Мы должны быть осторожными, чтобы самим не свалиться туда. Мы устанавливаем там наш собственный набор фигурок, каждая из которых соответствует одной из путешествующих, осыпаем их дождем из цветов, поливаем молоком, медом и вином.

Прежде чем мы отправились на Крит, Кэрол дала нам указание взять с собой из дома камень, который символизирует собой нечто, что мы хотели бы изгнать. Я привезла черный обсидиановый нож, который нашла в магазине геологического музея, когда гостила у отца на севере, – реплику инструмента коренных американцев. Но культура коренных американцев – это не то, что я желала изгнать. Я хотела избавиться от жажды крови, присутствующей в моей собственной культуре, той самой, которая узаконила геноцид коренных американцев и потом продала их культуру в сувенирном магазине. Я хотела изгнать стрелы, убившие Питон, поселившиеся в моем собственном сердце, которые я потом направила против себя и остальных. Я хотела прогнать оружие насилия и травмы, которое использовалось против женщин моего рода в течение многих поколений. Я хотела выронить все то оружие, которое я подбирала, словно перепуганный дезертир, загнанный в угол, которое я использовала для защиты самой себя. Я хотела чувствовать себя безопасно в этом мире, не применяя свое оружие. Я хотела ощущать уверенность в том, что смогу направить мир в нужную сторону, не ранив при этом остальных. Я желала, чтобы любое оружие исчезло.

Одна за другой, с остальными пилигримами и фигурками богинь в качестве свидетельниц, мы становимся перед лицом бездны и дарим ей свои вещи. И когда каждая из нас стоит перед хором подсвеченных пламенем свечей лиц, они произносят:

Веди меня, Ариадна, веди меня, Скотино,

когда я вхожу во тьму, я становлюсь обнаженной.

Я позволяю уйти.

Наконец очередь доходит до меня. Я подхожу, дрожа, к отверстию разлома. Кинуть камень в бездну – символический жест, но в связи с контекстом, здесь, в темноте, когда наши молитвы эхом разносятся по пещере, отражаясь от прохладных, влажных камней, это все кажется реальным, настоящим, как обсидиановое лезвие ножа, врезавшееся в ладонь моего сжатого кулака. Я делаю шаг вперед, оставляя позади остальных женщин, и пытаюсь начать говорить, но не могу. Не знаю, почему это так тяжело. Я поднимаю нож вверх, его острые края поблескивают в свете свечей. Без своего оружия я стану беззащитна. Несмотря на то что я хочу, чтобы было иначе, этот мир все равно останется опасным. Если я сложу оружие, как я смогу защитить себя?

Но проблема оружия заключается в том, что, когда мы обращаем его против мира, мы обращаем его против себя самих: живешь с мечом – от меча и погибнешь. Выбросить оружие означает поставить перед собой задачу найти более здоровый, мирный путь решения конфликтов. И даже если мне не всегда известно, в чем он заключается, я знаю, что мне нужно будет пытаться нащупать его в темноте до тех пор, пока я его не найду.

– Меня тошнит от борьбы с доминирующей культурой, от игры по ее правилам, – говорю я. Женщины вокруг меня кивают, им не чуждо это чувство, они и сами ведут эти битвы. – Я хочу выяснить, как можно жить по-другому. Я хочу использовать волшебные палочки, а не оружие.

Я держу нож над своей головой и кричу:

– Я изгоняю свое оружие в бездну!

С рычанием я швыряю нож вниз, вслушиваясь, как он звякает, ударяясь о стены расселины, а затем исчезает в глубокой черной пустоте.

Когда все наши камни выброшены, мы гасим свечи и сидим в этой абсолютной, тяжелой темноте. Понадобилось всего несколько мгновений, чтобы я полностью потеряла чувство направления. Я слышу, как ноги женщин царапают камни, звук их дыхания, я чувствую их рядом с собой, но не могу их увидеть. Я чувствую их, живых, но камни тоже ощущаются как живые, равно как и сама земля. Каждая из нас анонимна. Тьма безгранична; мы заново вошли в ее чрево, в то время, когда она нас еще даже не зачала. Чем мы были тогда, кроме самой Земли? Пшеницей, минералами, насекомыми, водой, тающей на скалах и журчащей в русле реки, а затем проходящей по пищеводу нашей матери, чтобы сформировать наши новые тела.

В современном мире мы возводим конструкции, чтобы они вознесли нас так высоко в небо, насколько это возможно. Мы хотим иметь жилье в пентхаусе, мы желаем провозглашать о нашем владычестве с вершин гор. Но мы стали редко спускаться под землю. Иногда мы ездим в метро, но оно ярко освещается, напичкано людьми, это место, где мы нетерпеливо ожидаем перемещения из пункта А в пункт Б, читая книгу или слушая какой-нибудь подкаст. Мы перестали совершать регулярные тренировки, чтобы научиться быть смиренными внутри земли.

Но что, если бы мы почитали подземный мир и его послания? Если бы мы почитали наши путешествия в неизвестность и не пытались бы всегда спешить обратно, к производительному труду? Что, если, в качестве совершенствования, когда мы посещаем преисподнюю, вместо попыток к бегству мы бы слушали? Пещеры приводят нас внутрь, в те места, где правила, законы и авторитарные личности этой цивилизации не способны более причинить нам вред или защитить нас. Согласно мифам, подземный мир хранит драгоценные камни, золото и прочие сокровища. Богатство создается землей. Все сокровища происходят из земли. Наша еда, наша работа, наши дома и друзья, наши тела; без земли, на которой мы живем, никто из нас не смог бы существовать. В нашей культуре никто уже и не помнит, что такое настоящее богатство. А истинные ценности – это связь с землей, с нашим обществом, нашими предками, с самой жизненной силой.

Наша группа сидит, медитируя, в подземном мире пещеры до тех пор, пока одна из женщин не произносит: «Пусть будет свет». Мы заново зажигаем свечи и возвращаемся тем же путем, которым пришли, обратно на поверхность. Неспособная спуститься вниз, мама ждет возле входа в пещеру вместе с Ребеккой, рыжеволосой видеохудожницей из Канады, в очках с темной оправой и с дерзкой стрижкой «под горшок». Ребекка путешествовала по миру, чтобы изучать искусства, но чуть не упала в обморок от мысли о том, чтобы спуститься в пещеру. Когда мы по очереди выходим на свет, моя мать и Ребекка протягивают нам руки и радуются, обнимая нас одну за другой и восклицая: «О, отлично! Еще одна девочка!» Это чувство, когда обнимают так, за то, что ты девочка, оказалось удивительно живым, словно птичка, бьющаяся в груди, ощущение легкости и движения. Многие из нас сталкивались лицом к лицу с разочарованием наших отцов от того, что мы не были мальчиками. Энн, канадская фолк-певица, которой уже за семьдесят, рассказывает нам историю, как ее отец, вернувшись домой из госпиталя после рождения самой младшей из четырех дочерей, заперся в своем кабинете на два дня и ни с кем не разговаривал.

Уходя, мы спускаемся вниз с горы, через поля дикого винограда и козьего помета, звон овечьих колокольчиков и жужжание пчел. Моя мать указывает на длинные мягкие уши коровяка. Я помню сладкий травяной привкус коровяка, потому что мама часто использовала его, чтобы приготовить лекарство от астмы, когда я была маленькой. Сейчас это растение лечит ее, вдохновляет ее своими радостно торчащими вверх стеблями, усыпанными желтыми цветами. Она идет с помощью трех женщин из нашей группы, и те поют ей:

Исцеляйся, Люсинда,

исцеляйся, Люсинда,

о, Богиня, исцели Люсинду,

исцели ее своей любовью.

Это и есть магия: пение в пещерах, зажигание свечей, медитации в рощах, забота друг о друге. Ритуалы исцеляют нас, потому что они отдают почести нашим пере-живаниям, тому, что мы пере-жили, они помогают нам помнить, что земля и наши жизни священны. И на самом деле, совершая эти ритуалы, мы делаем их священными. Мы освящаем их. Церемонии могут казаться болезненными: карабкаться на вершины гор, таскать статуи богинь, бутыли с вином вниз по скользким склонам далеких пещер, петь, зачастую фальшиво, в темноте после изнурительного трудового дня. Но каким-то образом нам удается делать все это, и жизнь приобретает новый смысл, мы чувствуем воодушевление и силы для того, чтобы продолжать. Но наши намерения – не только наше исцеление. Мы должны затем выйти в мир и принести это исцеление в него, во все его уголки, где бы мы ни жили: выполнение духовной работы означает создание правосудия и справедливости для всех живых существ на этой земле.

Мы измучены, но тем не менее позже в тот же день мы посещаем пещеру Илифии, пещеру «беременной горы», спрятанную на склоне, пахнущем фиолетовым чабрецом. Внизу под холмом мерцает море, сапфиры с прожилками аквамарина, ослепительно яркие, словно павлин. Возле входа в пещеру растет фиговое дерево, усыпанное фруктами, наполненное гулом жужжащих пчел. Когда мы входим внутрь, мы тянемся, чтобы прикоснуться к круглым и гладким сталагмитам. Толстые, созданные естественным путем, богини плодородия собрались в центре пещеры. Когда минойские женщины хотели забеременеть, они терлись животами об эти скальные образования – традиция, которую продолжали даже во времена микенцев. За тысячи лет просившие и ласкавшие эти известняковые фигуры женщины сделали их абсолютно гладкими. Но головы у скальных богинь отсутствуют, их шеи сломаны и не обработаны. Женщины приходили в эту пещеру тысячи лет, чтобы чествовать жизнь и любовь, а когда прибыли византийские солдаты, они отсекли топорами головы священным камням. Все, что любили поклонявшиеся Богине, было разрушено. Их противники хотели убедиться, что ни единый камень не остался неоскверненным.

Силы патриархального авторитаризма разрушили наши камни, наши пещеры, наши храмы и наши соборы. Превратили наших Богинь в презираемых женщин, в шлюх. Подвергли контролю наши утробы. Отобрали у нас наши тела. Игнорировали наши слова. Сжигали нас заживо. Но мы по-прежнему здесь. Сквозь многовековую историю, тайно, ведьмы хранили угли божественного женского пламени. Маленькие угольки, о которых незаметно для других заботились в наших пещерах. Наши посвящения – это боль наших трудов. Богиня возрождается.

В последний день путешествия мы спускаемся вниз по горе из Като-Сими, археологической местности, где прямо из трещины в скале растет древнее платановое дерево. Дерево это нависает над священным источником на месте минойского святилища, которое затем спустя столетия превратилось в храм Афродиты и Гермеса. Мы идем вслед за течением вниз по холму к семейной таверне, где воды источника открыты для всех утомленных путешественников, любой может пить из мраморной чаши, вмонтированной прямо в плоть скалы. По всему периметру таверны ручей течет по цепочке бассейнов, в которых плавают стаи любопытных оранжевых, белых и золотых карпов кои. Мы стоим в роще вишневых деревьев, и сочные красные плоды сияют между листьев. За углом стоит мычащий ослик, который норовит съесть наши юбки, носится толпа квохчущих кур. Мы сооружаем алтарь Сапфо[137], с гирляндами цветов и украшений, дымящимися курильницами, с покровительницей поэтов Афродитой, богиней любви, в самом центре. Большая часть произведений Сапфо, одной из самых известных поэтесс во всей Греции, утрачена в ходе истории, имеются лишь их разрозненные фрагменты, иногда даже отдельные слова. Но и в единственном слове можно почувствовать ее стремление к красоте, к любви, к стремлению разделить эти ощущения с женщинами-соратницами. Каждая из наших путешественниц выбирает отрывок, чтобы прочесть его вслух. Мой фрагмент – о молодой женщине, возлюбленной поэтессы, и вынужденной оставить прекрасную идиллию, в которой они живут, вернуться к себе домой, в родной город, где должна выйти замуж и, в соответствии с греческими законами на то время, потерять свою свободу.

Сапфо говорит нам:

Нет, она не вернулась!

Умереть я хотела бы…

А прощаясь со мной, она плакала,

Плача, так говорила мне:

«О, как страшно страдаю я,

Сапфо! Бросить тебя мне приходится!»

Я же так отвечала ей:

«Поезжай себе с радостью

И меня не забудь. Уж тебе ль не знать,

Как была дорога ты мне!

А не знаешь, – так вспомни ты

Все прекрасное, что мы пережили:

Как фиалками многими

И душистыми розами,

Сидя возле меня, ты венчалася,

Как густыми гирляндами

Из цветов и из зелени

Обвивала себе шею нежную,

Как прекрасноволосую

Умащала ты голову

Мирром, царственно благоухающим,

И как нежной рукой своей

Близ меня с ложа мягкого

За напитком ты сладким тянулася.

И нет хора певучего стройного

Без того музыкального голоса,

Как цветов нет в лесах без песни весны…»[138]

Мне очень нравится думать о ней, окруженной девушками, в поле, и об оазисе красоты, который она создала на земле, возмущенной мечами героев и великих мужчин. После чтения произведений Сапфо и подношения возлияний мы чтим поэтесс, активисток, художниц и ученых, труды которых до сих пор оказывают на нас большое влияние, тех, кому мы благодарны: Долорес Уэрта, Нина Симон, Ремедиос Варо, Хильдегарда Бингенская, Мария Кюри, Гарриет Табмен, Сэй-Сёнагон, Эмили Дикинсон, Гипатия, Артемисия Первая, Боудикка, Симона Вейль, Тойпурина, Ада Лавлейс, Соджорнер Трут, Энхедуанна… мы произносим их имена и каждой делаем подношение.

Когда наша церемония заканчивается и наше паломничество подходит к завершению, мы поднимаемся по каменной лестнице, ведущей из рощи. Наверху стоит Хлоя, ассистентка Кэрол, студентка аспирантуры антропологии, обладающая даром делать так, чтобы все потребности, какими бы непрактичными они ни были, казались достойными удовлетворения. В беседке из переплетенных виноградных лоз она смазывает нам лбы маслом мирры, а ее нефритовые зеленые глаза встречаются взглядом с глазами каждой по очереди. «Добро пожаловать в сестринскую общину Ариадны», – шепчет она.

Мои первые посвящения завели меня в преисподнюю. Персефона играла в поле, полном цветов, когда Гадес силой забрал ее, посвятив в мир патриархата, усмирив ее в темноте. Но Персефона не просто съела семена преисподней… она была семенем. Семенем Деметры, богини земли. Богиня внутри каждой из нас спускается в преисподнюю, и в этой темноте она растет и изменяется до тех пор, пока не вырывается наружу, прорастая деревом, несущим свои плоды. Наши посвящения – это не конец. Наши посвящения отмечают начало. В историю наших видов и в историю нашей жизни инициации приходят снова и снова, как волны. Наши печали посвящают нас в вероисповедание таинств. Они делают нас смиренными перед лицом силы жизни, самой Богини. Каким бы образом они ни нашли нас, они приведут нас к преисподней, где мы, ведьмы, жрицы и магические существа – хранители семян и потомства. Зимой сады умирают, но, когда приходит весна, они возрождаются.

Мы – деревья в ее священной роще. Мы – ее семена, которые растут. И сейчас мы восстаем. Сейчас мы поем свои песни, мы льем свои возлияния, мы танцуем свои танцы, мы занимаемся любовью в полях, мы держимся за руки, мы стоим вместе, мы отказываемся от идеи отказаться от протеста, мы штурмуем наши тюрьмы, мы глушим телефонные линии, мы привязываем себя к деревьям знаний, мы защищаем эти деревья, мы едим плоды с их ветвей, мы сажаем их косточки и семена, мы маршируем по улицам, мы любим, мы противостоим, мы возрождаем, наделяем заново волшебной силой этот мир.

Благодарности

Даже для такого проекта, как этот, который подразумевает бесконечные часы, проведенные в одиночестве, были необходимы тысячи рук, чтобы поддержать меня, рук, без которых я бы никогда не смогла завершить эту работу. Прежде всего, спасибо каждому в «Гранд Сентрал» за всю вашу работу, но в особенности Мэдди Колдуэлл, моему редактору. Мэдди, ты была рыцарем, пажом и волшебной феей-крестной – три в одном. Спасибо тебе большое за то, что держала страховочную веревку, когда я спускалась вниз и шарила в темноте. Ты придавала мне смелости. Спасибо за твою чувствительность, терпение и строгость. И большое спасибо моему агенту Адрианн Ранте Цурхеллен в «Фаундри». Благодарю тебя за то, что нашла меня, за то, что была такой неутомимой охотницей, и за то, что всегда знала, что и как делать. Твои профессионализм и устойчивость сделали процесс публикации намного проще и легче, чем я могла себе представить. Спасибо большое тебе и всей команде «Фаундри».

Что же касается моих личных благодарностей, я обязана начать, разумеется, со своей матери, первой ведьмы в моей жизни. Мама, благодарю тебя за твою выносливость, твое великолепие, твою доброту, твою нерушимую веру в меня и твою работу над нюансами ведьмовства. Спасибо тебе за то, что воодушевляла меня, за отсутствие цензуры, за то, что была постоянным источником знаний и вдохновения. И спасибо, Уилл, за то, что был таким отличным супругом для моей матери, за то, что научил меня, что значит служить, за всю твою доброту и чувство юмора. Я не знаю, что наша семья делала бы без тебя. Спасибо моему отцу и Линде за ваши великодушие, и любовь, и ваше желание воссоединить нас как семью. Спасибо тебе, папа, за то, что хочешь эту семью, даже если мы не всегда знаем, как это сделать идеально; спасибо тебе за попытки создать ее со мной. Я думаю, в итоге у нас все получится.

Спасибо, Конор, за твой радостный дух, интеллект и любовь. Спасибо, Ник, за твое любопытство и спокойствие. Я так признательна за то, что вы оба есть в моей жизни. Спасибо, Стивен и Ванесса, за то, что пришли. Спасибо, бабуля, за апельсиновые роллы, брауни и рассказы, спасибо, дедуля, за шоколадное молоко и тигров. Спасибо вам обоим за всю вашу заботу, я бы никогда не пережила свое детство без вас. Спасибо, тетя Сэнди, за постоянную готовность помочь. Спасибо, Стив, Ларри и Лэнс. Спасибо, тетя Тэмми и дядя Ларри. Спасибо, Дженнифер. Благодарю всю свою семью, которая дала мне бесконечную поддержку и определенно кучу всего, о чем можно поговорить.

Благодарю моих учителей: Нэнси Йокабатус, за то, что помогла мне пройти G.A.T.E. Я бы не справилась, если бы это не было ради тебя. Жана Клауса, за то, что пробудил во мне интерес к языкам и ремеслу. Вэл Риммер, за то, что заставила меня стремиться к высоким стандартам. Спасибо Нэнси Бьюкенен, Брюсу Бауману, Джону Вагнеру, Беренис Рейно и всем остальным моим учителям в Университете искусств Калифорнии, в особенности: Джанет Сарбейн, Доди Беллами, Джону Д’Агата, Джеймсу Беннингу, Сэму Дюранту, Тому Андерсену, Стиву Эриксону, Гэри Майерсу и Ребекке Бэрон. Райшин, Ходжин, Хогун и Дайдо из ZMM, спасибо вам.

Благодарю, доктор Мэрион Норт, за предоставление мне шанса. Франческа Лиа Блок, благодарю тебя за вдохновение, за мудрость и за открытую дверь для нас, книжных ведьм. Спасибо, Аманда Фоулджер, за духов, и спасибо, Роберт Аллен, за технические приемы. Благодарю за чтение, Лон Майло Дакетт. И спасибо, Джен Уитт, за твою героическую книжную торговлю.

Благодарю вас, мои друзья, коллеги и ковен: Джейд Чанг, за то, что всегда была моим мостиком над неспокойными водами, давай вечно плыть под серебряными парусами. Маргарет Уопплер, я так рада быть в этой жизни, где есть твой светлый дух. Лаурен Страсник, за твою преданность и бесконечную любовь. Милли Сандерс, за то, что я могла просто говорить, и говорить, и говорить с тобой обо всем. Нэнси Стелла Сото, мы справились! Я так люблю тебя! И благодарю тебя, Макс Маслански, за то, что ты веселый, шумный и блистательный. Навсегда признательна Кэролин Пеннипакер Риггс за твою любовь к магии и за то, что смогла объединить клан Strange Magic. Спасибо тебе, Сара Фейт Готтесдинер. Что бы я делала без тебя в своей жизни? Спасибо вам всем, наши слушатели Strange Magic, и ковену во всем мире; ваша поддержка была необходима, чтобы я собрала все свои силы и написала эту книгу. Спасибо, Мэри Лоури, за то, что всегда способствовала продвижению ведьмовства в мире. Благодарю вас, Майкл Массман, Стюарт Кримко, Даниэль Уалдман, Джоанна Вилмотт, Кира Рииконен, Никки Дарлинг, Акина Кокс, Брайан Гетник, Кристи Робертс Берковитц, Деб Клоуден Манн, Эдгар Фабиан Фрайас, Вера Бруннер Санг, Бриджит МакКаффери, Джессика Себаллос, Салима Аллен, Ашер Хартман, Кэрол Че, Кэрри Кук, Андриенн Вальзер, Ренейс Чарльз за бисквиты, Леа Гарца за цитирование Сапатистов, Мишель Гарсиа, София Лайонс, WCCW, София Луиза Ли, Клэр Андерсон, Парадокс Поллак, Джон Прекур (спасибо за вторжение в Сан-Франциско 90-х вместе со мной), Александра Грант, Зои Крошер, Джиллиан Спир, Джинни Харпер, Нэнси Сэлф, Киран Мато, Бенджамин Сиали, Скотт Джефферс, Билл Лэндуорси, Джордан Пресс, Кэролин Эллиот (ты заставила меня следовать правилу «либо все, либо ничего»).

Благодарю тебя, Ники Форд, за всю поддержку. Бет Пиккенс – о боже мой!!! Я бы ни за что это не сделала без твоей помощи. Спасибо вам, Присцилла Франк, Агата Френч, Люцианна Беллини, Дэвид Эллиотт, Кэрри МакЛаулин. Спасибо вам, ведьмы Commons и Джоанна Хедва. Мелани Гриффин, за великолепные семинары по травничеству. Мишель Ти, за организацию моего первого публичного чтения. Благодарю, Майкл М. Хьюджес, за все, что ты сделал в этом мире ради магии. Спасибо тебе, Лесли, за путешествия между мирами вместе со мной. Спасибо тебе, Габриэль Гарсиа, нашу совместную главу здесь пришлось вырезать, но на нее в любом случае потребовались бы целые тома; спасибо тебе за все твое ободрение и поддержку. Спасибо, Мэттью Хоук, я вижу тебя сквозь снег и улыбаюсь. Благодарю, Бенджамин Расселл, тебе пришлось слушать, как я плачу и жалуюсь, отрицаю закат и огрызаюсь так много раз, но ты всегда приходил с добротой, великодушием и лучшим чечевичным супом под этим солнцем. Спасибо за то, что разделил свой гений со мной. Огромное спасибо моим клиентам, у которых я многому научилась. Это такая честь для меня, что вы мне позволили войти в свои миры!

Каждый день я благодарю Богиню за то, что нам удается создавать вместе нашу магию. Спасибо тебе, Кэрол П. Крайст и женщинам сестринства Ариадны, вы – источник счастливого завершения моей книги. Спасибо вам, мои предки, те, которые жили правильно и с любовью. Спасибо вам, люди тонгва и чумаши, на ваших землях я выросла. Благодарю всех невоспетых тружеников, которые сделали мою жизнь возможной.

Благодарю тебя, Пифия. Благодарю тебя, Боудикка. Благодарю тебя, Сапфо. Спасибо вам, Музы. Спасибо тебе, Медуза. Благодарю Меркурий, Венеру и Юпитер. Благодарю тебя, Геката, спасибо, Ариадна, спасибо, Персефона. Благодарю тебя, Деметра. Благодарю тебя, Земля. Спасибо тебе, магия. Спасибо тебе, ведьмовство. Победа за Богиней! Спасибо вам, все мои духи, за то, что показывались каждый день, с настроением и милостью. Спасибо вам, все ведьмы за все времена, вы сделали эту работу возможной. Я, быть может, не знаю всех ваших имен, но я о вас не забыла.

Примечания

1

Anne Waldman. Trickster Feminism, 2018.

2

Слова силы, «Ритуал Безглавого», магия Хаоса. (Здесь и далее прим. ред.)

3

Кактусы рода опунции с острыми тонкими колючками. При соприкосновении с человеком «перепрыгивают» на него, глубоко впиваясь в кожу и одежду.

4

Атам, или атаме, – магический ритуальный нож.

5

В оригинале: Starhawk.

6

В оригинале: The Uses of Enchantment.

7

Риталин – стимулирующее лекарственное средство, которое используется для лечения синдрома дефицита внимания и гиперактивности.

8

Катастрофа шаттла «Челленджер» произошла 28 января 1986 года, когда космический челнок «Челленджер» разрушился в результате взрыва внешнего топливного бака на 73-й секунде полета.

9

Ирис, или Ирида, – древнегреческая богиня, вестница богов, богиня радуги.

10

Волшебный спутник мага, дух, который может явиться в виде какого-нибудь животного: жабы, совы, черной кошки.

11

В оригинале: Wheeser, от wheeze – хрип, одышка.

12

Joy Harjo. Conflict Resolution for Holy Beings, 2015.

13

Kool-Aid, порошковый фруктовый напиток, популярный в США.

14

«Королева сердец», песня в стиле кантри-поп, вышедшая в 1981 году.

15

Шипучий напиток из экстрактов кореньев и трав.

16

Австралийская пастушья собака.

17

«Ода к греческой вазе» – стихотворение английского поэта-романтика Джона Китса, написанное в мае 1819 года и опубликованное в январе 1820 года.

18

Amy Fusselman. Idiophone, 2018.

19

Музей-усадьба, национальный исторический памятник на тихоокеанском побережье Калифорнии, примерно на полпути между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско.

20

Utne Reader – ежеквартальный американский журнал со статьями о политике, культуре и т. п.

21

Аналога даже термину neurotypical в русском языке нет, не говоря уже об отрицательном формате определения. NT – сокращенная форма для определения людей без неврологических расстройств.

22

Пространное сравнительное исследование мифологии и религии, написанное британским учёным сэром Джеймсом Джорджем Фрэзером. Считается вехой в истории антропологии.

23

Книга Клисты Кинслер 1991 года. Инанна в шумерской мифологии и религии – центральное женское божество.

24

Философия Гермеса представляет собой нехристианскую линию гностицизма.

25

Йосемитский национальный парк, расположенный в округах Мадера, Марипоса и Туолумне штата Калифорния, США.

26

Майское дерево – украшенное дерево или высокий столб, который по традиции устанавливается ежегодно к 1 мая.

27

Американский писатель и сценарист итальянского происхождения. Автор романов и коротких рассказов.

28

Американский джазовый саксофонист и композитор. Один из самых влиятельных джазовых музыкантов второй половины XX века, тенор- и сопрано-саксофонист и бэнд-лидер.

29

Американская хардкор-панк-группа, существовавшая в период с 1980 по 1983 год.

30

«Пожалуйста, пожалуйста, прошу, позвольте, позвольте мне получить то, чего я хочу. Видит бог, это случится впервые» (англ.).

31

Руины особняка промышленника Джорджа Кнаппа в Калифорнии, близ Санта-Барбары.

32

Магазин канцтоваров.

33

По каким-то причинам Айн Рэнд не была включена в эту главу. (Прим. авт.)

34

Французский и европейский юрист, политик и писатель.

35

Французская постструктуралистка, писательница и литературный критик, теоретик феминистского литературоведения.

36

Американская писательница и поэтесса, феминистка, активистка борьбы за гражданские права.

37

Из «Книги рун» Ральфа Блума. (Прим. авт.)

38

«Лоу Райдер знает каждую улицу, ага… прогуляйся, прогуляйся и взгляни…» (англ.)

39

Patricia Monaghan. The Book of Goddesses and Heroines, 1981.

40

Американская актриса, наиболее известна благодаря главной роли в фильме 1983 года «Танец-вспышка», которая принесла ей номинацию на премию «Золотой глобус», а также Бетт Портер в телесериале «Секс в другом городе».

41

Вымышленный персонаж, супергерой комиксов издательства DC Comics.

42

Книга Уоллера Роберта Джеймса, считавшаяся крупнейшим литературным феноменом Америки.

43

Miller’s Outpost – крупный американский ритейлер одежды.

44

John Haskell. The Faces of Joan of Arc: I Am Not Jackson Pollock: Stories, 2003.

45

Основатель и верховный жрец организации «Церкви Сатаны», автор «Сатанинской библии», известный как создатель авторского варианта сатанизма, один из «видных идеологов оккультизма и сатанизма».

46

Местная городская «знаменитость», мужчина, покрасивший свою кожу в красный цвет.

47

Понтер – клиент проститутки.

48

Колода карт Таро Алистера Кроули.

49

Независимые группы активистов, бесплатно раздающие веганскую и вегетарианскую еду. К основным задачам «Еды вместо бомб» относится привлечение внимания общества к насущным проблемам милитаризма, бедности и голода, источником которых является неправильная расстановка приоритетов корпорациями и правительствами.

50

Riot Girl – феминистское движение, возникшее в инди-/панк-роке 1990-х годов.

51

«Да пошел ты, я не буду делать то, что ты мне говоришь» (англ.).

52

Метод Фельденкрайза – двигательная практика, разработанная Моше Фельденкрайзом и ставящая целью развитие человека через осознание себя в процессе работы над движением собственного тела.

53

Queens of the Castro – группировка по поддержке ЛГБТ-молодежи.

54

Дебютный альбом Патти Смит, изданный в 1975 году. Считается одной из ключевых записей нью-йоркской панк-сцены 1970-х, во многом оказавшей влияние на развитие стиля в целом.

55

Буквально: «кулак Великого Предела»; китайское внутреннее боевое искусство, один из видов ушу.

56

Извлечение музыки из самых неподобающих предметов. Изначально архаический фольклорный танец североамериканских негров, содержащий характерные ритмические фигуры, исполняемые в быстром темпе.

57

«Королева фей». (староангл.)

58

Nag Champa – индийское благовоние, аромат цветов дерева Чампа.

59

Саймири – род широконосых обезьян из семейства цепкохвостых. Ареал – тропические леса от Коста-Рики на севере до Парагвая на юге.

60

Одно из главных действующих лиц фильма Фрэнсиса Форда Копполы «Апокалипсис сегодня», некий сверхчеловек, разгадавший загадку войны и наконец-то подчинивший своей воле тысячи других, символ вьетнамской войны.

61

«Подземелья и драконы» (D&D, DnD) – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, разработанная Гэри Гайгэксом и Дэйвом Арнесоном.

62

Исполнение джазовых импровизаций и экспромтов.

63

Древнешотландский диалект содержит форму имени Isla, которая читается как «Айла» и означает «пришедшая с западного побережья, лунный свет».

64

Музыкальная группа в жанре психоделик-рок, основанная в Сан-Франциско в 1990 году.

65

Альбатрос над головой недвижно в воздухе висит/А под волнами в глубине, в коралловой пустой норе – Там эхо дальнее звучит. (англ.)

66

Буто – авангардный стиль современного танца, возникший в Японии после Второй мировой войны, в котором акцент делается не на форме, а на способах движения, с попыткой танцора отстраниться от социальной стороны своей личности, корнями уходящий в немецкий экспрессионистский танец.

67

Состояние фуги – психическая реакция «бегства».

68

Тир на Ног – в кельтской мифологии «остров юных», страна вечной молодости, остров вечной молодости.

69

Строчка из известной джазовой песни Summertime.

70

Биг-Сур (англ. Big Sur) – малонаселенный район побережья центральной Калифорнии, где горный хребет Санта-Лусия резко обрывается к побережью Тихого океана.

71

Секвойя.

72

Burning Man (рус. «горящий человек») – ежегодный фестиваль, проходящий в пустыне Блэк-Рок в Неваде. Фестиваль начинается в последний понедельник августа в 00:01 и длится восемь дней. Кульминация происходит в субботу после заката, когда сжигают огромную деревянную статую человека.

73

Англ.: Burning of Old Man Gloom.

74

Raggedy Ann – «потрепанная Энн», тряпичная кукла, персонаж серии детских книг, написанных и иллюстрированных американским писателем Джонни Груэллом (1880–1938).

75

Американский преступник XIX века, известный сподвижникам под прозвищем «Дингус». Нередко в литературе Джесси Джеймс изображается как своего рода Робин Гуд Дикого Запада, грабивший федеральные банки и компании в пользу бедных и в отместку за поражение Юга в Гражданской войне.

76

Роман американского писателя Натаниэля Готорна. Опубликован в Бостоне в 1850 году и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы. Это был первый американский роман, вызвавший широкий резонанс в Европе.

77

Пьеса Уильяма Шекспира.

78

Helen Oyeyemi. What Is Not Yours Is Not Yours, 2015.

79

Аудекерк (нидерл. Oude Kerk – Старая церковь) – готическая церковь в центре Амстердама («район красных фонарей»), старейшее из сохранившихся сооружений города.

80

Американская рок-группа с лидером Джерри Гарсией, основанная в 1965 году в Сан-Франциско.

81

Сайт электронных объявлений, пользующийся большой популярностью у американских пользователей интернета.

82

Аудиоплейер Sony Walkman.

83

Оригинальная версия была написана Йеном Корриганом, но затем претерпела множество изменений при использовании язычниками в своих ритуалах. (Прим. авт.)

84

Магический орден, представляющий собой оккультную организацию, действовавший в Великобритании в течение второй половины XIX – начала XX века, практиковавший теургию, магию, алхимию и поощрявший духовное развитие своих адептов. Произвел одно из наиболее сильных влияний на западный оккультизм XX века. Основан в 1888 году.

85

Пина Бауш изобрела уникальный «невербальный язык» и стала одной из тех, кто изменил само понимание танца XX века. Ее постановки – синтез хореографии, драматического искусства и видеоинсталяции, а ее знаменитый «Танцтеатр Вупперталь» прославился на весь мир.

86

Речь идет о постановке «Весны священной», свою версию которой в 1975 году предложила Пина Бауш. Она возвращает балет к концепции обряда, к его жестокости. К теме доминирования сильных над слабыми, пронизывающими все существование персонажей страху и насилию. Они заложники окружающей их агрессии и жестокости. Мокрая земля под ногами танцовщиков – определяющая метафора в этой постановке, говорящая о цикличности всего живого, в том числе и человека, каждый из которых найдет в этой земле свой покой.

87

Кролик Питер (англ. Peter Rabbit) – вымышленный антропоморфный персонаж, появляющийся в ряде сказок английской детской писательницы Беатрис Поттер.

88

Английский поэт, переводчик и драматург-трагик елизаветинской эпохи, наиболее выдающийся из предшественников Шекспира, разведчик.

89

Английский поэт, художник и гравер. Почти непризнанный при жизни, Блейк в настоящее время считается важной фигурой в истории поэзии и изобразительного искусства романтической эпохи.

90

Грэм (уст. Грэхэм) – стиль модерн в хореографии, по имени одной из основательниц этого стиля Марты Грэм.

91

Колода карт Таро с символикой женственности.

92

Young British Artists – арт-группировка художников Британии, возникшая в 1988 году.

93

«Слонизамок» – площадь в юго-восточной части Лондона, место пересечения шести оживленных улиц; также конечная станция линии метро Бейкерлу.

94

Остара, или Эостра, почитается во многих неоязыческих общинах. Ее праздник обычно отмечают на весеннее равноденствие.

95

Fin de siècle (фр. «конец века», иногда «фан-де-сьекль») – обозначение характерных явлений периода 1890–1910 годов в истории европейской культуры.

96

Ирландский англоязычный поэт, драматург. Лауреат Нобелевской премии по литературе 1923 года.

97

В своей знаменитой книге Сильвия Федеричи изучает переход от крестьянских восстаний позднего Средневековья к охоте на ведьм через призму женской истории, тела и первоначального накопления.

98

Магия худу (также известная, как rootwork) является народной магией Юга США, основанной на афроамериканских традициях. Худу не религия, это – магическая система, лишенная любых религиозных связей.

99

Международная оккультно-религиозная организация, существующая с 1902 года. Изначально задуманная Карлом Кельнером, Францем Гартманом и Теодором Ройссом как масонская академия, которая отражала бы символизм нескольких оккультно-мистических сообществ, организация превратилась в носителя религиозного течения телема под руководством оккультиста Алистера Кроули в 1912 году.

100

Эмили Закин. Психоаналитический феминизм, 2000.

101

Хореографический спектакль Пины Бауш.

102

Marina Warner. From the Beast to the Blonde: On Fairy Tales and Their Teller, 1994.

103

Холм святого Михаила, иначе Glastonbury Tor – возвышение близ города Гластонбери, издревле связан в народных поверьях с легендами о короле Артуре. В 1191 году монахи близлежащего Гластонберийского аббатства объявили об обнаружении ими саркофагов с именами Артура и его супруги Гвиневры. В новое время холм привлекает внимание оккультистов и исследователей паранормальных явлений, которые признают его за портал в потусторонние миры (Авалон).

104

Игра слов, bucket в переводе с английского – «ведро, бадья».

105

Американская писательница, сценарист и продюсер. Наибольшую известность писательнице принес роман «Интервью с вампиром».

106

«Темная сторона Луны», восьмой студийный альбом британской рок-группы Pink Floyd, выпущенный 24 марта 1973 года.

107

Carpe diem – латинское выражение, означающее «наслаждайся моментом» или «будь счастлив в эту секунду», часто переводится как «лови момент».

108

Перемежающееся подкрепление состоит в том, что стимул следует не за всеми результатами, а через строго определенное их число. Оно дает хороший стабильный эффект в условиях часто и регулярно повторяющихся действий.

109

Американская писательница, автор серии книг для детей «Маленький домик в прериях» о жизни семьи первопроходцев времен освоения «Дикого Запада».

110

Идейная община религиозной организации «Храм народов», существовавшая на северо-западе Гайаны в 1974–1978 годах. Названа в честь своего главы и основателя Джима Джонса. Поселок получил всемирную известность из-за того, что 18 ноября 1978 года здесь погибло 913 человек.

111

Leisure World – закрытая община, расположенная в Сил-Бич, Оранж Каунти, Калифорния.

112

Гайя, Гея – богиня земли.

113

В оригинале игра слов: Saturnine, произв. от Saturn, перевод – «мрачный, угрюмый».

114

«Демократическое подполье» (англ.).

115

Американский первопоселенец и охотник, чьи приключения сделали его одним из первых народных героев Соединенных Штатов Америки.

116

I-5 (Interstate 5) – межштатная автомагистраль в Соединенных Штатах Америки.

117

Жена и спутница «рождественского дарителя» Санта-Клауса в поздней европейской и североамериканской рождественской традиции. Очевидно, автор отсылает к старомодной манере одеваться.

118

В Англии, США и др.: мера объема жидкостей, сыпучих веществ, приблизительно 35–36 литров.

119

Пермакультура (от англ. permaculture – permanent agriculture – «Перманентное сельское хозяйство») – подход к проектированию окружающего человека пространства, а также система ведения сельского хозяйства, основанные на взаимосвязях, наблюдаемых в естественных экосистемах.

120

Кранк (англ. crunk) – это одна из форм южного хип-хопа (southern hip-hop) или южного рэпа (southern rap).

121

Американский певец, сочинитель песен и актер, Уилл Олдхэм с 1993 до 1997-го, до принятия псевдонима, записывал альбомы под именем Palace, также называя свои проекты Palace Brothers, Palace Songs и Palace Music.

122

Сценический псевдоним американской певицы Шарлин Мари Маршалл.

123

New Weird America (Новая Странная Америка) – термин, которым обозначают стиль психоделической инди-музыки начала XXI века. Часто этим термином описывают возрождение психоделик-фолка в США.

124

«Прошу, я так ждал» (англ.).

125

Комбинированный препарат, сочетающий четыре соли амфетаминов.

126

Фильм категории «Б» (англ. B movie) – малобюджетная коммерческая кинокартина, которая при этом не является ни артхаусом, ни порнофильмом.

127

Мировая душа, единая внутренняя природа мира, мыслимая как живое существо, обладающее стремлениями, представлениями и чувствами.

128

Семейство программно-аппаратных комплексов студий звукозаписи производства компании Digidesign.

129

Silvia Federici. Re-enchanting the World: Feminism and the Politics of the Commons, 2018.

130

Некоммерческое выставочное пространство, расположенное в китайском квартале Лос-Анджелеса, посвященное поддержке междисциплинарных, перформативных и экспериментальных художественных практик.

131

Skid Row – район в центре Лос-Анджелеса, где около 15 тысяч человек, главным образом афроамериканцы, живут в приютах, отвратных гостиницах или на улицах.

132

Зеленый Человек, которого также называли «Зеленый Джек», «Джек-в-Зеленом» и «Зеленый Джордж», представлял духов деревьев, растений и листвы. Он был наделен силой проливать дождь и обеспечивать домашний скот обильными травами.

133

Греческий слоеный пирог со шпинатом и сыром.

134

Такер Карлсон (род. 1969) – американский политический обозреватель.

135

Питон, или Пифон, в древнегреческой мифологии змей, охранявший вход в Дельфийское прорицалище до занятия его Аполлоном и считавшийся сыном Геи (вариант – Геры).

136

Глэмпинг (англ. glamping) – разновидность кемпинга, объединяющая в себе комфорт гостиничного номера с возможностью отдыха на природе. Впервые понятие «глэмпинг» появилось в Великобритании в 2005 году.

137

Древнегреческая поэтесса и музыкант, автор монодической мелики. Была включена в канонический список Девяти лириков.

138

Стихи обращены, как полагают филологи, к ученице Сапфо Аттиде, подруга которой Аригнота уехала в Сарды, столицу Лидии (в Малой Азии).

Content

Аманда Йейтс Гарсиа
Посвященная. Как я стала ведьмой

Предостережение

Пролог

Глава первая. Фамильяры

Глава вторая. Язык птиц

Глава третья. Покидая храм отца

Глава четвертая. Обряды крови

Глава пятая. Входя в преисподнюю

Глава шестая. Эгрегор

Глава седьмая. Встречая королеву фей

Глава восьмая. Знаки, заклинания, предзнаменования

Глава девятая. Враги и союзники в астральных реальностях

Глава десятая. Демон-любовник

Глава одиннадцатая. Возвращение Сатурна

Глава двенадцатая. Как путешествовать по преисподней и вернуться домой живым

Эпилог

Благодарности

Примечания